Ангел-хранитель

Глава 1

Посвящается Вере Мещеряковой

– Здравствуйте, меня зовут Серафим и я ангел-хранитель.

Господи, я так надеялся, что хотя бы здесь этого не будет. Я открою вам страшную тайну: это будет всегда и везде.

– Привет, Серафим!

– Доброго дня, Серафим!

– Здравствуй, Серафим!

– Приветствуем тебя, брат Серафим, и рады тебе!

Да, имена тут и в самом деле такие дурацкие. И да, все остальное тоже. Взять хотя бы эти «доброго дня» и «рады тебе», от которых сводит челюсть, вместо человеческих «добрый день» и «рады тебя видеть».

– Расскажи нам, что у тебя стряслось, Серафим!

– Что у тебя на душе, Серафим?

– Как ты, Серафим?

– Как твои дела, друг?

Как мои дела? Мои дела хуже некуда. Герой какого-нибудь карманного детектива или ужастика Стивена Кинга сказал бы в этом месте что-нибудь вроде «Не, друзья мои, поганая это работенка, что не говори, а паршивее работенки у меня еще не бывало». Хороший, кстати, прием. Оформить как цитату – и умыть руки – какое-нибудь «эдакое» позерское клише из серии «я слишком стар для этого дерьма», психологическую недостоверность которого ты сам прекрасно и осознаешь, и признаешь, но которое когда-то давно настолько крепко и цепко очаровало твое подростковое сознание своей «нуарностью», что рука так и тянется ввернуть его в текст, даже несмотря на то, что одновременно та же рука тянется закрыть твое лицо от стыда.

– Я не смог уберечь свою опекаемую.

– Ох, Серафим!

– Сочувствую, Серафим!

– Мне так жаль, брат!

Господи, ты серьезно? Ладно еще там, на земле, но здесь?

– Расскажи нам, Серафим, что случилось и как это произошло.

– Она занимается воздушной гимнастикой на полотнах.

– Она циркачка?

– Она спортсменка?

– Она олимпийская чемпионка?

– Нет. Этим спортом сейчас может заниматься любая домохозяйка. Это направление есть в любом фитнес-клубе. Она, кстати, домохозяйка. И содержит интернет-магазин товаров для дома.

– Ох, ну надо же!

– Какая молодец!

– Ничего себе!

– И что случилось, Серафим?

– Она сорвалась с полотен.

– О, боже!

– Ох!

– Как?!

– Она жива?

– Она не сильно пострадала?

– Она упала с небольшой высоты. Она недостаточно туго затянула петлю из ткани и та разошлась. Она сломала нос. Крови, конечно, натекло. Но нос даже вправлять не понадобилось, он оказался лишь чуть-чуть искривлен.

– Слава богу!

– Какой ужас!

– Но как так вышло?

– У меня аж сердце в пятки!

У тебя нет пяток. И сердца. И мозга. Последнего, судя по всему, никогда и не было.

– Ох, но где же был ты в этот момент?

Где был я? Я был рядом. Я просто смотрел на ее тренера. Она очень хорошенькая. Холерик, не нытик, не плакса, гедонистка, чувство юмора изумительное – люблю таких. Да, давайте лишим меня лицензии и дружно зашикаем до смерти, благо, я к вам сюда и не напрашивался. А вид моей опекаемой вгоняет меня в вечный сон – ну не могу я с этим ничего поделать.

– Я отвлекся.

– Серафим!..

– Ты устал?

– У тебя депрессия?

– Ты задумался?

– Ты давно был у психолога?

– Какой у тебя индекс профвыгорания, Серафим?

– Серафим, ангел-хранитель не может просто так взять и отвлечься. Ты можешь рассказать подробнее, как все было? Как ты мог отвести от своей опекаемой всевидящий заботливый взгляд своих светозарных очей?

Господи, скажи, где мне взять сил и выдержки его не отводить? Я же помираю от скуки. Я же на стены уже лезу.

– Может быть, ты ее… не любишь, Серафим?

– Серафим?

– Брат?

Умрите. Умрите все…

– Нет! Нет! Этого не может быть!

– Это невозможно!

– Серафим?!

Не люблю? Да нет, не не-люблю. Она не самый худший вариант, что мог достаться. Симпатичная, милая, живая, увлекающаяся. Просто она... посредственная. Она не виновата в этом, но и я не виноват в том, что мне дико скучно с ней. Я сам терпеть не могу делать свою работу плохо. Но я ведь этой работы не хотел, правильно? Меня сюда упекли против, я напомню, моей воли. На перевоспитание – господи, ты и вправду все это всерьез?

– Как же так вышло? Давайте обратимся к записям с ментоскопов и послушаем, что сказала по этому поводу в своих молитвах сама опекаемая нашего возлюбленного коллеги Серафима.

«Мой нежный, мой добрый, мой самый лучший в мире ангел-хранитель!»

– Ох!

– Ооо!

– Как же это мило!

– До чего же она славная!

– О такой можно только мечтать!

– Чудо!

«Это был жестокий урок, но я тебя ни в чем не виню, видимо, по-другому было нельзя. Я только прошу тебя дать мне подсказку, чтобы я могла понять, что ты хотел мне этим сказать. Ты ведь хотел мне что-то сказать! Предостеречь меня от чего-то. Что ты хотел сказать? Что мне не стоит заниматься этим травмоопасным видом спорта, потому что я мать двоих детей и мне нужно думать не только о себе, но и о них, и не рисковать своей жизнью и здоровьем понапрасну? Что я уже не так молода, и такая нагрузка для моего здоровья слишком высока?».

Председатель заседания, старый ханжа и зануда, смотрел на меня своими немигающими рептильими глазками с нескрываемой надеждой и нетерпеливым предвкушением, что ему вот-вот предоставится возможность испытать свое самое любимое переживание – уличить, схватить за волоса и выволочь на суд обожающей публичные порки общественности выловленную среди агнцев паршивую овцу.

– О, боже!

– Боооже!

– Какая же она потрясающая!

– Ох, какая она умница!

– Мне бы такую!

– Всем бы нам таких!

«Или же, наоборот, ты хотел показать мне, что падения, как бы они не были болезненны, все же не смертельны? Чтобы я перестала бояться поражений в жизни? Научилась продолжать двигаться вперед, несмотря на неизбежные удары судьбы, которые получу на своем пути? Ты хотел научить меня не сдаваться?».

Как же хочется выпить!

Я снова поймал на себе препарирующий луч из узких щелей рептильих век. Прости, дружище, я совсем забыл, что ты испепеляешь меня взглядом. Я слишком стар для этого дерьма.

«Или ты хотел дать мне понять, что мне не стоит настаивать и переть напролом, если что-то не складывается? Что преграды и препятствия – это аккурат и есть твои попытки остановить меня, уберечь от гораздо более существенных неприятностей, не дать мне оказаться там, где со мной может случиться по-настоящему серьезная беда? Ты хотел научить меня распознавать твои предостерегающие знаки, которые я по глупости своей всегда игнорирую, не умея читать их?».

Рептильи зрачки делались все более недовольными и раздражёнными: ожидание слишком затягивалось, повода радостно закричать «Ату!» все никак не появлялось.

Старый болван считает меня циником. Циниками он считает всех, кто отказывается относиться к происходящему иначе, чем как к кружку художественной самодеятельности в младшей группе сельского детского сада. То есть, циником он считает меня одного.

Забавно, но несмотря ни на что, я лучший «специалист» этой нашей – я постараюсь не называть ее «шарашкиной», я очень-очень стараюсь, я держусь из последних сил, черт, не вышло – шарашкиной конторы.

– Так что ты хотел сказать ей, брат Серафим? Ты добрый, ты чуткий, тонкий, ты расстроен и винишь себя, это понятно. Но все это было неспроста. Ты явно хотел ей что-то сказать. Может быть, действительно, не самым... хм... уставным способом, но намерения у тебя были, несомненно, самые чистые и благородные.

– Так что ты имел ввиду, Серафим?

– Что ты хотел дать ей понять, брат?

– Серафим?

– Серафимушка?

– Серафим, что ты хотел сказать?

Что я хотел сказать? Что я хотел сказать?! Завязывай узлы крепче, бестолочь!