Микробы и люди

Глава 1

Колумб Америку открыл,

Страну для нас совсем чужую.

Дурак! он лучше бы открыл

На нашей кафедре пивную.

Из студенческой песни

Закусочная «Гадкий кот» находилась в полуподвале жилого дома недалеко от главного корпуса НИИ. Она открылась лет пять назад и мгновенно стала легендой района и аттрактором для научных сотрудников всех рангов. Концепция заведения была проста: алкоголь на разлив, холодные и горячие закуски — и фотографии котов. Прямо над барной стойкой красовался портрет знаменитого Пикселя с его жутковато-гипнотической улыбочкой. Вдоль стен в одинаковых строгих рамках, подобно членам Политбюро, были развешаны другие мемные коты: Grumpy Cat, Полковник Мяу, Китлер и, конечно, харьковский Степан за бокалом красного. Интерьер был простым, но уютным, а за чистотой здесь следили ревностно. Правда, рожа Пикселя на полстены нравилась не всем, и в народе закусочную частенько называли «Всратый кот» — но что взять с людей, не любящих корниш-рексов и ничего не смыслящих в красоте?

Местные ханурики сначала с энтузиазмом ринулись в новое заведение, но быстро к нему охладели. Атмосфера им, видите ли, не та. Водку отмеряют исключительно «писяриками»[1], поговорить не с кем: за одним столиком обсуждают секвенирование на молекулярных кластерах, за другим — преимущества среды Мюллера-Хинтона перед АГВ или сукцессии на промышленных отвалах, а со стены, словно призрак похмелья, улыбается Пиксель. Зато научным сотрудникам эта точка полюбилась, тем более что им делали скидку по предъявлении пропуска. Здесь обсуждали рабочие новости, спорили, праздновали, обмывали сданные отчёты по грантам или просто обедали, ибо кормили здесь вкусно и недорого. Поговаривали, что владелец когда-то ушёл из науки в бизнес и открыл это заведение в память о своей несостоявшейся научной карьере. Ещё говорили, что он сам часто появляется здесь под видом посетителя и с удовольствием слушает разговоры сотрудников.

Не обходилось и без проблем: какой-то местный сутяга решил, что алкоточка находится в опасной близости от школы. Хотя небольшая табличка на двери заведения даже не была видна с улицы, этот товарищ подал на закусочную в суд. Замеры показали, что расстояние от «притона» (формулировка из иска) до школьной калитки равняется ста двум метрам, что полностью отвечает требованиям законодательства и даёт владельцу фору в два метра. Сутяга оказался упорным и решил зайти с другого конца — новый иск гласил, что владелец использует фото чужих котов как рекламу, извлекая таким образом незаконную выгоду. Этот иск ему вежливо завернули со следующей формулировкой: во-первых, не доказан факт использования фотографий в рекламных целях, во-вторых, истец не уполномочен представлять интересы котовладельцев. Когда грянул ковид, точка оперативно перепрофилировалась, расширила ассортимент закусок и стала продавать их навынос в пластиковых контейнерах. В общем, заведение благополучно пережило все удары судьбы и продолжало работать на радость всему институту.

Был понедельник, примерно десять утра. В «Гадком коте» алкоголь в это время не продавали, зато можно было позавтракать яичницей или омлетом. Сейчас в зале было человек пять или шесть. За столиком у окна сидели двое: один — эффектный брюнет среднего роста, с усами и модной бородой, лет тридцати, похожий на Бурака Озчивита[2], второй — невысокий парень, который явно отгулял выходные на всю катушку: светло-русые волосы взлохмачены, общий вид помятый, но физиономия довольная. Бурак Озчивит занимался молекулярной генетикой; его имя было Володя, но чаще его называли Вольдемаром. Держался он всегда с достоинством, одевался элегантно, и даже рабочий халат сидел на нём, как модный тренч. Перспективный молодой учёный, звезда любой конференции, прекрасный докладчик, учтивый собеседник, Вольдемар очаровывал всех — от лаборанток до пожилых академиков. А помятого юношу звали Ярик, он был аспирантом в лаборатории микробной рекультивации. Сейчас они оба с аппетитом уплетали яичницу с колбасой.

— Мила тебя не потеряет? — спросил Вольдемар красивым баритоном.

— Я позвонил ей, сказал, что пошёл в библиотеку. Мила хочет найти какую-то древнюю статью про культивирование циан[3], а в электронном виде её нет.

— Ты и библиотека? — Вольдемар усмехнулся. — И что она, поверила?

— Не знаю, но к одиннадцати велела быть как штык.

— Рекомендую тебе умыться и причесаться перед тем, как идти в лабу. И да, прямо сейчас закажи себе пряный кофе — он хорошо убирает запах перегара.

— От меня несёт? — смутился Ярик.

— Дай-ка угадаю: вчера пили пиво и колу?

— А ты откуда знаешь? — буркнул аспирант.

— Не делай так больше, пожалей свою печень. Она тебе на всю жизнь. Никогда не запивай алкоголь газировкой, особенно сладкой.

Что связывало этих двух персонажей — загадка. Назвать их приятелями было сложно: они были из разных отделов, по работе не пересекались, общались нечасто. Тем не менее, Вольдемар относился к юному раздолбаю с некоторой теплотой. В это утро в закусочной оба оказались случайно: Ярик после бурной вечеринки ночевал у приятеля и не успел заскочить домой, а Вольдемар этой ночью вернулся из командировки, и в холодильнике у него было шаром покати.

— Как успехи в Новосибе? — поинтересовался Ярик.

— Отлично съездил, просто отлично. Если хочешь, приходи сегодня вечером к нам, буду докладываться. А у вас чего интересного? Гена из Москвы ещё не вернулся?

— Ждём в конце месяца. Обещает привести хорошие новости, какие — пока молчит.

— Ого, плотно его взяла в оборот столица. Но перспективы у него шикарные, как минимум совместный проект. Опять же, Москва оборудования подкинет. Так что всем институтом держим за Гену кулачки. — Вольдемар отправил в рот очередной кусок яичницы. — Слышал, у вас новая лаборантка?

— Не сказать чтобы новая, с июня где-то. Магистрантка, последний курс. До неё двоих брали — месяца не продержались. А с этой повезло: руки из правильного места растут. Инвентаризацию сделала, журналы в порядок привела, всё подписала. Очень аккуратная. Мила на неё разве что не молится.

— То есть, вас наконец-то можно поздравить?

— Не только можно, но и нужно. Как говорит шеф, за хорошего лаборанта двух мэнээсов[4] дают. Он хочет, чтобы Марфа писала у нас магистерскую, а потом собирается включить её в нашу группу.

— Её зовут Марфа? Интересно как.

— Ты её наверняка видел. Невысокая, с толстенной чёрной косой до пояса.

— А, да, видел. Она татарочка?

— Неа. Марфа говорила, что у неё отец из каких-то коренных народов Сибири. А сама она… о, вспомнил — из Дуди́нки.

— Так это Крайний Север. Издалёка занесло девушку.

— Главное, что занесло именно к нам. Мы очень довольны. Я пошёл за кофе, тебе взять чего-нибудь?

— Спасибо, я уже всё.

Ярик пошёл к стойке, а Вольдемар глядел в окно, находившееся на уровне тротуара, и не спеша допивал свой американо. Был сентябрь, и ярко-жёлтые липы усеивали тротуар листьями. Возле окна процокали изящные дамские ботиночки, рядом смешно семенила длинная такса в красном ошейнике. Вольдемар рассеянно скользил по ним взглядом, составляя в уме тезисы для сегодняшнего рассказа. В институте был негласный обычай: сотрудник, побывавший в длительной командировке или на стажировке, устраивал для коллег по отделу что-то вроде неформального доклада.Все собирались за столом, организовывали чай-кофе-бутерброды, а свежеприехавший делился впечатлениями, причём необязательно только научными. К примеру, в мае один из биотехнологов стажировался в Минске и в нерабочее время успел облазить не только сам Минск, но и Полоцк, Витебск, Волковыск. Он подготовил великолепную презентацию, которая собрала человек пятьдесят из разных лабораторий и даже из бухгалтерии, так что пришлось переместиться в актовый зал. Вольдемар тоже был в числе зрителей и отметил, что подобный доклад — отличный способ выделиться и запомниться. Правда, Новосибирск не блистал историческими древностями, но Вольдемар побывал и в краеведческом музее, и в доме-музее Рериха, и уже знал, какие фишечки можно добавить в рассказ.

Тем временем за столик вернулся аспирант с пряным кофе. Ещё минут через десять Вольдемар и Ярик, сытые и довольные, вышли из закусочной и не спеша двинулись к институту. Было тепло и солнечно. Липы устилали их путь золотыми сердцами.

[1] 50 миллилитров

[2] Турецкий актёр, звезда сериалов

[3] Цианобактерии

[4] М. н. с. — младший научный сотрудник

Глава 2

Научные исследования — единственная форма поэзии, финансируемая государством.

Жан Ростан

И на Марсе будут яблони цвести.

Из песни

Придя утром в лабораторию и переодевшись, Мила тут же прильнула к большому окну — с четвёртого этажа открывался вид на весь институтский парк. Ранней осенью парк был по-царски великолепен: лимонные вязы, ярко-рыжие рябины, красновато-огненные клёны перемежались голубыми елями и тёмно-зелёными конусами туи. А над всем этим — бездонное небо цвета самаркандской лазури. Мила в очередной раз подумала о том, насколько ей повезло с видом из окна, и в очередной раз пожалела отдел кадров и библиотеку, чьи окна круглогодично показывали заасфальтированный хоздвор с институтским гаражом.

Она неохотно отошла от окна. В лаборатории микробной рекультивации было тихо. Завлаб придёт только завтра, Марфа скоро подъедет, Ярик в библиотеке, если не врёт, остальные кто в командировке, кто на полевых, кто в отпуске. Мила подошла к стеклянному боксу с люминесцентными лампами, где рядами стояли длинные сосуды с мутной зелёной жидкостью. Это был объект её работы — культуры цианобактерий, или сине-зелёных водорослей. Другие культуры росли в чашках Петри или на косяках[1].

Мила потчевала своих циан солями тяжёлых металлов в разных концентрациях, а потом оценивала состояние культуры, прирост биомассы, активность ферментов и прочие показатели. Занималась она этим не только из личного исследовательского интереса. Едва ли не половина института решала, по сути, одну проблему: что делать с промышленными отвалами. В нескольких часах езды отсюда, на склоне Уральских гор, находился горнообогатительный комбинат, который и стал для института главным полигоном. ГОК построили ещё в семидесятых; за свой долгий век он пережил и хищническую переработку руды, когда в отходы шло всё, кроме цинка и меди, и внедрение новых технологий, и разборки с экологами, и визиты надзорных органов. Но металл нужен стране в любые времена, так что все эти комиссии заканчивались одним и тем же: комбинату выписывали очередную порцию штрафов и обязывали исправить то-то и то-то. А тем временем отходов производства становилось всё больше, и теперь в распоряжении учёных были десятки шлаковых курганов, от совсем свеженьких до полувековых, и два обширных хвостохранилища[2] с жидким шламом. Удивительно, насколько сильна жизнь: уже через один-два года на ядовитом полиметаллическом шлаке, в котором была чуть не половина таблицы Менделеева, заводились микроорганизмы. Ещё через год к ним присоединялись мхи и робкие стебельки цветковых растений, а на самых старых отвалах уже зеленел молодой лес. По шлаковым горам лазили ботаники, зоологи, почвоведы, микробиологи, химики. Измеряли, описывали, брали пробы, сравнивали. Моделировали, экспериментировали, предлагали, разрабатывали, обкатывали. На счету института было пятьдесят шесть патентов в области рекультивации, очистки сточных вод, извлечения тяжёлых металлов из шлама и так далее. А когда в шлаке нашли стратегически важные редкозёмы, причём в количествах, представляющий промышленный интерес, работами института заинтересовалась Москва.

Мила — для практикантов Людмила Романовна — занималась сообществами почвенных бактерий ещё с третьего курса биофака, где микробиологию преподавал её будущий шеф, а тогда старший научный сотрудник Антон Михайлович Евсеев. Потом были аспирантура в Пущино[3], защита кандидатской диссертации, стажировка в Мальмё[4] и возвращение в родной город. Здесь она устроилась в лабораторию микробной рекультивации, параллельно вышла замуж и родила двух сыновей — сейчас они были уже подростками. Миле было сорок четыре; она чуть располнела, но была всё так же энергична и хороша собой. Рыжие волнистые волосы, забранные «крабом» на затылке, юбка чуть ниже колена, обязательный маникюр, невысокие каблучки, на которых Мила бойко цокала по коридорам, привычка встряхивать головой — в её облике и повадках было что-то от рабочей лошадки, крепкой и надёжной.

Сотрудников в лаборатории было немного, и Мила была душой этого маленького коллектива. Её стремление помогать и опекать распространялось буквально на всех: пожалуй, никто в институте так не возился с практикантами и дипломниками, как Людмила Романовна. В её лице они получали не только ответственного руководителя, но и заботливую няньку, всегда готовую растолковать азы лабораторных работ или исправить последствия криво поставленного эксперимента. Даже Яриком де факто занималась именно она, хотя его официальным научным руководителем был завлаб. За глаза Милу так и звали — Ярикова мать. А ещё у неё были, что называется, зелёные пальчики, и благодаря ей лаборатория превратилась в филиал тропической оранжереи. Коллеги ценили Милу и за кулинарные таланты: в лаборатории периодически появлялись то варенье, то пирожки, то маринованные огурчики, то ещё какая-нибудь вкуснятина. На праздники Мила накрывала такой стол, что случайно заглянувшие соседи приходили потом за рецептами.

На сегодня был запланирован большой эксперимент: три штамма[5] цианов требовалось проверить на жизнестойкость в весьма токсичных условиях. Фактически для микробов моделировали среду отстойника на территории ГОКа. Несколько лет назад в этой жиже страшноватого цвета, один лишь вид которой убивал всё живое, обнаружили две группы микроорганизмов. Само по себе это не было сенсацией — микробов находят и в горячих серных источниках, и в соляных озёрах, и в прочих, казалось бы, совершенно непригодных для жизни местах. Но одна из находок оказалась родственницей редких архей[6], которых до того находили только в камчатских гейзерах. Это открытие понаделало шуму, стало основой для нового рабочего направления и украсило собой несколько диссертаций (одна из которых была спешно переписана буквально на финишной прямой). Вторым обитателем отстойника были цианобактерии.

До прихода Ярика надо было приготовить среду для нового опыта. Расчёты были сделаны ещё на прошлой неделе; после некоторых колебаний Мила решила сделать три среды с разной концентрацией тяжёлых металлов. Тогда Ярик подал идею включить в эксперимент свой носток[7], по которому он писал диссертацию. Правда, из этой диссертации Мила пока что видела лишь десять страниц литобзора, причём сделанного «на отвяжись». Предложение Ярика насчёт ностока было воспринято в штыки, но тот изъявил готовность всячески помогать и до того красочно расписал возможные профиты, что в итоге Мила сдалась — проворчав, что её горб опять используют для въезда в рай.

В лабораторию вошла Марфа — невысокая стройная девушка с чёрной косой. Её нельзя было назвать красавицей в общепринятом смысле слова, но смесь долганской и русской крови придавала её внешности особую выразительность: смугловато-золотистая кожа, азиатские скулы — и серо-зелёные глаза под тёмными бровями. Марфа поздоровалась и стала переодеваться в предбаннике (как его все называли), попутно задавая вопросы:

— Сегодня ставим как планировали?

— Ага. У нас ортофосфат ведь есть?

— Да, я ещё в пятницу взяла на складе. А Ярика нет? Опять загулял?

— Понятия не имею. Я его пригласила на одиннадцать. Как раз будем засевать. Не придёт — его проблемы, я с его ностоком возиться не собираюсь.

Марфа облачилась в халат, и обе женщины приступили к работе. Марфа выставляла на стол всё необходимое, Мила отмеряла на лабораторных весах реактивы.

— Когда я пришла сюда в первый раз, тут ещё стояли механические весы, — вдруг вспомнила Мила. — Такие, знаешь, допотопные аналитические весы с двумя чашками. Причём стояли они на толстой каменной полке, вмурованной в стену, чтобы стрелка не дрожала от вибрации.

— А, да, я видела такие в институтском музее, — отозвалась Марфа.

— А я успела на них поработать. Это было… точно, в девяносто восьмом. Считай, в прошлом тысячелетии. Практика у нас была в другом крыле, но тоже на четвёртом этаже. Лаборатории тогда выглядели совсем по-другому. Посуда была почти вся стеклянная, пластика вообще не было. И как раз в конце девяностых начала появляться всякая электроника. Как же мы таращились на эти приборы — после наших-то университетских лабораторий. Для нас это было торжество прогресса и чудо техники.

— А почему университет не закупал новое оборудование? Или в девяностые настолько плохо финансировали?

— У-у-у, в девяностые финансирование было не то что плохим, а просто никаким, — Мила высыпала во флакон[8] очередную навеску. — Денег не было вообще ни на что. Мебель вся обшарпанная, стеллажи какие-то допотопные. Вытяжные шкафы с жестяными колпаками, шумят как пылесосы. Приходишь на практикум по простейшим, преподаватель открывает деревянный шкаф — а там стоят в ряд микроскопы примерно времён Пастера[9], и половина из них не работает. Что делать? Берёшь три нерабочих микроскопа, собираешь себе один рабочий. С реактивами ещё хуже: каких-то нет, какие-то просрочены, а лабораторные проводить надо. Тоже выкручивались как могли, даже из дома кое-что приносили.

— То есть, нехватку оборудования и реактивов вы компенсировали смекалкой и творческим подходом?

— Ага. Тогда это казалось нормальным, потому что сравнить было не с чем. Но когда я приехала в Мальмё, у меня случился культурный шок. Я ощутила себя какой-то дремучей латимерией…

— Ох как понимаю. Я последние три месяца чувствую себя примерно так же.

Женщины рассмеялись.

За четверть века научные лаборатории и вправду изменились до неузнаваемости. Институт располагался в здании сталинской постройки — полуметровые стены, высокие потолки с лепниной, в вестибюлях внушительные колонны и мозаичные полы. Лаборатория микробной рекультивации была самой маленькой в институте и целиком помещалась в одном блоке — в отличие, например, от лаборатории молекулярной генетики, которая была «размазана» по двум этажам. Она была устроена по принципу распашонки: слева от предбанника была комната, где хозяйничала Мила, в комнате справа базировалась другая рабочая группа, а прямо по курсу находилась чайная комната, по совместительству место для посиделок и задушевных разговоров. В предбаннике была ещё одна дверь, которая вела в небольшой кабинет завлаба.

Лет пятнадцать назад обветшалое здание отремонтировали, сохранив при этом стиль и дух советского ампира. Мила больше всего опасалась, что в процессе ремонта солидные гранитные подоконники заменят на «мерзкий пластик» и даже ходила к заму по АХЧ. К её счастью, в плане ремонта ничего подобного не значилось, и Милин «ботсад» в тяжёлых кадках — пестролистные фикусы, зигокактусы-декабристы и даже плодоносящий лимон — продолжал благоденствовать на широченных подоконниках. В лаборатории, как и во всём институте, поставили пластиковые окна, настелили фальшполы, стены облицевали панелями. Стеклянной стенкой отгородили чайную комнату (раньше сотрудники перекусывали просто в уголке, за отдельным столом). Вместо древнего вентилятора, установленного в форточке, смонтировали приточно-вытяжную вентиляцию с фильтром и кондиционер. Появилась новая мебель, новое оборудование. Вошли в обиход одноразовые пластиковые расходники, благодаря чему экономилась масса времени и сил: не нужно было ежедневно отмывать и стерилизовать гору посуды.

Тем временем все три раствора были готовы; последним закинули агар, объём воды довели до итоговой отметки. Марфа закрыла флаконы и отнесла на стерилизацию в средоварку — так называлась небольшая комната с автоклавами.

— У нас есть час с лишним, — сказала Мила. — Пошли пить чай. Я варенье принесла.

Рассудительная и ответственная лаборантка понравилась Миле с первых дней совместной работы. Между ними установились почти дружеские отношения. Они и по характеру отлично дополняли друг друга: Мила пылкая и эмоциональная, Марфа сдержанная и чуть дистанцированная. Их рабочий тандем был слаженным и эффективным, что отметил даже завлаб. Прошло лето, наступил сентябрь, а с ним — учебный год у Марфы; по согласованию с Антоном Михайловичем и Милой она работала по свободному графику, тем не менее успевая выполнять все свои обязанности.

Пока среда стерилизовалась, женщины не спеша попили чаю и занялись чашками Петри.

— Три по девять? — уточнила Марфа, доставая чашки из стерильной упаковки.

— По двенадцать. Ещё три для этого поганца.

Марфа сходила в средоварку за флаконами. Среду быстро разлили по чашкам и отнесли их в ламинар[10] — там агаровая среда застывала и дополнительно стерилизовалась под ультрафиолетовой лампой.

— Может, я чашки сразу подпишу? — предложила Марфа.

— А этим пусть займётся Ярик.

— Ой нет, он же куролап!

— Ничего-ничего. Пусть учится нормально писать. В жизни пригодится.

[1] Так микробиологи называют скошенные среды, когда пробирку с расплавленным агаром (или другой средой) остужают в наклонном положении

[2] Гидротехническое сооружение для хранения отходов обогащения полезных ископаемых

[3] Пущинский научный центр РАН

[4] Город в Швеции

[5] Генетически однородная культура микроорганизмов

[6] Археи — примитивные одноклеточные безъядерные микроорганизмы

[7] Род цианобактерий

[8] Вид лабораторной посуды

[9] Луи Пастер — французский химик и микробиолог XIX века

[10] Ламинарный бокс — используется для работы с биологическими объектами в стерильных условиях. Стерильный воздух подаётся в бокс ламинарным потоком, т. е. без завихрений.

Глава 3

Как яблочко румян, Одет весьма беспечно, Не то чтоб очень пьян — А весел бесконечно.

П.-Ж. Беранже, пер. В. Курочкина

мы так сильны что становиться сильнее некуда уже и всё что нас не убивает не убивает нас и всё

Нестер Пим

К удивлению Милы, без пяти одиннадцать в лаборатории появился Ярик.

— Здрасьти, — сказал он вкрадчиво.

— Привет. Как твой литобзор поживает? — любезно, но строго спросила Мила.

— Ой, не спрашивайте — голова кругом. Среда Дрю, среда Чу[1]… Кто вообще придумывает такие названия? — Ярик картинно схватился за голову.

— Вообще-то среды обычно называют в честь их авторов. На втором году аспирантуры пора бы и знать. Да, на следующей неделе я хотела бы видеть нормальный черновик литобзора. Нормальный, я подчёркиваю.

— А вы ведь ещё не засевали, да? Я целиком в вашем распоряжении!

— Переоденься сначала, энтузиаст…

Марфа и Ярик были одногодками, но казалось, что они принадлежат к разным поколениям. Ярик был типичным зумером, жил с родителями, имел минимум бытовых обязанностей, нужды ни в чём не знал и активно пользовался всеми привилегиями беззаботной юности. Он успел побывать в Европе по программе студенческого обмена, пожил в Праге и в Утрехте, свободно болтал на английском. У него была куча френдов чуть ли не по всему миру. Если Мила, к примеру, задавалась вопросом «А используют ли сейчас в европейских лабораториях такое-то оборудование?», Ярик мог не выходя из лабы позвонить или написать кому-нибудь из своих друзей и с большой вероятностью тут же получить ответ. Со смартфоном он не расставался, и если не болтал с кем-нибудь, то слушал музыку. Его плейлист не отличался оригинальностью: Билли Айлиш, синтипоп, отечественный фолк-рок… Когда он возился со своими культурами, то втыкал наушники, качал головой в такт и иногда мычал, чем несказанно бесил Милу. Все знали, что в этот момент обращаться к Ярику бесполезно. Надо попасть в поле его зрения или потрогать его за плечо, чтобы он вынул бананы из ушей. Из-за своего легкомыслия он постоянно вляпывался в неловкие, а то и неприятные ситуации, но почти всегда блестяще из них выпутывался благодаря артистизму и хорошо подвешенному языку. А ещё Ярик потрясающе легко заводил знакомства и располагал к себе людей: кинь его одного в незнакомом городе — и уже через час вокруг него будет ватага приятелей, которые его обогреют, накормят и напоят.

У Марфы жизненный опыт был совсем другой. Она родилась и выросла в заполярном городе, рано научилась вести хозяйство. Потом был тяжёлый развод родителей, болезнь матери — тогда Марфе, ещё подростку, приходилось быть и медсестрой, и сиделкой. К счастью, мать поправилась; после школы Марфа отлично сдала ЕГЭ, поступила на биофак и со спокойным сердцем улетела на большую землю. Жила в общежитии, подрабатывала официанткой в ближайшей закусочной. Защитив диплом бакалавра, она решила продолжить обучение в магистратуре с прицелом на дальнейшую научную деятельность. Всё шло хорошо до тех пор, пока у матери не случился рецидив. Марфа взяла академ и полтора года боролась за мамино здоровье, а потом и за жизнь — сопровождала на все процедуры, хлопотала, кормила с ложечки, а в последние месяцы обивала пороги разных инстанций, чтобы добиться адекватного обезболивания для страдающей женщины. Получалось не всегда, и тогда дочь рыдала от бессилия и безысходности. Были ещё отец и старший брат, но брат жил в другом городе и у него родилась двойня, а отец подбухивал. Оба иногда присылали небольшие суммы. Денег катастрофически не хватало, поэтому Марфа работала в больнице уборщицей на полставки.

Весной этого года мама умерла. Потом были похороны, поминки, генеральная уборка в квартире, хлопоты с наследством (к счастью, на свою долю в квартире брат претендовать не стал). Марфа была вымотана и опустошена. В Дудинке её больше ничто не держало; девушка сдала квартиру и поехала восстанавливаться в университете. Во время учёбы она была одной из лучших студенток курса, так что декан биофака вошёл в положение и позаботился о том, чтобы ей сразу дали комнату в общежитии. Примерно месяц Марфа не могла заниматься ничем: она много спала, бесцельно слонялась по улицам и паркам или просто часами сидела на лавочке, глядя в никуда. Но чудесная майская погода, цветение всего и немолкнущий птичий гвалт сделали своё дело — девушка ожила, к ней вернулась способность думать и действовать. Впереди был последний год обучения, нужно было писать магистерскую, и Марфа устроилась лаборанткой в НИИ с намерением там же найти себе руководителя и пройти преддипломную практику.

Поначалу работа давалась нелегко, поскольку за время, проведённое у постели больной матери, многие знания и навыки были потеряны. К тому же Марфа обнаружила, что лабораторная практика, которую она проходила во время учёбы, отстала от научных реалий лет на двадцать. Бóльшую часть приборов начинающая лаборантка даже в глаза не видела — хорошо если где-то слышала или читала о них. Но упорная северянка не привыкла сдаваться, и уже через месяц она под руководством старшей лаборантки освоила все рутинные методики. Кроме того, у Марфы была отличная зрительная память, и ей не нужно было заглядывать в журналы, чтобы найти нужный фермент или реактив. Недавно Мила начала доверять ей не совсем лаборантские задачи — например контроль расчётов, которые делали практиканты. Формулы и расчёты Марфа любила и выполняла их безукоризненно.

Приступили к посеву. Марфа принесла всё необходимое и зажгла спиртовку. Мила набирала культуру из пробирки дозатором, переносила в чашку и размазывала по поверхности агара стеклянным шпателем.

— За что я люблю нашу работу, так это за живой огонь, — бодро сказала Мила, обмакивая шпатель в спирт и обжигая его в пламени. — Ярик, бери маркер, иди сюда. Подписывать будешь. Для своего ностока возьмёшь маркер другого цвета, понял? Поехали…

Когда Мила закончила со своими культурами, её сменил Ярик с ностоком. Надо сказать, он неплохо работал руками (иначе Антон Михайлович его бы к себе не взял) — и на сей раз его труд не вызвал нареканий. Наконец все тридцать шесть чашек были засеяны, подписаны и поделены на три группы в соответствии с условиями эксперимента. Мила решила поиграть сразу с двумя переменными — концентрацией тяжёлых металлов и температурой. Сейчас она стояла у бокса и в задумчивости глядела на ряды свежезасеянных чашек. Это был её извечный баг, как сказал бы Ярик: всё рассчитав и грамотно поставив эксперимент, Мила тут же начинала терзаться сомнениями — и терзалась ими до первых вменяемых результатов. Она знала за собой эту особенность, много лет пыталась бороться с ней, но тщетно. Вот и сейчас Мила в сотый раз перебирала в голове свои расчёты, мысленно вносила правки, прикидывала и так, и эдак, склоняя голову то вправо, то влево. Ярик уже знал, что сомнения и терзания надо просто переждать, как стихийное бедствие, но Марфа пока не усвоила этой истины. Она подошла к шефине:

— По-моему, мы всё сделали как надо.

— Ох, не знаю, — Мила покачала головой. — Чистая авантюра. Зря я всё-таки решила всё в одну кучу собрать, надо было три отдельных опыта делать. У Ярика, думаю, вообще ничего не вырастет. Зачем я дала себя уговорить?..

Видя, как Мила заводится, Ярик решил срочно поменять тему разговора:

— Забыл сказать: Вольдемар вернулся, я его видел сегодня утром.

— Да ты что! — отвлеклась Мила. — А доклад будет?

— Сегодня вечером. Ты идёшь?

Нравы в лаборатории были демократические: на «вы» и по имени-отчеству здесь величали только завлаба. Все остальные были между собой на «ты» невзирая на возраст и должность. Практикантов и дипломников это, разумеется, не касалось — те всегда обращались к своему руководителю на «вы».

— Иду, конечно! — тут же откликнулась Мила. — Марфа, тебе тоже очень рекомендую сходить. У молекулярщиков руководитель группы ездил на конференцию в Новосибирск, будет рассказывать, что там и как. Заодно узнаешь, чем занимаются в других отделах.

— Я с удовольствием. А во сколько?

— В пять, — отозвался аспирант. — Вольдемар мелочиться не стал, сразу забронировал актовый зал. И правильно сделал, потому что он у нас спикер намба уан и обязательно соберёт пол-института. Марфа, ты ведь знаешь, где у нас актовый зал? — Ярик отчаянно подмигивал лаборантке, указывая большим пальцем в сторону большой лестницы, по которой сотрудники спускались в столовую.

— Знаю, я была там один раз, — Марфа едва заметно кивнула Ярику в ответ. — Мила, пошли обедать, у меня уже в животе урчит!

Не давая Миле опомниться, молодёжь в четыре руки уволокла её в столовую. Там Ярик трындел в режиме нон-стоп, как радио, и угощал свою наставницу фисташковым чизкейком: он знал, что после сладенького Милу обычно попускает, а чизкейки были её слабостью. Тактика сработала, и после обеда шефиня, кажется, немного успокоилась.

К пяти часам Мила, Марфа и Ярик пришли в актовый зал. Вольдемар, свежий и бодрый, как будто и не с ночного поезда, рассказывал о поездке в Новосибирск. Сначала рассказал о конференции как таковой — тематика, организатор, участники, — потом изложил суть своего доклада. Вольдемар был отличный популяризатор и умел подавать сложные темы так, что его понимали даже аспиранты из соседних отделов. Затем упомянул самые интересные доклады, устные и стендовые, других участников конференции. Всё это сопровождалось кадрами презентации. В конце был небольшой обзор достопримечательностей Новосибирска: слушателям поведали о некоторых парадоксах городской планировки, рассказали местную шутку о правом и левом береге Оби[2]. Такое лирическое отступление порядком развеселило аудиторию. Из зала начали задавать вопросы, а Вольдемар охотно отвечал и давал пояснения. Всё-таки не зря его считали лучшим докладчиком института — сорок минут пролетели почти незаметно.

— Обрати внимание, как он строит предложения, как управляет интонацией, — прошептала Мила, повернувшись к Марфе. — Как подчёркивает жестами ключевые моменты. Цицерон, чисто Цицерон!

— И голос очень красивый, — кивнула Марфа.

После доклада, когда все уже расходились, а докладчик отключал аппаратуру, Ярик схватил лаборантку за руку, потащил к сцене.

— Пошли, познакомлю, — сказал он. — Володь, смотри, какая у нас девушка, у вас такой нет!

— Такой точно нет, — улыбнулся Вольдемар. — Ты Марфа, я уже знаю. А я Володя, ты тоже уже знаешь.

— Спасибо за доклад, — со сдержанной вежливостью сказала Марфа. — Если бы нам в университете вот так читали микробиологию, я бы знала её гораздо лучше.

— Не слушай её, она отличница, — громко зашептал Ярик, загораживая рот ладонью. Тут вмешалась Мила:

— Ярик, хватит рекламировать нашу лаборантку, а то уведут! Вольдемар, ты как всегда великолепен. При случае заходи в гости, мы тебе всегда рады. Ребятки, пойдёмте-ка, нам ещё показания снимать.

Мила решительно двинулась к выходу, уводя своих подопечных. Вольдемар достал флешку из ноутбука и посмотрел вслед уходящей троице. Коса у Марфы действительно была толстая и до пояса.

[1] Среда Дрю и среда Чу-10 используются для культивирования некоторых цианобактерий

[2] Правый берег Новосибирска отличается обилием торговых центров и развлекательных заведений, левый — индустриальный, заводской

Глава 4

Если дать человеку возможность высказать его точку зрения, он в ответ проявит понимание к вашей позиции.

Дж. Х. Рейнвотер. Как пасти котов

На следующее утро в лаборатории появился завлаб, доктор биологических наук Антон Михайлович Евсеев. Это был неприметный мужичок лет пятидесяти пяти, весь словно состоящий из мягких растушёванных линий: чуть мешковатая фигура, утиный пушок на голове, черты лица невыразительные, но глаза умные и внимательные. Одет Евсеев был в серый костюм, который вроде не был ему велик, но сидел на нём как ряса на монахе-бенедиктинце. Казалось, завлаб совершенно не занимал места в пространстве, а его отличительной чертой была бесшумность — он появлялся и исчезал настолько тихо, что окружающие порой не замечали его перемещений. Единственным человеком, который чуял шефа, что называется, на подлёте, была Мила. Голос у него тоже был тихий и мягкий. Говорил Антон Михайлович немного и по делу, а больше любил слушать других. Блестящей академической карьеры он не сделал и уже четверть века заведовал лабораторией микробной рекультивации. Впрочем, своей должностью он был совершенно доволен и никуда не рвался.

Но тот, кто хорошо знал завлаба, не обманывался бесцветной наружностью: внутри был стальной стержень. Антон Михайлович был чрезвычайно уступчив и непритязателен вне профессиональной сферы, но в том, что касалось качества научной работы, он был принципиален и даже беспощаден. Все помнили историю с диссертантом из Уфы, который ранее здесь стажировался, немного общался с Антоном Михайловичем и решил, что в его лице приобретёт благодушного и снисходительного рецензента — тем более что научрук юноши когда-то учился вместе с нашим завлабом. Не тут-то было: вечером взяв рукопись диссертации, утром Антон Михайлович тихим голосом и с застенчивой улыбкой сказал, что положительную рецензию он дать не может — и ткнул в те слабые места, которые диссертант считал надёжно замаскированными. Молодой человек такого поворота явно не ожидал: он возражал, убеждал, уговаривал, но безрезультатно. Рецензент в той же деликатной манере пояснил, что в целом диссертация отличная, но явные и досадные огрехи портят впечатление и снижают ценность работы. В итоге диссертант вернулся к себе Уфу несолоно хлебавши и ещё полгода подчищал хвосты. Зато через полгода Антон Михайлович написал прекрасную рецензию, а молодой человек блестяще защитился. Так же тихо, но неумолимо, завлаб отстаивал своё мнение на различных совещаниях, заседаниях учёного совета и так далее. Директор давно усвоил: если Евсеев сказал «нет», то проще изменить фундаментальные физические константы, чем его мнение. Но если Евсеев сказал «да», то за такое решение потом никому не будет стыдно. В общем, не зря завлаб носил негласное прозвище «несгибаемая мягкость».

Руководить в общепринятом смысле этого слова он не умел, да и не видел в этом смысла. «И кем я тут должен управлять? — говорил он, разводя руками. — В моей лаборатории работают люди, которые прекрасно управляют сами собой, а моя задача — создавать им условия и координировать деятельность лаборатории в целом». Тем не менее, его авторитет среди сотрудников был абсолютным. Когда нужно принять решение, касающееся всего коллектива, Антон Михайлович собирал всех за столом и выслушивал каждого, лишь иногда что-то уточняя. Сам высказывался последним и обрисовывал ситуацию так, что ответ становился очевидным. А все текущие вопросы решались при личном общении: шеф был абсолютно доступен и бóльшую часть времени проводил за работой в лаборатории, а не у себя в кабинете. Если сотрудники устраивали посиделки в чайной комнате, он охотно присоединялся.

Завлаб бесшумной тенью появился на пороге предбанника. На него выскочил спешащий куда-то аспирант.

— Ой, доброе утро, Антон Михайлович!

— Здравствуй, Ярик. Опыт вчера поставили?

— Да, всё хорошо. Но Мила загоняется, как обычно, — сказал он, понизив голос.

— Понятно, — завлаб чуть заметно улыбнулся и заглянул в лабораторию. Мила и Марфа обернулись и поприветствовали его. — Здравствуйте, девочки! Если что, я у себя.

Антон Михайлович прошёл к себе в кабинет. Это была клетушка три на два метра, где стояли старый деревянный письменный стол с тумбой, кресло, шкаф, этажерка с книгами и два стула для визитёров. На столе располагались компьютерный монитор, лампа, трёхуровневый лоток с бумагами, ручки и карандаши в банке из-под сгущёнки. Стены голые, только календарь рядом с окном да вешалка о трёх крючках за дверью. Высокий потолок лишь подчёркивал аскетичность обстановки. В своей «норе» завлаб находился подолгу только в двух случаях: либо когда что-то писал, либо когда ему нужно было обдумать нечто важное. Он снял плащ, повесил его на вешалку, сел за стол, включил компьютер и уставился в пространство перед собой. Загружался компьютер — загружался и завлаб. Главной проблемой последних месяцев был страшный недокомплект кадров. Аспирантка, на которую Евсеев возлагал большие надежды, вскоре после защиты коварно вышла замуж и переехала в Питер. Ещё один человек ушёл работать на фармпредприятие, где ему предложили зарплату вдвое бóльшую, чем в лаборатории. Отличная лаборантка, которая проработала здесь двадцать лет, весной вышла на пенсию — но, слава богу, хотя бы здесь нашлась достойная замена в виде Марфы. Теперь вот Гена — кандидат наук, ведущий научный сотрудник: летом его выдернули в Москву, и он торчал там уже три месяца. В правой комнате остались лишь мэнээс Витя, который работал вместе с Геной, да лаборантка Ольга на полставки. Итого на данный момент в штате лаборатории числились шесть человек вместе с завлабом.

Была у Евсеева ещё одна особенность, которая изрядно осложняла ему жизнь: он подбирал сотрудников не только по рабочим, но и по личностным качествам. Его лаборатория и так была, прямо скажем, не самой престижной в институте, и высокое начальство неоднократно порицало его за «излишнюю разборчивость». Завлаб соглашался, улыбался — и гнул свою линию. Он присматривался к практикантам и дипломникам, которые появлялись в институте, разговаривал с ними, причём на самые разные темы. Единственным приобретением последних трёх лет был Ярик, который подкупил завлаба своей жизнерадостностью и сообразительностью. После студенческой практики он сам подошёл к Миле и заявил, что хочет писать здесь магистерскую и что ему очень понравились коллектив и атмосфера в лаборатории. За год юноша продемонстрировал живой цепкий ум, отличный устный и письменный язык, освоил все необходимые практические навыки, а главное — «подружился» и с оборудованием, и с объектом исследований. Последнее может показаться субъективной лирикой, но у микроорганизмов на этот счёт своё мнение. Даже простое физическое присутствие того или иного человека влияет на их состояние, не говоря уже о прямых манипуляциях. Это не мистика и не околонаучные домыслы, а каждодневная практика лабораторной жизни. Связь между исследователем и объектом исследования абсолютно реальна, и если она не возникла, то человеку нет смысла оставаться в профессии. Итак, после того как Ярик защитил магистерскую (и защитил отлично), Антон Михайлович предложил ему аспирантуру — закрыв глаза на лёгкое раздолбайство и периодическую непунктуальность. Завлаб по опыту знал, что это издержки юности, которые при должны сгладиться в процессе профессионального становления. Предполагалось, что после окончания аспирантуры Ярик продолжит работать под руководством Милы.

Но Ярик и Марфа не решали кадровый вопрос. Так или иначе, надо было дождаться Гену: полгода назад он опубликовал открытие, которое в перспективе давало новую технологию извлечения редкозёмов из шлака. Сначала Гену вызвали в Москву на неделю, потом — практически сразу — пригласили на длительную стажировку (по крайней мере, так это называлось). Антон Михайлович понимал: или будет большой совместный проект, или парня переманят в столицу. Первый вариант давал лаборатории финансирование, новых сотрудников, перспективы, второе дыхание — словом, всё. Второй вариант был куда благоприятнее для Гены с точки зрения научной карьеры, но тогда мог встать вопрос о расформировании лаборатории. Конечно, Гена регулярно выходил на связь, но ничего внятного сообщить не мог — межведомственный характер будущего проекта, помноженный на знаменитую столичную бюрократию, невыносимо замедлял принятие решения. Завлаб постоянно писал какие-то записки и пояснения, два раза участвовал в видеоконференциях, но окончательной резолюции пока не было.

Размышляя на эту невесёлую тему, Антон Михайлович проверил почту, ответил на два письма. Пробовал заняться статьёй, но работа не задалась: формулировки не нравились, структура казалась мутной и тяжёлой. Ему захотелось покурить, и он направился в закуток рядом с выходом на пожарную лестницу. На четвёртом этаже в этом крыле курящих осталось лишь двое — он да инженер из соседней лаборатории, парень угрюмый и неприветливый. Сейчас здесь царила тишина; консервная банка для бычков была совершенно пустой. Евсеев вздохнул и щёлкнул зажигалкой. А ведь ещё лет двадцать назад эта курилка была местом почти сакральным: здесь, вдали от лишних глаз и ушей, обсуждали всевозможные темы, в том числе те, которые не поднимали даже у себя в лабораториях и тем паче в более широком кругу. Сколько ценных идей родилось среди сизых клубов дыма! Но шли годы, курильщиков в институте становилось всё меньше, и даже Гена расстался с сигаретами. В последние годы курилка окончательно утратила статус интеллектуального клуба, а сам процесс курения превратился в скучную никотиновую ингаляцию. Завлаб докурил сигарету и с тоской подумал, что неплохо бы наконец последовать советам врачей и бросить это дело.

Вернувшись в лабораторию, Антон Михайлович занялся тем, чем занимался долгие годы в хорошем и в плохом настроении, в удачные и неудачные дни — работой. Надо заметить, что долгие годы Евсеев увиливал от любых руководящих должностей, и завлабом его сделали чуть не насильно. Он пошёл на должность с одним категорическим условием: он продолжит работать руками. Есть академические структуры, где завлабы не перегружены руководящей деятельностью и могут спокойно заниматься своими исследованиями, но здесь должность заведующего лабораторией почти не оставляла такой возможности — бумажная возня, решение оргвопросов, участие в мероприятиях и прочие обязанности съедали всё рабочее время. К счастью, лаборатория микробной рекультивации была самой маленькой в институте, коллектив был дружный и слаженный, и Антон Михайлович сумел так оптимизировать управленческую рутину, чтобы иметь время на собственные эксперименты с цианами. Именно это он называл работой, а свои административные обязанности полушутя именовал барщиной (хотя частенько ему бывало не до шуток). Одни считали Евсеева чуть ли не диссидентом, другие, умученные бюрократией, по-доброму завидовали, но РИДы[1] снимали все вопросы к экстравагантному заву: по этому показателю лаборатория микробной рекультивации неизменно была в первой тройке.

Евсеев вернулся из курилки, облачился в халат и прошёл в лабораторию.

— Милочка, ну как там мои бусики? — так завлаб любовно именовал анабену[2].

— Да вроде живы пока, Антон Михалыч. Но роста нет, — ответила Мила, которая возилась со спектрофорометром[3].

— Ещё бы у них был рост, в такой-то среде… Вам этот микроскоп не понадобится в ближайший час? Нет? Отлично, — завлаб подошёл к сосудам с культурами и через отвод нацедил в пробирку немного мутно-зелёной жидкости. Включил микроскоп, капнул из пробирки пипеткой на предметное стекло, закрыл покровным стёклышком, поместил стекло под объектив. Минуты две глядел в микроскоп, вращал винты, двигал стекло, что-то записывал в тетрадку. Был явно недоволен, вздыхал, потом сделал ещё один препарат. По-видимому, и там ничего хорошего не увидел. Откинулся на спинку стула, задумался.

— Интересно, почему не образуется больше гетероцист[4]? По всем расчётам их число должно увеличиваться, но нет… Вот ведь вредина. Какая-то, понимаешь, микроба не подчиняется нашим представлениям о ней, а я разбирайся, почему.

— Совершенно с вами согласна, — подхватила Мила. — Цианы ведут себя из рук вон плохо, я ими недовольна. С другой стороны, при таком раскладе мы ещё долго не останемся без работы. А значит, и зарплату нам будут платить.

— Как человек, переживший девяностые в должности научного сотрудника, я бы не рискнул делать столь смелые прогнозы насчёт зарплаты, — улыбнулся завлаб. — Но работы на наш век хватит, это точно.

[1] Результаты интеллектуальной деятельности — один из главных критериев при оценке работы научных сотрудников

[2] Анабена — род сине-зелёных водорослей, под микроскопом выглядят как цепочки из округлых клеток

[3] Прибор для измерения оптической плотности культур

[4] Специализированные клетки у нитчатых цианобактерий, способные усваивать атмосферный азот

Глава 5

— Хотите знать, друзья мои, что я думаю? — сказал Паганель. — Так вот: вам очень хочется, чтобы я остался.

— Вам самому, Паганель, смертельно хочется остаться, — парировал Гленарван.

— Чертовски! — воскликнул учёный. — Но я боялся быть навязчивым.

Жюль Верн, «Дети капитана Гранта»

Наступил октябрь. В этом году Небесная канцелярия продлила золотую осень — правда, золота в институтском парке было уже гораздо меньше, зато появились всевозможные оттенки бежевого и бордового. Похолодало, но дни стояли по-прежнему ясные, лишь по ночам иногда шёл дождик.

С утра Мила читала общую микробиологию в колледже, а сейчас возвращалась в институт. Она шла по центральной аллее парка не спеша, наслаждаясь последними днями хорошей погоды. Опять же, был повод выгулять синее кашемировое пальто, которое так шло к её рыжим кудрям, шёлковый платок, специально к этому пальто подобранный, и элегантные полусапожки. Не зря Евсеев называл её «дитя природы»: парки, леса, поля были для Милы буквально базовой потребностью наравне с едой и сном. Её дача представляла собой шедевр ландшафтного дизайна — под насущные нужды была отведена от силы сотка, где росли несколько кустов смородины и малины, клубника да сезонная зелень, а всё остальное пространство было отдано под красоту. Искусно подобранные кустарники, многолетники и цветы-самосейки радовали глаз с апреля по октябрь, требуя при этом минимального ухода. По чертежам Милы её муж, вздыхая и ворча, сделал целую инфраструктуру: беседку, лавочку, решетчатую изгородь с аркой и тропинку из осколков напольной плитки — эти осколки заботливая хозяюшка умыкнула во время капремонта в институте. Вскоре беседка и изгородь были увиты душистым горошком, вьюнком и клематисом, и участок стал предметом восхищённых охов и ахов соседей по коллективному саду. Было совершенно неясно, почему при таких наклонностях Мила выбрала именно микробиологию, а не ботанику или тот же ландшафтный дизайн, например. Самые наблюдательные сотрудники имели соображения на сей счёт, но благоразумно держали их при себе.

Мила была в мечтательном настроении; она засмотрелась на белку, которая суетилась вокруг дуба в поисках желудей. Вдруг зазвонил телефон. Мила полезла за ним в сумку:

— Да, Вась… хорошо, молодец… что значит где? Я же тебе утром всё показала, Васенька, ну! Кимоно твоё сушится в ванной. А который час?.. Ты всё ещё дома, что ли? У тебя ж тренировка через полчаса, ноги в руки — и бегом! Приду домой — чтоб все уроки были выучены. С геометрией помогу, если сам не справишься.

Завершив разговор, Мила вздохнула. Примерно год назад у младшенького наступил период «подросткового отупения», как она это называла: смышлёный и прилежный парень, оглоушенный гормонами, словно деградировал. Простейшие действия вдруг стали для него сложны, память просела, школьная программа не вызывала ничего кроме скуки и ненависти. Ежедневный контроль успеваемости, проверки домашних заданий, разбор тем, звонки классной — всё это стало дополнительной нагрузкой для Милы, которая совсем недавно радовалась тому, что дети наконец-то повзрослели и стали самостоятельными. Со старшим сыном такой проблемы не было, по крайней мере она была не столь масштабной. Муж Милы считал всё это блажью и придурью, говорил, что в их время такого не было (ну да, ну да), и ратовал за жёсткие воспитательные меры. Васька стал совсем нелюдимым и часами пялился в планшет у себя в комнате. Муж периодически грозился «выкинуть нафиг этот планшет» и купить сыну кнопочную «Нокию». На прямой вопрос Милы — мол, это всё замечательно, но кто будет решать с ребёнком математику и физику, которых он не понимает? — муж немедленно заявлял, что он давно забыл школьную программу, и вообще это обязанность учителей — нормально объяснять материал. Мила пожимала плечами, открывала учебники, вникала в материал, а потом на пальцах растолковывала Васе (с переменным успехом). Иногда она ощущала себя бульдозером, который пытается сдвинуть с места огромную гору. Из глубокой задумчивости её вывел голос Марфы:

— Мила, привет!

— О, привет! Ты с обеда?

— Нет, из универа. А ты туда или оттуда?

— Туда. Пошли, что ли…

В лаборатории царило оживление: наконец-то вернулся Гена. Конечно, все знали, что он приедет первого октября, и главный результат его длительной поездки сообщили ещё неделю назад — совместный с Москвой проект был одобрен, Гена оставался здесь и получал должность руководителя направления. У Евсеева просто камень с души свалился, коллеги тоже ликовали.

Зайдя в предбанник, Мила услышала знакомый голос. Она спешно переоделась, вбежала в лабораторию, вереща «Геночка-а-а! Уиии!!!», и бросилась на шею долговязому мужику в очках, лет тридцати с небольшим. Гена сгрёб её в охапку, приподнял и чуть встряхнул. Поставив Милу на место, он заметил Марфу, которая всё ещё стояла на пороге предбанника и с любопытством глядела на эту сцену.

— Привет, — сказал он. Марфа улыбнулась и кивнула.

— Ты ведь помнишь Марфу? — спросила Мила, всё ещё обнимая Гену. — Она пришла к нам незадолго до твоего отъезда.

— Да, виделись раза два, кажется. Честно говоря, не сразу узнал.

— О да. Девушка похорошела и расцвела в нашем дружном коллективе. Марфа, переодевайся уже и пошли ставить чай. Гена, надеюсь, на сей раз ты вернулся к нам окончательно и бесповоротно?

— Надеюсь, что так. Но командировки будут, это мне пообещали.

Гена Галегин был чудаковат даже по меркам научной среды. Форму одежды он признавал только одну — джинсы и футболка, а в холодное время года свитер, но здесь этим никого не удивить. У него была ничем не примечательная, хотя и приятная, внешность, ровный, чуть механический голос и всегда одинаковое выражение лица — лёгкая полуулыбка, словно у Будды. Никто никогда не слышал, чтобы Гена повысил голос или сколько-то бурно проявил эмоции. Передвигался он тоже всегда в одном темпе, ровным размеренным шагом. А ещё носил часы на обоих запястьях: на левом фитнес-браслет, на правом — старые механические часы (винтажные, как сказал бы Ярик), подарок отца. За это его называли Гена-Гильгамеш[1]. Когда-то он был студентом Антона Михайловича, потом его аспирантом, а после защиты продолжил работать в той же лаборатории. Жил Гена в однушке, которую несколько лет назад получил по госпрограмме как молодой учёный. Вся его жизнь протекала на работе, как и у его шефа; про личную жизнь было известно лишь то, что во время аспирантуры у Гены был длительный роман с аспиранткой из другого отдела — если слово «роман» хоть как-то применимо к Гене, — но в итоге эти отношения сошли на нет.

Если Мила, как и Антон Михайлович, занималась цианами (точнее, некоторыми из них), то Гена и Витя работали с другим объектом — коринебактериями. Эти микробы, под микроскопом похожие на палочки или закорючки, живут много где, включая почвы. Обитали они и на отвалах ГОКа.

Гена с Витей занимали комнату справа от предбанника. Её оборудование заметно отличалось от того, что стояло в комнате Милы: сине-зелёные бактерии — фототрофы, им нужен свет, а корины — совершенно другая группа, они не фотосинтезируют. У цианов и корин разный обмен веществ, их выращивают на разных средах, и методы их изучения тоже различаются. Все три месяца, пока Гена отсутствовал, Витя присматривал за культурами, проводил какие-то опыты и откровенно скучал. Но скука закончилась: их команду ждали радикальные перемены. После чая, организованного Милой, завлаба и Гену вызвали к высокому начальству на долгий обстоятельный разговор.

— Ген, а ведь тебе настойчиво предлагали переехать в Москву, — полувопросительно-полуутвердительно сказал Евсеев, пока они шли по длинному коридору.

— Предлагали, — подтвердил Гена. — Жильё давали. И я всерьёз об этом думал. Но пожил там, посмотрел, поговорил с руководством, с сотрудниками. И месяца через полтора понял: не моё. Не хочу. Мне не дадут работать в моём темпе. И рабочую группу я тоже не смогу собрать сам. Мне подсунут тех, кто нужен им, а мне нужны те, кто нужен мне.

— Так тебе и здесь покоя не дадут.

— Это я знаю. Но здесь хотя бы родные стены и родные люди.

— Пока никого себе не присмотрел?

— Для начала узнаем, сколько ставок нам утвердят. И каких.

— Ты даже не представляешь, что нас ждёт в ближайшее время… Гена, мужайся: начинается наше сошествие в бюрократический ад, — усмехнулся завлаб, приближаясь к дверям директорского кабинета. Его ученик немедленно откликнулся строками из Данте:

Древней меня лишь вечные созданья, И с вечностью пребуду наравне. Входящие, оставьте упованья…

Марфа направилась в столовую. Чай с вишнёвым вареньем, который только что пили в лаборатории, был превосходен, но она не ела с самого утра и порядком оголодала. Нагрузив как следует поднос и расплатившись на кассе, девушка прошла вдоль стены и расположилась за столиком у стены. Не успела она прожевать первый кусок, как над ухом раздался мягкий баритон: «Разрешите?..». Марфа узнала голос Вольдемара, улыбнулась ему и кивнула. Он поставил свой поднос напротив неё. Оба ели молча. Вольдемар украдкой поглядывал на Марфу: день был ясный, столовую заливал солнечный свет, и серо-зелёные глаза девушки заиграли, словно александриты, контрастируя с тёмными бровями. Наконец оба отставили тарелки и перешли к напиткам. Вольдемар обратился к своей визави:

— Сегодня утром видел Гену, но поговорить не успел. Надеюсь, он к нам вернулся окончательно?

— Насколько мне известно, да. Но подробностей пока не знает даже сам Гена. Они с Антоном Михайловичем как раз к руководству отправились.

— Ну понятно. Сейчас будет масса официальных процедур — определить, с кем он будет работать, составить план, список оборудования, расписать ответственность и финансирование, согласовать всё это с Москвой… Месяц уйдёт, не меньше. И помяни моё слово: тебя обязательно позовут в проект.

— Это почему? — заинтересовалась Марфа.

— Зная и Антона Михайловича, и Гену, я практически уверен, что они постараются максимально укомплектовать группу «своими». Между прочим, Мила о тебе отзывается как о прекрасной лаборантке, а если Мила так говорит, значит, так оно и есть.

Марфа была польщена. Будучи перфекционисткой, она всегда сомневалась в том, достаточно ли хорошо она выполняет свою работу, и подобный отзыв «из третьих рук» был ей как бальзам на душу. Подумав, она ответила:

— Это вряд ли — я имею в виду работу в группе. Я уже сработалась с Милой, мне нравится иметь дело с цианами, мы отлично понимаем друг друга… в смысле, и с цианами, и с Милой.

— Не сомневаюсь, — рассмеялся Вольдемар. — А всё-таки — если предложение поступит, обязательно его рассмотри. Такие шансы выпадают редко. Да, и весь институт с нетерпением ждёт Генкин доклад… хотя, конечно, ему пока не до этого.

— Он говорил, что на следующей неделе отчитается.

— Прекрасно. Тогда встретимся на докладе? — спросил Вольдемар, вставая из-за стола.

— Встретимся на докладе, — кивнула Марфа.

Вольдемар попрощался и ушёл. Какой всё-таки интересный и приятный молодой человек, думала Марфа, допивая кофе.

[1] Древние статуи изображают Гильгамеша с браслетами, похожими на часы, на обеих руках

Глава 6

Мы не пашем, не сеем, не строим —

Мы гордимся общественным строем.

Мы бумажные важные люди,

Мы и были, и есть, мы и будем.

Э. Рязанов

Для Гены и Анатолия Михайловича действительно начались горячие деньки. Они часами просиживали в завлабовской «норе», постоянно что-то писали, куда-то ходили, лопатили дебри интернета, разговаривали с кучей людей — и лично, и по телефонам. Через несколько дней испортилась погода: наступила серая, сырая, ветреная осень. Мила с сожалением рассталась со своим красивым синим пальто и облачилась в утеплённую длинную куртку с капюшоном. Тот самый опыт с двумя переменными, по поводу которого Мила так переживала, дал интересные и неожиданные результаты, по поводу чего у неё случился прилив научного вдохновения.

Мила с Марфой обсуждали кривые роста, когда в лабораторию заглянул мрачноватого вида мужик и остановился на пороге. Почти всё его лицо закрывали усы, борода и очки-хамелеоны. Марфа невольно подумала о том, что у Вольдемара почти такие же усы и борода, но они придают его лицу выразительность и яркость, а тут ощущение, будто человек прячется. Бородач прижимал к груди тонкую папочку.

— Олег, привет. — сказала Мила. — Чай, кофе?

— Добрый день. Спасибо. С вашего позволения, я сразу к делу, — отвечал тот несколько официальным тоном. — Антон Михайлович у себя?

— Да, он тебя ждёт. Проходи, а то стоишь как неродной.

Посетитель молча прошёл в кабинет завлаба.

— Это кто? — тихонько спросила Марфа.

— Ты его раньше не видела разве? Это Олег Судейкин, биохимик. Его группа делает для нашей лаборатории сложные анализы.

— Судейкин… вроде что-то слышала.

— Ну ещё бы. Личность легендарная.

Тут входная дверь снова распахнулась, и ввалился немного всклокоченный Ярик.

— И где тебя черти гоняли? — Мила сурово приподняла бровь.

— Не осуждайте меня, прелестная синьора, — пропел аспирант. — Я делал благое дело: у молекулярщиков рокировка, и меня позвали на помощь. Я не мог отказать! Мы двигали шкафы и таскали всякие страшные гробы с кнопками.

— Мог бы и предупредить, — заметила Мила.

— Каюсь. Вот компенсация, это мне выдали за честный труд, — сказал Ярик, предъявив пакет с какой-то выпечкой. — Чай для трудящихся будет?

— Уже поставлен, — с усмешкой отозвалась Марфа. — И позови Гену с Витей.

Выпечку тут же отнесли в чайную и высыпали в тарелку, а Мила заварила свежий чай с мелиссой, которую недавно привезла с дачи. Пришёл только Гена — Витя куда-то убежал. Все с удовольствием пили чай, аспирант безостановочно болтал и всех смешил, когда из кабинета завлаба вышел бородатый визитёр. Гена и Ярик поздоровались с ним.

— О… вернулся… — кисло отозвался Олег, обратив своё манулье лицо на Гену. — Привет-привет.

— Я уж неделю как приехал.

— Кстати, Олег, зря ты не был, когда Генка докладывался, — весело сказала Мила. — Много потерял.

— Извините, был занят. Всего хорошего, — чопорно ответил Олег и вышел.

— Какой-то он совсем недружелюбный сегодня, — удивилась Мила. — Гена, вы же вроде лепшие друзья?

— Уже нет. Год назад мы разошлись во взглядах на известные события. Точнее, это Олег со мной разошёлся: по его мнению, я недостаточно радикально и жёстко выразил свою позицию. С тех пор вот так и общается.

— И при этом ты порекомендовал его в рабочую группу? — поинтересовался Ярик.

— А кого ещё? Лучшей кандидатуры на эту позицию нет. А его закидоны — его личное дело. Мне главное, чтобы дело делалось.

— А если он откажется с тобой работать?

— Опять же, его личное дело. Он не единственный хороший биохимик в институте.

— Никогда не понимала, как можно хотеть работать с человеком, который на тебя волком смотрит, — пожала плечами Мила.

— У низкого эмоционального интеллекта есть свои преимущества, — невозмутимо ответил Гена. — Мне вполне хватает хороших отношений с вами, а мнение остальных меня не слишком беспокоит.

— А насколько он низкий, твой эмоциональный интеллект? — осторожно спросил Ярик.

— Ты что-нибудь слышал про тест Барона-Коэна? На эмпатию? Пройди как-нибудь ради интереса. Если верить результатам, я клинический аутист.

— Неее, я знаю только Сашу Барона Коэна[1], но он точно не составляет тесты.

В это время из кабинета вышел Анатолий Михайлович. «Присоединяйтесь к нам!» — махнула рукой Мила. Завлаб вошёл в чайную: Мила уже успела налить ему чаю и подвинула поближе тарелочку с печеньем.

— Спасибо, — улыбнулся Евсеев. — С утра маковой росинки во рту не было.

— Зато уже два раза сбегали покурить, — отвечала Мила с некоторым укором в голосе.

— Милочка, я пытаюсь, честное слово. Но сама видишь, какая круговерть пошла. Вот создадим группу — и обязательно брошу.

Мила смерила шефа взглядом, в котором читался нескрываемый скепсис.

— Ну что, Гена, — обратился завлаб к Галегину. — Поговорили мы с Олегом. Он в своём репертуаре: весь из себя одинокий и непонятый, как байроновский герой. Но предварительное согласие получено — правда, сквозь зубы. Ума не приложу, как ты с ним будешь контактировать.

— Ну и замечательно. Мы же с ним не на одних квадратных метрах будем работать. Проект для него очень интересный, чего бы он там ни шипел. Да, а что по нашей прошлой заявке насчёт нового оборудования? Вы говорили, что ещё в августе отправляли?

— Как говорил Шебаршин, дела пока идут не настолько плохо, чтобы можно было рассчитывать на улучшение, — усмехнулся завлаб. — Высокое начальство решило, что раз мы справляемся на имеющемся оборудовании, то и дальше управимся на нём же.

— Шебаршин… наш новый замдиректора? — спросил Ярик.

— Наш новый замдиректора, не к ночи будь помянут, — Шебалин. А Леонид Шебаршин — это глава советской внешней разведки, интереснейшая личность. Если интересно, найди книгу «КГБ шутит», тебе понравится… Ну так вот, Гена, отказали нам. Вся надежда на твой московский проект.

— Угу, — буркнула Мила. — А молекулярщикам купили нанопоровый секвенатор[2].

— Милочка, так это на средства федерального гранта. Наш институт такое не потянул бы. Да они ещё и пострадавшие. Помнишь ту аварию в правом крыле? У них же тогда всё утонуло: и оборудование, и журналы, и жёсткие диски.

— Может, нам тоже потоп устроить? Авось и на нас внимание обратят, — хмуро отозвалась Мила.

— А у нас бидистиллятор на ладан дышит… — пожаловалась Марфа.

— Знаю. Бидистиллятор — это единственное, что я сумел выколотить для лаборатории помимо расходников. Так что к ноябрю будет тебе новое корыто.

— Урааа! — Марфа захлопала в ладоши. — Вы маг и волшебник, Антон Михайлович!

— Кстати, я только сейчас оценил, какое это счастье — возможность закупить что-то в середине года, — прокомментировал Гена. — Насколько мне известно, в большинстве бюджетных учреждений, особенно в Москве при всех её деньжищах, этого сделать категорически нельзя.

— Почему? — удивилась Марфа.

— Драконовская система закупок. Нельзя просто так взять и купить то, что тебе надо (Гена соединил пальцы колечком, изображая Боромира). Любую мелочёвку, от реактивов до туалетной бумаги, надо проводить через отдел закупок в составе большого заказа, а для каждого источника финансирования заказ бывает один раз в году. Или не бывает, если в отделе закупок заявку оформили неправильно. Прямо так и говорят: нам проще завернуть заявку и вернуть деньги государству, чем отвечать по закону, если в распределении денег будут ошибки. А как люди будут работать, нас не волнует.

— За что бюджетным работникам такая напасть? — сочувственно спросила Марфа.

— Власти с коррупцией борются, — усмехнулся завлаб. — Наш институт тоже бюджетная организация, но у нас в уставе есть небольшая лазейка, которая позволяет что-нибудь докупить в течение года — если хитроумно обосновать, что без этой штуки институт работать не сможет. Но, похоже, и эту лафу нам скоро обрубят. Гена, ты уже немного пообщался с этим самым Шебалиным, некоторое представление о нём составил. Его сослали к нам из Москвы…

— О нееет!.. — драматически простонал Ярик.

— …и он собирается насаждать тут московские порядки. В меру своей компетентности, если она вообще у него есть.

Это была больная тема. Шебалин, новый замдиректора по АХЧ, за каких-то неполных три месяца работы успел ополчить против себя весь институт: он ввёл новую отчётность и дополнительные согласования на каждый чих. Его реформы, бессмысленные и беспощадные, усложнили и без того нелёгкий процесс материального обеспечения. Не проходило и дня, чтобы столичного новатора не помянули где-нибудь недобрым словом. По всем приметам, его должна была непрерывно мучить икота. Директор всё понимал, но с московским назначенцем сделать ничего не мог.

Гена отставил свою кружку и откинулся на спинку стула.

— Кажется, в Москву я съездил очень вовремя…

— Ты даже не представляешь, насколько, — кивнул завлаб.

[1] Английский актёр, комик. В России известен по фильмам «Борат» и «Диктатор».

[2] Прибор, определяющий последовательность нуклеотидов в ДНК. Нанопоровые секвенаторы — приборы третьего поколения

Глава 7

Может быть, это и есть любовь? Когда появляется сулящая счастье загадка, которую хочется разгадывать всю жизнь.

Мэтт Хейг

Пятничный рабочий день подходил к концу. Завлаб и Гена застряли на каком-то совещании, Витя и Ольга у себя в комнате возились с коринами, Мила и Ярик обсчитывали результаты эксперимента, Марфа мыла посуду. Было лишь пять часов, но за окном из-за плотной низкой облачности уже сгущались сумерки.

— Кабы дождя не было, — сказала Мила, с тревогой глядя на улицу. — Я сегодня зонтик забыла. Ну ничего, главное дойти до остановки. Ты со мной? — обратилась она к Марфе.

— Меня сегодня пригласили на чашечку кофе.

— Замечательно. И кто, если не секрет?

— Вольдемар. Он скоро должен за мной зайти.

Мила тут же оторвалась от монитора и с круглыми глазами развернулась к Марфе.

— Девушка, да вы делаете успехи! Серьёзно? Вольдемар?

— Ну да… — Марфа чуть смутилась. — Он ещё на прошлой неделе пригласил, но у меня дел было по горло. А сегодня как раз свободный вечер.

— Капец Вольдемару, — тихонько сказал Ярик.

— Не завидуй, — немедленно отреагировала Мила.

Минут через десять на пороге лаборатории действительно появился Вольдемар.

— Добрый вечер. Я сегодня закончил чуть пораньше. Марфа, ты как?

— Пять минут — и я готова.

— Отлично. Я тут подожду.

В это время послышался шум в предбаннике: вернулись Евсеев и Гена. Их вид отчётливо говорил, что ничего хорошего на совещании они не услышали. Из соседней комнаты тут же прибежал Витя. Мила и Ярик отвлеклись от своих занятий. Гена пожал руку Вольдемару:

— Володь, привет. Какими судьбами?

— Да вот, за Марфой зашёл. На совещании что-нибудь интересное было, Антон Михайлович?

— Какие уж тут интересности, — проворчал Евсеев. — Будь он неладен, этот Шебалин: по его милости мы, кажется, потеряли ещё одного поставщика. А ещё нам готовят очередную цидулю, из-за которой в следующем году у нас будут новые проблемы с реактивами.

— Мда… — грустно отозвался Вольдемар.

— Ржится рожь, овёс овсится, психбольница психбольнится, — процитировал Ярик со вздохом.

— Точно психбольница, — резко отозвалась Мила. — Оттуда их и набирают.

Гена вдруг замер и склонил голову набок, а его взгляд остановился, что означало интенсивный мыслительный процесс. И вдруг выдал:

— Львится Львов, Орёл орлится, Биаррица биаррится.

Все хитро переглянулись. Через несколько секунд подключилась Марфа:

— Мнётся Минск, Мадрид мадрится, Чичен-Ица чиченится.

— Баттл, баттл! — восторженно заорал Ярик. — Делайте ваши ставки, господа! Кто больше?

В бой неожиданно вступил Вольдемар:

— Псится Псков, Бобруйск бобрится, Перемышль перемышли́тся.

— Литва Великая детектед, — заметил Генка.

— Я просто в своё время поездил по этим местам, — пояснил Вольдемар. — Между прочим, Псков под Литвой никогда не был. Мила, твой ход!

Мила стояла прислонясь к подоконнику. Она тряхнула головой и упёрла руки в боки:

— Окееей… минутку… О! Но у меня вариант чисто отечественный, импортозамещённый, так сказать. Ржится Ржев, Ростов ростится, заграница загранится. Антон Михалыч, вы участвуете?

— Я бы рад, но у меня с креативностью не очень, особенно после сегодняшнего совещания, — развёл руками завлаб. — Так что пошёл-ка я обдумывать наш ответ Чемберлену. Вольдемар, я надеюсь, ты не собираешься умыкнуть нашу Марфу?

— Исключительно с целью угостить кофе, — почтительно заверил Вольдемар.

— Смотри мне, — шутливо пригрозил пальцем Евсеев. И уже уходя, вдруг остановился и обернулся к Миле. — Милочка, ты ведь в выходные на дачу?

— Да, буду закрывать сезон.

— Ты говорила, у вас где-то в районе дачи дягиль растёт?

— Да, у ручья его целые заросли.

— Можешь копнуть мне один корешок для настойки?

— Антон Михайлович, для вас я выкопаю хоть цикуту[1]. И не спрошу, для кого.

— Мы и так все прекрасно знаем, для кого, — внезапно откликнулся молчун Витя.

Все захохотали.

Вольдемар и Марфа сидели в «Гадком коте», за окном завывал пронизывающий сырой ветер. Вольдемар заказал кофе с ликёром для них обоих. От десерта Марфа отказалась — она не слишком любила сладкое. Они сидели друг напротив друга; Марфа, обхватив горячую кружку ладонями, смотрела на своего спутника спокойно и внимательно. Вольдемар понимал, что быстрого сближения не будет, и ему это нравилось. Нравилось и то, что девушка не млеет в его присутствии, не играет, не пытается произвести впечатление. Марфа была одета просто, но элегантно: серая водолазка тонкой шерсти, джинсы, полусапожки. Серьги-жемчужины в ушах выгодно оттеняли чуть смугловатый тон кожи и тёмные, почти чёрные волосы. На шее кулон — искусная резьба по кости.

— Это что-то национальное? — спросил Вольдемар, указывая глазами на кулон.

— Да, это якутский орнамент. Папа на окончание школы подарил.

— Красивый. Кстати, давно хотел расспросить тебя о жизни на Крайнем Севере.

— Что конкретно тебя интересует? — уточнила Марфа.

— Например, приходилось ли тебе жить за пределами города?

— В посёлке или в стойбище?

— И там, и там.

— В посёлке я проводила каждое лето. Там жили мои долганские дедушка с бабушкой. В июне на пароходе вверх по Енисею, в августе на пароходе обратно.

— И как, интересно, выглядит посёлок за полярным кругом?

— Как обычная сибирская деревня, — пожала плечами Марфа. — Берег Енисея. Луг. Несколько десятков изб, за ними лес.

— Лес? Я думал, в тех краях леса уже нет.

— Большие водоёмы смягчают перепады температур. По долине Енисея лес заходит далеко на север. Вокруг озёр тоже обычно лес.

— Лето не слишком тёплое, да?

— Лето разное. Ну во-первых, оно очень короткое — месяца полтора-два. Во-вторых, оно непредсказуемое: могут быть заморозки, а может быть плюс тридцать, и всё это с разницей в сутки.

— То есть, позагорать ещё можно…

— …а поплавать — нет, если ты не морж, — чуть улыбнулась Марфа.

— Понятно. А в стойбище?

— Жить не жила, но раза три приезжала к дяде в гости. Стойбище оленеводов — место специфическое, на любителя. На большого любителя.

Вольдемар задумчиво смотрел на свою визави. Ни малейших следов того, что принято называть провинциальностью. Грамотная и хорошо интонированная речь, изящные жесты.

— А кто твои родители? — спросил он.

— Отец — из местных долган, работает в порту. Мать — педиатр, она из Березников.

— Это Пермский край, верно?

— Да. Окончила пермский мед, а потом ей сделали заманчивое предложение: в Дудинке сразу давали квартиру от предприятия. Она и поехала.

— Братья-сёстры у тебя есть?

— Старший брат. Несколько лет назад женился и переехал в Норильск. А мама умерла полгода назад.

— И ты приехала доучиваться.

— Да.

Вольдемар какое-то время молчал, размышляя о чём-то.

— Знаешь, ты совсем не похожа на девушку из маленького северного городка.

— Ты знаешь много девушек из маленьких северных городков? — спросила Марфа не без иронии.

— Ну…

— Дудинка, безусловно, край географии. В прямом смысле этого слова. Но не край цивилизации. У нас есть школа искусств — там я получила музыкальное образование, десять лет танцевала в фольклорном ансамбле, ездила на гастроли. Есть отличная ледовая арена, там раньше проводились международные турниры по кёрлингу. Есть библиотека с электронными каталогами, с филиалами в посёлках. А какой краеведческий музей! Я уже не говорю о том, что после дудинской школы я поступила в универ, причём не с полупроходным баллом.

— Извини, я, наверное, не очень удачно сформулировал. Я узнал столько интересного… Даже не подозревал, что Дудинка такой продвинутый город. Надо же, до чего глобализация дошла.

— Дело не в глобализации. Дудинка — это международный порт на Севморпути. Он и морской, и речной, потому что находится близко к устью и может принимать океанские суда. Норильский комбинат, если ты в курсе, не имеет железнодорожного сообщения с большой землёй, и единственный способ вывозить продукцию — через Дудинский порт. Через него же идёт таймырская нефть и много чего ещё. Так что городок маленький, но стратегически важный.

Они поговорили ещё немного. Марфа допила свой кофе, улыбнулась и сказала, что ей уже пора. Вольдемар подбросил её на своей машине до общежития, галантно поблагодарил за приятный вечер и поехал домой. Его не оставляло ощущение, что их встреча походила не на романтическое свидание, а на интервью или собеседование. Причём непонятно, кто кого собеседовал. С Дудинкой вообще по-дурацки получилось — ведь мог же он хотя бы Википедию заранее почитать, чтобы не выглядеть полным профаном. Но обиднее было другое: он почти час задавал девушке вопросы и получал на них ответы, но расстояние между ним и Марфой не уменьшилось ни на миллиметр. Даже как будто немного увеличилось. Господи, что ж не так-то?

Вольдемар привык нравиться. Нет, он не был казановой, личную жизнь напоказ не выставлял, с коллегами-женщинами вёл себя сдержанно и корректно. Но если уж ему нравилась девушка, то добиться взаимного интереса труда не составляло. Последние полгода он был один и не спешил ввязываться в новые отношения, поскольку подходил к этому вопросу серьёзно. Девичье окружение Вольдемара, неведомо как вынюхавшее, что он снова свободен, замерло в ожидании. Активных действий девушки не предпринимали: предмет их грёз чуял такое за версту и вежливо, но твёрдо пресекал на корню. Молодой учёный понимал, что повышенным интересом к своей персоне он обязан не только личному обаянию — большая квартира в хорошем районе, новенький «Фольксваген Гольф» и карьерные перспективы делали его самым завидным женихом в институте. Он легко мог бы, что называется, провести кастинг и выбрать «наиболее лучшую» из кандидатур, но подобный вариант ему претил. И вот теперь, когда его внимание привлекла Марфа, Вольдемар впервые в жизни почувствовал неуверенность. Нет, не из-за сдержанности девушки, это его как раз привлекало. Он смутно ощутил, что вступил в какой-то процесс, находящийся вне зоны его контроля и управления — и это пробудило в нём не только сомнения, но и исследовательский азарт. Поразмыслив, Вольдемар решил взять паузу после неудачной (в его понимании) встречи и сменить тактику. Надо чем-то заинтересовать Марфу, а чтобы знать чем, надо разузнать о ней побольше.

[1] Цикута, или вех ядовитый — крайне ядовитое растение

Глава 8

Он имел одно виденье, Непостижное уму, И глубоко впечатленье В сердце врезалось ему.

А. Пушкин

Гораздо труднее увидеть проблему, чем найти ее решение. Для первого требуется воображение, а для второго только умение.

Джон Бернал

Шли дни. Понемногу вырисовывался состав рабочей группы; решались, хоть и со скрипом, вопросы с документами, оборудованием и так далее. Гена, до того не слишком опытный в административных делах, наконец перестал иметь всклокоченный вид, какой имел первые недели две после приезда из Москвы, и стал походить на прежнего Галегина — безмятежного и ровного.

У Милы появились практиканты. Это была её обязанность: уже много лет она обучала студентов тонкостям работы с микроорганизмами. Конечно, в университете была своя лабораторная база, но она не шла ни в какое сравнение с тем, чем располагал НИИ. Сначала подрастающему поколению проводили экскурсию по институту, показывали помещения и оборудование, объясняли, чем занимаются в той или иной лаборатории. Неизменный восторг вызывал бидистиллятор — нехитрый прибор для получения дистиллированной воды: много сосудов и трубочек, булькает, красиво светится. Второе место хит-парада прочно удерживала качалочная, где стояли разнообразные приспособления для перемешивания культур. Приз зрительских симпатий достался эмалированной кастрюле в цветочек, в которой соседи Евсеева, тоже микробиологи, стерилизовали пластик для повторного использования. А вот средоварка популярностью не пользовалась из-за специфического запаха при автоклавировании. Стоивший бешеных денег секвенатор (тот самый, нанопоровый) ни малейшего интереса у экскурсантов не вызывал — ящик ящиком… Прибавилось работы и у Марфы, которая стала практически ассистентом Милы и помогала ей с практикантами.

Однажды вечером в чайном уголке собрались почти все сотрудники лаборатории. Возможно, виной тому была вкусная наливочка, принесённая Витей, но в тот день за столом установилась какая-то особенно тёплая и доверительная атмосфера. Сама собой завязалась прелюбопытная дискуссия. Сначала разговор зашёл об открытии пенициллина, а точнее о том, что это открытие лежало на поверхности, но обратил на него внимание только Александр Флеминг. Мила искренне удивлялась:

— Ну ведь очевидно, что были сотни случаев, когда в культуры бактерий попадали споры плесневых грибков. Даже в моей практике это случалось несколько раз — не у меня лично, конечно, а у студентов, которые ещё не вкурили, что такое стерильность и как её соблюдать. А уж в те времена, да в тогдашних условиях…

— Но ведь не все пенициллы-аспергиллы так явно подавляют рост бактерий — задумалась Марфа. — Насколько я помню, у Флеминга в чашке вырос довольно редкий пеницилл, так что ему повезло.

— Я забыл — а какие бактерии выращивал Флеминг? — спросил Ярик.

— Золотистый стафилококк[1], — ответил Гена. — В то время с ним бороться не умели вообще никак. Он и сейчас основной источник внутригоспитальных инфекций, а тогда от него помирало едва ли не больше людей, чем собственно от ранений.

Ярик сосредоточенно рылся в телефоне:

— Щас… Ага, он ещё и лизоцим[2] открыл. Вики пишет: «Оба открытия произошли в 1920-е годы и в большей степени случайно».

— Ну разумеется, — усмехнулся завлаб. — Два важнейших открытия случайно сделаны одним человеком примерно в одно время. Сейчас-то нам хорошо смотреть на ситуацию с высоты наших нынешних знаний и нынешнего опыта, и с этой позиции всё очевидно, да. Но мы не можем даже мысленно обнулить эти сто лет, чтобы поставить себя на место Флеминга. А за это время изменилось примерно всё, и не только в науке, но и в образовании и даже в бытовом мышлении. Ну кому ещё пришла бы в голову мысль высморкаться в чашку с культурой и посмотреть, как поведут себя бактерии? Даже сейчас? Лизоцим был открыт именно так.

— Получается, науку двигают сумасшедшие? — спросил Ярик.

— Не совсем. Много кто совершает нелепые и бессмысленные действия, но к открытиям это не приводит. Я больше скажу: даже если вдруг случайно получится что-то достойное внимания, то не факт, что человек это заметит. Нужно иметь определённое восприятие, особым образом настроенный глаз. Иначе, как справедливо заметила Мила, сотни случаев заражения бактериальной культуры плесневыми грибками просто пройдут мимо сознания. Да, исследователи иногда делают нечто, что со стороны выглядит как случайный, но удачный тык, а на самом деле это проявление научной интуиции. А интуиция вырастает из многолетних наблюдений и постоянной практики.

— …и то далеко не у всех, — кивнула Мила.

— Разумеется, — согласился Евсеев, потягивая наливку. — Как у музыкантов: тысячи людей посвящают музыке всю жизнь, но великими становятся лишь немногие. Жизнь вообще несправедлива, — пожал он плечами.

— Я считаю, в оркестре тоже неплохо, — откликнулся Гена. — Не всем же быть солистами или дирижёрами.

— Лукавите, юноша, — возразила Мила. —Уж ты-то давно не пятая скрипка в третьем ряду.

— Ну, третья во втором ряду… иногда даже дают посолировать.

— И как, ты уже обрёл правильное научное зрение? — съехидничал Ярик.

— Об этом не мне судить. Но я знаю, что одну и ту же реальность один и тот же человек может видеть совершенно по-разному, — задумчиво сказал Гена.

— Это как?

— А вот так. У меня есть личный опыт. Но он довольно специфический.

— Ой как интересно, — Ярик плеснул себе кофе и придвинулся поближе. — Поделишься?

— Это долгий рассказ.

— Кто-то куда-то спешит? — аспирант покрутил головой. — Никто не спешит, все внимательно тебя слушают.

Гена склонил голову набок и немного помолчал, как будто припоминая что-то.

— Лет шесть назад я заболел, — начал он. — Грипп или что-то вроде этого. Болел я недолго, но жёстко: температура под сорок, ломота во всём теле, голова чугунная, глаза болят. В то время я жил на съёмной квартире с приятелем, а он куда-то уехал, так что я был совсем один. Сил хватало только на то, чтобы доползти до кухни и попить воды. Врач предлагал госпитализацию, но я отказался: терпеть не могу больницы, у меня с ними связаны тяжёлые детские воспоминания. Лекарства мне купила соседка (спасибо ей), потому что сам бы я до аптеки не дошёл.

Дня через четыре температура спала, боль прошла. Я сварил себе куриный бульон и впервые поел. Состояние было странное: я был как будто пустой внутри. Казалось, что если посильнее оттолкнуться от пола, то я взлечу, как шарик с гелием. Мыслей в голове тоже не было никаких, что для меня совершенно нетипично. Я оценил своё состояние и всё-таки рискнул дойти до ближайшего магазина, потому что продукты почти закончились. Был конец апреля. Я помню, как спустился по лестнице и из тёмного подъезда вышел на яркий свет. Меня с непривычки ослепило, я ведь четыре дня провалялся в комнате с задёрнутыми шторами. Понемногу я адаптировался и понял, что вижу что-то странное. Всё вроде такое же… но другое. Я посмотрел на дом напротив — и будто увидел его изнутри. Я рассмотрел и голубей на чердаке, и двух кошек в подвале, и как на втором этаже вешают на стену новую плазму, и как на третьем этаже подросток делает домашнее задание по алгебре и злится…

— Вот прям по алгебре? — спросила Мила.

— Да. Я видел раскрытую тетрадь, он делал именно алгебру. По тротуару навстречу мне шла женщина, и я уже знал: её зовут Марина, разведена, работает бухгалтером в управляшке, а сейчас идёт забирать дочь из детского сада. На углу улицы росли два огромных тополя, все в красных серёжках, и я подумал: такие красивые, а ведь их скоро спилят…

— Если бы у меня случился такой приход, я бы перепугался до смерти, — вставил Ярик.

— В нормальном состоянии я бы тоже перепугался, — ответил Гена, не меняя интонации. Он вообще никогда не менял интонацию. — Но я был в ненормальном состоянии, так что всё это воспринимал с лёгким удивлением. На другие мысли и эмоции у меня просто не было сил. По пути в магазин я подумал, что надо бы зайти в аптеку. Сейчас девушка-блондинка предложит мне витамин С и элеутерококк, подумал я… ровно так и случилось. В общем, стоило мне обратить внимание на что угодно — я тут же получал информацию об этом. От слабости я кое-как держался на ногах, но экспериментатор во мне, видимо, бессмертен: я попробовал управлять процессом и получать не информацию вообще, а узнавать что-то конкретное. Получалось плохо, потому что никак не получалось сконцентрироваться, внимание блуждало само по себе. Перед входом в «Пятёрочку» я остановился, отдышался, собрал в кулак остатки мозгов и попробовал спросить (мысленно, конечно): «Кто сегодня на кассе?». Ответ пришёл тут же: «Наталья, которая с рыжими кудряшками. Она в плохом настроении». — «Кефир есть?» — «Сегодня не привозили, но остались четыре вчерашних пакета».

— Ты слышал голос? — поинтересовалась Мила.

— Не было никаких голосов. Информация попадала напрямую в голову.

— Интересненько… — Ярик подсел поближе. — Как по вайфаю, что ли?

— Вроде того. В магазине я, конечно, обнаружил и рыжую злую Наталью, и вчерашний кефир в количестве четырёх пакетов. А когда вынимал карточку, то узнал, какая на ней сумма. Тем же способом. Пошёл домой, разложил покупки. И тут я понял, что устал до смерти, выпил кефир, упал и уснул. Проспал двенадцать часов. А когда проснулся, всё моё ясновидение пропало. И больше со мной ничего подобного не случалось.

Гена замолчал — видимо, решил, что сказал достаточно — и стал деловито мазать себе бутерброд. После общей паузы Мила сказала:

— Похоже на постинфекционный психоз. У меня дядя психиатр, он рассказывал, что такое бывает на фоне истощения ЦНС, особенно при высокой температуре.

Гена криво улыбнулся.

— Версию галлюцинаций я, разумеется, рассмотрел в первую очередь. Не получается, — он покачал головой. — Я не был дезориентирован, не выпадал из действительности, не видел ничего фантастического. Предметы не искажались, черти не бегали, голосов я не слышал. Просто… с чем бы это сравнить… ну вот представьте себе, что слепой от рождения человек вдруг получает полноценное зрение. Всё, что он раньше слышал, щупал и нюхал, остаётся на своих местах. Просто ему открывается другой пласт реальности: теперь он может как бы на расстоянии ощупать любой предмет и плюсом узнать о нём что-то новое, чего он даже не может описать — у слепого в голове нет таких понятий, как цвет, свет, тень и прочее. И если он решит рассказать о своём опыте другим слепым, то даже не сможет подобрать слова. Или расскажет так, что это покажется бредом. Или выдумкой. Вот и со мной так было: я, например, не могу объяснить, каким образом я видел дом одновременно и снаружи, и внутри, да ещё и в разных ракурсах. И парня этого видел и спереди, и со спины, и сбоку, и то, что видит сам парень — тетрадку эту, будто я подключился к его зрению. Но всё это со мной было.

— Получается, ты попал в расширенную реальность? — спросил Ярик.

— Да, пожалуй, это самое точное определение. Единственное, что могу сказать — наш мозг не приспособлен к восприятию такого количества информации. Думаю, после похода в магазин меня срубило на полсуток не из-за физической усталости, а из-за информационного перегруза. И да, забыл сказать: те два тополя на углу через неделю спилили.

В чайной снова повисла пауза. Гена жевал, Антон Михайлович водил пальцем по столу и почему-то улыбался. Молчание прервал Ярик:

— Предположим, это могло быть простым совпадением.

— Безусловно. Но было ещё кое-что. Через несколько дней я шёл домой из поликлиники после выписки. Прохожу мимо остановки и вижу того самого паренька, который алгебру делал. Я, конечно, к нему. Привет, говорю, ты Костя? — Да. — Живёшь вон в том доме, на третьем этаже? — Дааа… — И у тебя не получаются квадратичные уравнения? — Да вроде уже разобрался… А вы кто? Тут я сообразил, что выгляжу крайне подозрительно со своими расспросами. Сейчас уже не помню, как я отбрехался. Ну да, теоретически я мог когда-то слышать, как кто-то зовёт его по имени. Я мог видеть, как он заходит в подъезд этого дома. Но про этаж и про квадратичные уравнения у меня не могло быть никакой предварительной информации.

— Ген, а ты не боишься, что мы сейчас всей лабораторией сдадим тебя в дурку? — в голосе Ярика звучала отчётливая провокация.

— Это какой такой «всей лабораторией»? — притворно возмутилась Мила.

— Бог в помощь, — ответил Генка тем же ровным голосом. — И что ты им предъявишь? Мой рассказ? Мало ли что я мог сочинить. На учёте я не состоял и не состою, веду себя адекватно, опасных действий не совершаю. Ну да, у меня есть кой-какие странности, но для дурки этого будет маловато. И тогда вопросы возникнут уже к тебе, мой юный друг.

— Да пошутил я, пошутил, ну чо вы… — Ярик прикрыл физиономию кружкой с кофе.

Тут голос подала Марфа:

— Гена, а когда ты понял, что можешь получать ответы на любые вопросы, ты не попробовал спросить о чём-нибудь важном? Хотя бы о себе, о своём будущем?

— Точно! Это ж какой прогностический простор открывается, а ты про кефир! Мог бы спросить, например, чего сыпануть твоим коринам… — съязвил Ярик.

Гена немного помолчал.

— Ну во-первых, у меня не было ощущения, что я могу получать ответы на абсолютно любые вопросы. Во-вторых, я был не в том состоянии, чтобы задумываться о чём-то важном. В-третьих, не думаю, что я был готов услышать ответы. Я вообще считаю, что ответ приходит тогда, когда человек готов его получить.

— Погоди-погоди… — перебил Ярик. — Ты хочешь сказать, что столько лет бьёшься с коринами и до сих пор не готов узнать, что же там в итоге получится?

— Я вообще не уверен, что задаю правильные вопросы. Поэтому и до ответа мне пока далеко.

— Но это же не философия какая-то, не метафизика — это конкретная практическая тема. Дано: шлаки. Найти: штамм коринебактерий, который бы в этих шлаках жил и работал. Как тут могут быть правильные или неправильные вопросы?

— Ярик, ты к научной деятельности пока ещё не приступал. Ты с ней лишь бегло ознакомился и попробовал некоторые её элементы. Когда займёшься по-настоящему, то поймёшь, что вся она строится на системе вопросов. Даже не так: на правильной системе правильно заданных вопросов. То, что ты сформулировал как «дано» и «найти» — результат большого каскада вопросов, заданных в разное время разными людьми. Моя работа тоже состоит из вопросов. Нашёл ответ — из него вырастает другой вопрос, иногда совершенно неочевидный. Я кое-что рассказывал на докладе, но ты ведь не в курсе, с чего всё началось?

— Похоже, что нет.

— Расскажи! — попросила Марфа. — Я тоже не знаю.

— Дело было так. Четыре года назад я обследовал старые отвалы на ГОКе, примерно середины-конца девяностых. Там уже сформировался почвенный слой с довольно устойчивой микробиотой. Я обнаружил бешеное количество коринебактерий, а так быть не должно: этот шлак слишком щелочной для корины. Конечно, этот факт был известен и до меня, но почему-то никто не попытался его объяснить. Я и отвалы обследовал послойно, и физические факторы учитывал, и чего только не делал — всё без толку. Наконец мне в голову пришёл правильный вопрос: а может быть, дело в пространственной структуре микробиома[3]? Тут пришлось исхитриться, потому что мне нужен был срез частиц грунта с распределением бактерий внутри и вокруг них. Дошёл аж до Карельского центра РАН, они изучают строматолиты[4]. Там помогли и с методикой, и с оборудованием. И что выяснилось: вот частица шлака. (Генка взял с тарелки кусок хлеба) Непосредственно к ней прилегает плёнка микроцистиса с примесью анабены[5]. Они щелочную среду как раз любят. А микроцистис производит слизь. Много слизи. (Гена взял ножик и намазал хлеб творожным сыром) Получается такой изолирующий чехол, поверх которого уже могут расти корины. (поверх сыра легла ветчина) Но самое интересное только начинается. Соседний медеплавильный комбинат щедро выделяет диоксид серы…

— Это тот самый комбинат, который во всех СМИ рассказывает о том, какой он экологичный? — поинтересовалась Марфа.

— Тот самый. Итак, над хвостохранилищем регулярно идут кислотные дождики. Как вы понимаете, тяжёлые металлы частично переходят в растворимую форму. Микроцистис этого страшно не любит. Но. Тут ему на выручку приходит корина. Она каким-то образом связывает эти металлы и включает их в свою клеточную стенку. Такой вот симбиоз. Механизм этого процесса до сих пор непонятен. Когда я выделил корину и сделал химический анализ, я глазам своим не поверил. Перепроверил раз восемь, наверное. Содержание молибдена и галлия превышало фоновые показатели раз в тридцать, а редкозёмов — почти на два порядка.

— Секундочку, — осведомился Ярик. — Содержание в сухой массе?

— Да, конечно.

— Это пахнет принципиально новым методом переработки шлаков, — сказала Марфа после некоторого раздумья. — Не с помощью серной кислоты, а в естественных условиях, в слабощелочной среде, без дополнительной токсической нагрузки… Почему ты почти ничего не сказал об этом на докладе?

— Потому что рано о чём-то говорить. Теоретически — да, перспективы радужные. Практически — я минимум два раза видел, как красивые открытия заканчивались ничем. Сейчас у меня сразу несколько проблем, и главная — корины. Конкретно этот штамм оказался очень капризным. Тот бутерброд, который я вам показал, образуется не по всей поверхности отвалов, а при определённом сочетании факторов. На всей территории я нашёл только два таких участка. В каком диапазоне условий образуются ассоциации, мы уже представляем, но почему на этом пятачке они есть, а через два метра их уже нет — загадка. Сейчас в нашем с Витей научном активе только одно достижение, точнее, два: мы открыли новую бактериальную ассоциацию и доказали, что корины в составе этой ассоциации могут накапливать тяжёлые металлы и редкозёмы.

— Но Москва-то заинтересовалась твоим проектом.

— Ярик, сделай паузу, — вмешалась Мила. — Дай человеку доесть своё наглядное пособие. Геночка, чаю налить?

— Буду благодарен, — кивнул Гена и вонзил зубы в бутерброд.

— Но если получится… — мечтательно заговорила Марфа. — Метод Галегина! Звучит!

Гена дожевал бутерброд и не спеша запил его чаем.

— Увы, Марфа, увы: в моих руках лишь сам принцип. А метод назовут в честь того, кто разработает технологию, адаптированную к промышленным нуждам. Меня упомянут где-нибудь на восьмой странице патента, и на том спасибо. Так что не видать мне славы. Да и фамилия у меня подкачала: галеги́н — это алкалоид, который содержится в козлятнике[6]. По идее, я сейчас должен сидеть не здесь, а у ботаников — они этот козлятник третий год высевают на медных отвалах.

[1] Бактерия, вызывающая ряд заболеваний, включая менингит и пневмонию

[2] Антибактериальный фермент, содержащийся в слюне, носовой слизи, грудном молоке

[3] Совокупность микроорганизмов

[4] Ископаемые слоистые образования, продукт жизнедеятельности микроорганизмов

[5] Микроцистис и анабена — разновидности цианобактерий

[6] Козлятник, или галéга — растение семейства бобовых

Глава 9

Что ищет он в стране далёкой?

Что кинул он в краю родном?

М. Лермонтов

Евсеев любил работать по субботам. Тишина, благодать, никто не лезет с бумажками и вопросами, не тащит на заседания и совещания — только умиротворяющее бульканье аэратора да редкое попискивание приборов. Если кто-то из его сотрудников проводил длительный опыт, при котором нужно ежедневно снимать показатели, Антон Михайлович охотно подменял коллегу, освобождая его от необходимости в выходной день переться в институт ради пятнадцати минут работы. В последнее время завлаб стал приглашать Марфу на субботние «бдения» (как он их называл) в качестве ассистентки: Марфа — не только дополнительная пара умелых и ловких рук, но и молодые зоркие глаза, что было особенно полезно при работе с микроскопом. Нередко завлаб обсуждал с девушкой какие-нибудь рабочие вопросы и с удовлетворением отмечал, что она не только хорошо изучила теорию, но и обладает тем, что сейчас принято называть функциональной грамотностью. Она действовала не механически, отлично понимала смысл тех или иных методик и могла сама внести в них коррективы, если того требовала специфика объекта или условия эксперимента. Нравилось Евсееву и то, что Марфа неболтлива и здравомысляща. Девушку, в свою очередь, привлекала теплота и мягкость Антона Михайловича: он чем-то напоминал ей деда, у которого она проводила летние каникулы, когда была ребёнком. Отец же у Марфы был совсем другой — холодноватый и жёсткий, хотя и по-своему заботливый.

В одну из таких суббот работа шла особенно хорошо, новый эксперимент дал интересные результаты. Завлаб был в отличном настроении и разговорился, что случалось с ним нечасто.

— Много лет назад мне вот так же ассистировала Мила, когда была моей студенткой — мечтательно проговорил он.

— Я не знала, — сказала Марфа. — Я думала, она пришла к вам работать, когда приехала из Мальмё.

— Нет, у нас долгая история отношений. Я выделил её из общего потока ещё до практикума, когда читал лекции: она всегда сидела на первом ряду, прямо передо мной, очень внимательно слушала и задавала толковые вопросы. А на практикуме обнаружилось, что у неё ещё и руки из правильного места растут. Я тогда предложил ей писать у меня курсовую. А какая она была красавица! То есть, она и сейчас красавица, но тогда у неё была коса — как у тебя, только рыжая. Глазища в пол-лица. И характер бойкий был уже тогда. Никогда не молчала, если что-то считала неправильным.

— Она вам нравилась?

— Она всем нравилась. Парни вокруг неё вертелись, причём не только с её курса, но она ходила гордая, как королева. А я что? Я и в молодости был плюгавенький, к тому же я преподаватель, а она студентка. Профессиональную этику ещё никто не отменял.

— Она защитила у вас курсовую, а потом?

— А потом у меня же защитила диплом. Тогда переход на болонскую систему только начинался, а Мила училась по-старому и дипломную работу писала на пятом курсе. Потом этот диплом и эту защиту долго ставили в пример другим студентам, и моей заслуги в этом практически нет — Мила всё сделала сама. Конечно, я звал её в аспирантуру: тогда я по ряду причин не мог брать аспирантов, но её хорошо знал мой тогдашний шеф и был готов взять её к себе. Она вроде бы с радостью согласилась, но в последний момент подала документы в Пущино, — завлаб развёл руками.

— Вы спрашивали, почему?

— Спрашивал, но без толку. Самое простое и очевидное соображение — Пущино престижнее. По крайней мере, было престижнее в те годы. Но, думаю, тут было что-то другое, о чём она не захотела мне сказать. Я не стал дознаваться.

— Вы очень огорчились?

— Было дело… Но это её решение, а чужие решения я уважаю. Честно говоря, я не надеялся увидеть её снова: с её головой и руками она отлично устроилась бы и в Москве, и в той же Швеции. Да где угодно. Но через пять лет она вернулась. Я только что возглавил лабораторию, и тут бах — Мила, как подарок судьбы. Разумеется, я тут же предложил ей должность.

Марфа призадумалась.

— Получается, это возвращение было для неё карьерным понижением?

— Не то что понижением… — тут задумался уже Антон Михайлович. — Думаю, она просто решила вернуться в родные места. Не все могут прижиться в другом городе и тем более в другой стране.

Марфа почувствовала, что эту тему не стоит продолжать. Какое-то время оба работали молча. Потом девушка спросила:

— Антон Михалыч, а что вы думаете по поводу Гениных видений?

— Гена нормальный мистик, — спокойно ответил завлаб. — Такого рода опыт есть у многих, просто по понятным причинам не все о нём рассказывают.

— И у вас?

— Не в такой яркой форме, но тоже было. Видишь ли, Марфа, жизнь простирается далеко за рамки научного позитивизма, и этот факт просто надо спокойно принять.

— Да, я знаю, — серьёзно ответила девушка.

— Ну так вот, для Гены наука — это не просто работа исследователя. И даже не способ восприятия мира. Это… скажем так: это путь. Дао, если угодно. И уж коли человек его склада встал на этот путь, его ждёт много интересного. Возможно, чего-то такого, что нам и не снилось.

— Звучит впечатляюще. Но я опасаюсь, что со своими принципами Гена ещё долго докторскую не защитит.

— А ему это неважно.

— Как это «неважно»? Сейчас он со своим открытием целиком зависит от всяких там чиновников от науки. А докторская степень — это же перспективы. Признание. Ресурсы. А главное, возможность развивать своё направление.

— По поводу должности и перспектив я тебе скажу следующее: если человек хочет сам, плотно, по-настоящему, заниматься наукой, то идеальная позиция для этого — руководитель группы при хорошем завлабе. Уже есть определённые возможности, а всякая писанина и прочая нагрузка ещё не отнимает много времени. Чем выше по административной лестнице, тем меньше возможности тихо посидеть над пробирками. Начинается научное руководство, лекции, конференции, заседания, комитеты, бюрократия всякая — и всё, прощай, чистая наука. В нашем институте лишь два завлаба работают руками — Кинёв да я, и руководство постоянно бухтит по этому поводу: по их мнению, мы занимаемся не тем, чем должны. Возможность карьерного роста у меня была, и не только здесь — меня когда-то звали в Москву, в институт Виноградского, предлагали руководство отделом. Я отказался. Ну не администратор я. Я люблю в отвалах ковыряться, за микроскопом сидеть, среды подбирать. Мне с бактериями комфортнее, чем с людьми, — мягко засмеялся завлаб. — И Генка такой же. Вот у Вольдемара проблем с карьерой не будет: парень активный, общественник, знает правила игры, умеет общаться с кем надо. Не боится писанины. Я уверен, что он и докторскую защитит годам к сорока, и дорастёт минимум до замдиректора. В отличие от нас с Геной. Будет отличный, грамотный управленец от науки, у нас таких катастрофически не хватает.

Марфа никак не отреагировала на упоминание о Вольдемаре. Она помолчала, потом осторожно спросила:

— Антон Михайлович, вы ведь от московского предложения отказались не только потому, что не любите административной работы, правда? Я думаю, вы не хотели расставаться… с этим коллективом?

— И это тоже, — тонко улыбнулся Евсеев.

Глава 10

Выбор ходит за нами, как за дилером киллер,

Разрываемся мы ну буквально во всём.

КВН ДГУ

В понедельник Марфа пришла на работу после обеда — с утра у неё были пары в университете. Мила возилась с практикантами. Завидев Марфу, она схватила девушку за локоток и потащила в чайную.

— Ну что, мадмуазель, поздравляю, — зашептала она удивлённой лаборантке. — Вот и на твоей улице перевернулся КамАЗ с пряниками. Завтра тебя официально пригласят в рабочую группу по коринам.

— А…

— И не вздумай отказываться. Второго такого шанса не будет.

— А как же ты?

— Мне тоже дело нашлось. Ты же помнишь, как Гена рассказывал про «бутерброд»? Кто, по-твоему, будет изучать цианы в составе этого бутерброда?

— Так значит, тебе тоже нужна лаборантка?

— Солнышко моё, да я бы никому тебя не отдала, кроме Гены. И выбор, конечно, за тобой. Но. Смотри, какие у тебя открываются возможности: во-первых, работа в свеженьком, нулёвом проекте, на острие прогресса, так сказать. Это потрясающая вещь, поверь мне. Во-вторых, ты расширишь свои навыки. Ты же с гетеротрофами[1] ещё не работала? Нет? А гетеротрофы — это другое всё, в смысле лабораторных методик. Там даже чашки Петри в термостат по-другому ставят.

— Это как?

— Вверх дном. Не знала? В-третьих, ты напишешь такой магистерский диплом, с которым тебя возьмут в аспирантуру куда угодно. И наконец, ты же остаёшься здесь, просто перекочёвываешь в другую комнату. Одну минутку…

Мила заглянула в лабораторию и обратилась к практикантам:

— Вопросы есть?

Парень отрицательно затряс головой, девушка нерешительно подняла руку: «А можете подойти?..» — «Сейчас!» — ответила Мила и развернулась обратно к Марфе:

— В общем, я ситуацию обрисовала. Я бы на твоём месте согласилась без раздумий. А замену тебе я уже присмотрела: заочница, хорошая девочка, сообразительная.

— Так может, её в группу, а меня оставить здесь?

— Да что ты за человек такой! — Мила всплеснула руками. — Тебе на блюдечке подносят то, за что другие драться готовы! Её мы пока не знаем в деле, а ты свои рабочие качества доказала, в коллектив вписалась, мы в тебе уверены. В общем, готовься к разговору с Евсеевым. — И Мила, цокая каблучками, направилась к студентке, которая ждала её, вытягивая шею в сторону чайной.

Марфа налила себе чаю, села за стол и погрузилась в раздумья. Предложение царское, что и говорить, а уж какие перспективы... Она прекрасно помнила предсказание Вольдемара, но в тот момент она не восприняла его слова всерьёз. Тогда откуда это внезапное внутреннее сопротивление, так озадачившее её саму? Неужели причина лишь в желании сохранить отличный рабочий дуэт с Милой? Вряд ли. Тогда что же? Марфа думала и никак не могла ответить на этот вопрос. Она очень не любила, когда с ней происходило что-то непонятное, а с этим чем-то следовало разобраться до завтра — ведь ей предстояло дать согласие или отказ.

У Марфы была та же черта, что и у Евсеева: когда что-то не ладилось или настроение было так себе, она шла работать. А работы в этот день было много — прибраться после практикантов, сходить на склад за реактивами и расходниками, приготовить среду и автоклавировать её, сделать два десятка косяков, снять показания, заполнить лабораторный журнал… Девушка любила рабочую рутину; свои обязанности она представляла чем-то вроде файла, состоящего из вкладок с диаграммами процессов, и трекера задач. В необходимый момент Марфа мысленно открывала нужную вкладку и действовала согласно схеме, отмечая выполненные операции. Одним словом, то, что обычно рисуют на досках и экранах, у Марфы находилось прямо в голове. Разумеется, электронный документ она тоже вела, но больше полагалась на собственную память. «Хорошо, когда есть внутричерепной планировщик», — с откровенной завистью сказал ей как-то беспечный Ярик, которому всё приходилось записывать (и который частенько забывал даже то, что записал). Этот планировщик занимал почти всю оперативную память, и для посторонних мыслей места уже не оставалось — разве что во время несложной монотонной работы вроде мытья посуды.

Когда Марфа прибиралась на столах, Мила внимательно посмотрела на неё и спросила:

— Ты никак принарядилась?

Марфа была в рабочем халате, но из-под него выглядывал ворот нарядной блузки, а в ушах вместо обычных «гвоздиков» были интересные серьги с блестящими камушками.

— Да. Сегодня иду на джазовый концерт.

— Я даже не спрашиваю, с кем, — уважительно сказала Мила. — Доброй охоты, Каа.

Марфа хихикнула и продолжила приборку. Тут в кармане зазвонил телефон.

— Привет! — раздался приятный голос Вольдемара. — Через полчаса встретимся на проходной?

— Да, я уже заканчиваю. Через полчаса буду.

После вечера в «Гадком коте» Вольдемар подошёл к делу серьёзно. Он стал ходить в столовую в то же время, что и Марфа, и два-три раза они обедали за одним столиком, беседуя о том о сём. Во время одной из таких бесед Марфа обмолвилась, что раньше часто ходила на концерты и музыкальные вечера. «А теперь вроде бы и желание есть, но никак не соберусь», — развела она руками. Выяснив, какую музыку предпочитает девушка, Вольдемар изучил афиши и предложил сходить на вечер традиционного джаза. Марфа охотно согласилась.

Ровно через полчаса после телефонного разговора Марфа была в холле первого этажа. На проходной уже дожидался Вольдемар; он заранее сбегал на стоянку, чтобы прогреть машину и подогнать её поближе к центральному входу. Вахтёрша, которую называли «мисс Марпл», с нескрываемым интересом наблюдала за первым парнем института, который поджидал кого-то, и явно не друзей-приятелей. «Опаньки», — сказала про себя мисс Марпл, когда по широким ступеням к нему спустилась лаборантка из лаборатории рекультивации. Вольдемар галантно открыл дверь перед девушкой и провёл Марфу к машине.

Они ехали по центральным улицам в густых сумерках. Ночью выпал снег, но давно растаял, так как дневные температуры всё ещё были выше нуля. Марфа терпеть не могла это время: сыро, слякотно, темнеет рано, и даже полдень какой-то серый. Она ждала, когда наконец установится снежный покров и всё вокруг преобразится — а уж холодов северянка не боялась.

— Как там наш Гильгамеш? Строит свой Урук[2]? — спросил Вольдемар, с улыбкой поглядывая на девушку.

— Дела идут полным ходом. Но там же не столько Гена трудится, сколько Антон Михайлович.

— Он завлаб, у него должность такая — за всё отвечать. Из нашего отдела, кстати, тоже двух человек подключают к проекту. Аж завидно, ей-богу. Но я сам руководитель группы, а то бы поучаствовал с удовольствием… — Вольдемар пригнул голову, вглядываясь куда-то вдаль. — Ага, рядом с клубом я встать не смогу, там всё забито. Заедем в соседний квартал, окей?

— Да, конечно. Ты водитель, тебе и решать.

Через несколько минут Вольдемар припарковал машину, помог девушке выйти и квакнул брелком сигнализации.

— Держись, тут может быть скользко, — сказал он, предлагая локоть своей спутнице. Марфа взяла его под руку, и они не спеша пошли в сторону клуба.

— Мне показалось, или ты сегодня какая-то задумчивая? — спросил внимательный Вольдемар.

— Да… мне надо решить один важный вопрос.

— Могу чем-нибудь помочь?

— Спасибо, — ответила Марфа, — но в этой ситуации всё зависит только от меня. И пока я не знаю, что делать.

— Что ж, возможно, ответ сам придёт в нужный момент.

Клуб располагался в исторической части города, в подвале старого здания. Марфа когда-то бывала здесь, и ей нравился формат заведения: эстрада, небольшой зал, где помещалось около двадцати столиков, диваны у стен и барная стойка сбоку. Граница между музыкантами и зрителями была чисто условная. Во время выступления между столиками сновали официанты, разнося еду и напитки. Звяканье посуды и фоновое «бубубу», абсолютно неуместные на концерте классического формата, здесь создавали особый вайб, как сказал бы Ярик. Пара спустилась в подвал и прошла в маленький холл. Вольдемар принял у Марфы куртку; пока он сдавал верхнюю одежду в гардероб, Марфа прихорашивалась у большого зеркала. Вольдемар подошёл к ней и встал рядом. Оба на мгновение замерли, и обоим в голову пришла одна и та же мысль: они отлично смотрятся вместе. Стройные, изящные, черноволосые, с этнической ноткой во внешности — очень эффектная пара. «Ты сегодня особенно хороша», — сказал Вольдемар, искренне улыбнувшись. Марфа улыбнулась ему в ответ.

На входе в зал Вольдемар достал телефон и показал девушке-администраторше электронные билеты. Девушка взглянула на пару, одобрительно кивнула и провела их к столику. Это было самое козырное место, прямо напротив сцены. До начала выступления оставалось минут пять, и Вольдемар подвинул к Марфе меню:

— Сегодня мы можем гульнуть. Я получил кое-что по внебюджету, так что ни в чём себе не отказывай. Немного вина?

— Спасибо, я лучше кофе.

— Тогда рекомендую кофе по-ирландски, его тут прекрасно делают.

Сегодня выступал диксиленд: молодые задорные ребята и девушки исполняли новоорлеанский джаз, хиты Дюка Эллингтона и Кинга Оливера. Играли они с драйвом и азартом, сразу задав настроение. За соседним столиком пышная дама средних лет, с пергидрольными кудрями, боевой раскраской и огромными серьгами, вошла в раж и двигалась всем своим мощным корпусом в такт музыке. Чувство ритма у неё было отличное. Её спутник, крепкий лысый мужик, смотрел на неё с обожанием. Марфа чуть улыбнулась и глазами указала Вольдемару на колоритную пару; тот осторожно повернул голову и тоже полюбовался ими. Со стороны бара вдруг появился какой-то парень и принялся профессионально отплясывать чарльстон перед сценой, сорвав аплодисменты зрителей. Задумчивость Марфы как рукой сняло: она решительно отставила недопитый кофе и присоединилась к парню. Несмотря на годы отсутствия практики, тело удивительно быстро вспомнило нужные движения, и забытая радость танца охватила Марфу. Вольдемар тоже отставил еду и глядел на девушку во все глаза: он привык видеть её сдержанной и сосредоточенной, а тут огонь в чистом виде — яркая, грациозная, со сверкающими глазами! Когда номер закончился, танцорам аплодировали и зал, и оркестр. Затем был медленный фокстрот, который Марфа тоже станцевала с партнёром. Парень был настроен на продолжение знакомства, но девушка жестом показала ему, что она не одна. Танцор с сожалением пожал плечами, расшаркался и вернулся к барной стойке. Марфа вернулась за столик немного запыхавшаяся, но сияющая и счастливая — на радость Вольдемару.

Отыграв с полчаса, оркестранты удалились за кулисы. На сцену вышел вокальный ансамбль — три мужчины и три женщины — и запел спиричуэлс Deep River. Эта песня создала совсем иное настроение: атмосфера бесшабашной вечеринки в Нью-Орлеане сменилась бездонной печалью чернокожих невольников, тоскующих по Земле Обетованной. Голоса были удивительно красивы, звучали слаженно и проникновенно, и Марфа заслушалась. В зале перестали жевать и звенеть вилками. Пышная дама за соседним столиком чисто по-русски пригорюнилась, подперев щёку рукой.

Oh don't you want to go To that Gospel feast That promised land Where all is peace?[3]

— взмывали голоса в невидимое ночное небо. И вдруг Марфу озарило: да, all is peace. Мир и покой, которого у неё не было два с лишним года. Едва оправившись после смерти матери, она пахала в институте, осваивая профессию лаборанта, параллельно втягивалась в учёбу после длительного перерыва. И вот теперь, когда наступила относительная стабильность, когда работа пошла по накатанной, когда установились тёплые отношения с коллегами и наконец-то появилась возможность чуть-чуть расслабиться — ей предлагают новый квест… на который у неё, похоже, просто нет сил.

Ансамбль спел ещё несколько спиричуэлс и госпелов и завершил свою программу знаменитым Let My People Go. Зрители с удовольствием хлопали в такт и подпевали. После небольшого антракта на сцену вернулся диксиленд; на сей раз Марфа танцевать не пошла, хотя парень-танцор её звал — ей надо было осмыслить своё открытие. Она осознала, что за эти два года совершенно разучилась отслеживать собственное состояние, а о своих нуждах заботилась по остаточному принципу. И в итоге организм закономерно взбунтовался. Вольдемар глядел на девушку, снова впавшую в глубокую задумчивость, и лишь дивился перепадам в настроении своей спутницы. Вопросов он больше не задавал — чувствовал, что с Марфой сейчас происходит нечто серьёзное и не имеющее к нему отношения.

Когда машина уже подъезжала к общежитию университета, Марфа повернулась к Вольдемару:

— Огромное спасибо тебе за этот вечер, — заговорила она с чувством. — Знаю, я вела себя странновато, но… я выяснила для себя кое-что важное, и ты мне в этом очень помог. А ещё поняла, что давно не танцевала и хочу танцевать чаще.

— Тебе понравилось, и это главное. Ещё и ясности прибавилось… правда, не знаю в чём, но ясность — это всегда хорошо. А танцы мы организуем, это не проблема. Ну что ж, доброй ночи, завтра увидимся. — Вольдемар нежно пожал её ладошку.

Марфа вышла из машины и направилась к общежитию. Вольдемар провожал её взглядом, опершись на руль и положив голову на руки. Какая всё-таки странная девушка, думал он. И какая интересная. Марфа помахала ему рукой и скрылась за дверью, а Вольдемар какое-то время оставался в той же позе. Потом, словно очнувшись, развернул машину и поехал к себе.

[1] Организмы, неспособные к фотосинтезу или хемосинтезу. К ним относятся все животные, грибы и большинство бактерий

[2] Город в Междуречье, основан в IV тыс. до н. э.

[3] О, разве ты не хочешь пойти на этот евангельский пир, в обетованную землю, где царит покой? (англ.)

Глава 11

Но милосердому року угодно было указать ему на иной путь.

Н. Лесков

Марфа уснула не сразу и долго лежала, глядя в потолок. В голове фоном звучал новоорлеанский джаз, а тело впервые за многие месяцы ощущало огромную физическую усталость. Точнее, усталость копилась очень давно, но, кажется, впервые за это время Марфа разрешила себе ощутить это в полной мере. Разумеется, ни о каком новом проекте не может быть и речи: ей надо прийти в себя и восстановиться. Новую нагрузку она не потянет. На днях она слушала подкаст, где психиатр говорил про время, необходимое человеку, чтобы пережить ту или иную психотравму. В случае потери близкого человека этот срок составляет примерно год. Прошло почти восемь месяцев, подумала Марфа. Душевная боль уже притупилась, быт наладился, постоянная работа есть, впереди магистерский диплом. А тут ещё появился Вольдемар и напомнил, что она не только машина для решения бесконечных проблем, но и привлекательная молодая женщина. Пора заняться собой. Сходить на массаж и маникюр, записаться на танцы, регулярно делать зарядку… что ещё? Впрочем, всё это завтра. Марфа закрыла глаза и через несколько минут уже дышала глубоко и ровно.

Утром она далеко не сразу услышала звонок будильника — настолько крепко спала. Наспех собравшись и позавтракав, Марфа поехала в институт, мысленно репетируя свою речь перед завлабом. Отказ был единственным разумным решением, но всё-таки она ощущала себя неуютно. Хотелось объяснить, что она не испугалась трудностей, просто… просто так сложились обстоятельства. Мудрый Антон Михайлович, конечно же, поймёт, да и Мила вряд ли будет возмущаться.

С утра снова были два вчерашних практиканта. Оба оказались на редкость бестолковыми: никак не могли разобраться в методике, задавали дурацкие вопросы, путали пробирки, постоянно забывали обжигать петли, края пробирок и пробки[1], а в довершение всего пролили культуру на стол, чем почти довели Людмилу Романовну до белого каления. Потом Мила куда-то срочно убежала, оставив лаборантку разгребать последствия. Но не успела Марфа прибраться, как на пороге лаборатории вновь появилась Мила.

— Бросай всё, пошли к Евсееву. Он тебя ждёт.

Марфу накрыл короткий, но неприятный приступ слабости. Она собралась с духом, выдохнула и открыла дверь в завлабовскую «нору». За столом сидел Антон Михайлович, рядом — Мила и Гена. Марфа поздоровалась.

— Здравствуй, Марфа. Проходи.

Девушка подошла и машинально оглянулась, куда бы присесть, но все стулья были уже заняты. Гена тут же вскочил, отдал ей свой стул, а сам прислонился к стене.

— Думаю, ты догадываешься, для чего мы тебя позвали, — сказал Евсеев. — Сейчас формируется окончательный состав группы по коринам. Не будем тянуть кота за хвост в долгий ящик. Гена, тебе слово.

Гена был предельно лаконичен:

— Мне в группу нужна хорошая лаборантка. И мне бы хотелось, чтоб это была ты.

Марфа внимательно посмотрела на всех троих. Антон Михайлович — как обычно, мягкий, доброжелательный и чуть ироничный. Мила — замершая в ожидании ответа, всем своим видом как бы говорящая: ну что же ты, давай! Гена — вещь-в-себе, человек, про которого Марфа не знала практически ничего, глядящий на неё сквозь очки каким-то нечитаемым взглядом. Девушка немного помолчала и, к полнейшему своему ужасу, произнесла спокойно и чётко:

— Конечно, Гена, я готова работать с тобой.

Потом обсуждали условия, зарплату и прочее. Марфа по-прежнему останется на свободном графике; её обязанности будет частично дублировать Ольга. По деньгам Марфа будет в выигрыше — Евсеев таки выколотил из московского начальства «инновационные» доплаты всем участникам проекта. Магистерскую она, соответственно, будет писать по коринам, а значит, надо поставить в известность университетское начальство: изначально планировались анабены под руководством Милы. После обсуждения Мила и Гена ушли к себе, а девушка так и сидела, сложив руки на колени. Завлаб молчал, откинувшись на спинку стула, но поглядывал на Марфу с интересом.

— Я только что совершила абсолютно безумный поступок, — сказала она куда-то в пространство будничным тоном, каким обычно сообщают о том, что пошёл дождик.

— Безумные поступки иногда необходимо совершать, — безмятежно отозвался Антон Михайлович. — И когда их совершать, как не в молодости? Обязательства минимальные, вся жизнь впереди... Правда, ты у нас девушка ответственная, даже гиперответственная, я даже опасался, что ты откажешься по этой причине — посчитаешь, что не справишься.

— А если не справлюсь? — Марфа наконец повернула голову к Евсееву и посмотрела прямо на него.

— Вот если будет «если», тогда и будем думать и решать. — Завлаб вздохнул и подался вперёд, опершись на локти. — Когда-то у меня была прекрасная возможность совершить безумный поступок, но я его не совершил — из чёртова благоразумия. Теперь вот жалею…

— Это тоже был кадровый вопрос?

— Ммм… почти. Я больше тебя не задерживаю, Марфа. Эту неделю ты работаешь на прежнем месте в прежнем режиме. Будут вопросы — задавай.

Вопросов не было, поскольку происходящее не поддавалось пониманию — по крайней мере сейчас. Марфа была глубоко рациональным человеком, привыкшим всё осознавать, планировать и организовывать. Но за неполные сутки всё скомкалось и вышло из-под контроля, как будто в её жизнь вторглась неведомая сила и понесла бог весть куда. Оставалось одно: внимательно смотреть вперёд и по возможности рулить, как делает пловец, внезапно попавший в бурное течение.

В полном смятении Марфа покинула кабинет завлаба. Когда она вошла в лабораторию, то увидела Милу, прильнувшую к окну.

— Смотри, красотища какая, — сказала Мила обернувшись.

За окном крупными хлопьями валил первый снег. Ближайшие к окну деревья были видны отчётливо, следующий ряд был как будто покрыт полупрозрачной вуалью. Далее вуаль становилась всё плотнее, и горизонт был уже неразличим в белоснежной мгле.

[1] Микробиологическая петля — инструмент, с помощью которого проводят посев микроорганизмов из жидких культур. Петлю перед посевом необходимо стерилизовать, обжигая в пламени горелки. Так же стерилизуют края сосудов и пробки.

Глава 12

Мы славно тут разместимся,

и скажете потом,

Что бог, мол, с ними, с генами,

бог с ними, с хромосомами:

Мы славно поработали

И славно отдохнём.

В. Высоцкий

Административный опыт и чуйка не подвели Вольдемара: бюрократические процедуры по формированию рабочей группы действительно заняли месяц с небольшим. Третьего ноября, перед праздниками, сотрудники лаборатории закончили работу и всем коллективом перекочевали в «Гадкого кота», чтобы отметить сразу два события — утверждение документов по рабочей группе и день рождения Гены, которому стукнуло тридцать пять. В закусочной их уже ждал фуршетный стол, накрытый в отдельном закутке, а официантка выносила столовые приборы. Вешалка в углу тут же обросла пальто, куртками и шапками. Все расселись и, оживлённо болтая, стали накладывать себе закуски. Мила подкладывала Евсееву самые лакомые, на её взгляд, кусочки; завлаб отнекивался чисто символически, потому что если Мила решила кого-то накормить, то сопротивляться было бессмысленно. Витя разливал напитки, а сам ограничился брусничным морсом, поскольку был за рулём. Наконец Антон Михайлович, не вставая, приподнял свой бокал и оглядел присутствующих. Все тут же затихли и посмотрели на шефа.

— Ну что, — сказал он негромко, — сегодня у нас целых два повода порадоваться, и оба вам хорошо известны. А потому предлагаю без лишних велеречий выпить за Гену, который вырос во всех смыслах. Гена, за тебя. С почином!

После мелодичного перезвона бокалов все приступили к угощению. Пока народ стучал вилками и жевал, слово взял Гена.

— Мы же все понимаем, что не я главный герой этого праздника. Ничего бы не было без Антона Михайловича. Это он когда-то посоветовал мне изучать микробные ассоциации, он же потом заслал нашу с Витей статью в Nature[1]. Да и вся эта бюрократическая тягомотина свалилась в основном на него, а не на меня. В общем, за человека, благодаря которому всё это состоялось.

Бокалы снова звякнули. Тут Мила протянула руку под стол и вытащила свёрток.

— Но именинник у нас всё-таки Гена, и мы приготовили для него подарок. Грядут серьёзные холода, а ты нам нужен бодрый и здоровый, тем более на тебе сейчас такая ответственность...

Мила болтала и параллельно разворачивала свёрток. В руках у неё оказался очень симпатичный свитер ручной вязки — месяц назад Мила заказала его одной активно вяжущей даме из соседнего отдела, предварительно сняв мерку со старого генкиного свитера. Пряжу выбирали всем женским коллективом лаборатории и в итоге остановились на меланже из альпаки в кофейных, бежевых и сливочных тонах. Гена, пробормотав слова благодарности, тут же пошёл в туалет переодеваться. Когда он вернулся, его встретил общий одобрительный возглас: свитер сидел идеально и был очень к лицу своему обладателю. А мужская часть лаборатории в лице Евсеева и Вити преподнесла юбиляру бутылочку фирменной домашней настойки на травах и банку мёда. «Ну вот, теперь я полностью укомплектован к зиме: и пьян, и в тепле», — пошутил Гена. Больше тостов не произносили: просто ели-пили, болтали, смеялись. Мила припомнила историю из тех времён, когда она только начинала работать в лаборатории и у неё появились первые практиканты.

— …А я ж натура творческая, я им говорю: в местных водоёмах пробы даже не берите, там всё изучено вдоль и поперёк задолго до вас. Ну, один юноша взял да приволок пробы из бассейна. Этот наивняк решил, что раз налёт на стенках зелёного цвета, значит, там есть цианы. В душевой взял, с бортиков самого бассейна, ещё откуда-то… Когда это всё проросло, у меня волосёшки дыбом встали.

— Чёрная плесень[2]? — поинтересовалась Марфа.

— О, это самое безобидное, что там было. А так — микобактерии, синегнойка[3] и прочая прелесть. У меня однокурсница работает в лаборатории мединститута, я ей фоточки послала, чтобы удостовериться. Она подтвердила, и я рысью побежала к Антону Михалычу. Сидели решали, что с этим делать.

— Мда, зоопарк был такой, что мама не горюй, — подтвердил завлаб. — В общем, я на свой страх и риск позвонил руководству бассейна. Ка-ак они кричали: да кто вы такие, да вы права не имеете. Но я сказал, что если я с этими посевами пойду в СЭС, то закрытием бассейна на неопределённый срок дело не ограничится. Они ещё немножко покричали, а потом мы договорились: они спешно проводят дезинфекцию, а мы не обнародуем наше случайное открытие.

— Ну так и пошли бы в СЭС, почему нет-то? — спросил Ярик.

— Так в этом бассейне спортивная школа работала, разгар сезона, люди к соревнованиям готовятся. В итоге они на три дня закрылись «по техническим причинам», всё отдраили спецсредствами — говорят, бассейн сиял как новенький. Правда, через несколько дней меня вызвал на ковёр директор — прежний ещё директор, суровый был мужик — и долго разносил в клочья. А потом вдруг резко остыл и сказал: по-человечески я тебя, Евсеев, понимаю, но больше так не делай и свиней мне не подкладывай. У меня, мол, и так проблем выше крыши.

— А если бы вы не звонили сами, а обратились к руководству?

— Процентов девяносто, что велели бы наплевать и забыть. Не их епархия, не их ответственность, а лишние конфликты им ни к чему. Но не мог же я уронить себя в милочкиных глазах, она бы мне не простила такого конформизма, — пошутил завлаб, кивнув в сторону Милы.

— И в итоге на вас наорали дважды, причём те, кто по идее должен был вам спасибо сказать? — резюмировала Марфа.

— К сожалению, Марфа, этот мир живёт не по идее, а по понятиям. Я ещё легко отделался.

Марфа сидела рядом с Ольгой, лаборанткой на полставки. Это была высокая худая женщина за пятьдесят, с какой-то совершенно бесцветной и незапоминающейся внешностью. Она занимала свою должность ещё до Евсеева и была такой же неотъемлемой частью лаборатории, как термостат или ламинар. Несколько лет назад слегла после инсульта мать Ольги, и та перешла на полставки, чтобы ухаживать за лежачей. Сейчас Ольге предстояло обучить Марфу специфике работы с коринами.

— А Антон Михайлович совсем один живёт? — тихонько спросила Марфа свою соседку, пока остальные были поглощены каким-то спором.

— Ага. Как развёлся лет десять назад, так переехал в бабкину однушку. Там и обитает один как сыч.

— У него же дочь есть, да?

— Есть, но они не особо общаются. Сейчас она уж студентка, я думаю.

— Представляю, как и чем он питается.

— Лучше не представлять. Мила пытается его кормить человеческой едой, но завтрак и ужин она ведь ему готовить не может.

— А… а кто была его жена?

— Она с ним вместе работала. Лена её звали. Ничем не примечательная девица, зато очень целеустремлённая. Насколько я помню, она откуда-то из области. Евсееву тогда пророчили блистательную карьеру, ну и Леночка, видимо, увидела себя в роли профессорской жены — такой, знаешь, из старого фильма, в шёлковом халате и в дорогом интерьере. А много ли надо парню, который никогда не пользовался успехом?

— Считаете, она его изначально не любила?

— Всё происходило на моих глазах. Это был испанский стыд, как сейчас бы сказали. Евсеев упирался полгода где-то, но она взяла его измором.

— И он не оправдал её надежд, — кивнула Марфа.

— Абсолютно не оправдал. Она потом второй раз вышла замуж, на этот раз за бизнесмена. Получила-таки от жизни что хотела. А дочь с ней живёт.

Марфа замолчала, что-то обдумывая.

— А он женился до или после того, как Мила уехала в Пущино?

— После, — ответила Ольга, немного помолчав. — Почти сразу.

— Ясно, — отозвалась Марфа и принялась доедать салат.

Тут в их закутке погас свет; вошла официантка с улыбкой до ушей, неся небольшой тортик с зажжённой свечкой. Раздались аплодисменты. Когда тортик поставили на стол, стало видно, что на нём изображены микробы, с которыми работают в лаборатории. Все с удовольствием опознали своих «подопечных», после чего тортик пустили под нож. «Не иначе Марфа рисовала», — завлаб хитро посмотрел на лаборантку. Та кивнула: эскиз для торта действительно сделала она. Тем временем Витя начал откровенно клевать носом.

— Сынуля спать не даёт? — сочувственно спросила Мила.

— Да… то ли прикорм ему не нравится, то ли что…

— Сколько ему?

— Семь месяцев.

— Ох, хлопотный возраст. Они же ползать начинают, знай лови.

— Это точно. Зато с профессией парень уже определился: молекулярщиком он будет.

— Это почему? — заинтересовался Ярик.

— Он всё время повторяет названия стоп-кодонов: УАА, УАГ, УГА[4].

— Наш человек растёт! — с гордостью сказала Мила. — Ты ему сразу место забивай в аспирантуре, желательно у Вольдемара.

— Так он аспирантов не берёт вроде.

— Пока твоё чадо вырастет, Вольдемар уже академиком станет. По блату возьмёт, куда он денется.

— Я, наверное, минут через десять поеду, — сказал Витя. — А то свалюсь под стол и прям тут заночую. Антон Михалыч, вас подвезти?

— Да, Вить, я с тобой. Только тортик свой доем. Вкусный тортик, ммм. Кстати, а как наши девушки будут домой добираться?

— Транспорт ещё ходит, — сказала Мила.

— Я вызову такси и всех развезу, — махнул рукой Гена. — Ждать транспорт по такой погоде — удовольствие ниже среднего.

— А я на метро, оно до полуночи работает, — сказал Ярик.

— Ну вот и славненько, я спокоен, — промурлыкал Евсеев, доедая торт.

Завлаб и Витя уехали; ещё минут через пятнадцать начали собираться остальные. Ольга от такси решительно отказалась — она жила в десяти минутах ходьбы от работы. «Не девяностые на дворе, слава те партия», — буркнула она и уверенно пошла через дворы. В такси сели Мила, Гена и Марфа. Милу довезли первой, потом направились к студенческому общежитию.

— Ну что ж, спасибо и доброй ночи, Марфа… как тебя по батюшке?

— Гавриловна, — хитро улыбнулась она.

— Ух ты! Твоего батюшку называли по святцам?

— Его назвали в честь его деда, а вот деду имя дали по святцам, да. Я побежала. Хороших тебе праздников.

Марфа зашла в общежитие; машина развернулась и поехала по третьему адресу. Гена смотрел в окно, улыбался и прижимал к животу сумку, в которой лежали его старый свитер, банка мёда и бутылка с настойкой.

[1] Один из самых авторитетных научных журналов

[2] Группа грибков, вызывающих респираторные заболевания и аллергию

[3] Микобактерии — род бактерий, многие представители патогенны; синегнойная палочка — условно-патогенная бактерия, содержащая сине-зелёный пигмент

[4] Последовательности нуклеотидов, которые служат «знаками препинания» в генетическом коде, обозначая конец синтеза полипептидной цепи

Глава 13

Человек не сможет открыть новые океаны, пока не наберётся смелости потерять из виду берег.

Андре Жид

Ноябрь пролетел для Марфы стремительно. От Милы она переехала со своими небогатыми пожитками в другую комнату, где ей выделили стол рядом со столом Гены. В состав рабочей группы включили ещё двух сотрудников — парня и девушку, которые пришли из микробиологической лаборатории при госпитале. Эту сладкую парочку звали Саша и Маша. Они вместе приходили и уходили, работали бок о бок, воркуя о чём-то своём, вдвоём ходили на обед в столовую и в чайную комнату — попугайчики-неразлучники, да и только. В комнату притащили дополнительную мебель, поставили компьютеры, и большое помещение, где в начале осени обитали полтора человека — Витя на полную ставку и Ольга на половинную — зажило активной научной жизнью. Кое-что из оборудования даже пришлось перетаскивать к Миле, чтобы все смогли комфортно разместиться. У Милы появилась новая лаборантка Арина, юная блондинка с каре до плеч и с любопытными, как у зверька, серыми глазами. Ярик тут же заинтересовался новой сотрудницей, но Ариша вежливо-иронично держала дистанцию. Евсеев торжествовал: лаборатория была спасена от вымирания, штат пополнился молодыми сотрудниками, а фронт исследовательских работ был воистину необъятен и, что приятнее всего, финансировался из федерального бюджета.

Вопреки своим худшим опасениям, Марфа удивительно быстро втянулась в новый проект — Ольга была отличной наставницей. Переучиться на корин оказалось не так уж и сложно: требования к стерильности для корин менее строгие, чем для циан, а несколько специфических методик девушка освоила за неделю. Хроническая усталость куда-то ушла, вместо неё появилась бодрость. Возможно, причиной тому была ясная морозная погода, которая установилась с начала месяца и положила конец депрессивной хмари и сырости. Марфа снова стала ходить пешком из универа на работу: в сентябре эти получасовые прогулки по живописным улочкам и паркам старого города, ей очень нравились, но осенняя распутица и дожди загнали девушку в общественный транспорт. Теперь, в ноябре, знакомый маршрут сменил декорации, радуя взор затейливой графикой обнажённых крон, рябиновыми гроздьями и стайками снегирей с их характерным посвистом. Особенно Марфе нравился участок пути вдоль набережной пруда с видом на небоскрёбы делового центра.

Кроме того, Марфа взяла абонемент в бассейн — тот самый, где когда-то практикант Милы обнаружил злостное нарушение санитарных норм. Теперь посещать это заведение можно было без опаски: несколько лет назад в бассейне сделали капремонт, поставили новую систему фильтров и УФ-обеззараживания. Марфа ходила туда по будням, два раза в неделю, когда в университетском расписании не было утренних пар. Посетителей в это время было совсем мало, ни с кем не нужно было делить дорожку. Поплавав минут сорок, девушка шла в небольшую сауну — это новшество тоже появилось после капремонта. Благодаря физнагрузке и прогреванию тело, изрядно задеревеневшее за последние два года, понемногу оживало: возвращались чувствительность и гибкость, уходили привычные спазмы, появлялась потребность в движении. Иногда Марфе отчаянно хотелось хорошего массажа, но она не знала, к кому обратиться, да и не вписывался массаж в скромный бюджет лаборантки. Свободного времени у неё теперь почти не оставалось, но она об этом не жалела. Всё, чем она занималась, ей нравилось, и девушка не собиралась расставаться ни с одной из составляющих своей насыщенной жизни. Иногда она вспоминала тот день, когда твёрдо вознамерилась отказаться от Гениного предложения, и от души благодарила ту неведомую силу, которая обнулила её планы и буквально заставила принять верное решение.

С Вольдемаром Марфа виделась за этот месяц всего несколько раз, но тот не был в претензии — понимал, что освоение новых должностных обязанностей требует сил, времени и внимания, а Марфа суперответственно подходила к любой работе. Раза два или три Вольдемар сумел заманить её на чашечку кофе; она делилась впечатлениями, а он с удовлетворением отмечал, что его собеседница похорошела и как будто немного оттаяла — стала более живой и открытой, охотно поддерживала разговор, шутила, смеялась. Вольдемар счёл это добрым знаком и запланировал на следующий месяц решительные действия.

Но короткие встречи с Вольдемаром проскакивали в сознании Марфы как случайные эпизоды, ведь она была почти целиком поглощена работой. С темой магистерского диплома определились довольно быстро: завлаб и Гена предложили Марфе изучать пероксидазную активность[1] нового штамма в присутствии солей тяжёлых металлов, а Марфа охотно согласилась. Когда в рабочем процессе появлялась окошко, Марфа читала статьи из списка, выданного Геной, или рылась в интернете, потому что про почвенных корин она не знала практически ничего. Примерно через полмесяца Гена с приятным удивлением обнаружил, что его подопечная уже неплохо ориентируется в объекте исследования.

По работе Марфа взаимодействовала в основном с Геной и Витей; у Саши-Маши были другие задачи, и эта парочка фактически была отдельной подгруппой внутри рабочей группы. Если технический аспект работы давался девушке сравнительно легко, то контакт с Геной и Витей установился не сразу: после «зажигалки» Милы они казались пресными и слишком уж замкнутыми. Но прошло какое-то время, и в этом мини-коллективе установилась своя атмосфера. Марфа обнаружила, что ей начинает нравиться работа с новыми коллегами. Мила представлялась ей симфоническим оркестром, ярким, мощным, контрастным, а Гена и Витя — небольшим барочным ансамблем с изящным камерным звучанием. Девушка стала привыкать к другому характеру взаимодействия и к другому уровню реакций: там, где Мила разражалась эмоциональной тирадой, Гена вздыхал и ровным голосом говорил: «От же ж блин». Иногда он подходил к Марфе и наблюдал за её действиями. Комментировал редко, оценивал ещё реже, а чаще просто кивал и шёл заниматься своими делами. Уже немного зная своего нового шефа, лаборантка делала вывод, что ему нравится, как она работает — и это был правильный вывод. Она чувствовала, что Гена и Антон Михайлович «одной крови» и что свою руководящую функцию они понимают одинаково — не мешать людям работать. И действительно, после короткого периода турбулентности, связанного с приходом новых людей и улаживанием формальностей, в лаборатории всё как-то само по себе наладилось и каждый занялся своим делом.

Привлекало Марфу и то, что Гена имел своеобразное, зачастую парадоксальное мышление. Он умел выстроить в ассоциативный ряд вещи, казалось бы, несовместимые и взглянуть на них с такого ракурса, какой Марфе и в голову бы не пришёл. Когда Гена разговаривал с кем-нибудь, она навостряла ушки, потому что даже в простейшем рабочем или бытовом диалоге её новый шеф часто высказывал какую-нибудь мимолётную мысль, которую девушка потом долго обдумывала.

Как-то вечером Гена и Марфа работали, сидя рядышком за своими столами. Больше в комнате никого не было: Ольга ушла ещё днём, Витя недавно убежал подменить жену — у них заболел сынишка, Саша-Маша уже закончили работу. Искоса взглянув на Гену, Марфа спросила:

— Всё хочу спросить про твои часы. Почему на двух руках?

— Потому что третьей руки мне, к сожалению, не выдали — а она бы очень пригодилась при некоторых манипуляциях.

— Закон Мерфи, ага, — отозвалась Марфа.

— Он самый. Вот это (он поднял правую руку) — отцовские часы. Отец был опытный путешественник, сопровождал научные экспедиции, объездил кучу стран. Погиб, когда мне было пятнадцать. А за неделю до этого вдруг подарил мне свои часы — они побывали с ним везде, от Камчатки до Южной Африки. С тех пор и ношу. Выглядят скромно, но это настоящая швейцарская «Омега»: неубиваемы в любом климате и при любой погоде, я уже не говорю про точность. Отец мой лазил там, где даёт дуба любая электроника, зато работает старая добрая механика. За всё это время я несколько раз носил их на чистку-смазку, но ни разу не чинил. Эх, какие деньги мне за них предлагали!.. А фитнес-браслетом (он поднял левую руку) я обзавёлся несколько лет назад. До какого-то времени я относился к своему здоровью как средний русский мужик: здоровье — это ресурс, который просто расходуется. Но после того случая с расширенной реальностью я понял, что хочу пожить подольше и увидеть что-нибудь не менее интересное. Тогда же и курить бросил — Антон Михалыч до сих пор мне этого простить не может. Отец мой, кстати, погиб не в результате несчастного случая: на горном перевале у него случился сердечный приступ. И в большом городе-то не всегда успевают спасти, а тут… Ко врачам он обращался только при температуре под сорок. Или если сломал что-нибудь.

— Настоящий мужик либо абсолютно здоров, либо при смерти?

— Тот самый случай, да. Обломок копья в спине мешает спать, но не более того. Я почти уверен, что звоночки со стороны сердца были, но он же не дряхлый дед и не инвалид какой, чтобы в поликлинику идти. Ну вот и…

— Понимаю. Моя мама тоже не шла ко врачам — она ведь сама медик и не могла не знать, что это за симптоматика. В итоге заметили коллеги и чуть не насильно уложили в больницу с поздней третьей стадией. Начни она лечение вовремя… впрочем, что сейчас-то об этом говорить.

— Единственное, чем мы можем распоряжаться — это наша собственная жизнь, — развёл руками Гена. — В отношении других людей, даже самых близких, мы мало что можем сделать. Утешает только то, что это работает в обе стороны.

— В каком смысле утешает? — Марфа посмотрела на него удивлённо.

— В том смысле, что когда бьёшься о ближнего как рыба об лёд, начинаешь и про себя кое-что понимать. Что: «а» — твоя жизнь зависит только от тебя и никто тебя против твоей воли за шкварник не удержит, «б» — когда ты со своей жизнью творишь всякую хрень, близким людям от этого больно, а потом им приходится ещё и последствия разгребать. И всё это накладывает на тебя кое-какую ответственность. Должно накладывать, по крайней мере.

— Ах если бы, ах если бы… не жизнь была, а песня бы, — с сожалением вздохнула девушка.

— Полагаю, уж мы-то с тобой люди ответственные, — чуть улыбнувшись, сказал Гена. Он снова уставился в монитор, просматривая кривые роста, а потом тихонько пробормотал под нос: «Очень хочется так о себе думать». Остаток рабочего дня прошёл в тишине. Марфа думала о своих родителях и о том, чтó заставило их распорядиться своими жизнями именно так. Гена тоже имел задумчивый вид, но трудно сказать, что было тому причиной — воспоминания об отце или упрямые корины.

[1] Пероксидазы — ферменты, присутствующие в клетках всех живых организмов. Одна из основных функций — защита клетки от окислительного стресса

Глава 14

Машинная программа выполняет то, что вы ей приказали делать, а не то, что бы вы хотели, чтобы она делала.

Третий закон Грида

С утра у Милы заартачился комп: он не открывал рабочие приложения и периодически подвисал. Мила запустила бут спид, антивирус, почистила кэш, перезагрузила, применила специальные заклинания, содержащие жутковатую для постороннего уха микробиологическую лексику — ничего не помогало. Оставалось последнее средство. По звонку пришёл сисадмин Костя и, не говоря ни слова, уселся за компьютер. С минуту побегав пальцами по кнопкам, он произнёс «угу», достал из кармана флешку и воткнул её в системник.

Костя Мамонтов был крупен и чрезвычайно мосласт: мускулы у него были сухие, жира не было вовсе, и казалось, что весь он состоит из выпирающих костей — скул, локтей, костяшек пальцев. Он работал в институте чуть меньше года. Впервые увидев этот выдающийся анатомический экспонат, Ярик назвал его «кости мамонтов», и погоняло намертво прилипло к бедному сисадмину. Из портрета хрестоматийного программиста в Косте не было, пожалуй, ничего — кроме неразговорчивости. Его густая тёмно-русая копна всегда была аккуратно подстрижена, скуластое лицо чисто выбрито, а свитер в качестве униформы новый сисадмин не признавал даже зимой и носил фланелевую рубашку поверх футболки. Пока Костя ковырялся в компьютере, в чайную комнату на шарлотку, которую Мила вытащила из сумки, слетелись все сотрудники лаборатории. Разумеется, сисадмина тоже пригласили к столу. Ярик сбегал за Евсеевым.

Чайная комната с недавних пор тоже изменилась. Поскольку сотрудников стало больше, к старому обеденному столу приставили ещё один такой же, добавили табуреток, приобрели настенный шкафчик вместо старенькой этажерки, чайник заменили на трёхлитровый, чтобы всем хватало кипятка. Кружек тоже стало больше: Саша принёс свою, на которой было написано «Не обижайте бактерий — другой культуры у вас нет и не будет», Маша — с нарисованной короной и надписью «Её высочество Микробиолог». Арина оккупировала старенькую, но симпатичную советскую чашку, красную в крупный белый горох и с золотым ободком по краю. А в кабинете Евсеева уже много лет жила Священная Кружка — бежевая, с какими-то иероглифами на боку; её категорически запрещалось мыть, и она, страшненькая, сколотая с одного краю, вся в потёках кофе, кочевала со стола на окно и обратно. Иногда Евсеев выходил с ней в лабораторию и забывал на чьём-нибудь столе или на подоконнике, и тогда кружку следовало в неприкосновенном виде вернуть в кабинет. Возможно, завлаб иногда и мыл кружку, но этого никто не видел, и сотрудники иногда спорили насчёт возраста и толщины отложений на стенках этого древнего сосуда. Это было единственное и крайне странное проявление собственнического инстинкта у Антона Михайловича, тихони и бессеребренника. В чайной у него проживала другая кружка, не священная, уравненная в правах с прочими насельницами шкафчика.

Все одиннадцать человек, включая программиста, расселись за столом. Евсеев пришёл последним, и ему досталось место в торце стола: «Как директор на заседании Учёного совета», — пошутил он. Арина порезала шарлотку, Мила разлила всем чай со смородиновым листом, который она замораживала, а не сушила — так сохранялся аромат. Чаепитие, как это часто бывало, переросло в импровизированную дискуссию. Началось с того, что Мила очень эмоционально пожаловалась на нейросеть: на запрос о некоем биохимическом параметре был дан замечательный ответ со ссылками и формулами — правда, ответ был абсолютно противоположен верному. Поскольку до этого нейросеть правильно ответила на несколько аналогичных вопросов, Мила перепугалась и полезла в источники выяснять, кто же из них двоих сошёл с ума.

— Вот вам и светлое будущее науки! — всплеснула она руками. — И как прикажете доверять искусственному интеллекту? Причём ответ-то какой: убедительный, связный, со ссылками. Никаких ошибок в терминологии. Идёшь по ссылкам — а нет таких статей, и авторов таких тоже нет. Я пробила по поисковику. Врёт этот ваш Яндекс и не краснеет.

С другого конца стола подал голос Саша:

— Недавно молекулярщики жаловались, что по какому-то их запросу ChatGPT сослался на коэффициент Бейкера-Кирпичникова. Те, разумеется, ни сном ни духом: решили, что они безнадёжно отстали от мировой науки. Стали расспрашивать, как да почему. Чат не дрогнул ни единым нейроном и рассказал, что этот коэффициент используется для определения концентрации фрагментов РНК определённого размера, привязал его к экстинкции[1], дал формулу. Всё честь по чести. Тут уж вся лаборатория сбежалась. Пошли по ссылкам — ничего нет, голимая галлюцинация!

— Ох и дурют нашего брата! — усмехнулся Гена.

— А я хочу заступиться за искусственный интеллект, — сказала Марфа. — За те несколько месяцев, что я им пользуюсь, он стал лучше в разы. Я думаю, врёт он потому, что технология ещё сырая. Это всё проблемы роста, и они решатся так или иначе.

— То есть, будем своими руками взращивать себе конкурентов? — с некоторым вызовом спросил Ярик.

— Конкурентов в чём? — приподняла бровь Мила. — Впрочем, если кое-каких научных работников можно заменить искусственным интеллектом, то это даже к лучшему. Останутся умеющие думать. А обработка big data[2], расчёты, моделирование — этим пусть занимается нейронка. Конечно, когда научится делать это хорошо.

— Ага, и курсовые пусть пишут твоим дипломникам, — окрысился Ярик.

— Почему нет? — парировала Мила. — Если мои дипломники смогут грамотно использовать нейронку, сэкономив время для исследовательской работы, я буду только за. Ключевое слово — «грамотно». Можно подумать, что раньше никто не списывал и не компилировал данные из интернета. Как будто я не разберусь, понимает человек содержание своей работы или нет.

— Простите, — прозвенел голосок новой лаборантки, — мне одной кажется странным, что против искусственного интеллекта выступает самый молодой сотрудник?

— Ариша, его убеждения тут ни при чём, — заметил Евсеев. — Он просто спорщик, демагог и трикстер.

— …и жирный тролль, — буркнула Мила.

Ярик с надеждой обратил свой взор на завлаба:

— Антон Михайлович, а вы сами-то как считаете — оставит нас искусственный интеллект без работы? Насколько я помню, вы о нём невысокого мнения.

— Дело не в том, какого я о нём мнения. Как сказал не помню кто, знание — это факты (завлаб загнул палец) плюс связи между этими фактами (он загнул второй палец) плюс интерпретация этих связей (загнул третий палец). Искусственный интеллект не откроет новые факты, он их может только откуда-нибудь взять. Найти связь между фактами он в состоянии, но в пределах той системы, которая в него заложена. Грубо говоря, ты сам должен дать ему «глаза», которыми он сможет увидеть эти связи. Интерпретация... в рамках парадигмы — опять же, заданной извне — почему бы и нет? Мила верно сказала: в том, что касается обработки информации по заданным правилам, нейросети скоро будут незаменимы. При том объёме и той сложности данных, с которыми работает современная наука, ей никак не обойтись без вспомогательного интеллекта. Но создать новую парадигму нейронка неспособна.

— Почему? — невинно спросил Ярик.

Евсеев взглянул на него с иронией.

— Насколько мне помнится, по методологии науки у тебя пять. Так что изволь сам ответить на свой вопрос, и ответить грамотно, иначе я разочаруюсь настолько, что тебе придётся менять научного руководителя.

Ярик заёрзал: он не в первый раз становился жертвой собственной провокации. Все смотрели на него с интересом, ожидая, как он будет выкручиваться. Аспирант вздохнул, почесался и начал:

— Так... чего не может ИИ? Индукция? В принципе может, это ведь процесс формализуемый… Моделирование? Аналогия? О! может, абстрагирование?

— Чуть ближе, — вкрадчиво сказал Евсеев.

— Попробуй зайти через теорему Гёделя[3], — тихонько подсказал Гена.

— Ген, не надо ему пасовать. Пусть напряжёт собственные мозги.

Ярик крепко задумался.

— Ну вы ведь уже сказали, Антон Михайлович, что все правила и законы исходят только от нас. У человека есть всякие там базовые знания о мире: небо вверху, земля внизу, вода мокрая, день и ночь сменяют друг друга и всякое такое. И этих знаний настолько много, что мы сами не замечаем, как они влияют на наше мышление… короче, любое наше знание так или иначе привязано к опыту, нашему собственному или других людей. А искусственный интеллект — это такая когнитивная машинка, сферическая в вакууме. Без чувственного опыта, без предустановок, без смысла, без целей. И какие в нём сочетания нулей и единиц — ему без разницы. Мы ж его не мыслить учим — мы учим его имитировать мышление. Мыслить как мы он не умеет по определению, он может только действовать по тем алгоритмам, которые в него загрузили. Костик, ты ведь знаешь, как обучают эй-ай?

— Сам я этим не занимался, — басом отозвался сисадмин, — но имею общее представление. Приятель у меня в Яндексе работает, вот он как раз обучает LLM. Он мне кое-что рассказывал, но я понял лишь одно: это тёмный лес, причём с волками и с партизанами.

— LLM — это большая языковая модель, насколько я помню? — уточнила Мила.

— Да, для работы с текстами. Позволяет писать, переводить, беседовать с пользователями и прочее. Причём результат зависит не только от того, что ты заложил в модель, но и от того, в каком формате и в каком порядке. И да, модель действительно «не понимает» вещи, очевидные для нас, и это очень затрудняет работу с ней. LLM невозможно обучать так же, как человека, там совсем другие принципы. Саму систему обучения постоянно переделывают, дополняют, корректируют, меняют веса критериев и так далее.

— Ну вот! — воскликнул аспирант. — Как машина может выдать то, о чём сам человек ещё понятия не имеет?

— Ход твоей мысли ясен, — ответил завлаб. — Но обрати внимание ещё вот на что: у любой парадигмы, необязательно научной, есть ещё и ценностный компонент. Он устанавливает, что для нас важно, на что мы обращаем внимание, а что нас не интересует. Допустим, мы живём в восемнадцатом веке, во времена Локка, и полагаем, что человек — это tabula rasa, чистый лист, как твой искусственный интеллект. Вся наша личность, наше мышление, представление о мире — это только опыт. Что в этом случае нам будет интересно, что мы будем изучать? Всё, что, по нашему убеждению, формирует личность и мышление. А именно, социальные институты во всём их разнообразии: семья, школа, общество, государство и прочее. Даже если мы случайно обнаружим какие-то врождённые различия психики, мы начнём искать их причину в протекании беременности и тому подобном, а не в наследственности.

— Матрицы Грофа, — вспомнила Марфа. — Нам на психологии рассказывали про них — как перинатальный период влияет на формирование психики. В своё время модная была тема.

— Да-да, — отозвался Евсеев. — В итоге имеем Руссо, Вольтера, Дидро, Монтескье и так далее. Суть их работ в чём? Давайте построим правильное общество, правильное государство — и они сформируют нам правильного человека. А как это сделать? Путём просвещения, то есть надо закладывать в людей правильную информацию. К чему я веду-то: ценность, целеполагание, образ будущего, фокус внимания — это чисто человеческое и оцифровке не поддаётся.

— Машина вполне может нафантазировать образ будущего, — возразил Ярик.

— Для этого мы должны ей ткнуть пальцем, в какую сторону фантазировать. Для неё пространство возможностей изотропно[4], ей всё равно куда думать. Как она будет выбирать среди миллиардов вариантов?

— А если загрузить в неё всю человеческую историю, включая историю всех наук, и попросить спрогнозировать? — предложила Мила.

— Годный подгон, — уважительно кивнул Ярик, хлюпнув содержимым кружки.

— Упрёмся, как всегда, в одно и то же: будущее невыводимо из прошлого, — развёл руками Антон Михайлович. — Некий веер возможностей мы получим, разумеется, но реальный ход событий будет сильно отличаться от всего, что мы напредсказывали — сами или с помощью искусственного интеллекта. Ну например: в пятидесятые-шестидесятые все были абсолютно уверены в том, что недалёкое будущее человечества — это освоение космоса, ближнего и дальнего. Вся научная и техническая база была готова к этому прорыву. Иии? Что-нибудь предвещало, что очень скоро мы откажемся даже от лунной программы? Ничегошеньки!

На протяжении всего разговора Гена сидел со склонённой набок головой, устремив взгляд сквозь очки в невидимую точку на столе. После небольшой паузы он заговорил.

— Я вот чего думаю… Цель — это даже не описание или образ. Мы этот образ не просто рассматриваем, мы туда хотим и активно стремимся. Цель — это вектор воли, если можно так выразиться. Новая научная парадигма не рождается сама собой, даже если накоплена куча знаний, которые не укладываются в старую парадигму. Любой выход за пределы известного — это всегда волевой акт. У искусственного интеллекта воли нет, а значит, он не может целеполагать.

— Ты хочешь сказать, что у мышления есть энергетическая составляющая? — озадаченно спросил Ярик.

— Не знаю, насколько здесь уместна эта аналогия, но получается, что так, — ответил Гена, подумав. — Частица поглощает энергию, и от этого её поведение меняется: она может переходить на другой уровень, излучать что-то, вступать в реакции. Так и информация: если ей не сообщена какая-то энергия, она остаётся пассивной, не влияет на остальной массив информации и ничего не меняет… Версия, конечно, очень сырая, но её стоит довести до ума.

— Такого нам на лекциях не рассказывали, — задумчиво протянул аспирант.

Антон Михайлович усмехнулся.

— Видишь ли, Ярик, один из главных бонусов жизни научного работника — это такие вот неформальные встречи за кружечкой чая, когда ты за час непринуждённой трепотни узнаёшь больше, чем за полгода чтения учебников. Задача университетского курса другая: впихнуть в вас стандартизированный объём знаний. Без этого объёма никуда, конечно, но мыслить он тебя не научит. Дальше сам.

Какое-то время в чайной было слышно лишь дружное чавканье и хлюпанье — все дружно поедали шарлотку. Потом снова раздался костин бас:

— Я вот думаю… а мы дождёмся хоть каких-то глобальных открытий — с искусственным интеллектом или без него? Я не очень слежу за наукой, но за мою жизнь не было ничего, что можно сравнить с открытием ДНК, например. Или с теорией относительности.

— Это вещи совершенно разного порядка, — ответил Гена. — Открытие ДНК было делом времени: все уже понимали, что есть материальный носитель наследственной информации, и надо было просто его найти. При всём уважении к Уотсону и Крику они ДНК не открывали — они описали её структуру. Между прочим, про советского генетика Белозерского, который внёс сопоставимый вклад в изучение ДНК, даже не вспоминают.

— Это он установил, что ДНК — носитель информации?

— Нет, но он сделал много другого интересного. А то, что нуклеиновые кислоты кодируют информацию, ещё в сороковые доказали три американца… как их?

— Эйвери, Маклеод и Маккарти, — подсказала Марфа.

— Точно. А теория относительности — это да, это уже настоящая революция в науке и новая парадигма.

— Ну да, я это и имел в виду — мы дождёмся чего-нибудь фундаментального? Или всё уже открыто и остались только практические разработки?

— Костя, имя Генриха Герца тебе знакомо? — неожиданно спросил Евсеев.

— Обижаете, Антон Михалыч: это ж классический классик. Доказал наличие электромагнитных волн, открыл фотоэффект и всякое такое.

— Так вот, этот самый Герц жаловался, что он живёт в эпоху, когда все крупные открытия уже сделаны и впереди ничего интересного не предвидится. А это был конец девятнадцатого века…

— …и наступало самое офигительное время в истории науки, — отозвался Костя. — Спасибо, вы меня прям обнадёжили.

Завлаб покачал головой:

— Насчёт самого офигительного времени я бы поспорил: есть две научные эпохи, которые, на мой взгляд, больше заслуживают этого звания. Но ждать новых научных прорывов точно стоит.

— А я просто надеюсь дожить до тех счастливых времён, когда ИИ перестанет глючить и врать, — добавил Гена.

— Что-то мне подсказывает, что мы скорее дождёмся фундаментальных открытий, чем нормальной нейросети, — скептически заметил Ярик.

Сисадмин вздохнул, поднял с табуретки свой внушительный комплект костей:

— Спасибо за угощение и особенно за беседу. Мне пора. Всё работает, — сказал он, повернувшись к Миле.

Когда Костя скрылся за дверью, Евсеев оглядел присутствующих и тихонько сказал:

— Мы можем сколько угодно совершенствовать искусственный интеллект, но наша работа как зависела, так и будет зависеть прежде всего от лаборантов и сисадминов. Оля, Марфа, Ариша, за вас, девочки, — завлаб приподнял чашку с чаем, словно заздравный кубок, и прихлебнул из неё.

[1] Ослабление пучка света при прохождении через определённую среду. В молекулярной биологии используется для определения концентрации нуклеиновых кислот (ДНК и РНК) в растворе

[2] Биг дата — объёмные и постоянно обновляющиеся массивы данных

[3] Теорема Гёделя о неполноте утверждает, что для любой формальной системы найдутся утверждения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть в рамках этой системы

[4] Имеет одинаковые свойства во всех направлениях

Глава 15

Но есть и живучие натуры: те глубоко внутри себя собирают яд своего недовольства, чтобы при случае выпустить его.

Н. Добролюбов

Марфа с утра осваивала новую методику — выделение ДНК из подопытных корин. Это довольно муторная операция: образец культуры центрифугируют, биоматериал оказывается на дне пробирки. Жидкость сливают, к осадку добавляют определённый раствор и перемешивают на специальной «трясучке» — вортексе. Опять центрифугируют, сливают, добавляют другой раствор, и так далее. В итоге из образца вымывается всё кроме ДНК. У каждой стадии свои особенности: где-то надо нагревать, где-то, наоборот, охлаждать; где-то осторожно перемешивать, где-то энергично встряхивать. Конечный продукт, обильно промытый спиртом, передавали молекулярщикам, которые изучали генетические особенности штамма.

Марфе нравились такие задачи — сложные, требующие аккуратности, внимательности и точного соблюдения протокола. Она доливала в пробирку изопропанол, когда в лабораторию зашли Евсеев и Судейкин, что-то обсуждая. К ним тут же присоединился Гена. Из их разговора Марфа поняла одно: у биохимиков, которые изучают генин штамм, получилось совсем не то, что должно было получиться, и Олег подозревает, что проблема в самих образцах культуры, предоставленных для анализа. Среды для корин готовила Марфа; она показала методику и кратко пояснила порядок действий. Судейкин попросил показать два компонента из списка. Сунул недовольную бородатую физиономию в шкаф, внимательно рассмотрел обе баночки, выразительно вздохнул. Потом все трое пошли изучать саму культуру: крутили в руках косяки и чашки Петри, подносили их к окну и рассматривали на просвет. Пожимали плечами, разводили руками.

— На камеди[1], значит, всё нормально? — уточнил Гена.

— Да. Артефакт только на агаре. Третий раз подряд.

— Да что ж такое. Марфа, минеральные добавки одни и те же?

— Минуточку… Да, в обеих средах гидрофосфат калия и сульфат магния. Только концентрации немного различаются. Больше ничего.

Гена задумчиво поскрёб пальцем щёку. Сходил за Милой. Ещё раз подумали вчетвером. Ничего не придумали.

— Имеется у меня одна мысль, — сказал наконец Гена после длительной паузы. — У экологов есть человек, которых на культивировании почвенных бактерий собаку съел. Наведаюсь-ка я к нему, вдруг чего подскажет. Антон Михайлович, там же по-прежнему завлаб Пеструшкин? Сто лет его не видел.

— Давно же ты не был у экологов, — усмехнулся Евсеев. — Пеструшкин уж года два как директор ботсада в Кургане.

— В Кургане. Мда. Ну… помогай ему Бог, — похоронным тоном отозвался Судейкин.

— Не на каторгу ж его отправили, — с лёгким укором в голосе возразил завлаб. — Должность отличная, квартира служебная, а у него трое детей, между прочим. Кстати, там и климат получше, чем у нас.

— Везде, где можно жить, можно жить хорошо[2], — добавил Гена.

— Особенно если ты простой римский император, — фыркнул Олег. — Цезарь хотя бы в плену побывал, и он таких благоглупостей не писал. А Марк Аврелий как родился с золотой ложкой во рту, так и не вынимал её до конца жизни. Самое страшное, что случалось в его жизни, — участие в военных походах. Разумеется, не в качестве рядового легионера. В общем, очередной коуч из Калифорнии советует шахтёру из Кемерово выйти из зоны комфорта.

— Так и в твоей жизни вроде не было кузбасских шахт? — осторожно заметил Антон Михайлович.

— Только шахт мне не хватало. А вот это всё, по-вашему, что — жизнь?

— А что? Неужели смерть? — спокойно отозвался Гена. На лице Олега отразилось что-то вроде брезгливости. — Вот ты, например, каких жизненно важных возможностей лишён?

— Я, например, лишён возможности публиковаться там, где я хочу. И вместо того, чтобы писать в нормальные издания типа эльзевировских[3], я вынужден искать варианты, обходить ограничения, думать, не прилетит ли мне потом за эту статью… Или патриотично публиковаться в местечковых журналах и тем самым заваливать отчётность.

— Зачем в местечковых? Можно в китайских, — заметила Мила.

— Я вас умоляю, — с плохо скрываемым раздражением парировал Олег. — Китай — это та же провинция, которая корчит из себя научную столицу. Сами-то вы где предпочитали публиковаться не так давно? В кошерных европейских журналах с нормальным импактом, правда? Вы-то молодцы, вы сумели гибко подстроиться под генеральную линию партии, а лично я не готов так легко жертвовать своей научной репутацией. И ладно бы только это… Как вам работается на китайском дерьме вместо «Термофишера»[4]? Мне — не очень. Одна из наших групп вообще волком воет: их реактивы уже полгода как застряли на границе, и, похоже, выцарапать их не получится. Целое направление встало, четыре года работы псу под хвост.

— Насколько мне известно, с этими реактивами уже нашли решение, — прервал поток сарказма Антон Михайлович.

— Какое решение? Очередной суррогат, отечественный или китайский, верно? А что, качество вас совсем не интересует? Я почти уверен, что эта фигня с вашей суспензией — из-за реактивов. Потому что больше не из-за чего, я уже всё перебрал.

— Если говорить про снабжение моей лаборатории, то меня куда больше беспокоит 44-ФЗ[5]. Он действительно влияет на качество исследований. К китайскому пластику лично у меня претензий нет, к тому же он в разы дешевле. С реактивами сложности бывают, но потихоньку решаются. А с суспензией этой мы разберёмся. Возможно, реактивы и ни при чём.

— Похоже, вам легче признать, что у вас нарушают методику, чем усомниться в святости импортозамещения, — пафосно выдал Олег.

Марфа взглянула на Милу и невольно втянула голову в плечи: бывшая шефиня была близка к точке закипания. Марфа один раз видела, что такое Мила в ярости, и понимала, что после такого взрыва Олега можно будет смело вычёркивать из проекта.

— Сейчас важно найти источник проблемы, каким бы он ни был, — с расстановкой произнёс Евсеев.

— И вы его найдёте, кто бы сомневался. У вас ведь всё замечательно. Искренне рад за вас.

— А у тебя есть хоть что-то, за что ты можешь порадоваться? Или один беспросветный ужас? — не выдержал Гена.

Олег недружелюбно сверкнул очками.

— Вы меня на откровенность, что ли, вызываете? Что вы хотите от меня услышать? Да, я могу много чего сказать по поводу происходящего, но спасибо — я уже и так наговорил на статью.

Мила закатила глаза и промолчала — видимо, усилием воли.

— Господь с тобой, — мягко ответил завлаб. — Даже если бы ты действительно наговорил чего-то такого, причём даже на три статьи, неужели ты думаешь, что мы побежим на тебя стучать?

— Честно говоря, в последнее время я уже ничему не удивляюсь, — мрачно сказал Судейкин. — И Первый отдел никто не отменял.

— Находиться среди людей, о которых имеешь такое мнение — удовольствие ниже среднего, — заметил Гена. — Почему бы тебе не жить там, где тебя всё устраивает? За рубежом ты бывал неоднократно, стажировался аж в Генте. Сам говорил, что тебя приглашали остаться. Цивилизованная европейская страна, всё как ты любишь.

— Я в курсе, что от меня тут многие хотят избавиться. Разумеется, если бы я знал, что всё так повернётся, то обязательно остался бы. Несмотря на… впрочем, я у вас тут засиделся. Прошу прощения, работа ждёт.

— Олег, жду ваших результатов в пятницу, — лишь успел крикнуть ему вслед завлаб.

— Куда я нахрен денусь, — мрачно прошипел Олег через плечо.

В лаборатории повисло молчание. Марфа задумчиво посмотрела на захлопнувшуюся дверь:

— Бедолага. Это ж надо столько яда в себе таскать.

— Просто человек остро переживает ситуацию, — попробовала заступиться Мила. В очередной раз Марфа поразилась тому, насколько быстро Мила переходит из одного агрегатного состояния в другое.

— Неа. Олег был таким и до, как ты говоришь, ситуации, — откликнулся Гена. — Разве что был менее злобный. Да его хоть в раю посели — его и там всё будет бесить.

— Он сдохнет на любой среде, при любой температуре и любом рН, — съехидничал Ярик.

— Мила, ты золотой человек, — вздохнул завлаб. — Всегда готова видеть в людях хорошее. Но, боюсь, дело тут не в несовершенстве мира: Олег везде таскает за собой себя, как сказал бы Сократ[6]. С предсказуемым результатом. Я думаю, он понял это ещё в Генте, потому и вернулся. И ведь что обидно: незаурядная личность, профессионал, эрудит, золотые руки. Потрясающий критический ум. Марфа, ты ведь пока не знаешь его с этой стороны? Если на обсуждении присутствует Олег, это сразу другой уровень дискуссии. Очень советую побывать при случае. А уж заполучить его в консультанты — мечта половины института.

— Он ведь ещё и руководит кем-то? — спросила Марфа.

— Да, у него своя группа.

— И как люди с ним уживаются?

— В пределах чисто рабочего общения Олег вполне корректен. Это у нас он разоткровенничался. Он ведь мой бывший студент. Его подчинённым, конечно, регулярно достаётся, но они знают, ради чего терпят. Гена, ты бы его не подкалывал — человеку и так тяжело от самого себя.

— Так он не беспомощная жертва психического расстройства — отозвался Гена. — Это его личный выбор. Он эту желчь сам в себе лелеет. Отлично знает, что заменить его некем — вот и кормит своё уязвлённое самолюбие.

— И чем помогут ему твои шпильки?

— Ничем. Но и подыгрывать ему я не собираюсь.

— В смысле — подыгрывать? — с некоторым напряжением в голосе спросила Мила.

— Судейкин — банальный невротик, который мнит себя мучеником совести. И очень хочет, чтобы другие тоже видели в нём мученика.

— А что, разве невротик не может испытывать моральные страдания?

— Может, конечно. И у меня такие знакомые есть. Но они вовремя относят свою голову к специалистам, исправно пьют таблетки и не путают идеологию с физиологией.

— Гена, ты циник! — воскликнула Мила. — Ты обесцениваешь чужую боль!

— Я её просто не идеализирую, — невозмутимо отозвался Гена. — Я говорю о том, что принимать проблемы с психикой за нравственные страдания — это очень вредная иллюзия, хотя для некоторых очень вкусная. Да, события последних трёх-четырёх лет подкосили многих. Но культивировать это в себе, терять адекватность и трудоспособность, раскачивать то, что и так шатается — это, по-твоему, годная стратегия? Ну хорошо, стало на одного несчастного и больного человека больше — кому от этого полегчало? Может, ближним этого человека? Или тем, в кого стреляют? Я, наоборот, считаю, что в такое время надо любыми способами сохранять психическую стабильность. А если ты сам себе не нужен, подумай о тех, кому твоя расшатанная психика усложнит жизнь — они ведь не на другой планете живут, они точно в такой же ситуации.

— Не умножать собой общее количество несчастья? — спросила Марфа.

— Да, хотя бы так.

Мила набрала в грудь воздуха и явно собиралась разразиться отповедью.

— Аминь, — спешно подытожил завлаб, выставив ладони вперёд, как рефери на поединке. — Давайте уже работать. Ещё не хватало нам поцапаться на идеологической почве. Гена, зайди ко мне.

Антон Михайлович и Гена ушли.

— Вот чего у меня никогда не было и не будет, — сказала Мила, с восхищением глядя вслед завлабу, — так это его терпения и самообладания. Я бы этого Судейкина давно придушила и не посмотрела бы, что он лучший биохимик института. Да и Гену иногда хочется приложить.

— Его-то за что??? — воскликнула Марфа.

— За чёртов его рационализм. Ну не всё в человеке можно измерить линейкой!

— А мне кажется, он вполне здраво рассудил насчёт Олега. В целом я с ним согласна.

— Ах вот ты как, — Мила оценивающе прищурилась. — Месяца не проработала с новым шефом и уже у него на подпевках?

— «А мы идём на север, а мы идём на север!» — Марфа изобразила шакала Табаки из советского мультика.

Мила расхохоталась и пошла к себе. Минут через пять вернулся Гена, сел за компьютер и продолжил работу; было очевидно, что завлаб утащил его к себе лишь для того, чтобы прекратить неприятный разговор и дать всем остыть.

— А что, публиковаться в зарубежных журналах теперь действительно невозможно? — спросила его Марфа.

— Скажем так: это трудно. И сопряжено с рядом условий, которые… скажем так… выполнить готовы не все. Но есть, например, китайские издания с очень приличным рейтингом — недавно Антон Михайлович с Милой подали статью в один из китайских журналов. Ждём, когда одобрят.

— А почему тогда Олег страдает?

— Потому что драма кинг — его амплуа. А как он относится ко всему китайскому, ты уже поняла. Для него «цивилизация» равно «Европа», но и там его, бедосю, не оценили по достоинству. Если человек хочет страдать, медицина бессильна, — Гена развёл руками и снова уткнулся в свои графики.

[1] Камедь, как и агар, используется в качестве желирующего агента для сред

[2] Высказывание Марка Аврелия

[3] Elsevier — издательский дом (Нидерланды), крупнейший издатель научной периодики

[4] Американский производитель научного оборудования, реактивов и расходных материалов

[5] Федеральный закон о контрактной системе в сфере закупок

[6] Досл.: «Странно ли, что тебе нет никакой пользы от странствий, если ты повсюду таскаешь самого себя?»

Глава 16

Сила духа и страсть делают людей красноречивыми.

Квинтилиан

Утром следующего дня Марфа шла по коридору института, бережно неся штатив с эппендорфами[1]. Это были образцы ДНК Гениного штамма, и их надо было передать группе генетиков, работающих в проекте. Лаборатория генетиков располагалась в другом крыле здания и была такой же, как лаборатория микробной рекультивации, только этажом ниже и в зеркальном отображении: такой же предбанник и две комнаты «распашонкой», направо и налево. А прямо по курсу, там, где у рекультиваторов находилась чайная комната, было ещё одно небольшое рабочее помещение. Дверь в него была приоткрыта, и на звук Марфиных шагов оттуда выглянула уморительная физиономия в очках.

— Добрый день, — сказала Марфа. — Где можно найти Илью?

— Здравствуйте, — ответил бойкий тенорок. — Теоретически можно здесь, — коротенький палец ткнул в сторону левой двери, — а практически он ушёл полчаса назад в неизвестном направлении.

Обладатель тенорка выкатился в предбанник. Это был упитанный щекастый парень примерно одного роста с Марфой, с карими смышлёными глазками, очень похожий на хомячка-джунгарика.

— Можете подождать его здесь, а я угощу вас чаем. Как вам такой сценарий? — предложил хомячок, чуть церемонно склонив голову. — Меня, кстати, зовут Аркадий, и я тружусь тут младшим научным сотрудником. Изучаю генетическую изменчивость сосны обыкновенной.

— А я Марфа из лаборатории микробной рекультивации, — в свою очередь представилась девушка.

— Отлично. Марфа, подождите секундочку, я уточню насчёт Ильи.

Аркадий заглянул в соседнюю дверь, обменялся с кем-то парой реплик и вернулся.

— Сказали, что скоро будет. Прошу вас, мадмуазель, — Аркадий сделал изящный указующий жест пухлыми ладошками. — Вот стул, располагайтесь. Штативчик в холодильник давайте поставлю. Вот так. А я метнусь за чаем. Вам чёрный? с сахаром, без сахара?

— Чёрный без сахара, пожалуйста, — Марфа невольно улыбнулась. Аркадий вызывал у неё любопытство и симпатию, и она решила, что у неё есть минут пятнадцать-двадцать, чтобы почаёвничать. А там, глядишь, и Илья нарисуется.

Пока Аркадий отсутствовал, девушка осмотрела комнату. Здесь царил творческий хаос: в вытяжном шкафу и рядом с ним в полном беспорядке стояли штативы с пробирками, банки с реактивами, какие-то флаконы явно бытового происхождения, подписанные восковым мелком, металлический поддон с использованными стрипами[2], тут же валялись куски фильтровальной бумаги. Шкаф с реактивами и химпосудой сверху был завален картонными коробками. «Руки бы оторвать лаборанту… если он у них вообще есть», — невольно подумала Марфа и перевела взгляд на столы. Кое-что из оборудования ей было знакомо — например амплификатор[3] и вортекс, — а вот странный прибор в углу она не опознала.

На двери висела большая цветная таблица. Марфа подошла поближе, пытаясь определить её назначение, и в этот момент в предбаннике послышались шаги: вернулся Аркадий с двумя кружками чая в одной руке и вазочкой в другой.

— Это рестриктазы[4], — кивнул он на таблицу. — Присаживайтесь, я ещё и печенек захватил. Вы ведь ещё не бывали у нас? Нет? Если хотите, могу поработать экскурсоводом. О чём вам рассказать, прекрасная незнакомка? — спросил он, устраиваясь на стуле и заинтересованно глядя на свою собеседницу.

— Об этом приборе, — Марфа показала на неопознанный девайс.

— Это капиллярный секвенатор, прибор второго поколения. Отечественного производства. Маленький, но надёжный, как пони. Мы изучаем сравнительно короткие последовательности ДНК, и для наших целей нам его хватает.

Марфа осторожно попробовала горячий чай, скосила глаза на бардак в районе вытяжного шкафа и спросила:

— Гляжу, у вас… не очень высокие требования к стерильности?

— Неа, — беспечно отозвался Аркадий. — Мы ведь не биохимики и не микробиологи, нас интересуют конкретные не очень большие последовательности ДНК. Мы когда из хвои получаем ДНК, мы её даже особо не чистим: не мутная, и сойдёт. Праймер[5] всё равно найдёт нужную последовательность. А у вас ведь микробная ДНК? — он мотнул головой в сторону холодильника, куда он поставил штатив.

— Да. Я лично отмывала её до скрипа.

— Понятно. Илюха с другой и не работает. Но её, полагаю, будут секвенировать чуть более чем полностью.

— Видимо. Я не очень хорошо знаю, что именно делают генетики в нашем проекте, — лаборантка пожала плечами. — Кстати, вы сказали, что изучаете изменчивость сосны. А что конкретно, какую изменчивость?

Марфа была девушкой любознательной, но сейчас она совершила роковую ошибку, спросив Аркадия о его любимом деле. Младший научный сотрудник приосанился, глазёнки за стёклами очков вспыхнули, и он разразился пространной речью — куда там Вольдемару. Пока Марфа прихлёбывала чай, Аркадий разливался соловьём. Суть его работы заключалась в следующем: он изучал особенности сосняка, выросшего на отвалах ГОКа. Изначально предполагалось, что у него будет просто пониженное генетическое разнообразие по сравнению с окрестными лесами, как и положено в молодой популяции, но всё оказалось интереснее.

— Род Сосна вроде бы изучен вдоль и поперёк, — вещал Аркадий. — Проведён подробнейший генетико-молекулярный анализ по двум тысячам ядерных генов, на этом основании установлено, какие виды в какое время образовались. А сосна обыкновенная — вообще самый замученный генетиками объект… ну потому что она растёт от Пиреней до Монголии и от Норвегии до Турции. Только ленивый не протянул к ней свои алчные ручонки. И данных по ней просто море. Я пошерстил литературу и отобрал двадцать локусов[6], по которым можно хорошо отследить изменчивость. Сейчас я вам покажу… секундочку…

Парень резво переместился к компьютеру, открыл какую-то спецпрограмму и загрузил графики.

— Вот, смотрите, — ткнул он в монитор. Марфа подошла с кружкой в руках. На экране вдоль какой-то шкалы шли цветные линии, отдалённо похожие на кардиограмму. — Видите пики? Это мои локусы. Здесь картина ожидаемая, тут ГОКовская популяция не отличается от контрольной. — Аркадий сдвинул график. — А вот здесь? Видите, видите? Отличаются, и ещё как!

Марфа видела, что на верхней линии два пика, а на нижней один, но что это означает, понимала с трудом. Хотя генетику в своё время она сдала на «отлично», практика по этой дисциплине была чисто символической, к тому же с тех пор прошло несколько лет. Прервать словесный поток, извергавшийся из Аркадия, было решительно невозможно, а любой уточняющий вопрос грозил превратить это словоизлияние в Ниагару. Девушка поняла, что если она будет молчать и кивать, то у неё есть шанс выйти отсюда до обеда. С другой стороны, ей не слишком-то и хотелось уходить: Аркадий рассказывал интересные вещи, а вдохновение всегда делает человека притягательным.

— …таким образом, эти два локуса имеют хорошую дифференцирующую силу и являются надёжным генетическим маркером исследуемой популяции. В чём и состоит суть моей диссертации, защита которой состоится весной, если на то будет воля богов, — гордо подытожил Аркадий.

На этой торжественной ноте его прервал Илья, заглянувший в комнату. С ним Марфа уже была знакома: он возглавлял группу генетиков, работавших с коринами. Группа состояла аж из трёх человек — самого Ильи, некой дамы предпенсионного возраста, владеющей каким-то специфическим методом анализа, и молодого лаборанта. Илье было лет сорок, он был ярко-рыж, и его курчавая шевелюра переходила в такую же курчавую короткую бороду. Лет пятнадцать назад тогдашний заведующий генетической лабораторией — ныне директор одного из столичных институтов — был по научным делам в Ставрополе. На университетской конференции он приметил смышлёного рыжика (тогда ещё магистра), побеседовал с ним и в итоге сманил к себе в аспирантуру. Как уже понял читатель, в институте любили и умели давать прозвища, и Илью тут же окрестили «Золотое руно».

— Привет, — Илья кивнул Марфе. — Этот маньяк держит тебя в заложниках и пытает своими локусами? Аркаша, отпусти девушку, имей совесть.

Аркадий надул щёки, и его сходство с хомячком стало абсолютным.

— Всё происходило сугубо по обоюдному согласию, — подчёркнуто-официально заявил он. — Правда, Марфа?

Девушка рассмеялась.

— Меня ещё и чаем напоили, — вступилась она за «маньяка». — Там в холодильнике стоят наши образцы, сопроводительную информацию Гена вам в чат скинул.

— Отлично, спасибо.

Тут Марфин взгляд случайно упал на часы, висящие над дверью лаборатории.

— Без четверти двенадцать! — всплеснула руками лаборантка. — Меня же все потеряли!

— В компании с толстяком время летит незаметно[7], — процитировал Илья слоган двадцатилетней давности.

— А то! — важно отозвался Аркаша, убирая кружки со стола.

Но Марфа уже пулей летела по коридору.

— Что-то случилось? — спокойно спросил Гена, увидев на пороге запыхавшуюся лаборантку.

— Прошу прощения. Образцы передала, — Марфа сконфузилась. — Я… решила подождать Илью и не уследила за временем.

— Уж не напоролась ли ты на Аркашу? — раздался голос Евсеева. Марфа не сразу увидела завлаба: он сидел за угловым столом, полускрытый шкафом.

— Э… да, напоролась.

— Аркаша неистов и целеустремлён, — смеясь, сказал Евсеев. — Дон Кихот в теле Санчо Пансы. Между прочим, из него бы вышел отличный популяризатор науки в стиле Дробышевского. По моему мнению, ничто так не красит молодого учёного, как умеренный фанатизм.

— Это у него-то умеренный? — отозвался Гена. — Да его фанатизм можно раздавать по вайфаю всему институту. Хватит даже на уборщиц.

Марфа тем временем обнаружила у себя в телефоне два пропущенных вызова от Вольдемара, один совсем недавний. Выскочила в предбанник, перезвонила.

— Привет!.. Да нет, застряла у генетиков… Ещё не обедала… Давай тогда минут через двадцать в столовой, мне тут кое-что доделать надо.

Марфа спешно разгребла самые срочные дела и пошла в столовую. Вольдемар уже сидел за их любимым столиком в углу. К счастью, на раздаче не было очереди, и через три минуты девушка уже уплетала горячий обед, попутно рассказывая своему визави про поход к генетикам. Вольдемар от души веселился и пояснял те детали, которые в своём рассказе упустил Аркаша — видимо, темпераментный генетик полагал, что раз его гостья работает в том же институте, то ей и так всё ясно. Теперь, после комментариев, у Марфы в голове всё встало на свои места и сложилась чёткая картинка того, о чём рассказывал Аркадий. Момент понимания всегда ясно отображался на её лице; Вольдемар безошибочно распознал это выражение и удовлетворённо улыбнулся. Он знал, что отлично умеет рассказывать и объяснять, и испытывал гордость, когда видел подтверждение своим талантам.

— Я вижу, ты уже адаптировалась? — спросил он после недолгой паузы.

— Да. Честно говоря, думала, что будет труднее.

— Не скучно тебе с Геной и Витей? Я не в том смысле, что они скучные, просто оба не слишком коммуникабельные.

— Не-не. Гена говорит немного, зато интересно и по делу. А болтать особо и некогда — работы много, я во время работы отвлекаться не люблю. Насчёт поболтать все отрываются в чайной.

— Кстати, про ваш дискуссионный клуб в чайной уже легенды ходят. Мои сотрудники спрашивают, как к вам попасть.

— Да мы вроде не тайное общество. Хотя… это же всё спонтанно происходит. Иногда мы просто пьём чай, болтаем о пустяках и расходимся, а иногда вдруг зацепимся за какую-нибудь тему — хоть записывай.

— Так включай диктофон. Расшифровать с помощью программы не вопрос. Я не думаю, что Евсеев будет возражать.

Марфа некоторое время размышляла.

— А знаешь, это ведь правда классная идея насчёт записи. Можно будет потом выложить на институтский сайт. Да, я подумаю эту мысль.

— Как насчёт выбраться куда-нибудь? — закинул удочку Вольдемар.

— Я всячески за, — тут же отозвалась девушка. — Есть предложения?

— Пока нет, но могу помониторить… О, мы заговорили о записи ваших посиделок, и я вдруг подумал про Музей звукозаписи. Знаешь о таком?

— Первый раз слышу.

— Вот и я совсем недавно узнал. Ему всего несколько лет, но, говорят, экспозиция очень интересная, и расположен он в самом центре. Махнём? Потом можно в кафешке посидеть.

— Давай. Эти выходные у меня свободны.

[1] Пластиковая пробирка с крышечкой

[2] Небольшие пластиковые пробирки, соединённые друг с другом в «обойму»

[3] Амплификатор, или ПЦР-машина — прибор, использующийся в молекулярной биологии

[4] Ферменты, которые «перекусывают» ДНК в определённой точке

[5] Затравка для синтеза ДНК: задаёт начало (прямой праймер) и конец (обратный праймер) синтезируемого участка

[6] Локус — местоположение конкретного гена в хромосоме

[7] Из рекламы пива «Толстяк»

Глава 17

Жизнь вообще не даёт гарантий. Только смерть и налоги нам гарантированы железно, а больше — ничего.

«Её звали Никита»

Музей звукозаписи оказался совсем небольшим, но это была настоящая машина времени. Вольдемар нашёл радиолу с проигрывателем пластинок, точь-в-точь как у его бабушки:

— И эти две пластинки я тоже помню! Я когда мелкий был, меня оставляли у бабушки, и она ставила мне музыку. Помню, я ещё пытался понять, откуда берётся звук: вот пластинка, вот игла, а музыка-то откуда? Однажды я тихонько взял одну пластинку, пока бабуля была на кухне, вытащил иглу из коробки для рукоделия и стал иглой водить по пластинке: получится музыка или нет? Бабуле чуть плохо не стало — это была одна из её любимых пластинок. Когда я был уже подростком, я купил на барахолке такую же и подарил взамен той, испорченной. Бабушка уже очень старенькая была, но очень обрадовалась и даже всплакнула.

Марфа тоже получила свой «привет из прошлого» — электропроигрыватель 80-х, стоявший в родительской квартире. После смерти матери Марфа продала его через «Авито» вместе с коллекцией пластинок. Опознала девушка и ещё одно устройство — старинный фонограф с логотипа звукозаписывающей компании EMI: белая собачка внимательно слушает звуки, доносящиеся из рупора. На экскурсии рассказали, как были устроены первые устройства для записи и воспроизведения звука, дали послушать голоса Маяковского, Льва Толстого, Ленина, Эдисона. Многие из экспонатов, даже очень старых, оказались в рабочем состоянии. «Чем проще устройство, тем сложнее его вывести из строя», — заметил экскурсовод, заводя патефон конца девятнадцатого века. Один из посетителей, мальчик лет восьми, был в совершенном восторге и постоянно задавал вопросы, которыми веселил всю группу; его брат-подросток сосредоточенно снимал всё на телефон.

После музея парочка зашла в кафе неподалёку. Уже смеркалось, и в зале включили лампы с большими абажурами, висевшие над каждым столиком. Марфа задумчиво потягивала кофе; её глаза отливали тёмно-зелёным — в тон нефритовым серёжкам.

— Люди рисуют с палеолита, — говорила она, глядя на Вольдемара, но как будто сквозь него, — и вопрос лишь в мастерстве художника. Скульптура — то же самое. Думаю, изобразительному искусству примерно столько же лет, сколько самому человечеству. А записывать звук мы научились по историческим меркам буквально только что, в середине девятнадцатого века. И с точки зрения даже средневекового человека это ж чистая магия: поймать звук, сохранить его и заставить звучать снова, когда нам нужно. Или переслать кому-нибудь в другое место. Или изменить его, как художник перерисовывает картину. Я думаю, что если бы звукозапись каким-то образом возникла раньше на несколько веков, мы имели бы совершенно другую историю музыки... и не только музыки.

Вольдемар смотрел на неё в задумчивости. С момента их первой встречи в «Гадком коте» прошло полтора месяца; за это время Марфа заметно изменилась: она стала более живой, как будто огонёк, теплившийся в ней, разгорелся и засиял ярче. Но её тон общения был совершенно тот же — ровный и дружелюбный. О своём отношении к нему она ни разу не обмолвилась и полусловом. Считать это благоприятным знаком или наоборот? Идти на сближение или нет? Не спрашивать же напрямую, в самом деле. Отказа Вольдемар не боялся — конечно, отказ огорчил бы его, но не стал ударом по самолюбию. Но молодой учёный любил определённость и принимал решения, предварительно просчитав все варианты. К тому же ему было бы жаль потерять Марфу, оттолкнув её поспешностью или бестактностью. С такой ситуацией Вольдемар ни разу не сталкивался: раньше девушки всегда сами заводили разговор на эту тему, обиняками или напрямую давая понять, что пора бы уже перейти к следующей стадии отношений — либо сливались (и такое случалось). Как же поступить теперь?

Он отвёз Марфу в общежитие, а следующим вечером он уже сидел на кухне у своей двоюродной сестры, семейного психолога. Сестра была уважаемым специалистом в своём деле. Это была энергичная и собранная женщина лет сорока, худощавая, с короткой стрижкой. Вопреки некоторым злым языкам, утверждающим, что на психологов в полной мере распространяется правило «сапожник без сапог», она была замужем лет пятнадцать и растила двух детей. Муж был слесарем высокой квалификации, отлично зарабатывал и души в ней не чаял. Искушённый в административных делах Вольдемар не доверял бумажкам и всегда смотрел на результат, поэтому опыт сестры вызывал у него доверие в сердечных вопросах. Для серьёзного разговора была приобретена бутылка хорошего вина, а к ней багет с семечками и ещё кое-какие закуски.

Вольдемар расположился за столом; кузина уселась на подоконнике и курила в форточку, изящно изогнув запястье. Бокал стоял рядом с ней. Говорила она спокойно и чётко.

— В травматологии и в хирургии, как ты знаешь, есть штатные сроки сращения и заживления после травм и операций. Перелом луча — столько-то дней. Удаление аппендикса — столько-то дней, и так далее. Плюс-минус, конечно. В это время нужно ограничивать нагрузки, не делать резких движений и прочая. Точно такие же сроки существуют для психологических травм. Потеря близкого человека переживается в среднем год. В это время крайне не рекомендуется вступать в серьёзные отношения, принимать важные решения, для женщины — заводить детей, и так далее. Когда у неё умерла мать? В начале марта? Ну вот и считай: прошло девять месяцев. Если в последнее время, как ты говоришь, твоя пассия стала живее и веселее, то, видимо, этот срок подходит к концу. Молодец девочка, всё правильно делает. Не пытается затыкать тобой депрессивную дыру, держит комфортную дистанцию, но и не отмораживается.

— Она молодец, а мне-то что сейчас делать?

— Вижу, она тебя серьёзно зацепила, — чуть улыбнулась сестра, отхлебнув из бокала. — Я тебя знаю, ты привык всё понимать и всё контролировать, но это не тот случай. Попустись, Вовчик. Делай всё то же, что делал раньше. И никаких резких движений. Дай ей окончательно прийти в себя: судя по тому, что ты рассказал, она уже почти оттаяла. Думаю, через месяц-другой всё само собой решится.

Вольдемар задумался.

— А если за два месяца ничего не изменится?

Сестра расхохоталась.

— Тогда придёшь ко мне ещё раз и будем думать вместе. Хотя ты знаешь… не за горами Новый год, а это время экзистенциальное. Один период жизни заканчивается, другой приходит. Для психики это отличное окно возможностей, и в Новый год люди часто делают то, чего бы они не сделали в другое время — например, определяются в отношениях. Иллюстрации из отечественного и мирового кинематографа приводить не буду, ты и так мальчик образованный. Лично я в этой истории делаю ставку на Новый год.

— То есть, чудесные новогодние истории не лишены фактической подоплёки?

— Именно. Но при одном условии: доверие судьбе. Это я тебе как профессионал говорю.

— Хм. Что ж, попробую довериться…

Поблагодарив сестру за ценные советы, Вольдемар поехал к себе успокоенный. Сейчас у него был план, и это был очень простой план: ждать.

Глава 18

Опыт — это имя, которое каждый даёт своим ошибкам.

Оскар Уайльд

— Мадемуазель, разрешите принять у вас этот поднос.

— Вообще-то поддон.

— Я в курсе. Но пусть эти три минуты он побудет подносом.

— Только не расколошмать.

— Ни за что!!! Опытный курьер в кратчайшие сроки доставит вашу посуду в целости и сохранности.

Ярик наткнулся на Арину в коридоре в тот момент, когда она выносила из автоклавной простерилизованную посуду. Аспирант, как всегда, опаздывал, так что флирт с лаборанткой имел ещё одну, неявную, цель: отбрехаться перед Милой. В лабораторию Ярик зашёл с лицом честного труженика, специально громыхнув поддоном, чтобы Мила обернулась.

— Привет. Извини, что задержался: оказывал помощь молодым кадрам.

Ариша и Мила понимающе переглянулись. Ярика периодически хотелось придушить, и не только Миле, но обаяние и находчивость неизменно выручали юного раздолбая.

— Ты зачем, свин эдакий, устроил пингвинарий в лабе? — прошипела Мила, уперев руки в боки.

— Я???

— Прихожу сегодня утром, а тут хоть каток заливай! Кто не закрыл фрамугу на ночь?

Ярик автоматически открыл рот, чтобы возразить, но вспомнил, что вчера он действительно уходил последним и сдавал ключ на вахте, провожаемый недоумённым взглядом мисс Марпл: на её памяти это был первый случай, когда аспирант засиделся в лаборатории рекультивации допоздна. Кажется, на этот раз находчивость не могла подсказать ему решительно ничего.

— Твоё счастье, что ночью было всего минус пять, — продолжала Мила. — А мои растения? Если бы ты их поморозил?

Аспирант почуял, что сейчас его спасёт лишь чистосердечное покаяние.

— Алмазная донна! — взвыл он. — Виноват. Mea culpa. Оправдаю. Отслужу. Отстрадаю. Отсижу.

— Отсидишь, конечно, — парировала шефиня, приподняв бровь. — За ламинаром. Культуры будешь пересевать.

— Слушаюсь и повинуюсь, — склонил лохматую голову Ярик.

— А пока ты опять куда-нибудь не исчез, дойди, пожалуйста, до издательского отдела и достань оттуда Гену. В конференц-зале совещание через полчаса, а он, похоже, забыл. И телефон здесь оставил.

Аспирант беззвучно испарился.

В то же время в комнате напротив Ольга с Марфой обсуждали недавнее происшествие: у биохимиков кто-то получил ожог — небольшой, но пришлось обращаться в травматологию. Олега, который был руководителем пострадавшего и по совместительству ответственным за ТБ, вызвали к начальству и вдумчиво полоскали мозги.

— Чем можно обжечься у биохимиков? — пожимала плечами Ольга. —Концентрированные кислоты и щёлочи они очень редко используют, к тому же у них многие процессы автоматизированы. Я думаю, это органические растворители: эфир полыхнул или что-то вроде этого.

— В любом разе, есть же техника безопасности! — кипятилась Марфа. — Себя не жалко — пощади коллег и оборудование!

— Если человек сознательно пренебрегает ТБ, это одно. Но ведь бывает по-всякому.

— Невнимательность?

— Хм… не совсем. Просто вспомнила один случай. Когда я была примерно в твоём возрасте, я стажировалась на кафедре в универе, и там была старшая лаборантка. Лет сорок ей было, опытная, серьёзная. Кстати, член комиссии по технике безопасности. И вот как-то летом, в жару, она возвращается с обеденного перерыва, видит на лабораторном столе стакан и залпом выпивает его содержимое. «Я, — говорит, — потом всю голову себе сломала, что за помрачение рассудка со мной случилось, причём на ровном месте».

— А что в стакане-то было?

— Разбавленная соляная кислота. К счастью, мозги у неё в тот момент не отключились: бросилась к холодильнику, там стоял чей-то пакет с молоком, она его тут же выпила. Потом оксида магния быстренько развела, попутно скорую вызвала.

— При отравлении кислотами рвоту же не вызывают?

— Молодец. Не вызывают, потому что по второму разу пищевод обожжёшь. И соду тоже нельзя — понятно почему.

— Ну да, углекислый газ начнёт выделяться. Хоть благополучно всё закончилось?

— В этом случае да. Правда, бедняга месяц питалась жидкой кашкой и омлетиками, но всё зажило в итоге. Меня это кой-чему научило: я поняла, что всё, всегда и везде контролировать невозможно, где-нибудь может случиться сбой. Даже в самой умной и ответственной голове. И не надо корить за это ни себя, ни других.

Марфа призадумалась.

— Очень, очень странный случай. Обычно нарушения ТБ — это когда не сделал чего-то нужного: не надел перчатки, не закрыл сосуд, что-то не убрал, плохо простерилизовал. А тут наоборот: человек что-то сделал, совершил какие-то дополнительные движения, которые привели к нарушению ТБ.

— Есть у меня одна версия, — шепнула Ольга. — Лето было очень жаркое, окна выходили на юг, на нормальный кондиционер денег у начальства не было. И многие держали на рабочем столе воду или минералку, чтобы не сдохнуть. Вот она, видимо, и привыкла автоматически прихлёбывать во время работы.

Тут зашли Гена и Ярик, что-то бурно обсуждая на ходу. Прислушавшись к их разговору, Марфа метнулась к своему столу, включила на телефоне диктофон и навострила ушки. Собеседники, не прерывая диалога, медленно дошли до Гениного стола и там остановились.

— Если вдуматься, мы вообще крайне ограничены в познании, — говорил Гена. — Ограничены всем: возможностями тела, возможностями ума, возможностями языка.

— А при чём тут язык? — спросил было Ярик, но тут же спохватился. — А, ну да, мы же формулируем и передаём знания с помощью языка. Не смог описать — считай не было.

— Именно так, — кивнул Гена. — Вопрос: если по ряду причин мы не способны что-то воспринять или осознать, это что-то реально или нет?

— Оно-то реально, вот только мы вообще не в курсе, что оно существует.

Саша-Маша, тоже заинтересованные разговором, синхронно развернулись на стульях. Витя, сидевший за ламинаром, завертел головой. Ольга поставила колено на сиденье стула и оперлась локтями о спинку. Перемена обстановки и спонтанное появление нескольких слушателей никак не повлияли на ход разговора.

— Ага, — продолжал Гена. — И при этом имеем ряд необъяснимых явлений, которые мы отказываемся признавать объектом науки, потому что они находятся как бы на грани нашего сознания: они вроде есть, но «пощупать» любым привычным способом мы их не можем. Смотри: мы глазами воспринимаем лишь несколько процентов электромагнитного спектра. Ещё какую-то часть инфракрасного спектра ощущаем кожей как тепло. Лет триста назад всё остальное лежало за пределами и восприятия, и понимания. Но как только изобрели соответствующие приборы, реальность резко расширилась. Теперь у нас есть диапазон от ультракороткого космического излучения до длинных радиоволн. А представь, что будет, если убрать когнитивные ограничения?

— Грибков пожевать? Или травки покурить? — съехидничал аспирант.

— Между прочим, тоже метод — правда, очень грубый. Примерно как во времена мушкетёров лечили огнестрельные ранения: у человека было больше шансов помереть от лечения, чем от самой раны.

— И чем их лечили? — включилась в разговор Марфа. Гена, стоявший к ней боком, повернул голову.

— Лили в рану раскалённое масло. (Маша зажмурилась, Саша сделал покерфейс, Ярик поёжился) Но из этого же не следует, что идея дезинфекции плоха сама по себе! Потом стали применять карболку, то бишь фенол. Это чуть лучше горячего масла, но тоже ничего хорошего. И помаленьку доросли до перекиси и хлоргексидина. Думаю, со временем доберёмся и до нормальных методов работы с когнитивными ограничениями.

— А в чём, по-твоему, мы больше всего ограничены? — спросил Саша.

Гена задумался.

— Я бы задал этот вопрос не так: в чём наши когнитивные способности достаточно хороши? Оказывается, мало в чём, но мы этого не замечаем, поскольку насобачились неплохо делать то, в чём разбираемся. А вот эмерджентность, например — мы её распознаём, даже специальное слово для неё придумали, но работать с ней толком не умеем.

— Эмерджентность — это когда у системы есть свойства, которых нет у её компонентов по отдельности? — уточнил Ярик.

— Молодец, возьми печеньку в чайной, — кивнул Гена. — Чем мы занимаемся? Многофакторной экосистемой ГОКа, в которой существуют живые организмы — а они сами по себе тоже являются сложной системой. Что мы делаем? Мы пытаемся разложить эту сложность на отдельные факторы и вычислить их вес и роль в общем поведении системы. Но в реальности нет никаких отдельных факторов, оно же действует как единое целое! И при таком подходе сама суть эмерджентности от нас ускользает.

— А что, есть какие-то способы поймать эту суть? — скептически спросила Маша.

— Очень правильно задан вопрос. Если мы не знаем — пока не знаем — других, более эффективных, способов работы со сложными системами, то значит ли это, что других способов нет?

— А моделирование чем тебе не способ? — закинул удочку Ярик.

— Если ты знаком с моделированием как с научным принципом — а ты с ним знаком, я думаю — то суть его в том, что мы как бы мысленно обстригаем реальный объект, оставляя в нём только нужные нам свойства…

— …и получается сферический конь в вакууме, — немедленно закончил фразу Саша.

— Именно. И тут возникает целый ряд проблем. Во-первых, как мы решаем, какие свойства объекта имеют значение в нашей ситуации, а какие нет? Ну например: можем ли мы игнорировать реальную форму коня и для удобства считать его сферическим?

Саша ответил не сразу.

— Смотря чем мы занимаемся. Если мы рассчитываем траекторию коня на околоземной орбите, то его форма нам неважна.

— А если рассчитываем стыковку коня с телегой?

— Тогда мы задолбаемся её рассчитывать — особенно если конь не статичен, а совершает какие-то движения. Тогда ежесекундно будет меняться и момент инерции для разных частей коня, и центр тяжести… всё, короче.

— Итак, пункт первый: совершенно неочевидно, какие свойства реального объекта мы можем игнорировать, а какие нет. Особенно если речь идёт о таких замысловатых объектах как наши. Ну хорошо, мы можем это подкорректировать в процессе моделирования: заложили свойства, посчитали — не работает. Значит, не учли какой-то важный фактор, ищем его. Увлекательнейший процесс, может затянуться на десятилетия, — Гена иронично хмыкнул. — Но есть и второй пункт, более важный: многие системы настолько сложны, что мы буквально ничего не можем из них изъять без ущерба для результата. Климат, к примеру. На него влияет буквально всё, вплоть до гравитационного поля Урана и Нептуна. Наша глобальная проблема состоит в том, что мы изучаем большую сложность, всё время урезая и упрощая эту самую сложность. Бред, если вдуматься.

— Но в нашей работе мы ведь используем и моделирование, и факторный анализ, получаем хорошие результаты. Для нас-то чем эти методы плохи? — поинтересовалась Маша.

— Ну хотя бы тем, что даже в прикладном аспекте они решают задачу только частично. Решали бы полностью — на отвалах давно бы сады колосились, а мои корины исправно добывали бы редкозёмы из шлаков, безо всех этих танцев с бубнами. Опять же, есть явления, с которыми наука просто отказывается иметь дело, не считает их «своими». Вам ведь знакома ситуация, когда стоят две абсолютно одинаковые банки с агаром, но агар из одной банки микробам нравится, а из другой — нет, и хоть ты тресни. Вы сами себе как это объясняете?

— Ну… неучтённые факторы, — нерешительно сказала Маша.

— Ага. А в моей работе этих «неучтённых факторов» накопилось многовато.

— И что делать? — Саша заинтересованно подался вперёд.

— Лично я считаю, что нужна революция. Даже не в методологии, а поглубже. Мы должны начать работать с тем, с чем не работали раньше. Я говорю не про отдельные объекты, а про классы явлений, которые мы до сих пор игнорировали. Надо пересмотреть вообще всё: методы и критерии научного познания, способы описания реальности, критерии достоверности и прочее. С тем инструментарием, который у нас есть сейчас, мы далеко не продвинемся.

— И, видимо, научиться работать с огромными объёмами информации, которая всё время обновляется? — добавила Марфа.

— Да, — отозвался Гена. — Заточить под наши нужды искусственный интеллект, потому что без него уже никак. Придётся создавать новую среду, и одним из её компонентов будет нейросеть. И снимать когнитивные ограничения, конечно.

— Вот это размах, вот это я понимаю… нам нужен новый Бэкон[1]? — в голосе Саши явственно слышалась ирония.

— Просто необходим. И я уверен, что это будет коллективный Бэкон. В семнадцатом веке ещё было возможно в одиночку создать новую парадигму, а в нынешних условиях нужен роевой разум.

— Смело, весьма смело, — покачал головой Саша. — А нашу работу, значит, на свалку?

— Почему на свалку? Бэконов на горизонте пока не наблюдается, а промышленных отвалов всё больше. И с ними надо что-то делать прямо сейчас, — ответил Гена.

В дверях показалась сердитая Мила.

— Вот, привёл, — поспешно доложил Ярик, внезапно вспомнивший, куда и зачем его посылали.

— Ты на совещание собираешься или нет? — сказала Мила, даже не глядя в сторону аспиранта. — Евсеев давно готов, ждём только тебя.

— Блин, совещание… — Гена схватил со стола блокнот и ручку и быстро вышел вслед за Милой.

Все опять занялись своими делами. Ярик убежал к себе, Саша-Маша развернулись обратно к рабочим столам, Витя продолжил колдовать в ламинаре, Ольга расставляла по местам чистую посуду и протирала столешницу. Марфа собиралась готовить среду: она вынула из шкафа несколько банок с реактивами и поставила их около весов. Потом взяла большой химический стакан и уже пошла к дистиллятору за водой, как вдруг остановилась и обратилась к Саше-Маше:

— Давно хотела спросить: почему вы ушли из медлаборатории к нам?

Парочка переглянулась.

— Там, конечно, круто, — начала Маша. — Оборудование, реактивы, всё прочее. И платят прилично… но там конвейер.

— Ещё года три назад в лаборатории проводили исследования, но потом это дело прикрыли, — пояснил Саша. — Пришёл новый руководитель, а он жёсткий прагматик. Ему нужен конкретный результат, желательно в твёрдой сумме. Про исследования он сказал, что нефиг переводить бюджет на чёрт-те что, пусть этим профильные институты занимаются. Нормы ужесточил… Мы в принципе справлялись, но через какое-то время поняли, что мозги усыхают. Вот и сбежали к вам.

— Очень удачно сбежали, я считаю, — добавила Маша.

И оба снова уткнулись в свои мониторы.

[1] Фрэнсис Бэкон (1561–1626) — основоположник эмпирического (опытного) метода познания

Глава 19

Сегодня, например, прислали вас…

Из анекдота про ревизию в синагоге

Совещание в малом конференц-зале закончилось несколько минут назад. Все уже ушли, кроме двух человек: Евсеева и зама по АХЧ Шебалина. Им явно не хотелось выносить разговор за пределы помещения, и они остановились у выхода, продолжая беседу. Завлаб предусмотрительно занял место возле самой двери, перекрывая своему собеседнику путь к отступлению. Шебалин был невысокий щуплый человечек лет сорока пяти, одетый — точнее, закованный — в строгий офисный костюм. С его лица не сходила дежурная улыбка, которая странно контрастировала с тревожно бегающими светло-серыми глазами; он переступал с ноги на ногу, поёживался и теребил ключи от зала. Мешковатый Евсеев стоял перед ним спокойно и уверенно.

— Вы же понимаете, Антон Михайлович, — сказал Шебалин, качнув корпусом вперёд. — сейчас времена непростые… вы сами видите, что творится с ценами... правила ввоза меняют чуть не ежемесячно… с поставщиками работать стало крайне тяжело.

— Что делать, Сергей Сергеевич, что делать. Мы все находимся в стеснённых обстоятельствах, — Евсеев развёл руками. — Учёные вынуждены работать при постоянной нехватке оборудования и реактивов, а ведь госзадание и гранты никто не отменял. И мы справляемся — во многом благодаря вам и вашим стараниям. В конце концов, не зря же именно в это трудное время к нам прислали финансового специалиста из Москвы. Мы надеемся, что благодаря вам институт успешно преодолеет все трудности.

— Шутить изволите… — замдиректора издал нервный смешок и шатнулся назад, перекатившись на пятки.

Евсеев ходил по грани. Все отлично знали, что для Шебалина это назначение было отчасти ссылкой, отчасти спецзаданием: только за последние два года институт получил два очень серьёзных гранта, разработка которых сулила большие экономические перспективы. Генины корины стали третьим проектом такого рода. Видимо, в столице решили внимательнее понаблюдать за финансовой деятельностью института, значимость которого резко возросла — как и бюджетные поступления. Насколько исправно московский засланец выполнял свои контрольные функции, знало только его руководство. Но в том, что касалось госзакупок, Шебалин стойко держался старинного принципа: кабы чего не вышло. Исходя из этого принципа он зарубал любые операции экономического отдела, казавшиеся ему хоть сколько-то подозрительными. Это крайне затрудняло процесс снабжения, однако замдиректора, руководимый какой-то особой чиновничьей паранойей, предпочитал быть в контрах со всем институтом, от зама по науке до лаборантов, нежели хоть в чём-то вызвать неудовольствие антимонопольной службы. Внебюджетом в институте всегда распоряжались достаточно свободно, но и эти степени свободы были заметно урезаны по милости нового зама. Директор своё мнение дипломатично держал при себе; впрочем, иногда и у него на лбу читались субтитры.

Не раз и не два весь институт вспоминал предшественника Шебалина — вредного деда, которого все считали замшелым бюрократом, но потом быстро осознали, насколько грамотно и умело старый хрыч исполнял свои обязанности. При нём даже первые два года санкций, самые тяжёлые, удалось пережить без катастрофической нехватки чего-либо: дед поднимал старые связи, договаривался с поставщиками практически «под честное слово», жонглировал бумажками, порой совершал откровенно рискованные финансовые манёвры — но по его вине ничего не застопорилось. С таможней он, увы, ничего сделать не мог, хотя раза два сумел позвонить куда надо и выковырять безнадёжно застрявший груз. «Где ж ты, Семёныч, родной», — с тоской подумал Евсеев, глядя на своего собеседника, который демонстрировал классические симптомы гиперкинеза[1].

— Вы же понимаете, что у нас нет возможности принять заявку Геннадия Ивановича прямо сейчас, — продолжал Шебалин, терзая связку ключей и улыбаясь ещё шире. — Финансирование по его гранту начнётся в следующем году, тогда пусть и приходит.

— Два самых нужных прибора из этой заявки в январе подорожают на двадцать процентов — это официальное заявление на сайте производителя. Я консультировался в экономическом отделе, мне сказали, что до Нового года можно оформить заказ за счёт московского резерва. Геннадий Иванович звонил в Москву, Москва не возражает. Нет никаких препятствий, — уверял Евсеев.

— К сожалению, не всё так просто, — замдиректора опять шатнулся вперёд и неловко переступил. — Сейчас практически конец года, девятое декабря, а это продолжительная процедура: необходимо подготовить целый пакет документов, согласовать…

— Сергей Сергеевич, мне хорошо известны сроки подготовки документов по заявкам такого рода. Мы укладываемся с запасом — разумеется, если начать прямо сейчас. Оборудование нужно срочно, желательно уже в январе, иначе у нас подвисает первый этап работы по гранту.

— Нет, что вы, в январе совершенно нереально, — забормотал Шебалин, бочком продвигаясь к выходу.

В тихом голосе Евсеева неожиданно зазвучали металлические нотки.

— В понедельник у Геннадия Ивановича созвон с Москвой. Он будет вынужден сообщить, что вы лично отказались рассматривать его заявку на оборудование — невзирая на разрешение, полученное от РНФ[2].

Шебалин как-то странно взмахнул рукой и заговорил высоким, срывающимся голосом:

— Да что вы всё время шантажируете меня Москвой?

— Никто вас не шантажирует. Я лишь прошу вас исполнить ваши прямые должностные обязанности — утвердить заявку и передать её в работу.

— Я ничего не могу гарантировать! — опять взвизгнул замдиректора.

— От вас не требуется гарантий. Просто примите заявку, — Евсеев стоял как скала.

— Я должен посоветоваться с главным бухгалтером…

— Я у неё уже был. Она сказала, что проблем не будет.

Шебалин пошёл пятнами — не переставая, однако, улыбаться. Было видно, что он сейчас желает лишь одного: исчезнуть, провалиться, испариться, лишь бы не продолжать этот разговор. Завлаб спокойно ждал, глядя прямо на своего собеседника.

— Исключительно под вашу ответственность, Антон Михайлович, — наконец выдавил тот.

— Разумеется. За свою часть работы я отвечаю в полной мере. — Евсеев сделал шаг в сторону, давая понять, что выход свободен.

Они вышли из конференц-зала. Евсеев попрощался и направился к себе. Шебалин долго не мог закрыть дверь, сопел и дёргал ключ; наконец замок щёлкнул, и зам поплёлся по коридору. У него был вид человека, которого только что силой вынудили совершить должностное преступление.

Через десять минут завлаб уже был в курилке, где его и нашёл Гена. Глубоко затягиваясь, Евсеев тупо глядел куда-то в пространство.

— Ну что, Гена, — вздохнул он. — По заявке шансы есть, и это относительное достижение. А я только что заработал минус сто очков в мою административную карму, которая и так давно в области отрицательных чисел, и это достижение абсолютное.

— Антон Михайлович, мы вас в обиду не дадим, — сказал Гена, глядя на него с бесконечным уважением.

— Стареем, стареем… — завлаб задумчиво рассматривал почти докуренный бычок. — Раньше я спокойнее воспринимал все эти административные дрязги.

— Кофе хотите вкусный? Или лучше махнём в «Гадкого кота», зальём это дело чем-нибудь. Время как раз обеденное. А? Нас никто не осудит.

— Хе, не осудит… если узнают, с кем я общался, то ещё и нальют.

Сделав последнюю затяжку, Евсеев отправил бычок в консервную банку. Оба вернулись в лабораторию, после чего оделись и исчезли примерно на час.

[1] Избыточные непроизвольные движения

[2] Российский научный фонд, поддерживает фундаментальные и поисковые научные исследования

Глава 20

Такие понятия, как вечность и бесконечность, начинаешь осознавать после того, как уладишь какое-нибудь дело в государственных органах.

Юлиан Тувим

Пока Евсеев с Геной запивали стресс в «Гадком коте», Марфа решила сходить пообедать. Но стоило ей выйти в коридор, как с ней столкнулся недавний знакомый — Аркадий из генетической лаборатории. В руках у него была папка. «Только не это», — подумала девушка.

— Прекрасная незнакомка! — обрадовался тот. — Мы ведь в одну сторону?

— Я в столовую, — Марфа растерялась, а в растерянном состоянии она врать не умела.

— Прекрасно! Я примерно туда же, но двумя этажами выше: надо занести кое-что учёному секретарю. Ты бывала у неё? Нет? Пошли со мной, тебе понравится.

Сопротивляться харизме и настойчивости Аркадия было решительно невозможно, и Марфа, мысленно махнув рукой, пошла вместе с ним. По пути она узнала, что молодой генетик должен занести секретарю кое-какие бумаги, что весной он надеется поразить своей защитой учёный совет, что после защиты у него будет свадьба и что невеста умница и красавица. Марфа невольно улыбнулась.

— А какого роста твоя невеста?

— Учёная степень добавит мне недостающие четыре сантиметра, — дипломатично ответил хомячок.

— А если и невеста защитится?

— Хм. Если в обозримом будущем она получит врача высшей категории, то мне ничего не останется, кроме как писать докторскую.

— Медик, значит.

— Ага. Педиатр.

Беседуя таким образом, они оказались у нужной двери и, постучавшись, вошли. Аглая Камальевна, секретарь диссертационного совета, была статной пожилой дамой с аристократическим профилем, выразительными чёрными глазами и седой шевелюрой, собранной в высокую причёску. Двигалась она неторопливо и плавно, разговаривала густым контральто, курила сигареты и пила крепкий кофе из маленькой чашечки английского фарфора. За двадцать лет её работы ни у одного диссертанта не возникло проблем с ВАК по формальным причинам: если уж Аглая Камальевна собрала пакет документов, значит, с ним всё будет в порядке.

Она «брала взятки», и это знали все. Уже давно сложилась традиция, согласно которой соискатель после удачной защиты дарил Аглае Камальевне что-нибудь, обычно связанное с темой его диссертации. На стене прямо напротив входа висела чудесная пастель, изображающая цветение рододендронов — лет пять назад девушка защитилась по молекулярной экологии рододендронов. Рядом красовалась замысловатая мозаика, выложенная из различных семян и залитая лаком — так отблагодарил секретаря карполог, то есть специалист по плодам и семенам. На жакете у почтенной дамы была серебряная эмалевая брошка в виде ярко-зелёного жука — подношение в честь защиты докторской диссертации по жукам на отвалах ГОКа. А над самым входом победно парило чучело летучей мыши, подаренное соискателем из Перми. И это была лишь часть обширной коллекции.

— Добрый день, Аглая Камальевна, — расшаркался Аркадий и с лёгким поклоном протянул файл. — Всё, что вы просили.

Секретарь с достоинством приняла файл, вынула его содержимое, пробежалась глазами по бумагам и чуть кивнула. Потом перевела взгляд на Марфу.

— Вы ко мне?

— А?... Нет, я за компанию — ответила девушка с некоторой задержкой, поскольку во все глаза разглядывала этот мини-музей.

— Нравится? — спросила Аглая Камальевна.

— Да тут можно открывать художественную галерею! — восхитилась Марфа.

— Выходите на защиту, и моя коллекция пополнится вашим шедевром, — царственным тоном ответила владелица галереи. — Всё в порядке, Аркадий Васильевич. Можете идти, я вам позвоню.

Аркадий снова отвесил поклон и выскользнул за дверь; Марфа попрощалась и вышла следом. Они дошли до конца коридора и стали спускаться по лестнице.

— Да, есть одна проблема, которую я не знаю, как решить, — обратился Аркадий к своей спутнице. — Что дарить Аглае? Художественных талантов у меня нет. Купить? Но что это может быть? Чтобы красивое, необычное и связанное с сосной? Картины не предлагать — сколько у неё картин, ты видела.

Девушка призадумалась.

— Мне тоже ничего в голову не приходит. Но у тебя же защита не завтра, успеешь ещё придумать.

Возле столовой они расстались, и Аркадий побежал куда-то по своим делам.

Вторая половина дня преподнесла приятную новость: наконец-то выяснилось, почему биохимический анализ корин давал странные результаты. Олег оказался и прав, и неправ — проблема действительно была в одном из компонентов питательной среды, но производитель оказался не при чём. Проштрафилась транспортная компания, причём самым идиотским образом. Летом на одном из складов вышла из строя система вентиляции, из-за чего банки довольно долго жарились под металлической крышей ангара, как в сауне (кто и зачем их туда поставил, вопрос отдельный). Составляющие смеси частично разложились, частично вступили в реакцию друг с другом. Неисправность ликвидировали, а поскольку внешний вид товара не пострадал, менеджер «не заметил» маркировку — хранить при температуре не более 25 градусов по Цельсию — и ничтоже сумняшеся отправил груз по назначению. Вскоре в медицинских и научных лабораториях области с культурами стало происходить что-то необъяснимое, причём не со всеми, а на определённых средах. Разумеется, микробиологи принялись обсуждать эту тему с коллегами на форумах и в чатах, и «общий знаменатель» проблемы нашёлся довольно быстро. Провели анализ содержимого, написали коллективную рекламацию производителю, тот оперативно разобрался в ситуации. В лаборатории микробной рекультивации банки из злополучной партии простояли невскрытыми до ноября, и к тому моменту, когда Олег произносил свою гневную отповедь в адрес импортозамещения, другие пострадавшие уже получили ответ от производителя. Узнав это всё, Гена позвонил Олегу. «Ничего другого я от наших перевозчиков и не ожидал», — кисло ответил тот. Потом Евсеев долго выяснял, как составлять рекламацию и акт на списание — в его практике это был первый подобный случай. Специалисты АХЧ поднапряглись: с товаром, повреждённым при транспортировке, они имели дело, но в данном случае перевозчик испортил содержимое при полностью сохранной упаковке. Тогда Гена догадался позвонить в областную больницу, куда часто поставляют термолабильные препараты[1] — сыворотки, вакцины и прочее. У медиков нашёлся и алгоритм действий, и образцы документов на такой случай. Эта возня заняла у Евсеева и Гены почти весь остаток дня; обиднее всего было то, что чёртовы банки стоили меньше трёх тысяч. Гена в сердцах сказал, что готов купить реактив за свой счёт, лишь бы не заполнять миллион бумажек. На что Евсеев грустно заметил, что требования к учёту казённых реагентов и расходных материалов святы и неприкосновенны, а покупка реагентов за свой счёт не избавляет от необходимости решать проблему. Где гарантия, что новая партия реактива будет нормальной?

Рабочий день закончился. Все давно разошлись по домам, и лишь Гена с Марфой доделывали то, что не успели днём. Оставалось внести кое-какие данные, и тут Марфа заметила, что шеф как-то странно ёрзает. Для Гены, обычно безмятежного как Будда, это было совершенно нетипично.

— Куда-то спешишь? — спросила она.

— Да… — откликнулся он рассеянно. — За кота волнуюсь.

— За кота?..

— А, я ж только Вите говорил, а тебе нет… у меня сейчас есть кот.

— Да ты что! — у Марфы вспыхнули глаза, она отложила работу и развернулась к Гене. — Рассказывай!

— Я когда из Москвы вернулся, зашёл к приятелю. А у него кошка родила четырёх котят. Один мне сразу понравился, и я его зарезервировал. Он подрос, и неделю назад я его забрал.

— Надеюсь, рыжий?

— Да… рыжий с белыми лапками… а как ты догадалась?

— У Гильгамеша должен быть свой лев, — лукаво улыбнулась Марфа.

— Он такой классный! — в голосе Гены звучал чисто ребяческий восторг. — Носится по квартире, лазает по моим штанам, тарахтит как трактор! А когда ест, то подвывает фальцетом, чтобы еду не отобрали.

«Ого, да мы умеем улыбаться до ушей», — подумала девушка. Она ещё ни разу не видела своего шефа сияющим как медный грош.

— А назвал-то как?

— Кшысь.

— Кшысь… — Марфа будто попробовала слово на вкус. — Это же Кшиштоф, да? А ещё в нём слышится «кыш» и «брысь». Отличное имя, с характером. Кстати, кошки хорошо различают шипящие и свистящие звуки.

— Получается, я правильно ему имя подобрал. А спит он у меня вот здесь, — Гена показал на выемку между плечом и шеей. — И в ухо мне тычется мокрым носом.

— Ты так увлекательно рассказываешь, что я тоже начинаю переживать за кота. Знаешь, Ген, беги-ка ты домой — ребёнок там один сидит, тоскует без папы. Я сама доделаю, тут несложно.

— Правда? Марфа, спасибо тебе огромное. Я твой должник.

— Никаких долгов. Дети — это святое.

Гена поспешно закинул в сумку телефон и вышел в предбанник. Уже одетый, он снова заглянул в лабораторию.

— Я вас обязательно познакомлю!

— Договорились! — засмеялась Марфа.

Минуты через две девушка встала и подошла к окну. Она увидела, как по центральной аллее в свете фонарей рысью бежит Гена. Просто удивительно, подумала она, чтó способен за неделю сделать один маленький рыжий котёнок с аутичным учёным-одиночкой.

[1] Препараты, которые должны храниться при строго определённых температурах (как правило, пониженных)

Глава 21

Девки чернобровы,

На них шубы новы,

Опушки бобровы.

А. Н. Островский

Вторая декада декабря отметилась тридцатиградусными морозами и ослепительным солнцем. Окна институтского холла на первом этаже были разукрашены великолепными ледяными витражами в виде павлиньих перьев и доисторических растений, которые искрились и переливались в солнечных лучах. У Вити и Саши периодически не заводились машины, а гардероб в предбаннике лаборатории с трудом вмещал шубы и толстые пуховики. Марфа чувствовала себя превосходно и приходила на работу свежая и румяная, как яблочко.

— Любите морозы? — спросила однажды утром мисс Марпл, выдавая лаборантке ключи.

— Вы даже не представляете, какое это счастье — солнце в декабре, — отвечала девушка, лучезарно улыбаясь вахтёрше из-под лисьего малахая, покрытого инеем.

— Жили за полярным кругом?

— Я там выросла.

— Тогда, конечно, вам тут рай.

— Практически Мальдивы, — со смешком сказала Марфа и побежала по лестнице наверх. В чатике её университетской группы только что выложили результаты вчерашней контрольной, за которую Марфа особенно переживала. Она справилась на «отлично», и удовольствие от ясной морозной погоды дополнилось радостью от хорошо написанной контрольной. Придя в лабораторию, девушка сразу занялась коринами: надо было описать рост колоний и снять кое-какие показатели. Скоро подтянулись Витя и Саша-Маша, потом пришёл и Гена.

— Как поживает твой кот? — без предисловий спросила Марфа, выскользнув в предбанник, едва шеф показался в дверях.

— Кот отлично, — широко улыбнулся Гена, снимая валенки. — Вчера наорал на меня за долгое отсутствие, но потом залез за пазуху и просидел там весь вечер.

— Ну и замечательно. Пошли, я тебе две чашки покажу, у нас там наросло что-то интересное…

В лаборатории царила обычная рабочая атмосфера: все работали без напряжения и суеты, и стороннему наблюдателю показалось бы, что сотрудники выполняют свои обязанности даже с некоторой ленцой. Это было бы обманчивым впечатлением, ведь микробы — объект сложный, нежный и при этом с характером. Работа микробиолога требует вдумчивого подхода и неторопливой точности действий, оттачиваемой годами. Ближе к обеду Гена прогулялся до бухгалтерии: что-то напутали с коэффициентами у Саши- Маши. Возвращаясь, он у самых дверей лаборатории нагнал Вольдемара.

— Привет? Ты не к нам случайно?

— К вам, причём закономерно. Я за Марфой.

— А… ясно. Заходи.

Оба вошли в предбанник.

— Марфа, к тебе пришли, — сказал Гена и прошёл к рабочему столу.

— Володь, я сейчас! Одну минуточку, — не поворачивая головы, отозвалась Марфа, сидевшая за ламинаром. Минут двадцать назад Вольдемар позвонил ей и предложил пообедать вместе, на что девушка охотно согласилась. Она закончила посев, погасила спиртовку, поставила чашки в термостат, бросила взгляд в предбанник поверх столов — и никого не увидела. Марфа удивилась и подошла к двери: Вольдемар сидел на корточках и смотрел в приоткрытый шкаф-купе.

— Это же настоящие северные унты, да? Из камуса? — спросил он восхищённо.

— Они самые. Можешь достать и рассмотреть.

Эти унты, украшенные чёрными меховыми вставками и вышивкой, Марфа привезла из Дудинки и надевала их, когда температура опускалась ниже минус двадцати пяти. Гена, услышав разговор, тоже заинтересовался и вышел в предбанник.

— Ой, а что за интересный такой мех по голенищу? — спросил Вольдемар, крутя унты в руках.

— Это с оленьих коленок, — засмеялась Марфа. — Самый износостойкий мех. А ягу́шку-то видел? Понятно, её завесили… Смотри! Долганская родня когда-то подарила.

Марфа с усилием отодвинула пуховики и вытащила очень красивую двухцветную шубку, отделанную цветной тесьмой. Отвернула полу, показала, что внутри тоже мех («Олень?» — «Нет, зайка»), достала цветной плетёный поясок. В дверях появились Саша-Маша — они ещё не видели Марфин зимний наряд. Маша тут же захлопала в ладоши и попросила примерить. Скинула рабочий халат, облачилась в унты и ягушку, прошлась туда-сюда перед зеркалом.

— Шикарно, просто шикарно! — пропела Маша. — И сколько раз тебя во всём этом фотографировали?

— В этом сезоне ещё ни разу, но сегодня только второй день, как я в этом хожу. А обычно за зиму несколько раз обязательно остановят и попросят сделать фото. Иногда стоишь спокойно на остановке, ждёшь автобуса, а народ кругом ёжится и приплясывает. И смотрит на тебя с завистью. А секрет прост: под ягушкой у меня комбез на синтепоне, но его не видно.

— Да все умеют тепло одеваться, только понты дороже, — заметил Саша. — Валенки купить не проблема, шубу длинную или пуховик — тоже. Но нет, будем огузок морозить. Я сам из частного сектора, практически деревня, и до сих пор привыкнуть не могу к этой дурацкой зимней моде. Мой университетский приятель урологом работает, так он говорит: пока у нас народ в холодный сезон одевается таким макаром, я без работы не останусь.

Вольдемар внимательно смотрел, как Маша крутится перед зеркалом, потом обратился к Марфе.

— А ты когда в ансамбле танцевала, ты в этой шубке выступала?

— Нет, ты что, я бы в ней зажарилась! Для выступлений у нас были стилизованные летние ягушки, из ткани. Я когда из ансамбля ушла, почему-то не сдала свой наряд… а, вспомнила, почему: мы думали, что он потерялся на гастролях, а спустя несколько лет я раскопала его в каком-то пыльном углу. В итоге я привезла его сюда из Дудинки, ума не приложу зачем. Так и лежит в чемодане, — Марфа пожала плечами. — Наверное, продам его на Авито. Но что-то я проголодалась…

— Идите, я всё повешу и поставлю на место, — сказала Маша, неохотно снимая красивую ягушку. — А сколько такая стоит?

— Если летняя, суконная, то не очень дорогая. А если такая, как у меня, то это шестизначная сумма.

Саша присвистнул.

— Было бы странно, если б она стоила меньше, — рассудил Вольдемар. — Двусторонний мех, ручная работа, украшения… Пошли уже! — он осторожно потянул Марфу за рукав.

Парочка скрылась за дверью.

— Ай да Марфа! — уважительно сказала Маша, вешая на место ягушку. — Какого парня себе урвала! Я пока не очень хорошо знаю здешний коллектив, но, насколько мне известно, Вольдемар — первый жених института?

Гена склонил голову набок и развёл руками.

В столовой Марфа и Вольдемар ели почти молча, лишь иногда перекидываясь короткими фразами. Наконец Вольдемар сложил локти на стол и сказал:

— У меня к тебе дело.

— Выкладывай.

— Что-то мне захотелось на Новый год малосольной красной рыбы. Магазинная мне не нравится, её обычно пересаливают. Хочу сделать сам. Но я не умею ни выбирать рыбу, ни солить. А ты, насколько я помню, специалист.

— О да, — ответила Марфа, снимая ложечкой пенку с капучино и отправляя её в рот. — Чему меня бабушка научила, так это обращаться с мясом и рыбой.

— Ты можешь съездить со мной до магазина и выбрать хорошую рыбу?

— Да, конечно. А что за магазин?

— Специализированный. Там у них целый стеллаж с охлаждённой рыбой на льду. Всякая есть — и лосось, и форель, и ещё кто-то.

— Без проблем.

— А солить научишь?

— Тоже можно. Но засолить — дело нехитрое, главное рыбу правильно разделать. Тут нужен навык: если просто глядеть, то не научишься.

— Я буду хорошим учеником, — с готовностью отозвался Вольдемар. — Тогда ближе к Новому году прокатишься со мной? Заодно побываешь у меня в гостях, посмотришь, как я живу.

— Договорились.

Вольдемар не кривил душой — он не выдумал этот предлог, чтобы затащить Марфу к себе домой. Недавно он был в гостях у одного из институтских профессоров, попробовал форель домашнего посола, и она ему очень понравилась. Он сделал комплимент хозяйке и попросил у неё рецепт, но та как-то странно съехала с темы: что это, мол, слишком сложно, что она всё готовит на глаз и по наитию, но если вы, Володя, будете к нам заходить почаще, то отведаете ещё много чего вкусного. Тут же за столом сидела профессорская дочка — милая, немного бесцветная девушка лет двадцати семи, так что Вольдемар мигом сложил два плюс два. Столоваться у профессора он не собирался, но рыба запала ему в душу. Сейчас, сидя напротив Марфы, он вдруг вспомнил её рассказы о летних каникулах на берегу Енисея и о кулинарных уроках бабки-долганки. Вольдемар умел находить хорошие решения, и на сей раз он снова похвалил себя за удачный ход: он разом получал и деликатес на дом, и Марфу в гости. С обеда он вернулся в самом приподнятом настроении.

Глава 22

Чтобы привлечь и удержать на работе умных людей, необходимо обеспечить им возможность общаться с другими умными людьми

Билл Гейтс

В чайной опять собрался импровизированный научный клуб. Формальным поводом к нему послужили пирожки: на сей раз угощала не Мила, а витина жена, которая решила отблагодарить коллег мужа за всегдашнюю готовность подменить молодого отца или пораньше отпустить его с работы. Витя выставил на стол большой пластиковый контейнер, обёрнутый полотенцем, открыл крышку — и уже через две минуты весь наличный состав лаборатории cтянулся в чайную. Сначала обсуждали модное поветрие — иллюстрации к пословицам и поговоркам, созданные нейронкой. Молодёжь подхватила инициативу, и в институтском чатике появилось десятка два новых шедевров. Потом кто-то придумал скормить нейронке название своей научной работы: результат походил на галлюцинации учёного, который употребил нечто не одобряемое Госнаркоконтролем. Скоро образовалась целая галерея обложек к диссертациям, разной степени упоротости, и весь институт дружно согласился с тем, что они смотрелись бы куда эффектнее, чем унылые однотонные переплёты.

Потихоньку разговор вернулся к тому, о чём говорили в прошлый раз: тема границ познания и перспектив искусственного интеллекта оказалась слишком интересной, чтобы исчерпать её за одни посиделки. На сей раз в жарком споре сцепились двое — Гена и Саша, сидевшие на разных концах стола; остальные с азартом следили за поединком. Гена продвигал свою мысль о необходимости новой научной парадигмы, о чём он накануне говорил с Яриком. Саша с ним категорически не соглашался и утверждал, что мы и старую-то парадигму толком не освоили, а те классы явлений, которые Гена считает недосягаемыми при нынешнем подходе, просто мирно ждут своей очереди на изучение — если это действительно классы явлений, а не «сборная солянка» из ошибок эксперимента и искажений восприятия. Саша был принципиальным позитивистом[1] и считал Генины идеи откровенным мистицизмом, который не следует тащить в приличную науку. Гена же, в свою очередь, доказывал, что сумма экспериментальных знаний сама по себе не даёт ни теории, ни тем паче парадигмы, и что Саша ставит телегу впереди лошади. Марфа, которая сидела рядом с Геной, лишь успевала вертеть головой и тихонько радовалась, что заранее принесла телефон в чайную и вовремя включила запись. Евсеев слушал, улыбался и молчал.

Спорщики так и не пришли к общему знаменателю. Саша полагал, что светлое будущее — за термоядерным синтезом и биотехнологиями, Гена ставил на открытие новых пластов реальности со своими законами и появление новой науки, которая сыграет такую же роль, какую сто лет назад сыграла квантовая механика.

— Антон Михайлович, а как вы считаете? — спросила Марфа, обратившись к завлабу. — Где произойдут главные открытия и как они будут выглядеть?

Евсеев призадумался.

— Всё-таки я человек ламповой генерации. Безнадёжный романтик. Я считаю, что от космоса нам никуда не деться. А для этого мало кораблей на ядерном топливе и околосветовых скоростей, так мы и ближний-то космос не скоро освоим. Надо изучать пространство на другом уровне, искать новые свойства.

— Кротовые норы? — спросил Костя.

— Идея хорошая. Но, думаю, с новым знанием о пространстве она будет соотноситься примерно как флогистон[2] с термодинамикой.

— Окей, это задача для физиков и математиков, — отозвался Саша. — А что делать нам, естественникам?

— Полагаю, устанавливать пределы жизни, причём не только человека (мы ведь можем полететь в космос только экосистемой), и раздвигать эти пределы.

Мила задумчиво тряхнула рыжими кудрями.

— Думаете, это возможно?..

— Человечество уже совершало рывки сопоставимого уровня, — заговорил сидевший рядом Гена, — например, если африканскому аборигену показать видео про заполярье и понятным языком описать тамошние условия, то он будет абсолютно уверен, что жить там невозможно. Да и зачем, если есть прекрасная жаркая саванна с кучей всяких животных? И тем не менее, потомки африканских аборигенов в рекордные сроки — по меркам эволюции — освоили Крайний Север. И изменились при этом до неузнаваемости. — Гена выразительно склонил голову в сторону Марфы. Та вдруг по-хулигански показала Гене язык, а по чайной пробежал смешок.

— Но самая сложная задача будет стоять перед гуманитариями, — продолжил Евсеев. — Я имею в виду гуманитариев в самом широком смысле слова, от академических философов до писателей.

— Почему вы так считаете? — удивился Саша.

— Это не я так считаю. Так считают Лем и многие другие неглупые люди. Как там говорил Снаут: мы хотим не осваивать космос, а расширить землю до его границ. Нам не нужны другие миры, потому что мы не знаем, что с ними делать[3]. И это чистая правда: на данный момент мы хотим (и готовы) контачить с кем-то антропоморфным, кто вроде бы отличается от нас, но по сути такой же — вроде цивилизации, которую встретили конкистадоры при покорении Америки. Но большой космос — это абсолютно Иное. Иное для нашего разума, для нашей психики, для нашей картины мира. Я имею в виду даже не инопланетные формы жизни, как бы мы их себе ни представляли. Большой космос — это другие базовые предустановки, о которых Ярик говорил в прошлый раз. Пространство, гравитация, ход времени, зрительные образы, звуки, запахи, вообще всё. Сейчас в космос летают люди, сознание и психика которых сформировались в земных условиях. А что будет представлять собой человек, которого выносили, родили и воспитали в неземных реалиях? А группа таких людей? А колония людей, которая в течение нескольких поколений существует где-то вдали от Земли? Вот и я не знаю. Мы даже чисто биологические эффекты не можем предсказать, не то что психологические и социальные. Человек способен встретить лишь то, к чему он внутренне готов, а к большому космосу он точно не готов. Фантасты двадцатого века поставили этот вопрос, но не решили его. А нам надо решить.

— Ну, я фантастов понимаю, — кивнула Мила. — Вдруг это самое Иное для нас опасно? И лучше туда вообще не соваться?

— Пока мы к нему не готовы, оно с нами несовместимо по определению. Потому я и говорю, что у гуманитариев самая сложная работа — работать с тем, чего ещё нет и что даже представить невозможно. Они должны дать нам такую картину мира и такое состояние психики, с которыми можно выйти в дальний космос и не сойти с ума при контакте с Иным. И научиться со всем этим осознанно и продуктивно жить. Пока у нас этого не будет, никто никуда не полетит. При сколь угодно развитой технической базе.

— Я, кстати, слышал версию, что американцы свернули лунную программу как раз потому, что столкнулись с чем-то этаким, — Ярик изобразил руками сложную фигуру.

— Почему бы и нет? Это могло быть одной из причин сворачивания программы. Ох, ребятки, с вами интересно, но мне ещё отчёт писать. Витя, передай супруге наше общее восхищение. Милочка, спасибо за чай, он превосходен, — Евсеев поднялся из-за стола и, неслышно ступая, скрылся у себя в кабинете. Остальные тоже начали расходиться.

— Я приберусь, — вызвалась Арина.

— А я помогу, — галантно подскочил к ней Ярик.

— Ну и отлично, — сказала Мила. Выйдя из чайной, она направилась к себе в комнату и замерла, стоя у окна. Марфа подошла к ней и присоединилась к созерцанию. Уже вечерело; солнце почти село, небо светилось удивительно нежным жёлто-розовым светом. На днях прошёл снег, и парк был великолепен в своей белоснежной обновке; гроздья ягод, ещё не объеденные свиристелями, украшали этот наряд подобно гранатовому гарнитуру.

— А я согласна со Снаутом, — тихо сказала Мила, не поворачивая головы. — Мне не нужно Иное. Мне вот это нужно, — она показала глазами вдаль. — И люди. «Человеку нужен человек».

— А Антону Михайловичу нужен человек? — спросила Марфа.

— Не знаю, — грустно ответила Мила.

— А Гене?

— Да кто ж их разберёт, — Мила махнула рукой. Пошли работать…

Вечером, перед тем как уходить, Марфа зашла к Евсееву отдать ключи от лабы. Антон Михайлович с сосредоточенным видом набирал какой-то текст, рядом стояла Священная Кружка с остатками кофе. Увидев девушку, он приветливо улыбнулся.

— Присядь-ка на минутку, — сказал он, указав на стул. — Хотел спросить, как тебе работается у Гены.

— Спасибо, отлично работается.

— Не жалеешь, что ушла от Милы?

— Ммм… поначалу сомневалась. Всё-таки мы с ней отлично сработались. Но теперь понимаю, что это было правильное решение. И тема увлекательная.

— То есть, по работе всё получается и нравится, так? А отношения как складываются? Есть контакт?

— Гена, оказывается, очень интересный человек. Мила вся как на ладони, а Гена — это прям какой-то лабиринт с сюрпризами и сокровищами.

— Думаю, в этом лабиринте тебя ждёт ещё немало открытий, — загадочно улыбнулся завлаб.

Марфа немного помолчала и подвинула стул чуть ближе к евсеевскому столу.

— Я вот что хотела спросить… насчёт сегодняшних разговоров в чайной. Вот вы, Гена и Саша — опыт у вас троих, конечно, разный, но вы ведь работаете в одной сфере, имеете очень близкую специализацию, учились тоже не на разных планетах. Все трое — грамотные специалисты. Почему вы все так по-разному оцениваете перспективы науки?

Завлаб откинулся на спинку кресла.

— Мне нравятся твои вопросы: они выдают мыслящего человека. Видишь ли, Марфа, проще всего предсказывать самое близкое и самое далёкое будущее.

— Почему так?

— Ну смотри: события ближайшего будущего процентов на девяносто определяются настоящим. Я, например, без труда предскажу тебе, как пройдёт конец этой недели: завтра будет заседание учёного совета (и я уже сейчас знаю, что там будет обсуждаться), а послезавтра мы будем отмечать мой день рожденья. И, я подозреваю, мне что-нибудь подарят.

— А отдалённое будущее?

— О, тут совсем просто: апокалипсис. Либо по физической модели: Солнце превращается в красного гиганта, наша планета попросту сгорает в нём — либо по христианской версии, причём гораздо раньше… а скорее всего, сначала одно, потом другое. В любом разе, всё в этом мире конечно — и это самое точное знание.

— Да-да. Правда, точность предсказаний — плюс-минус несколько сотен миллионов лет, — съехидничала Марфа.

— Ну ты же знакома с принципом неопределённости Гейзенберга: мы можем знать либо положение частицы, либо её скорость, но не то и другое вместе. Вот и в прогностике та же фигня: либо «что», либо «когда». Наши знания о мире ограничены, хоть ты тресни. И да, среднесрочные прогнозы — самое сложное. Начало пути известно, конец тоже, а что там в середине — вот главный вопрос.

Десять минут спустя Марфа в своей красивой ягушке, унтах и лисьем малахае шла по аллее к остановке и думала о том, как мало, в сущности, она понимает и в науке, и в жизни. И как ей сказочно повезло очутиться в компании таких людей, как Евсеев и Гена. Аллея была ярко освещена и была похожа на золотистый туннель в густом декабрьском мраке. При каждом шаге девушки мириады мелких острых искорок вспыхивали и гасли на засыпанных снегом обочинах.

[1] Позитивизм признаёт лишь знание, полученное опытным путём

[2] Гипотетическая «огненная субстанция», с помощью которой в XVIII веке пытались объяснить процесс горения

[3] В оригинале: «Мы вовсе не хотим завоёвывать космос, хотим только расширить Землю до его границ. (...) Мы не ищем никого, кроме людей. Не нужно нам других миров. Нам нужно зеркало. Мы не знаем, что делать с иными мирами»

Глава 23

И убыток может обернуться прибылью, а может и прибыль обернуться убытком.

Лао-Цзы

Евсеев и Гена оказались у конференц-зала за пять минут до начала учёного совета. С другого конца коридора к ним шёл легендарный Кинёв — невысокий, сухопарый и прямой старичок лет семидесяти, из которых лет пятьдесят он изучал лесные сукцессии на отвалах ГОКа. Можно сказать, что характерный ландшафт промзоны сформировался на его глазах. Для своих лет Кинёв был фантастически энергичен и бодр: выезжая на полевые, он горным козлом скакал по крутым осыпям, оставляя позади аспирантов и младших научных сотрудников. По той же причине — прыть и неугомонность — он не поднялся выше завлаба, хотя при его заслугах давно должен был почивать на академических лаврах. Кинёв был категорически несовместим с бюрократией любого рода — пожалуй, даже в большей степени, чем Евсеев. «Я солдат науки», — всегда говорил он характерным скрипучим, как у коростеля, голосом.

Но славен он был не только и не столько этим: Кинёв был несменяемым, непререкаемым секс-символом института, вызывая белую, но жгучую зависть у Вольдемара. Первый раз он вступил в брак, будучи ещё аспирантом, со своей ровесницей, тоже аспиранткой. Второй раз он женился в сорок семь лет — на сей раз уже на собственной аспирантке. В шестьдесят он с ней развёлся, а ещё через два года снова женился, и опять на своей аспирантке. Почти сорокалетняя разница в возрасте не помешала супругам обзавестись двумя детьми — в придачу к пяти от предыдущих браков. Некие охальники из отдела математического моделирования увидели в жизни любвеобильного эколога геометрическую прогрессию: согласно их расчётам, года через два следовало ожидать аспирантку номер четыре. К чести Кинёва, он никогда не ввязывался в новые отношения, не закончив предыдущие, так что версию служебного романа никто даже не рассматривал.

— Моё почтение, Герман Кузьмич, — Евсеев сделал шаг навстречу, протянув руку.

— Здравствуй, здравствуй, Антоша, — проскрипел Кинёв, отвечая на приветствие крепким рукопожатием.

— Как супруга, как дети?

— Супруга отдыхает в санатории, дети гостят у старшей дочки и внучки.

— Внучке сколько уже?

— Шестнадцать лет, в этом году поступает в фармацевтический.

— Как время-то летит… — задумчиво протянул Евсеев.

— Простите, я правильно понял, — встрял Гена, — племянница водится с дядей и тётей?

— Именно так, молодой человек, — скрипнул отец-молодец, после чего снова обратился к Евсееву. — Я что-то запамятовал: у тебя ведь сегодня день рожденья?

— Почти. Я ещё не родился, но уже на подходе. Завтра будем отмечать в лаборатории, так что заранее приглашаю.

— Я бы с удовольствием, но завтра у меня весь день аспиранты и практиканты: ращу, как видишь, молодую смену. Так что поздравляю авансом.

— Авансы такого рода я принимаю охотно, — засмеялся Евсеев. — Пойдёмте уже, скоро начнётся.

Человек двадцать замов, завов и прочих ответственных лиц не спеша проследовали в конференц-зал. Через несколько минут по коридору поспешно протопали ещё трое; тяжёлые двери поглотили их и медленно закрылись. Началось последнее в этом году заседание учёного совета, посвящённое итогам уходящего года.

С заседания Евсеев и Гена вернулись два часа спустя, оживлённые и в приподнятом настроении. В лаборатории их тут же окружили и забросали вопросами.

— Ну что, — сказал Антон Михайлович, хитро поглядывая вокруг. — Томить не буду: год мы закончили отлично. (Аплодисменты, радостные возгласы, женский визг). И главный результат — вот он, — завлаб щедрым жестом обвёл присутствующих. — Укомплектованная, работающая лаборатория, совместный проект с Москвой. Кажется, мне даже простили насильственные действия в отношении Шебалина… но все подробности чуть позже, сейчас мне надо кое-что сделать. Милочка, Гена, зайдите ко мне, пожалуйста.

Все трое прошли в завлабовскую нору. Евсеев устроился в своём кресле, порылся в лотке для бумаг и достал какой-то документ на нескольких листах.

— Кинёв был? — спросила Мила, усаживаясь напротив шефа; Гена остался стоять за её спиной, опираясь на спинку стула.

— Ну куда ж мы без него, — усмехнулся Евсеев. — А почему ты про него спросила?

— Я вдруг вспомнила, что двадцать пять лет назад он вёл у нас практикум по ботанике. И поняла, что за это время он вообще не изменился.

— Это наш Мик Джаггер, — раздался над её головой голос Гены. — Правда, с голосом ему не повезло, зато повезло с другим.

Завлаб откинулся в кресле и заложил руки за голову, что делал лишь в самом радужном настроении.

— Эх… возьму да женюсь на Аришке. Чем я хуже Кинёва?

Мила зыркнула на него из-под рыжих кудрей.

— Зелены вы ещё, для Аришки-то. Да и Кинёв в свои семьдесят здоровее вас будет, потому что не курит и питается нормально.

— Кинёва молодые жёны всю жизнь домашненьким кормят, я тоже хочу.

— Хотеть не вредно, — всё так же недружелюбно буркнула Мила.

— А моя теперь задача — на кладби́ще не попасть, я верно уловил твою идею, Милочка? Впрочем, надеюсь дожить до завтра и немножко попировать с вами, благо повод есть. Честно скажу: летом я был на грани отчаяния. С начала года минус два сотрудника, тут ещё Гену уволокли в Москву и неизвестно, вернут или нет…

— Антон Михайлович, я вам тогда сразу сказал, что никуда переезжать не собираюсь.

— Гена, человек предполагает, а Москва располагает. Навидался я на своём веку таких несобиравшихся. Но вернёмся уже к нашим бумагам, будь они неладны. Милочка, собственно, для чего я тебя позвал: мы тут с Геной обнаружили нечто загадочное.

— Интригуете?

— Ещё как. Вот наш октябрьский план для Москвы, который мы с Геной составляли, а ты приводила в божеский вид. — Евсеев протянул Миле документ.

— Да, он самый.

— Прочти пункт восемь-один.

Мила нашла требуемый пункт, пробежалась по нему взглядом. Глаза у неё полезли на лоб: в плане — тщательно составленном, многократно обмусоленном, раз двадцать исправленном — затесалась абсолютно чужеродная фраза, которая ощутимо меняла смысл пункта.

— Э… это что? Откуда? Кто это вставил?

— Самим интересно.

— Нет-нет, погодите… — Мила потрясла головой. — Этот план лежал в нашей папке, работали с ним только мы трое, верно? Я… нет, я бы даже в пьяном виде такую формулировку не изобрела. Да и все поправки я с вами согласовывала.

— Вот именно, — согласился Евсеев.

— Идиотскую шутку со стороны наших я исключаю, — Мила положила подбородок на ладонь и крепко задумалась. —Ярик, конечно, тот ещё шут, но он не идиот, это я гарантирую.

— Давайте всё-таки позовём Витю и Марфу с Яриком: у них, по крайней мере, был доступ к этой папке, — предложил Гена.

Позвали. Все трое ознакомились с документом и пришли в крайнее замешательство.

— Ваши версии, господа и дамы? — спросил завлаб.

— Восстание машин, — тут же ляпнул Ярик.

— Есть леший, есть домовой, а есть лабораторный. Видимо, он и похулиганил, — предположила Марфа. — Рациональных объяснений у меня нет.

— Точно-точно, как мы сами-то не подумали, — чуть улыбнулся Гена.

— Так его задобрить нужно. Поставим под шкаф чашку Петри с питательной средой, — предложил аспирант.

— Так это не тот лабораторный, — возразила Мила. — Кому чашку надо ставить, тот, наверное, с экспериментами пакостит, а с ними у нас всё хорошо. Гена, у тебя есть опыт в области паранормальных явлений, что скажешь?

Гена ещё раз всмотрелся в листок, словно убеждаясь, что это не галлюцинация, и вздохнул.

— У меня тоже нет рационального объяснения. Ума не приложу, чем задобрить лабораторного, который отвечает за документацию. Разве что вложить печеньку в лабораторный журнал.

— В чей именно? В каждый? — поинтересовалась Мила.

— Антон Михалычу в лоток с бумагами, — уверенно сказал Витя.

Этот вариант неожиданно всех устроил; сотрудники дружно закивали, а Ярик сказал, что прямо сейчас сбегает в чайную за печенькой. Витя, Марфа и Ярик вышли из кабинета, бурно обсуждая услышанное, Гена и Мила остались. С полминуты в норе было тихо; Евсеев внимательно смотрел на своих собеседников.

—Так что делать-то будем? Весной нам писать отчёт, а он, как вам известно, должен строго соответствовать плану.

— Остаётся лишь натягивать сову на глобус, — пожал плечами Гена. — Лично я надеюсь на Милу: она мастер казуистических формулировок.

— Попробую, — Мила нахохлилась. Ей явно не нравилась эта затея, но другого выхода не было.

— Милочка, что бы мы без тебя делали! — ласково посмотрел на неё Евсеев. — Кстати о завтрашнем мероприятии: что мне принести?

— Себя принесите! — ответили ему дружным дуэтом. — Остальное предоставьте нам, — добавил Гена.

Тут дверь кабинета снова приоткрылась, и на пороге показался аспирант.

— Забыл что-то?

— Я это… печеньку принёс. Для лабораторного.

Ярик вошёл, положил завлабу на стол печенюшку, развернулся и молча вышел.

Глава 24

Бывает, что всё удаётся. Не пугайтесь — это пройдёт.

Жюль Ренар

День рождения Евсеева, который приходился на середину декабря, всегда имел статус больший, чем просто день рожденья — для лаборатории микробной рекультивации это был трейлер Нового года. Через несколько дней все шли на общеинститутский праздник, но «малый Новый год» был традицией, которую в лаборатории соблюдали уже много лет. Мила пекла пирог в сушильном шкафу, кто-нибудь заказывал роллы, доставали винишко или чего покрепче, и после окончания рабочего дня все садились праздновать. В прошлом году у Евсеева был юбилей — пятьдесят пять лет, который пришлось отметить официально, с грамотами, застольем у руководства и прочими крайне неприятными для завлаба атрибутами и ритуалами, так что сейчас он искренне радовался, что праздник пройдёт в привычном формате, среди близких людей. Для сотрудников Евсеев был скорее папой, чем шефом, и они отвечали ему если и не любовью, то уж точно заботой и благодарностью.

К шести вечера в чайной царило оживление. В центр стола уже выставили горячий пирог, Ариша его резала, Марфа и Ольга вынимали из шкафа посуду и салфетки, Ярик принимал у курьера роллы, Мила выкладывала на тарелку свои фирменные огурчики, Витя расставлял стопочки. Подошли Саша-Маша, принесли какой-то вкусно пахнущий свёрток — в нём оказалось сало домашнего копчения. Гена отправился звать шефа к столу, но, как всегда, застрял у него в кабинете, и Ольга пошла выковыривать их обоих.

Когда все наконец расселись за столом, слово взяла Мила. Она произнесла короткий, но очень душевный тост, после чего все дружно прокричали «Урра-а-а!», чокнулись стопочками и начали с аппетитом уминать угощение. Выждав какое-то время, Мила постучала вилкой по своей тарелке.

— Прошу минутку внимания… Мы очень любим и ценим нашего новорождённого. И мы не просто желаем ему отменного здоровья — мы делаем для этого всё, что можем. Поэтому решением общего собрания лаборатории…

— …То есть ты решила, а лаборатория согласилась, — тихонько внёс поправку именинник.

Мила сделала знак Гене, и он достал из-за шкафа большую коробку.

— Как бы там ни было, мы вручаем вам, любимый наш Антон Михайлович, вот эту замечательную мультиварку «Редмонд». Гена, покажи её. Никакого стояния у плиты: загрузили, включили, забыли. Запищала — еда готова. Проще, чем с автоклавом.

На столе места для подарка не нашлось, поэтому Гена просто держал коробку в руках. Завлаб с любопытством рассмотрел подарок.

— Милочка, я вижу, ты твёрдо решила направить меня на путь ЗОЖа?

— Мы все решили вас туда направить, — сказала Ольга.

— Ну что ж… Значит, придётся, — смиренно кивнул Евсеев.

Под смех и аплодисменты коробку временно вернули за шкаф, а пиршество продолжилось. Евсееву казали немало тёплых слов и выпили за его здоровье раз пять. В какой-то момент Ярика пробило на хвалебную речь в адрес шефа: отложив палочки и забыв про мокнущий в соусе ролл с угрём, аспирант начал говорить, эмоционально жестикулируя и громоздя причастные обороты на деепричастные. Евсеев слушал его, чуть улыбаясь. Воспользовавшись моментом, когда Ярик набирал в грудь воздуха для следующей цветистой фразы, именинник негромко заметил:

— Кажется, я уже достоин места в раю.

Кто-то хихикнул. Оратор завис секунды на две, но тут же нашёлся:

— Насчёт рая ничего не могу сказать, ибо не был, но благодаря вам — а также Миле, отвечающей за райские сады — мы уже здесь имеем демоверсию Эдема.

— Я был бы с тобой согласен, Ярик, кабы не начальство всех уровней.

— Но вы не так давно одержали моральную победу над Шебалиным!

— Я бы предпочёл материальную победу над Шебалиным, — скромно улыбнулся завлаб.

— Моральная победа, — хмыкнула Мила. — Сразу вспоминаю историю из своей юннатской молодости.

— Ты была юннатом? — спросил Ярик с таким восторгом, как будто Мила призналась в личном знакомстве с Джеральдом Дарреллом.

— Да, в зоопарке. Так вот… (все тут же с интересом повернули головы к Миле, ожидая весёлую байку) Мне было лет тринадцать, и в ту пору я увлекалась этологией[1]. Мы с подружкой делали работу на тему «Сравнительная характеристика комфортного поведения кошачьих». Знаете ведь, что такое комфортное поведение? (Марфа с Яриком честно замотали головами) Это вылизывание, выкусывание, почёсывание, потягивание и прочее. Мы с Танюхой сравнивали тигров, сервалов и домашних кошек. Кошки, понятно, у нас были свои, домашние, а тигры и сервалы в холодное время года жили в зимнем павильоне. У нас в программе исследований было суточное наблюдение: каждые десять минут надо было обходить павильон и отмечать в журнале, чем занимаются кошечки. Мы сменяли друг друга каждые четыре часа, спали по очереди где-то в служебном помещении на диванчике. Всё шло замечательно, но рано утром, когда подружка пришла меня сменить, пришла уборщица и стала чистить вольер с пеликанами, а пеликанов в это время отпускают гулять по павильону. Птички вышли, увидели нас и пошли разбираться, что за посторонние личности у них на районе. Вы видели хавальник пеликана? Раскрытый, в полуметре от своего лица? Между прочим, на конце клюва у них крючок, сантиметра четыре. Мы с Танюхой едва успели добежать до лестницы — узкая такая деревянная лестница, ведёт на второй этаж. Так что сделали эти твари: один сторожит нас, двое гуляют. Потом меняются. Пробуешь спуститься — пеликан опять разевает клюв. Мы проторчали на лестнице, пока их шваброй не загнали обратно, и в итоге пропустили два наблюдения. В журнале появились две пустых строчки и комментарий: «Нас осадили пеликаны! Загнали на лестницу, гады». В конце декабря в юннатнике был новогодний капустник с награждением отличившихся. Нам вручили по шоколадной медальке с формулировкой «За моральную победу, одержанную в борьбе с пеликанами» — и ржали при этом. С тех пор, когда я слышу про моральную победу или моральное превосходство, я сразу вспоминаю эти медальки.

— В общем, моральная победа — это когда ты кругом обо… срамился и хочется хоть чем-нибудь себя утешить, — резюмировал Ярик.

Гена прыснул. Евсеев сидел, подперев голову ладонью, и его плечи мелко тряслись.

— Так выпьем же за то, чтобы одерживать реальные победы, — заключил Саша и поднял свою стопку. Все дружно его поддержали.

— Кстати, хотите прикол? — сказал Гена, поставив на стол пустую стопку. — У Олега вышла статья в китайском журнале.

Марфа хихикнула, Ярик присвистнул, а Мила с изумлением обернулась на Гену.

— Серьёзно??? И с чего это наш орёл винтокрылый так унизился?

— По его словам, исключительно ради спасения показателей своей группы в условиях тоталитарной имперской бюрократии. Статья совместная — он и ещё три человека из его команды.

— Погоди… так получается, когда он тут, у нас, произносил свой пламенный спич и поливал дерьмом всё китайское, его статью уже поставили в номер?

— Получается, что так.

— Уважаю цельные натуры, — крякнул завлаб.

Отличная выпивка и сытная закуска скоро сделали своё дело: люди расслабились, разговорились и разбились на группки по интересам. Гена, наклонившись к Марфе, увлечённо рассказывал ей про своего кота; Ярик расспрашивал Милу про юннатник, Ариша тоже слушала с интересом. На другом конце стола Саша-Маша объясняли Вите и Ольге, чем отличаются правила клинической лаборатории, в которой они работали, от здешних порядков.

Потом старый состав лаборатории вспоминал влажное и жаркое лето, когда в одной из чашек Петри обнаружился неожиданный квартирант: это была очаровательная колония в виде пуговки с оборочками по краю, кремового цвета. В центре выступали капельки жидкости янтарного цвета, что придавало колонии сходство с цветком. «Какая прелесть», — сказала Мила и позвала коллег, чтобы те полюбовались. Через два дня «цветочки» стали появляться в других чашках. Мила перестала восторгаться, отправила заражённые чашки в убивку[2] и пересеяла культуру. После выходных весь посев превратился в цветущие лужайки. Тут Мила встревожилась не на шутку и вышла на тропу войны с оккупантом. Мытьё помещения сверху донизу на три раза, специальные хлорсодержащие средства, ультрафиолетовая лампа — ничего не помогало: шли недели, а заросшие красной бактерией чашки выкидывали десятками. Мила была на грани истерики. Однажды в порыве отчаяния она подала шефу заявление на увольнение «по причине полной профнепригодности» (Евсеев бережно хранил этот листок, исписанный пляшущими буквами). Но период тропических дождей прошёл, а с ним закончился и «грибной сезон» в лаборатории.

Евсеев был рад, что он уже не в фокусе всеобщего внимания; он переводил взгляд с одной группы на другую и, казалось, был совершенно счастлив.

— Ааа!!! — вдруг взорнул Ярик, изобразив на лице ужас. — Марфа ест сало просто так, безо всего!

— С учётом её происхождения это совершенно нормально, — спокойно отозвался завлаб. — У меня бы поджелудочная отвалилась, у тебя тоже, а Марфе самое то, верно? У народов Крайнего Севера другой жировой обмен.

Марфа кивнула и положила в рот ещё один ломтик: сало было превосходно.

— А пока вы все не разошлись, — продолжил Евсеев, — я хочу сказать ответное слово. (все моментально прекратили беседы и внимательно посмотрели на шефа) Вам хорошо известно, что вы для меня больше чем сотрудники, чем подчинённые. Вы моя семья, и я очень рад, что после нескольких потерь эта семья наконец-то опять разрослась. Как руководитель лаборатории даю установку на следующий год: остаться как минимум в том же составе. Девочки, Марфа, Арина — вам отдельное задание: выйти замуж в пределах города, в идеале в пределах института. Необязательно в следующем году, но вы меня поняли. А остальное вы и без меня знаете. Вот за всё это мы и выпьем.

Все радостно загалдели и в очередной раз дзынькнули стопками. Минут через десять сотрудники начали расходиться: первой убежала Ольга — ей надо было к матери, следующим распрощался Витя, за ним Саша-Маша. Евсеев, сославшись на изжогу, ушёл к себе в кабинет под ворчание Милы. Оставшиеся начали неспешно прибираться, попутно подъедая остатки со стола. Гена заметил, что вопрос доставки мультиварки на дом имениннику они даже не обсудили; Мила, стряхивая крошки с противня, ответила, что Витя точно не откажется завезти подарок на своей машине.

На пороге чайной вдруг снова появился завлаб. Его лицо было бледным и даже немного землистым. Тяжело опершись о косяк, он спросил: «Но-шпа есть у кого-нибудь?» — и медленно сполз на пол, держась за живот.

[1] Наука о поведении

[2] Помещение, где уничтожают отработанный биологический материал

Глава 25

Удивительная вещь — время. Мы думаем, что оно течёт равномерно, мера всему. А оно идёт неровно. То топчется, почти неподвижно, видишь каждую подробность, как в лупу, то вдруг скачет во весь опор.

Ирина Грекова

Ариша сдавленно пискнула. Мила охнула и оцепенела. Первым к Евсееву подбежал Ярик, за ним рванул Гена. «Не надо поднимать, — уверенно сказал аспирант. — Ариш, принеси что-нибудь мягкое, на что уложить». Та зачем-то метнулась в угол, где мойка, остановилась, развернулась и выбежала в предбанник. Через несколько секунд вернулась с ворохом рабочих халатов. Марфа, которая выходила на пять минут и только что пришла, в недоумении застыла в дверях.

— Не вставайте. Живот болит? — быстро, но спокойно спрашивал Ярик, пока Гена расстилал под завлабом халаты.

— Да, — почти шёпотом отвечал Евсеев.

— Боль какая? Острая, тупая, жгучая?

— Резкая.

— Тошнит?

— Да. И горечь во рту.

— Сейчас кювету принесу, — тут же среагировала Марфа. За несколько секунд она оценила ситуацию, а в стрессовом режиме у неё включался «форсаж», как она это называла: голова работала ясно и быстро, решения приходили молниеносно.

— Что-то принимали из лекарств? — продолжал Ярик.

— Омепразол. Две таблетки.

Марфа принесла кювету, поставила рядом с Евсеевым. В другой руке она уже держала свой телефон и начала набирать номер «скорой».

— Дай мне, — аспирант протянул руку. — «Скорая»? Мужчина, пятьдесят шесть лет, резкая боль в эпигастральной области, тошнота, горький привкус во рту. В сознании… Ел только что… Принимал омепразол. Адрес диктую… Да, это институт. Ждём.

— Я встречать, — Марфа забрала свой телефон, вышла в предбанник. Накидывая ягушку прямо на халат, она слышала уверенный голос Ярика: «Гена, собери ему сумку, проверь, чтоб телефон был и паспорт. Ключи достань, потом кто-нибудь съездит к нему за вещами. Я поеду с ним». Марфа вышла из лаборатории и быстрым шагом пошла по коридору.

Всё это заняло буквально две минуты. Бледная как полотно Мила только сейчас вышла из ступора и на негнущихся ногах подошла к Евсееву. Тот лежал на боку, подтянув ноги к животу и тяжело дыша. Мила опустилась на колени рядом с ним.

— Антон Михайлович… миленький… — лепетала она.

— Ерунда, Милочка, — выдавил он еле слышно. — Просто объелся. Бывает.

Ариша нерешительно взглянула на Ярика с Геной.

— Может, Вите позвонить? Или Саше?

— Не надо, — покачал головой Гена. — Пусть отдыхают. Нас тут вполне достаточно для помощи.

В это время Марфа медленно ходила туда-сюда по вестибюлю первого этажа, поглядывая на улицу. Болезнь матери и сотни часов, проведённые в больницах, научили её быть терпеливой в подобных ситуациях.

— Что-то случилось? — спросила наблюдательная мисс Марпл.

— «Скорую» ждём: Антону Михайловичу плохо.

— Поняла, — коротко ответила вахтёрша. Она была дама рациональная и не имела привычки паниковать.

«Скорая» подъехала минут через двадцать. Марфа провела бригаду наверх. «А лифта у вас нет…» — констатировал врач, которого сопровождала худенькая медсестра. «У нас есть двое мужчин, они помогут», — успокоила его Марфа. Грузовой лифт в институте имелся, но он, как назло, был на ремонте.

Когда они вошли, бледно-зелёный Евсеев всё так же лежал на боку в позе эмбриона; кюветы рядом с ним уже не было. Рядом сидела перепуганная Мила. Пока врач осматривал больного, Ярик отвечал на вопросы.

— Будем госпитализировать, — сказал наконец доктор.

— Сходить за носилками? — Ярик с готовностью направился в двери.

— Да, пожалуйста.

Аспирант убежал.

— А вы пока вещи больного соберите, — обратился врач к остальным.

— Уже всё собрано, — Гена указал на сумку. — Остальное потом привезём. Куда вы его?

— В Первую городскую.

— Нужна операция? — дрожащим голосом спросила Мила.

— Пока ничего не могу сказать, — пожал плечами доктор. — В больнице обследуют, там видно будет.

Примчался Ярик с носилками, и Евсеева аккуратно перегрузили на них, прикрыв халатом. Аспирант в это время поспешно одевался. Мила поднялась и хотела было следовать за носилками, но Гена сказал, тронув её за руку:

— Девушки, дальше мы сами управимся. Приберитесь тут, пожалуйста

Конструкцию приподняли, поставили на колёсики и выкатили в коридор. Был восьмой час вечера, и институт почти опустел; не встретив никого по пути, процессия достигла боковой лестницы. Гена и Ярик предельно аккуратно спустили носилки по лестнице и провезли по вестибюлю мимо мисс Марпл. Два засидевшихся на работе программиста остановились у выхода, пропустив носилки, и тревожно переглянулись. Больного загрузили в машину, Ярик с двумя сумками — своей и Евсеева — сел на стульчик рядом с шефом. Дверь закрылась, и «скорая», включив мигалку, быстро исчезла за поворотом.

Гена проводил её взглядом, потом взглянул наверх. Из-за ярких фонарей, освещавших дорогу перед институтским фасадом, небо было непроницаемо чёрным. Гена поёжился — морозы не ослабевали уже несколько дней, — растерянно посмотрел вокруг и пошёл обратно.

Когда суета улеглась, а звуки шагов и тихое дребезжание каталки стихли в конце коридора, Ариша грустно посмотрела на Марфу и спросила:

— Ну что, будем прибираться?

— Будем… стоп, а где Мила? — Марфа заглянула во все двери.

— Когда Антон Михалыча выкатили, она побежала туда, — Ариша махнула рукой в противоположный конец коридора, где находился женский туалет, а через дверь от него — убивка.

— Пока прибирайся без меня, я её поищу.

Ариша кивнула и пошла в чайную. Марфа торопливо шагала по коридору: она достаточно хорошо изучила бывшую шефиню, и если бы Мила начала бегать по потолку и кричать или для залила Евсеева слезами, это было бы в её стиле. А тут — ступор и абсолютно сухие глаза. В туалете Милы не оказалось; девушка начала волноваться по-настоящему. Она выглянула на лестничную площадку — темнота и тишина. Позвала — нет ответа. Пошла назад и заметила, что дверь убивки приоткрыта, хотя в это время должна быть заперта на ключ. Марфа осторожно заглянула внутрь. В тёмном помещении прямо на полу, прислонившись спиной к стене и обхватив колени руками, сидела Мила. Она всхлипывала тихонько и горестно. Голубоватый свет уличного фонаря освещал часть стены и потолка, а Милина фигура оставалась в тени неясным тёмным пятном.

Марфа вошла и молча села на пол рядом с ней. Было очень тихо, только с улицы едва доносился гул машин. Из тьмы выступал отверстый мрачный зев большого автоклава, словно собираясь поглотить две женские фигуры. Мила несколько раз судорожно вздохнула.

— Я влюбилась в него на первой же лекции, — заговорила она тихим тонким голосом. — Мне казалось, что он буквально светится изнутри. Я же собиралась на кафедру ботаники, но… конечно, я стала микробиологом. И курсовые у него писала, и потом в магистратуру к нему пошла. Больше меня никто не интересовал. Сначала я даже мечтать не смела о взаимности: он преподаватель, я студентка — у него таких несколько десятков. Он относился ко мне с симпатией, но всегда вёл себя очень корректно, и я старалась соответствовать. Но ведь я была молодая, горячая, и молча носить в себе такое чувство было просто невыносимо. Я подумала: может, если я стану для него коллегой, а не студенткой, у меня будет шанс? — Мила всхлипнула. — Когда он сам предложил мне аспирантуру у своего шефа, у меня словно крылья отросли. Как-то мимоходом спросила у лаборантки — не Ольги, другой — почему Лена, сотрудница его, всё время волком на меня смотрит? А она говорит: так ревнует. Лена вообще-то его невеста, а он на тебя поглядывает. У меня всё внутри оборвалось: как невеста? Та отвечает: а ты что, не знала? Весь институт в курсе, — тут слёзы полились из Милы ручьём, и она уронила лицо в колени.

— И ты сбежала, — задумчиво сказала Марфа.

— И я сбежала, — Мила снова подняла голову. — Сначала в Пущино, потом ещё дальше, в Швецию. Пробовала, конечно, заводить романы, выбивать клин клином, как говорится, но это был какой-то жалкий суррогат. Наконец поняла, что от себя не убежишь, и вернулась. Здесь я хотя бы рядом с ним.

— А семья?

— Однажды на улице встретилась с одноклассником — он когда-то был в меня влюблён. Хороший парень, надёжный. Оказалось, помнит и любит до сих пор. Ну, и… А когда Евсеев развёлся, у меня уже были двое маленьких детей. — Мила горько усмехнулась. — Лет семь назад мужу сделали шикарный оффер: возглавить филиал в Нижнем Новгороде. Служебная квартира, денег в полтора раза больше. Он, радостный, мне всё это рассказывает, а у меня натуральная истерика. Уже не помню, что я кричала, помню только, что он перепугался. Успокоил меня, сказал, что мы остаёмся здесь, и больше никогда этот вопрос не поднимал.

— Какой молодец.

— Он молодец, конечно, а вот я… Так и живём, Марфа. Ну да ладно, сложилось как сложилось, чего теперь-то… Раскисла я совсем, пойду умоюсь. Меня там потеряли, наверное?

— Ничего страшного. Я скажу, что ты скоро придёшь.

Они вышли из убивки и закрыли за собой дверь. Мила пошла к туалету, а Марфа, погружённая в раздумья, вернулась в лабораторию. В чайной Гена что-то рассказывал Арише.

— Мила в порядке, скоро будет, — сказала им Марфа, заглянув в чайную. Потом прошла в лабораторию, села, чуть сгорбившись, на первый попавшийся табурет да так и застыла, глядя перед собой. Через несколько минут вошёл Гена; Марфа обратила к нему полные слёз глаза:

— Ну как так? — спросила она с болью в голосе. — Два человека, созданные друг для друга, не смогли быть вместе только потому, что постеснялись сказать о своих чувствах. А те, кому бы помолчать в тряпочку… Ген, вот как это называется?

Смугловатые щёки Марфы порозовели, чёрная прядь выбилась из аккуратно собранного хвоста, глаза распахнулись и полыхали зелёным огнём. Гена какое-то время молча смотрел на девушку так, словно видел её впервые.

— Это называется жизнь, — сказал он каким-то странным голосом, опустил голову, повернулся и медленно вышел.

Ещё через какое-то время заглянула Мила. Она уже привела себя в порядок, только лицо у неё было немного осунувшееся. «Пошли чай пить», — сказала она, сочувственно посмотрев на девушку.

В полдевятого вечера в чайной сидели четверо. Но это были совсем не те посиделки, что два часа назад: все были как на иголках, разговор не клеился.

— Ариш, ты можешь идти домой, — обратилась Мила к своей лаборантке.

— Нетушки, я дождусь новостей, — девушка решительно замотала белокурой головкой.

Буквально через пять минут зазвонил Генин телефон. «Ярик», — шепнул Гена, включил громкую связь и положил телефон в центр стола. Все вытянули шеи.

— Привет, — заговорил Ярик в своём всегдашнем беспечном тоне. Мила облегчённо выдохнула. — Ну, всё как я и думал: скорее всего, острый гастрит, показаний к срочной операции нет, завтра дообследуют и уточнят диагноз. Кладут в гастроэнтерологию. Ген, у тебя ключи, позвони Вите, пусть он завтра тебя заберёт, заедете к шефу домой, соберёте что нужно, отвезёте ему в больницу. Точку я тебе скину, куда подъехать.

— Список конкретизируй, пожалуйста.

— Нижнее бельё, майки-футболки, треники какие-нибудь, если есть. Тапки. Зубная щётка, паста, мочалка. Влажные салфетки. Что ещё… да, зарядник обязательно. И носки, носки ещё просили — сказали, в палате прохладно.

— Из еды что-то надо приносить? — спросила Мила.

— Нет, пока ничего не надо. Но тебе большой респект за интуицию — мультиварка ему понадобится очень скоро, и юзать её он будет в хвост и в гриву.

— Надо было начинать лет десять назад, — пробурчала Мила, скрестив руки на груди и положив локти на стол, — а не когда жареный петух в задницу клюнул. Как он там вообще?

— Уже получше. Пытается шутить. Короче, я вахту сдал, поехал домой.

— Ну, и мы поехали, — ответил Гена. — Спасибо, Ярик. Сегодня твоя помощь была неоценима.

— Да я привычный, — весело отозвался аспирант. — Бабушка у меня сердечница была — умерла полтора года назад — ох, я с ней накатался в своё время! Вызвать «скорую» и собрать человека в больницу я могу даже в бессознательном состоянии, на автомате. Всем пока, завтра встретимся!

Ярик положил трубку. Заметно повеселев, все засобирались домой.

— Девушки, давайте я закажу такси и вас развезу, — предложил Гена.

— За мной скоро муж заедет, — ответила Мила. — Ариша, тебе ведь примерно в ту же сторону? Мы тебя подвезём. Марфа, ты как?

— А мой автобус ещё нормально ходит в это время.

— Ну тогда я провожу тебя до остановки, — чуть улыбнулся Гена, чуть склонив голову набок.

Мила с Аришей остались ждать машину, а Гена с Марфой оделись и спустились в вестибюль.

— Как Антон Михалыч? — окликнула их мисс Марпл.

— Ничего серьёзного, но какое-то время полежит в больнице, — отозвался Гена.

— Будете навещать — пожелайте от меня скорейшего выздоровления.

— Непременно, — ответил Гена, открывая тяжёлую входную дверь и пропуская Марфу.

Они шли по белой аллее, переходя из одного светового конуса в другой. Оба молчали, потому что были перегружены впечатлениями дня — точнее, вечера. Марфе никак не верилось, что всё произошло за каких-то три часа. Девушка интуитивно чувствовала, что хотя она была скорее свидетелем, чем участником сегодняшней эпопеи, этот день повлияет на её жизнь — правда, она ещё не знала, как.

Гена вдруг остановился, повернулся к своей спутнице и сказал:

— Слушай, ты не хочешь зайти в «Гадкого кота»? Я бы сейчас не отказался от рюмочки. А тебе кофе возьмём.

Марфа прислушалась к себе. Только сейчас она поняла: тело и мозг, которые уже почти привыкли к спокойной жизни, моментально вернулись в знакомый режим тревоги. Ещё этого не хватало, подумала девушка. Она посмотрела снизу вверх на Гену и махнула рукой:

— А, пойдём…

По вечерам посетителей в «Гадком коте» хватало, но свободный столик отыскался — по иронии судьбы тот самый, за которым Марфа несколько раз пила кофе на пару с Вольдемаром. Сняв верхнюю одежду, парочка прошла к стойке, за которой стоял совсем молодой парень, лет двадцати с небольшим. Он быстро окинул взглядом Гену и Марфу.

— Нелёгкий день? — тихо спросил он.

— Есть маленько… — ответил Гена. — Мне пятьдесят водки, пожалуйста, и…

— Два по пятьдесят, — вдруг сказала Марфа, глядя на криповатую рожу Пикселя. — Я тоже буду.

— И томатного сока.

— Два томатного.

Бармен понимающе кивнул.

— Два по пятьдесят водки и два томатного сока, всё верно?

— Так точно.

Планировали посидеть минут десять-пятнадцать — и по домам. Но потом расслабились, разговорились, взяли ещё по пятьдесят. Марфа захорошела; она почувствовала, как узел, стянутый где-то в груди, ослабил хватку, а голова стала лёгкой. Девушка смеялась, рассказывала какие-то истории из своей жизни, трогала Гену за рукав, рассматривала портреты котов на стенах, вспоминала своего кота — чёрно-белого Графа, который был у неё в детстве. Гена внимательно и задумчиво слушал её, подперев голову рукой, порой что-то спрашивал. И вдруг Марфин взгляд упал на часы, которые висели на стене.

— Почти пол-одиннадцатого! — с ужасом воскликнула она и подскочила как встрёпанная. — А я сижу тут пьяная… Гена, спасибо, что выслушал мой трёп, но мне пора бежать.

— Куда ты побежала на ночь глядя? Погоди, я такси вызову.

Марфу быстро доставили до общежития. Она разделась, покидав одежду на стул, наспех умылась, добрела до кровати, рухнула в неё и уснула как убитая.

Глава 26

Жизнь без праздников — это длинный путь без заезжего двора.

Демокрит

Марфа проспала — первый раз за всё время работы. Будильник надрывался напрасно: телефон лежал в сумке, а сумка со вчерашнего вечера валялась в прихожей. Разлепив глаза, девушка увидела за окном утренние сумерки. «Около девяти», — подумала она и похолодела. Подскочила, бросилась к сумке, полезла за телефоном. Время 9:04. Тут же набрала Гену.

— Привет. Ген, я… я проспала. Мне очень стыдно.

— Фигня, мы все вчера перенервничали. В конце концов, это ж я тебя вчера напоил, с меня и спрос. Меня сейчас тоже на работе нет: мы с Витей едем к шефу за вещами. Так что не суетись, подъедешь когда сможешь.

— А показатели?

— Саша-Маша снимут, мы уже договорились.

— Собираюсь и бегу.

Марфа включила чайник, наспех умылась, заплела косу и стала одеваться. Голова не то чтобы болела, но слегка гудела. Девушка села попить чаю, и тут позвонил Вольдемар.

— Привет, Марфа. Говорят, Евсеева вчера на «скорой» увезли?

— Привет. Да, ему плохо стало. В принципе ничего ужасного, но в больницу положили.

— Он ведь вёл не самый здоровый образ жизни, верно? Да и возраст…

— И это тоже. Очень надеюсь, что хотя бы теперь он начнёт заботиться о себе.

— А ты как?

— Ну как… Вечером, конечно, мы все до смерти перепугались, я тоже. Сейчас уже нормально.

— Ну и прекрасно. Может, сходим вечером кофе попьём?

— Володь, на этой неделе, боюсь, никак — куча работы, и в универе семинары, мне подготовиться надо.

— Тогда пообедаем вместе?

— А это можно. Давай я тебе сама позвоню, когда освобожусь, ладно?

— Буду ждать. До встречи.

— Пока.

Марфа оделась, схватила сумку, выскочила из комнаты, закрыла дверь и побежала вниз по ступенькам. Она вышла на улицу; мороз немного ослабил хватку, но было по-прежнему ясно и безветренно. Девушка решила пройтись пешком, раз уж она всё равно опоздала, и направилась к институту. Пока она шла под мерный скрип собственных шагов, утренний хаос в её голове улёгся. Всю дорогу Марфа вспоминала происшествия вчерашнего вечера; некоторые эпизоды она вновь и вновь прокручивала в памяти. Потом пришли на ум какие-то обрывки разговоров, случайно пойманные взгляды — мелочи, детали, которые месяцами проскальзывали мимо её внимания. Всё это время она была свидетелем тихой драмы, которая разыгралась здесь много лет назад и которая никак не разрешилась, а перешла в латентную фазу. Как ни странно, именно эта аура несостоявшейся любви создавала в лаборатории особую атмосферу: то, что должно, обязано было воплотиться в счастливый союз, но так и осталось невоплощённым, невидимо изливаясь на всех, кто оказывался рядом. Вот о чём думала Марфа с изумлением и печалью, подходя к дверям института.

К тому времени Гена с Витей уже съездили к завлабу домой и отвезли в больницу всё необходимое. К Евсееву их не пустили: неприёмные часы, велели приходить завтра. Пока Марфа раздевалась в предбаннике, Гена в лаборатории рассказывал Саше-Маше, какое впечатление произвела на него квартира завлаба.

— Я у него дома был два раза: один раз на старой квартире, когда он ещё с семьёй жил, и один раз после развода, когда он только переехал в эту однушку. Там было шаром покати. Но и сейчас там примерно так же: стол, стул, шкаф. Всё! Мы его вещи собрали за две минуты. А я-то думал, что скромно живу… О, Марфа, привет.

— Привет. Я вот слушаю тебя и думаю: зарплата у него неплохая, а живёт он по-монашески. И невольно возникает вопрос…

— Где деньги, Лебовски? — кивнул Саша.

— Дочке на квартиру копит, — раздался из угла Ольгин голос.

— Погоди… — удивилась Марфа. — Я так поняла, что дочка не бедствует, прямо скажем, и отчим сам ей может квартиру купить.

— Видимо, Евсеев считает своим долгом…

— Надеюсь, вклад у него не в рублях, — тихонько сказал Саша.

— А дочь-то с ним общается? — полюбопытствовала Маша.

— Звонит раза два в год, — вздохнула Ольга. — У него в ВК ровно один контакт: дочка. Ради неё и завёл аккаунт. Сам ничего не пишет, только читает.

Марфа печально взглянула на Гену, тот только пожал плечами. Все занялись своими делами; Марфа расчехлила микроскоп и пошла отбирать образец культуры. Села за стол, достала предметное стекло, пипеткой капнула культуру, сверху накрыла маленьким квадратным покровным стеклом. Пока руки делали привычную работу, девушка что-то обдумывала, и сидевший рядом Гена это заметил.

— Что замышляем? — спросил он заговорщическим шёпотом, склонясь к ней.

— Если получится, расскажу, — таким же тоном ответила она ему.

Гена улыбнулся, кивнул и больше ни о чём не спрашивал.

В это время в другом крыле института обсуждали другую тему — новогодний институтский концерт, который должен был состояться через десять дней. В небольшой комнатушке собралась инициативная группа из пяти человек под руководством Вольдемара. Нужно было продумать тысячу вещей: украшение зала, освещение, звук, порядок номеров, реквизит… Ещё в начале декабря Вольдемар хитростью и обаянием заманил в организаторы даму из бухгалтерии, благодаря чему денег на праздник дали вдвое больше, чем в прошлом году. В этот раз решили пойти «по классике»: Дед Мороз и Снегурочка. Сценарий был давно написан, номера готовы; Дедом, разумеется, назначили Вольдемара с его сценическим баритоном, но роль Снегурочки до сих пор оставалась вакантной.

— Может, Алёну Сергеевну из группы ботаников? — мрачно пошутил кто-то.

— Типун тебе на язык…

— Чтоб заслужить Алёну Сергеевну, — сказал другой участник группы, — надо завалить и госзадание, и работу по грантам. У нас пока не настолько всё плохо.

— А насчёт Снегурочки у меня есть идея, — загадочно улыбнулся Вольдемар. — Только надо будет внести небольшие изменения в сценарий.

— Володь, флаг тебе в руки! Мы только за! — хором загалдели все.

Примерно в два часа Марфа, как и обещала, пошла обедать с Вольдемаром. Он поинтересовался, есть ли новости о Евсееве (новостей пока не было никаких), спросил о планах на Новый год (конкретных планов у Марфы тоже не было).

— У меня к тебе важный вопрос, — сказал Вольдемар, отодвинув тарелку и положив ладони перед собой.

— Жадавай, — ответила Марфа, жуя салат.

— Как давно ты была на сцене?

Девушка перестала жевать и удивлённо уставилась на своего собеседника.

— Кажется, на капустнике… курсе на втором. А что?

— Как насчёт выступить на новогоднем концерте? Для тебя есть шикарная роль.

— Я даже не знаю… а какая роль?

— Снегурочки. Я буду Дедом Морозом.

Марфа расхохоталась.

— С моей-то азиатской физиономией? Хороша же я буду! Возьмите лучше Аришку — она блондиночка, а косу вы ей привесите.

— Нужна именно ты, — покачал головой Вольдемар. — Послушай, что я придумал…

За несколько минут Вольдемар изложил свою задумку, не пожалев красноречия. Девушка слушала его сначала с недоверием, потом со всё возрастающим интересом. К концу монолога в её глазах вспыхнул зелёный огонёк.

— А что, хорошая идея… Да и встряхнуться мне точно не помешает, — она немного помолчала, глядя куда-то внутрь себя и наклоняя голову то вправо, то влево, словно разглядывая видимый ей одной образ. — Знаешь, мне нравится. Я, пожалуй, соглашусь.

Вольдемар широко улыбнулся и, как всегда делал в таких случаях, мысленно похвалил себя за удачное решение и достигнутый результат.

Вернувшись вечером в общежитие, Марфа переоделась и вышла в коридор. В фойе напротив лестницы висело большое зеркало. Девушка подошла к нему, оглянулась и убедилась, что её никто не видит. Вытянувшись перед зеркалом, она какое-то время всматривалась в отражение, как будто что-то вспоминая. Затем изящным движением вытянула вперёд одну руку и медленно отвела её в сторону, сопроводив движением головы. Вдруг ладонь взметнулась вверх и затрепетала, как язычок костра; другая рука тоже пришла в движение, подключился корпус — и вот уже всё тело ожило, заволновалось, заколыхалось. Притопывая, Марфа поворачивалась то в одну, то в другую сторону, наклонялась, изгибалась, делала выпады, замирала… Закончив свой танец, она ещё раз внимательно посмотрела в зеркало, удовлетворённо кивнула и пошла в свою комнату.

Глава 27

Время — великий мастер разрубать все гордиевы узлы человеческих отношений.

А. Писемский

На следующий день в больничную палату, где лежал Евсеев, пришли три посетителя: Гена, Витя и Ярик. У Марфы в тот день были занятия в университете, а к Миле, как назло, пришёл дипломник. Антон Михайлович сидел на койке, облачённый в старый полосатый халат, который Витя и Гена вчера нашли у него в шкафу. За неполные двое суток Евсеев как будто опал, похудел, на заострившемся лице проступила серая щетина. Один из соседей по палате был на процедурах, второй посапывал, отвернувшись к стене, и парни оккупировали все три табуретки, которые здесь были.

— Какая гадость эта ваша гастроэнтерология, — рассказывал завлаб со смешком. — Выполоскали до полупрозрачности, обесчестили с обоих концов. Назвали идиотом. Нет, само слово не звучало, но существует много способов тактично донести до человека, что он идиот. И ведь не возразишь. Зато о своём богатом внутреннем мире я теперь знаю почти всё. Понимаю, что это мне за грехи мои тяжкие и за то, что не слушался Милу… но я не думал, что будет настолько жёстко.

— У вас ещё будет время одуматься и покаяться, — сказал Гена.

— Покаянный девайс мы к вам уже завезли, — добавил Ярик. — Мила обещала подогнать рецепты кашек и прочих паровых котлеток. На этот раз от ЗОЖа вам не уйти. Окончательный диагноз уже есть?

— Хронический гастрит в стадии обострения, — Евсеев сокрушённо развёл руками. — Сказали, ещё бы месяцок — и здравствуй, язва. Так что легко отделался. Теперь, если я не хочу уехать в операционную, придётся соблюдать стол номер один. Долго. Возможно, до конца дней моих. И ещё категорически запретили курить, — он тяжело вздохнул. — В общем, пришло время поста, молитвы и всяческих лишений.

— Да поможет вам Господь, — сочувственно-ехидно ответил Ярик.

— Да, пока не забыл, — спохватился Гена. — Вам передаёт горячий привет вся остальная лаборатория, Вольдемар и даже мисс Марпл.

— Мисс Марпл, как обычно, на острие событий. Кстати, мне директор звонил только что. Нажелал всего наилучшего, пообещал путёвку в санаторий… У меня даже закралось подозрение, что меня считают не самым бесполезным существом в институте. Ребятки, вы уж простите, что устроил вам такой квест, перепугал всех… Обещаю впредь вести себя прилично. А теперь к делу. Что там со статьёй? Когда от Ильи будут данные?

Обсуждение рабочих тем заняло совсем немного времени, поскольку ничего существенного за два дня не произошло. Побеседовав с завлабом ещё несколько минут и спросив, не надо ли ему чего-нибудь привезти, посетители засобирались.

— Гена, задержись на минуточку, — сказал Евсеев, когда все трое направились к двери. Гена вернулся и сел рядом с койкой; шеф сидел вполоборота к нему, ссутулившись и сложив руки на колени. — У меня в кои-то веки образовалось достаточно свободного времени, чтобы поразмышлять о своей жизни, не отвлекаясь на всякую фигню. Так вот, когда я был в твоём возрасте, я верил, что наука заменит мне всё. Но опыт — вещь жестокая, и я на собственной шкуре убедился: не заменит. По крайней мере, одну вещь точно. Пойми я это чуть раньше…

Голос Евсеева чуть дрогнул. Он чуть помолчал и продолжил.

— Я что хочу сказать тебе, Гена: ты ведь в чём-то очень похож на меня. Мы люди странные: уму доверяем, а чувствам — нет. Ни своим, ни чужим. Считаем их… глюком восприятия, что ли. Боимся поверить. Всё думаешь — показалось, а потом оказывается, что не показалось. А уже поздно. Пожалуйста, не повторяй моих ошибок. Иногда нужно наплевать на свою неуверенность, на профессиональную этику, будь она неладна, и просто сказать. Лучше один раз показаться бестактным дураком, чем потом жалеть всю оставшуюся жизнь. Я очень сумбурно изъясняюсь, но ты понимаешь, о чём я?

Гена слушал шефа очень внимательно и серьёзно.

— Да, — сказал он после недолгой паузы. — Думаю, что да.

— Спасибо, Гена. Ты всегда меня понимал, так что прими к сведению. Теперь можешь идти. Иди, ребята ждут, — ласково повторил он, видя, что его ученик медлит.

Когда дверь в палату закрылась, Антон Михайлович лёг на кровать и свернулся калачиком. Лёжа с открытыми глазами, он долго размышлял о чём-то, пока санитарка не принесла тарелки с жидкой безвкусной кашей. Евсеев вздохнул, принял сидячее положение и начал есть: он был голоден.

Завлаба госпитализировали вечером в среду, ребята приходили к нему в пятницу. Антон Михайлович, не лежавший в больницах с подросткового возраста, кое-как пережил выходные, шатаясь по коридорам и маясь от безделья и отсутствия сигарет. В субботу к нему приходили Мила и Марфа, а в понедельник он буквально сбежал из больницы под расписку. На следующее утро, позавтракав кефиром, Евсеев как ни в чём не бывало явился в лабораторию. Мила встретила шефа гневной отповедью, потом смягчилась, взяла с него страшную клятву, что он будет питаться в строгом соответствии с назначенной диетой, убедилась, что в сумке у него лежат необходимые лекарства, а сигареты не лежат — и только после этого допустила до работы.

Когда Евсеева позвали к начальству, Мила собрала в чайной совещание. На повестке дня была крайне важная тема: как организовать диетическое питание шефа во время рабочего дня? Всем было очевидно, что даже после пережитых приключений он вряд ли станет каждое утро собирать себе тормозок[1]. Выдвигались и отвергались различные соображения по этому поводу. Мила уже была готова взять всё на себя, когда в чайную заглянул Витя, послушал две минуты и сказал:

— Так детское питание. Оно готовое, протёртое, без приправ, без соли. Маленькие порции. Самое то при гастрите.

— Витя, ты бесценный человек! — воскликнула Мила. — Я вроде сама двоих воспитала, но почему-то не догадалась.

— У нас просто сейчас эти баночки везде, — пояснил молодой отец. — Дой-паки тоже вещь удобная.

— Прекрасно! — обрадовалась Мила. — И да, чай-кофе ему можно только некрепкий, лучше с молоком. А растворимый кофе вообще нельзя. Увидите, что лезет ложкой в «Нескафе» — бейте по рукам.

Пока Евсеев лежал в больнице, Мила активно шерстила интернет и теперь знала о гастрите больше, чем все лечащие врачи вместе взятые. Она проштудировала инструкцию к мультиварке и составила список блюд, которые максимально легко готовятся и соответствуют столу №1: для каждого блюда был расписан объём продуктов, режим мультиварки и время приготовления. Всё это Мила распечатала на четырёх листах. Ближе к вечеру она зашла к завлабу, вручила всю пачку и велела повесить на кухне. Антон Михайлович внимательно рассматривал листы по одному, потом поднял глаза:

— Милочка, я не заслуживаю твоей заботы. Прости ты меня, дурака — не только за день рожденья, а вообще… Это моя вина.

Мила застыла. Её лицо выражало такую сложную гамму чувств, что Евсеев смутился и поспешно перевёл разговор на другую тему.

— Кстати, весь день не могу найти мою кружку. Ты не видела?

Мила похолодела: это была та самая Священная Кружка.

— Антон Михайлович, я… я её разбила… случайно… в тот вечер. Простите, — пролепетала она. — Это была ваша любимая кружка, наверное, с ней какая-то история связана... Я на Авито поищу такую же, вдруг повезёт?

Завлаб воззрился на неё в недоумении.

— Мила. Эту кружку подарила мне ты — перед тем как удрать в Пущино.

Теперь круглые глаза были уже у Милы. Она была озадачена.

— Э… серьёзно?

— Ты перед отъездом зашла ко мне попрощаться и подарила кружку.

Мила хлопала ресницами, на её лице было искреннее недоумение.

— Я этот момент вообще не помню. Хотя… я тогда была не в лучшем состоянии, — она махнула рукой. — Сегодня будете с анабенами работать?

— Некогда, Милочка: всего неделю не появлялся — и на меня тут же обрушился ворох всякой бюрократии. К тому же вечером ко мне дочка придёт.

— Дочка?..

— Да, — Евсеев довольно приосанился. — Уж не знаю, кто ей сообщил, но она сама мне позвонила. Хотела даже навестить в больнице, но я решил, что зомби в старом халате — это не то, что ей нужно видеть. Зато сегодня она придёт ко мне в гости.

— Сколько лет она у вас не была?

— Ууу… то ли семь, то ли восемь.

— Так это замечательно, что сейчас она решила вас поддержать. А… как её мать отнесётся к этому визиту?

— Думаю, она ей просто не сказала.

— В таком случае больше не мешаю, — с улыбкой сказала Мила. — Заканчивайте дела и идите встречать дочку.

И она вышла из кабинета завлаба, цокая каблучками.

[1] Перекус, который берут на работу

Глава 28

— Ты в курсе, что ты с машиной разговариваешь?

— Будто ты со своей не разговариваешь. Моя хоть отвечает.

«Апгрейд» (Upgrade)

На следующее утро Антон Михайлович пришёл на работу сияющий и воодушевлённый. Было видно, что встреча с дочерью состоялась и что она подействовала на Евсеева словно целебный бальзам.

— Жизнь налаживается? — спросила довольная Мила, стоя в дверях, пока шеф раздевался в предбаннике.

— Ага. Только вот штаны перестали держаться. Похудел на две дырки.

— Это правильно. Сбросить килограммов семь-восемь вам точно не помешает. Кстати, чем вы сегодня завтракали? — в голосе Милы зазвучали интонации опытного дознавателя.

— Сварил овсянку по твоему рецепту. Дочка показала мне, как сделать отложенный старт, я с вечера всё загрузил, утром у меня была горячая каша. Со сливочным маслом не такая уж дрянь, как выяснилось.

— Окей. Что на обед и полдник?

— Я так понял, моя жизнь теперь находится под неусыпным надзором?

— Разумеется. Вы нам нужны живым и здоровым, хотите вы этого или нет.

Евсеев вздохнул и полез в сумку.

— Вот, мой дорогой Бенкендорф[1], всё как было велено: две мясных пюрешки, одно брокколи, яблочно-грушевое пюре. Впадаю в детство по вашей милости.

— Не по моей, а по врачебной милости. И по вашему разгильдяйству, прошу заметить. Между прочим, анабены, в отличие от вас, ведут себя хорошо: что надо — едят, что не надо — не едят, и успешно выживают при жёстком химическом стрессе.

— Я организован чуть сложнее анабены и, как выяснилось, не так хорошо переношу стресс…

Гена и Марфа, сидя рядышком, слушали этот диалог через открытую дверь и молча улыбались: Марфа — уткнувшись в лабораторный журнал, Гена — глядя в монитор.

— Он всё понять не может, кто дочери сообщил, — шепнул Гена, когда Евсеев и Мила разошлись по местам. — Не твоя ли работа?

— Ой, работы-то — найти страничку шефа и единственный аккаунт, на который он подписан. Я попросила Соню меня не выдавать.

— Правильно сделала. Может, хоть ради дочки он перестанет забивать на собственное здоровье?

— …А дочка наконец-то вспомнит, что у неё есть папа. Как говорится, нет худа без добра.

Они переглянулись и продолжили работать. Заполнив журнал, Марфа занялась лабораторной посудой. В университете шла зачётная неделя, и у девушки голова шла кругом: надо было успеть и то, и это, и пятое, и десятое… Плюс подготовка к концерту — но Марфа не жалела, что в такое время взяла на себя дополнительную нагрузку. В её голове этот концерт как бы лежал на отдельной полочке, не занимая места, предназначенного для рабочих задач. Роль Снегурочки не была суперсложной, однако выступать предстояло перед многочисленной и взыскательной публикой, включая институтское руководство: это и вдохновляло, и обязывало. На вечер был назначен генеральный прогон, и пока руки занимались рутинной работой, девушка мысленно повторяла свои реплики.

Сегодня Марфа снова отнесла генетикам образцы ДНК — последние в этом году. Она отдала Илье штатив с эппендорфами и собиралась уже возвращаться, как услышала за соседней дверью бормотание Аркадия:

— Вот скажи мне, почему ты так себя ведёшь, а? Ты же ровный пацан, мы нормально ладили! Ну что с тобой стряслось? Второй раз подряд выдаёшь чёрт-те что. Как это называется? И не надо мне тут выразительно молчать, с моей стороны косяков не было, я проверил. Ну да, уезжал на четыре дня, так ведь по делу — по нашему с тобой общему делу, между прочим. А ты обиделся, как девчонка…

Милу разобрало любопытство, и она приоткрыла дверь. Хомячок Аркадий был в комнате не один, но его напарник находился в другом углу и занимался своими делами. Эмоциональный монолог был обращён к секвенатору, напротив которого Аркадий сидел.

— О, привет, Марфа! — сказал он, обернувшись к девушке.

— Привет. Поссорились? — она указала глазами на секвенатор.

— Ой, не говори. Характер показывает, ишь чего.

Прибор замигал красным светодиодом и пискнул.

— Опять двадцать пять, — Аркадий тяжело вздохнул и подпёр щёки кулачками.

— Ты давно на нём работаешь?

— Три с половиной года. Я его со щенков воспитывал.

— Так если ревнует, может, всё-таки девочка?

Аркадий возмущённо надулся.

— Мужик он! Сева! Просто молодой и дурной иногда. У меня английский бульдог старого стандарта, Бурбон зовут, тоже ревнивец жуткий. Если он обиделся, начинается спектакль под названием «Мужчина, вы кто?». Иногда я понять не могу, кто у кого научился: Бурбон у Севы или Сева у Бурбона.

Марфа представила себе Аркадия на прогулке в сопровождении обиженного бульдога и прыснула со смеху.

— Погоди, а почему Бурбон, если он англичанин? Был бы француз или американец, тогда понятно.

— Просто однажды я на день рожденья подарил себе щенка бульдога, а друзья — бутылку бурбона. Вопрос с кличкой решился сам собой… Что же мне с тобой делать, приятель? — спросил он, снова обращаясь к секвенатору и положив на него ладонь. — Ещё одна такая фигня, и мне придётся вызывать специалиста, чтобы он разъяснил мне за твоё поведение. Давай не сейчас, а? Нам нужно красиво закончить этот год. Красиво, понимаешь, Сева? Без скандалов. Будь мужиком…

Внушительно поговорив с секвенатором, Аркадий взглянул на свой телефон, который лежал на столе.

— Кажется, пришло время подкрепиться. Не желает ли мадемуазель отобедать со мной?

Марфа была не против, но сегодня у неё был насыщенный рабочий день, а общение с Аркадием никак не предполагало краткости. Она попрощалась с ним и вернулась в лабораторию.

[1] А. Х. Бенкендорф — шеф Корпуса жандармов, создатель и начальник Третьего отделения канцелярии (органа политического сыска) при Николае I

Глава 29

Творчество — это когда интеллект веселится.

Альберт Эйнштейн

До Нового года оставалась всего неделя, и в институтских коридорах, залах, лабораториях витал дух наступающего праздника. Фойе на первом этаже украсили длинными цветными гирляндами и композициями из искусственных еловых веток, лент и шаров. В отделах и лабораториях тоже создавали новогодний вайб: Мила по традиции нарядила свои фикусы и лимоны, ей с удовольствием помогали Марфа с Аришкой. Витя принёс пихтовый веник, купленный на рынке — он предназначался для бани, но его освободили от верёвки, поставили в литровый лабораторный стакан с водой, распушили, повесили небольшие игрушки и мишуру. В лаборатории запахло морозной хвоей. Маша вырезала из бумаги чудесные ажурные снежинки и наклеила их на окна. Гена купил гирлянду из крохотных светодиодных лампочек, и они с Марфой протянули её вдоль общей полки над их столами. А ещё Марфа поставила себе на стол две небольшие фигурки из кожи, меха и бисера: Дед Мороз в традиционном северном наряде и олень, гружённый подарками. И даже у директора, не склонного к сантиментам, на столе появилась небольшая искусственная ёлочка.

Но украшением помещений дело не ограничилось. К празднованию Нового года в НИИ всегда подходили творчески: пока Евсеев лежал в больнице, на институтском сайте объявили традиционный конкурс пародий в стиле «Парнас дыбом»[1]. Конкурс пользовался большим успехом среди сотрудников, и на рассмотрение жюри каждый раз поступало не менее дюжины нетленок. Два года подряд победителем был Олег Судейкин, он же неоднократно занимал второе или третье место. На сей раз он самоустранился — то ли из соображений идейного характера, то ли просто был слишком занят.

В этом году в качестве сюжета для пародий выбрали некрасовский «Мужичок с ноготок». Фаворитом конкурса была аспирантка из лаборатории биосинтеза — она написала подражание в стиле Маяковского:

Вморозило крепко —

щёки студит!

Из леса чеканным шагом иду.

Гляжу:

по дороге хвороста груда

Ползёт, покачиваясь на ходу…

За два дня до голосования Гена — тоже неоднократный участник «Парнаса» — выложил свою версию в стиле Гомера:

ОТРОК С ДАКТИЛЬ*

Как-то в трескучий мороз — плюс четыре тогда долбануло — Вышел я, еле живой, из большой кипарисовой рощи. Вижу, на склон Пелиона взбирается неторопливо С хворостом добрым повозка, волом одиноким влекома.

Рядом, исполнен достоинства, шагом неспешным и ровным Шествует доблестный муж, хворостиной вола понужает. Не по размеру сандалии, тащатся следом завязки, В шкуру большую завёрнут — а сам-то росточком лишь с дактиль!

«Мир тебе, отрок могучий!» — «Валил бы ты, дядя, отседа…» «Грозен ты, словно титан, что с богами решил пободаться. Хворост откуда везёшь?» — «А не олигофрен ли ты часом? Батя мой в роще шабашит, пока не спалили кентавры…»

(Бронзовый мерно топор ударял по стволу кипариса). «Сколько ж детишек отцу даровали премудрые боги?» – «Словно Данай, дочерьми он богат, да облом с сыновьями: Еле задобрил богов, и, по ходу, я полный наследник».

«Воля богов непостижна… Как звать тебя, юноша?» — «Власий». — «Лет тебе сколько?» — «А сколько конечностей есть у кентавра. Кстати, пора нам валить поскорее от этих мутантов. Окорок, эй, шевелись!» — и волу он отвесил звездюлин.

* дактиль — древнегреческая мера длины, равная 1,8 см

— Гена, это же шикарно! — Марфа захлопала в ладоши, когда прочитала этот шедевр на институтском сайте. — Ты ещё и поэт, как выясняется!

— Когда я был студентом, я рисовал на партах. Но это ещё не значит, что я художник, — отозвался Гена, склонясь над центрифугой. — Вот когда Евсеев участвовал в подобных конкурсах, это действительно была поэзия.

— А что-нибудь сохранилось из его стихов?

— Лет семь назад я их собирал, но вот куда я всё это сохранил… надо будет поискать.

— А я, кажется, знаю, у кого точно есть все стихи Антона Михайловича, — Марфа подмигнула. Гена понимающе хмыкнул в ответ.

Несмотря на скромную оценку, которую Гена дал своим поэтическим способностям, его гекзаметр победил по итогам голосования. Стих «под Маяковского» получил на девять голосов меньше и занял второе место.

В этом году в качестве эксперимента решили провести ещё один конкурс — на креативные новогодние ёлки. Ярик воспылал энтузиазмом и подал идею, которую они с Аришкой блестяще воплотили: залили агаром кювету, произвели посев при помощи картонного трафарета и «вырастили» целую картину — пушистую серо-зелёную ёлочку из аспергилла, украшенную разноцветными пятнами различных грибков и бактерий. Всё это было сделано тайком в подвале, иначе Мила убила бы обоих — слишком много сил и нервов отнял у неё «грибной сезон» пятилетней давности. Правда, обчихались, пока фотографировали, но результат того стоил. Надо сказать, после истории с завлабом Ариша посмотрела на аспиранта другими глазами, гораздо более заинтересованными. Теперь они часто болтали о том о сём, ходили обедать вдвоём и даже совместно решали некоторые рабочие задачи. Рассудительная и практичная Ариша отлично «заземляла» беспечного и импульсивного Ярика, а тот постоянно изумлял её своими фантазиями. Итак, шедевр из плесени занял второе место, а в безусловные лидеры вырвался креатив от биохимиков — из двухметровой искусственной ёлки они сформировали что-то похожее на человеческую фигуру, обрядили её в форменный халат; надутые резиновые перчатки стали руками, держащими колбу и пипетку. Из подручных материалов соорудили очень выразительное «лицо» и для пущей крипоты всё это сооружение обмотали ёлочной гирляндой. Когда гирлянду включали, фигура вполне могла претендовать на участие в комедии ужасов.

Итоги обоих конкурсов были объявлены на институтском сайте; победителям полагались символические призы в виде банки кофе или пакета вкусняшек. Гена с Яриком сходили за выигрышем, и лаборатория микробной рекультивации собралась в чайной в полном составе, что бывало нечасто. Мила налила Евсееву чаю с молоком и пододвинула поближе к шефу вазочку с затяжным печеньем.

— Отлично год заканчивается! Антон Михайлович, вы нами гордитесь? — спросил Ярик, который сидел между Геной и Аришей.

— Я в вас никогда не сомневался, — ответил завлаб, попивая чай. — А если ты, Ярик, в январе предоставишь мне приличный литобзор и методику — приличный, я подчёркиваю, — моё счастье будет прямо-таки полным.

— А вы все стихи читали, которые прислали на конкурс? — аспирант изящно увёл разговор подальше от нежелательной темы.

— В этом году подборка действительно классная, — кивнула Мила. — Но наш Гена вне конкуренции.

— Ну раз Милочка рекомендует, значит, надо прочитать, — кротко согласился завлаб.

— Вам, наверное, некогда следить за всей этой движухой? — спросила Марфа.

— Не то что некогда… просто смысла не вижу. Я смотрю доску объявлений на сайте, общеинститутский чат и наш лабораторный чат. Этого вполне хватает. Если происходит что-то достойное внимания и об этом не написали, вы мне сами расскажете.

— Результаты конкурса есть в институтском чатике, — заметил Саша.

— Тем более.

— А в соцсетях вы совсем не бываете? — продолжала интересоваться Марфа.

— Что там делать?

— Ну, есть же группы, сообщества, научные в том числе…

— Научной информации мне хватает в научных изданиях. Общаться на рабочие и нерабочие темы я предпочитаю живьём и с приятными мне людьми — как сейчас, например. А соцсети… это как поездка на электричке в выходной день: вокруг тебя толпа незнакомых людей и все говорят вразнобой, каждый о своём. Когда выходишь на своей станции, у тебя в голове каша из чужих реплик. Даже если пост хороший, в комменты лучше не заглядывать — там разверзаются бездны. Ну вот недавно увидел я милейшую новость в приличном паблике: в Венском музее хранится фигурка «палеолитической Венеры», так сотрудники сделали для неё офисный костюмчик — юбочку там, жакетик — и выложили фото. Получилась нормальная дама из бухгалтерии, что могло пойти не так? И дёрнула ж меня нелёгкая открыть комментарии: было две или три нормальных реплики, всё остальное — дурдом на выгуле. Мужики массово ущемились и завопили так, будто их принуждают на этой Венере жениться прям завтра. Женщины затянули песню про патриархат, фэтшейминг и прочее, на что сейчас модно жаловаться. Завершилось это всё массовым гендерным побоищем: админы не успевали выносить убитых и раненых. Я перекрестился и удрал оттуда поскорее. Неее, соцсети — не моя среда обитания. Но клятвенно обещаю, что зайду в институтский чат, посмотрю все креативные ёлки и прочту все пародии.

История про Венеру в костюмчике развеселила сотрудников, и все принялись вспоминать аналогичные случаи.

— А что у нас с дежурствами на праздники? — вдруг спросила Ольга, прервав общую болтовню.

— Точно, — спохватилась Мила. — Мы же график не составили. Давайте, пока все здесь, распределим, кто когда. Ярик, принеси листочек с ручкой.

— Вай, зачем листочек, телефон есть! — откликнулся аспирант и мигом открыл лабораторный чат. — Кто придёт тридцатого?

— Погоди… давай обозначим фронт работ. С нашими цианами ничего делать не надо, просто убедиться, что они в порядке. Цветы полить, само собой. Гена, как поступим с коринами? Вы же каждый день показатели снимаете?

Гена помолчал, склонив голову набок.

— Думаю, если мы будем снимать их через день, то ничего ужасного не случится. Мы оставим инструкцию. А ещё лучше просто посмотреть, как это делается.

— Отлично. Если приходить через день, то лучше начать тридцать первого, потом второго и далее по чётным числам, — рассудила Мила.

Все согласились. Ольга от дежурства отказалась, поскольку на две недели уезжала в дом отдыха — парализованную мать она препоручила заботам сиделки. Саша-Маша собирались в Турцию, и тоже на две недели. Остались шесть человек, как раз на двенадцать дней новогодних каникул, так что список составили быстро: подежурить в последний день года вызвалась Марфа, на второе января записался Витя, потом Ярик и так далее.

Все начали потихоньку расходиться по рабочим местам. Мила с улыбкой смотрела на Гену и Марфу, которые уже выходили из чайной, но начали что-то обсуждать да так и застряли, стоя у дверей: девушка была ниже своего руководителя почти на голову, и долговязый Гена склонялся к ней, как к ребёнку. Всё-таки до чего эффектнее она смотрится в паре с Вольдемаром, подумала Мила. В правильности своего наблюдения она лишний раз убедилась в конце рабочего дня, когда Вольдемар зашёл за Марфой.

[1] Сборник пародий, изданный в 1925 году и породивший множество подражаний в советское и постсоветское время

Глава 30

К Прасковье Фёдоровне в дом Во вторник зван я на форели.

А. Грибоедов

Морозы пошли на убыль ещё неделю назад. Было минус десять-двенадцать градусов без ветра, иногда подсыпал снежок; прогноз обещал, что такая приятная погода простоит до первых чисел января. Марфа перелезла из ягушки в зимнюю куртку брусничного цвета, а унты сменила на высокие ботинки на меху. Сегодня она ехала с Вольдемаром покупать красную рыбу для новогоднего стола — то, о чём они договаривались в столовой недели две назад.

Дорога заняла около десяти минут. Вольдемар свернул на небольшую улочку и припарковался у магазинчика на углу. В магазине было всего два покупателя: один интересовался креветками в морозильном ларе, второй, скромно одетый мужичок средних лет, пришёл за тем же, за чем и Вольдемар с Марфой. Он расспрашивал продавщицу — корпулентную даму, словно сошедшую с советских карикатур; та отвечала полусонным голосом, уперевшись обеими руками в прилавок.

— Откуда рыба? — спрашивал мужик, тыча пальцем в витрину с лососями и форелями.

— Эта карельская, эта мурманская, эту с области привозят. Есть дальневосточная, но только мороженая.

— А дикая форель есть?

— Она сейчас вся фермерская.

— А какая из этих лучше?

— Все хорошие. Берите, не пожалеете.

Исход этого разговора можно было предугадать, даже не будучи Вольфом Мессингом: мужичок выбрал самую дешёвую. Пока рыбину взвешивали и упаковывали, Марфа придирчиво рассматривала потрошёных форелей, лежащих на льду. Вольдемар в это время бесцельно рассматривал витрины. Продавщица намётанным взглядом определила в девушке знатока, а в её спутнике — того, кто будет платить. Отпустив мужичка, она тут же сменила тактику:

— Рекомендую вот эту: мурманская, океаническая, — бодро заговорила она, приподнимая жаберные крышки, чтобы показать ярко-розовые жабры. — Свеженькая, сегодня утром приехала. Она подороже, конечно, но качество не то, что у той, — она скосила взгляд в сторону прежнего покупателя, выходящего из магазина с покупкой.

— У вас лёд подтаял, — мимоходом заметила Марфа.

— Вот отпущу вас, и лёд менять будем, — заверила продавщица с честными глазами. Марфа улыбнулась уголками рта. — Каждый вечер меняем!

— Эту, пожалуйста, — девушка уверенно ткнула в одну из рыбин.

— Да у вас глаз алмаз, — уважительно заметила продавщица. — Три кило двести… Почти три тысячи шестьсот рублей, пойдёт?

— Пойдёт, — уверенно сказал Вольдемар из-за Марфиного плеча.

— Я вам и пакетик дополнительный дам, чтобы вы машину не запачкали, — подсуетилась жрица Гермеса. Вольдемар не сразу сообразил, что из его кулака свисает брелок с логотипом «Фольксваген».

Парочка вышла из магазина. Поднялся ветерок, в конусе света от уличного фонаря заплясали снежинки. Вольдемар закинул пакет с форелью в багажник и открыл дверь Марфе.

— Морская соль и водка! — вдруг вспомнила она.

— Водка у меня всегда в морозилке лежит, а морскую соль я купил, — успокоил её Вольдемар.

Он жил в районе, который застраивали в конце восьмидесятых. Несколько лет назад Марфа бывала там в гостях у однокурсницы, только сезон был другой — ранняя осень. Тогда девушке понравилась просторная планировка, большие дворы и зелёные зоны, на которые, слава богу, не покушались любители точечной застройки.

По дороге Марфа разъясняла Вольдемару, как правильно выбирать рыбу и на что смотреть.

— Магазинчик неплохой, кстати, — говорила она. — Ставлю ему уверенную четвёрку.

— А почему не пятёрку, мой дорогой Яндекс Бизнес?

— Не заслужили, — спокойно ответила Марфа. — Рыба немного переморожена, а та, которую продали мужику, совсем несвежая. Я бы её точно брать не стала. И да, лёд там ежедневно никто не меняет, конечно же. Но я выбрала тебе хорошую форель.

— Кто бы сомневался.

Машина остановилась возле многоэтажки. Вольдемар припарковался, достал покупки, подал руку своей спутнице.

— Я живу на последнем этаже, — сказал он, нажимая кнопку в лифте. — У меня с лоджии потрясающий вид. Жаль, что сейчас темно. Зато ты увидишь город в огнях.

— …и небо в алмазах, — задумчиво пробормотала Марфа.

— Увы, городская засветка не даёт увидеть звёзды. За звёздами надо к моим родителям ехать — у них коттедж по Московскому тракту.

Вольдемар повернул ключ в замке, и они вошли в просторную прихожую, где хозяин галантно снял с гостьи куртку.

— Могу предложить шлёпанцы, но можешь ходить и в носках — у меня пол чистый.

Марфа предпочла остаться в носках. Квартира производила приятное впечатление: хороший ремонт, спокойная цветовая гамма, функциональная и удобная мебель, ничего не валяется — и Марфа не сразу сформулировала то странное чувство, которое у неё возникло, пока она осматривала жилище Вольдемара. Наконец она поняла: невозможно было отделаться от впечатления, что это гостиничный номер. В конце концов, даже номер в гостинице, куда заселился постоялец, через несколько дней приобретает некий отпечаток человеческой индивидуальности. В детективном романе опытный сыщик, осмотрев такое помещение, получает массу сведений о его обитателе: привычки, увлечения, режим дня и так далее. По квартире же Вольдемара можно было сказать лишь одно: её хозяин одинок, небеден и аккуратен. Всё. Даже шведская стенка в углу казалась частью евроремонта, а не показателем того, что жилец заботится о своём здоровье. Зато вид из окна — уходящий вдаль проспект в ночных огнях — оказался и вправду восхитителен и надолго приковал внимание девушки.

Они прошли на кухню — такую же чистую и опрятную, как и вся остальная квартира. Здесь были хоть какие-то признаки жизни: лоскутные прихватки явно ручной работы, десятка два магнитиков на холодильнике, ваза с фруктами. Вольдемар предложил Марфе чашечку кофе, но та предпочла сразу перейти к делу.

— Итак, приступим, — сказала она и потёрла ладошки. — Чем можно застелить стол? Старая клеёнка, кусок плотного полиэтилена?

Вольдемар покачал головой.

— Может, большой пакет из Вайлдберрис или что-то в этом роде?

— Это есть, — сказал Вольдемар и через минуту принёс здоровенный пакет какого-то маркетплейса.

— Ещё мне понадобятся два обычных полиэтиленовых пакета: один под отходы, другой под полезные запчасти.

Вольдемар достал пакеты. Марфа тем временем помыла руки, принесла из прихожей свою сумку и, к изумлению хозяина, вытащила оттуда два ножа — точнее, один тесак а-ля Дэнни Трехо и нож поменьше с узким длинным лезвием.

— Извини, я не знала, есть ли у тебя нужный инструментарий, поэтому захватила свой. Дай, пожалуйста, деревянную досочку или фанерку, какую не жалко изгваздать рыбой. А саму рыбину клади в раковину, я её сполосну.

Аккуратно обмыв форель от слизи и стряхнув воду, Марфа уложила рыбу на стол, взяла тесак и уверенными движениями отрубила голову и хвост. Потом сменила нож и ловко вырезала жабры. Голова и хвост полетели в один пакет, жабры — в другой. Вольдемар сидел напротив своей гостьи и смотрел на процесс разделки, приоткрыв рот от восхищения. Марфа виртуозно отделила филе от костей, орудуя не только острым, но и тупым краем лезвия. Хребет и плавники отправились к голове, а на столе лежали две симметричные половинки филе. Девушка пробежалась кончиками пальцев по лоснящемуся оранжевому мясу и вытащила несколько мелких косточек. Затем, поддев кожу за край, сунула под неё нож, и скоро кожа полетела в пакет с жабрами. Весь процесс занял минут десять.

— Ай, хороша рыбка! — воскликнула северяночка. — Где будем солить? Есть большая миска или тазик? Нет? А кастрюля?

В хозяйстве Вольдемара нашлась кастрюля нужного объёма. Марфа уложила в неё филе, пересыпая морской солью и по чуть-чуть подливая водку. Кастрюлю закрыли и отправили в холодильник; ножи Вольдемар помыл сам. Он собирался сгрести в мусорное ведро всё, что оставалось на столе, но Марфа в ужасе воскликнула:

— Ты хочешь выкинуть форелью голову??? Варвар! Зря, что ли, я два пакета попросила? Кожу и жабры выбрасывай, а остальное я с собой заберу, раз ты не разбираешься в деликатесах.

— А это вкусно?

— Лично я за рыбью голову могу родину продать.

Вольдемар всхрюкнул.

— Не надо ничего продавать, я тебе так её отдам. И часть филе тоже твоя — в качестве оплаты натурпродуктом. А теперь давай поужинаем: у меня есть курица с рисом и салатик. Тебе чай, кофе? Или, может, немножко вина?

— Спасибо, лучше чай. Чёрный.

Через несколько минут они уже поглощали ужин. Готовил Вольдемар хорошо, поскольку сам любил вкусно поесть. Марфа сделала комплимент кулинарным способностям хозяина и спросила, чем он заправлял салат.

— Соус бальзамик и оливковое масло.

— Надо и мне как-нибудь сделать так же. Слушай… а сколько ты живёшь в этой квартире?

— Лет шесть уже.

— А… почему у тебя такая аскетичная обстановка? Я не увидела ни фотографий, ни книг, ни цветов, ни каких-то безделушек. Не любишь?

Вольдемар призадумался.

— Да не то, чтобы не люблю… Я дома сплю, ем, иногда работаю на компьютере. И всё, что для этого надо, у меня здесь есть. Книги были на родительской квартире, но сюда я ничего перевозить не стал — сейчас же всё есть в электронном виде. Фотографии все тоже на компьютере. Цветы боюсь засушить, тем более я часто езжу по командировкам. Ну, и порядок в квартире проще поддерживать, когда мало вещей. У меня два места для хранения: шкаф-купе и кладовка, туда всё прекрасно умещается. И ещё небольшой шкаф в спальне: там одежда, которую я часто ношу.

— А какое-то увлечение у тебя есть? Ах да, ты же спортом занимаешься.

— Хожу в качалку, летом по парку бегаю, зимой на горных лыжах катаюсь. Лыжи вон в кладовке стоят, — Вольдемар указал головой.

— Я знаю, что у тебя всякие научные награды есть.

— Есть, и не только научные. Я участвую в любительских соревнованиях и тоже иногда что-нибудь выигрываю.

— Неужели у тебя нет стены тщеславия? Или хотя бы полочки? — Марфа глядела испытующе.

— Нет, а зачем? Пыль собирать? Мои медали и грамоты лежат в коробке. Я знаю, что я их получил, а те, кто бывает у меня в гостях, обычно в курсе моих достижений.

Пока Вольдемар убирал тарелки и выставлял кружки, Марфа успела заметить, что посуды в шкафчике достаточно, чтобы усадить за стол человек пять; впрочем, было бы странно думать, что у одного из самых общительных сотрудников института не бывает гостей. На столе появились солёные крекеры и розеточка с апельсиновым джемом: хозяин уже изучил кое-какие пристрастия своей гостьи. За чаем они говорили о предстоящем концерте, а потом Вольдемар отвёз девушку домой, едва не насильно всучив ей половину засоленной рыбины — помимо форельей головы и хребта.

— Девчонок в общежитии угостишь. Коллег побалуешь. Бери-бери!

Пока они ехали по вечернему городу, Марфе почему-то вспомнилась фраза Ле Корбюзье: «Дом — это машина для житья». Вот уж к чему это определение применимо на двести процентов, так это к квартире, где она только что была. Ещё Марфа думала о том, как у Вольдемара складывались отношения с его бывшей девушкой. Они просто встречались или жили вместе? Как, должно быть, у неё чесались руки придать этому обиталищу чуть менее стерильный вид! А ведь в институте рабочее место у Вольдемара как раз не безликое: на стене крафтовый календарь, на столе карандашница в виде средневекового замка (из Праги, он говорил), по периметру окна вьётся плющ, на стене какой-то диплом… Кажется, квартира для него и впрямь что-то вроде гостиничного номера, а настоящая жизнь — на работе. Может, у Вольдемара в жизни случилось нечто, из-за чего он перестал воспринимать дом как дом?

Пока Марфа думала обо всём этом, они доехали до общежития. Вольдемар помог своей спутнице выйти и протянул пакет с её частью форели.

— Володь, спасибище тебе за рыбу. Что касается твоей части — думаю, ты не сможешь одолеть её за два-три дня, так что рекомендую завтра порезать филе на порционные куски, расфасовать в отдельные пакеты и сунуть в морозилку. Захотел поесть — утром переложил пакет в холодильник, вечером у тебя свеженькая форель к столу.

— Тебе спасибо, дорогой мой шеф-повар. Я очень рада, что ты наконец побывала у меня… надеюсь, не в последний раз. Ну что, послезавтра в четыре?

— Послезавтра в четыре, — кивнула Марфа.

Глава 31

Товарищи! Есть установка весело встретить Новый год! Мы должны провести наш новогодний вечер так, чтобы никто бы ничего бы не мог сказать.

«Карнавальная ночь»

Последний рабочий день прошёл незаметно. К обеду актовый зал института преобразился: ряды кресел разместили вдоль стен, а в центре зала расставили столы и стулья из институтского буфета. По стенам развесили гирлянды, на бархатных кулисах выложили силуэты ёлок из мишуры. Царила приятная предпраздничная суета — мужчины вносили и выносили какие-то коробки, женщины накрывали на столы, за кулисами бородач c ноутбуком проверял аппаратуру и настраивал звук. Наконец к пяти часам всё было готово, и в зал хлынул поток сотрудников. Все с приятным удивлением смотрели на коллег, которых привыкли видеть в рабочих халатах. Нарядные платья, причёски и вечерний макияж совершенно преобразили институтских дам — к превеликой радости мужской части коллектива.

Сотрудники расселись по отделам; руководству был выделен отдельный длинный стол справа от сцены. Лаборатория рекультивации, даже с учётом трёх новых сотрудников, была самой маленькой в институте и уместилась за одним сдвоенным столом: Евсеев, Мила, Гена, Витя и Ярик с Аришей. Саша-Маша уже летели в самолёте, у Ольги этим вечером был поезд и она занималась сборами, а Марфа предупредила, что подойдёт чуть позже.

Начало праздника было стандартным: после краткого слова директора на сцену вышел Вольдемар в костюме Деда Мороза, с посохом и довольно тяжёлым мешком за плечами. Произнеся несколько обычных дедморозовских фраз, он спросил: «А где же моя внученька Снегурочка? Давайте позовём её». Зал, как водится, троекратно позвал Снегурочку. Свет погас. В тишине гулко зазвучал бубен, и в луче прожектора, приплясывая, на сцену вышла Марфа в своём танцевальном костюме. На голове у неё была повязка, расшитая бисером. По залу пронёсся восторженный рёв. Марфа исполнила народный танец, в элементах которого угадывались бегущие олени, птицы, зимняя пурга, языки костра. Чёрная коса, казалось, тоже плясала, извиваясь в такт движениям. По стенам мерцали огни, имитируя звёзды и северное сияние. Закончив свой номер, Марфа дождалась, пока смолкнут аплодисменты, и звонким голосом сказала:

— Здравствуйте, детишки, девчонки и мальчишки! Я к вам с Крайнего Севера приехала, привезла оленины, да рыбы вяленой, да клюквы.

— Погоди, внученька, не спеши, — отозвался сочным баритоном Дед Мороз. — А все ли дети хорошо себя вели в этом году? Всем ли подарки раздавать?

— А давай проверим, дедушка.

— Давай. Ну что, ребятишки, отчёты годовые да квартальные у всех сданы? По грантам все отписались? — Вольдемар спустился в зал и ходил от стола к столу. — РИДы у всех хорошие? Вот тебя, девочка, как зовут?

— Мила! — бодро отозвалась Людмила Романовна, привстав из-за стола.

— Расскажи-ка, Мила, чем ты отличилась в этом году? — Вольдемар протянул ей микрофон.

— Две конференции, один дипломник, три практиканта, две рецензии, три статьи в реферируемых журналах, один новый штамм, — уверенно отчеканила Мила. По залу прокатился одобрительный гул, смех и аплодисменты.

— Какая хорошая девочка, — сказал Дед Мороз, удовлетворённо погладив бороду. — И что, в вашем НИИ все такие продуктивные?

— Конечно! — Других не держим! — Да мы вообще все молодцы! — вразнобой заговорили зрители.

— Что ж, вижу, институт у вас хороший, и сотрудники трудолюбивые. Посмотри-ка, внученька Снегурочка, у себя в сумке, нет ли чего для них?

Марфа открыла узорчатую кожаную сумку, отороченную мехом, и вытащила бумажку:

— А у меня, Дедушка Мороз, викторина заготовлена.

— Что ж, давай проверим, чему ребятишки научились за этот год…

Викторина прошла на ура — тем более что в качестве призового фонда выступала оленья тушёнка из дедморозовского мешка, которую выдавали за первый правильный ответ. Даже начальство не осталось в стороне: одна из банок ушла на директорский стол под одобрительный гул собравшихся. Напоследок Дед Мороз и Снегурочка зачитали шутливый гороскоп на следующий год, не обойдя ни аспирантов, ни академиков, и удалились за кулисы под смех и аплодисменты.

Потом начался капустник. Зазвучал саундтрек из какого-то ужастика; на сцену вышел хомячок Аркадий в рабочем халате и страшным голосом произнёс:

— Лаборатория молекулярной биологии и лаборатория промышленных биотехнологий представляют совместный проект: триллер «Молекулярный Франкенштейн». Сумасшедший профессор одержим идеей создания супер-штамма, который пожирал бы промышленные отвалы целиком, без остатка, — Аркадий выразительным жестом обозначил масштаб притязаний учёного. — Итак, ночь, тишина, лаборатория.

В это время участники сценки быстро организовали нехитрый реквизит — рабочий стол, небольшой стеллаж с культурами и кое-что из оборудования. Безумный профессор, всклокоченный, с тёмными кругами под глазами и с маниакальной улыбкой, зачитал небольшой злодейский монолог в стиле Шекспира. Потом мерзким голосом позвал кого-то за кулисами: «Иди к папочке, моя прелесссть» — и под общий смех на сцену выполз на четвереньках подопытный микроб, одетый в «кикимору»[1]. Профессор нежно почесал его за ухом. Затем были манипуляции с геномом: на сцене появились рестриктаза с садовым секатором, лигаза со скотчем[2] и прочие участники действа. Началось такое, что хохот в зале уже не прекращался. Директор мелко трясся от смеха, зам по науке стал пунцовым и периодически заваливался набок, утирая слёзы, и только Шебалин сидел со своей приклеенной улыбкой, иногда вздрагивая — то ли в ужасе от происходящего, то ли пытаясь подавить непристойный с его точки зрения смех. Наконец модифицированный штамм обрёл суперсилу, бросился за профессором, нагнал его в кулисах и, судя по звукам, стал смачно пожирать (из-за кулис в это время торчали дёргающиеся ноги профессора). В этот момент зрительный зал уже напоминал танцпол на рок-концерте. Актёров вызвали на сцену и наградили бурными овациями. За ними вышли зоологи с гитарой и спели песню о том, как у них проходят летние полевые:

Люди сосланы делами, люди едут за деньгами,

От инфляции спасаются едва.

А мы едем на отвалы за мышами

И за нежным ароматом SO2…

Тем временем Марфа переоделась и присоединилась к коллегам. Гена посмотрел в её сторону — и бокал застыл в его руке: к их столу шла изящная красавица в чёрном платье с люрексом, с распущенными чёрными волосами ниже пояса, в затейливых серебряных серьгах до плеч и с такой же серебряной подвеской на груди. Впрочем, его замешательства никто не заметил, поскольку на Марфу в этот момент смотрели все, включая женщин. «Сегодня ты царица бала», — сказал Антон Михайлович и неловко поцеловал Марфе руку; было видно, что этот жест для него непривычен. За одним из соседних столов сидел Вольдемар, который к тому времени тоже успел переодеться: он буквально пожирал Марфу глазами и светился торжеством. Его затея удалась даже лучше, чем можно было ожидать, а Снегурочка прямо-таки произвела фурор.

— Ну что, проводим уходящий год? — предложил завлаб. Семь бокалов — три с минералкой, остальные с шампанским — мелодично дзынькнули. Марфа посмотрела по сторонам и шепнула на ухо Гене:

— Всех вижу, кроме Олега. Он на такие мероприятия не ходит?

— Он слишком стар для этого дерьма, — ответил Гена. Девушка прыснула.

Концерт закончился. Когда зазвучала знаменитая тема из «Серенады солнечной долины», Вольдемар подошёл к Марфе и пригласил её кивком головы. Девушка встала и протянула ему руку; они подошли поближе к сцене, где было свободное место, и начали танцевать медленный танец. Ярик тут же последовал примеру Вольдемара и утащил за собой Аришу. Марфа отметила, что сегодня её кавалер при полном параде: свежая стрижка, безукоризненно белая рубашка с шёлковым блеском и ненавязчивый пряный парфюм, который «задушил» бы, например, Гену или Ярика, но отлично подчёркивал южную красоту Вольдемара. «Прям звезда турецкого сериала», — невольно подумала девушка. Скоро к ним присоединились другие пары; некоторые из них перешли на пустующую сцену, потому что места перед сценой было маловато. Несмотря на обилие танцующих, Вольдемар и Марфа были в центре внимания — они действительно были очень эффектной парой. Марфе от этого было немного не по себе, к тому же некоторые женские взгляды были откровенно недоброжелательными, зато Вольдемар наслаждался каждой секундой публичного успеха, видя в нём подтверждение правильности своего выбора.

Евсеев смотрел на танцующих, подперев голову рукой и как будто задумавшись, и вдруг внимательно взглянул на Милу. Та была дивно хороша: рыжие кудри уложены в высокую причёску, платье цвета малахита выгодно оттеняло белую кожу, на шее поблёскивало золотистое ожерелье.

— Милочка, напомни, мы с тобой хоть раз в жизни танцевали?

— Нет, Антон Михайлович, и вы прекрасно это знаете, — ответила Мила с гомеопатической дозой яда в голосе.

— Кажется, пора исправить сие досадное недоразумение, — сказал завлаб. Он слез со стула и со старомодной учтивостью пригласил свою даму на танец. Мила ответила ему взглядом герцогини и величественно протянула руку.

— Смотри, — сказала Марфа Вольдемару, озорно улыбаясь и взглядом указывая на Евсеева и Милу. — Сегодня вечер чудес какой-то.

— Совершенно с тобой согласен, — ответил Вольдемар. Он почти не смотрел туда, куда ему показывали, потому что не мог отвести глаз от Марфы.

После Гленна Миллера диджей перешёл к более современным хитам. Марфу перехватил рыжий генетик Илья, который оказался отличным танцором, потом неизвестный ей парень из группы зоологов. Наконец Ярик пробормотал: «Покрадут нашу кралю, ох покрадут!» — и, ненадолго оставив Аришу, пошёл вырывать Марфу из лап конкурентов. Его партнёрша не растерялась и пригласила Гену, который так и сидел за столом. Тот честно признался, что не умеет танцевать; Ариша, пожав плечами, заметила, что здесь дилетанты все, кроме Марфы. Гена понял, что ему не отвертеться, и пошёл на импровизированный танцпол. Евсеев с Милой уже снова сидели за столом, и завлаб иронически сокрушался, что набрал в штат «полторашек» — Гене даже подходящую пару для танцев не подобрать, все ему по плечо. «Я не полторашка», — гордо ответила Мила, тряхнув головой, и станцевала с Геной следующий танец.

Тем временем Ярик и Марфа, немного запыхавшиеся, вернулись к столу. У королевы бала не было шансов на долгий перерыв: она лишь выпила немного минералки да перекинулась несколькими фразами с Евсеевым и Милой, как рядом вновь возник Вольдемар.

— Надеюсь, ты ещё не слишком утомилась? — он горел энтузиазмом, но был предупредителен как всегда.

— О нет, я ещё не натанцевалась! — со смехом ответила Марфа и тут же упорхнула из-за стола.

Ей нравилось танцевать с Вольдемаром — двигался он легко, хорошо чувствовал партнёршу. Но сейчас, глядя в его сияющие карие глаза и кружась в его объятьях, Марфа совершенно чётко осознала: она не хочет, чтобы эти объятья стали более тесными. Это не были соображения рационального характера — это было отчётливое «нет», исходящее от тела, а телу своему девушка доверяла. Неприятия не было, но не было и влечения. Совсем. Нисколечко. И это в атмосфере праздника и танца, когда так легко принять радостное возбуждение за что-то большее. Внезапное понимание огорошило Марфу, и, видимо, это отразилось на её лице, потому что Вольдемар заботливо спросил:

— Что-то случилось?

— Кажется, я всё-таки немножко устала, — соврала она.

— Присядь, отдохни, — Вольдемар провёл её к столику.

Евсеев тут же наполнил ей бокал и пододвинула блюдо с закусками. Марфа взяла бамбуковую шпажку и медленно снимала с неё зубами помидорки черри, сыр и оливки. Для огромного количества женщин подобное открытие не стало бы бедой; более того, расклад «я ему нужнее, чем он мне» расценили бы как преимущество. В самом деле, Вольдемар мог дать девушке из Заполярья другую жизнь, другие возможности. Марфа не могла не оценить тот факт, что к ней с самого начала отнеслись как к ровне и ни единым словом или жестом не намекнули на разницу в статусе. Было очевидно, что для Вольдемара это не мимолётное увлечение, а желание серьёзных отношений с перспективой брака. Чего ещё желать ей, лимите, живущей в общаге? Но Марфа никогда не рассматривала отношения с мужчиной как способ обустроить жизнь. А уж симулировать заинтересованность и желание близости ради ништяков было и вовсе вне её разумения. Девушке было и печально, и неловко: неловко — из-за того, что лишь сейчас она разобралась в своих чувствах и что всё это время Вольдемар рассчитывал на взаимность, печально — потому что ей предстояло огорчить прекрасного человека. С формальной точки зрения Марфе не в чем было себя упрекнуть: она не заигрывала, не подавала надежду, не ставила условий, а их с Вольдемаром совместное времяпрепровождение трудно было назвать романтическими свиданиями. И тем не менее, она была страшно собой недовольна, ведь она допустила, чтобы ею увлёкся мужчина, которому она не может ответить взаимностью.

— О чём задумалась, красавица? — спросил завлаб.

— О превратностях жизни, Антон Михайлович.

— Мда… бывает, что эти превратности догоняют тебя в самый неподходящий момент.

— Эт точно, — вздохнула Марфа.

Праздник подходил к концу. Лаборатория микробной рекультивации ещё раз собралась вокруг стола для последнего тоста, после чего все распрощались и начали расходиться. Марфа первой добежала до лаборатории, там переоделась и рассчитывала незаметно спуститься по боковой лестнице, но она недооценила Вольдемара: он нагнал её на лестничной площадке.

— Ты так неожиданно исчезла, что я еле тебя нашёл… Ну как тебе вечер? Ты сегодня звезда!

— Вечер великолепный. Идея твоя, так что и успех целиком твой.

— Не скажи! Без тебя ничего не получилось бы.

Он сиял как медный грош, отчего девушка чувствовала себя не в своей тарелке. Марфа хотела отложить объяснение на потом, чтобы не портить человеку праздник, но Вольдемар стал интересоваться её планами на Новый год: он явно решил, что пора вывести отношения на новый уровень. Марфа вздохнула — отступать было некуда. Она прислонилась спиной к шершавой коридорной стене, обеими руками сжимая ремень сумки.

— Володь, спасибо тебе за всё. Ты прекрасный собеседник, друг, ещё и отличный танцор, как выяснилось. С тобой я чувствую себя настоящей леди…

Марфа вдруг живо представила свою учительницу по литературе, по совместительству классную руководительницу: когда кто-нибудь сдавал ей сочинение в подобном стиле, классная называла это «канцелярской отпиской» и карала соответствующей оценкой. «Два за содержание, пять за грамотность», — машинально оценила свою речь Марфа. Вольдемар насторожился.

— Даже не знаю как сказать… — продолжила она. — В общем, боюсь, что у нас с тобой ничего не получится.

— Почему? Я что-то сделал не так?

— Ты всё делаешь идеально. Но… я не чувствую взаимности. Не знаю почему. Мне с тобой интересно, уютно, хорошо — и это всё.

Вольдемар немного помолчал, потом заговорил совершенно спокойно.

— Это нормально, что чувства возникают не сразу. Ты не из тех, кто вешается на шею, и мне это нравится. Лично я никуда не спешу и тебя не тороплю. Думаю, ты просто немного устала: конец года, отчёты всякие, в универе зачётная неделя, ещё и подготовка к концерту. У меня тоже бывает состояние, когда не хочется ни с кем видеться, даже с близкими людьми. Давай возьмём паузу, если хочешь.

— Н-нет, дело не в этом, — Марфа замотала головой. — Я немного устала, но не до такой степени. И не то чтобы у меня были сомнения или я не дозрела. В этом вопросе у меня как раз наступила ясность, и она вот такая… к сожалению.

— Ты по какой-то причине не можешь дать согласие? — на лице Вольдемара было искреннее недоумение.

— Согласие и взаимность — вещи разные! — чуть не завопила Марфа. — Согласиться я могу хоть сейчас, в этом я абсолютно свободна. Но… ладно, скажу прямо: я неспособна спать с мужчиной, если я его не хочу. Знаю, что многие и способны, и готовы. А я не умею.

— Меня ты, значит, не хочешь, — тихо сказал Вольдемар.

— Сегодня я это чётко поняла, — подтвердила Марфа. — И я ничего не могу с этим поделать.

Вольдемар был озадачен. Он впервые попал в ситуацию, где его не хотят как мужчину и прямо об этом говорят. Это был даже не удар по самолюбию — отказы и расставания в его жизни были, но случались они по причинам, ему понятным. Более того, как человек умный и наблюдательный Вольдемар всегда заранее видел, к чему дело идёт, и знал, чем оно закончится. Но признание Марфы стало для него громом среди ясного неба: всё ведь шло как было задумано, всё получалось как нельзя лучше! Что он упустил, чего не понял с самого начала? Надо было разобраться во всём этом наедине, в спокойной обстановке. Дальнейший разговор становился для него тяжёлым.

— Даже не знаю, что сказать, — Вольдемар покачал головой. — Ну что ж… по крайней мере, спасибо за честность. С Новым годом тебя.

Он развернулся и вышел в коридор. Марфа хотела что-то сказать вслед, но слова застряли у неё в горле. Она ещё какое-то время постояла у стены, а потом стала тихонько спускаться по лестнице. На душе у неё было прескверно.

[1] Маскхалат, который выглядит как гора лохмотьев

[2] Ферменты, участвующие в редактировании генома: рестриктаза «разрезает» ДНК, лигаза «склеивает»

Глава 32

Алиса удивилась, как это она не удивилась, но ведь удивительный день ещё только начался и нет ничего удивительного в том, что она ещё не начала удивляться.

Льюис Кэрролл

Утро 31 декабря выдалось относительно тёплым, пасмурным и ветреным. Уже рассвело; надвинув поглубже капюшон, отороченный мехом, Марфа шла к институту. Она шла мимо витрин, сияющих разноцветными шарами и мишурой, мимо дверей кафе и магазинов, украшенных гирляндами из ёлочных ветвей и перевитых лентами. Странное впечатление производил этот контраст: типичные декабрьские полусумерки, серая хмарь без намёка на просвет — и яркое праздничное убранство улиц. Прохожих было меньше, чем обычно, и большинство из них несли пакеты с продуктами или красиво упакованные подарки.

Марфа чувствовала себя словно подвисшей в безвременьи: старый год для неё логически завершился концертом и разговором с Вольдемаром, а новый ещё не пришёл. За этот год она прожила целую жизнь, и трудно было сказать, чего в этой жизни было больше — приобретений или потерь. Девушка на ходу перебирала в памяти события и впечатления, словно листая страницы дневника. Последние месяцы жизни матери, её смерть, похороны, наследственные дела — эти четыре месяца тело как будто жило и действовало само по себе, а душа бесстрастно наблюдала за ним откуда-то извне. Потом, как в тумане, отъезд из Дудинки, восстановление в институте. Упоительный аромат цветущих яблонь — первое за год ощущение, которое напомнило девушке, что она жива. Новая работа и кропотливый ручной труд, помаленьку собравший Марфу из руин. Главная радость года: коллеги, ставшие родными людьми. Абсолютно спонтанное (но, как позже выяснилось, верное) решение сменить направление и присоединиться к новому проекту. Открытие Гены — в том смысле, в котором открывают для себя страну или книгу. Интеллектуальные баталии в чайной комнате. Встречи с Вольдемаром: совместные обеды, кафе, музей, джазовый концерт. День рождения Евсеева, вызов «скорой», чёткие и спокойные действия Ярика, признание Милы, посиделки с Геной в «Гадком коте» и её, Марфы, пьяная болтовня, не иначе на фоне стресса. Предновогодняя суматоха. Визит к Вольдемару и засолка форели. Танец на сцене, первый за пять или шесть лет, и первое в этом году по-настоящему праздничное настроение. И тут же — невесёлое открытие, поставившее крест на дальнейших отношениях с Вольдемаром. Девушка удивилась тому, как её внутреннее время, почти застывшее в первой половине года, осенью стало набирать темп: сначала почти незаметно, а к концу года оно разогналось так, что Марфа едва успевала осознавать смену событий и впечатлений. И вот теперь… что? Конец пути, слезай, приехали? Или просто остановка перед следующим перегоном?

Но, видимо, годовой лимит открытий ещё не был исчерпан, и Марфу внезапно поразила ещё одна мысль: Вольдемар в неё не влюблён. Девушка даже остановилась посреди тротуара, замерев на несколько секунд, и в неё врезался парень, шедший сзади. Марфа пробормотала извинения и пошла дальше. Она перебрала в голове все мелочи — взгляды, жесты, прикосновения, — которые запечатлела её память, но на которые она не обратила внимания из-за временной утраты чувствительности. Картинка в голове у Марфы понемногу складывалась. Да, Вольдемар был искренен и действительно хотел с ней длительных и серьёзных отношений. Он ценит её, уважает в ней честность, ум, отсутствие корыстных мотивов и прочее. Она радует его эстетически, в этом сомнений нет, а зеркала и реакция окружающих ясно показывают: они с Вольдемаром прекрасно подходят друг другу. Марфа прислушивалась к своим ощущениям, долго искала подходящие слова и наконец сформулировала: её хотели взять в проект под названием «брак». В общем-то, ничего плохого в этом нет, и если бы не Марфины «идиотские принципы» (как называла их одна сокурсница), Вольдемар стал бы образцовым мужем и отцом, потому что он всё и всегда делал добросовестно. Итак, отношения завязались, несколько месяцев всё шло по плану, Вольдемар раз за разом убеждался в правильности своих намерений, а новогодний концерт прямо-таки привёл его в экстаз. Но это не был восторг влюблённости, которая предвкушает взаимность — это был восторг исследователя, который получил результат, превосходящий расчётные значения.

«Идиотские принципы», подумала Марфа. Какие же это принципы — делать то, что нравится, и не делать того, что не нравится? Точнее, того, что вызывает категорическое неприятие на телесном уровне, безо всяких там идеологических надстроек. У девушки словно камень с души упал: она не разбила ничьё сердце — она всего лишь оказалась неподходящей кандидатурой для проекта, а эту неприятность Вольдемар переживёт довольно легко.

С такими мыслями она подошла к массивным дубовым дверям института, вошла внутрь и направилась к столу вахтёра, за которым сидела неизменная мисс Марпл, читала книгу и прихлёбывала чай.

— Здравствуйте! Вы и сегодня дежурите, — улыбнулась ей Марфа.

— Почему бы и нет? Я женщина одинокая, лишняя копеечка в хозяйстве не помешает.

— Новый год тоже на посту будете справлять?

— Да я его давно не отмечаю. Числа второго-третьего сын приедет, внучек привезёт — тогда и попраздную. И пирог испеку. А ваши ключи уже взяли.

— Кто? — удивилась Марфа.

— Так Гена же. Минут сорок назад.

— Странно, у него дежурство в другой день… — тут книга, которую читала мисс Марпл, решила закрыться сама собой, и девушка увидела обложку: «Мизери» Стивена Кинга.

— Ого…

— Хочется, знаете ли, чего-то умиротворяющего на фоне текущих новостей. Пристрастилась к ужастикам ещё во время ковида, — пояснила вахтёрша, поправила очки на носу и продолжила чтение.

Марфа побежала вверх по лестнице. В лаборатории она застала Гену, сидящего за компьютером.

— Привет! Ты что тут делаешь? — со смехом спросила девушка.

— Привет. Да вот, зашёл забрать кое-что… и показания заодно снял.

— Да-да, пришёл забрать, потом увидел корин, корины увидели тебя, дальше всё как в тумане. Мало вас, трудоголиков, Мила гоняет, — она окинула Гену суровым взглядом, потом вздохнула. — Ну что, чаю? У меня есть прянички домашние.

Марфа пошла в чайную комнату, заварила чай и выложила на блюдце тёмно-коричневые фигурки. Гена появился через две-три минуты, неся в руках мерзавчик[1] с тёмно-коричневой жидкостью.

— Это домашний бальзамчик. Как подарили позавчера, так и валяется в сумке.

Пока чай заваривался, Гена брал печеньки по одной и рассматривал.

— Ого, все разные. Чайка. Рыба. Звезда. Месяц. Ёлка. Эээ… собака?

— Планировался песец. Это ржаные пряники на жжёном сахаре. Когда-то нашла рецепт в интернете, но там были просто ромбики, мне это показалось скучным. Я стала вырезать фигурки.

— Что вижу, то пою.

— Олень совсем не получается, однака.

— Это понятно — у него рога.

— И они обламываются. Так что обхожусь бараном, вот он. Довольно нудная работа — ножом всё это вырезать, так что я обычно заморачиваюсь только на Новый год. Пробуй.

Гена налил чаю себе и Марфе, взял пряничную звезду, откусил луч.

— Ммм, да, чувствуются пряности и карамель, — кивнул он. — Вкусно. А про бальзам-то мы и забыли. Тебе ложечку плеснуть?

— Давай. Надеюсь, я не окосею, как тогда в «Гадком коте».

— Да хоть бы и окосела. Доставлю до дома в лучшем виде.

Тут дверь лаборатории открылась, и на пороге появился завлаб.

— И ты, Брут! — тихонько сказал Гена.

— Ну и зачем мы расписывали дежурства? — всплеснула руками Марфа. — Что у нас творится с трудовой дисциплиной?

— Не труд ради дисциплины, но дисциплина ради труда, — назидательно поднял палец Евсеев и стал раздеваться.

— Охохо. Идите к нам пить чай, только что заварила.

Чаёвничали почти молча: всё, что хотелось сказать, уже было сказано в предшествующие дни. Каждый думал о чём-то своём; Евсеев периодически поглядывал на Гену, и в этом взгляде Марфе чудилось что-то вопросительное. В институте было непривычно тихо: ни шагов в коридоре, ни голосов сотрудников, ни позвякивания стекла. Слышен был лишь едва уловимый шум вытяжки да невнятное бормотание аэратора.

— Марфа, печенье изумительное, — сказал завлаб, вставая из-за стола. — Спасибо за чай, я пошёл к своим бусикам. Они по мне уже соскучились.

— Я вам сегодня нужна?

— Нет, что ты, до одиннадцатого числа ты абсолютно свободна.

Марфе оставалось лишь ополоснуть кружки и полить цветы, что заняло у неё не более пяти минут. Она стала собираться, Гена последовал за ней. Они попрощались с Евсеевым, ещё раз поздравили его с наступающим и вышли.

— Только не засиживайтесь, — крикнула напоследок Марфа, — а то я Миле на вас нажалуюсь.

— Мила и так по журналу всё увидит, — отозвался Антон Михайлович. — Ключи-то всё равно буду сдавать под роспись.

— Если что, мисс Марпл сегодня на посту, с ней и отметите, — съехидничал напоследок Гена.

Часы в вестибюле показывали полдень. Возле вахты Марфа притормозила, под вопросительным взглядом Гены порылась в сумке и вытащила два последних пряника.

— Это вам, — сказала она вахтёрше. — С Новым годом!

— Спасибо, милая, и вам хороших праздников, — ответила та, с довольным видом принимая гостинец.

Гена проводил Марфу до остановки. Там он вынул из кармана небольшую фигурку Щелкунчика в ретро-стиле, с петелькой, чтобы можно было повесить на ёлку.

— Хотел после танцев тебе подарить, но ты так быстро исчезла, что я не успел.

Он положил Щелкунчика на ладонь Марфе. Фигурка оказалась довольно тяжёлой — видимо, гипс или глина, расписана вручную.

— А ведь это первый балет, который я увидела в своей жизни, — сказала Марфа, рассматривая подарок. — Мне было семь лет, мы с мамой летали в Красноярск, как раз на новогодние каникулы, и она повела меня на «Щелкунчика». Меня потрясло всё: и сам театр, и музыка, и постановка, так что до конца каникул этот балет просто не выходил у меня из головы. А когда мы вернулись, я потребовала, чтобы меня записали в школу искусств. Там я играла и танцевала девять лет. Спасибо.

Она обняла Гену, насколько это позволяла разница в росте, то есть обхватила его чуть выше талии, носом уткнувшись в плечо. Гена нежно обнял её в ответ. Тут вдали, на повороте, показался Марфин автобус.

— Ишь ты, быстро приехал, — сказала она. — Ну что ж, до следующего года.

— До следующего года. И я хотел тебе сказать, что ты мне очень нравишься, — увидев, как у Марфы округлились глаза, Гена поднял ладонь. — Нет, я реалист и ни на что не претендую. Но с некоторых пор моя жизнь стала гораздо приятнее благодаря тебе. Не стой, а то автобус уйдёт, — усмехнулся он и тихонько подтолкнул девушку к открытой двери.

Когда за Марфой закрылась дверь, он повернулся и зашагал в сторону отъезжающего автобуса: Гена жил примерно в той же стороне, где стояла Марфина общага.

[1] Бутылочка объёмом 125 мл

Глава 33

Я никак не предполагал, что у вас пикник, и вышло так, точно я напросился. Право, мне совестно…

А. Куприн

Марфа сидела за столом в своей комнате, положив голову на руки, и смотрела в окно, за которым сгущались сумерки. Прежде чем вернуться в общежитие, она зашла в кафе и от волнения съела здоровенную тарелку карбонары, а потом долго сидела в обнимку с большим стаканом кофе, осмысляя происшедшее. После сытного обеда Марфа немного успокоилась, мысли стали более чёткими. Вообще-то она могла бы и догадаться — но Гена был в поле её внимания исключительно в качестве шефа и коллеги. Девушка опять была собой недовольна и решила, что, видимо, она изрядно отупела, пока сидела с больной матерью. Потом вспомнила свой же реферат по психологии, который писала года три назад, про стадии депрессии. Ну да, эмоциональная чувствительность возвращается одной из последних, и Марфе не в чем себя упрекнуть, но всё-таки…

Она вернулась в общежитие и поднялась к себе в комнату. На этаже было тихо: вчера уехала соседка по комнате — четверокурсница из Ирбита, затейница и хохотушка, разъехались и остальные девчонки. Тиканье часов, еле уловимый гул машин за окном — вот и все звуки. Марфа вдруг почувствовала себя оторванной от всего мира; ей стало не по себе, и она включила чайник. Тот сразу наполнил комнату уютным добродушным шипением. Девушка заглянула в фаянсовый заварник: один спитой чай на дне. Она дошла до санузла, вытряхнула старую заварку и ополоснула заварник. Пакетированный чай Марфе не нравился категорически, и даже в общаге она всегда заваривала себе чёрный крупнолистовой чай, добавляя в него то мяту, то душицу.

Пока чайник закипал, Марфа открыла сумку, вытащила из неё телефон, потом достала Щелкунчика. Она хотела повесить Генин подарок на небольшую, сантиметров тридцать, пластиковую ёлочку, но фигурка оказалась слишком массивной. Девушка просто прислонила Щелкунчика к ёлочке и улыбнулась: эта композиция напомнила ей декорацию из балета, который когда-то потряс воображение девочки из Заполярья. Итак, чем заняться теперь? Что ж, попью чая, почитаю, схожу в магазин, ближе к полуночи наделаю бутербродиков, выпью стаканчик вина — и баиньки, подумала Марфа. Эта мысль её вовсе не огорчала: праздничный вечер в институте подарил столько эмоций, что хватит на все двенадцать дней, а праздники в одиночестве давно стали для неё нормой. Правда, не так давно Марфу звали на Новый год в какую-то компанию, но место было незнакомое, людей много, отмечать планировали шумно — в общем, она отказалась. А в институте, похоже, все были уверены, что Новый год она проведёт с Вольдемаром.

Марфа заварила чай, подождала, пока он настоится, и налила себе полную кружку. Взяла с полки книгу Пратчетта, которую взяла в библиотеке ещё в середине месяца и до которой всё руки не доходили, уселась поудобнее. Но не успела она прочитать и двух страниц, как телефон голосом Хуанеса запел про чёрную рубашку: этот был рингтон на Вольдемара. Девушка отложила книгу, собралась с духом и взяла трубку.

— Да?..

— Марфа, привет. Извини, я психанул тогда… всё-таки не каждый день мне такое говорят.

— Ничего ты не психанул. Я думала, что ты отреагируешь… эм… более эмоционально. Меня бы тоже не порадовало, если бы мне такое сказали.

— Кстати, ты не передумала?

— Володь, дело ведь не в том, что я думаю или не думаю. Дело в том, что я чувствую, а здесь мне тебя порадовать нечем.

Вольдемар вздохнул.

— Ну что ж… А кофе хоть попьёшь со мной?

— Конечно! — ответила Марфа без задней мысли.

— Со второго по шестое меня не будет, а потом созвонимся, хорошо?

— Договорились. С наступающим тебя.

— И тебя тоже. Пока!

Марфа положила телефон на стол и облегчённо выдохнула. Интересно, а были ли у Вольдемара отношения, в которых его любили? а в которых он любил? Как он дошёл до тезиса «брак — это не про любовь»? Или этот тезис был унаследован от родителей? Причём корыстный интерес к своей персоне он, похоже, прекрасно видит и пресекает — на такого ресурсного и перспективного жениха ведут охоту в режиме нон-стоп. Он мог бы пользоваться этим по полной программе, но подпирать своё эго женщинами ему тоже не нужно. Вот и найди себе пару с такими вводными.

Читать почему-то расхотелось. Марфа допила чай, взяла телефон, полистала френдленту, но и это ей быстро надоело. Она рассеянно поглядела по сторонам, и её взгляд упал на перекидной календарь с прекрасными видами скал на реке Чусовой. Это был последний, декабрьский лист, и девушка подумала, не пора ли убрать его и повесить свежий календарь, заказанный на «Озоне» ещё три недели назад. Она открыла ящик стола, вынула оттуда новый календарь, повертела его в руках и положила перед собой, даже не открыв упаковку. Да что с ней такое? Предновогодняя суета закончилась, все вопросы наконец решены, дела улажены, можно отдыхать — и тем не менее беспокойство не покидало девушку, будто она чего-то не доделала. Но хватит, к чёрту дурацкие ощущения: у неё впереди законных одиннадцать дней, чтобы сгонять на каток, повстречаться с подругами, выбраться на лыжах в лес, сходить в кино… нет, не в кино — она пойдёт на «Щелкунчика»! Если, конечно, ещё остались билеты. Марфа села за стол, открыла ноутбук и зашла на сайт оперного. Так и есть: до двенадцатого января всё раскуплено. Она вздохнула, перевела взгляд на Щелкунчика, подаренного Геной, и о чём-то задумалась. Потом вдруг решительно взяла телефон и нашла в списке нужное имя.

— Гена, привет ещё раз.

— Привет, — его голос звучал ровно, как обычно, хотя и с некоторой ноткой удивления.

— На всякий случай решила напомнить, что ты обещал познакомить меня с котом.

— Обещал, да. Хочешь в эти праздники?

— Ну да, самое подходящее время, пока никто не занят. Если ты никуда не уедешь, конечно.

— Я уеду дня на два, но это будет после шестого. Остальное время я свободен.

— Назначай день, я могу когда угодно.

— Хм. Я думал, на эти праздники у тебя обширная программа.

Тут Марфа почувствовала, как приступ храбрости, под воздействием которого она совершила этот звонок, сходит на нет. В голове пронеслась мысль: а что я вообще делаю? Зачем мне приспичило за несколько часов до Нового года звонить человеку, который меня никуда не звал и ничего не предлагал — если не считать шутливой реплики относительно кота?

— Я навязываюсь?.. — нерешительным голосом сказала девушка. — Извини, у тебя, наверное, свои планы, да и Новый год скоро…

— Ты с темы-то не съезжай, — ответил Гена со смешком. — Раз уж позвонила, давай договариваться. Ты где будешь праздновать Новый год и когда вернёшься?

— Здесь… — растерялась Марфа. — В смысле, в общаге.

— С подружками, что ли?

— Подружки разъехались все. Одна буду.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Гена. — А… ладно, вопросов задавать не буду. У меня встречное предложение: я тоже один, так что приезжай ко мне, отметим вместе. Выпьем чего-нибудь, кота потискаем, дальше произвольная программа: можем сходить погулять, можем фильм хороший посмотреть. Потом посажу тебя на такси. Идёт?

Марфа подвисла. Она уже утратила способность удивляться и просто думала, что ответить.

— …Если, конечно, я не успел надоесть тебе на работе, — уточнил Гена после затянувшейся паузы.

— Нет-нет, — спохватилась Марфа, — ты не можешь надоесть. Я приду. Что принести к столу?

— Даже не знаю… У меня есть бутылка красного полусухого… секунду, сейчас посмотрю… хлеба немного, масло, мясная нарезка, кефир. Помидоры. Есть полкастрюли супа, но это вряд ли тебя интересует.

— Понятно, — сказала девушка тоном лечащего врача. — Стол беру на себя. Во сколько?

— Так. Тебе до меня три остановки. Давай часов в девять, автобусы ещё будут ходить. Пиши адрес…

Марфа не ожидала от себя такого кульбита. Ещё две недели назад она поклялась бы, что в принципе не способна на что-либо подобное. Девушка волновалась, но чувствовала, что поступила верно — слишком важную вещь она услышала сегодня днём, и она бы просто не вытерпела одиннадцать праздничных дней. Ей необходимо было снова увидеть Гену… точнее, так: ей надо было увидеть его. Не как коллегу, не как дипломного руководителя, не как приятеля.

Полчаса спустя Марфа шла из «Пятёрочки» с большим пакетом. Было около семи часов, уже давно стемнело; повсюду горели, мерцали, мигали праздничные огни. Её обогнала компания — два парня, две девушки: на парнях красно-белые колпаки, у одной из девушек поверх вязаной шапочки светящиеся кошачьи ушки. Кричат, хохочут, поздравляют всех с наступающим. Навстречу стремительным шагом пронёсся курьер с большим зелёным коробом за спиной. Да, подумала Марфа, у парня сегодня горячий денёк. Интересно, успеет ли он к новогоднему столу, или предпочтёт хороший заработок ритуальному бокалу шампанского под бой курантов? За курьером — женщина средних лет, лицо озабоченное, на плече сумка, в обеих руках по пакету с продуктами. Чуть подальше — суровый мужик с таким же суровым барбосом на поводке: праздники праздниками, а выгул зверя по расписанию.

Вернувшись из магазина, Марфа задумалась: вот что одеться? Перебрала свой небогатый гардероб и остановилась было на чёрной тонкой водолазке, но вспомнила про кота и достала из чемодана рубашку тёмно-абрикосового цвета. Разложила гладильную доску, хорошенько отгладила рубашку и надела её. Потом достала свой «сундук с сокровищами» — так Марфина соседка по комнате называла большую шкатулку с украшениями. Порывшись в шкатулке, девушка остановилась на простых жемчужных «капельках». Надела серьги, повертелась перед зеркалом, удовлетворённо кивнула и быстро собрала сумку. На часах было полдевятого; Марфа вынула из маленького холодильника кусок форели — примерно треть от того, что вручил ей Вольдемар — и бросила его в пакет к остальным продуктам. Через две минуты она выключила ноут, погасила свет и закрыла комнату на ключ.

Глава 34

Некоторые сюрпризы сваливаются вам как снег на голову. А другие подкрадываются, когда вы меньше всего их ждёте. И иногда самый большой сюрприз ты делаешь себе сам.

«Сплетница»

Марфа поднялась по лестнице на второй этаж, подошла к нужной двери, немного помедлила, чтобы выровнять дыхание, и нажала на кнопку звонка. Гена открыл дверь; он был в голубой рубашке и джинсах. «Заходи», — сказал он и жестом пригласил девушку в небольшую прихожую. Марфа тут же решительно всучила ему пакет. Гена сунул в него нос.

— Ого, ты решила устроить целый пир?

— Почему нет? Сегодня будет вкусно.

Гена отставил пакет в сторону и помог Марфе снять куртку. Когда она наклонилась, чтобы снять ботинки, она увидела кота — гладкошёрстного рыжего подростка. Кот стоял посередине комнаты и с любопытством разглядывал, кто это к нему пришёл. Гена, в свою очередь, с любопытством наблюдал, как зверь отреагирует на гостью — первую в его котской жизни.

— Кшысь! — радостно воскликнула Марфа. — Иди сюда!

Кошак набычился, выгнул спину и воинственно, боком-боком, поскакал к прихожей. За полметра до цели он остановился и проверил, впечатлена ли гостья. Когда Марфа протянула к нему руку, он развернулся и дурацким галопом понёсся обратно.

— Заигрывает, — пояснил Гена. — У него как раз вечерние скачки, хочет, чтобы за ним погонялись. У меня чисто, можно в носках.

— Обязательно погоняюсь, но чуть позже, — Марфа сняла ботинки и поставила их на решетчатую подставку. Кшысь уже вернулся и с пристрастием обнюхивал девушку. — Ага, попался! — она взяла кота на руки и прижала к груди; тот продолжал обнюхивать Марфино лицо и волосы, потом протянул лапу к серёжке и стал играть ею.

— Давай-ка я временно изыму этого террориста, — сказал Гена, аккуратно забирая кота, — а ты можешь помыть руки и всякое такое. Ты ему понравилась, теперь он всё равно от тебя не отстанет. Полотенце полосатое, с краю висит.

Помыв руки, Марфа прошла в квартиру. Ничего особенного, стандартная однушка с лоджией, незатейливый ремонт, бежевые обои, мебель в основном из Икеи. На столе стандартный рабочий беспорядок, над столом фотография в рамке, похоже, с какой-то конференции: Евсеев, Гена, Витя, Мила и ещё несколько человек, которых Марфа не знала. Но на всём этом взгляд не задерживался — внимание приковывал винтажный резной шкаф в углу комнаты: внизу глухие створки, вверху трёхуровневый стеллаж за стеклянной дверцей.

— Красота, правда? — Гена перехватил Марфин взгляд. — Тётка выкинуть хотела, я вывез, отреставрировал. Сейчас вверху минералогическая коллекция, внизу книжки. Показать?

— Да, конечно!

Гена открыл дверцу.

— Как говорил мой отец, жить на Урале и не переболеть «каменной болезнью» — это неприлично! Тут только часть образцов, остальные живут на лоджии.

Марфа заглянула в шкаф и тут же протянула руку к узорчатому зелёному камню, отполированному с одной стороны.

— А это я знаю: змеевик.

— О да, серпентинит — это наше фирменное, уральское. Я привёз его из посёлка Малышева. Оттуда же у меня берилл — вон тот, бледно-зелёненький. Нашёл его на отвалах, когда там ещё можно было ковыряться.

— А сейчас нельзя?

— Сейчас другое законодательство. И начальство на рудниках бешеное, везде всё огородило, камер понаставило. Вдруг кто-нибудь что-нибудь найдёт, чего они не нашли?

— А это что за красота такая? — Марфа вытащила серый камень с крупными тёмно-красными вкраплениями.

— Это эвдиалит, или лопарская кровь. Отец бывал на Хибинах, привёз оттуда несколько интересных камушков.

В коллекции у Гены оказались не только образцы минералов, но и окаменелости, большую часть которых он насобирал сам. Марфа рассматривала небольшой аммонит.

— А почему он такой… металлический?

— Потому что замещён пиритом. А вот здесь, смотри, осталось немного перламутра.

— Пирит… пирит…

— Сульфид железа.

— Точно. О чём всегда жалела, так это о том, что нам нигде не преподавали геологию и минералогию. Хотя бы базовый курс. Живёшь на Урале — и даже не знаешь, что за камушки под ногами валяются.

— У меня тоже систематического образования нет: что-то я сам читал, что-то рассказывал приятель-геолог. О, кстати, у меня есть образцы, собранные под ногами! Сейчас достану тебе шикарную яшму с Южного Урала, там ею дороги отсыпают…

Тут из кухни раздался подозрительный хруст, и Гена с Марфой дружно рванули туда: кот забрался на стол и не спеша лез в Марфин пакет с едой.

— Кшысь! — рявкнул Гена. Кот выдернул из пакета свою хитрую рожу и, прижав уши, быстренько ретировался со стола.

— Он просто напомнил, что пора заняться новогодним ужином, — вступилась за кота Марфа и начала разбирать пакет. — Надеюсь, вино уже охлаждается?

— Да, я поставил его на окно. Что нужно делать?

— Порежь багет. Намажем его творожным сыром, сделаем бутеры с форелью. Между прочим, эту форель я засолила сама. Потом нужно помыть яблоки. Помнишь, я приносила закуску на день рожденья шефа? Хочу повторить…

В четыре руки они быстро приготовили отличный ужин из холодных закусок — разнообразных, но не слишком калорийных. Иногда перекидывались короткими репликами. Марфа пытливо поглядывала на своего собеседника, но видела ровно того же Гену, что и на работе — невозмутимого и чуть ироничного. Марфа была немного обескуражена: эта будничная манера никак не вязалась с признанием, которое она услышала днём. Впрочем, подумала она, а почему он должен вести себя как-то по-другому? Ведь все считают её девушкой Вольдемара, и Гена тоже.

Пока готовился ужин, Кшысь вертелся под ногами и явно имел виды на форель, до которой он не успел добраться. В конце концов Марфа угостила его небольшим кусочком; кот завывал и чавкал одновременно, при этом получался такой звук, что девушка хохотала до колик. Гена смотрел на неё, на кота и прыскал в кулак.

Всё было готово, но до полуночи оставалось почти два часа, и Гена предложил своей гостье чаю. Тарелки с закусками пока убрали в холодильник, подальше от рыжего дегустатора. Пока чайник закипал, Марфа подошла к окну, наполовину занавешенному римской шторой, и рассматривала обитателей подоконника — небольшие кактусы, толстянки, сансевьеры и так далее.

— Это мой суккулятник[1], — пояснил Гена, заваривая чай. — Он хорош тем, что отлично переносит забвение, нерегулярный полив и прочий абьюз. Я постарался подобрать такие сорта, чтобы не вымахивали слишком большие и чтобы все разные были.

Многообразие форм и расцветок и в самом деле впечатляло: одни растения были как миниатюрные агавы, гладкие и голубовато-сизые, другие имели толстые красноватые листья, третьи напоминали столбики, окутанные густым пухом. Тут был даже литопс, который Марфа сначала приняла за камушки. Один из кактусов, похожий на мини-дикобраза, собрался зацвести и выпустил из-под внушительных колючек несколько длинных бутонов.

Тем временем Гена уже налил чаю, выставил на стол сушки, вазочку с домашним вареньем («от мамы») и небольшую плошку с мёдом — тем самым, который ему подарили на день рожденья. Марфа и Гена сели через угол друг от друга, третью табуретку занял Кшысь, чтобы контролировать процесс чаепития. Сколько раз они сидели рядом — без кота, конечно — за рабочим столом или в чайной комнате, но теперь что-то неуловимо изменилось, и оба ощущали себя так, словно это была их первая встреча тет-а-тет. Некоторое время они молчали: Марфа смотрела в кружку и лишь порой искоса поглядывала на Гену, а тот в задумчивости грыз сушку. Наконец он решил прервать затянувшееся молчание:

— Я обещал не задавать вопросов, но… могу я узнать, почему ты собиралась отмечать Новый год одна?

Что бы ни двигало Геной — праздное любопытство или затаённая ревность, — Марфа была рада, что он спросил об этом.

— В смысле, почему не с Вольдемаром? Потому что я буквально вчера поняла, что он не тот, с кем я хочу справлять Новый год. Никаких претензий и обид у меня нет, вёл он себя безупречно. Как мужчина Вольдемар — настоящий подарок… просто не для меня. Мы поговорили и, надеюсь, он меня понял.

Гена склонил голову набок и некоторое время смотрел в одну точку на столе.

— Жаль парня. Отказ — это всегда болезненно, а уж от такой девушки…

— Что-то подсказывает мне, что он не будет долго страдать, — улыбнулась Марфа. — Тогда уж и я спрошу, почему ты собирался праздновать один.

— Я вообще не собирался праздновать. В последние годы я просто ложусь спать как обычно, а утром иду гулять по пустому городу. Но сегодня, раз такое дело, я решил сменить программу.

Дальше беседа пошла живее. Гена и Марфа вспоминали этот год, который у них обоих выдался крайне богатым на события — как радостные, так и не слишком. У Гены год прошёл под знаком того самого штамма, вокруг которого закрутилась вся эта история с поездкой в Москву, грантом, расширением лаборатории и так далее. Начала этой эпопеи Марфа не застала, так что Гена рассказал ей, как они с Евсеевым патентовали новый штамм и как административные подробности этой процедуры оставили неизгладимый след в Гениной психике. Марфин рассказ был более лаконичным: она сухо и вкратце рассказала, чем занималась первую половину года — вспоминать о событиях того времени ей не хотелось. Гена знал, что это больная тема, и лишних вопросов не задавал. Зато Марфа охотно поделилась университетскими новостями, и они с Геной не без удовольствия перемыли кости их общим преподавателям. Девушка заметила, что её собеседник расслабился, ожил и стал улыбаться — как в тот вечер, когда рассказывал ей про кота.

Между делом Кшысь перебрался на колени к Марфе, получил свою порцию почесушек и задремал. Примерно в полдвенадцатого Гена достал из холодильника закуски и поставил на стол два бокала. «Сиди, ты заблокирована», — сказал он с усмешкой, когда Марфа хотела помочь накрыть на стол. Гена расставил тарелки и приборы, открыл вино, потом о чём-то вспомнил, вышел из кухни и вернулся со свечой в кованом подсвечнике в виде совы. «Для антуража», — пояснил он, зажигая свечу. Вот так, при свече, с винишком и за разговорами, они и проворонили праздничную полночь: со двора вдруг донеслись крики «Ур-рааа!!!» и захлопала первая петарда. Кот, заснувший на коленях у гостьи, от резкого звука вздрогнул и поднял голову.

— Ой, а желать-то будем? — спохватилась Марфа.

— Обязательно, — ответил Гена, доливая вино в бокалы. — Тебе, например, я желаю успешно защитить диплом под моим чутким руководством. А потом, разумеется, пойти ко мне в аспирантуру.

— Это всё? — хитро улыбнулась девушка.

— Неа. Ещё желаю, чтобы ты перестала уже сносить чердаки мужской части института и остановилась на ком-нибудь.

— Гена, ты переоцениваешь мои таланты.

— Пострадавших больше, чем тебе кажется. Особенно после твоего бенефиса в роли Снегурочки.

— Договорились. А тебе я желаю найти полное взаимопонимание с коринами, чтобы у тебя с ними всё получилось и чтоб тебе за это дали много денег и докторскую степень.

— Это всё? — в голосе Гены звучала провокация.

— А что ещё я могу пожелать? Я знаю тебя как руководителя и учёного. Как собеседника. В этом качестве ты мне очень нравишься. А другие качества мне пока неведомы, — Марфа пожала плечами. — Но хотелось бы узнать, какой ты вне работы.

— Из нерабочего я уже кое-что предъявил: кота, камушки, кактусы…

— Если у тебя всё нерабочее на букву «К», то могу предположить карты, казино и коньяк.

— Обижаете, мадемуазель: контрабанда, криптовалюта и кокаин. Мы с котом в твоём распоряжении, можешь нас исследовать со всех сторон, мы будем только рады.

В это время Кшысь убедился, что ему ничего не грозит, сладко потянулся, распахнул розовую пасть, усеянную мелкими острыми зубами, и томно сощурил глаза.

— Да ты мой шладкий кот, — проворковала Марфа и почесала ему шею.

— Раз уж тебя разблокировали, я хотел бы исправить одно досадное упущение.

— Какое?

— На вечере я так и не станцевал с тобой — конкуренция зашкаливала. Могу я сейчас пригласить тебя на танец?

— Конечно. А что насчёт музыки?

— Я включу на компьютере. Пошли в комнату.

Марфа осторожно сняла Кшыся с колен и вышла из кухни вслед за Геной. Кот, разумеется, не захотел остаться в одиночестве и присоединился к ней. Гена включил медленный танец и подошёл к Марфе.

— Я танцую примерно раз в десять лет, поэтому могу быть неловок, — предупредил он.

— Что ж, будем повышать твою квалификацию, — ответила Марфа и положила Гене ладонь на плечо.

У худого Гены оказались на удивление тёплые и мягкие руки. Сначала он был немного скован, потом вошёл во вкус, начал двигаться ловчее и привлёк Марфу поближе к себе. Он явно наслаждался физическим контактом и, кажется, даже принюхивался к партнёрше, чуть не уткнувшись носом ей в макушку. Да он, оказывается, тоже немного кот, подумала девушка. Инициатива Гены и его прикосновения не вызывали внутреннего протеста — напротив, захотелось проявить встречную активность.

— Давай-ка я покажу тебе некоторые шаги, — предложила Марфа.

Сначала она объясняла Гене, как правильно держать и вести партнёршу, перемещала на себе его руки, добиваясь правильной позиции. Потом показала основные движения корпусом и ногами. Гена оказался прилежным учеником и через несколько минут уже довольно уверенно повторял базовые движения, попадая в такт. Кот устроился на диване и с интересом наблюдал за обучением. Наставница была ниже своего ученика на целую голову, и это придавало процессу чуть комический оттенок: Гена дурачился, то приседая до уровня партнёрши, то вдруг приподнимая её. Та взвизгивала и шутливо отмахивалась.

Сменился трек, зазвучала более энергичная музыка; Марфа стала показывать другие шаги, и в них Гена запутался — не успевал за ритмом. Девушка тихонько засмеялась.

— Думаю, для первого урока достаточно. Предлагаю пойти доесть то, что осталось на тарелках, иначе это сделает кое-кто другой.

«Клевета, я ничего подобного не замышлял», — отчётливо читалось на морде Кшыся: пользуясь тем, что кожаные заняты друг другом, он медленно крался в сторону кухни. Парочка вернулась за стол и продолжила пиршество. После танцев напряжённость окончательно испарилась, разговор шёл легко и весело. Скоро закуски были почти доедены, а бутылка вина допита — на сей раз под тосты за лабораторию, Евсеева, корин и циан, за будущие научные успехи и за науку в целом. Разделавшись со своей частью ужина, Марфа положила подбородок на кулачки и весело смотрела, как Гена не спеша приканчивает бутерброд с форелью.

— Должен сказать, что рыбка богическая, в жизни такой не ел. Тебя определённо стоит приглашать почаще, — сказал он, проглотив последний кусочек. — Итак, чего желает леди? Продолжить экскурсию по особняку? Посмотреть фильм? Пойти погулять?

— Я не успела досмотреть твои камушки, они меня заинтересовали. А потом можно и погулять — погода отличная…

Час спустя они шли по ночным улицам. Кот, провожавший их в прихожей, недоумённо смотрел снизу вверх — мол, куда это вы попёрлись посередь ночи? — и раза два вопросительно мявкнул. Марфа присела на корточки, погладила рыжика и пообещала непременно прийти ещё раз. «Я это запомню», — многозначительно сказал Гена.

Когда они вышли из подъезда, Марфа сама взяла Гену под руку, и тот, разумеется, не был против. Шли не торопясь — небольшой минус и тихая погода располагали к долгой прогулке. Горожане, прервав обильное застолье, высыпали на улицы: весёлые компании зажигали бенгальские огни и втыкали в сугробы римские свечи; на тротуаре группа подростков развлекалась запуском «жуков», которые крутились жужжа, а потом взрывались; ребятня с визгом каталась с большой деревянной горки; несколько женщин пили шампанское прямо у подъезда, хохотали, кричали поздравления. Над домами то здесь, то там расцветали диковинные цветы фейерверков и тут же гасли, осыпая кварталы разноцветными искрами. Какая чудесная ночь, подумала Марфа.

— Интересно, — сказала она, — а Евсеев тоже не празднует Новый год?

— Насколько я его знаю, нет, — ответил Гена. — Но разведка доносит, что завтра… то есть, уже сегодня к нему придёт дочка.

— Ну хоть не один будет, — обрадовалась девушка.

Они договорились, что пойдут в сторону общежития — точнее, Марфа так решила. Гена предлагал ей остаться ночевать у него: большая утеплённая лоджия служила дополнительной мини-комнатой, и там было спальное место для гостей. Марфа охотно приняла бы это предложение, но она не была экипирована должным образом. Личная гигиена была её пунктиком, и если предстояла ночёвка в гостях, девушка обязательно брала пакет со всем необходимым, от зубной щётки до смены нижнего белья. У Гены ей очень понравилось — эта небольшая холостяцкая квартира имела свою историю и характер, прекрасно гармонирующий с характером владельца. А Кшысь оживлял атмосферу и вносил посильную лепту в виде уюта и шерсти; тем и другим кот щедро поделился с Марфой — к счастью, в прихожей нашёлся липкий валик.

Неспешно бредя по праздничному городу и иногда переговариваясь, они дошли до общежития и остановились перед входной дверью. Гена смотрел на свою миниатюрную спутницу сверху вниз, чуть наклонив голову.

— Разрешите сказать вам, Марфа Гавриловна, что благодаря вам праздник состоялся, что мы с котом очень рады и надеемся увидеть вас ещё раз.

— Непременно, — улыбнулась девушка. — Спасибо тебе и коту за прекрасный вечер. Это был лучший экспромт года. Я считаю, он заслуживает продолжения.

— В таком случае предлагаю встретиться в ближайшие дни. У меня или где-то ещё — решать тебе.

— Всячески поддерживаю. Тогда созвонимся-спишемся?

— Обязательно. У тебя окна выходят на эту сторону? — вдруг спросил Гена.

— Да, крайнее справа на третьем этаже, — Марфа указала рукой. — Ну, я пошла. С Новым годом ещё раз.

Они обнялись — гораздо теплее и сердечнее, чем днём, — и девушка пошла к себе. Поднимаясь по лестнице общежития, Марфа отметила нечто странное: ведь она всегда очень серьёзно относилась к рабочей этике и субординации, но тут ей даже в голову не пришло, что история с Геной эту субординацию как-то нарушает. А ведь он её дипломный руководитель и на десять лет её старше. Может быть, это потому, что на момент знакомства они не были связаны рабочими отношениями и она привыкла воспринимать Гену как одного из сотрудников лаборатории? К тому же ничего «начальственного» в нём нет, как и в Евсееве… и, кажется, он ей очень нравится.

Марфа открыла дверь и включила свет. Не спеша разделась, прошла в комнату, села на кровать. И вдруг живо, как пружинка, подскочила, подошла к окну и отодвинула занавеску: в свете уличного фонаря она увидела Гену, который стоял и смотрел на неё. Она улыбнулась и помахала ему, он помахал в ответ, развернулся и ушёл.

Лёжа в постели, Марфа думала о том, что вопросы и загадки, занимавшие её последние несколько месяцев, за каких-то двое суток разрешились самым чудесным образом и испарились под бой курантов. Она как будто прошла сложный уровень в компьютерной игре, и теперь перед глазами была надпись New Level. Кажется, новая игра обещает быть интересной — и проходить её она будет вместе с Геной. В этом Марфа уже не сомневалась.

[1] От слова «суккуленты» — растения засушливых местообитаний, накапливающие воду в тканях

Глава 35

Обычная логика утверждает: если ты несчастлив, значит, у тебя нет счастья. А раз его у тебя нет, то иди и ищи. Парадоксальная же логика говорит: если ты пойдёшь искать счастье, то ты его потеряешь! Просто сядь и пойми, что оно у тебя есть.

Сократ

Лаборатория микробной рекультивации собралась в чайной почти полным составом — впервые в этом году. Рассказывали, кто как провёл новогодние праздники, делились впечатлениями. Главными спикерами стали Саша-Маша: они отдыхали где-то вдалеке от известных турецких курортов, в небольшом приморском городке с причудливыми скалами, живописными садами и развалинами древнего христианского храма. Ольга после санатория заметно посвежела и как будто помолодела лет на десять: «Господи, две недели чистого счастья! Встаёшь утром — и ни-че-го делать не надо, целый день свободна как птица…». Ярик с Аришкой потусили везде где только можно: и на каток сходили, и на концерт в торговом центре, и в боулинге были, и в кино. Мила со всей семьёй уезжала в деревню, и там они устроили настоящее Рождество — топили печку, ходили на праздничную службу в сельском храме, колядовали.

— Что-то Марфа помалкивает, — хитро сощурился Ярик.

— Отстань от девушки, — немедленно отозвалась Мила. — У неё праздники прошли замечательно, правда? Вон, цветёт как майская роза.

Та чуть заметно улыбнулась. Мила была совершенно права и ошибалась лишь в одном — кто был виновником этой счастливой перемены. Гена сидел рядом (впрочем, в чайной он садился рядом с Марфой последние месяца два) и был безмятежен как всегда. Сотрудники бурно обменивались впечатлениями, и лишь наблюдательный Евсеев заметил, что между Геной и Марфой возникло нечто, чего раньше не было. Девушка уловила этот взгляд, правильно поняла его и поспешила отвлечь внимание завлаба от себя и Гены. Нет, она не опасалась, что Антон Михайлович начнёт задавать вопросы — с его умом и тактом он бы до такого не додумался, но Марфа как будто боялась спугнуть недавно зародившееся чувство и суеверно оберегала его даже от чужих мыслей.

— А у вас как прошли праздники? — спросила она Евсеева, который, по своему обыкновению, помалкивал в общем разговоре.

— Да как-то так… — пожал плечами завлаб. — Вы ж знаете, я не любитель длинных выходных. Два раза с дочкой виделся. Почитал Nature[1] для расширения кругозора. А сегодня с утра директор мне подарочек новогодний преподнёс, представляете? Я думал, он пошутил про санаторий — так ведь нет! Собирается сослать меня на воды в феврале. Говорит, там основной профиль — гастроэнтерология, — Антон Михайлович мягко засмеялся. — Даже не знаю, что ему ответить.

— Откажетесь — прокляну, — мрачно отрезала Мила.

— Ого. Милочка, ты перешла к шантажу и угрозам?

— А с вами нельзя цивилизованными методами, я уже пробовала. Так что поедете.

— И что я там буду делать?

— Лечиться! — хором ответил весь личный состав лаборатории.

— Гена, и ты туда же? — в голосе завлаба прозвучал упрёк.

— Я считаю, что в вашей жизни наблюдается избыток бюрократической волокиты и недостаток свежего воздуха, а также адекватных физнагрузок. Так что поддерживаю инициативу товарища директора, — кивнул Гена.

Евсеев вздохнул и поёрзал на стуле.

— А знаете, что лучше всего в санатории? — вдруг подала голос Ольга. — Созерцание. Мы ведь каждый божий день мозги чем-нибудь загружаем: на работе у нас приборы, культуры, реактивы, бумажки всякие. Дома — бытовуха: то помыть, это постирать, продуктов купить. Даже когда в дороге находимся, не переключаемся. Всё время думаем, думаем... Не думалкой единой жив человек! А в санатории утром выходишь в холл — панорамные окна, вид до самого горизонта. И замираешь. После завтрака тебя отмачивают в ванне с пузырьками, это просто обалденные ощущения. Днём идёшь гулять: вокруг снега, сосны, облака, облака. Белки с дятлами. Час погулял — как заново родился. Голова ясная, на душе рай. Антон Михайлович, вам точно туда надо.

— Умеете, черти, уговаривать, — засмеялся завлаб. — Придётся соглашаться.

— Придётся-придётся! — загалдели все.

Скоро коллектив перешёл к обсуждению рабочих тем.

— Слышали? Статью Олега в китайском журнале уже цитируют на всех углах, — поделился новостью Гена. — Я сдуру его поздравил, так он в ответ такую рожу скорчил, будто я сунул ему под нос дохлую крысу.

— А вы знаете, что Олег оплатил лечение внучке нашей библиотекарши? — вдруг сказала Ольга. — Там девочка-инвалид, ей нужна была сложная реабилитация. Так вот, Олег перечислил какую-то лютую сумму. Анонимно. Я сама узнала по чистой случайности, так что вы ничего не слышали.

Некоторое время все молчали.

— Ума не приложу, что творится в голове у Олега, — вздохнул Гена. — Это ведь не первый случай, когда он помогает кому-то. И очень существенно помогает, не шоколадкой. Вот как всё это уживается в одном человеке?

Евсеев философски улыбнулся.

— Иногда нам бывает очень сложно представить себе человека с другим набором всего. Я имею в виду даже не обстоятельства жизни и прочие внешние вещи — они как раз много чего объясняют, — а… архитектуру психики, если хотите.

— Видимо, психику Олега проектировал обдолбанный Гауди, — хихикнул Ярик.

В комнате с коринами зазвонил телефон. Гена встал из-за стола, прошёл в лабораторию и почти сразу вернулся.

— Опять этот банк, — он махнул рукой. — Как его… ДТП-Банк. Или ДМБ-Банк, они все как-то одинаково называются. Третий раз мне звонят. Хотят, чтобы я взял у них кредит на очень выгодных условиях.

— И как успехи? — поинтересовалась Маша.

— О, в первый раз мы даже немного поговорили: на мне последовательно испробовали логос, этос и пафос[2], правда, без особого успеха.

— Сократовские вопросы-то были? — солидно осведомился Ярик, из головы которого ещё не окончательно выветрился кандидатский экзамен по философии.

— «Согласны ли вы с тем, что в наше время особенно важна финансовая безопасность?» — эти, что ли? Ну так с них и начали. Бедняга Сократ: если б он знал, что нынче называют сократовским диалогом, он бы отравился досрочно.

— А что не так с этим диалогом? — осторожно спросила Маша.

— Видишь ли, Сократ задавал свои вопросы для того, чтобы собеседник пересмотрел содержимое своей головы, увидел в нём нестыковки и начал искать истину самостоятельно. Сократ был принципиально против того, чтобы давать людям готовые знания. Как там он говорил: боги велели мне быть повивальной бабкой, но запретили рожать самому. Поэтому его метод и называется майевтика, то есть родовспоможение. А сейчас вопросы используют для манипуляций, чтобы навялить человеку что-нибудь. Ну и вот, милая девушка задаёт мне всякие такие вопросы, а я ей встречные вопросы, не по методичке. У неё процессор перегрелся, начала подвисать. Я говорю: «Давайте перейдём к сути — какой банковский продукт вы должны мне впарить?». Она что-то начала лепетать, а потом затихла. Напоследок я сказал, что с такими скриптами они распугают всю клиентуру, посоветовал ей учебник риторики Леммермана и повесил трубку. Думал, отстанут — куда там…

— Злой ты, Гена, — вздохнула Мила. — Эти бедняги просто выполняют идиотские распоряжения начальства.

— …Вот потому мы с вами и не работаем не только на фармпредприятии, но и в банке, — резюмировал Гена. — И, надеюсь, жизнь не доведёт меня до ситуации, когда придётся зарабатывать на жизнь подобным образом.

Через некоторое время все разошлись по рабочим местам. Ольга и Марфа принялись наводить порядок в холодильнике и в шкафу с реактивами.

— Я вижу, у босса появилась новая священная кружка? — спросила Марфа вполголоса.

— Ага. Мила вчера подарила взамен разбитой, — так же вполголоса ответила Ольга. — И поставила условие, что она эту кружку регулярно мыть.

Марфа вспомнила внушительный слой осадочных пород на прежней кружке и прыснула.

— Бывает принуждение к миру, а бывает принуждение к здоровому образу жизни, — глубокомысленно заметила Ольга.

— Мне показалось, или он периодически бегает покурить?

— Иногда, когда Милы нет. Она даже если не застукает, то унюхает уж точно. Но мы ведь не будем его закладывать? — Ольга покосилась на свою напарницу.

— Могут же у человека быть маленькие слабости? Я считаю, он молодчина: в его возрасте менять образ жизни очень сложно. А Миле вообще надо памятник ставить.

В телефоне тихонько дзынькнул мессенджер. Марфа мельком увидела всплывающее сообщение от хомячка Аркадия: «Спасибо за классную идею! Мне нра!!!». Дело в том, что вчера вечером Гена с Марфой гуляли по городу и случайно обнаружили в глубине квартала столярную лавку и при ней магазинчик. Помимо прочего там были разных размеров сундуки, обитые железом. В самый большой можно было спрятать человека, самый маленький предназначался для украшений. Гена оживился: в детстве он каждое лето проводил в деревне у бабки; в избе стояли два древних сундука, где хранились вышитые полотенца, скатерти, постельное бельё и так далее. Марфа спросила продавца, а по совместительству хозяина мастерской, из чего всё это сделано. «Из термообработанной сосны», — ответил он, и тут девушку осенило. Она сфотографировала изящный сундучок размером с обувную коробку и отправила Аркадию фото с припиской: «Как насчёт подарить Камальевне такую вещь? Будет складывать туда подношения от диссертантов». Ответ пришёл только сейчас, и Марфа ликовала: она всегда радовалась как ребёнок, когда ей случайно удавалось решить чью-нибудь проблему или сделать удачный подарок — именно случайно, мимоходом, потому что тогда она чувствовала себя проводником некой высшей силы, устраивающей судьбы вопреки законам природы и теории вероятности.

Разобравшись с реактивами, Марфа села заполнять лабораторный журнал. Гена уже вернулся от биохимиков и, как обычно, работал за соседним столом. С тех пор как между ними начал разгораться огонёк любви, они стали молчаливы на работе и лишь изредка перекидывались чисто деловыми репликами. Это не была сознательная конспирация, так само получалось. Но, видимо, чем-то фонило от этой пары, потому что несколько дней спустя Мила отловила Марфу в чайной, когда там больше никого не было, округлила глаза и заговорщически зашептала:

— Колись-ка, голубушка. Ты что, продинамила Вольдемара и замутила с Генкой?

Марфа растерялась от неожиданности.

— Я же не слепая, — Мила тараторила с энтузиазмом джек-рассела, обнаружившего лисью нору. — Ты регулярно притаскиваешь рыжие шерстинки — то на джинсах, то на манжетах. Да и Гена изменился.

— Как изменился? — автоматически спросила Марфа.

— Он никогда ничего не говорит, но меня фиг обманешь. Мужик одинокий и мужик, у которого в разгаре роман, отличаются как… ну, как анабена в отстойнике ГОКа от анабены в среде Болда[3], понимаешь?

Марфа невольно улыбнулась, но промолчала.

— Да и ты похорошела. Я грешным делом решила, что у вас с Вольдемаром наконец-то склеилось, потом вижу — не сходятся данные. Ну, понаблюдала и быстренько разобралась. Ай да Генка, ай да ботан! Вольдемар тебя с осени обхаживал и ноль результата, а тут ты молниеносно определилась.

— Он меня котом обольстил, — отшутилась Марфа. Если бы Мила знала, из каких затейливых извивов судьбы, из какой сложной душевной тектоники выросли эти отношения — хотя извне действительно казалось, что всё произошло случайно и неожиданно. Нет уж, в таких вещах случайностей не бывает, подумала девушка.

— Ребята, вы не представляете, как я за вас рада, — тихонько проворковала Мила и убежала к себе в комнату. Оставшись одна, Марфа принялась не спеша чаёвничать. Память вдруг подкинула воспоминание из детства: Марфе лет восемь или девять; поздний вечер, она сидит на завалинке бабкиного дома, над Енисеем сияет незакатное июньское солнце, рядом стоит железная кружка с горячим ароматным чаем. И бескрайнее, как небо над лесотундрой, чувство счастья и полного единения с миром — без причины, просто так. В детстве это состояние было почти обычным, потом посещало всё реже и наконец пропало совсем. Куда оно уходит и почему? Марфа почему-то верила, что Гена с его странным мистическим опытом должен знать про это больше, чем она. О стольких вещах они с Геной успели переговорить, а про самое важное — про счастье — речь почему-то не заходила ни разу…

Новогодняя сумятица уже улеглась; все почти привыкли к другой цифре на календаре и вошли в рабочий режим. Институтская жизнь потекла своим чередом. С прошлого года в лаборатории почти ничего не изменилось, не считая новой Священной Кружки у шефа. Журчит аэратор, мигают светодиодами приборы, растут цианы и корины, благоденствует филиал райского сада, устроенный Милой, сотрудники возятся с культурами, пишут статьи, пьют чай, общаются, спорят, иногда ругаются — словом, жизнь жительствует, как сказал бы Иоанн Златоуст. И лишь внимательный наблюдатель заметил бы, что с недавних пор здесь словно маленькое солнышко зажглось. Надолго ли? Бог весть.

[1] Британский журнал, одно из самых авторитетных изданий в области естественных наук

[2] Три метода убеждения по Аристотелю

[3] Оптимальная среда для культивирования анабен

Эпилог

Ecco la primavera,

Che’l cor fa rallegrare

(Вот и весна, что наполняет сердце радостью — ит.)

Франческо Ландини, 14 в.

Весна ворвалась стремительно, словно запоздавший, но долгожданный гость. Март каким пришёл, таким и ушёл — злым, холодным, с ветрами и мокрым снегом. Но стоило перевернуть страницу календаря, как подул тёплый ветер, небо расчистилось, и солнце принялось жадно поглощать серый ноздреватый снег. Тротуары подсохли, в парке запели первые зеленушки и зяблики, на оттаявших газонах поверх серой прошлогодней травы будто солнышком брызнуло: зацвела мать-и-мачеха. В меню закусочной «Гадкий кот» появились холодные коктейли, а владелец этой алкоточки никогда не ошибался — в отличие от Гидрометцентра.

Было два часа дня, и закусочную заливал свет. Он плясал на барной стойке, бликовал на столешницах, подсвечивал занавески, и даже инопланетная рожа кота Пикселя казалось радостно улыбающейся. За столиком у окна сидели Вольдемар и Ярик: Вольдемар только что вернулся с экологической конференции в универе, где выступал как приглашённый докладчик — рассказывал о применении генетических маркеров в исследованиях растительных сообществ. Ярика же выманило на улицу ласковое солнышко: надышавшись пьяным воздухом весны, аспирант непроизвольно оказался рядом с «Гадким котом», где и застал Вольдемара за обедом.

— Я даже не спрашиваю, как ты выступил, — говорил Ярик, сосредоточенно потягивая коктейль. — Ты плохо рассказывать не умеешь.

— Видишь, я уже сто лет не выступал перед студентами. И если честно, в целом аудитория меня не порадовала: их представления о молекулярной биологии устарели лет на десять. Я понимаю, что вузовские учебники не поспевают за прогрессом в нашей области, но можно же кроме учебников и ещё что-нибудь читать! — Вольдемар вздохнул. — Впрочем, одна девушка задавала отличные вопросы: сразу видно, что темой интересуется и свежие публикации отслеживает. После выступления я намекнул ей, что тему и научрука для диплома можно найти у нас в лаборатории. Вроде заинтересовалась.

— А к нам на прошлой неделе пришли расходники по декабрьской заявке. Три с лишним месяца, Карл! Остальное ещё в феврале получили, а расходники, видимо, пешком шли. Через всю Сибирь.

— Китайские?

— Ага.

— Это ещё недолго, — Вольдемар пожал плечами. — Мы в прошлом году некоторые рестриктазы ждали восемь месяцев, — правда, из Европы.

— Да, пока не забыл: ваши с Марфой «Беседы в чайной» пользуются бешеным успехом. Вас уже читают за пределами института и просят писать ещё.

— Чтобы мы писали ещё, вы там у себя в чайной болтайте почаще. Наше дело только записать и сделать литературную правку.

— Ничего себе «литературная правка»! У вас же штук по пятнадцать сносок на каждую беседу, и каждая сноска — абзац текста. Я благодаря вам узнал, кто такой Грегори Бейтсон[1]. Гена его упоминал, но вскользь, без пояснений.

— Всё правильно, это же образовательный проект. На таких текстах учиться интереснее, чем по учебникам.

Ярик всосал остатки коктейля и вопросительно взглянул на Вольдемара.

— Я всё хотел спросить… тогда, после новогоднего концерта, вас же с Марфой практически поженили. Что пошло не так?

Вольдемар посерьёзнел и грустно поглядел в кружку с кофе.

— Извини, если… — спохватился аспирант.

— Да не, нормально. Там ничего толком и не сложилось, — Вольдемар подпёр голову рукой на манер роденовского «Мыслителя». — Есть в моей жизни область, где не работает то, что прекрасно работает в других местах. Что касается науки, рабочих отношений, дружеских отношений, карьеры — тут мне всё понятно, тут я ориентируюсь. Даже если что-то не получается, я знаю, почему оно не получается и можно ли с этим что-то сделать или нет. А с девушками я, видимо, не учитываю чего-то важного. С формальной точки зрения вроде бы всё делаю правильно, но…

В другое время Ярик понёс бы в ответ какую-нибудь жизнеутверждающую пургу, но вчера они с Аришей крепко поцапались на почве дисциплины (его дисциплины, разумеется), поэтому сейчас он глубокомысленно кивнул.

— Интересно, что такого знает Генка, чего не знаю я?.. — пробормотал Вольдемар.

— Мне интереснее, чего такого знает Аркаша. Ты его невесту видел? Я долго челюсть на полу искал.

— Видел, конечно — она же у него на защите была. Колоритная парочка, да. У них свадьба в конце месяца.

Вольдемар немного помолчал, потом оживился и снова заговорил.

— Зато какой классный проект мы с Марфой сделали, согласись! Ты хоть в курсе, что у нас вышел первый подкаст? Про искусственный интеллект?

— Нееет…

— Мы решили не ограничиваться вашей чайной и вышли на разработчика из «Яндекса». Отличное получилось интервью, послушай. Сейчас кину тебе ссылку.

Вольдемар полез в телефон.

— …и ещё одна новость, — сказал он тихо, елозя пальцем по экрану, — пока на уровне слухов. Есть надежда, что летом нас постигнет невосполнимая утрата: Шебалина куда-то переводят.

— Да ты что! — Ярик аж подскочил, так что мужчина за соседним столиком обернулся. — Мы ж на радостя́х весь лабораторный спирт изведём!

Вольдемар скептически поднял бровь.

— Смотря кто придёт ему на смену. Как показывает жизнь, потенциал для ухудшения есть всегда. Иной раз думаешь: вот оно, днище — ан нет, снизу постучали.

— Ну что ты за человек! — театрально всплеснул руками Ярик. — Сначала даёшь надежду, а потом обламываешь весь кайф…

Спустя несколько минут они расстались на пороге закусочной: у Вольдемара были дела в соседнем корпусе, где базировались ботаники и зоологи, а Ярик не спеша пошёл в лабораторию вдоль аллеи. Голые чёрные липы резко контрастировали с небесной голубизной, в наушниках журчал подкаст. Вольдемар задавал вопросы бархатным баритоном, его собеседник отвечал весёлым, чуть сбивчивым тенорком:

— …само словосочетание «искусственный интеллект» многих вводит в заблуждение: у ИИ не было и нет собственного интеллекта. Всё, что он умеет — или не умеет — результат работы людей. Просто в силу особенностей нашего сознания мы любим наделять человеческими чертами всё, что так или иначе похоже на нас.

— Антропоморфизм.

— Да. Причём традиционно считается, что антропоморфизм характерен для ранних мифологических форм мышления, но, как мы видим, у современного человека он работает так же хорошо, как и у первобытных людей. Кстати, по той же причине многие думают, что ИИ, подобно человеку, умеет обучать себя сам: так действительно пробовали делать, но это всегда приводило к резкому ухудшению результатов.

— А почему?

— Это ведь не просто машинка для выдачи данных. ИИ должен правильно понимать пользовательский запрос, учитывать действующее законодательство, быть этичным, не причинять вред пользователю, отличать важное от второстепенного, и так далее, и тому подобное. И это не то, что можно единожды заложить в модель и затем получать гарантированный результат. Далее: само информационное поле постоянно меняется. Это происходит не только из-за постоянного накопления данных. Меняются способы обработки и интерпретации этих данных, меняется их роль, их ценность.

— Про роль и ценность — ты имеешь в виду научные концепции или некие общественные установки?

— И то, и другое, и ещё много чего. Выдавая ответ пользователю, ИИ — в идеале, конечно — должен учитывать все эти аспекты…

— …и различать их, верно?

— Ох, если б мы сами их различали (гость засмеялся). Как мы можем заложить в ИИ то, в чём ещё сами толком не разобрались? И модель, у которой, как я уже говорил, нет собственного интеллекта, добросовестно воспроизводит всё то, в чём мы не разобрались, что не учли, не отразили, переоценили, недооценили…

— Особенно остро этот вопрос стоит в научной сфере. Лично у меня создалось впечатление, что ИИ настроен не на выдачу объективной информации, а на то, чтобы угодить пользователю. Мои коллеги массово жалуются, что модели придумывают несуществующие факты, ссылаются на несуществующие научные работы и так далее — но ответ при этом получается правдоподобным.

— Так и есть. И это опять же не проблема ИИ как технологии, а проблема тех данных и тех алгоритмов, которые в него заложили. Это долгая работа на перспективу.

— И что нужно сделать, чтобы искусственный интеллект в итоге стал таким, каким мы, учёные, хотим его видеть? Чтобы он был по-настоящему полезен?

— Он уже полезен, коллеги не дадут соврать. Из того, что мне известно: ИИ помог прочитать обугленные свитки из Геркуланума, создать множество новых материалов с заданными свойствами… что ещё?

— В моей области — изучение пространственной структуры белков, разработка вакцин.

— Ну вот видишь. По сути, искусственный интеллект — это лишь тонкая прослойка алгоритма между людьми и людьми, между разработчиками и пользователями. Будет ли он полезен, откроет ли новые возможности, будет ли корректно работать с научной информацией…

— …Будет он безопасным или нет…

— …и это тоже — зависит только от нас. Как говорили в одном старом фильме, главная часть каждого оружия есть голова его владельца. Необходимо понять, что ИИ — это не какой-то окончательный продукт. Это технология, текучая и пластичная, и она принимает ту форму, которую мы ей зададим.

— Получается, что под каждую задачу нужно делать свою форму, свою опалубку?

— Именно! Искусственный интеллект ломает привычные отношения «заказчик – исполнитель»: мне надо, вы сделайте. Если учёному нужен специфический инструмент, кто, кроме него, способен его создать? Кто разработает критерии, учтёт специфику, даст обратную связь, внесёт коррективы и прочее? Разумеется, программисты и аналитики готовы взять на себя техническую сторону вопроса, но быть просто пассивным потребителем уже не получится — если, конечно, вы хотите получить действительно классный инструмент для решения своих задач.

— И этот инструмент ещё придётся постоянно допиливать.

— Да. По сути, мы с вами едем на паровозе, который находится в стадии сборки, а рельсы приходится класть прямо в процессе движения. Потому что и наука, и технологии, и жизнь в целом меняются на наших глазах.

— Значит, помимо самого ИИ нам нужно разрабатывать новые форматы взаимодействия между разработчиками и пользователями?

— Совершенно верно.

— Думаю, об этом мы с тобой обязательно поговорим в следующий раз. Спасибо за интересную беседу на столь злободневную тему. Сегодня у нас в гостях был…».

В это время в лаборатории Мила стояла у окна, глядя на институтский парк. «Где опять гуляет этот раздолбай?» — машинально подумала она, но скоро зрелище пробуждающейся жизни целиком захватило её внимание. Напротив окна, на старой яблоне (в мае она цветёт розовым), две сороки латали старое гнездо и страшно ругались при этом. Чуть дальше подёрнулись серебристой дымкой две вербы — а ведь ещё позавчера стояли голые. Чистое, словно фарфоровое, небо уходило вдаль и чуть бледнело возле линии горизонта.

— Любуешься? — Евсеев подошёл совершенно бесшумно, как кот, но Мила запеленговала его ещё у двери — не оборачиваясь, шестым чувством.

— Весна. Наконец-то весна, — с чувством сказала она и не спеша повернулась к завлабу.

Словно машина времени подхватила Евсеева и перенесла его на двадцать с лишним лет назад. Туда, где он — невзрачный и застенчивый молодой учёный, подающий большие надежды, а она — первая красавица курса с рыжей косой в пояс и решительно вздёрнутым носиком. Была весна, и точно так же сияло апрельское небо. Евсеев замер. В районе сердца вдруг кольнуло, к горлу подкатил ком.

Тут в предбаннике раздались шаги: это с обеда вернулись Гена с Марфой. Пока они надевали рабочие халаты, Марфа что-то спросила у Гены, глядя на него снизу вверх; тот, склонив голову, ответил ей с чуть заметной улыбкой, и оба прошли направо, в свою лабораторию. Вроде ничего особенного, но по всему было видно, что эти двое не просто коллеги. Евсеев с Милой проводили их взглядами.

— Красивая пара, — сказала Мила с гордостью и какой-то затаённой печалью.

— И умная, — добавил завлаб. — Ты заметила, Милочка, как замечательно всё начало складываться в нашей лаборатории?

— Пусть хотя бы у них всё получится. А иначе какой смысл?.. — Мила вдруг осеклась.

Немного помолчав, Антон Михайлович заговорил удивительно мягко и проникновенно.

— Ты знаешь, я абсолютно уверен, что в нашей жизни гораздо больше смысла, чем мы в состоянии увидеть. Вроде верблюжьей колючки: снаружи — скромный кустик, а под ним метров двадцать корней до водоносных горизонтов.

— Мне бы вашу уверенность. Колючки-то — вот они, кругом торчат, только успевай уворачиваться, а водоносные горизонты где? — Мила покрутила кудрявой головой. — Может, вы с Геной их и видите, а я человек немудрящий, знаете ли, земной.

Евсеев тихонько засмеялся.

— О да, ты ребёнок воды и земли. Ничего, скоро травка повылезет, яблоньки расцветут — и ты вместе с ними. Ты как Скарлетт О‘Хара: земля даёт тебе силу. Рассаду-то уже посеяла?

— Ну вы спохватились. Ещё с февраля колосится! — усмехнулась Мила.

— Вот и прекрасно. Пока человек сажает рассаду, со смыслами у него всё хорошо. Ну что ж, Милочка, пошли работать: нам с тобой ещё столько нужно успеть…

Завлаб подошёл к рабочему столу, на котором стоял штатив с пробами культуры. В пробирках играло ослепительное солнце, и мутно-зелёная жидкость переливалась всеми оттенками уральского хризолита. Евсеев взял штатив и с удовольствием рассмотрел содержимое на просвет.

— К сожалению, это единственные самоцветы, которые я сумел тебе подарить.

— Приемлемо, — солидно ответила Мила, забирая у него штатив.

Они встретились взглядами и улыбнулись. Евсеев расчехлял микроскоп, Мила доставала кюветы для спектрофотометра.

[1] Системный теоретик, один из крупнейших мыслителей ХХ века, чьи работы охватывают теорию систем, теорию информации, кибернетику, социологию и антропологию