Эвакуация

История первая Экранизация

Дверь в кабак распахнулась, и вошел мужик в телогрейке, в заляпанных грязью армейских кирзачах, взятых вероятно с рейда на армейский склад, законсервированный еще в советскую эпоху, в рыжей шапке ушанке и с охотничьем ружьем, висящем на спине. Густая черная борода с проседью, из которой выглядывал тонкогубый презрительно ухмыляющийся рот, глубоко посаженные не добрые глаза, лоб в сетке морщин, большой ноздреватый нос – портрет вошедшего не располагал к доверительным дружеским посиделкам. Такие портреты только на стену с красноречивой подписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» клеить.

Завсегдатаи кабака «Старая жуть» с подозрением посмотрели на вошедшего. Видно было что они его знают и совсем не хотят сталкиваться за одной барной стойкой. На пути гостя люди стали расступаться, старательно отводя глаза в сторону, словно его не замечая. А ему другого и не надо было. Он не искал ни с кем общения, прошел к дальнему столику, снял ружье, поставил в угол, так чтобы оно всегда было под контролем, ушанку бросил на скамью и сел подле, при этом голодно посмотрел на бармена, Серегу Тощего, словно намеревался его съесть.

- Смотри-ка, какого дядечку к нам занесло. Давненько его не видно было, - сказал тихо Валентин Дымов по прозвищу Дым своему товарищу Федору Дятлову, который до появления гостя жевал картошку с грибами с таким видом, точно поедал изысканный французский деликатес.

- А кто это? – оторвавшись от тарелки, спросил Дятлов.

- О, ты малек, видно, что совсем недавно в наших землях. Тут кто из старожилов, все Луку знают. Его сложно не знать, он известный бузотер и хищная личность, - довольно осклабился Дымов, словно это была его личная заслуга.

- Так вот и не знаю. Уже полгода как вашу землю топчу, а ни про какого Луку не слышал, - признал Дятлов, возвращаясь к картошке, но изредка кидая взгляд за столик, где Лука уже вовсю расставлял перед собой тарелки с дымящимся мясом и овощами.

- Так он на все лето к себе на дальнюю заимку уходил. Никто не знает, где она находится. Лука еще тот ухоронец. Людей не любит, да от всех сторону держать старается. Вот на лето уходит к себе, рыбалка там, охота, а по осени как грязь по дорогам меситься начинает, к нам в город и приходит. Он тут обычно на постой у Машки Вдовы останавливается. Приводит с собой телегу шкур разных, мяса, сдает все по лихой цене Трофиму. И до весны живет среди нас. Обычно то тихо живет, но выпить не дурак. Когда выпьет, часто дурной становится и куролесит. Но при деньге всегда, потому его и не трогают. Всегда может счет свой оплатить. Иногда нанимается в охрану к торговцам. Но вообще часто ленится и просто зиму прожигает, чтобы весной снова к себе на дальнюю заимку утопать. Так вот и живет пятый год. А ты его и не видел, потому что в июле к нам из Углича притопал. Да и не любят его вспоминать люди, пока он сам не появиться. Чего черта вспоминать, только вызывать лишний раз.

Дымов взял графин, качнул прозрачным содержимым и наполнил два стакана. В графине жидкость кончилась. Дымова это огорчило, и он жестом подозвал к себе Серегу Тощего. Заказал еще «Бабкиной слезы», так именовалась местная глубокой очистки самогонка, да соленых огурцов на закуску.

Тощий принес самогонку, огурцов и зачем-то хлеба. Поставил на стол, наклонился к Дыму и сообщил:

- Тут дело есть. С вами Чеснок поговорить хочет. К себе зовет за стол.

Дым даже обернулся на дальний столик под оленьими рогами, где любил сидеть Федор Чесноков, что в последние годы крутился возле хозяина кашинской земли Павла Меркурьева, прозванного Князем за его поведение и барский образ жизни. Обычно Чеснок приходил в кабак в компании поручных, с ними и проводил вечер, тихо напиваясь, никого не тревожа. Обычно в их присутствии горячие кашинские парни, любящие помахать кулаками в особенности по-пьяному делу, смирели и вели себя уютно, по-домашнему. Даже хмельное не било в голову, не будоражило молодецкую кровь на драку. Чеснок всегда держался особняком от всех, ни с кем общаться не желал, и то что сейчас попросил за столик вызывало удивление и тревогу.

Поговаривали, что до Большой Катастрофы, когда главы сверхдержав решили поиграть в войнушку, и стерли с политической карты друг друга, Федор Чесноков работал в Угличе в местном филиале одного из столичных банков. Когда же началась неразбериха, а в городе к власти пришел полковник Рашид Нургалиев, прижавший в ногтю весь Углич и уже точивший зубы на окрестности, Чеснок решил податься на малую родину в Кашин, где у него доживали век старики. Здесь он какое-то время держался тише воды, ниже течения, пока не прибился к Князю, которому пригодился как большой специалист в области сложения и вычитания цифр. Теперь же Князь без участия Чеснока ничего не решал. И если кому-то требовалось договориться с Князем шли на поклон к Чесноку. Только после его одобрительного голоса, можно было искать положительный ответ у Меркурьева.

- Надо идти. Чеснок просто так звать не будет, - обреченно выдохнул Дым и маханул стакан водки.

Дятлов посмотрел на него с любопытством. Никогда еще он не видел своего напарника таким необоснованно встревоженным.

Они поднялись и направились к столу, за которым сидел невысокий щуплого телосложения мужчина с большими залысинами и густыми бардовскими усами. Чеснок ел картофельную запеканку с говяжьим языком, подле тарелки стояла большая пивная кружка. Напротив него сидели двое мужиков с бычьими шеями, по всему видно было что из охранников.

Увидев подошедших Дымова и Дятлова, Чеснок оторвался от запеканки, неспешно взял пивную кружку, отлебнул и пригласил.

- Присаживайтесь. Гвоздь и Молоток уступите место гостям. Покурите в стороне.

Бойцы тут же послушались хозяина, поднялись и пересели за соседний столик.

Чеснок ухмыльнулся и сказал:

- Удивительно. Встретились вот два одиночества. Один Гвоздев, второй Молотков. Вот теперь парочкой и ходят. Люди их по-отдельности и не воспринимают даже. Братья, блин, близнецы.

Дымов сел за стол и придвинулся к другому краю, уступая место Дятлову. Тут же возле столика нарисовался Тощий, который принес заказанное ранее ребятами и выставил на стол Чеснокова. Дымов с подозрением покосился на тарелку с недоеденной пищей и сглотнул комок в горле. Есть рядом с Чесноковым совсем не хотелось. Аппетит куда-то пропал, да и водка в глотку не лезла. Можно было не сомневаться, что вечер беспардонно испорчен. Дятлов же, на что молодой еще, и глазом не моргнул, как потянулся к вилке и стакану.

Чеснок посмотрел на смутившегося Дымова и сказал.

- Чего ты водяру то по-сухому пьешь. Пива надо. Легче пойдет. Да и волнительнее в голове. Тощий принеси еще кувшинчик. Хорошее тут пиво, нечего говорить. Наше кашинское. Раньше то до Катастрофы раздолье. Хочешь наше, хочешь московское, хочешь Балтику, хотя ее то как раз мало кто хотел, или импортное, если монета имелась. А сейчас только вот наше то и осталось. Но зато качественное, вкусное. А если не вкусное будет, или набодяжат что пивовары наши, то перед Князем ответят.

Тощий принес кувшин пива и две мокрые пузатые кружки, которые тут же наполнил. Одну подвинул Дымову.

Тощий ушел, а Чеснок вернулся к запеканке, бросил в рот картошки, да кусочек мяса, стал жевать, поглядывая с интересом на своих гостей.

Дым взял кружку с пивом, отхлебнул, прислушался к себе, напряжение вроде стало спадать, и сделал второй глоток. Интересно, что Чесноку от них могло потребоваться. Ведь они вроде не по его профилю трудились. Он владел промтоварной лавкой, сам торговал, жена Клава торговала, да вот помощника себе подобрал Дроздова, который полгода назад перебрался в Кашин. Чесноков к его делу никаких претензий не имел, кроме небольшого процента в виде налога на торговлю.

Дымов ничего не спрашивал, ждал пока Чеснок сам заговорит.

И вот дождался.

Чесноков отодвинул в сторону тарелку, посмотрел задумчиво куда-то в сторону Гвоздя и Молотка и печально сказал:

- Дело у меня есть. Деликатное, я бы сказался. Как вы относитесь к кинематографу?

***

- Из меня артист, как из дерьма лопата. Да и какой такой кинематограф. Кино умерло, вместе со всем прежним миром, - возмущался наутро Дым, сидя на кухне перед тарелкой с рассольником. Жирный густой рассольник хорошо лечил больную голову, которая норовила расколоться на две половинки, а Клавдия умела варить вкусный рассольник, так что тарелку вылижешь, да добавки попросишь.

Она суетилась рядом, гремела кастрюлями, шумела посудой в мойке, казалось, даже не обращала внимание на рассуждения мужа.

- Курицу будешь? – спросила она и, не дождавшись, переложила последний кусок жаренной курицы со сковороды в тарелку. Тарелка плюхнулась на стол, а сковорода отправилась в мойку.

- Какая тебе разница, есть кинематограф или нет. Если Чесноков хочет предложить работу, то отказываться нельзя. Сам же знаешь, откажешься, налоги взвинтят, потом не расхлебаем. Сколько это займет времени? – деловито включилась в беседу Клавдия.

- Да, я откуда знаю. Я в кино еще ни разу не снимался. Кто знает, сколько это может занять, - возмутился Дым.

- Не дыми. Положим, неделю я одна справлюсь. Но вот больше не потяну. Хреново, что Федьку тоже забирают. Так бы на него хоть положиться можно. Надо что-то придумать, - Клавдия нахмурилась. – Когда вся эта суматоха начнется?

- Да, я почем знаю. Сегодня в час дня сбор у Князя в хоромах. Говорят, предварительный кастинг будут делать.

- Чего-чего делать? – переспросила она.

- Кастинг вроде, - смутился Дым.

- А это не больно?

- Да, я почем знаю. Мне еще ни разу кастинг этот не делали. Может, все-таки не идти? – спросил Дымов с надеждой всматриваясь в лицо жены.

- Брось ты. Надо идти. Выхода нет. Ничего страшного. Не зарежут же, в конце концов.

- Наверное, не зарежут, - с сомнением в голосе сказал Дым. – Может, тогда для храбрости рюмаху хлопнуть?

- Я тебе хлопну. Я тебе так хлопну, мало не покажется. Вы вчера с Федей нахлопались уже. Хватит с вас. Ладно, суп доел, ешь курицу. Потом давай в баньку, ополоснись, и собирайся. До кастинга этого вашего всего ничего времени осталось.

Дымов облизал ложку и отодвинул в сторону пустую тарелку. Курица была холодной, но вкусной.

***

Резиденция Павла Меркурьева располагалась на бывшей Пушкинской набережной, на самом изгибе реки Кашинки. Сейчас эти места называли Княжеской слободой, и люди сюда допускались по специальным приглашениям. Князь редко покидал свою резиденцию, ведя дела через доверенных людей, одним из которых был Чеснок. В народе говорили: «не княжеское это дело на холопов смотреть». Одно время даже слух по городу прошел, что Меркурьев то давно умер, только его командиры это от народа скрывают, чтобы легче было княжеством управлять. Но потом сам Меркурьев слухи и развеял, появившись в городе в сопровождении вооруженной свиты. Те кто работал в хоромах Князя говорили, что он днями и ночами проводит в отдельной специально оборудованной комнате, где смотрит фильмы, оставшиеся из мирной жизни. Очень он любил кинематограф и еще до Большой Катастрофы собрал внушительную коллекцию отечественного и зарубежного кино.

Дымов и Дроздов приехали в мотоцикле с коляской. Дым управлял, в то время как Дроздов трясся в люльке, отчаянно матерясь. И раньше то дороги в Кашине были ужасные, а сейчас стали и того хуже. Возле ворот их остановили двое охранников. Мотоцикл пришлось оставить снаружи, а остаток пути до дома пройти пешком.

На улице было холодно, да и по дороге они изрядно подмерзли. Можно было выпить для согрева, фляжка с самогоном у Дымова имелась, но он решил повременить, кто знает как разговор пойдет, поэтому они поспешили в тепло.

Домик Князь себе, конечно, отгрохал солидный, одно слово резиденция. Трехэтажный с двумя остроконечными башнями, большим парадным крыльцом с колоннами, на котором уже толпилось человек десять. К своему удивлению Дым увидел здесь Луку и неприязненно поморщился. Только вот этого кадра им не хватало. Если бы он знал, что Лука тоже приглашен, то тысячу раз бы подумал, стоит ли ввязываться в эту авантюру. Но сейчас показывать спину окружающим было глупо.

На входе их предупредили, чтобы все оружие они оставили снаружи. Для этого один из охранников убедительно потряс большой картонной коробкой в воздухе. Народ тут же стал разоружаться. После чего их тщательно обыскали и впустили внутрь. В холле им не дали задержаться. Охранники провели их коридорами в большую залу, заставленную стульями, где уже было полно народа. Дымов присвистнул от удивления. Он даже не мог себе представить, сколько человек мечтает о карьере киноактера.

Им сказали занимать свободные места, только свободные места остались только в конце зала подальше от импровизированной сцены, больше напоминающей преподавательскую кафедру в институте. Дымов пробрался в центр, сел. Дроздов плюхнулся рядом. И к их неудовольствию Лука сел по другую руку от Дроздова. Дым хотел было пересесть, но потом решил, что это привлечет к ним лишнее внимание, которое совсем привлекать не хотелось. Он остался на месте, кусая губу и мечтая приложиться к фляжке, что грелась в нагрудном кармане рубахи.

- Давай, когда здесь все закончится, рванем в кабак? – предложил Дроздов шепотом.

Но его все же услышал Лука и неожиданно поддержал.

- Мужики, я с вами. Со вчерашнего трубы горят. Да и вообще скукотища – жуть. Я бы в эту бодягу не полез, но нужны финансы. Поиздержался. А Князь говорят, собирается щедро за кино свое отблагодарить.

Дымов готов был задушить Дроздова за неумение держать язык за зубами. Если бы он держал все свои мысли при себе до подходящего момента, то они сейчас не вынуждены были бы вступать в диалог с Лукой, который в прошлом году после приятного вечера в трактире, не предвещавшего трагедии, отправил на больничную койку двух ни в чем не повинных завсегдатаев, одному из них он при этом выбил зубы.

- Меня Клавка ждет. Так что я пас, - он попытался дать задний ход.

Но если Лука во что-то вцепился, то не выпустит. Хватка у него медвежья.

- А мы Клавку твою предупредим. Ничего. Я договорюсь. Не ссы, - хлопнул Дыма Лука по коленке.

Во взгляде Дроздова застыла вина.

***

Князь стал большой шишкой в Мышкине еще до Большой Катастрофы. В лихие девяностые он оттрубил восемь лет в милиции, служил опером в убийном, потом пошел в бизнес, тогда многие сотрудники уходили в отставку, а на гражданке держались друг друга, предпочитая работать со своими. Меркурьева пригласил сослуживец Петр Каримов в торговую компанию, которая занималась поставкой строительных товаров и держала два больших магазина «Строй-Ка» на разных концах города. Каримов начинал это дело в одиночку, но когда компания стала расти, не справился с ростом. Пришлось искать напарника. Кто знал, что он нашел его себе на беду. Меркурьев сразу прочувствовал хлебное дело и увидел, что сослуживец буксует на месте и будет буксовать дальше. С таким балластом корабль далеко не проплывет. И он решил избавиться от балласта. Два года Меркурьев потратил на то, чтобы убрать из бизнеса Каримова. Павел поступил с сослуживцем некрасиво, подставил на деньги, чтобы забрать по дешевке долю. Все получилось как нельзя лучше, а сослуживец потом уехал из Кашина. Когда же случился Большой Бум, то Меркурьев оказался одним из самых влиятельных и богатых выживших. Ментовское прошлое и организаторские таланты сыграли свою роль. Он сколотил из бывших сослуживцев группировку и на базе строительных складов стал строить свое княжество.

Но была у него одна слабость. Меркурьев очень любил кинематограф.

Меркурьев пересмотрел в своей коллекции все фильмы. Некоторые по множеству раз. Даже самые скучные и душные. Утром заслушав доклады от заместителей, он подписывал необходимые бумаги, отдавал распоряжения, потом брал с собой канистру со свежесваренным пивом и удалялся в кинозал, где заряжал диском проигрыватель и усаживался в удобное кресло перед огромным экраном. Его коллекция состояла из дисков, флешкарт, дисковых накопителей, забитых под завязку фильмами. Как только по городу долбанула Большая Катастрофа, и Меркурьев оказался во главе бурного течения жизни, он тут же озаботился вопросом своего будущего досуга. Потому что просто заниматься бизнесом, не имея ничего за душой, ужасно скучно. Поскольку он всегда увлекался кинематографом и не пропускал ни одной новинки, на самые вкусные даже ездил то в Углич, то в Ярославль, то теперь когда приток свежих фильмов иссяк, а возможность скачивать фильмы из интернета прекратилась с уничтожением всемирной компьютерной паутины, он решил, что просто обязан собрать все, что было выпущено до Большой Катастрофы.

По возможности конечно. На фильмы экзотических стран он не претендовал, хотя в Корее умели снимать хорошее кино, в особенности им удавались кровавые ужастики, Германия делала странное кино, боевики и изредка комедии, Британия неплохо справлялась с детективами и комедиями, а Россия старательно пыталась копировать все до чего руки дотянуться. Но основу его коллекции составляли американские и французские картины. Им он отдавал предпочтения. Но рано или поздно он исчерпал все возможности по пополнению коллекции, возможно где-то ближе к Москве и можно было достать что-то новое, только вот скорее всего там выжженная пустыня, и ничего там не осталось, ни людей, ни музыки, ни тем более фильмов.

Оставалось довольствоваться имеющимся, но и это скоро закончилось. Тогда-то Павел и задумался о том, чтобы снять собственное кино. В процессе пополнения коллекции его ребята натащили ему разной аппаратуры, начиная от камер, заканчивая световыми установками. Многое они почерпнули на ярославской киностудии «Чайка», которая занималась в основном съемками рекламных роликов. Ему удалось собрать несколько мощных компьютеров и объединить их в сеть. Хорошо, что технологии теперь намертво встали, и его железо может только перегореть, но никак не устареть. Все было готово к тому, чтобы запустить съемку собственного кино. Не хватало только самого малого – отличного сценария и актеров для воплощения задуманного в жизнь.

Актеры, конечно, была дикая проблема. В Кашине и до Большой Катастрофы с этой братией было напряжно, а уж после как с единорогами, все о них слышали, но ни разу не видели, считая сказочными существами. Но этот вопрос Меркурьев знал как решить. Для массовки в его распоряжении целый город. На главные роли придется устроить кастинг, правда Лилька, жена его вертихвостка, отчаянно просилась блеснуть на большом экране. Ей он не мог отказать. А остальные уж в порядке конкурса. Павел очень надеялся, что ему удастся отыскать самородки в этой рыхлой и бедной на актерские таланты почве.

Что же касается сценария, то Меркурьев решил, что его он должен сам написать. А вернее большой роман, чтобы лучше понимать все взаимоотношения и копперфильдовскую подоплеку героев. А уж потом из романа можно будет выжать сценарий.

Идея настолько увлекла Меркурьева, что он, не откладывая дело в долгий ящик, уселся за письменный стол. Сперва решил по старинке ручкой писать, но обнаружил, что рука быстро начинает уставать, да и продуктивность оказалась низкой. Тогда он пересел за клавиатуру, и все свеженаписанное распечатывал на принтере, благо запас расходных материалов у него имелся. А при желании все необходимое можно было прикупить у купца Гривенного в Угличе. К нему два раза в месяц на пароходе, носящем звучное имя «Дмитрий Светлов» отправлялись за товарооборотом люди Меркурьева. Пароход хоть и числился на балансе у Павла, но управлял им капитан Николай Обедин, опытный речной волк, до Катастрофы он водил «Метеоры», корабли на подводных крыльях, который осуществлял основной пассажиропоток между Угличем и Рыбинском.

Обедина Меркурьев планировал также снять у себя в фильме. Было несколько сочных сцен на воде.

Полтора года плотной работы, во время которой все вокруг отошло на второй план, и вот теперь роман и сценарий по нему был закончен. Можно было приступать ко второму акту замысла, непосредственно к съемкам. Ради этого он отправил Чеснока в город договариваться с людьми. Все кого нашел Чеснок сидели в зале и ждали его выхода, а он подглядывал сквозь дверной проем и нервно теребил завязки папки с рукописью. Скоро, очень скоро, его мечта воплотится в жизнь.

***

Мерькурьев потрясал в воздухе папкой с листами бумаги, глаза его горели вдохновенным огнем, а волосы на голове электризовались. Он был одержим тем, о чем говорил, а говорил он о предстоящем фильме, который планировал снять по своему роману, над которым трудился последние полтора года.

- Вот оказывается, почему его никто не видел, - ткнул Дым Дроздова локтем в бок. – Он оказывается творчеством занимался.

Дроздов ничего не ответил. Он подозрительно косился на сидящего рядом Луку, который ёрзал на своем стуле с неопохмеленным видом, отчего казался очень опасным. Такой может и вилкой в глаз ткнуть, только чтобы побыстрее до вожделенного стакана добраться.

- Моя книга называется «Атака зомби», и она рассказывает о мире, который пережил глобальную катастрофу. Не правда ли тут есть что-то очень общее с нашей ситуацией. Только вот после того как все вокруг накрылось медным тазом, мертвые восстали и отправились голодные жрать все живое на своем пути. Люди вынуждены выживать в таких тяжелых условиях. Главные герои – простые ребята, которые оказались заперты в городе, пытаются выбраться из него, а потом понимают, что везде одно и тоже. И им придется встроиться в новую парадигму жизни. Вкратце как-то так. Снимать будем у нас в городе, часть съемок перенесем в окрестные деревни. Задача снять кино интересное, веселое, так чтобы за душу хватало. В первую очередь кино мы снимаем для себя. По окончании производственного процесса мы сделаем премьерный показ. И если все получится хорошо, то вероятно устроим прокат по ближайшим волжским городам. Думаю, что на этом можно будет построить новый бизнес. И кто знает, быть может, в скором времени Кашин станет голливудом нового мира. Но не будем забегать вперед. Вы все пройдете через небольшой кастинг. Попробуем отобрать типажи на главные и второстепенные роли. Все кто не пройдет кастинг автоматически зачисляются в массовку. Будете играть зомби. Думаю, что это будет не менее увлекательно.

Князь еще что-то рассказывал, но Дымов его уже не слушал, вспоминал детство, в котором после просмотра «Трех мушкетеров» с Боярским, мечтал примерить плащ мушкетера хотя бы посредством театральных подмосток. Тогда ему казалось, что актерство это такая машина времени и пространства, позволяющая переместиться в любую эпоху и в любое измерение, прожить другую – чужую жизнь. В детстве они кроили себе из штор мушкетерские плащи, нашивали из бумаги кресты и мастерили из палок шпаги. Дальше этого любительского представления его мечты о актерской профессии не зашли. И вот теперь у него появился шанс отыграть мечту детства, но только он не знал – оно ему надо или нет. Правда, насколько Дымов понял, тут как в армии все добровольно, но в принудительном порядке и отвертеться от съемок у него не получится.

После того как Меркурьев закончил с выступлением, он ушел с кафедры, люди позади зашевелились, недоумевая что будет дальше, а в дверях появились крепыши из личной охраны Князя. Они тут же бодро занялись организацией рабочего процесса кастинга, сильно не церемонясь с потенциальными актерами. В ход пошли оплеухи и пинки, на которые будущие звезды зомби-фильма не обращали внимания. С амбалами можно спорить, только если у тебя в руках автомат Калашникова.

***

Кастинг больше всего походил на рабовладельческий рынок. Их по одному заводили в соседнюю с лекторием комнату, где за большим столом сидел Князь, молодая особа с ярко накрашенным лицом, Чеснок и двое незнакомцев с мудрыми лицами знатоков всего и вся. Они заставляли открывать рот, показывать зубы, говорить несколько невразумительных, не имеющих смысл строчек, после чего либо Князь требовал побегать на месте, отжаться, либо просто молча указывал на дверь. Те для кого кастинг заканчивался дверью, оказывались в массовке, кто же оставался на дополнительные силовые упражнения записывался в основной актерский состав.

Дымов и Дроздов Меркурьеву не приглянулись. Он бегло послушал их и выгнал. Лука задержался подольше, но тоже оказался в массовке. «Рожа говорит у меня слишком страшная для главных ролей». Помощник режиссера сказал, что первый съемочный день будет послезавтра и выдал небольшую сумму аванса, на которую мужики и отправились гудеть в кабак.

Дымов собирался с Дроздовым посидеть вдвоем, но от Луки было не отвязаться. Хотя хорошо, что он всю дорогу молчал, в разговорах не принимал участие, все больше пил и ел, обдумывал что-то свое.

- Никогда не думал, что в кино сниматься буду, - сказал Дымов.

- А чего его на зомбей то потянуло? - удивился Дроздов.

- Жути ему не хватает. Раньше ведь когда трындец мира представляли, то с обязательными зомбями, мутантами, страшилищами разными, аномалиями заковыристыми. А тут трындец наступил, а ничего о чем пророчили фантасты не случилось. Монстров же полным-полно, только это обычные люди, озверевшие от жизни на границе со здравым смыслом. Вот и захотелось Князю романтики хлебнуть, - сказал Дым.

- Нахлебается полным ковшом, - зловеще произнес Лука и сверкнул глазами.

Но Дымов и Дроздов не обратили на это внимания.

Разговор плавно перетек в другое русло.

Дымов вернулся домой далеко за полночь, еле стоял на ногах, но был чрезвычайно доволен собой, называл себя артистом и лез целоваться к Клавке.

***

Снимали их уже третий день, а они все никак не могли привыкнуть к своему портрету в зеркале. Вот смотришь в отражение и вроде бы ты, а вроде бы и личность чужая и неизвестная, к тому же выглядящая болезненно дурно. Так и хотелось осенить эту морду кадилом по голове, чтобы не повадно было к приличным людям на порог соваться.

Дымов смотрел на Дроздова и с трудом сдерживал рвущиеся наружу истерические смешки. Вот уж верна народная приговорка: «краше в гроб кладут». Дроздов выглядел как настоящий покойник, выдержанный полгода в гробу с нарушением температурных условий. Серая кожа, с язвами разложения, отчего-то красные глаза, гример Верка Кустова впрыснула ему какую-то дрянь под веки, нарывы повсюду, отслаивающаяся кожа, практически лысый череп с клочками жидких волос, к левой ладони даже был приклеен пучок, чтобы на камеру имитировать, как зомби снимает с черепа выпадающие волосы. В общем, встретил бы Дым у себя такое чудо природы в лавке, не раздумывая, стрелял бы на поражение. Правда, судя по беглым взглядам, что кидал на него Дроздов, выглядел сам Дымов также пугающе. Ну, что взять с зомби? Только прикопать за оградой кладбища, чтобы не мучились.

Предыдущие дни снимали в основном на природе: в соседнем с Кашином лесу, на речке, да в полях. Им ничего особо делать было не надо. Иди себе вперед с выставленными руками, покачивайся из стороны в сторону, словно перебрал в кабаке и домой возвращаешься, а вокруг тебя бегают мужики с камерами и снимают. В отдалении сидит с умным видом Князь в резном деревянном кресле и пьет из рюмки на тонкой ножке коньяк, курит сигару, да покрикивает на операторов, актеров и прочих подручных, крутящихся под ногами. Так снимали общие планы нашествия зомби.

Князь вечно всем был не доволен, хмурился и устраивал склочные сцены Чесноку и второму режиссеру – Родимычу. Родимыч – еще вчера был влиятельным человеком, контролировал половину города, ездил с высоко задранной головой и устраивал оргии у себя в особняке. А сегодня занимался какой-то ерундой, в которой ни черта не понимал, при этом ему запрещали пить и вожделенно смотреть на женщин, которые крутились повсюду. От этого Родимыч страдал и кривился лицом, мечтая о том, как закончатся все съемки, и он устроит такую оргию с девками, что вся округа будет год о ней вспоминать с придыханием. А пока что ему приходилось выслушивать всякий бред от своего непосредственного босса Меркурьева, который также ни черта не смыслил в киносъемках, зато везде лез со своими замечаниями и видением мира.

Дроздову приходилось пересекаться с Родимычем, и он предпочитал держаться от него подальше. Жестокий самодур держал всю округу в ежовых рукавицах, а перед Меркурьевым пресмыкался, как последний холоп.

Сегодня снимать решили на территории усадьбы Князя. Сцена атаки дома, оборона живых с последующим истреблением мертвечины. Артистов массовки предупредили, что стрелять будут из всего, что имеется в арсенале, но холостыми. Надо только натурально падать, потом ползти, а уже через какое-то время окончательно затихать, словно настоящий мертвец. Ничего сложно, только ночью прошел дождь, и земля вокруг была мокрой и склизкой, и по ней надо было ползать на брюхе.

После первого падения и пресмыкания на брюхе Дроздов встал весь в грязи. Казалось, она затекла даже внутрь тела и булькала где-то в желудке. А еще ощутимо воняло гарью, будто на пожаре. Он уставился на свое черное брюхо и смачно выругался. Дымов посмотрел на него и решил на лужайку не падать. Очень не хотелось промокнуть насквозь, чтобы потом подхватить простуду или воспаление легких.

Застучали автоматные выстрелы. Охранники изображали отстрел зомби, но делали это как-то вяло и неубедительно. Князь вскочил из кресла, подскочил к одному из них, вырвал автомат из рук и, ухватив за приклад точно хоккейную клюшку, ударил по повернувшемуся спиной бойцу и отбросил ствол в сторону. Меркурьев объявил перерыв и бросился в дом, тяжело дыша.

- А ты давно видел Луку? – спросил Дроздов.

- Да, нет, вроде здесь где-то был, - обвел поляну с переминающимися с ноги на ногу зомби взглядом Дымов.

- Все, мужики, перекур. Пятнадцать минут. Зомби не разбредаться, - приказал в режиссерский мегафон Родимыч и направился вслед за Князем.

***

- Бестолочи, с кем приходится работать! Какой сырой материал! Ни одного живого человека! Просто гребаная, тупая биомасса, - нервно расхаживал по кабинету Меркурьев.

- Да, ладно, Князь, чего беснуешься. Люди устали. Третий день снимаем. А это вообще не их работа. Они же институтов не кончали. Да и зомби ни разу в жизни не видели. Чего с них взять, - попытался приободрить командира Родимыч.

- Это все Чеснок виноват. Я его просил толковых ребят привести. А он мне какой-то мусор навербовал. Куда этот рекрутюр делся, я ему сейчас кутюр буду делать по-кашински.

Мекурьев упал в кресло, выдвинул ящик стола и достал початую бутылку виски и два стакана. Наполнил оба, один толкнул по столу Родимычу, второй выпил залпом и еще раз наполнил.

- Кино, сука, наука. Не идет она. Вроде все так просто и ясно было. Берешь, пишешь сценарий, а потом выгоняешь всех на площадку и снимаешь, пока не получится готовый продукт. Но картинка не идет, оператор забухал, режиссер – мудак, хотя это и я, но я еще тот мудак. Исполнительница главной роли, звезда наша, отказывается выходить в кадр в таком дрянном платье. Если бы я, сука, с ней не спал, пристрелил бы к чертовой матери. Ну, где я ей платье из Парижа найду. Когда сейчас все шмотки из Ярославля идут транзитом. У нас даже китайское дерьмо днем с огнем не сыщешь.

Дверь в кабинет распахнулась и вошел Чеснок.

- Князь, дело есть. Там от ярославских гонец прибыл. Требует встречи. Вопрос срочный.

- Какой к херам вопрос. Пусть ждет. У нас съемочный день не закончился. Родимыч, иди народ готовь, будем новые дубли делать. Чеснок, ярославского приветь. В баньку отправь, с девками познакомь. Пусть с дороги отдохнет, пока мы закончим.

Чеснок по-военному козырнул к кепке и вышел.

Родимыч за ним пошел, оставив Меркурьева наедине со своими мыслями.

Князь налил себе еще виски, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Съемки фильма оказались куда более сложным процессом, нежели чем он себе представлял ранее. Написать историю и переформатировать ее в сценарий оказалось намного проще, чем заставить людей играть то, что ты видел, как ты видел. Заставить чужих людей смотреть на мир твоими глазами, задача практически невыполнимая. И его это страшно злило и раздражало. Он увяз в объяснениях, наставлениях, согласованиях. Да вести бизнес оказалось намного проще, чем снимать кино. Он явно был к этому не готов.

С детства ему казалось, что кинематограф – это какой-то сказочный мир, в котором обитают небожители. Стоит только установить камеру, переодеть актеров в костюмы и тут же чудо происходит само по себе. Мир вокруг преобращается в мушкетерскую Францию, в Дикий Запад эпохи гангфайтеров, в далекое будущее с космолетами и серыми инопланетянами. Но как оказалось, в какие костюмы не обряжай актеров, какими декорациями не заставляй площадку, если в головах пусто, то ничто уже не может помочь.

Меркурьев отхлебнул виски, поморщился и вспомнил, как они в понедельник снимали сцены с главными актерами. По сценарию мир вокруг погиб в результаты природной катастрофы, люди не живут, а выживают, а тут мертвецы пробудились, повыкапывались из могил и отправились на прогулку с целью отомстить живущим, за то что они потревожили их покой.

Князь понимал, что сюжет не блещет оригинальностью, мир вокруг и так выглядит весьма не оптимистично, но в своем произведении он выстраивал все вокруг взаимоотношений главных героев – мужчины и женщины, новых Адама и Евы, и их окружения. И вот если с Адамом проблем не возникало, эту роль он уготовил себе. То с Евой были определенные трудности. Выхода другого не было – на эту роль ему пришлось взять свою любовницу – Лилю Камову. Попробовал бы он ее не взять. Она бы ему все глаза выцарапала, а кожу на спине во сне на лоскуты распустила. Ну, стерва баба, за то и любил ее. Но сейчас он уже готов был признать поражение.

После трех дней интерьерных съемок, которые он проводил в своей усадьбе, Меркурьев был вынужден принять тот факт, что Лилька просто не тянула. Из нее актриса была как из дерьма – пуля. Она играла так, что хотелось плакать от саможалости, что вынужден такую бездарь за собой тянуть. А ведь выкинуть слова из пьесы невозможно. Попробуй убери ее с площадки, такой скандал случится, что весь Кашин на уши встанет, да слух до самого Ярославля докатится. Да и заменить ее не на кого. Девчонки как-то не рвутся искать славу на кинематографической площадке. Если бы он не платил хорошо своим зомби, то и армию мервтецов бы не навербовал. Когда надо на хлеб насущный зарабатывать, кому охота за здорово живешь пузом лужайки мерить. Так что воплощение мечты в жизнь оказалось солидным бизнес-проектом, который все же надо вывести хотя бы на уровень окупаемости. И если еще месяц назад Князь не задумывался о широком прокате своей картины, то теперь уже рисовал схемы с кем надо перетереть, чтобы добиться хорошей площадки и выручки за купленные билеты.

Ярославский гонец тут был как раз в тему, через него Меркурьев собирался забросить удочку купцу Рассказову, знаменитому Черномору, который фактически был единоличным правителем Ярославля. Если удастся с Рассказовым договориться, то считай половину расходов можно будет отбить, а оставшуюся половину отобьет прокат в Рыбинске, Угличе, Костроме и других городах. Но об этом потом, сейчас надо было возвращаться на съемочную площадку.

***

Князь опустился в режиссерское кресло и тут же перед ним возник Чеснок с подносом, на котором стоял стакан виски. Меркурьев хотел было на него шикнуть, чтобы унес, время работы и время потехи путать нельзя. Но передумал, взял стакан и поставил рядом на столик. Он окинул взглядом просторную поляну перед домом, на которой стояли переминаясь с ноги на ногу обряженные в зомби жители города Кашина. Ох, и вытоптали они ему пейзаж, весь травяной слой повытерли. Лилька ему потом мозг высверлит, что из окон плешивые поляны виднеются. Придется по весне искать способ газон восстанавливать. Раньше то проблемы бы не было, купил готовый, расстелил и наслаждайся, а сейчас где его взять то. Придется траву из леса возить, да засаживать.

Слева от ворот появились кладбищенские кресты. Их несли бойцы из личной охраны Князя. Кресты тяжелые, бойцы сгибались под их тяжестью, но тащили на свою Голгофу. Меркурьев нахмурился, пытаясь вспомнить, откуда у него в сценарии кладбищенские кресты взялись, но раз бойцы тащат, значит все-таки есть. Они бы самодеятельностью не занялись. Никому не охота потом огребать от разъяренного Князя, а уж какой крутой норов у хозяина все знали, кто с ним работал.

- Начинаем! – рявкнул Меркурьев.

На площадке все оживились. Родимыч крикнул что-то невнятное операторам. Их было трое. Двое работали в поле, один снимал общие планы с террасы усадьбы и крутился перед глазами у Князя.

Смотрящие на лужайке, которые были призваны командовать массовкой, засуетились, пытаясь расшевелить унылую зомби-массу, которой все давно надоело, потому что они снимали общие сцены третьи сутки, только сегодня пошел уже шестой час топтания лужайки, и конца и краю этому издевательству не было. Как не старались смотрящие, зомби вели себя несознательно, шевелились вяло, выглядели неубедительно. В общем, раздражали Князя так, что хотелось взять автомат, зарядить его боевыми, да пострелять всех на месте, чтобы добавить зомби-муви достоверности.

- Тигр, почему ты вырезал последние сцены со мной. Я только что из просмотровой. Разве так можно! – раздался пронзительный голос Лилии позади него.

От неожиданности Меркурьев подпрыгнул и обернулся.

Она стояла напротив него в штанах и кофте, уперев руки в бока, а пронзительный взгляд зеленых глаз высверливал в нем дыры.

- Кадры не получились. Не то все. Придется переснимать.

- Да, ты издеваешься. Я итак двое суток крутила хвостом ради клевых кадров, а ты говоришь не получилось. Ты меня совсем разлюбил? Или у тебя другие планы на этот фильм?

Князь даже не понял, в чем был смысл ее вопроса, но судя по звенящим ноткам в голосе, назревал скандал, который надо придумать как погасить в зародыше, иначе увязнешь в нем как в трясине, не выплывешь.

- Я подумал, что потом отсмотрим наработанный материал вместе и выберем наиболее выигрышные сцены. Решил, что такой вопрос надо вместе с тобой решать.

Лиля прищурилась, пытаясь определить степень его искренности. По всей видимости увиденное ее удовлетворило, она села в кресло рядом с Князем, взяла его за руку и, заглянув в глаза, сказала:

- Это идеальное решение.

- Тогда давай стрелять зомби. Смотри сколько их расплодилось.

- А чего они такие все вареные, словно не живые? – спросила Лиля.

- Устали видно нежить изображать. Да вообще материал – дерьмо. Но где другой взять, - сокрушенно вздохнул Князь.

- А может добавить огонька?

- Что ты имеешь ввиду? – заинтересовался Меркурьев.

Похоже, Лилька что-то придумала. Она поднялась и ушла, а Князь взял стакан и отхлебнул виски.

Зомби неубедительно топтались на лужайки.

***

И снова их подняли в бой. Шестой раз за этот день. Ассистенты режиссера, все сплошь из бойцов Князя, шумно ругались, ходили вдоль лужайки и раздавали приказы. Зомби поднимались неохотно, чувствуя себя настоящими зомбями. Пристрелочно застучали автоматы. Раздался окрик с террасы:

- Отрубите канонаду. У кого там недержание?

Массовке предстояло идти на приступ особняка главного героя, который по сценарию уже успел потерять большинство близких людей, отчего сильно обозлился на весь мир и теперь был намерен дать последний бой, который как известно трудный самый. Зомби к этому времени были уже настоящими зомбями, с трудом стояли на ногах от усталости. Народ еще не роптал, но все вело к революции. Когда Чеснок договаривался с массовкой, то обещал щадящие условия труда, хорошее питание и достойную оплату. Но никто из зомби еще не получил ни единой монеты, только обещания, хорошее питание оказалось армейским сухпайком, а работе не было ни конца, ни края. Хорошо что их еще по домам отпускали на ночевку, правда после того как на второй день армия зомби не досчиталась трех человек, на третий день – десяти, Чеснок собрал народ и объявил, что если утечка личного состава продолжится, он вынужден будет ввести штрафные санкции за дезертирство, а если и это не поможет, то не судите строго, будем по законам военного времени ставить к стенке. Зомби поворчали, потрепыхались, но бунтовать не стали. Никому не захотелось становиться настоящими зомби.

- Дым, ты скажи, а когда эта херня закончится? А то я чего-то промок окончательно, да и в горле першит. Как бы не простудится, - сказал Дроздов и с недоверием покосился на террасу, где съемочная группа вовсю готовилась к съемкам.

- Чего они интересно там удумали? - Дымов задним местом чувствовал беду, только никак в толк не мог взять, что может приключиться на относительно безопасной лужайке.

- Да как, поиздеваться над нами в очередной раз, ничего серьезного. Только на горячее сегодня можно не надеяться, опять сухарем обойдутся. Твари, я тебе скажу. Еще те. Никогда бы не подумал до Катастрофы, что буду бомжпакетами питаться. Я себе такой роскоши даже в студенчестве не позволял.

- Дрозд, а ты кто по профессии? А то столько лет вместе, а я даже и не знаю, - удивился Дымов.

- Помощник машиниста на железке. Даже четыре года успел отработать, пока железка не накрылась.

- А это правда про локомотив-призрак, что из Ярославля в Москву ходит до сих пор? Мол, кто его увидит, сможет попасть в мертвый город и выжить, - почему-то вспомнил старую легенду Дымов.

- Шутишь что ли? Херня конечно, - ответил Дроздов.

И тут их подняли в атаку. Дымов подумал, как причудлива жизнь. Столько времени отработал с этим человеком, но ни разу не спрашивал его о жизни до Катастрофы. Не любили они, жители нового мира, разговаривать о том, как это было раньше. Старики то другое. Им только дай волю заговорят до смерти, всю свою жизнь от первого вздоха расскажут. Но те кто Катастрофу молодыми застали, предпочитали предаваться ностальгии только наедине с самим собой, словно стыдились жизни сейчас, фантазируя какой она могла бы быть, если бы дрянь не приключилась. Вот уж точно им не пришлось бы в грязи зомби изображать.

Зомби нестройными шатающимися рядами побрели неуверенно в сторону террасы, по которой бегал Князь, выкрикивая команды в мегафон. Сквозь треск помех доносились отдельные слова: «… неубедительно… нет акцентов… вяленная рыба… поживее стучите костяшками…». Вдаваться в смысл этих команд не хотелось. Мозг Дымова был ватный, как и его ноги, которыми он еле переставлял, молясь о том, как бы не упасть. Очень хотелось прилечь, отдохнуть, да и глаза слипались. Этой ночью Клавка ему не давала заснуть, ей вдруг вздумалось выяснить отношения, она засыпала его вопросами, смысл которых сводился к тому, когда они начнут жить как люди, а не как зомби какие-то. Дымов оборонялся как мог, но на это ушли все его накопленные силы, отчего утром он чувствовал себя раздавленным танком, а тут еще зомби изображай. Он задумался так, что не заметил, как оказался возле Луки, который с каким-то несвойственным зомби остервенением шатался в сторону террасы, где Молоток и Гвоздь уже вооружались автоматами.

После попойки, которую они устроили после кастинга, с Лукой они больше не разговаривали. За столом вроде все обсудили, да и шершавый Лука был человек, с таким совсем не хотелось тесную дружбу заводить. Но Лука всегда был поблизости. То пропадал во время съемок на время из вида, а потом оказывался в ворохе грязного щмотья бредущий рядом с упорством религиозного фанатика. Вот и сейчас в нем казалось больше энергии, больше осмысленности, словно он не в массовке безликой играет, а одной из главных ролей живет.

Страшно захотелось курить, хотя Дымов вот уже третий год как табак в рот не брал. Скучал по заводским соломенным, до катастрофным. Кому бы сказал в прежней жизни, почему скучать придется, на смех бы подняли. А вот забористый местный самосад вызывал у него только раздражение в горле и через какое-то время хронический кашель. Пришлось избавляться от старой привычки, далось с трудом, с кровью из себя выдирал, потом и не вспоминал вовсе, а тут аж сердце разнылось, как курить захотелось.

Вспомнилось вдруг, что дед любил говорить: «перед каждым важным делом покурить надо. Перед каждым, кроме рождения. Даже перед смертью». От этой мысли о смерти, Дымов даже сбился с шага, оступился и чуть было не нырнул носом в лужайку. И в этот момент затарахтели автоматы.

Они всегда тарахтели во время съемок. Иногда в качестве вдохновения, такова была новая творческая метода Князя, иногда строго по сценарию, живые отбивались огнем от мертвых, так что когда бойцы стали стрелять из автоматов, никто не удивился. Зомби успели привыкнуть к этой музыке. Кто-то даже успел упасть, изображая сраженного пулей страдальца, за что тут же получил сапогом по копчику за фальстарт от надсмотрщика. Бойцы стреляли в воздух, организовывали звуковое сопровождение атаки мертвецов.

Дымов скользнул равнодушным взглядом по Луке, подумал о том, что еще полчаса мучений и их отпустят по домам, а там его ждет теплая Клава и уютная постель. Можно выспаться, да не только. Из этих приятных мыслей его вырвало странное обстоятельство. Из спины впереди идущего зомби, кажется мужика из строительной бригады, вырвался столбик крови. Мужик взмахнул руками, словно пытался ухватиться за воздух и упал лицом вниз, открывая вид на террасу. А на ней стоял широко расставив ноги режиссер картины, подле него стояла его баба. В руках у обоих по автомату, и они стреляли, в общей какофонии звуков их было не слышно, но судя по тому что зомби стали взаправду превращаться в мертвечину, стреляли они боевыми патронами.

Дымов не мог поверить в этот параноидальный бред. Что это удумал Князь? Кто ему позволил стрелять по живым, ни в чем не повинным людям?

- Сууука! – взревел рядом безумный голос.

Голова идущего справа незнакомого мужика взорвалась кровавыми брызгами. Мужик слева, словно наступил сам себе на ногу, в это время его грудь проштопал невидимый штопальщик, образовались кровавые воронки.

Лука резко толкнул Дымова в плечо и сам отпрыгнул. Они словно два болванчика откатились в разные стороны, и автоматная очередь срезала Дроздова, который шел позади них. Дымов видел, как расширились в удивлении глаза Дроздова, когда он обнаружил, что его жизнь внезапно закончилась. В следующее мгновение вместо левого глаза у него образовался кровавый провал. Дроздов опрокинулся на спину беззвучно.

Дымов подумал – Клавка ему не простит, что не присмотрел за пацаном. Где они еще такого толкового приказчика найдут. Все вокруг жуликоватые, да хлипкие до работы. В следующее мгновение Дымов почувствовал, как что-то больно ударило его в плечо. Его крутануло на месте, и он упал лицом в грязь, невдалеке уже лежал Лука. Он с ненавистью смотрел на террасу, и Дымову показалось, что Лука тоже мертв. Но он не успел в этом разобраться, мир покинул его, а он покинул мир.

***

- Ты совсем рехнулся? – Чеснок бегал по террасе, не мог найти себе место. – Это же блядь живые люди. Ты что творишь, совсем черепушкой поехал? Как у тебя мозг то повернулся по живым людям собачить боевыми?

- То Лилька придумала, - заявил Меркурьев, выглядел он довольным и сытым. – Молодец, баба. Башковитая. Я бы не додумался. А теперь смотри, как кадры заиграли новыми красками. Мы наконец-то добились достоверности. А искусство, как ты должен знать, стоит жертв.

- Это же не ты жертвуешь. Это мужики жертвуют. При чем своими жизнями. Они на это, сука, не подписывались. Я с ними договаривался. Чего я теперь людям скажу. Посреди белого дня, когда вокруг мир и спокойствие, десяток здоровых мужиков под небесную швейную машинку попали? Она в них дырок наделала? Или может на град списать? Сука, прошел, дырок во всех понаделал? А? как тебе версия! По хер, что его никто больше не видел. Такая местная локальная плохая погода. Местами град, очень выборочно местами.

Меркурьев не обращал внимание на истерику Чеснока. Хотя в таком тоне он с ним еще никогда не разговаривал. Вздумал он бы с ним в таком тоне раньше заговорить, мигом бы отставку получил с выходным пособием в виде дырки в голове. Но сейчас Князь готов был списать подобное поведение на творческую горячку. Съемки фильма нервный и весьма ответственный процесс, неудивительно, что психика не выдерживает. Ничего, фильм доснимут, и он устроит для всех отличные каникулы. Скатаются в Прокопьево, где Меркурьев себе загородную резиденцию построил несколько лет назад, а там банька, шашлыки, девки – оторвутся по-полной.

- Князь, ты реально не в себе. Как мы такой урон то скроем, - начал немного успокаиваться Чеснок. – Ладно, мертвяки, человек десять – пятнадцать ты покрошил. Им уже все равно. С них не убудет. Но как мы живых то заставим молчать?

- Зачем заставлять? Они должны быть счастливы, что снялись в моем фильме. Да, киска? – спросил Меркурьев появившуюся на веранде Лилю.

Чеснок поморщился, вспомнив, чья была идея устроить бойню, и кто принимал в ней активной участие.

Лилька выглядела счастливой. В ее глазах не было ни грамма раскаянья, словно она не людей сейчас убивала, а мир от паразитов надоевших очищала.

- Чеснок, чего ты раскудахтался? Люди любят бабки. Заткнем им рот бабками. И всего делов-то, - хлопнула его по плечу Лилька.

- Бабок не хватит. Кто-нибудь обязательно сболтнет. Они же после того как мы ворота откроем, побегут по кабакам, там на наши бабки нажрутся, а потом уже язык будет не остановить. По городу завтра уже начнут судачить, что барин в конец обезумел, начал людей за здорово живешь стрелять.

- Надо людям язык укоротить, - авторитетно заявил Родимыч.

- Положить всех в общую могилу, чего сложного то? – предложила Лилька.

Если бы на земле среди людей жили бы инопланетяне, то она точно была бы из них. Маскируйся, не маскируйся, но глаза выдают чужеродность.

- А гибель сорока человек массовки, мы как оправдаем? – спросил Чеснок.

Он уже устал думать. Пусть Князь скажет ему готовую формулу, он будет действовать по ней. А дальше если не получилось, не срослось, то он не виноват.

- Несчастный случай на производстве. Чего только на съемках фильма не бывает. Только мы их не сразу угрохаем. Они нам еще пригодятся. Фильм доснять надо. У нас еще крупные планы сражения главного героя и героини с прорвавшимися в дом зомби. Вот после этого и устроим геноцид зомбакам, - предложила Лилька.

- А сейчас как я остальную массовку успокою?

- А ты им расскажи, что придурок бутафор по ошибке автоматы не холостыми, а боевыми зарядил. Мы его за это примерно накажем. На глазах у всех, - продолжала плести кружева лжи Лилька. – Кто у нас бутафор?

- Колька Синицын. Он до Катастрофы…

- Это не важно. Зови сюда бутафора. Лепи людям легенду, пока паника не поднялась. А Синицына этого примерно в расход на глазах у всех. Чтобы люди вновь поверили в справедливость. И сразу надо поляну накрывать, чтобы водки много, да жратвы. Им нельзя сегодня по домам расползаться. Иначе, мы потом проблем не разгребем. Они сегодня в усадьбе заночуют, - приказал Князь.

- Синицын – мой человек, - хмуро заметил Родимыч.

- Компенсируем, - пообещал Меркурьев.

Чеснок возражать не стал, отправился исполнять приказание, хотя бутафора было до слез жалко. Но тут либо ты, либо тебя. Чеснок пообещал себе, что когда все это дерьмо закончится, под названием кинематограф, он рванет из Кашина куда подальше, потому как у Князя в голове полная горячка приключилась, и он скоро от этой горячки либо всех положит, либо сам вместе со всеми в могилу ляжет. Другого не дано. Чеснок уже видел, как люди умом выгорали на глазах. Страшное это зрелище.

***

Дымов пил водку и не пьянел. Перед глазами стояло обиженное лицо Дроздова, который даже не успел осознать того что умер. Из-за его плеча выглядывал незнакомый мужик с расширенными от ужаса несправедливости глазами. Перед тем как Чеснок выстрелил ему прилюдно в затылок, он сказал: «Прости, Николай!». Убитый был бутафором, который толи по нелепой случайности, толи специально зарядил боевыми патронами автоматы Князю и его женщине, в результате этой нелепицы погибло столько хороших людей. Дымов налил дрожащей рукой в стакан водки, схватил со стола кусок жаренного мяса, выпил и остервенело вцепился в мясо зубами. Энергично жуя, он осторожно посмотрел в начало стола, где сидел Меркурьев – умиротворенный, сосредоточенный, он о чем-то разговаривал с мужиками, сидящими рядом. Было видно, что он увлечен беседой, но в то же время глаза его оставались холодными, равнодушными. Его не интересовали люди вокруг. Он играл роль, позволял общаться с собой, сидел в толпе, но при этом откровенно скучал. Его раздражали все эти людишки вокруг, которые отвлекают его от самого главного дела всей его жизни – от пресловутого фильма, ради которого Меркурьев уже убил столько людей. Теперь Дымов не сомневался, что дело тут не в ошибке бутафора. Князь стрелял боевыми специально. Для придания большей реалистичности снимаемых сцен. И сейчас он терпеливо высиживал застолье, чтобы потом сорваться в монтажную и отсмотреть отснятый материал.

Дымов налил еще водки, покачал в руке пустую бутылку и поставил ее на стол.

- Ты чего? Пустую на стол не ставят. Примета плохая. К покойнику в доме, - схватил бутылку сидевший напротив незнакомый мужик и поспешно убрал под стол.

- Все мы покойники. Так или иначе. Кто-то уже, а кому-то еще предстоит стать, - пробормотал Дымов.

- Чего за херню несешь. Чтоб у тебя язык почернел и отсох. Епти, давай лучше выпьем, - предложил мужик и протянул стакан.

Они чокнулись и выпили. Дымов помотал головой, пытаясь упорядочить мысли. Быть может от такого болтания они разложатся сами по полочкам, но стало только хуже. В голове загудело. Надо идти спать. Домой их сегодня не отпускают (что же скажет Клавка?), но Дымов не сомневался, что если он уснет, то не проснется.

- Кончай, водкой накачиваться, - неожиданно раздался тихий голос над ухом.

Рядом на скамью сел Лука, схватил Дымова за плечо и повернул к себе. Лука был совершенно трезв, по крайней мере глаза у него были трезвые и прозрачные как стекло.

- Ты же понимаешь, что наших постреляли не случайно?

- Да.

- Хочешь выжить? – спросил он.

Дымов вспомнил Клавку и кивнул.

- Тогда мне нужна твоя помощь. Если все срастется, то все выживем.

Лука наклонился к Дымову и горячо зашептал.

- Я сейчас уйду. Пять минут посиди и иди за мной.

- Куда?

- К служебной пристройке. Если остановят и спросят, скажешь, в сортир потянуло.

Лука резко встал и направился к дому.

Дымов проводил его взглядом, мотнул головой и налил себе еще стакан. Взял его, поднес ко рту, но внезапно остановился. Посмотрел на прозрачную жидкость, вспомнил прозрачные глаза Луки и поставил стакан на стол. Медленно поднялся из-за стола, покачнулся и направился к особняку.

***

Дымов не понимал, что они делают. За каким чертом им потребовалось пробираться в дом Меркурьева, рискуя напороться на охранников, которые если застукают непрошенных гостей, церемониться с ними не будут. Но в доме никого не было. Охранники и жена Князя находились на поляне вместе со всеми.

Лука уверенно вел Дымова за собой. Складывалось впечатление, что он точно знает, где что находится в доме Князя, как будто ему доводилось здесь бывать раньше. Хотя за все время, что они снимались в фильме, Лука ни разу к дому не приближался. Дымов хотел было спросить, откуда такая осведомленность, но передумал. Настанет время, все встанет на свои места.

Лука привел его к черным деревянным дверям, осмотрелся по сторонам - нет ли свидетелей, склонился к замку и стал над ним колдовать. Скоро дверь открылась, и они оказались в кабинете Князя.

Лука запер за ними дверь и приказал Дымову:

- Сядь возле дверей. Возьми что-нибудь потяжелее.

- Зачем?

- На случай, если Князь придет не один.

Дымов взял с рабочего стола Меркурьева тяжелый подсвечник на три свечи, подвинул стул к двери, так чтобы когда кто-нибудь войдет, его было не видно сразу, и сел.

- Что мы здесь делаем?

- Сиди тихо. Скоро увидишь. Если кто-нибудь будет оказывать сопротивление, херачь по башке.

Лука сел в кресло Меркурьва, вытащил откуда-то пистолет и положил перед собой.

- Теперь осталось немного подождать. Скоро все закончится.

Дымов чувствовал, что его втравили в какую-то чужую разборку, в которой он может оказаться крайним и оттого мертвым. Только другие перспективы у него были тоже не акти какие. Он не сомневался, что Князь удумал какую-то гадость. Дождется, когда все перепьются, а потом уничтожит всех разом. Ведь они все свидетели его преступления, а свидетелей принято убирать.

Сколько они сидели, Дымов не знал. Он потерял счет времени, к тому же водка расслабляла, и он уже начал клевать носом. Тяжело бороться с дремотой, когда весь организм вопиет: «ляг, поспи». Дымов пытался считать овец, разглядывал предметы в комнате, даже встал и начал приседать, чтобы разогнать кровь, но Лука попросил его не шуметь.

Наконец в коридоре послышались шаги. Лука подобрался, словно хищник перед прыжком и оскалился в неприятной ухмылке.

Дверь распахнулась и в кабинет вошел Князь и Чеснок.

Дымов действовал стремительно, даже не задумываясь о том, что делает. Он вскочил и ударил подсвечником Чеснока по голове, вложив в удар всю свою силу. Чеснок хрюкнул, голова его провалилась в плечи, и он рухнул на ковер. Князь резко обернулся, но Дымов толкнул его в спину навстречу письменному столу, за которым сидел Лука.

- Вот мы и встретились, Паша. Наконец-то встретились! – сказал он.

И прозвучало это очень зловеще.

Меркурьев уставился на Луку, потом перевел взгляд на Дымова, затем не неподвижное тело Чеснока и снова на Луку.

- Что здесь происходит? – гневно спросил Князь. – Потрудитесь объяснить.

- Что, не узнаешь меня, Павлуша. Как же так. Это же я, Петр. Твой старый друг Петр Каримов, которого ты двадцать лет назад обокрал, фирму мою отжал, меня с голым задом из города вышвырнул, да все сделал, чтобы я вернуться не мог. А я видишь, вернулся, чтобы тебя спросить. Как тебе все это время жилось? Кошмары не мучали?

В глазах Меркурьева заплескался ужас узнавания.

- Каримов, как давно ты в городе?

- Уже несколько лет. Вернулся после Катастрофы. Вот ждал удачного момента, чтобы заглянуть в гости, поболтать как старые друзья.

Меркурьев облизнул пересохшие губы.

- Чего тебе надо? Ты не тянул бизнес. Я, по-честному, забрал то, с чем лучше управлялся. Если бы ты остался, то развалил бы все. Это дело времени.

- Согласен. Вот и ты не тянешь на режиссера, поэтому я по-честному забираю твою жизнь.

Лука взял пистолет. Меркурьев дернулся было ему навстречу. Громыхнуло два выстрела. Князь упал на Чеснока. Лука встал, обошел стол и выстрелил контрольный в голову.

- Уходим. Скоро здесь будет душно, - приказал он.

Дымова не надо было упрашивать. Он первым выбежал из кабинета.

***

Как они выбрались с территории усадьбы Князя, Дымов не помнил. Все слилось в единое пятно. Они куда-то бежали, через что-то перелезали, продирались через какие-то кусты. Лука все время оглядывался, не выпускал из рук пистолета. Он словно ждал погони, чтобы вступить с ней в перестрелку. На очередном перекрестке, Лука остановился и сказал:

- Здесь наши дороги расходятся. Советую, вали из города. Сегодня, немедленно, пока не поздно. Скоро тут начнется.

Дымов хотел что-то сказать, но Лука его не слушал. Он развернулся и побежал в сторону центра города.

Когда Дымов вернулся домой, Клавка еще не спала. Она встретила его на пороге, впустила в дом, не задавала вопросов, хотя было видно, что они у нее есть. Дымов не говорил, перед глазами вставали мертвецы, он умылся и лег в кровать, понадеявшись, что утром его отпустит. Главное ночь пережить. Но всю ночь ему снились кошмары. Он шел в толпе зомби, а их расстреливал мертвый Князь, и так раз за разом, пока не наступило утро.

Утром Дымов молча позавтракал и отправился на работу, где первый же покупатель рассказал ему, что ночью в городе произошел передел власти. Кто-то убил Князя, народ шептался, что Чеснок, и Родимыч с Чесноком вцепились друг другу в глотки за княжеское наследство. Скоро в городе начнется большой чёс, многие могут попасть под гребёнку. Дымов вспомнил совет Луки, выпроводил покупателя, закрыл лавку и отправился домой. Клавке сказал собираться, брать только самое необходимое, они едут на каникулы в деревню, отдохнуть, расслабиться. Она спросила, а как же магазин. На что Дымов ей ответил, что работа не волк, а в лесу сейчас спокойнее и безопаснее. К обеду они уже покидали город на своем стареньком мотоцикле.

Когда они вернулись через месяц в Кашин, Большая кровь закончилась, город уже жил и дышал по-новому под управлением никому не известного Луки, который каким-то чудом переиграл и отправил на дно Кашинки и Чеснока и Родимыча. Люди поговаривали, что за Лукой стоят Белые братья, лесное воинство, славное своей жестокостью и чуждостью всему окружающему строю. Белые браться жили лесной жизнью, грабили одинокие деревни и совершали набеги на маленькие города. Где они обитают, кто у них главный, чем они дышат, не знал никто, да и не стремился узнать. Чаще всего встреча с Белыми братьями, заканчивалась смертью. Неужели теперь они осмелели настолько, чтобы подмять под себя целый город и остаться в нем править. В это не верилось, но это было свершившимся фактом.

Никто и не вспоминал о Князе, его кинематографе и так и оставшемся неснятом зомби-фильме. Дымов тоже предпочитал забыть обо всем. Только иногда вспоминал о Дроздове, которого неизвестно где похоронили, наливал себе рюмку, ставил перед собой и не пил. Дымов больше вообще не пил. Никогда.

А вскоре в Кашине появились Белые братья. Они въехали на трех грузовиках с юга. И мир изменился окончательно. Он стал другим.

История вторая ГДЕ ВЫ, ДОКТОР БЛЮМЕНТАЛЬ?

1.

Выехали мы из Рогова поздно вечером. Таня сказала, нельзя дольше ждать. Можем опоздать. Итак, слишком долго ждали. Ну, не верил я в чудодейственную силу доктора Блюменталя, о которой все женщины в округе говорят, а мужики за граненным стаканом перешептываются. Признаться честно, я и сейчас не верю. Только у нас выхода другого не осталось. Оленька, дочка наша с Танькой, совсем сдала за последнюю неделю. И никто не мог сказать, что с ней не так. Наш местный фельдшер дед Семен несколько раз осматривал дочку, прописывал ей настойки, какие-то травки заваривать, я в них не разбираюсь, этим Танька занималась, но ей лучше не становилось. Температура то поднималась, аж все горит, то падала до полной потери сил. В крайний раз дед Семен приходил. Сегодня днем. Осмотрел Оленьку и сказал, что надо срочно везти ее к доктору Блюменталю. Только он может разобраться в том, чем болеет дочка. Если бы времена были старые, то в любой больнице медосмотр бы провели, анализы бы сдали, МРТ там, КТ прошли, и сразу бы диагноз поставили. Но сейчас, после Катастрофы, ни одной больницы в округе работающей не было. А даже если бы и была, то никаких денег бы не хватило расплатиться за услуги врачей. Другое дело доктор Блюменталь. О его талантах по всей Ярославской области слухи расходятся волнами. Так что если кто и мог спасти дочку, то только он.

Я на деда Семена вытаращился, как на Лешего, забредшего к нам по пьянке из лесной чащи. Но дед Семен сказал, что за Блюменталем ходит слава, что у него глаз рентген, а руки антибиотики. Наложит на больное место, так всю хворь сразу и высосет без остатка. Знать бы еще где Блюменталя этого искать. По разговорам он в Надеждино, да только стоит ли верить тем разговорам.

Началось все две с половиной недели назад. Оля пришла из школы с подозрительным кашлем. Еще два года назад мы и помыслить ни о какой школе не могли, выжить бы, да пропитание найти, и то счастье. Горло болело, но ни температуры, ни других признаков простуды. Танька вскипятила молока, да достала банку с мёдом с пасеки брата Паши. И вроде бы помогло. Кашель на следующий день прошел. Два дня никаких признаков болезни. А в субботу Оля проснулась с высокой температурой. И тут начались наши мытарства. Ни врачей, ни лекарств нормальных, ничего нет. Один дед Семен, да и тот сдался, отправил нас к Блюменталю.

А ведь я этого Блюменталя знал. Если, конечно, это тот самый мужик, о котором я думаю. В школе я учился с Сашкой Блюменталем, заумный был парень, но положительный. Настоящий немец. Давно это было и в другой жизни. Когда школы нормальные работали, да поликлиники с больницами. Учились мы вместе в Угличе в школе №5, а после того как окончили, жизнь нас разбросала. Я уехал учиться в Петербург, на исторический, а Блюменталь в Москву на медицину.

В школе не сильно то мы дружили, приятельствовали. Компании у нас были разные, но время от времени все компании объединяются в одну большую для совместного увеселения, поэтому все время держались на виду друг у друга. А про медицинский мне кто-то рассказал, когда я приехал из Питера на первые каникулы родителей навестить. Так что вполне возможно чудодейственный доктор Блюменталь и мой старый школьный приятель одно лицо. Жизнь причудливо карты сдает. Никогда не знаешь, как и когда с кем судьба разведет, чтобы через десятилетия столкнуть лбами.

Вернувшись от деда Семена, мы устроили большой семейный совет. Совещателей правда я да Танька, больше у нас никого не осталось. И решили, что выхода нет, надо ехать искать доктора Блюменталя. Если люди говорят, что он в Надеждино, значит туда и поедем.

Давно меня в Надеждино не заносило. На всякий случай у меня карта имелись. После Катастрофы ни одна навигационная программа не работала, да и все смартфоны накрылись медным тазом, старые типографские карты опять вошли в цену. А у меня по долгу службы они в наличии были. Служил же я в охранной конторе, что обеспечивала безопасность торговым караванам, которые курсировали между Угличем-Ярославлем-Рыбинском, да мелкими областными городами, где еще жизнь теплилась, или пробуждалась, как в нашем Рогове. Ведь еще три года назад наш городок стоял вымерший, да пугал проезжих слепыми окнами, да брошенными домами. Настоящий город-призрак. Но постепенно город стали заселять.

После того как в Угличе произошел большой передел власти, много крови тогда пролилось, новому командованию потребовались безопасные транспортные маршруты, по которым пойдут торговые караваны, а по пути следования нужны были надежные форпосты с торжищами и охранным гарнизоном, чтобы ни одна сука не сунулась. А уж тем более Дикая банда, которых по волжских лесам развелось большое множество. Одним из таких городов и стал Рогов, куда из Углича вместе с семьей я и переехал по приказу самого Археолога.

На службе я взял увольнительную на пять дней с условием, если не вернусь вовремя, то увольнительную автоматически продлят. Шеф мой мужик правильный, с пониманием отнесся к моей проблеме. Семья превыше всего. Если бы не семьи, то мы бы всем этим не занимались, а шкерились бы по лесам и болотам в гордом одиночестве. Волк волку, как известно не товарищ. Так что все чем мы занимаемся, имеет смысл, только если у тебя есть семья и близкие люди, ради которых стоит жить и стремиться к чему-то.

Я все рассчитал. До Надеждино двадцать км по прямой, только прямой дороги нет. У нас же на Руси с древних времен повелось, что дорога три загиба на версту имеет. Так что километров под пятьдесят придется проехать. Но маршрут спокойный, его углические охраняют. Тут никаких непредвиденных ситуаций я не предвидел. Поскольку предвидеть наши приключения мог только Предвидец с большой буквы «П», а я к этой профессии отношения не имею.

Заднее сидение в «Патриоте» я разложил, застелил одеялами, набросал подушек, взял одеяло и теплый плед, чтобы укрыться. Хорошее лежбище для Оленьки получилось. Потом сходил на Центральный рынок. Дорога неблизкая, нужно запастись всем необходимым. Он уже закрывался, но я все ходы и выходы знаю. Нашел Макара из охраны, мы с ним несколько раз вместе с караванами ходили. Он больше в командировки не подписывался. На земле осел. Заработок меньше, но и риска тоже. Макар меня провел к армянам. Они мясную торговлю держали. Всегда можно было свежатинки прикупить. Только в походе мне не до готовки будет. Так что я взял запас тушенки говядина-свинина, да перловой каши в консервах. Жить можно. Загрузил в машину. По дороге заехал на источник и набрал три канистры воды. Этого должно было хватить. Пропитанием я запасся, осталось боезапас пополнить. В дороге много чего непредвиденного может произойти. Но тут я ничего покупать не стал. Не хотел привлекать к себе внимания. Решил старыми припасами обойтись. Дома у меня хорошая оружейка оборудована. Я взял себе привычный АК-12 с расходниками, без фанатизма. Таньке помповое ружье – турецкий Армсан. Стрелять она у меня умеет, но не любит. Так что помповуху я скорее для самоуспокоения взял.

Сборы затянулись до темноты. Так что мы плотно поужинали. Танька напоила Олю целебным отваром. Сегодня она чувствовала себя получше, да вот надолго ли ее хватит. И мы отправились в путь.

Так началось наше путешествие к исцелению.

2.

Уезжать ночью из города плохая идея. Днем то дорога может быть непростой. Мало ли какие неожиданности ждут нас за поворотом. А тут густой осенний лес, чащобина на чащобине, да петляющая узкая колея дороги, высвеченная машинными фарами. По уму надо было бы переждать до утра, но мы с Танькой уже на таких нервах, что еще одну ночь бездействия просто не выдержали бы. Таня от Оленьки ни на шаг не отходила. Уснуть все равно бы не получилось. Так что действовали по сердцу.

По пути в Надеждино нам предстояло проехать несколько населенных пунктов. Глухово и Свечино я решил от греха подальше объехать, выписать небольшую загогулину. С глуховцами мы уже год, как общий язык найти не можем. Местный авторитет Топор с нашим Губернатором в состоянии холодной войны. В открытую друг на друга не лезут, но кулаки в карманах держат и ждут только подходящего момента для окончательного решения вопроса. Свечинцы же ведут закрытый образ жизни. Чужаков не привечают. Да и слухи про них не добрые ходят. Так что лучше дать крюка, чем потом не оказаться на крюке. Пигалево и Стуково я собирался проехать насквозь. Люди там мирные, подлянки я от них не ждал.

Катастрофа разделила жизнь на «до» и «после». Многие уже стали забывать о том, что было в этом «до». Жизнь «после» выжирала все время без остатка, поглощала все мысли, эмоции, жизненную энергию. Не оставалось ни сил, ни желания вспоминать это «до». Да и просто было страшно вспоминать, потому что там было тепло и уютно, там было настоящее счастья, которое они не понимали и не принимали, загрузив голову будничными проблемами. Начнешь вспоминать, затянет в омут, проглотит и не выберешься. Я видел проглоченных «до». На них страшно было смотреть. Серые люди, блеклые подобия самих себя. Они жили только воспоминаниями «до», постоянно приговаривая «а в наше время было так», «а вот до Катастрофы какие были яблоки». Вся их жизнь прорастала в «до». Оттуда они черпали свои силы, но там же их и оставляли, потому что мир за окном ничем не мог их порадовать. Насмотревшись на таких «До-человеков», люди ставили перед собой мысленную стену, запрещая вспоминать прошлое. В разговорах друг с другом они никогда не обсуждали, как было раньше, а когда появлялся такой «До-человек», то сразу сворачивали разговор и уходили в сторону, чтобы яд его речей не проник в их мозг.

Жизнь «До» стала сродни психологическому наркотику, которого с одной стороны все жаждут, а с другой страшно бояться. Долго такие люди, зараженные «до-инфекцией», не выдерживали. Ломались на чем-то простом, примитивном – в очереди за хлебом, или на водокачке, наполняя канистры питьевой водой. Однажды я видел, как такой «дошник» сошел с ума. Вот он качает металлическую трубу, из крана хлещет вода. Он о чем-то говорит с соседом, ждущим своей очереди. И вдруг замирает. Руки продолжают качать воду, но взгляд становится стеклянным, а не-до-высказанные слова повисают на губе, как замусоленный потушенный хабарик самокрутки. Был человек и тут же с головой ушел в прошлое. Как его не пытались тормошить, привести в наш мир уже не получалось. Но чаще всего, измучившись тоской по жизни «до», люди добровольно финалили себя.

Я иногда позволял себе заглянуть в жизнь «до». Не для того, чтобы понять, как мы докатились в это «после», а потому что там осталась часть моей души. Вот и сейчас, сидя за рулем, поглядывая время от времени в зеркало заднего вида, на дремлющих девочек, я думал о той жизни, которую мы потеряли.

Никто из нас не заказывал Катастрофу. Мы и думать не думали, что такое возможно. Жили обыденной жизнью, да и не догадывались насколько мы счастливы. Каждый знал, что страна обладает ядерным оружием, да и наши соседи по земному шарику им тоже располагают, но его применение проходило где-то по разряду ненаучной фантастики. Ну кто в здравом уме может серьезно рассуждать о взрыве ядерной бомбы в целях предотвращения войны или сохранения мира. И вот те, кто рассуждал, а народ считал их безобидными сумасшедшими, сделали то, что сделали, и наступила Катастрофа. Я четко помнил тот день.

Лето в тот год удалось жаркое, засушливое. Работа над диссертацией не клеилась. Размышлять на тему «Трансформации власти в Римской Империи в III в. н.э.» мозг отказывался, хотя все материалы давно были собраны и написано введение и первые три главы. Улицы Петербурга заволокло густым смогом от горящих вторую неделю торфяников. Дышать было нечем. Тогда-то и родилась у нас с Танькой идея бросить все и уехать на Волгу, так сказать в родовое гнездо. Там в деревне Юсово у меня остался от деда дом с землей. Дом был построен еще в конце девятнадцатого века, далеким моим пра-пра-прадедом. Там родился мой дед, там он вырос и пережил войну, оттуда уехал в Москву строить карьеру военного. Дом перешел мне по наследству. Состояние у него было шаткое, но жить летом можно. Я все собирался поднакопить денег, да замутить капитальный ремонт, но с деньгами всегда было туго, да и времени никогда ни на что не хватало.

Двухнедельный отпуск я точно заслужил, поэтому мы быстро собрали вещи, погрузили в КИА РИО, старенькую, но надежную, и выехали рано утром в субботу с расчетом что к вечеру воскресенья будем уже на месте. По дороге забронировали номер в гостинице, не Бог весть что, но переночевать можно.

Катастрофа случилось ночью. Я проснулся от громкого звука, словно над городом лопнул огромный пузырь от жвачки, которые мы надували, будучи пацанами в девяностые. И было особым шиком и гордостью, кто больше и из какой жвачки пузырь надует. За первым хлопком последовал второй, а затем еще один и еще. Разум не хотел пробуждаться. Мысли ворочались со скоростью ленивца. Я успел только предположить, что это какой-то местный крейзи фейерверки посреди ночи запускает, как Танька пробудилась и голая подскочила к окну. Она замерла, а затем гостиничный номер осветило яркой вспышкой света. На короткое мгновение стало светло, как днем. Танька упала и зажала глаза руками. Тут и я скатился с кровати и бросился к Таньке. Зрение восстановилось через несколько дней, но до сих пор зрение у Таньки скачет, а когда стресс какой или состояние крайнего душевного раздражения садится до расплывчатых мутных пятен.

Тогда мы и не знали, что случилось. Я был занят Таней и ее глазами, а она всю дорогу причитала, что видела Бога. Я решил, что она сильно испугалась, и поэтому бредит в состоянии сильного эмоционального напряжения. С тех пор я ни разу ее об этом не спрашивал, быть может, она и правда видела Бога.

Я попробовал вызвать скорую, но телефон молчал. Такое чувство, что кто-то повредил телефонную линию. Я выскочил к стойке регистрации, но никого там не нашел, даже ночного дежурного. Тогда я решил, что сам отвезу Таньку в больницу. Она жаловалась, что ничего не видит, так жалобно, как маленький ребенок, когда не понимает, что с ним произошло. Я помог Тане одеться. Мы спустились к машине. Я понятия не имел, где находится ближайшая больница, и решил построить маршрут через навигатор. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что навигатор не работает. Я несколько раз его перезагрузил, но что умерло, то умерло. Тогда я решил, что мы просто поедем вперед по трассе и в ближайшем городе мне подскажут, где находится больница.

Первое время мы даже не догадывались, что мир безвозвратно изменился. В пути я рассуждал, что вероятно произошел какой-то взрыв на заводе или на нефтехранилище, ничего страшного, все образуется. Иногда случаются техногенные катастрофы. Уговаривал я Таньку не нервничать. Она уже подуспокоилась, хотя и продолжала ничего не видеть. Я и помыслить не мог, что в эту ночь кто-то из сильных мира сего решил окончательно разобраться с человечеством. Очень уж оно ему осточертело до зубовного скрежета.

До больницы мы не доехали. На въезде в неизвестный мне город образовалась большая пробка из легковых, грузовых и служебных машин. Судя по всему, ночные взрывы напугали многих. Таня сказала, что чувствует себя хорошо, а в больнице сейчас, наверное, пробка не меньше, так что если есть возможность, то лучше уж доехать до Углича, а там и врачи знакомые есть, осмотрят все в лучшем виде. Я согласился с ее доводами, выехал из пробки и отправился в объезд.

Осознание того, что прежняя жизнь закончилась, вместе с моей диссертацией, научными публикациями, преподаванием и старыми друзьями пришло через несколько дней. К этому времени Таню осмотрели в углической больнице и сказали, что слепота временная, связана с сильным стрессом, прописали какие-то лекарства, только предупредили, что скорее всего за ними придется ехать в Москву, поскольку по каким-то причинам интернет не работает, а так можно было бы заказать в виртуальной аптеке. Кое-что мне удалось приобрести в местной аптеке, и мы немедленно начали лечение.

Мы обустроились в дедовом доме в Юсово. Рядом с нами разбила лагерь питерская археологическая экспедиция, что не могло меня не заинтересовать. Очень быстро я сдружился с коллегами, в особенности с Димой Строговым, которого потом станут называть Археологом. От них я и узнал, что наша страна и Америка обменялись серией ядерных ударов и такие крупные города, как Москва и Петербург превратились в радиоактивные пустыни. Так что ни о каком лекарстве из столицы можно было и не мечтать. Вслед за этим я и осознал, что все чем я занимался ранее оказалось бессмыслицей. В новом мире в ближайшие десятки лет мало кого будет интересовать римская история, да и осталась ли та история. Вот в чем вопрос.

Я помню те чувства, которые испытал в тот момент. Отчаянье, разочарование в себе и в жизни, и страх перед будущим, в котором я больше не видел себя и свою жену Таню.

Я очнулся от невеселых мыслей. Передо мной свет фар вырывал из темноты лесную дорогу. Я обернулся и посмотрел, как там на заднем сидении. Танька и Оленька спали. Оля дышала тяжело, но ровно. Слава Богу, мы почти доехали. До Надеждино оставалось несколько километров.

3.

Город Надеждин был построен на берегу Волги в те же древние времена, когда в Угличе погиб царевич Дмитрий. Погиб он при странных обстоятельствах. Мать его обвинила во всем двух служилых людей, которых тут же схватили и казнили без суда и следствия. Толпа растерзала их, разорвала в клочья. Мать царевича лютовала, искала виновных. Особо истово помогал ей в этом боярин Всеволод Груша. Пошли по городу погромы, да кровавые расправы. Вмешалась Москва. Борис Годунов прислал своих людей, которые похватали бунтарей, да учинили над ними суд скорый. Им вменялось в вину расправа над царскими людьми. Только Всеволод Груша вместе со своими близкими людьми сбежал из Углича, переправился через Волгу и скрылся в лесах, как говорится с глаз долой, да из сердца вон. О нем никто не вспомнил, да и не искал особо, а боярин заложил новое поселение, которое люди назвали Надеждино, в надежде на жизнь лучшую.

Город изначально был построен в глухом лесу, чтобы никто с реки не увидел. Но не так далеко от Углича, с расчетом, что, когда власти сменят гнев на милость, можно будет быстро вернуться и восстановить прежнее положение и былое славное имя. С годами город разросся и выбрался из леса к берегу Волги.

А память о том смутном и тревожном времени сохранилась в названии города, да в маленькой речушке, что пронзала город и впадала в Волгу. Называли ее Грушевка, да мало кто из молодых помнил, почему она так называлась. А вот в Надеждино испокон веков, с седины глубкой, гнали самый лучший грушевый самогон, с которым боролись и при царском режиме, да при советской власти устраивали рейды по выявлению злостных самогонщиков. Да только народный промысел просто так не изничтожить. Надеждинскую грушевку продавали по всей углической земле. А уже в новое время, то что Катастрофой закончилось, местный предприниматель построил ликеро-водочный завод, который уже стал гнать промышленными масштабами «Грушевскую особую», «Грушевскую наливку», ликер «Грушевый» и другие алгосодержащие напитки. Местные этот шмурдяк не пили, предпочитая «казенке» самогоночку собственного изготовления. Но в крупные волжские города, да даже в саму Москву шли фуры с продукцией. Одно время можно было встретить «Грушевку» даже в «Магните».

Мы как раз проехали мимо бетонного скелета магазина. Все что осталось от когда-то представителя крупной федеральной продуктовой сети. Может это навело меня на неподходящие к ситуации воспоминания, а может началось все с того, что я вспомнил, как мы в компании по молодости лет и ветрености в голове глушили эту «грушевку», которую ребята постарше покупали у бабки Ираиды, про которую ходили слухи, что она ворожея, колдунья староверная. Были мы тогда молоды и счастливы, в голове гулял ветер, да лихой плодово-выгодный хмель. Блюменталь часто веселился вместе с нами. Рыжеволосую сашкину голову видно было издалека. Низенький, с телом борца, да с головой лобачевского. Пил он наравне со всеми, пьянел слабо, проявлялось это только в том, что речи его становились более мудреными, да путанными. Пацаны плохо понимали, что он пытался им втолковать, но никогда не обижали, да из компании не гнали. А мне всегда было интересно слушать его занудные философствования. Не о бабах же постоянно базарить. Надоело уже. А Блюменталь мог и о звездах, и о египетских пирамидах поговорить.

По долгу службы я несколько раз бывал в районе больницы. Один раз даже отвозил Сашку Сальникова, нашего бригадира, когда он поймал случайную пулю во время разборки с Мельниковскими. Но ни разу я не встречался с доктором Блюменталем. Я о нем в ту пору даже не слышал. Ведь о нем узнавали только страждущие, потерявшие всякую надежду. А у меня тогда все в руках горело, сам здоровьем лучился, да и Танька с Олей никогда ничем серьезнее сезонного чиха не болели.

Надеждин встретил нас пустыми улицами. Осенняя хмарь, да раннее утро не располагали к праздным прогулкам. Я проехал по центральной улице, свернул влево, потом еще несколько петель, и мы выехали к больнице, окруженной высокой кованной решеткой и небольшим парком, где деревья уже царапали голыми осенними ветками небо.

Я остановился возле закрытых ворот, заглушил мотор. Я сразу приметил, что калитка открыта, так что не придется бегать, искать сторожа.

- Как Оленька? – в утренних сумерках мне было не видно, что там на заднем сидении. Отдельные черты, силуэты.

- Горячая.

- Ты со мной или посидишь?

- С тобой.

До больницы мы дошли в молчании. Говорить не о чем. Все уже переговорили до этого. Казалось, что любое оброненное слово запустить цепной механизм, который разрушит тот хрупкий мир, в котором Оленька пусть и болела тяжело, но была жива.

Больница выглядела безжизненным бетонным чудовищем, проглотившим всех больных и здоровых людей. На скамейке перед центральными дверями сидел санитар. Он курил, выглядел неприветливо. Помятый, похмельный, зябкий.

- Утро доброе, - почему-то мне захотелось быть вежливым. – не подскажите, где я могу найти доктора Блюменталя?

- Нет здесь, доктора Блюменталя. Уже третий день как нет.

- А где он? – растерялся я.

- А мне почем знать, - равнодушно ответил санитар.

- А кто может знать?

- Кто-нибудь да знает, - с философской ленцой ответил санитар.

Этот нелепый и бессмысленный диалог уже начал меня раздражать.

На помощь Танька пришла.

- Поймите у нас дочка тяжело больна. Никто не знает, что с ней. Вот мы и приехали с последней надеждой. Говорят, только доктор Блюменталь помочь может. Подскажите, где нам его искать? – с мольбой в голосе попросила она.

- Доктор Блюменталь и вправду чудеса творит… иногда… С дочкой говоришь беда. Блюменталь поможет. Чего не помочь? Он мужик сердобольный. Еврей правда. Но наш еврей надеждинский. Только разминулись вы с ним. Он по срочному вызову уехал. Два дня назад где-то. За него доктор Сиротин Алексей Михайлович остался. Хотите, могу вас к нему отвести.

- Нет, нам доктор Блюменталь нужен, - нотки отчаянья уже звенели в голосе Тани.

Оленька продолжала гореть температурой. Настои деда Семена Таня в нее вливала строго по расписанию, но они уже практически ей не помогали. Я отгонял от себя предательские мысли, что мы можем не успеть. Мы об этом не говорили, но я видел, что эти мысли гложут Таньку изнутри.

Санитар затушил сигарету о скамейку. В этом месте красовалось выжженное пятно. Видно тут было заведено – сигареты о скамейки тушить. Он тяжело поднялся, посмотрел брезгливо на меня, затем с сожалением на Таньку, видно было, что она ему понравилась, и сказал:

- Ждите здесь.

Санитар скрылся в дверях больницы, оставив нас наедине со своими проблемами.

С Волги дул холодный ветер. Небо хмурилось. Быть дождю. Остро захотелось курить, хотя я уже несколько лет как бросил. В первые годы после Катастрофы, когда деньги превратились в цветные бумажки, а вещи обменивались на вещи, одной из самых котируемых валют стали сигареты. Свободная продажа сигарет быстро прекратилась, а народ стал страдать от отсутствия никотина. За сигареты можно было купить все, что угодно, разве что детей в рабство не продавали. Но с этим у нас всегда было строго. Местные удельные царьки сразу порешили, что детство неприкосновенно, а с уродами, которых всегда в любой общности полно, расправлялись жестко, без суда и следствия. Очень быстро народные умельцы засадили огороды самосадом, научились правильно сушить табак. Сперва перешли на весовой табак, а потом доросли и до производства сигарет на артельной основе. Но я твердо решил избавиться от табачной зависимости. Ломало по первости знатно, но я справился.

Дверь хлопнула и появился санитар, сбежал по ступенькам к нам и остановился. На меня не смотрел, сверлил взглядом Таньку, словно хотел ей предложить обменять информацию на недвусмысленную услугу интимного характера. У меня руки зачесались, но я сдержался.

- Короче. Блюменталь выдвинулся в Лужино. Староста ихний его вызвал. У них какая-то болезность накатила. Не могут справиться.

- Доктор Блюменталь один поехал? На каком транспорте? – спросил я.

Санитар с трудом повернул голову, словно шея у него заржавела, и сказал:

- С ним водила. Колян. Поехали они на Шишиге. Доктор давно уже на Шишиге ездит.

Такой технике можно было только позавидовать. ГАЗ-66, в простонародье называемый Шишига, мог проехать где угодно, да приличный груз с собой привезти. Встречалась эта машинка не так чтобы уж часто, но и редкостью не была. Сняли ее с производства задолго до Катастрофы, ела она топливо нещадно, на трудовые доходы такую карету не купишь. Значит, доктору Блюменталю ее подогнали благодарные пациенты, так что и топливом вероятнее всего снабжают.

- Шишига у него служебная.

- Спасибо за информацию.

Санитар бросил последний сладострастный взгляд на Таньку и буркнул недоброжелательно:

- На здоровье.

Мы вернулись к машине. Танька сразу бросилась Олю проверять. Через минуту вернулась.

- Кажется, температура спала, - сказала неуверенно она. – Спит. Ровно так. Ангелочек наш.

- Это хорошо, - задумчиво произнес я.

Деревня Лужино находилась от Надеждино не так далеко, да и дороги вполне приличные. Проехать можно. Только вот не это меня тревожило. Лужино поселок тяжелый, со своими обрядами и историей. Не знаю уж как в других землях, но у нас на Волге после Катастрофы единой системы управления так и не наладилось. Каждая деревня, каждый поселок, каждый городок обзавелся своими управителями, нововыпеченными царьками, которые подмяли все под себя и устроили свое управление, на свой вкус и манер. Была бы центральная власть, она давно бы с этой новофеодальной раздробленностью управилась. Стерла бы ее с лица земли, да только вот не было этой центральной власти. А в крупных волжских городах своя дележка шла. Ярославские пилили за Ярославль. Рыбинские конкурировали с ярославскими. А в Угличе так троевластие до поры до времени царило, пока Археолог со своей командой порядок не навел. Но до области у него еще руки не дошли. Власть то получить тяжело, но еще тяжелее удержать ее. Так вот эти изгрязивкнязья стали на землях своих порядки причудливые устанавливать. И у каждого свои вычурности, да прихоти. Слухами земля, как говорится, полнится, и вот люди говорили, что в Лужино власть захватил так называемый родновер, новоязычник, и с тех пор деревня та стала закрытой. Кто хотел и мог сбежали в первое же время. Остальные замкнулись в своей общине. Чужаков к себе они не впускали без надобности. Так что я видел большую проблему в том, чтобы встретиться с доктором Блюменталем в Лужино. Не знаю, как отнесутся лужинцы к нашему появлению. Блюменталь молодец конечно. Нашел куда ехать, когда он так нужен.

- Что с тобой? Ты чего заморозился? – спросила Танька.

Я не стал ей ничего рассказывать. Решил, что разберусь со всем на месте. Не найдется такой крепости, которую я ради Оленьки не сровнял бы с землей.

- Порядок, - ответил я.

- Тогда поехали?

- Поехали.

Я сел в машину, дождался пока Таня удобно усядется на заднем сидении и только после этого тронулся с места. Надеждино не принесло нам избавление от недуга, но и не отобрало надежду.

Где же вы, доктор Блюментель? Как далеко вы забрались? Долго нам еще за вами плутать по волжским лесам.

Мы выехали из Надеждино, проехали мимо бетонного скелета магазина. Я вспомнил, как проезжал здесь всего ничего назад. На душе было легко. Вот сейчас мы приедем к доктору Блюменталю, и он нам поможет, вылечит, спасет, воскресит. Сейчас на моей душе висели тяжелые гири.

4.

Лужинская община была одной из самых закрытых поселений в углической области. О ней толком никто ничего не знал. Живут люди в глуши лесной, в стороне от остальных поселений. Ни с кем общаться не хотят. Чем занимаются, не ясно. Только поговаривают, что свихнулись они на идее конца света, а власть у них держит мужик, который сам поклоны Перуну бьет и всех остальных заставляет. Что правда, что вымысел народный, не знаю. После Катастрофы мир явно сошел с ума, так что может быть все что угодно. Одно мне сразу было ясно, что с ходу я эту крепость не возьму, тут надо с хитростью зайти. Правда в душе не чешу, как это сделать. Поэтому решил, разобраться на месте.

Дорога до Лужина заняла час. Сколько за это время в моем котелке мыслей переварилось, не счесть. Я постоянно смотрел в зеркало заднего вида, как там Оленька. Но вроде все было по-прежнему, без видимых изменений. Танька даже заснула.

В Лужино я был еще до Катастрофы. Мимо проезжал. Тогда все дороги вели в Углич. Это теперь по некоторым дорогам лучше не ездить. В особенности это касалось земель, где власть держал Циклоп. Про него мне рассказывали в ставке Археолога пару месяцев назад. Появилась мол в наших лесах большая банда, на всю голову отмороженных, под предводительством Циклопа. Что от них ждать пока неизвестно. На Углические земли не покушаются и то хлеб, есть время силы накопить. Но их территории лучше объезжать за десять верст, одна беда, не понятно, где там их территория, а где свободная от всяких циклопов.

Лужино выскочило на меня как чертик их табакерки. Вот дорога по лесу петляет, поворот за поворотом. И вдруг новый поворот и впереди забор из толстых бревен в два человеческих роста, да смотровые вышки по краям от массивных металлических ворот. На вышках похоже никого не было или эти лесные браться искусно прятались.

Я остановил машину, не доезжая до ворот несколько метров. Танька проснулась:

- Приехали уже?

- Сиди. Нос не высовывай. Я осмотрюсь на месте, - сказал я.

Минуту я решал брать с собой автомат или не брать. И решил не брать. Перед воротами я буду как на открытой ладони. С любой точки меня снимут без каких-либо затруднений. Я даже не успею до ствола дотянуться. Так что лучше фанатиков лишний раз не раздражать.

Я вылез из машины и медленно зашагал к воротам, стараясь не делать резких движений. Пусть привыкнут к гостю. Они люди дикие, мало ли что в голову взбредет.

Меня окликнули почти у самых ворот.

- Стой, кто идет!

Я остановился, посмотрел на стену, пытаясь найти, кто это со мной заговорил, но никого видно не было.

- Свои идут! – крикнул я.

- Свои с другой стороны забора. Чего надо?

Дружелюбия в голосе ни на грамм. Тяжело тут придется.

- По делу я. К вам доктор один приехал. Мне с ним увидеться надо. Дело срочное.

В ответ лишь молчание. Либо они решили, что я не достоин продолжения разговора, либо ружье заряжают, чтобы избавиться от головной боли одним выстрелом. Стало как-то не по себе.

Неожиданно в воротах открылась калитка и наружу выглянул мужичок, седой, с клокастой бородой и грустными глазами.

- Чего надо то? Своих докторов не хватает, за чужими ездите?

- Так какие они чужие, если как раз свои, - возразил я ему. – Мне нужен доктор Блюменталь. Он у вас должен быть.

- Не знаю я каких Блюменталей. Езжай отседа подобру, поздорову, пока наши волкодавы не проснулись. Я привратник, мне то чего, а волкодавом ты не понравишься.

- А я не девка, чтобы всем нравиться. У меня больная. Мне нужен срочно врач, - напирал я.

Было видно, что привратник торопится его спровадить. Но у меня не было другого выхода. Мне нужен был доктор Блюменталь.

- Пусти меня. Я сам найду доктора. Мне твои волколаки не страшны, - сказал я.

- Не можем мы вас пустить, и речи об том быть не может. Вы чужаки и еретики есть, а, стало быть, ваши проблемы не волнуют нас. В то время, как вы можете взболмотутить неокрепшие умы, которым не к миру тянуться надо, а жизни вечной алкать, - произнес привратник и попытался захлопнуть передо мной калитку. – Проезжайте, проезжайте. Нечего тут.

Я не дал ему закрыть калитку, вставил ногу, и потянул на себя.

- Будь человеком, у меня ребенок болеет. Только доктор Блюменталь может помочь, а он как к вам приехал, так как сгинул.

- Нет у нас никаких чужаков, - уже менее уверенно заявил привратник.

- Ну, чего ты не человек что ли? Ребенок страдает. Помоги.

Привратник тяжело вздохнул, посмотрел на машину позади меня и сказал:

- Ладно. Твое дело. Жди здесь. Я схожу позволения спрошу.

Калитка захлопнулась, а я вынужден был остаться снаружи.

Ждать пришлось не долго. На этот раз калитка распахнулась на всю ширь и показались двое мужиков с автоматами на плечах. Из-за их широких спин выглядывал привратник.

- Сказано проводить тебя к нашему старосте. Он поговорит с тобой.

Поговорит – хорошо. Хотя мне доктор нужен, а не собеседник. Но меня пустят в Лужино, а это уже прогресс.

Оказавшись за забором я увидел множество деревенских изб, которые были построены вдоль центральной улицы. Обычно в деревнях избы с приусадебным участком огораживались забором, чтобы разграничить владения свои и соседские, но здесь никаких заборов не было, кроме наружного. Не было здесь и людей. Они, конечно, были. Я чувствовал на себе множество любопытствующих и далеко не дружелюбных взглядов, но они все сидели по домам, а на улице никого.

Бугаи провели меня через весь поселок к большому дому, ничем особо не выделяющемуся, кроме того, что возле него стояло артиллерийское орудие, сошедшее словно с экранов фильмов о Великой Отечественной. Пушка явно была не рабочая, хотя бы потому, что дуло у нее было заварено и закрашено красным. Похоже, что она раньше украшала в качестве памятника один из парков, а затем ее кто-то за каким-то лядом притащил сюда и установил возле главной избы. Толи в назидание возможным врагам, что мы тут тоже не лыком шиты, можем артиллерийский отпор дать, толи просто местному царьку нравились милитаристские игрушки.

Мы поднялись на крыльцо. Здесь мне приказали обождать, пока обо мне доложат. Ждать пришлось недолго.

- Шагай за мной, - сказал вернувшийся бугай.

И я шагнул в темноту избы.

Большая комната была светлой, чистой. За большим столом, явно предназначенным для приема пищи, сидел массивный мужик с бритым наголо черепом и густой черной бородой. Он что-то писал в клеенчатой тетради и сначала не обратил на наше появление внимания. Рядом с ним на столе лежал автомат. По бокам стола сидели трое вооруженных мужиков, тоже бородатых с бритыми головами. Тот что писал, явно был главный. На груди у него висел на массивной серебряной цепочки серебряный же Молот Тора, символ не славянский, но, когда родноверов это смущало.

- Староста Авдей, мы привели чужака, - сказал мой конвоир.

Бритоголовый оторвался от тетрадки.

- Свободны. Заходи человек, гостем будешь. Пока ты гость, тебя никто не тронет. Садись.

Я воспользовался предложением и сел напротив старосты. Откровенно говоря, было не по себе. Люди эти были не от мира сего. С чужими для нас законами. Кто знает, что в их вычислительной машине крутится, какие шестеренки вращаются. Порешат меня тут на месте, и тогда Танька с Ольгой тоже обречены. Живыми их не отпустят, а даже если отпустят, то без меня как они доктора Блюменталя найдут.

- Зачем к нам пожаловал? Что ищешь? О чем просишь? – спросил главный.

- Ищу я доктора Блюменталя. У меня дочка больна. Мне сказали, что он в Лужин уехал, - коротко ответил я.

- Доктор… доктор… был у нас… а зачем тебе доктор? Разве может доктор душу больную вылечить? Ведь все болезни идут от души. Коли душа порочна, да грехами заросла, то доктор не поможет, - сказал староста, внимательно наблюдая за мной. Как я на его слова отреагирую. А мне только вот философских бесед не хватало. Пока я тут буду философию разводить с эпикурейцем доморощенным, Оленька моя сгорит до уголька. От одной этой мысли, мне тошно становилось. Хорошо я не при оружии, а то глупостей бы понаделал. Правда, кто бы меня с оружием до этого мессии волжского разлива допустил бы.

- Дочка у меня больна. Маленькая она еще грехами обрастать. Доктор нам нужен, Блюменталь.

- Не печалься ты так, друг человек. Дочка болеет, то не беда. Болезни нам ниспосланы для того, чтобы мы очистились ими, и подготовились лучше к новой жизни, - ответил мне староста.

Такого поворота событий я не ожидал. Хочешь найти доктора, а попадаешь на прием к психотерапевту с явным религиозным уклоном.

- Ведь как мы жили до Катастрофы. Плохо жили. Бездумно жили. В грехах утопали, как пьяница в водке. И при этом даже не представляли жизни иной. А потом случилась Катастрофа. Лишившись всего, мы разве одумались. Мы сбились в стаи, чтобы вернуть прежнюю жизнь, или какое-то ее подобие. Новая жизнь после Катастрофы не наступила. Осталась старая, потому что мы сейчас в Чистилище земном находимся. И оттого, как мы здесь себя поведем, зависит, как будем жить в новом лучшем мире. Новый мир – еще заслужить нужно. И наступит День Последний – Судный, когда все мы закончим свой срок в Чистилище, и предстанем перед богами, которые будут решать, достойны мы жизни лучшей. Нам то здесь еще очищаться и очищаться, а дочка твоя через болезнь очищение пройдет и до срока попадет на суд богов. Так что не нужен вам доктор. Оставайтесь у нас. Примите свою судьбу. Позвольте дочери вашей очиститься. Да и День Последний не за горами. Скоро он наступит. Скоро все будем взвешены и только заслуженные будут признаны легкими.

Староста умолк и посмотрел на меня пристально. Он ждал моей реакции, как его слова на меня повлияли, но я молчал, потому что не знал, что сказать. Этот человек на полном серьезе предлагал позволить моей дочери умереть.

- Доктор мне нужен. У вас свой путь, у нас свой, - хмуро ответил я.

- Только твой путь привел тебя к нам. Не считаешь, что это знак свыше, божий промысел? – спросил староста.

Говорил только он, остальные мужики хранили безучастное молчание, словно не живые были, а чучела посаженные.

- Не знаю я, что там за знак. Я дочку вылечить хочу. И все ради этого сделаю.

- Что ж, мы никого неволить не станем. К нам по доброй воле идут и по доброй воле с нами остаются. Только и помочь тебе ничем не можем. Нету у нас доктора Блюменталя.

- Как нет? – опешил я.

К такому повороту события я оказался не готов.

- Был он. Приезжал. Помог роженице. Только сутки назад уехал.

- Как уехал?

- На машине своей большой. Такая везде проедет.

Куда он мог уехать? Если назад в Надеждино, то мы бы встретились по дороге. Что за невезуха меня преследует?

- Куда уехал? – спросил я.

- Говорил, что в Рассохино. Ему оттуда вызов поступил. Там и ищи. А теперь уезжай. Мы с чужаками дел не имеем и не хотим иметь. И дорогу к нам забудь. Второй раз не отпустим.

Староста вернулся к изучению записей. Прием на высшем уровне окончен.

Меня без лишних слов проводили до ворот. Привратник зачем-то меня перекрестил, перед тем как я вышел наружу.

Выезжал из Лужино я с чувством вновь обретенной свободы, словно из крепости сам себя выкупил. Оленька проснулась и безучастно смотрела на дорогу. Ни слова не сказала. Таня пыталась ее накормить, взятыми с собой в дорогу припасами. Но Оля есть отказывалась.

5.

Олю била лихорадка. До Рассохино оставалось несколько километров по бездорожью. Хорошо, что дождей давно не было, дорогу подморозило, а то по раскисшей проселочной даже на моем «Патриоте» далеко не уедешь. Трясло нещадно, мотало, болтало. Я крепко вцепился в баранку руля, стараясь объезжать все кочки и выбоины, проклиная про себя Батьку Пороха, который в Рассохино власть держит, а дороги починить не может. Но, не смотря на опасность, я все время оглядывался назад, проверяя как там Оля.

- Федя, следи за дорогой. Я сама тут справлюсь, - говорила Танька.

Но я не мог с собой справиться и вертел головой, не забывая о дороге, которая норовила обмануть новым поворотом.

- Как Олька?

- Плохо. Температура поднялась. Я дала последний порошок. Спиртовую повязку положила на лоб. Но порошков больше нет. Так что надеюсь, этот чЁртов доктор Блюменталь нам поможет. Иначе, я не знаю…

Я промолчал. Тут и сказать нечего. Остается только себя упрекать за то, что сначала не верил во все эти «сказки» в доктора Блюменталя, отмахивался от советов бывалых людей, как от назойливых мух. Думал ведь, что сами справимся, само обойдется. А теперь время потеряно. Но кто мог предположить, что за доктором Блюменталем придется, как за синей птицей гоняться по глухим деревенским дырам.

Рассохино нас встретило двумя телегами, стоящими при въезде в деревню. На телегах стояли два старых пулемета системы «Максим». В запасниках какого краеведческого музея им удалось отрыть эту рухлядь? Хотя, я не сомневался, что пулеметы рабочие и, если надо, нашпигуют любого непрошенного гостя свинцом до самого горла. Вот только работоспособного шпигателя поблизости не наблюдалось. Единственная человеческая особь лежала возле телеги, свернувшись клубком, и нагло храпела.

Я остановил машину поблизости, обернулся проверить все ли в порядке с Танькой и Оленькой и, убедившись, что все хорошо, насколько это возможно, в подобной ситуации, выбрался наружу. Оружие брать не стал. Место тут дикое, увидят чужака со стволом, да устроят пальбу с пьяных глаз, а только потом будут разбираться, зачем это мертвое тело к ним пожаловало.

- Люди добрые, с миром к вам иду, - громко заявил я, на всякий случай поднимая вверх руки. Таким образом я демонстрировал открытость своих намерений.

Честно говоря, в Лужино не было так боязно, как в Рассохино. В Лужино было понятно, что и от кого ждать, а здесь полный беспредел и анархия. Каждый сам за себя. И хотя над всеми рассохинцами стоит Батька Порох, но он их не ограничивает в «возлеизъявлении», так он называет ту степень свободы, которую даровал всем. А заключалась она в простой формуле: «своих не трогай, с чужими что хошь, то и делай».

В Рассохино до Катастрофы мне бывать не доводилось, но люди говорили, что места там были знатные на грибы, ягоды и охотничий промысел. Еще при Советах там охотоведческое хозяйство было, а при новой власти его быстро приспособили под коммерческие нужды. Выстроили большой трехэтажный комплекс с рестораном «Привал охотника», сауной и бассейном, да с десяток гостевых коттеджей поставили для народа с более высокими запросами. Руководил всем этим предприятием Семен Иванович Порохов, бывший охотовед. Мужик серьезный, сознательный, дело свое знал. В девяностые бандиты базу отдыха крышевали. Порохов с ними быстро нашел общий язык, так что обходилось без происшествий. В нулевых базу выкупил один местный депутат, который потом в Москву подался, а хозяйство на жену переписал. Бандитов никто больше не видел, зажили мирно, да сыто. Порохов размяк, да раздобрел, килограммов двадцать лишних набрал, но управлял грамотно всем. Деревенские работали на базе отдыха, так что такое соседство было взаимовыгодно. Когда случилась Катастрофа, Порохов быстро все к своим рукам прибрал. Даже если депутат московский и выжил, то новое время – новые порядки, пусть попробует доказать свое право собственности. Рассохинцы отделились от остального мира, так впрочем все поселки поступили. К чужакам относились настороженно, опасаясь Диких банд, с которыми углические вели напряженную борьбу, но уничтожить до конца не получалось. При этом вели торговлю с соседями. Сами же возобновили охотничий промысел, да принимали у себя углических на постой и активный отдых. Продолжал всем управлять Порохов, только теперь он просил себя называть Батька Порох. Все леса вокруг он окрестил своими угодьями, но местным разрешил жить каждый по своему укладу, главное чтобы уклады друг другу не мешали. Постепенно в Рассохино воцарилась анархия. Рассохинцы друг с другом старались не ссориться, хотя и бывало найдет коса на камень, тогда суд вершил Батька Порох. Только суд его был скорым и часто абсурдным. Он мог двух противником голыми задами в муравейник усадить, кто первый не сдюжит и выскочит, тот и виноват. Поэтому рассохинцы старались до Батьки Пороха дело не доводить.

Подойдя к храпящему, я учуял забористый запах спирта. Выставили сторожа, а он от скуки с собой бутылку прихватил. Полупустая бутыль самогона лежала рядом. Будить сторожа бесполезно, поэтому я обошел телеги с пулеметами и вошел в Рассохино.

Через несколько метров мне встретилась женщина в грубых мужских штанах и брезентовой куртке. Она шла с холщовым мешком через плечо, в мешке что-то шевелилось и мяукало, на другом плече висело старое охотничье ружье. Увидев меня, она резко остановилась и ловким движением сбросила ружье с плеча в руку.

- Здравствуйте, помогите мне пожалуйста, - начал я разговор. – Я ищу доктора Блюменталя из Надеждино. Он к вам должен был приехать. На большой машине…

… которую я почему-то не видел возле Рассохино. Даже следов от тяжелой Шишиги нигде не было.

- Не было здесь никого. Никто к нам не ездит. Просто так. Разве что по приглашению, но мы никого не приглашали.

Голос у женщины был грубый, лающий. От него стало не по себе.

- Ну, может вы не приглашали, а ваш хозяин приглашал, - сказал я и тут же понял, что допустил ошибку.

- Какой такой хозяин? Ты чего говоришь? У рассохинцев нет хозяев, - женщина явно разозлилась.

- Я имел ввиду Батьку Пороха. Как я могу его найти?

- Батька нам не хозяин, а Батька. То мягкое с теплым не путай. А найти его можешь в Большом доме. Там на берегу стоит, - женщина неопределенно махнула рукой куда-то позади себя и потеряла ко мне интерес.

Мы пошли каждый своим путем. Я бодро зашагал вперед, помня, что надо торопиться, потому что действие порошков не вечно, а доктор Блюменталь пока что оставался неуловим. Что-то нехорошее зашевелилось в груди… предчувствие, что и в Рассохино я его не застану. Почему возле деревни я не видел следов Шишиги. Такая большая и тяжелая машина должна была после себя траншеи оставить.

Рассохино мало чем отличалось от любой другой деревни на берегу Волги. Все те же дома из темных от времени бревен, все те же угрюмые лица жителей мне навстречу. Ничего нового и необычного. Только одно отличало – трехэтажный бетонный монстр, похожий на старые советские гостиничные комплексы, который виднелся издалека. Он стоял на берегу Волги и чтобы попасть к нему надо было пройти всю деревню.

На окраине меня встретил патруль – двое небритых похмельных мужика с ружьями через плечо.

- Стой! Куда идешь? – раздался громкий окрик.

Я послушался и остановился.

- К Батьке Пороху.

- Тебе назначено?

- Нет.

- Тогда иди своей дорогой. Батька нынче не принимает, - сказал мужик с рыжей бородой в кепке блином.

- Мне собственно нужен доктор Блюменталь. Мне сказали, что он к вам приехал, - сказал я с надеждой в голосе. – Если вы меня проводите к нему, то и Батьку Пороха тревожить незачем.

Мужики явно страдали от вчерашней попойки. Им совсем не хотелось идти к Батьке Пороху, но им также не хотелось разговаривать с чужаком, который приперся с расспросами о каком-то докторе, которого они в глаза не видели. Проще этого назойливого пришельца пристрелить и всего делов. Я прочитал эти проспиртованные мысли в их глазах и тут же поспешил исправить ситуацию, пока они не решили привести приговор с исполнение.

- Меня прислали из Надеждино за доктором Блюменталем. Вряд ли Батька Порох будет доволен, что вы с гонцом из Надеждино обошлись так невежливо.

Несмотря на вольные нравы, царящие в Рассохино, с Надеждино они не ссорились и надеждинцев не обижали. Потому что если надеждинцы обидятся и придут отношения выяснять мало никому не покажется. Сил у них намного больше, чем у местных, да и Батька Порох бузотеров выдаст, глазом не моргнет.

- Мы никакого доктора Блюменталя не видели. Сейчас проводим тебя к Батьке. Может он чего знает. Сом, проводи, - сказал мужик рыжебородому.

Рыжебородый был по всей видимости младше по статусу, возражать не стад, сплюнул мне под ноги и сказал:

- Следуй за мной.

Я послушно зашагал следом.

Деревню Рассохино и базу отдыха отделял небольшой лесок из молодых деревьев. За ним уже виднелись красные черепичные крыши коттеджей и серые бетонные стены гостиничного комплекса. Дошли мы быстро. Никаких формальностей на входе. Меня даже не обыскивали. А какой смысл в доме народу полно вооруженного. Даже если я что и замыслю недоброе, то исполнить не успею. Меня мгновенно переведут из живого в неживое.

Батька Порох, не смотря на раннее время, пировал. Он сидел в ресторане со своими ближними за большим круглым столом. Тоже мне король Артур волжского разлива нашелся. Стол был заставлен мясом, соленьями и прозрачными стеклянными кувшинами с водкой и пивом.

Увидев меня Батька Порох заметно оживился. На вид ему было далеко за пятьдесят, но при этом он был крепко скроенный и плотный мужик, который любого молодого в бараний рог скрутит, да на дно Волги отправит рыб кормить. Мужик он был опасный. Про него много слухов по Волге ходило. Но при этом было видно, что он давно за воротник закладывает. Праздность быстро превращается в разврат и медленно, но верно убивает человека.

- Ты кто таков? Из каких краев будешь? – громыхнул басом Батька Порох.

Мужики за столом не добро на меня посмотрели. Их было пятеро, крепкие в силе и масти. Ближний круг.

- Я из Надеждино. Мне нужно повидаться с доктором Блюменталем, - коротко сказал я.

- Из Надеждино говоришь, - задумчиво произнес Батька Порох. Цыкнул зубом, схватил стопку и мигом ее осушил. – Как поживает Петр Кузьмич? Когда на охоту ко мне собирается?

Петр Кузьмич Востриков был главным в Надеждино. Только вот его путешествие в Рассохино, а уж тем более участие в охоте было сомнительным, потому что уже третий месяц он не вставал с постели. Какая-то хворь его разбила. Он оставался в трезвом уме и здравой памяти и формально оставался хозяином городка, но готовил себе приемника. Это не афишировалось, но по долгу службы мне доводилось ездить к Вострикову и общаться с его ближними. Так что, если меня и правда послали из Надеждино я должен об этом знать. Батька меня проверял.

- Так не может он. Лучше бы ты к нему съездил, проведал, дичи привез бы. Оно для здоровья полезно. А так я за доктором приехал. Его Петр Кузьмич к себе просит.

- Просит это хорошо, - смягчился Батька Порох. – Садись добрый человек. Покушай с нами, выпей, а потом и о докторе поговорим.

- Не могу я. Дело срочное. Да и пить не могу, за рулем я.

- Так вроде гаишников на тысячи километров вокруг нет. Пей за рулем вволю, никто штрафовать не будет, - сказал Батька Порох, и мужики дружно загоготали, поддержав шутку своего босса.

- Да я бы с удовольствием, но времени нет. Приеду с опозданием Петр Кузьмич на меня весь свой гнев изольет. А я думаю вы знаете, как он гневаться любит.

О тяжелом характере Вострикова во всех окрестных деревнях наслышаны были.

- Тут дело такое… Блюменталь твой утром уехал. Ты с ним разминулся. Он назад в Надеждино поехал. Так что удивительное дело, что вы не встретились у Петра Кузьмича. Ой, крутишь ты, путник. Дуришь мою хмельную голову, - недобро произнес Батька Порох.

Мужики за столом заметно напряглись, готовые наброситься на меня, да скрутить.

- Я вчера выезжал из Надеждино. Мне сначала нужно было в Лужино, а потом к вам. Так что ничего удивительного. Хорошо что Блюменталь вернулся. Он точно в Надеждино направлялся?

- Точно. Только вот теперь то тебе некуда торопиться. Садись за стол. Сейчас пить будем.

Есть приглашения, от которых хочешь отказаться, но не можешь, но в моем случае – не можешь, но должен. Больше меня в Рассохино ничего не держало.

- Я человек подневольный. Я должен вернуться сегодня до захода солнца. А дороги у вас в ужасном состоянии. Так что не обессудьте. Мне надо отчитаться перед Петром Кузьмичем.

Ссориться с Востриковым никто не желал. Сил у Вострикова было достаточно, чтобы Рассохино по бревнышку раскатать. Батька Порох это прекрасно понимал. Его вполне устраивала разгуляй жизнь, которой он жил, и он совсем не хотел, чтобы его уклад кто-то менял. Есть доход, гуляй народ, остальное и не прет.

- Хорошо. Езжай, да поклон передавай Петру Кузьмичу, - сказал Батька Порох.

Рыжебородый проводил меня до деревни. До машины я добрался без приключений.

- Ну как? – с надеждой в голосе спросила меня Танька.

- Нет его. Он в больницу вернулся. Как она?

- Без изменений.

Я сел за руль, захлопнул дверцу и завел машину. Я развернулся прямо перед лицом спящего пьяницы, он не проснулся.

Мы поехали назад. Оставалось молиться, чтобы неуловимый доктор Блюменталь оказался в Надеждино. Иначе, конец всем надеждам.

6.

Первый приступ случился, когда мы подъезжали к Надеждино. Я почувствовал сильный удар в спинку водительского кресла, затем еще один и еще. А потом в него замолотили как в полковой барабан. Я обернулся. Ольгу, Оленьку, Олюшеньку изгибало дугой, словно кто-то все ее жилы выкручивал. Она не кричала, рычала только, да была без сознания.

- Федя, что делать?! Что делать, Федя?! – запричитала Танька, стараясь удержать бьющееся в судорогах тело дочери.

- Еще немного… осталось немного… держи ее… - говорил я, не переставая, словно заговор читал, а сам выжимал из машины все, на что она была способна.

Я боялся опоздать, но еще больше я боялся, что доктора Блюменталя не будет на месте. Опять уедет в Шатеево, Ивачево или Задрищево какое-нибудь. А у нас уже нет ни времени, Оленька может не дотянуть, ни ресурсов на бесконечные разъезды по лесам и болотам волжским. Бензина в бачке кот наплакал. Доехать бы до больницы, а там надо искать, где заправиться. И чего я вцепился в этого доктора Блюменталя, как утопающий за соломинку, надо было оставаться в больнице, никуда не ехать. Разве в больнице мало докторов, кроме этого Блюменталя. Плевать, что я когда-то с ним учился и подсознательно доверяю ему больше, чем какому-либо другому безымянному доктору. Но я также понимал, что знахарям мы уже показывались. И все эти знахари руками разводили, не понимали какой хворью страдает моя Оленька. Так что как не крути я принял единственно верное решение – ухватиться за соломинку, потому что бревен надежных вокруг больше не осталось.

На огромной скорости мы пронеслись по Надеждино, распугивая жителей. Вечерело. Скоро станет совсем темно, так что лучше заночевать где-нибудь в городе, а домой поедем уже поутру. Я сам не заметил, как стал думать о чем-то простом, бытовом, словно все хорошее уже случилось, мы нашли доктора Блюменталя, и он нас вылечил.

До больницы мы доехали без осложнений. Я резко затормозил возле парадного крыльца, выскочил из машины и бросился к знакомому уже санитару, курящему на скамейке.

- Срочно! Доктор Блюменталь! – задыхаясь, прокричал я.

- Приехал недавно. У себя, – флегматично ответил санитар.

- Пациент у меня. Срочно. Помощь, - чуть успокаиваясь, сказал я.

- Выгружай. Я за носилками, - приказал санитар и бросился к приемному покою.

Через минуту он скатил по специальному пандусу носилки к машине. Вдвоем мы выгрузили Ольгу, которая пребывала в беспамятстве, и санитар покатил носилки в приемный покой. Танька и я побежали за ним.

Второй приступ начался в больничном покое. Оленьку пробрала сильная дрожь и начались судороги. На помощь нашему санитару пришел еще один. Им удалось ограничить Олю в движениях, так чтобы она не поранилась, но она продолжала трепыхаться, словно в эпилептичном припадке. В приемный покой выбежал высокий черноволосый мужчина в белом халате и больших очках в коричневой роговой оправе. Он тут же подскочил к носилкам, ничего не спрашивая наложил руки на голову Оле и что-то забормотал. Я ожидал чего угодно, но только не вот этого наложения рук. Через несколько минут Оля прекратила биться в припадке и расслабилась.

- Катите ее в третью палату! – приказал доктор. – И срочно вызовите Ольгу Степановну.

На нас он не обратил никакого внимания и деловым шагом направился вслед за санитарами.

По мне словно асфальтовый каток прокатился. Я почувствовал дикую слабость и обрушился в пластиковое кресло приемного покоя. Танька осталась стоять. Вид у нее был страшный. Можно было идти в кино про зомби сниматься без грима. Люди говорили, что недавно в Кашине местный князек затеял кино про зомби снимать. Славная вышла заварушка.

- Что теперь будет? – выдохнула Танька.

Она боялась подумать о том, что может быть что-то плохое.

- Все хорошо будет. Успели вы, - сказал санитар, катящий пустые носилки назад.

- С чего вы так решили, что хорошо все будет, - спросил я, боясь поверить в его слова.

- Так, когда за дело берется доктор Блюменталь, всегда все в итоге хорошо. Никогда плохо не было.

- А доктор Блюменталь уже пришел? – спросил я.

- А вы что не видели? Он же выходил сюда, - удивился вопросу санитар.

- В очках который? – спросил я.

- Он самый.

Настала моя пора удивляться. Доктор Блюменталь, Сашка, мой одноклассник выглядел совсем по-другому. Этот черноволосы лощеный пижон в очках был кем угодно, только не доктором Александром Блюменталем. Сашка был рыжеволосый, плотного телосложения, низенького роста. Такой рыжий крепыш, скорее борец легкой атлетики, а этот стиляга уронить мог разве что стопку водки в рот. Он мог быть кем угодно, даже доктором, но не Блюменталем.

- Что вы мне затираете? Это не доктор Блюменталь! – возмутился я.

Танька посмотрела на меня с тревогой.

Кому мы только что свою дочь доверили? Какому-то самозванцу!

Я вскочил. Первый порыв был броситься в третью палату спасать Оленьку, пока этот маньяк самозванец в белом халате не надругался над ней. Но санитар меня остановил

- Погодь, горячая голова. Что значит не доктор Блюменталь? Истинно тебе говорю Блюменталь это.

- Да что я Блюменталя не знаю. Я с Сашкой учился вместе. Тот рыжий был, маленький, а этот дылда черноволосая, - выпалил я.

Санитар схватил меня за руку и повернул к себе, а то я не уже готов был броситься с низкого старта к третьей палате.

- Опаньки-хлопаньки, ты что первого Блюменталя знал, что ли?

- Что значит первого? – опешил я.

- А то и значит первого. Игорь Дмитриевич, что твою дочку лечить взялся, уже пятый будет из Блюменталей.

Вот это поворот. К такому я никак готов не был. Что значит пятый из Блюменталей. Насколько я помню, Сашка единственный ребенок в семье был.

- Не понял, - признался я.

- Пойдем покурим. Я все расскажу, - позвал санитар.

И я послушно пошел за ним.

Уже стемнело. Мы остановились на крыльце. Санитар неспешно закурил, сделал несколько затяжек и после этого неспешно заговорил.

- Удивительно дело встретить человека, который первого Блюменталя знал. Помню я Александра Евгеньевича. Умный был. Голова, а не человек. Все обо всем знал. Талантов неимоверных. А уж как раскрылся после Катастрофы. У него дар появился – людей лечить речами и руками. Не медицина, а магия какая-то. Пошла за ним слава по всей волжской земле. Все о нем говорили. А он не возгордился. Остался самим собой. Только сильно уставать начал. А потом беда с ним приключилась. Смутное то дело. В общем, погиб он. Но люди все шли и шли к доктору Блюменталю, и верить не хотели в его смерть. Требовали предъявить доктора Блюменталя. И все тут. А тут у его близкого помощника дар его проснулся. И тогда мы решили, что дело доктора Блюменталя должно быть продолжено, и оно может быть продолжено только доктором Блюменталем. Так новый доктор Блюменталь заступил на пост. Мы тогда и не знали, что дар этот выматывает, вымывает жизненные силы из доктора. С каждым излеченным доктор становится более слабым, подверженным болезням и хворям. Поняли мы это тогда когда новый доктор слег с воспалением легких и так и не выкарабкался. А дар перешел следующему. Игорь Дмитриевич уже пятый доктор Блюменталь. А у нас уже есть собственное кладбище Блюменталей.

От этой истории я потерял дар речи. Признаться, к такому повороту событий я не был готов. Мистика просто какая-то.

- Саша значит умер? – выдохнул я.

- Шесть лет назад, - санитар сделал затяжку.

- А кладбище рядом? – спросил я.

- Какое?

- Блюменталей.

- Да тут рядом. За больницей. Неподалеку от морга, - санитар махнул рукой с сигаретой куда-то за спину.

- Покажи мне могилу Александра. Первого Блюменталя, - попросил я.

- А пошли. Время все равно есть еще, - согласился проводить санитар.

Я не знаю, зачем мне это было нужно. Но я почему-то остро чувствовал, что должен увидеть могилу Сашки Блюменталя, моего одноклассника, которого весь этот день я так долго искал и нашел, но уже не того.

Пока мы шли я зачем-то стал рассказывать о приключениях сегодняшнего дня. Санитар внимательно выслушал меня, а потом переспросил.

- Куда ты говоришь вы ездили?

- В Лужино и Рассохино. Везде доктора Блюменталя искали. Только какая-то напасть. Как не приедем, он за несколько часов до нас уехал. Просто невезуха какая-то. Сначала в Лужино нас развернули, сказали, что он в Рассохино, а потом и там тот же поворот.

- И что там в Лужино? – поинтересовался санитар.

- Ну, так лужинские староверы живут. Замкнуто, чужаков не жалуют. Нас к себе их староста затребовал. Речи душещипательные вел, как все спасутся, надо только довериться своей судьбе. Оленьку предлагал не лечить. В общем, развел пургу. На силу вырвались. Хорошо, что он настаивать не стал. Отпустил.

- Староста, говоришь. А выглядел он как?

- Ну, бородатый такой, массивный. Человек-скала. И глаза чуть раскосые. У него в роду явно китаезы были.

- По виду ты об Авдее говоришь, - задумался санитар. – Неужели он выжил? Странно.

- Ты о чем?

- Я так. О своем. Скажи, а много народу в Лужино было?

- Мы видели человек десять максимум. Но народу там много. Но их похоже загнали по домам, потому что чужаки пришли.

- По домам? А что там и дома стоят?

- Ну, деревня же, конечно де там деревья стоят.

- А в Рассохино что было?

- Полный разброд и шатание. Главный у них там Батька Порох, но при этом у них полное самоуправление. Все делают, что хотят. Анархия – мать порядка.

- И вы Пороха видели? Лично.

- Как тебя сейчас.

Санитар посмотрел на меня, как на безумца, говорящего безумные речи.

- И у него все в порядке со здоровьем? Он ходил? Сам?

- Да сам ходил. Очень бодрый, - я не понимал, к чему эти расспросы.

- А с лицом у него что?

- Да все в порядке с лицом, - начал я раздражаться.

- И шрамов нет? Никаких?

- Да нету шрамов. Почему ты об этом спрашиваешь? Что тут происходит?

- В общем, тут такое дело. Я не знаю, где ты был и что ты видел, но то что ты рассказываешь, просто невозможно.

- Почему? Что там невозможного? Вроде ничего такого сверхъестественного с нами не случилось, - возмутился я.

- Три года назад на Лужино Дикая банда напала. Не знаю, уж чего их так лужинцы привлекли. Может староста Авдей кому дорогу перешел или помешал чему. В общем, дикие раскатали деревню по бревнышку. Вырезали всех подчистую. Дома сожгли. Никого не пожалели. Авдею же кишки выпустили. Сам не видел. Но к нам привозили раненных из Лужино. И свидетели такого понарасказывали. Никто в Лужино не выжил.

- Как так-то? Я же сам видел Авдея, да и деревня на месте стояла. Разве такое возможно? – растерялся я. – Может они отстроились?

- Да нет. От Лужинской общины никого не осталось. И вместе с ними и идея их умерла. А никто больше там селиться не станет. Дурная слава о тех местах ходит. Гнилая земля. Да и с Рассохино не все гладко, - сказал санитар.

- А с Рассохино что? – устало спросил я.

- Полтора года назад у них эпидемия случилась. В общем, болезнь выкосила деревню. Народ рванул на свободу. Да только с Углича распоряжение пришло, выставить оцепление и никого не выпускать. Никого и не выпустили. Народ рвался наружу. Дошло до кровопролития. По рассохинцам открыли огонь. Было много погибших. Тогда Батька Порох устроил в знак протеста поджог. Пострадал сам. Его потушили, но у него все лицо в ожогах, и он от потрясений потерял способность ходить. Ниже пояса у него все отказало. Когда карантин закончился, рассохирнцы сбежали из деревни, Пороха с собой забрали. А саму деревню наши сожгли, чтобы зараза не перекинулась. В общем, и в этой деревне никого нет. Что Рассохино, что Лужино больше не существует.

- Да как так то, я же там был. И все видел своими глазами, - я ничего не мог понять.

- Ты видел деревни призраки, - сказал санитар.

- Но ты же сам меня туда отправил, - возмутился я.

- Когда это? – удивился санитар.

- Так утром, когда я к Блюменталю приехал. Ты сказал, что он в Лужино отправился.

- Да не было такого. Я тебя в первый раз вижу, - пошел в отказ санитар.

Я не знал, что на это ответить. Мы вошли на кладбище, и я переключился на другие мысли. Санитар подвел меня к невзрачному гранитному камню, на котором было выбита цифра «Доктор №1». Я все-таки нашел своего доктора Блюменталя.

Я не знаю, сколько я времени пробыл на кладбище. Я стоял, думал о своем, вспоминал разное. Санитар стоял молча рядом и курил. Не знаю, о чем он там думал, да мне было не до него. Я попросил сигарету. Он дал ее. Я в гробовом молчании скурил ее, развернулся и пошел назад в больницу.

7.

Ночь мы провели в больнице. Утром к нам вышел доктор Блюменталь, пятый по счету, если верить санитару. Хотя во все то, что он рассказал поверить было трудно.

- С вашей дочкой. Все в порядке. Опасность миновала. Сейчас мы доведем все процедуры до конца. И вы можете ее забирать.

Я поблагодарил доктора Блюменталя. Выглядел он изможденным. И ни слова не сказал о том, что знал первого, настоящего доктора Блюменталя.

Санитар выкатил в кресле-каталке Оленьку. Бледная, осунувшаяся, болезненная, но глаза горели жизненно. Сразу видно, что она излечилась.

Оля отказалась от каталки и встала. До машины она дошла сама.

Я попрощался с санитаром, пожал ему руку. Только когда мы уже выехали из Надеждино я вспомнил, что так и не узнал его имени.

Опасность миновала. Ольга была спасена. На сердце было легко, но в то же время очень тревожно.

Я ехал домой, вспоминал деревни и городки, где мне удалось побывать и думал, где бы найти такого доктора Блюменталя, который мог бы вылечить всех этих людей от того безумия, что им подарила Катастрофа. И не было у меня ответа.