Жан-Кристоф Гранже

Я рождён от дьявола

Жан-Кристоф Гранже

Я рождён от дьявола

ISBN: 9782226506689

Для Андре и Мишель

Июль 1963 года, Париж. Один из тех дней, когда солнце и город ведут беспощадную битву. Свет против земли. Белизна против асфальта. Невыносимая точка соприкосновения. Оно бьет, оно пылает, оно горит… Мы на бульваре Сульт, в 12-м округе, широкой ленте серебристой брусчатки, окруженной кирпичными крепостями, знаменитыми зданиями Режи – этими кроваво-красными стенами, которые преследовали меня с детства (я жил там до девяти лет).

На раскаленной добела магистрали в черном солнечном свете (под веками) проносятся редкие автомобили, пронзая глаза. Приблизьте изображение станции PC, Petite Ceinture, автобуса, который неустанно курсирует по Парижу, словно Земля вокруг Солнца, или, если говорить более скромно, осла вокруг мельничного жернова…

В то время вместо автобусной остановки стоял лишь черный столб, увенчанный круглым ящиком, похожим на коробку для шляп, красного и желтого цвета, указывающим на маршруты, которые там останавливались.

Молодая женщина ждет в одиночестве. Ей двадцать пять. Короткие волосы, маленькие ушки, платье с оборками, или, может быть, прямое, я не знаю. Ее тень вписана в асфальт, словно линия, нарисованная ручкой. Хотя ее силуэт резкий, в нем есть что-то сладкое. В моем представлении женщины той эпохи похожи на конфеты. В них есть что-то одновременно изогнутое и острое, сладкое и терпкое… Что-то, от чего язык покалывает.

Но подождите… Что-то происходит. Фургон резко затормозил на знаке «Стоп». Скрип шин. Вспышки металла. На прямом солнечном свете так слепит, что трудно что-либо разглядеть. Мы щуримся. Картина становится кристально ясной, и в то же время жара искажает всё.

Боковая дверь раздвигается. Трое мужчин в капюшонах врываются внутрь и бросаются на женщину. Она кричит, я уверена. Ее крик настолько полон ужаса, что это не просто звук, который слышишь, это то, что впитываешь, то, что бьет в ребра, что ты впитываешь всем телом. Ее крик вибрирует в жаре, как нож, вонзенный в балку.

Мужчины заталкивают свою измученную, барахтающуюся жертву в машину, затем садятся внутрь. Дверь закрывается. ЩЕЛЧОК. И они уезжают.

Внутри фургона я представляю… Я слышу стук каблуков женщины по гофрированному железному полу, ее приглушенные крики — мужчины надели на нее тоже капюшоны. Я также слышу, возможно, молчание похитителей, их задыхающиеся рты под капюшонами. Черная ткань на уровне губ давит, впивается, давит, впивается… Я также чувствую напряжение водителя, его руки, скользкие от пота, на бакелитовом руле…

Фургон развернулся, его двигатель завизжал. Он помчался по бульвару Сульт к воротам Доре. Я хорошо знаю эту эспланаду, ведущую в Венсенский лес. Для меня это место прежде всего Музей колоний (в то время этот термин еще не был табу). Величественное здание, возвышающееся среди зеленых верхушек деревьев, с плоской крышей, поддерживаемой тонкими квадратными колоннами. Восхитительное здание, наполненное мозаиками, инкрустацией и крокодилами (в подвале находится аквариум), с фасадом, полностью украшенным барельефами Альфреда Жаннио.

Фургон продолжает мчаться на большой скорости. Он поворачивает налево и сворачивает на улицу Рю де ла Нувель-Каледония, ведущую к кладбищу Сен-Манде-Сюд, расположенному рядом с Венсенским лесом.

Дверь захлопывается. Она открывается. Мужчины вытаскивают женщину. Всё ещё в панике, она дёргается, как оголённый провод, усеянный искрами. Она падает, царапая колени о гравий. Они поднимают её, таща за волосы и срывая при этом балаклаву. Её лицо — лишь комок ужаса, деформированная маска. И всё ещё крик, безумный, безжизненный, полный страха.

У нападавших есть план. Они перелезают через ворота. Я часто мельком видела это кладбище с его серыми камнями и гладкими надгробиями, когда бабушка водила меня в Колониальный музей. Кресты и надгробия стоят там, словно по стойке смирно, как жуткие зеркала.

Да, у них есть план. Они направляются к склепу, плита которого уже отодвинута. Еще немного: они почти на месте. Они отодвигают плиту и затаскивают девочку внутрь. Она сопротивляется, извивается. Ею овладевает необычайная сила. Я не охотник, но, как и все остальные, я видел ужасающие картины лесных пейзажей, где животное, загнанное в угол, с выпученными глазами, все еще отказывается сдаться.

Боже, они похоронят её заживо…

Но нет. Ей удаётся сбежать. Она всё ещё кричит — именно крик поддерживает её, тянет вперёд, пока она отчаянно бежит к входу на кладбище. Я ясно вижу её искажённую фигуру. Борьба за жизнь даёт ей невероятную энергию, своего рода мгновенный дар от Бога, своего рода займ, если хотите, на время, достаточное, чтобы выбраться живой.

Один из парней бежит на полной скорости прямо за ней. Похоже, он настроен против неё. Очевидно, он воспринимает это лично. Он хочет её поймать. Он хочет бросить её в карцер. Он хочет её убить…

Женщина наконец добралась до ворот. Прохожие бросились вперед. Реальный мир, мир здравого смысла, вторгся в этот кошмар наяву. Рыдающая жертва бросилась в объятия первого попавшегося человека — она была жива, она была спасена.

Другой мужчина, в капюшоне, останавливается. Жестом он снимает маску. Очень темнокожий, он невероятно красив. Его острое лицо, блестящее от пота, обладает совершенством шедевра. Какая эпоха? Никакой эпохи. Что-то вечное, превосходное. Величие, бросающее вызов векам и простому народу.

Жертва заикается, пытается объяснить, рассказывает об ужасе, который только что произошел. Приезжает полицейский фургон. В нескольких метрах от него мужчина с безумным взглядом исчезает в ослепительной белизне солнца. Он растворяется в нем, словно герой немого фильма.

Ой, я забыла!

Запыхавшаяся молодая женщина — моя мать.

Дьявол в капюшоне — это мой отец.

Инцидент произошёл 18 июля 1963 года в 13:30. Мне тогда только что исполнилось два года. Об этом сообщило управление уголовного розыска 12-го округа в полицейском участке на улице Рю дю Рандез-Ву. Об этом писали местные газеты. Читая отчёты и показания, касающиеся дела о разводе моих родителей, я наткнулся на все подробности. История, как бы это сказать… Нет, правда, слов не подобрать.

С тех пор как я начал писать романы, чаще всего мне задают вопрос: «А откуда вы берете такие идеи?» Я отвечаю: «Вдохновение», «Воображение» или даже «Тайны творения»...

Честно говоря, я не знаю. Эти истории, эти персонажи всплывают в глубинах моего сознания, в каком-то внутреннем смятении, истинный источник которого мне неизвестен. Если только…

Как

Детство? Вот подсказка. Моё было совершенно счастливым, даже дерзко счастливым. Но оно не было нормальным. Я всегда жила, не осознавая этого, но чувствуя, в тени угрозы, ужасающей истории, которую никто никогда не хотел мне рассказывать. Именно в этом направлении мне нужно двигаться.

«Но откуда у вас берутся такие идеи?»

Вот ответ.

Февраль 2024 года.

Где я сегодня? Шестьдесят два года. Три брака. Четверо детей. Автор бестселлеров и любящий отец — вот и все, что можно обо мне сказать. Сегодня вечером я еду по пустынной дороге в Западной Вирджинии на корейском автомобиле, полностью электрическом, в сторону Чарльзтауна. Сильная метель. Дворники с трудом справляются с яростными белыми потоками воздуха, обрушивающимися на лобовое стекло. В голове крутятся «Сияние», «Мизери»…

Что я здесь делаю? Я навещаю свою тетю Сильви, младшую сестру моего отца, которая сбежала от своей проклятой семьи шестьдесят лет назад. Я встречалась с этой тетей всего один раз, в Нью-Йорке, в 2009 году, после того как она прислала мне через моего издателя длинное письмо, в котором рассказала правду о моем происхождении. Я прочитала его без особого энтузиазма — на самом деле, со страхом — и не стала настаивать.

Я никогда не знала своего отца. Мои родители развелись через несколько месяцев после моего рождения, и судья быстро запретил ему любые свидания с отцом. В результате моя мать и бабушка решили скрыть от меня точные обстоятельства моего рождения. Правильно это или нет, я не знаю, но я последовала их примеру. Страус вполне может быть моим тотемным животным.

Мне лишь однажды захотелось узнать правду. Это было в 2005 году, когда мне исполнилось сорок четыре. Лучше поздно, чем никогда. Я была в депрессии. Не в тяжелой форме, конечно, но и не в легкой. В то время я избегала окон, боясь выброситься наружу, и плакала каждый вечер перед уроком фортепиано с детьми. «Я никогда не справлюсь, я никогда не справлюсь…» — рыдала я в своем кабинете, вспоминая балетки моей маленькой дочки. Эти туфли, не знаю почему, символизировали для меня хрупкость детей и их потребность в сильном отце. «Я никогда не справлюсь…» — отчаяние сжимало меня, как швабра.

Итак, психиатр.

Одна женщина, которую я знаю давно, тетя одной из моих подруг. Без малейшего колебания она прописала мне две вещи: лекарства (которые спасли мне жизнь) и радикальный психоанализ (чтобы разобраться с беспорядком в моей голове). Болезнь нужно было атаковать со всех сторон, объяснила она, — со стороны тела и воспоминаний, мозга и, скажем так, души. Так что, таблетки (я люблю лекарства). Затем психоанализ, три сеанса в неделю, потом два, потом один…

«Но будь осторожен, — предупредил меня оракул, — прежде всего, ты должен решить проблему своего отца».

Я понимаю, что это значит: разговор с мамой, который мы откладывали с моего рождения. Поэтому я прошу мою милую маму наконец сказать мне правду, всю правду.

«Извините, — ответила она, — я не могу».

И добавляет она тихим голосом, ее нить горит, вот-вот порвется:

– Даже спустя пятьдесят лет я все еще не могу… Однако я могу дать вам файл.

– Файл?

– Дело о разводе.

Восьмилетняя битва столкнула «тётю Колетт», тётю моей матери, всего лишь помощницу адвоката, с юристами моего отца, блестящими представителями адвокатского сообщества. Давид против Голиафа. Аутсайдер против сильного. Бульвар Сульт против Сен-Манде.

Я до сих пор помню перед собой папку в тканевой обложке с серым хлопковым ремешком и никелированной пряжкой. Внутри — бумажные папки телесно-розового, мятно-зеленого и майянского синего цветов — мягкие, детские оттенки, идеально подходящие к случаю. Вот только записи, которые там хранятся, с удовольствием заигрывают с ужасом. Чистый ужас, да, отсортированный по дате, теме, имени…

Я с опаской открываю первую папку. Мое внимание сразу привлекает газетная вырезка. В статье рассказывается о похищении моей матери отцом и его попытке похоронить ее заживо. «Карательная операция», — объяснит он после ареста. Моя реакция? Можете себе представить.

Я решаюсь пролистать еще несколько пачек и бегло просмотреть свидетельства, рассказывающие о столь же ужасных деяниях. Наконец, я закрываю папку и затягиваю ремень. Давайте на этом остановимся; так безопаснее. Мы просто останемся с Эффексором и диваном; этого будет вполне достаточно.

Это сработало. Таблетки помогли мне встать на ноги, и много лет — кажется, восемь — я каждую неделю ходила к своему психотерапевту, чтобы избавиться от всего, что было у меня на сердце или в желудке, как мне больше нравилось.

Анализ: уникальный опыт. На протяжении всех этих лет я ощущал на собственном опыте то, чему Фрейд учил нас более века, и то, что Талейран провозгласил в 1814 году на Венском конгрессе: «Если это само собой разумеется, то, если это сказать, станет еще лучше».

Во время этих сеансов каждое мое слово было подобно маленькому абсцессу, микроопухоли на краю губ, которая вылезала из горла и освобождала меня. Да, лекарство приходило через голос. Я обнаружил, что все мы от природы, органично обладаем мощным средством самовыражения: речью.

Каждую неделю в маленькой комнате на улице Вавен (я до сих пор помню ковер из ализариновой малиновой шерсти и письменный стол в стиле Людовика XVI) я опустошала себя, очищалась, дезинфицировалась. И хотя некоторые сеансы были болезненными, в основном я помню сильное чувство облегчения. Иногда, когда я оказывалась на тротуаре, шатаясь и испытывая головокружение, я думала: еще одна рана позади меня. Все на улице казалось совершенно новым — чистым, неузнаваемым.

Итак, я выздоровела. Я смогла снова начать писать и заботиться о своих детях, которые были единственным смыслом моей жизни. Так что всё хорошо…

Сегодня вечером я еду на своей Kia (я не была знакома с этой маркой) по снегу. Я направляюсь в сторону Чарльзтауна и чувствую себя совершенно измотанной. Мой разум словно парит в этом белом пейзаже, и я с трудом могу собраться с мыслями.

Почему именно КО? Потому что перед встречей с сестрой моего отца я наконец-то решил прочитать это печально известное дело о разводе. Во время полета в Соединенные Штаты я выдернул чеку и спокойно ждал, что оно взорвется прямо у

Пора признать главное.

Мой отец не был ни плохим отцом, ни жестоким мужем.

Он был, проще говоря, дьяволом.

Меня зовут Мишель. Мне двадцать два года. Я живу недалеко от Венсенского леса, со стороны Марешо, то есть в 12-м округе. Вместе с родителями мы живем в недорогой квартире, принадлежащей RIVP (Парижскому городскому жилищному управлению), в одном из тех красных многоквартирных домов, которые стоят у въезда в Париж.

Я не из тех, кто жалуется, но мое детство было непростым. Я пережил войну, которая еще больше осложнилась болезнью, которую никто не мог диагностировать. После освобождения я выздоровел. Я помню ликование того времени. Я снимаю на плечах отца парад танков по бульвару Сульт. Среди грохота гусениц по булыжнику французы кричат о своей радости, облегчении — я наконец-то могу возродиться.

Но бывают и другие несчастья, но, как бы там ни было, вот я, в конце 1950-х, молодой офисный работник, как и многие другие. Я стильный, занятой, беззаботный. Всю неделю я играю роль белого муравья в пыльном, раздражающем дух офисе адвоката.

Я не жалуюсь. Утром я подаю документы. Днём я спешу в суд, чтобы вручить судебные приказы. Моя сестра Даниэль, которая на два года старше меня, делает то же самое. Нам удаётся встретиться и выпить гренадин в кафе Deux Palais. Мы болтаем, наблюдаем, постоянно смеёмся. Мы подшучиваем над стажёрами-юристами, которые за нами бегают!

Всё это не имеет значения – я имею в виду будни. Важны, даже необходимы, выходные. Именно тогда я достаю свои клетчатые платья, туфли с крылышками, сумку Balmain – я очень горжусь ею, я купила её на зарплату – и перехожу бульвар Марешо.

Я иду по этой главной улице, в которой царит утраченная атмосфера, мимо небольшой школы с огороженным двором, полуразрушенного спортивного поля, дома престарелых, платанов… Своего рода промежуточный мир, который уже не Париж и еще не Сен-Манде.

И вдруг – деревня. Площадь перед ратушей, квадратная, как двор казармы, окруженная липами и каштанами, перпендикулярная аллея, яркая и солнечная, колокольня церкви…

Я хорошо знаю Сен-Манде. Я училась там, в Институте Севинье, которым управляют монахини. Этот город — Нейи Востока. Красивый и богатый, он выходит на зеленые просторы Венсенского леса. Он полон спокойствия и буржуазного комфорта. Это рай для ограниченных мечтаний и солидных активов. Просто глядя на эти небольшие здания, каждое из которых демонстрирует свой стиль и нотку тщеславия, просто прогуливаясь по этим аккуратным тротуарам, лишенным магазинов и прохожих, чувствуешь ревнивую и сдержанную реальность богатства, утопающего в его зелени.

Но для меня этот город имеет другую реальность. Каждые выходные мы с моей компанией встречаемся здесь, в кафе «Де ла Террас». Мы смеемся, курим, пьем пиво… Время не идет, оно летит, шуршит в шелковистом шелесте наших платьев. Замшевые диваны скрипят, когда мы с них сползаем. Из музыкального автомата гремит музыка в стиле йе-йе. Нас называют «золотыми мальчиками», и кажется, будто этот ярлык нас защищает. С нами ничего не может случиться!

Будущее уже здесь, мы думаем о нём, да, но без опасений. Франция процветает, Алжир — конец света, или почти конец, нам просто нужно позаботиться о себе здесь и сейчас. Посмотрим, что будет потом. С каждым днём мы становимся немного бессмертнее.

Именно в этой атмосфере ликования я и встретил его.

Жан-Клод — настоящий уроженец Сен-Манде. Сын богатого промышленника, он живет в одном из самых элегантных районов города. Он студент-медик и владеет великолепным кабриолетом Triumph. Нет причин сопротивляться, да и я не могу. Жан-Клод — принц на белом коне. Он выглядит так, будто сошел со страниц фильма Жака Деми или, что еще более вероятно, фильма Роже Вадима. Он — воплощение самых смелых мечтаний юной девушки в истинном стиле шестидесятых.

Возможно, я романтик, но впервые я вижу его сквозь дымку — сигаретный дым — под звон колокольчиков — бамперами пинбольного автомата… Невысокий (он носит обувь на каблуках), он из тех, кто отличается «темнокожим обаянием». Цвет его кожи — черный. Его костюмы, волосы, глаза… Его белые рубашки служат лишь одной цели: подчеркнуть его величественную, сияющую красоту, обрамить его, словно край камеи…

Его глубокий голос пленителен, но я не зацикливаюсь на нем — такова природа такого тембра: ты наслаждаешься им, ощущаешь его воздействие, а потом забываешь о нем… У некоторых людей есть дар красноречия. Жан-Клод же, напротив, смеется над каждым словом. Он превращает любой разговор в платформу счастья, в трамплин для радости и беззаботности.

Один важный момент: он старше меня. Всего несколько лет, но это имеет огромное значение. Он уже не ребенок, как остальные. Он мужчина. У него та твердая рука, которая удерживает тебя над бродом, та солидность, которая внушает уверенность. Я не знаю его прошлого, но его настоящее сияет, а его будущее сверкает еще ярче, как капот его «Триумфа». Невозможно не захотеть сесть за руль.

Мои воспоминания о том времени не так уж точны. Сон сложно описать словами. Но я точно знаю, что мое сердце тает, как маленькая карамелька. Я снова вижу кабриолеты, проезжающие в беззаботных тенях Венсенского леса, ночные прогулки по Сен-Жермен-де-Пре, звучащие духовые инструменты и мигающие фары. Я слышу смех на ночном ветру. Меня захватывает эта непринужденность, та самая, что была характерна для эпохи твиста, новой волны… Эта жизнерадостность подобна плавильному котлу, легкой магме, способной породить только счастье.

Месяцы пролетают незаметно. Я потерял счет времени. Рабочие недели? Они пролетают в мгновение ока. Имеют значение только выходные, когда я отправляюсь в Сен-Манде и в кафе «Де ла Террас». Вот там меня и подводит. Это шипение, это покалывание опьянения, которое захватывает меня и поглощает.

Давайте оставим этот период в прошлом, хорошо? В глубине души счастье не так уж и интересно. В этой истории, будьте уверены, оно недолговечно. Я не замечаю первых признаков. Я всё ещё невесома, парю в воздухе. Но всё же, время от времени меня охватывает смутное беспокойство, тень растягивается, затуманивая улыбки. Я отмахиваюсь от этих чувств. Ещё пива, пожалуйста!

Кухня на 4-й авеню Куртелин — моё убежище, мой оазис, моё жизненно важное место. Я знаю её наизусть. После крошечного вестибюля, где находится кладовая, открывается небольшое белое пространство, разделённое слева клетчатой столешницей, а справа — столом, покрытым ламинатом, и газовой

Я до сих пор вижу себя там ребенком, спешащим туда после послеобеденной прогулки в парке или, еле передвигающимся, утром, еще сонным, ведомым лишь запахом кофе с молоком. Столешница из ламината — мое зеркало, мое прекрасное зеркало; я видела себя в нем тысячи раз, и эта комната стала прихожей моего существования.

Даже сегодня именно там мы с матерью проводим наши тайные встречи, оживленно беседуем за чашкой кофе, слушая диск с фильтром.

Сегодня Андре, так её зовут, готовит ужин. Картошка варится. Я решил с ней поговорить:

– Что-то не так.

- Что ?

- Я не знаю.

Мать сейчас протирает стол тряпкой. Полировка занимает все ее время. Она не может стоять с пустыми руками, с безвольно свисающими руками. Невозможно. Она выписывает восьмерки по поверхности, словно ее мысли скользят туда, поворачиваясь, уклоняясь, возвращаясь, не произнося ни слова. Тихо гудел газовый баллон.

Наконец, она останавливается, бросает на меня короткий взгляд и хватает пачку сигарет Gauloises. Ситуация может быть серьезнее, чем кажется.

— Что-то, ты имеешь в виду? — снова спрашивает она, закуривая сигарету и щурясь сквозь дым.

- Я не знаю.

Я не могу вымолвить ни слова. Я пришла сюда, чтобы рассказать свою историю, объяснить свою позицию, но слова не выходят. Они застряли у меня в горле, а может, даже ниже, в груди. Они тяжелые, болезненные.

«Это же Жан-Клод, не так ли?» — догадалась она.

Я не отвечаю. Это молчание — признание. Да, это Жан-Клод. Я не могу точно понять, что не так, но беспокойство становится все яснее, все сильнее. Образ моего главного героя начинает трескаться, как очень древняя мозаика.

В этот момент я думаю о фресках Помпеи, о тех полустертых изображениях, которые я рассматривал в книгах и которые так глубоко меня тронули. Первоначальный мотив сохранился, да, но трогает нас воздействие времени, износ, нанесенный веками. В этом и заключается истина рисунка. Жан-Клод чувствует то же самое. Нечто очень древнее и очень могущественное раскрывается…

Андре открыла окно. Опираясь локтем на дверной косяк, словно на цинковую перекладину в бистро, она выдохнула дым во двор (квартира находится на четвертом этаже). Позади нее — кирпичные стены, красные крепостные стены моего детства.

Она не пытается копать глубже; она знает, что нет смысла царапать поверхность, скрывающую несчастье — оно все равно скоро проявится. Когда дело доходит до неудачных, адских браков, моя мать кое-что знает.

Наконец, мы обмениваемся взглядами, которые служат окончательным заключением. Жребий брошен. Мы оба понимаем, что спорить уже слишком поздно.

Я беременна уже несколько недель.

В тот день я молчала; это могло бы только усугубить ситуацию, подтвердить те детали, которые я подавляла, отвергала. Выразить это беспокойство означало бы придать ему официальный характер, оживить его. Я всё ещё надеялась, что ошибаюсь, что всё это всего лишь девичьи размышления…

Однако всего за несколько месяцев мои отношения с Жан-Клодом ухудшились. Это как болезнь, которая набирает обороты, проявляя симптомы. Тревога нарастает медленно, как потоп. Пока что это, конечно, не так уж и много, но эти признаки зловещи.

В его характере появляются трещины, резкие перемены, совершенно не похожие на того нежного молодого человека с острым умом и неотразимой улыбкой, который так очаровал меня. В такие моменты я содрогаюсь, напрягаюсь, всё моё существо отшатывается от этих зловещих знаков.

Во-первых, Жан-Клод много пьет. Слишком много. Кажется, он постоянно ищет какое-то облегчение от своего состояния. Словно жизнь давит на него, ранит. Он пьет, чтобы справиться, чтобы убежать. Он становится невнятным, часто жестоким. Его речь становится невнятной, а слова, которые он произносит, невероятно злобны. Он похож на человека, которого не пустили в клуб; он становится озлобленным, разъяренным. Да, он кажется отвергнутым: но в какой двери? В двери жизни?

Он причинил мне боль, задел меня до глубины души. Я тут же простила его. Видите ли, он потерял рассудок. Он больше не тот, кем был раньше. И кроме того, одним словом, улыбкой он стер царапину. Словно он прижимает мою рану к губам и пьет мою кровь. Я закрываю глаза. Я прощаю его. Я люблю его.

Затем он начинает ехать слишком быстро. За рулем своего «Триумфа» он словно свистит, зовя на смерть, на каждом повороте. Своеобразная бравада, что-то вроде этого, но также и головокружение; Жан-Клод играет с пустотой и наслаждается этой близостью.

Сидя на пассажирском сиденье, я в ужасе. Я издаю крики, от которых мне стыдно. Меня охватывает первобытная паника. И она даже хуже, чем первобытная, потому что наполнена воспоминаниями, травмой. На каждом шагу бомбы моего шестилетнего «я» снова взрываются глубоко в моем сердце, крики моего отца разрывают мои барабанные перепонки…

Жан-Клод усмехается. Он счастлив. Его радость питается моим ужасом. Я ошибалась: он не рискует ради удовольствия и не из-за влечения к небытию. Это было бы слишком большой похвалой. Нет, он просто хочет напугать меня, помучить, причинить мне боль.

Я вытираю слезы, вытираю лицо руками, беру себя в руки. Я хочу рассказать свою историю. Я хочу, чтобы вы поняли. Но есть и другие проблемы… Чем больше я узнаю Жан-Клода, тем больше понимаю, что его жизнь полна теней.

Например, он студент-медик. Он показал мне свой студенческий билет. Он очень гордится им. Это для него как трофей. Он также демонстрирует кадуцей на лобовом стекле своего «Триумфа». В этом нет никаких сомнений. Жан-Клод лечит. Жан-Клод это знает.

Но он никогда не переступает порог университета. У него огромное количество свободного времени. По правде говоря, его повседневная жизнь, кажется, состоит из одного длинного отрезка свободного времени. А как же занятия? Учёба? Жан-Клод проводит дни в кафе «Де ла Террас», медленно впитывая всё вокруг, словно губчатый орган.

Иногда я рискую задать ему вопросы. Однажды, раздраженный моими вопросами, он швырнул мне в лицо фотографию. Неопровержимое доказательство. Красивый молодой человек в белом халате стоит перед микроскопом. Я потрясен. Потому что то, что я вижу в тот момент, — это не постановочное представление, не шарада, призванная обмануть. Нет, я вижу потерянную душу, человека, не печального, а измученного, с отчаянным взглядом, за своим лабораторным столом. В тот момент Жан-Клод, кажется, не готов никого лечить. Изображение даже кричит об обратном. Лечение нужно ему самому.

Есть еще и его семья. С самого начала нас разделяло. Мои родители, после некоторых трудностей, нищие. Гранже же,

Эти люди, безусловно, богаты, но определенно несчастливы. Отец постоянно отсутствует. Мать, миниатюрная, сидит дома, как канарейка в клетке. У Жан-Клода двое младших братьев, которые, кажется, бродят по жизни, словно в бюро находок. Есть еще Сильви, младшая сестра, которая еще учится в школе, и, как мне кажется, она единственная в семье, кто нормально функционирует… Я уверена, что у этой семьи есть секрет, насилие, которое вот-вот разрушит этот фасад.

Во время моего первого обеда в их доме у меня не было времени оценить ничего. Ни прекрасную квартиру на улице Файдерб, ни изысканный лиможский фарфор. В середине трапезы, после едкого замечания Жан-Клода, отец схватил нож и с силой замахнулся им на сына, который едва избежал удара.

Я в ужасе. Под роскошной шерстью пальто и автомобилями с шоферами здесь действует зловещее заклятие. В семье Гранже существует некое скрытое наследие, болезнь, да, которая может принимать самые злокачественные формы. И Жан-Клод несет в себе этот атавизм, который продолжает расти.

В очередной раз я отвергаю очевидное. Я говорю себе: нельзя выходить замуж за родственников мужа. В тот день, после того унылого обеда, Жан-Клод ведет меня — буквально тащит — в кафе «Де ла Террас».

Это место, которое для меня было словно ложем всех великолепий, всех эмоций, тонет – или, скорее, тонет нас. Оно становится ареной упадка, которого я не ожидал.

Жан-Клод пьет, и пьет еще. Забыть сцену за обедом? Даже близко нет. В эти моменты его поведение становится все более непонятным. Секунду назад он был полон любви и нежности; теперь же его губы искажаются, чтобы выдать оскорбление, злобно жестокое замечание.

Я смотрю на свой коктейль и вижу на дне бездну. Эти слова — слюна больного человека, который выглядит здоровым, но уже изъедается смертью. Посмотрите на его платок: он весь в крови. Я собираюсь жениться на агонии. Потому что да, мы говорим о браке…

Тотчас же разрыв закрывается, шелковистая улыбка и темная нежность ее глаз снова окутывают меня. Голос тоже присутствует, успокаивающий. Мимолетное впечатление прошло. Можно было подумать, что это сон. Чтобы окончательно стереть его из памяти, я повторяю про себя: Все хорошо. Я выйду замуж. Все хорошо. Я выйду замуж…

Апрель 1961 года. Сегодня я выдаю замуж свою дочь Мишель. Боже, как я ею горжусь! Мой муж, Луи, фотографирует молодую пару. Он сводит меня с ума. Он всегда так долго не нажимает на кнопку затвора. Но, по крайней мере, это дает мне время посмотреть на них, полюбоваться ими…

Мишель одета в белый хлопковый костюм, жакет Bar с широкими лацками и юбку-карандаш, черную шелковую блузку с воротником «Питер Пэн», широкополую белую тафтовую шляпу и серые замшевые перчатки. Ее сумка? Изготовлена из зернистой коричневой кожи, носится на руке, имеет мягкие линии и закругленные углы.

Я говорю это не потому, что она моя дочь, но она сияет. Не в простом, очевидном смысле. Нет, её красота скрыта, почти замкнута. Она нелегко раскрывается. Несмотря на её озорной нос и большие, нежные глаза, в ней есть что-то такое, что ускользает от вас и трогает до глубины души. Друзья и соседи часто сравнивают её с Катрин Денёв, и это говорит само за себя…

Жан-Клод же одет в простой черный костюм. Должен признать, он выглядит привлекательно. В нем есть элегантность, непринужденность, благодаря которым его обаяние кажется естественным. А его лицо? Под темной челкой словно парит ангел… С той легкой суровостью истинной грации, которая одновременно притягивает и отталкивает. Честно говоря, такое обаяние внушает мне недоверие. В нем есть притягательность оружия, опасности…

Но сейчас не время придираться. В порыве гордости я скрещиваю руки и снова смотрю на них краем глаза. Какие же они прекрасные! Не такие прекрасные, как в романах, где все идеализированы. Нет, поистине великолепные. На улице люди оборачиваются, чтобы посмотреть на них, восхищаясь этой парой, застигнутой, словно неожиданно, в расцвете молодости.

Как долго они встречаются? Пять, шесть месяцев? Была ли эта свадьба поспешной? На мой взгляд, нет. В мои времена… Но давайте не будем говорить обо мне. Это не главное. Мишель двадцать два года. Разумный возраст для замужества и рождения ребенка. Кроме того, Жан-Клод — отличный жених. Мы должны быть счастливы. Вполне естественно, что такая красивая молодая женщина заключила удачный брак.

Честно говоря, в глубине души меня мучает тревога. Я знаю свою дочь. Мы обе знаем, что над этой свадьбой нависла тень. Знаки недобрые… Но у нас не было выбора. Время было на вес золота. Даже сегодня, если бы я была беременна, выбор стоял бы между церковью и консьержем, белым платьем и вязанием. Нужно дважды подумать, прежде чем быть привередливой…

Щелчок! Наконец-то Луи сфотографировали. Этот снимок навсегда запечатлелся в моей памяти. Я вижу этих двух птиц, черных и белых, нежно переплетенных. Я вижу обстановку, нашу квартиру на авеню Куртелин — мы устраиваем здесь небольшую вечеринку после гражданской церемонии. И в этом я тоже горжусь. Наша мебель совершенно новая. Конечно, мы не можем конкурировать с семьей Жан-Клода, но все же черная металлическая люстра может похвастаться шестью лампами из ламинированного стекла, лакированная мебель в стиле 1930-х годов блестит на солнце. В четырех углах гостиной распускаются цветы — лилии — сказочные лепестки, которые любой ценой должны дарить радость и счастье в этот прекрасный день.

Здесь все друзья: и из кафе «Café de la Terrasse», и друзья моей старшей дочери Даниэль, студенты художественного училища, и дяди, тети — вся эта семья, которая с моей стороны кажется бесконечной. Гранже же, однако, стараются не привлекать к себе внимания. Они не хотели проводить свадьбу у себя. Ничего страшного: нас вполне устраивает дом 4 по авеню Куртелин. Мы смеемся, кричим, и пикап тоже участвует в веселье!

У Мишель есть своя фишка: она танцует рок-н-ролл как никто другой. Ее постоянный партнер — Жан-Луи, мой младший сын. Ему всего восемнадцать, но, простите, он умеет соединять шаги и движения в ритме свинга. Сегодня брат и сестра устраивают нам показательное выступление. Мишель в белом костюме кружится, прыгает и делает пируэты.

На самом деле, если присмотреться, можно увидеть напряжение на её лице. Мишель обеспокоена. Её взгляд прикован к зрению. Черты лица напряжены. Из-под шляпы скользит косая тень.

В глубине души эта свадьба не похожа ни на одну другую. Обычно на ней царят радость, ликование и надежда. Сегодня же я бы скорее сказала о тревоге и волнении. Да, признаюсь: моя дочь выходит замуж со страхом в сердце. Это коварное беспокойство омрачает каждую секунду того, что должно стать самым счастливым днем в ее жизни.

Пока Луи Прима поет "Just a Gigolo", и со всех сторон раздаются смех и аплодисменты, я думаю о ребенке, которого она носит. Это может показаться абсурдным, но я боюсь, что развитие эмбриона будет омрачено этой скрытой тревогой. За праздничной радостью скрывается страх, что моя дочь родит странное существо — ребенка страха…

Да ладно. Я многое пережила, и я по-прежнему на стороне света. Я никогда не сдавалась, никогда не переставала быть оптимисткой. Я знаю, что Мишель рада беременности. Ребенок — лучшая причина жить, надеяться…

Вернемся к гостям, рок-н-роллу, веселью. Мишель и Жан-Клод первыми из этой компании поженились, но за ними, безусловно, последуют и другие. Мелодия счастья зазвучала, и мы не пропустим ни одной ноты.

Быстрым движением я хватаю пирожное. Пирожное скоро принесут. Надежда… Мы должны держаться за неё. Даже если в конце концов за нами будет держаться надежда. Что бы ни случилось, я буду рядом со своей дочерью. И уже сейчас я чувствую себя абсолютно, безвозвратно на стороне ребёнка, который вот-вот родится…

Я снова встречаюсь взглядом с Мишель. Она улыбается мне так, словно бросает послание в бутылку. Я отвечаю ей взаимностью, кивая в знак согласия. Я не хочу расслабляться. Я отказываюсь упоминать некоторые слухи. Я изучила информацию о Жан-Клоде. Весь район гудит от сплетен, слухов… Я знаю то, чего не знает моя дочь.

Два года назад Жан-Клод уже был женат на молодой женщине, тоже из Сен-Манде, по имени Брижит. Когда я поговорила об этом с Мишель, она сказала, что это не проблема. Наоборот. Жан-Клод — опытный человек, и она этому рада. Но она не знает некоторых фактов. Первый брак продлился всего год. Почему такой короткий союз? Что пошло не так?

Мишелин, мать Жан-Клода, тихо, почти неохотно, рассказала мне: «Когда эти двое молодых людей поженились, их отец, Марсель, человек, который оплачивает все расходы в этой семье, купил им квартиру на улице Республики в Сен-Манде (в том самом месте, где Мишель и Жан-Клод живут сегодня) и сам ее обставил. Этот промышленник обожает искать выгодные покупки; это его хобби. Он любит старинные вещи, антикварную мебель и аукционы».

Я сам там побывал. Интерьер показался мне, скажем так, немного перегруженным, но отличался тщательным вниманием к деталям, подлинным ощущением целеустремленности… В этом уютном гнездышке все было готово для счастья. И все же случилась трагедия. Однажды ночью в приступе ярости (семья Гранже предпочитает называть это «моментом слабости») Жан-Клод схватил меч, купленный на блошином рынке, снял его со стены и попытался пронзить свою жену.

Я — ребёнок, подсвеченный сзади.

Два года, проведенные с родителями, оставили неизгладимый след в моей памяти. Меня пронизывал некий темный свет, влиявший на каждое событие, каждое ощущение моего детства. Этот свет исходил снизу, словно свет фонарика, превращающий тебя в ужасающую фигуру. На протяжении моих ранних лет (и даже позже) этот источник света отбрасывал вокруг меня искаженные, пугающие тени.

Этот свет был страхом.

Все дети боятся темноты и время от времени видят кошмары. Для меня темнота была постоянным присутствием, а кошмары… скажем так, я не помню ни одного спокойного сна в детстве – честно говоря, я до сих пор его жду.

Мне пять или шесть лет. Сон стал для меня источником страданий, наказанием, которое я получаю каждую ночь. Это деликатный, тайный вопрос, но я все равно говорю об этом с матерью. В конце концов, меня отводят к детскому психиатру или педиатру, я уже не помню точно. Врач, кажется, не воспринимает это слишком серьезно и просит меня нарисовать узоры из моих снов.

С самого юного возраста его просьба казалась мне невероятно наивной, и мне было его жаль. Получается, нескольких рисунков будет достаточно, чтобы изгнать моих демонов? Чтобы прогнать из моей памяти ужасающие сцены, которые меня преследуют? Катарсис: я ещё не знаю подходящего слова, но эта идея стереть мою боль, взяв в руки карандаш, кажется совершенно неадекватной. Даже смешной.

Чтобы угодить доктору, я набросал на нескольких листах бумаги драконов, тираннозавров и других стереотипных, совершенно безобидных монстров. Я довольно хорошо рисую (моя первая любовь), и могу сказать, что этот бестиарий совсем неплох. Конечно, он никак не связан с моими реальными кошмарами.

О чём же я на самом деле мечтаю? Список ужасных сцен, преследующих меня по ночам, был бы слишком длинным, чтобы его перечислять, но один сценарий повторяется часто. В детской спальне в тусклом свете парит белая колыбель. Она отделана кружевом и увенчана балдахином, с которого ниспадают полосы тюля. Приближается тень, безликий мужчина в кепке (не знаю почему, он похож на грабителей из мультфильмов Уолта Диснея). Он раздвигает вуали и наклоняется над колыбелью. Внезапно перспектива меняется, мы переключаемся на субъективный ракурс камеры. Я — похищенный ребёнок, а мужчина, наклонившийся ко мне, — в его глазах отражается чистая, чёрно-красная ярость, пронизанная убийственным молчанием…

Вот такие сны нарушают мой сон. Не так уж и плохо, скажете вы. Проблема в том, что спустя десятилетия я понял, что эти сны на самом деле вовсе не сны. Скорее, это были воспоминания… подпитываемые событиями, которые я действительно пережил в первые месяцы своей жизни.

Мое подсознание, в этом я уверена, преследуют события, произошедшие, когда мне было всего несколько месяцев. Я иду еще дальше: мне кажется, во мне вселились (можно сказать, что я одержима) травмы, полученные во время моего пребывания в утробе матери.

Что интересно в людях, и тем более в детях, так это их инстинкт самосохранения. Рожденный в страхе, я не мог, под страхом смерти, позволить панике овладеть мной. Поэтому с самых ранних лет я прибегал к хорошо известному бессознательному механизму, который Зигмунд Фрейд называет «сублимацией». Он заключается в переносе — и трансформации —

Описывая этот процесс, Фрейд имел в виду желание, которое маленький мальчик испытывает к своей матери, но он также работает и со страхом. Тревогу можно преобразовать в позитивную энергию и даже в источник удовольствия. С первых же проблесков осознания я, так сказать, перевернул ситуацию с ног на голову. Я трансформировал это невыносимое чувство в эстетическое удовольствие.

Сначала меня завораживали страшные истории про людоедов и пожираемых детей, затем я увлекся фильмами ужасов и готическими романами. Это был своего рода мазохизм, но притворный. Все эти страхи из вымысла нейтрализовали реальные, те, которые преследовали меня и были основаны на реальной угрозе.

Сначала это всего лишь слух. Слово, ничего, кроме слова, всплывает в разговорах. Я подхватываю его, даю ему созреть, превращаю в чистое желание: Ярмарка в Троне. Каждый год, с приходом весны, она располагается в нескольких сотнях метров от нашего дома, на лужайке Реюйи.

Как только я убеждаюсь, что фестиваль начался, я начинаю приставать к маме или бабушке, чтобы они отпустили меня. Я только об этом и думаю. Я представляю, как пробираюсь между аттракционами, пробиваюсь сквозь шум, иду сквозь гущу хаоса, словно посреди кошмара.

У меня есть конкретная цель, которая одновременно является и тем, чего я больше всего боюсь: поезда-призраки. Я хочу приблизиться к этим раскрашенным витринам, созерцать их, приручить их.

И речи не шло о том, чтобы подняться на борт — ни в коем случае, слишком страшно! — оставалось только наблюдать за этими плохо раскрашенными чудовищами, покрытыми гнойниками и чешуей, ухмыляющимися тысячами зубов и раздвоенными языками. Мне хотелось содрогнуться при виде бледных лиц нежити, алых губ вампиров. Мне хотелось услышать макиавеллистский смех, доносящийся из плохих динамиков, и грохот маленьких вагонеток на рельсах. Мне хотелось наблюдать за молодыми девушками, которые осмеливались войти и выйти, полусмеясь, полуплача, задыхаясь.

Я иду вперед сквозь толпу, мой взгляд словно застрял в туннеле. Я ничего не вижу вокруг, не чувствую запаха сладостей, подгоревшего сахара, шипящей картошки фри, не наслаждаюсь аттракционами, бамперными машинками, американскими горками. Нет: я иду навстречу своей смерти.

Наконец, всего в нескольких шагах от этого места, мое сердце бешено колотится, глаза наполняются слезами, ноги дрожат. Словно сердце бьется в груди, тело слабеет, увядает. Это ужасно, я не хочу этого видеть… И все же я должна смотреть. Я наслаждаюсь этим воссоединением со своими природными водами. Я воссоединяюсь со своей плотью, с самой плотью того ужаса, который дал мне жизнь.

После тех ужасных набегов меня мучили кошмары несколько недель, но я был рад, что приблизился к опасности, что коснулся запретного. Разве я, по сути, не зализывал зияющую рану собственной жизни? Разве я не вел переговоры с черной дырой, которая преследовала меня, с отсутствием отца, которого я знал — или, скорее, чувствовал — как абсолютное зло?

Позже я делал то же самое с фильмами ужасов. Мне было одиннадцать. Я таскал дедушку с собой в рискованные походы в захудалые маленькие кинотеатры на Гранд-бульварах (кинотеатры, посетители которых пугали меня не меньше, а то и больше, чем сами фильмы). В большинстве случаев фильмы имели рейтинг 13+, и нас не пускали. Ничего страшного. Меня устраивало просто рассматривать фотографии за окнами. Я был наркоманом, переживавшим ломку…

Страх — моя страсть, то, чего я одновременно боюсь и люблю больше всего. У меня нет выбора: я должен питаться этим ощущением, которое меня породило. Я подобен водному животному, восстанавливающему силы у водоема. Тревога — это не отстраненное, чуждое ощущение; это часть меня.

Конечно, позже у меня появится много других увлечений — Зорро, Лагардер, футбол, дзюдо, Серджио Леоне, Брюс Ли, Филипп Дрюйе… Я человек, помешанный на одном, что, вероятно, объясняет мой нынешний график: встаю в три утра, бодрый и полный энергии. Я мог бы стать моряком или пекарем… Короче говоря, с годами меня захватит немало навязчивых идей, но страх никогда меня не покинет, словно знакомый лейтмотив. Его притяжение никогда не ослабевало. Даже сегодня я иду с ним рука об руку.

Коллекция моих детских увлечений: цветные фильмы британской компании Hammer, небрежные полнометражные картины Роджера Кормана, комиксы, переведённые с американского Eerie и Creepy, фэнтезийные романы бельгийского издательства Marabout с их незабываемыми иллюстрированными обложками… Эта череда сформировала мои ранние годы. Целая готическая эстетика, которая обрела свой голос во мне и позволила мне выжить.

Не стыдно признаться: «Изгоняющий дьявола» — одно из важнейших событий в моей жизни. Когда он вышел в 1973 году, мне было всего двенадцать лет. Фильм имел рейтинг PG-13. Поэтому мне пришлось ждать. И это было к лучшему, потому что эмоционально я к этому не был готов. Любое упоминание о фильме (его успех был феноменальным), любой короткий отрывок, который я мельком видел на черно-белом телевизоре моих бабушки и дедушки, не давал мне спать целыми ночами.

Иногда говорят, что кожа легко покрывается синяками: она синеет от малейшего удара. Моя душа тоже покрывается синяками. Она особенно остро реагирует на страхи, мгновенно запечатлевая их в своей ткани и сохраняя навсегда в виде отпечатков, которые одновременно тревожат и доставляют удовольствие.

Я часто упоминала об этом в интервью: я открыла для себя детективные романы уже в зрелом возрасте. Будучи студенткой, изучающей современную литературу, я отдавала предпочтение великим классическим авторам, хотя большую часть времени они меня ужасно утомляли. Когда в тридцать с лишним лет я начала зачитываться триллерами, я сразу поняла две вещи. Во-первых: книга может быть динамичной, захватывающей и при этом хорошо написанной. Во-вторых: это именно то, чем я хотела заниматься.

Без обсуждений: мои романы ужасают, мои убийцы — демонические психопаты, граничащие с фантастикой. Принимайте это или нет. Но какие именно убийцы? Конечно же, отцы.

В моем первом романе «Полет аистов» убийцей является отец главного героя, который стремится вырвать свое сердце и пересадить его другому сыну. В моем следующем романе «Багровые реки» деревня, где разворачивается действие, на самом деле является фермой по разведению животных, где мужчины, стремясь создать высшую расу, обмениваются младенцами при рождении, а затем контролируют их браки. Снова отцы, но уже суррогатные.

За тридцать лет я ни разу не изменила свою историю. Всегда проблемы происхождения, злые родители. Это мой наркотик, как говорится. Это даже часть меня самой. В глубине души все эти книги — замаскированные автобиографии. Сегодня я пытаюсь написать настоящую, правдивую

Эта книга — мой окончательный расчет.

– Присядь немного, хорошо? Я тебе говорю, выпей!

Теперь каждый вечер Жан-Клод водит меня в бары. Не в какие попало: он всегда выбирает злачные места, забегаловки, где полуголые официантки сидят за стойкой, ожидая клиентов. Я страдаю молча. Я на шестом месяце беременности.

Иногда в этих жалких местах можно увидеть витражи в оттенках английских конфет. В других случаях их фасад полностью сделан из дерева, как у шале. А иногда там ничего нет — простая черная перегородка без названия и надписи. Всех их объединяет одна особенность: закрытые двери, лишенные вывесок. Это тайные, запертые места, скрытые от глаз, словно колено, поджатое под юбку сдержанным жестом.

Каким бы ни был интерьер, внутри всегда пыль, грязь и нищета. Столы липкие, скамейки покрыты плесенью, всё пропитано собственным соком — соком алкоголя и необузданных желаний, самой грязной распущенности.

Именно в этой отвратительной атмосфере я теперь провожу ночи. Да, именно ночи, потому что мы никогда не возвращаемся домой раньше пяти утра. Жан-Клод идет против течения Земли. Он просыпается поздно днем и начинает свой день, когда солнце уже заходит.

Он пьёт как сапожник. Коктейли с трипл-секом или мятным ликёром, мартини или куантро, джином или янтарным ромом… Один взгляд на него вызывает у меня тошноту. Я никогда не любила алкоголь: сначала вкус, потом чувство стыда. Сама мысль о том, чтобы потерять самообладание, потерять его на публике, откровенно… отвратительна.

– Я хочу домой…

– Подожди. Здесь есть несколько хороших друзей, с которыми я хочу тебя познакомить…

Жан-Клод всегда знакомит меня со своими друзьями. Сомнительные, грубые люди, несут чушь и неуверенно шатаются. Сам он тоже неустойчиво сидит. Его веки отяжелели, речь запинается. Согласные звуки он даже не произносит. Слова, в любом случае, — это лишь оскорбления.

Часто он бьет меня под столом сильным ударом или выкручивает мне запястье до тех пор, пока оно не сломается: боль не прекращается.

- Напиток.

С ребенком, которого я ношу, я не понимаю этих пыток. Чем я заслужила это? Как я могла за несколько месяцев скатиться от жизнерадостности кафе «Café de la Terrasse», от невероятного соблазна принца на белом коне до такого отчаяния?

- Напиток !

Виски или водка стекают с уголков моих губ, пока Жан-Клод засовывает стакан мне в зубы. Меня тошнит. Меня сейчас вырвет. Это пытка ванны, пахнущая ячменем и дрожжами. Алжир не так уж и далеко…

Я держусь только из-за гордости. Вот что меня спасает. Я делаю вид, что всё в порядке, держу голову высоко, сжимаю зубы и кулаки. Я никогда не дам ему удовольствия сдаться. Меня знакомят с друзьями? Я улыбаюсь. Жан-Клод флиртует с другими женщинами? Я снова улыбаюсь. За мной ухаживают другие мужчины? Нет проблем. Моя улыбка крепче, чем турник. Я купила билет в один конец в ад. Я должна это принять. Я должна это вытерпеть.

Иногда мне удаётся задремать под запахом сигарет и спиртного. Незаметно, потому что Жан-Клод не даёт мне поспать. Он не хочет, чтобы я что-нибудь пропустил.

Дело не только в ночах.

В доме № 89 по улице Республики дни пролетают как в тумане. Я перестала работать. Я справляюсь со своей беременностью как могу, что для любой женщины никогда не бывает легким делом. Я боюсь выходить на улицу. Я почти не смею двигаться. Я не должна издавать ни звука.

Он спит весь день. Он отсыпается после выпивки, обдумывая тот вред, который ему еще предстоит причинить. Я нервно потираю руки, делаю несколько шагов, снова сажусь. С ужасом наблюдаю за приближающимися сумерками. Пора ему проснуться…

Как только он встает, он сразу же требует обед или ужин — с таким расписанием сложно сказать наверняка. У него очень специфические требования, и он всегда просит сложные блюда, редкие ингредиенты. Я никогда не была хорошей поварихой. Дома готовила моя мама. Этот, казалось бы, простой вопрос еды стал новым источником беспокойства.

Чаще всего трапеза прерывается, тарелка швыряется мне в стену или в лицо. У Жан-Клода есть привычка бросать мне в голову все, что попадется под руку. Эти удары, эти осколки, с силой шипов пронзают мои нервы. Теперь я вздрагиваю от малейшего звука, содрогаюсь от малейшей тени. Когда он кричит, это ужасно. Когда он молчит, еще хуже — предвкушение взрыва невыносимо.

– Ты собираешься выпить, да? Да кто ты вообще такой?

Жан-Клод говорит странно. Его глаза налиты кровью. Никогда не знаешь, откуда это возьмется… Пощечина или взрыв смеха, шлепок или ласка… Я смотрю на него сквозь полуприкрытые веки: я ищу в этом зловещем образе человека, который меня соблазнил.

— Ну же, поцелуй меня…

Я отворачиваю голову, поджимаю губы, скрещиваю руки на малыше и закрываю ему глаза.

На обратном пути Жан-Клод вел свой «Триумф» так, чтобы как можно быстрее заглохнуть. Как всегда, я крепко держался. И самое главное — никаких криков. Только гордость.

Иногда я предлагаю сесть за руль — у меня есть права. Он заливается смехом. Он ни за что не позволит мне сесть за руль. Он позволяет мне жить, и это уже прекрасно. Я сдерживаю слезы, словно закалываю швартовочный трос вокруг кнехта. Они жгут веки…

Когда мы наконец возвращаемся на улицу Республики, Жан-Клод едва держится на ногах. Я измучена; все, чего я хочу, это лечь и отдохнуть — ради своего ребенка. Но тут мой демонический муж каким-то образом умудряется придвинуть кровать к стене, заставляя меня спать на полу, в одежде.

Проблема боли в том, что она притупляет боль.

Я, Андре, пятидесяти трех лет, должна была предвидеть, что произойдет дальше. Я должна была осознать всю серьезность ситуации. Я должна была защитить свою дочь… Но я сама привыкла к страданиям; они меня больше не шокируют. Я, так сказать, усвоила эту идею, что мужчина здесь, на земле, чтобы мучить женщину.

Позвольте мне написать свой портрет.

Внешне я похожа на актрису моей эпохи, Габи Морлей. Довольно невысокая, с квадратной фигурой, я постоянно борюсь с лишним весом. Я обожаю готовить десерты, и каждый раз, когда я их пробую, говорю себе: "Ну же, еще килограмм завтра утром".

Моё лицо? Да, я симпатичная, мне всегда так говорили, но в хорошем смысле — я говорю о своём профиле. Мой нос, самая

Есть одна вещь, которая мне в себе не нравится. Когда я сомневаюсь или колеблюсь, мое лицо напрягается, губы искривляются. Я знаю, что у меня появляется суровый взгляд, который мне не по душе. Неуверенное выражение лица, которое пугает и обманывает окружающих.

В социальном плане я — своего рода клише. Клише рабочего класса начала XX века. В одиночку я воплощаю танцы в День взятия Бастилии, кафе под открытым небом на Марне, Жака Превера, Мориса Шевалье, «Прекрасную команду», «Под небом Парижа»…

Можете смеяться над моими вкусами, но я ношу их как знак отличия, и никто не сможет изменить мое мнение. Музыка? Конечно, аккордеон. Андре Вершурен, Иветт Хорнер… Кино? У меня только один бог: Жан Габен. Когда я думаю о нем, я вижу, как он танцует сквозь десятилетия, 30-е, 40-е, 50-е, 60-е… Он там, он снимает, он покачивается, слегка выгибая спину, губы плотно сжаты, глаза ясны… Габен — мой волшебный фонарь, мое черно-белое кино. Он — сама ткань моего мира, квинтэссенция того, что я люблю и чем восхищаюсь…

Но я также умею адаптироваться к своему времени. Например, я сразу обратил внимание на новичка: Джонни Холлидея. Я ему доверяю. Он станет нашим проводником, нашим Моисеем в этом новом десятилетии, полном музыки в стиле йе-йе и электрогитар.

Я тоже много читаю. Камю, Сартр, Виан, Мопассан, Золя… Я читаю их всех. Я с удовольствием берусь за свои книги в мягкой обложке; я знаю целые главы наизусть, могу перечитывать один и тот же роман десять раз. Это знакомые мне предметы, которые проникают в меня, питают меня, переносят меня в другой мир.

Но моя настоящая страсть, та, которая возвращается каждый год и практически останавливает течение моей реальности, — это Тур де Франс. Я боготворю велоспорт. Мои герои — Раймон Пулидор, вечный вице-чемпион, Жак Анкетиль, благодаря которому французские цвета засияли во всей красе, и Эдди Меркс, супермен велоспорта. Когда приходит лето, нет смысла говорить со мной о чем-либо, кроме желтой майки. Вся моя жажда жизни, моя энергия счастья, я нахожу в этих неистовых оборотах педалей на Коль-де-ла-Лоз или Мон-Венту.

Враг? Я знаю только одного: немцев. Немцы, немцы, немцы… Извините, я никогда не называл их иначе. У меня есть оправдания: я пережил две войны. В детстве я видел, как возвращались, или нет, солдаты в плачевном состоянии. К счастью, мой отец, санитар, был одним из них. Позже я пережил годы лишений во время оккупации. Нет, правда, немцы… я просто не могу смириться с этим, даже зная, что люди сейчас пытаются двигаться дальше.

Войны… И другие испытания тоже. Вы знаете принцип образования жемчуга: когда инородное тело проникает между мантией и раковиной, перламутр защищает себя, окружая его карбонатом кальция, который слой за слоем в конечном итоге превращается в жемчужину. Я не претендую на звание сокровища или какого-либо драгоценного камня, но моя личность, подвергшаяся нападкам внешнего мира, защитилась очень твердыми, сверкающими слоями, которые позволили мне проявить себя в любой ситуации.

Вот почему, когда моя дочь впала в депрессию после родов – для нее другого выхода не было – когда ее новорожденный умирал, когда ее муж решил похитить его – или убить, в зависимости от дня – когда родственники мужа отказались помочь нам финансово, когда вмешалась полиция и социальные службы начали рассматривать вопрос о передаче ребенка в приемную семью, я была рядом, одна против всех, чтобы вступить в борьбу и защитить малышку.

Несколько лет спустя я стою перед школой Ламорисьер, расположенной прямо напротив нашего здания на авеню Куртелин. Мне нужно всего лишь перейти улицу, чтобы забрать внука. Каждый обеденный перерыв я там, стою прямо и уверенно. Ни улыбки, ни необходимости. Я пришла за ребенком — он точно не будет обедать в школьной столовой.

Каждый день, перед тем как отправиться в путь, я готовлю ему бутерброд с ветчиной, потому что не хочу, чтобы он почувствовал хоть малейший голод на протяжении тех двухсот метров, что отделяют нас от дома.

Когда я вижу, как он с жадностью откусывает кусочек от своего сэндвича, держа руку в моей, я наконец улыбаюсь. Этот укус — это гораздо больше, чем просто укус: он символизирует мое место, мою роль во Вселенной. Смысл моего существования.

Я — бесконечная любовь.

Я обожаю перекусы.

В каком-то смысле мое собственное существование стало репетицией, в театральном смысле этого слова, трагедии Мишель. Прежде чем моя дочь пережила муки несчастливого брака, я тоже знала эти муки. Это вечное существование женщины, где ключевое слово всегда одно и то же: терпеть, снова и снова.

Начало 1930-х годов. Мне только что исполнилось двадцать. Каждое утро я садилась в автобус и ехала вниз по высокогорной равнине Роменвиль, чтобы сесть на метро у церкви в Пантене. Я работала в шляпной мастерской на Больших бульварах в Париже. Это были чудесные годы. Я никогда не забуду этот шумный район, полный трудолюбивых рук, работающих в зданиях вдоль бульваров Бонн-Нувель и Монмартр: швеи, шляпницы, секретарши… В те времена нас называли швеями, ученицами и, в более общем смысле, молодыми швеями, за нашу беззаботность и непостоянство.

Наши наряды? Мы носим довольно строгие костюмы, жакеты с подплечниками и юбки до середины икры, спасает их буйство шляп — клоши, береты, соломенные шляпы, трилби, чепчики, федоры… Каждое утро я любуюсь ими, когда они бегут в свои мастерские или офисы, все эти головы, украшенные войлоком или соломой, бантами и лентами, фейерверк форм и материалов, под которыми вибрирует красный смех и черные вуали. Это чудесно. Видите ли, шляпы — моя профессия. Я их делаю, и я люблю это.

Если я подниму взгляд, картина будет идеально упорядочена. Целый ряд залитых солнцем зданий, обрамленных аталантами и кариатидами конца XIX века, словно единое целое. Внизу курьеры едут на велосипедах, таксисты щеголяют густыми, крестьянскими усами. Офисные работники, широкоплечие и узкоталионные, свободно носят брюки. У молодых женщин хриплые голоса. Они смеются, перекликаются друг с другом. Мы опаздываем, мы бежим, наши чулки застревают, мы слушаем Шарля Трене, мы читаем «Маленькое эхо моды»…

Именно там, в разгар веселой суматохи, во время обеда, я встретил хорошо одетого молодого человека. Красивое лицо, высокий лоб, проницательный взгляд, прямой нос и тонкие губы, которые придавали ему аристократическую, слегка измученную элегантность. Он выглядел как

У этого мальчика есть одна уникальная особенность: он испанец. Несколько лет назад он приехал во Францию со всей семьей. Его зовут Луи Рока Касали (фамилии его отца и матери), и он уже свободно говорит по-французски. Окулист и полиглот, он занимается необычной работой: продает стеклянные глаза солдатам, изуродованным в Первой мировой войне.

Вскоре мы стали встречаться каждый день в кафе Le Brébant на углу бульвара Монмартр и улицы Фобур-Монмартр или в Bouillon Chartier чуть дальше. Мы были идеальны. Он в своем маленьком сером костюмчике с обеспокоенным лицом, я в своем сшитом на заказ костюме и шляпе, которую я сшила сама. Настоящая киношная пара!

В действительности Луи не совсем тот, за кого себя выдает. Да, он иммигрант, полон благих намерений, хотя и немного растерян во Франции, но его прошлое скрывает трагедию.

В Барселоне семья Рока была одной из самых богатых в городе. Хуан, отец семейства, маньяк-мегаломан, купил гору Тибидабо, с которой открывается вид на каталонскую столицу (немного похоже на то, как парижанин решает купить Монмартр). По крайней мере, так говорит Луи: на мой взгляд, им, вероятно, принадлежала лишь часть холма, но я ничего не утверждаю.

Вскоре я узнал продолжение истории. По загадочным причинам семья Рокас обанкротилась в конце 1920-х годов. В одночасье они уехали во Францию. Это была всего лишь пересадка; билеты на океанский лайнер до Аргентины были у них в карманах. Но по какой-то неизвестной причине они застряли здесь, в Париже.

Отец, проницательный бизнесмен, восстановил не империю, а прочный бизнес, что является большим достижением для недавно приехавшего иностранца. В Испании он сколотил состояние на оптике. Магазин Хуана Рока на Пасео де Грасия был самым известным магазином очков в Барселоне. В Париже он занялся проявкой фотографий, создав лабораторию под названием «JUNACOR». Одного из сыновей отправили в Бельгию по непонятным причинам, связанным с подставным лицом, и три других брата приступили к работе. Вскоре это стало процветающим бизнесом.

Луи полностью предан семейному бизнесу. Его французский улучшается, он хорошо влился в коллектив, и будущее выглядит многообещающим. И все же, в глубине души, он не может смириться со своим падением. Его идиллическое детство, игры в пышном парке семейного поместья, жизнь в окружении гувернанток и учителей, навсегда оставили на нем свой след. Для Луи это страница, вырванная из прошлого. Хруст! Резкий, вертикальный толчок.

Будучи наивным молодым фабричным рабочим, я понятия не имею, насколько глубоко его поглощает меланхолия. Его буквально поглощает прошлое. Мало-помалу я узнаю масштабы его раны, опустошение, скрытое за образом дворянина. На самом деле он ненавидит Париж, посредственность своей жизни и все, что с ней связано.

Прошло еще несколько месяцев, и я понял, что это отвращение направлено на меня. Из-за моего скромного происхождения и вкусов беспризорника я стал для него воплощением падения. Я стал для него козлом отпущения, мальчиком для битья.

И всё же, в то же время, он влюблён в меня, и, без сомнения, ещё больше меня за это обижается… Мы ходим в кино, устраиваем пикники на Марне, и наши семьи, как ни странно, хорошо ладят. Буссары, типично французский клан во главе с моим отцом, театральным художником-декоратором, и Рокас, испанцы, вернувшиеся домой, согласятся насладиться последними годами 1930-х.

Но раковая опухоль есть, в сердце Луи, и она продолжает расти. Это глубокое отвращение к моему социальному классу, к моей семье, ко всей этой среде, которая никогда не сможет соответствовать своему былому величию, роет пропасть, из которой вырвется самое ужасное насилие.

Постепенно с его губ будут слетать оскорбления. Я не отвечаю. Я даже пытаюсь привыкнуть к этому, закрывать на это глаза. Но каждый день эти ужасные слова звучат все громче и громче, все чаще и чаще. Они пронизывают нашу повседневную жизнь, хотя мы только что поженились.

И снова меня одолевает доброта: я говорю себе, что, по крайней мере, Луи не применяет физическое насилие. Когда его охватывает одна из его извращенных яростей, когда он превращается в другого человека, бушующего и неистовствующего, удары не за горами – но… их не происходит.

Мы нашли небольшую квартиру на улице Шангарнье, недалеко от ворот Венсенн. В этом уютном местечке мы обосновались. Я проводила большую часть времени на кухне, со своими проигрывателями Disque Bleu и радио. Он же проводил время в нашей спальне, которая также служила ему кабинетом, со своими испанскими книгами и экземплярами Vanguardia, каталонской газеты, которую он покупал в международном книжном магазине.

И вот мы идём вперёд, плечом к плечу, и, несмотря на крики, несмотря на ненависть, годы проходят в своего рода непоколебимой солидарности. У нас будут дети, мы переживём войну, поднимемся по социальной лестнице – я перестала быть шляпницей, чтобы заботиться о детях, а у Луи неплохо идут дела в отцовской лаборатории.

Но боль никуда не делась. Я терплю её, становлюсь сильнее, закаляюсь. Всегда остаюсь жемчужиной… Сам того не осознавая, я готовлюсь, затачиваю оружие к несчастью, которое скоро постигнет нас, когда Мишель выйдет замуж.

Жан-Клод не всегда применяет ко мне насилие. Иногда, наоборот, он добр и мягок. Но иногда бывает и хуже. Я обнаруживаю другую сторону его методичного разрушения. Весь этот замысел, наряду с жестокостью, включает в себя более коварный аспект — износ, истирание и разрушение.

Мой муж заявил, что я «больна нервами». Каждый день он указывает на мою неуклюжесть и заставляет меня это замечать. Он зацикливается на моих колебаниях, ошибках, забывчивости — напоминаю: мне всего двадцать два. По его словам, эти недостатки связаны не с возрастом, а с развивающимся психическим расстройством.

Какой именно? Мы не знаем, но должны быть бдительны. Сейчас первоочередная задача — выздоровление. Жан-Клод, врач, который притворяется экспертом, выписывает мне транквилизаторы. Он утверждает, что разбирается в этом. На самом деле он как минимум такой же наркоман, как и алкоголик. И главный выгодополучатель его поддельных рецептов.

Неважно, как они называются — Гарденал, Валиум или Ларгактил, бензодиазепины или барбитураты — эти препараты действительно губительны. Меня постоянно мучает один и тот же вопрос: «Мишель? Ты приняла лекарство?»

В большинстве случаев я делаю вид, что проглатываю их, а затем смываю в раковину. Но Жан-Клод внимательно за мной наблюдает, и иногда мне приходится подчиняться. В конце концов, между ночными пытками и дневными наркотиками, я теряю всякое чувство реальности. Я погружаюсь в оцепенение, которое сбивает меня с толку.

Моя беременность — полная противоположность беременности, карикатура на

Мои свекровь и свёкор? Они высокомерны и враждебны — у них и так дел по горло с их сумасшедшим сыном, так что они не собираются связываться с каким-то мальчишкой, которого подобрали за границей. Мой гинеколог? Мерзкая старуха, которая говорит со мной злобно и не проявляет абсолютно никакого сочувствия. Мои зятья? Один, Эдуард, уже алкоголик, а другой, Жерар, держится особняком — кажется, он боится своего отца так же сильно, как и старшего брата.

К кому я могу обратиться? Конечно, к матери. Как можно чаще я возвращаюсь за советом на авеню Куртелин, 4. Это сложно. Жан-Клод больше не хочет слышать о Рокасах, этих «жалких» людях. На самом деле он следует точному сценарию: изоляция с ее постоянными сомнениями в себе — еще одна опора его внутреннего разрушения.

Лето приближается. Я даже не замечаю этого. Большую часть времени я сижу дома, уткнувшись в свой большой живот — на самом деле, не такой уж и большой, потому что даже беременность протекает медленно. Я стараюсь следовать советам из книг, но в моей ситуации они кажутся совершенно бесполезными. Часто я умоляю Жан-Клода дать мне передышку, просто оставить меня в покое.

Затем он стал еще внимательнее. Он обожал меня, расспрашивал о моем здоровье, уговаривал принимать его барбитураты. Его любимая тактика — переменчивое поведение. Поэтому на следующий день или позже в тот же день он становился агрессивным, ругая меня за неуклюжесть, плохую готовку, неспособность вести домашнее хозяйство. Я была недостойна быть женой!

Сквозь слезы я начинаю понимать его стратегию. Жан-Клод — вампир, пожиратель невинности. Он обожает соблазнять молодежь, осквернять ее, развращать. Я знаю, он уже сделал это со своей первой женой, Брижит. И, несомненно, сделает это и с другими.

Жан-Клод уже закладывает основу. Приглашаемые им на ужин пары всегда имеют один и тот же профиль: хрупкие супруги, неуклюжий муж, уязвимая жена. И вот, прямо у меня под носом, и у мужа тоже, он использует все средства, свои чары (те самые, которые обманули меня в кафе «Де ла Террас»), ухаживая за польщенной женой, уже готовой поддаться. Я же, с другой стороны, наблюдаю за этим фарсом, бессильная. Моя роль — готовить и кормить актеров этой зловещей пьесы.

Иногда это принимает более жестокий оборот. Он решает устроить вечеринку, приглашая кучу друзей, некоторые из которых более подозрительны, чем другие, и все они пьяны, как и он. Там также присутствуют несовершеннолетние девушки. В данном случае он считает, что беременная женщина, едва держащаяся на ногах, будет неуместна. Он утверждает, что такая вечеринка меня измотает, что «учитывая мое состояние», я не могу остаться. Я должна обязательно думать о ребенке. Я должна защитить себя.

Недолго думая, я оказалась в «Триумфе», с маленьким чемоданчиком на коленях, с опущенным верхом, направляясь к авеню Куртелин. Ветер хлестал по лицу, обжигал глаза. Горные вершины проносились мимо, головокружение душило меня, подступая к горлу. Это было похоже на кошмарную, перевернутую версию прекрасных поездок, ясных мыслей и взрывов смеха прошлых лет.

Жан-Клод резко тормозит, визжит тормозами, хватает меня за руку и тащит во двор. Когда моя мать открывает дверь, он швыряет чемодан в прихожую и грубо толкает меня. Он объясняет своим профессорским тоном, что мне нужно отдохнуть, что мои лекарства в сумке, и что я ни в коем случае не должна забыть их принять. Я разрыдалась, мать распахивает объятия, а Жан-Клод уже исчез. Ночь дрожит. Ночь никого не ждет. Ночь принадлежит существам порока и тени. Что может сделать семья, уже ослабленная, расколотая и смиренная, как моя, против князя тьмы?

Однажды в июле мы пошли в кино на Елисейских полях. Я была на восьмом месяце беременности. Процесс развивался, но я чувствовала себя так, словно меня не было на борту корабля. Я была своего рода рассеянным, почти испуганным свидетелем собственной беременности.

Мы идем по залитой солнцем аллее, я опираюсь на его руку, неуверенно шагая, а он, как всегда, бодр. Жан-Клод очень озабочен внешним видом. Ему нравится, когда мы поддерживаем видимость благополучия, представляем образ образцовой молодой пары.

Возможно, это очередной его извращенный поступок, я не знаю, но он выбрал американский фильм Джорджа Кукора «Газовый свет», который, должно быть, был снят в 1940-х годах.

Почему именно извращение? Потому что этот художественный фильм с Ингрид Бергман и Чарльзом Бойером в главных ролях рассказывает, в буквальном смысле, мою историю. Сценарий, адаптированный по пьесе Патрика Гамильтона «Ангельская улица», повествует об эволюции женщины, ставшей жертвой своего макиавеллистского мужа, которая в конечном итоге едва не сходит с ума.

В затемненном зале театра меня внезапно захватывает, ошеломляет. Меня переполняет отчаяние Ингрид Бергман, и я понимаю смысл названия. Действие происходит в конце XIX века, и коварный муж проводит ночи, разыскивая драгоценности на чердаке дома своей жены, наследницы. Каждый раз, отправляясь на поиски, он включает лампы на этом этаже, и газовый свет в комнате жены, соответственно, тускнеет. Эта потеря света становится метафорой угасающего рассудка героини.

Я чувствую, как по моему лицу текут черно-белые образы; я мельком вижу трагическую фигуру Ингрид Бергман, наложенную на мою собственную, словно отражение, зеркало… Тогда я понимаю, если бы мне это было нужно, в какую игру играет со мной Жан-Клод, но я не вижу, чего он на самом деле добивается. У меня нет драгоценностей, нет сокровищ. Нет смысла подвергать меня такому промыванию мозгов. Он пытается отправить меня в психиатрическую клинику? Стереть меня из мира здравомыслящих? Зачем?

В конце фильма Шарль Бойер разоблачен, и отважный Джозеф Коттен бросается на помощь Ингрид Бергман, находящейся на грани безумия. Где мой Джозеф Коттен? Кто придет спасти меня из этой ловушки, которую я сам себе расставил и из которой у меня нет сил выбраться?

На улице Жан-Клод закуривает сигарету. Ни слова о фильме. Неужели он думает, что он Шарль Бойе? В любом случае, интриги персонажа меркнут по сравнению с его маневрами. Возможно, в его представлении этот зеркальный фильм — предупреждение, способ показать мне, что меня ждет, ловушку, в которую он меня загоняет…

Я тоже молчу. По тёплой брусчатке Елисейских полей я иду, сложив руки на животе, рассеянно поглядывая на фасады других кинотеатров. Я останавливаюсь перед

Я не могу перестать плакать. Я больше никого не хочу видеть. Я даже не знаю, выпустят ли меня когда-нибудь. Из-за Жан-Клода со мной обращались как с больной, как с сумасшедшей, с самого момента моего приезда. Мои роды были похожи на хирургическую операцию — своего рода удаление опухоли. И теперь я отравлена. У меня гангрена. Я прогнила.

Я провожу еще один день так, без известий о ребенке, в ужасе от визита мужа, более злобного, более ядовитого, чем разъяренная змея. В моей комнате – обилие света. Все белое. Как молоко – мое собственное испорченное молоко.

В довершение всего, внизу, в номере с балконом, они празднуют рождение еще одного ребенка. Вся семья там. Это чистая радость. Они даже открывают шампанское. Шум кажется невыносимым. Через окно я вижу верхушки каштанов, где их голоса смешиваются, словно щебетание жестоких птиц.

Наконец, ко мне приходит Андре – она в спешке закрыла свой магазин и проехала весь Париж на метро. Она уже знает о ребенке – и пытается меня успокоить:

– Не волнуйтесь. Я сам с ним пойду.

– Жан-Клод не должен к нему приближаться.

– Чего ты боишься?

– Я не знаю. Всё возможно.

Наши взгляды встречаются. Мы живем в таком беспорядке мыслей, что самые страшные предзнаменования машут крыльями над нашими головами. Они похожи на тени ворон, разрывающих наши лица.

В этот момент дверь открылась: это был он. Он тут же схватил куртку Андре и швырнул ее ей в лицо. «Она не может остаться, мне нужно отдохнуть – как всегда, доктор».

Я не могу перестать плакать. Медсестры наконец-то сжалились надо мной. Они пытаются меня утешить. Они не осмеливаются сказать это прямо, но я понимаю: они никогда не видели такой катастрофы. Молодая девушка, осиротевшая после потери собственного ребенка, терзаемая мужем, тонет в полном хаосе. Это уже не просто послеродовая депрессия; это кораблекрушение, из которого нет возврата.

Отныне каждый день будет повторяться один и тот же ритуал.

Сначала я закрываю свой магазин в обеденное время. Затем еду на метро от станции Porte de Charenton. Линия 8 до République. Затем линия 3 до Saint-Lazare. Затем линия 13 до Mairie de Clichy. Если удастся доехать на автобусе, отлично. В противном случае, мне придется пройти почти километр до больницы Beaujon на бульваре Général-Leclerc.

Это место пробирает меня до костей. Совершенно новое, всеобъемлющее здание, возвышающееся на тринадцать этажей, с южными выступами, торчащими, как контрфорсы собора. Оно обладает авторитетом, мощью военного корабля.

Внутри вы теряетесь. Линии размываются, комнаты огромны, напольная мозаика напоминает неразрывные узоры калейдоскопа. Лестницы следуют по наклонным перилам из окрашенного железа, лифты закрываются за вами, словно сейфы, а высокие стеклянные крыши поднимаются, как витражи в церквях.

Этим летом жара здесь словно хозяин. Она выплескивается наружу, давит на стены, сдавливает горло. Я потею. Я прохожу мимо зияющих комнат, иду по душным лестничным пролетам, пересекаю керамические коридоры…

Наконец я добираюсь до отделения для недоношенных детей. В тусклом свете в воздухе витает запах эфира, словно туман. Я осторожно приближаюсь. Инкубаторы, маленькие саркофаги, в которых хранятся зарождающиеся жизни, стоят рядами в неподвижной, удушающей жаре.

Это место напоминает мне большой аквариум в Колониальном музее: такое же мрачное освещение, такая же удушающая жара. А где же крокодилы?

Крокодил — это ребёнок. Каждый раз, когда я его вижу, я чуть не падаю в обморок. Его голова, перевязанная бинтами и распухшая от инфекции, не больше сжатого кулака. Он не лежит, а подвешен на двух ремнях, чтобы предотвратить срыгивание. Он стоит там, словно невесомый, в прозрачном блоке, залитом стеклянным светом.

Я не могу сдержать слез. Этот образ — самое ужасное, самое душераздирающее, что только можно себе представить. Крошечное существо, наполовину эмбрион, наполовину зомби, качающееся, как маятник. Меня преследует, меня убивает то, что я ничего другого и не ожидала. Невозможно, чтобы этот ребенок родился здоровым, счастливым и сильным. Здесь так не принято. И если мы когда-нибудь признаем, что психологическое состояние матери может влиять на здоровье ее ребенка, то это скажет само за себя.

Именно во время одного из этих мучительных визитов я приняла решение. Нет, не решение, даже не обещание. Клятва. Я заключила с собой договор. Я поклялась, что если этот ребенок выживет, с ним больше никогда ничего плохого не случится. Я всегда буду рядом, чтобы защищать его и заботиться о нем. Это маленькое, зеленоватое, морщинистое и опухшее существо стало драгоценным камнем, драгоценным самоцветом — теперь смыслом моего существования.

Я пережила две войны. Я вырастила троих детей. Я боролась за то, чтобы прокормить себя, выжить, сохранить достоинство перед лицом разгневанного мужа. Сегодня я управляю своим магазином железной рукой. Я могу сделать еще лучше. Я вырву этого новорожденного из лап его больного отца; я спасу свою дочь от этого кошмара.

Я одна, я это знаю. Мой муж в унынии – он в депрессии уже много лет. Моя старшая дочь только что вышла замуж. А родственников Мишель со стороны мужа – в конце концов, Гранже тоже могли бы заинтересоваться этим новорожденным – нигде нет.

В каком-то смысле так даже лучше. Моё одиночество позволит мне собраться с силами, разработать надёжные стратегии, маневры, которые будут одновременно гибкими и быстрыми против врага. Этот ребёнок родился из боли, да, но в этой самой боли есть надежда, свет. Это цветок, растущий из навоза.

Внезапно я слышу шаги, легкие, едва слышные. В одно мгновение я вспоминаю слова дочери о своем муже: «Все возможно». Мое сердце колотится в груди, как мяч для пелоты. Дыхание перехватывает. Пот застывает. Это он, я уверена.

В тусклом свете я отступаю назад, прохожу между инкубаторами и скольжу к входу. Ноги едва держат меня. Виски пульсируют, как хлопающие ставни. Точное ощущение: это сердце, бешено колотящееся в глубине грудной клетки, удерживает меня на ногах.

Он стоит там, в конце коридора, направляясь ко мне, возможно, пьяный, а может, наоборот, ужасно вменяемый. Его костюм безупречен, но галстук перекошен — это выдает его извращенный ум, его безумный мозг. Он великолепен со своим красивым, болезненным лицом, но кажется, что им овладела ненависть.

Он пришел, чтобы причинить вред ребенку. Отключите инкубатор, кто знает? Он может быть вооружен – ножом, револьвером. «Все возможно».

Я в ужасе, словно задыхаюсь от происходящего. С каждым вздохом я представляю, как его рука вонзается в меня, как его ледяной клинок вонзается

Внезапно мой взгляд упал на указатель аварийного выхода. Слегка покачиваясь, я направилась в ту сторону. Я вышла из парной, ускорила шаг и нашла медсестру. Запыхавшись, я объяснила невероятную правду: кто мог поверить, что отец, навещающий своего ребенка, представляет для него опасность?

Мы возвращаемся назад. Дверь. Туман. Удушающая тишина. Среди маленьких аквариумов никого не осталось. Ребенок там, неподвижный маятник за толстым стеклом. Я — сумасшедший. Я — тот, кто бредит. Но это не имеет значения. Сегодня худшего удалось избежать в очередной раз. И отныне я буду бросать кости. Это последний раз, когда мне будет угрожать другой. Отныне — око за око, зуб за зуб. Ставки высоки. На кону — ребенок, плавающий в аквариуме. Войны объявлялись и за меньшие проступки, и на этот раз победа будет за бульваром Сульт.

Дни проходят, но календарь потерял всякий смысл. Я купаюсь в свете своей комнаты. Меня терзает печаль.

Однажды утром дверь распахнулась. Жан-Клод.

– Вы были в Божоне?

- Нет.

– Вы знаете, с ним все в порядке?

Не ответив, он открывает шкафы и запихивает мои вещи в чемодан.

— Может, вернёмся в Сен-Манде?

– Нет, мы едем на Корсику.

Меня бросает в дрожь.

– На Корсике? Но… зачем?

– Ради собственного блага. Вам нужно отдохнуть.

Я встаю – ко мне возвращаются силы, сила отчаяния.

– Но я хочу остаться со своим сыном!

– Он болен. Ему нужно лечение. Вы ничем не можете ему помочь. Мы уезжаем.

Я не просто покидаю континент, но и свою роль матери. Как я могу наслаждаться медовым месяцем, когда мой сын находится на грани жизни и смерти? Жан-Клод, чтобы не выслушать мои жалобы, до сих пор пичкает меня лекарствами.

Я не поглощаю их все, но, как ни парадоксально, иногда нахожу в них утешение. Я больше не борюсь. На этом уровне страданий осознание идет рука об руку с болью, и затемнение этой ясности помогает хоть немного облегчить мое несчастье.

Я наблюдаю, как проходят дни сквозь толстое стекло. Солнечный свет, да. И отель тоже. Пляж. Море режет глаза. Небо давит на меня. Я не могу сказать, находимся ли мы на севере или на юге острова, и рядом с каким городом. Стекло, всегда.

И всё же вокруг есть люди. Туристы наслаждаются отдыхом. На пляже я наблюдаю за ними с недоверием, немного как танцоры из «Вестсайдской истории» на Елисейских полях. Значит, на Земле есть люди, которые продолжают жить, наслаждаться этими прекрасными днями… А я сплю на ногах. Я двигаюсь в другом пространственно-временном континууме. Медленные движения, полузакрытые глаза, притуплённый ум…

Как всегда, Жан-Клод полон решимости создать образ идеальной пары. Мы прогуливаемся по пляжу, рука об руку. Он курит свои сигареты Camel. Кажется, он совершенно забыл, что мы бросили нашего умирающего ребенка в Париже…

Это не я. Это моя навязчивая идея, мой кошмар. Я нахожу способ, тайком, позвонить Андре. Вопреки всему, новости хорошие. Малыш выздоравливает. У него отличное начало. Теперь ничто не сможет остановить его развитие.

Учитывая срочность ситуации, мои родители отреагировали крайне быстро. Именно они забрали его. Что касается моих родственников со стороны мужа, то никаких новостей или реакции не поступало. Похоже, их это всё не касается.

Нет проблем. Мой отец меняет подгузники, пока Андре управляет своим магазином. Этот ребенок уже стал центром всех наших трудностей, всех наших надежд. С каждым телефонным звонком, и это согревает мое сердце, я чувствую солидарность семьи Рока вокруг него. Моя мама постоянно повторяет мне: «Мы просто ждем тебя!»

Ребёнка зовут Жан-Кристоф. Он был зарегистрирован в мэрии под этим именем, а также под другим именем, «Марсель», именем его деда по отцовской линии — это была уступка отцу, который, конечно же, не хотел, чтобы его звали «Жан-Кристоф».

Но в этом вопросе я не изменил своего мнения. Это единственное, что я мог решить. Почему Жан-Кристоф? Потому что сейчас все читают роман Ромена Роллана. Масштабное произведение о немецком музыкальном гении — да, именно немецком — который борется со своими собственными демонами, чтобы достичь вселенской гармонии. Пророческое имя?

Нет. Демон в этой истории установлен. Он всего лишь внешняя угроза. Важно то, что есть ребенок. Он был, если хотите, причиной всего — без беременности я бы не вышла замуж. Но теперь, благодаря ему, я смогу справиться.

Наконец-то мы вернулись с Корсики. Праздники, если их вообще можно так назвать, закончились. Когда я обнаруживаю на Куртелин-авеню, 4, кроватку и все детские принадлежности, что-то пронзает мое лицо. Это выходит через глаза, нос, рот. Это тихий взрыв. Слезы текут ручьем, заливают лицо. Детский набор, особенно, ощущается как удар ножом в живот. Какая жестокость в этой нежности. Какое неудачное начало…

Андре ведет меня к кроватке. Наконец я наклоняюсь над Жан-Кристофом, которого почти не видела с момента его рождения. Еще один удар. Не знаю, что мне приснилось. Наверное, красивый, пухлый, теплый младенец. А в кроватке — болезненное, желтоватое существо с большой повязкой на голове, смотрящее на меня. Следы все еще изранены на его лице. Я надеялась на жизнь, вырванную из источника. А это болезненный, иссохший ребенок, извивающийся, как червяк, в колыбели.

В тот момент меня охватило гнетущее чувство отчаяния. Я даже подумала про себя, в головокружительном порыве: Ну что ж, эта попытка провалилась. Я попробую другую, с другим мужчиной, в другой жизни…

Я всё ещё плачу. Не вините меня. Мои нервы на пределе, измотаны, разваливаются, висят на волоске. Моя совесть как омертвевшая кожа. Я так на этого ребёнка рассчитывала… В конце концов, это отражение моей души. Ничего благородного, ничего благословенного из этого не выйдет.

Вернемся в Сен-Манде. 89, улица Республики.

Мы укладываем ребенка спать. Мы приступаем — это действительно целая процедура — к необходимым действиям в такой ситуации. У Жан-Кристофа есть своя комната, своя кроватка, свой пеленальный столик. Я выполняю все обычные действия матери, которая должна сохранить жизнь, которую она родила. Но мой малыш такой худой, что я боюсь сломать его, когда буду переодевать. Каждый шаг — это испытание.

В целом, я до сих пор не понимаю своей ситуации. Я добрый, разумный человек. У меня было полное право ожидать от жизни своей доли счастья. Простая механика жидкостей: я добр к миру, и он должен отвечать взаимностью. Так что же произошло? Почему дьявол вдруг

Послушная и измученная, я исполняю свою роль жены и матери – подгузники, уход, бутылочки… Вечером я старательно готовлю еду для месье, когда он просыпается. Я живу в постоянном стрессе, потому что всегда боюсь, что Жан-Кристоф заплачет – хозяин этого не выносит. От этого хочется получить пощёчину.

Единственное, что могло бы меня осчастливить, — это прогулка с малышкой в Венсенском лесу. Родители подарили мне прекрасную коляску «Наталис» в английском стиле. Но даже это запрещено. Жан-Клод решил, что я слишком слаба, чтобы выходить на улицу. Оставлять ребенка со мной было бы опасно. Поэтому он нанял старую няню, ту, которая раньше присматривала за ним и его братьями.

Когда я вижу, как эта женщина лет шестидесяти направляется в лес, толкая мою коляску с ребенком внутри, меня охватывает ярость — да, я все еще могу впадать в гнев. К тому же, старушка хромает. Это не ее вина, но все же: какая же это идея — доверить ей эти прогулки, когда я, извините, молода и совершенно здорова!

Конечно, Жан-Клод вернулся к своим старым привычкам — по правде говоря, он никогда от них и не отказывался. По ночам он тайком уходит в свои бары, оставляя меня с ребенком. Когда он возвращается на рассвете, он кричит, бьет и устраивает скандал. В другие разы все еще хуже; он тащит меня за собой в свои ночные приключения, заставляя меня оставлять ребенка одну! В такие ночи я не могу жить. Я физически ощущаю пределы страданий, пределы человеческой выносливости.

Он постоянно приводит к нам сомнительных друзей, молодые пары, жён которых пытается соблазнить. Всегда одно и то же развращение. Тем временем его младший брат, Эдуард, уже алкоголик, владеет ключами от квартиры; он приходит и уходит, когда ему вздумается. Это дом разврата, порока и садизма. Моё единственное убежище тогда: комната Жан-Кристофа.

Эта извращенная жизнь вызывает скандал. В здании, во всем районе все в шоке. Мой собственный брат, Жан-Луи, которому еще нет и двадцати, слышал об этом. У него есть несовершеннолетние друзья, которых Жан-Клод пытался заманить в свои сети. Все знают, что происходит по адресу: улица Республики, 89…

Однако жизнь продолжается, месяцы проходят. Осень, зима… Часто Жан-Клод исчезает, оставляя нас без денег и еды. Я ничего не могу с этим поделать. Я даже не могу насладиться этим отдыхом, потому что знаю, что он вернется. Когда он появляется снова, пьяный, грязный, неопрятный, он бьет меня или оскорбляет из-за сдвинутой солонки или неправильно сложенного белья. Несколько раз меня ранили бутылочками моего собственного ребенка, которые он бросал в меня с большой силой.

И всё же я, как инстинктивно цепляюсь за тонущий корабль, цепляюсь за свою роль домохозяйки. Я пытаюсь сохранить своё положение, готовя еду и обслуживая любовниц Жан-Клода. Против своей воли я становлюсь соучастницей его отвратительного поведения. Как можно до такой степени разрушить себя?

Всё очень просто: у меня нет выбора. В моём возрасте всё, что я могу сделать, это собраться с силами и надеяться, что каждый день пройдёт без особых проблем. Я вышла замуж: горе мне. Нет пути назад. Я буду верна своему решению до самой смерти. Я тоже привязана к внешнему виду. Я хочу создать у других иллюзию, что мой брак работает, что соблюдаются общественные нормы.

Однажды мои свекровь и свёкор приехали навестить ребёнка. Они возвращались из своего традиционного отпуска в Эшториле, на португальском побережье. Моя свекровь мельком взглянула на малыша, свёкор же и вовсе не обратил на него внимания. Их подарок для новорождённого? Крошечный плюшевый слоник, купленный в сувенирном магазине. Мне хотелось бросить его им в голову. Несмотря на страх, несмотря на таблетки, моя ярость осталась нетронутой. Возможно, это самое ценное, что у меня есть.

Нет, больше всего на свете я дорожу своим ребенком. Вопреки всему, я люблю его всей душой. Эта любовь поглощает меня, захватывает дух, возвышает. Этот ребенок, презираемый своей семьей по отцовской линии, заложник садизма своего отца, источник всех моих печалей, — мой сын.

Часто, измученная и обессиленная (слишком много слез, если честно), я падаю на кровать, опустошенная, с усталыми руками, прижимая к себе малыша. Ничто и никто не сможет отнять его у меня. Ничто и никто не сможет помешать мне воспитывать его, лелеять его и обожать его. На самом деле, сейчас именно он носит меня, поддерживает меня и дает мне мужество жить дальше. В глубине своей скорби я с радостью обнаруживаю, что именно наши дети дарят нам жизнь.

Каждый день мне звонит Мишель. Она пытается меня успокоить. Всё в порядке. Жан-Клод старается. Жан-Кристоф восстанавливает силы. С каждым звонком я кусаю губу. Я чувствую, что за этими несколькими словами скрываются горы боли и моря страданий. Нельзя лгать своей матери.

Меня саму одолевает тревога: мы не можем увидеться с внуком. Жан-Клод не пускает нас к себе. Тысячу раз я предлагала Мишель просто покончить с этим, вернуться домой. Общественные условности? Мы их уже переросли. Закон? И это тоже не вариант. Жан-Клод? На этот раз давайте возьмем верх. Посмотрим, как он отреагирует. Но моя дочь и слышать об этом не хочет. Не из страха, не из слабости. Хуже того: из надежды. Вопреки всему, она упорно цепляется за веру в то, что ситуация улучшится.

В один день — ни одного звонка. На следующий день — всё то же самое. Ещё через день — всё то же самое. Мы с Луисом в ужасе.

– Нам нужно туда поехать.

– Но если Жан-Клод…

– Нам всё равно. Нам нужно узнать новости о нашей дочери!

Мой муж, который так и не оправился от потери работы, иногда, на фоне своей апатии, проявляет прилив сил.

– Да, пошли.

Мы мчимся по этой улице, соединяющей Париж и Сен-Манде, по этой артерии, которая связывает два мира, и по которой Мишель еще год назад смело поднималась. Спускаемся справа по улице Республики, длинному, прямому и внушительному склону, и звоним в дверь молодой пары.

Ответа нет. Мы продолжаем поиски. Три часа. Наконец, дверь открывает незнакомец. То, что мы обнаруживаем, поразительно. Квартира в полном беспорядке. В воздухе витают мощные, неосязаемые волны никотина. Пол валяется переполненными пепельницами, пустыми бутылками и разбитыми стаканами. Жан-Клода и Мишель нигде нет.

Наконец, мы находим Мишель с ребенком в ванной, голодную, испуганную и рыдающую. Жан-Клод запер ее там на три дня. Три дня он веселился со своими собутыльниками, в то время как его жена и ребенок были без еды.

Вот и всё. Мой муж Луи в ярости. И на этот раз я им горжусь. Мы решаем вернуться за Мишель и ребёнком. Дом номер 89, улица Республики, достроен.

Прежде всего, не действуйте поспешно. Нам нужно организовать надлежащую эвакуацию. Воспользуйтесь одним из отсутствий Жан-Клода, чтобы совершить скрытный маневр.

Несколько дней спустя, а точнее, днем 25 февраля 1962 года, мы приехали на фургоне – принадлежавшем одному из моих зятьев. Без колебаний мы загрузили кроватку, коляску, приданое, вещи Мишель и, прежде всего, драгоценного ребенка… Нам нужно было действовать быстро: Жан-Клод мог вернуться в любой момент.

- Что ты делаешь ?

Когда мы закрываем двери фургона, Мишель, стоящая на тротуаре, не двигается.

– Я не приду.

Не могу поверить. Моя дочь, подвергавшаяся насилию, преследованиям, медленно разрушаемая, отказывается покинуть свой ад.

«Я подожду Жан-Клода», — пробормотала она. «Мы поговорим. В конце концов, все наладится…»

Я потеряла дар речи – у меня до сих пор в руках коробка с одеждой Жан-Кристофа. Я не нахожу слов.

В тот момент Луи понял, что спорить бесполезно. Он схватил Мишель и затолкал её в фургон. Отличная реакция. Обо всём этом они поговорят на авеню Куртелин. Наедине.

– Пойми меня, Андре, я волнуюсь.

Передо мной стоит Жан-Клод со своими цветами, в черном костюме, с красивым лицом. Дьявол определенно не чужд сюрпризам. После нашего побега он не подал заявление в полицию, как мы опасались — он имел бы на это полное право: Мишель, по сути, покинула семейный дом и похитила их ребенка.

Этот человек оказался гораздо хитрее. Он предпочел остаться незамеченным и, держа в руке букет и выглядя раскаявшимся, позвонил в дверь дома № 4 по авеню Куртелин. Он извинился, заявил, что это было недоразумение, и тысячу раз повторил, что любит Мишель и хочет вместе с ней присматривать за Жан-Кристофом. Он пообещал измениться, бросить пить и возобновить учебу в медицинском вузе…

«Но настоящая необходимость кроется в другом», — настаивает он.

Я потерял дар речи: я не могу ответить.

– Самое главное – оказать Мишель помощь. Это первоочередная задача.

Я позволю ему самому распутать нить; мне же интересно, как далеко сможет зайти дьявол.

«У неё нервное расстройство», — спокойно продолжил он (постепенно восстанавливая свою псевдо-врачебную уверенность). «Сейчас она не в состоянии заботиться о Жан-Кристофе. Она опасна, понимаете? Для нашего ребёнка и для себя самой…»

Вот и всё. Я останавливаю его и резко отвечаю, с характерным для меня выражением лица – губы поджаты, подбородок поднят:

– Что вы предлагаете?

– Я знаю отличную клинику в Ле-Везине. Там она сможет отдохнуть и восстановить силы.

Я не применяю насилие, но сдерживаюсь, чтобы не ударить его. Вот тогда он и разыгрывает свой козырь, свой козырь в рукаве, тот, который тронет мое сердце:

– А пока вы можете присмотреть за Жан-Кристофом.

Внезапно моя точка зрения меняется. Я вижу проблеск надежды на перемирие, да, на временную паузу. Наконец, Мишель сможет восстановить свою жизнь, вдали от своего токсичного партнера, пока мы позаботимся о Жан-Кристофе, направляя его к здоровью, бодрости и личностному росту.

– Конечно, я обо всем позабочусь.

Мне так и хочется расхохотиться. Жан-Клод никогда не заработал ни копейки. Он никогда не потратил ни единого франка, кроме тех, что были взяты прямо из кармана его отца. Так что, на этот раз, его родственники со стороны жены сделают хоть какой-то жест…

Позже мы втроем — Мишель, Луи и я — обсуждали это. Мы стояли в столовой, под люстрой с цветами из ламинированного стекла. Наша дочь была неспособна принять какое-либо решение. Она была словно заколдована и лишена всякой силы.

Мой муж, напротив, колеблется – нужно сказать, что у него сложные и неоднозначные отношения с психическим заболеванием. Откровенно говоря, он сам страдает расстройством личности. Ему тоже, безусловно, пошло бы на пользу пребывание в клинике…

В конечном итоге, решение за мной. Предложение Жан-Клода медленно, незаметно, словно кровь, циркулирующая по вене, укоренилось в моем сознании. Мы заберем Жан-Кристофа обратно, а Мишель отправится отдыхать в этот зеленый, тихий жилой городок в западном пригороде. Что угодно, только не ад Сен-Манде.

Несколько недель спустя, в начале марта 1962 года, мы поехали в сторону виллы де Паж, расположенной по адресу: авеню Горация-Верне, 40, Ле-Везине. Я хотела поехать с дочерью, и мы взяли с собой, что, возможно, было не лучшей идеей, Жана-Кристофа, который дремал на коленях у матери.

В окно я наблюдаю за проплывающими мимо богатыми пригородами с их величественными особняками и густыми лесами. И как никогда прежде, я сомневаюсь в правильности нашего решения. Как мы могли снова позволить Жан-Клоду убедить нас? Он, должно быть, обладает каким-то неповторимым обаянием и харизмой.

В действительности, у него есть мощный, непреодолимый союзник: глубоко укоренившаяся в каждом из нас надежда на то, что в конце концов всё встанет на свои места. За этой надеждой стоит непогрешимая власть, обладающая подавляющей силой: общественный порядок. Мы хотим любой ценой, чтобы наше существование соответствовало этой модели — своего рода буржуазной утопии успешного брака.

Могу сказать по собственному опыту: я первая жертва. Годами мне следовало уйти от мужа. Вместо этого я родила троих детей и цеплялась за него. За что? Вот в чем вопрос. Почти тридцать лет я терпела злого, озлобленного мужа, его оскорбления, угрозы, подлые методы. И все это во имя чего? Ради имиджа, ради условностей.

Всю свою жизнь в моей семье я видела несчастных женщин, которые не могли уйти от своих мужей, а когда наконец уходили, то возвращались домой лишь через несколько дней с маленькими чемоданами. Почему такая неизбежность? Почему такая невозможность вырваться из-под гнета? Ответ всегда один и тот же: социальные условности. Непреклонная тирания внешнего вида. Раньше нас судил Бог. Сегодня — соседи.

Мы приезжаем. Пустая стена, пышный плющ, шелест верхушек деревьев. Место захватывающе красиво — во всяком случае, оно кажется… роскошным. Сдерживая рыдания, с изможденным лицом, Мишель доверяет мне Жан-Кристофа после поцелуя. Я чувствую, что она совершенно отстранена; ее руки двигаются,

Стоя у машины, мы подбадриваем друг друга, обещаем переписываться и говорим себе, что эти несколько недель пролетят быстро – на самом деле у Мишель нет обратного билета. Никто не знает, как долго она пробудет здесь.

С ребенком на руках я наблюдаю, как она уходит, держа в руке чемодан. Ее походка неустойчива. Балетки волочатся по гравию. Она исчезает. Наконец, охваченная предчувствием, я подхожу к зданию. В этот момент кровь отхлынула от моего лица. Все окна зарешечены, двери заперты. Мишель добровольно уходит в роддом.

Первое, чему нас учат, — это правила учреждения. Не подлежащие обсуждению. Не выходить из своей комнаты (в любом случае, у дверей нет ручек). Полное отсутствие контактов с внешним миром — никаких телефонов, почта читается систематически, медперсонал молчит. Обеды, ужины и прогулки — в фиксированное время. Каждый день встреча с лечащим психиатром. Обязанность следовать назначенному лечению, то есть строго принимать прописанные лекарства.

В другую эпоху, в другое время и в другом месте я бы взбунтовался. Сегодня я могу только смириться, кивая головой, как марионетка. И кроме того, будем честны, мысль о том, что обо мне будут полностью заботиться, меня не отталкивает. Я больше не способен заботиться о себе сам. Мое тело, мой разум — всего лишь свинцовые обломки, слишком тяжелые, чтобы их нести. Поэтому, пожалуйста, скажите мне день за днем, час за часом, что я должен делать, и я смиренно подчинюсь.

Кстати, что именно я болею? Никто не знает, но, похоже, это серьезно. Как только я приехал, я увидел подписанный и проштампованный лист бумаги, датированный 1 марта 1962 года:

«Я, нижеподписавшийся д-р М. Х. Рево д'Аллонн, удостоверяю, что состояние здоровья г-жи Жан-Клод Гранже требует ее срочной госпитализации в клинику».

Я мимоходом замечаю: «Мадам Жан-Клод Гранже». Я — собственность Жан-Клода. Именно он отправил меня в психиатрическую лечебницу, именно он расплачивается за это, именно он, сквозь толстые стены парка Вилла де Паж, до сих пор дергает за нитки.

Психиатры, столкнувшись с моим случаем, относятся к нему с сомнением. Они не понимают природу моего состояния. Истощение: безусловно. Ослабление: без сомнения. Изможденность: абсолютно. Но что именно представляет собой мое психическое расстройство? К какой категории я отношусь? При рассмотрении моего профиля классификация теряет всякий смысл.

Если бы я была менее слабой, я бы им рассказала, я бы объяснила. Потому что я представляю собой поистине любопытный случай. Моя болезнь — это лечение, которому меня заставляет подвергаться мой муж, этот лжеврач. Я пациентка, да, но я также и жертва. Моя болезнь — это все эти барбитураты, которые я глотаю и которые разъедают мой мозг. Когда тебя лечат от болезни, которой не существует, ты становишься всего лишь побочным эффектом.

У клиники «Пажес» есть один положительный момент: поскольку вы не можете выйти, вы не можете и войти. Как и всем остальным, Жан-Клоду запрещено входить в здание. Так что я в безопасности.

Каждый день у меня встреча с врачом, которая ведёт моё дело (она жена директора клиники). Постепенно слова возвращаются, моя история всплывает наружу. Я рассказываю подробности. Психиатр начинает подозревать неладное. Если у меня нет бреда, то то, что я пережила, звучит как серьёзное промывание мозгов. Возможно, туда поместили не того человека…

Но верит ли она мне на самом деле? Пациенты Виллы де Паж — не самые надёжные свидетели.

«В любом случае, — заключила она, — вам сначала нужен отдых. Вы должны восстановить свое физическое и психическое здоровье. Изоляция и сон помогут вам в этом».

– Но… а что насчет Жан-Клода?

Не думай о своем муже. Ты не должна ни с кем видеться, и особенно с ним.

– Вы… вы уверены, что он не может прийти?

– Госпожа госпожа, этот институт предоставляет все гарантии безопасности. Никто не может войти без разрешения.

Я чувствую себя более или менее уверенно. И действительно, с каждым днем, вдали от мужа, мое состояние улучшается. Я соглашаюсь принимать прописанные лекарства. Я возвращаюсь к своим циркадным ритмам: ночью я сплю; днем я живу, или, по крайней мере, выживаю. Я восстанавливаю свои силы, уверенность в себе, я больше не вздрагиваю от малейшего шума. С каждым днем я все дальше отдаляюсь от страха, от ужаса — страха перед Жан-Клодом.

Чтобы подробнее изучить эти результаты, они решили подвергнуть меня лечению сном. Я снова согласилась, почти с энтузиазмом. Я представляла себе этот период отдыха как новое начало. Когда я проснусь, я буду совершенно другим человеком. Или, скорее, снова той Мишель, которой я всегда была.

Я не знаю, сколько продлится мой курс лечения. По крайней мере, несколько дней, может быть, неделю или две. В любом случае, однажды утром я открываю глаза. Я словно Белоснежка или Спящая красавица, всё ещё онемевшая после долгого сна. В полубессознательном состоянии я чувствую себя свежей, как орхидея. Должно быть, у меня тот самый фарфоровый цвет лица, как у принцесс в мультфильмах Уолта Диснея.

Я потягиваюсь, наслаждаясь этим новым, сладким и текучим соком, циркулирующим по моему телу. Да, этим утром я впервые вижу жизнь в светло-сером цвете – ставни моей комнаты закрыты, день входит на цыпочках и окутывает меня неким эфирным сумраком.

Скоро я воссоединюсь со своим малышом, родителями и обрету покой. Жан-Клод? Пока я о нём не думаю. Ад на улице Республики остался далеко позади. На самом деле, я почти забыла о нём, как сон, растворяющийся в сознании после пробуждения. Всё это было лишь долгим кошмаром, которого, возможно, и не существовало…

Но в тот момент шорох ткани заставил меня вздрогнуть. Внезапно участилось сердцебиение. В голове зазвенел тревожный колокольчик.

— Есть кто-нибудь?

Я думаю о медсестре. Я щурюсь, чтобы лучше видеть в темноте. Мое внимание привлекает бледное пятно.

– Кто вы? Кто…

Мой вопрос превращается в отвратительный крик, вой, разрывающий мне горло. Жан-Клод стоит перед моей кроватью, замаскированный под врача, в белом халате и со стетоскопом…

Этот крик, вырвавшийся из меня, словно поток обжигающей желчи, выражает всю мою боль. Бездонную боль, поглощающую всё вокруг. Поэтому я никогда не смогу от этого убежать. Жан-Клод всегда будет рядом, только для меня. Его интеллект, его макиавеллизм, его дерзость позволяют ему избегать всякого наблюдения, обманывать всех (к тому времени, как приходят медсёстры, он уже исчезает).

Конечно, после этого вторжения у меня случился ещё более сильный рецидив. Каждая минута дня — пытка. Я вижу его повсюду. Я слышу его, я чувствую его присутствие. Тень перестала быть тенью, теперь это его приглушённое присутствие. Шорох перестал быть звуком, теперь это откровение о его близости… Я содрогаюсь, дрожу, мне трудно дышать. Всё моё существо изменилось, я чувствую себя подавленным.

Мне потребовалось много дней, чтобы вернуться к уверенности в себе, но в то же время я вижу признаки физического улучшения. Мои мысли несутся с бешеной скоростью, я одержима мыслями, но мой метаболизм, лишенный таблеток Жан-Клода, обретает равновесие. Это парадоксально: я нахожусь в психиатрической больнице и переживаю абстинентный синдром.

Мне нельзя звонить родителям, но я могу им писать. В ответ я получаю новости от Жан-Кристофа. Андре присылает мне фотографии, а Луи ведет для меня что-то вроде еженедельного дневника. Я чувствую себя так, будто нахожусь рядом с ними. Моя сестра Даниэль и мой младший брат Жан-Луи тоже пишут мне. Я чувствую себя окруженной людьми и, как ни странно, свободной. Жан-Клода больше нет рядом, чтобы встать у меня на пути, изолировать меня, заточить в тюрьму.

Мой мозг тоже постепенно восстанавливает свои функции, хотя я всё ещё страдаю от провалов в памяти. Это пугающее ощущение. Когда я пытаюсь вспомнить какое-то событие, сцена закрывается непрозрачной полосой, как на тех фотографиях, где кто-то пытается скрыть лицо. Врачи меня обнадёживают, уверяя, что эти симптомы быстро пройдут.

Я пишу Андре:

«Я не опустошена и не чрезмерно взволнована, я не злюсь, я лишь испытываю своего рода разумное смирение, с огромным желанием жить спокойно с Жан-Кристофом и вами».

«Что касается моего маленького проказника, я его на фотографии не узнала! Неужели, уже такой большой мальчик, выглядит таким серьезным, почти несчастным! Надеюсь, это просто фотография создает такое впечатление…»

«Хотя я и рада этой фотографии, я не могла перестать плакать из-за неё! Не могли бы вы сделать ещё один снимок, где он смеётся и играет? На этом он выглядит таким серьёзным. Мне всегда кажется, что он вот-вот заплачет. Он унаследовал это от меня; как только он перестаёт смеяться, он выглядит грустным!»

«Что касается моего любимого мальчика, я вижу, что больше не могу дать ему никаких советов… Кажется, всё идёт идеально. Хорошо ли он играет? Смеётся ли он? Не похоже ли, что все эти события как-то негативно на него повлияли?»

Теперь я живу в ритме этих писем, тех, которые пишу, тех, которые получаю. Я издалека делюсь с вами повседневной жизнью дома № 4 по авеню Куртелин, и это лучшее лечение, которое я могу себе представить.

Ещё одно письмо:

«Наконец, короткое сообщение. Разрешено. Мне становится лучше, хотя бывают и взлеты, и падения. Я никак не могу обрести равновесие. Вчера приходила мадам д'Аллонн, психиатр. Она мне очень нравится, и я ей доверяю. Мне нужно остаться здесь еще немного…»

«Как поживает мой маленький проказник? И как ты справляешься? Надеюсь, ты не ездишь дважды в день на автобусе между авеню Куртелин и Шарантоном с тем парнем? Это было бы безумием. Мне хочется думать, что вы двое остаетесь в Шарантоне. Это даст вам передышку от ваших мужчин».

«Показывайте Жан-Кристофу мою фотографию каждый день. Чтобы он меня не забыл!»

«Передай моему малышу от меня большой, нежный поцелуй, и тысячу больших поцелуев тебе. Не могу дождаться нашей новой встречи».

Эти письма полны противоречивых чувств. С одной стороны, я изо всех сил стараюсь показать, что мне становится лучше; с другой — сам процесс написания этих строк разрывает мне сердце, напоминая об ужасе ситуации. Они снаружи, я внутри. Они живы, я мертв. Календарь разворачивает эту еженедельную трагедию, этот навязчивый рефрен, и никаких изменений не предвидится.

Кроме того, «за пределами дома» тоже не тот рай, который я себе представляю. В одном из своих писем Андре признается, что Жан-Клод возобновил свои нападки. Он официально обвинил меня в том, что я покинула семейный дом, и натравил своих адвокатов на моих родителей, чтобы как можно скорее вернуть нашего сына. Он даже послал судебного пристава проверить, действительно ли ребенок жил с бабушкой и дедушкой, пока меня не было.

Этот план граничит с гениальностью: он отправил меня в психиатрическую лечебницу, чтобы наглядно продемонстрировать, что я — негодная мать, неспособная заботиться о своем сыне.

В письме мой отец рассказывает об этих нападениях, где Жан-Клод говорит о похищении, отстаивает свои права на ребенка, угрожает посадить Луи «в хижину» или отправить его обратно к границе (мой отец до сих пор не получил французское гражданство).

Читая эти строки, я испытываю весь ужас Сен-Манде. Жан-Клод подобен малярии, которая никогда не закончится, чьи повторяющиеся приступы вспыхивают без предупреждения. Лихорадочные припадки, поглощающие все на своем пути.

Беспомощный, я пишу письма насмешливого характера. Мои слова, написанные мелким, детским почерком, запертые в комнате без ручки, звучат как несколько капель святой воды на углях ада.

Я знаю, что мой стиль наивен, но моя история — это история преданной, оскверненной невинности. Не существует тысячи способов быть двадцатилетним.

«Если будет еще одно нападение, не стесняйтесь начать полномасштабную судебную тяжбу. У нас хорошие отношения с тетей, и это невероятная удача! Как же вы были правы, ответив тем же!»

«Тата» — это Колетт, сестра Андре, работающая на простого адвоката, очень слабого противника юристов моего отца (включая Жан-Луи Тиксье-Виньянкура, крайне правого политика, защитника Селин и членов ОАГ, компаньона Жан-Мари Ле Пена… Лучшего кандидата для поддержки интересов моего отца и представить нельзя, дьявол вступает в связь с дьяволом…).

«Я жду врача из Аллонна со дня на день, но вы должны понимать, что здесь пациентов выписывают только тогда, когда они действительно выздоровели, и они не шутят! Они правы, знаете ли! Я ни за что не хочу рецидива!»

В итоге я убедил себя в своей болезни. До болезни есть идея. До тела есть разум. Именно разум Жан-Клод сумел заразить. Из-за постоянного лечения я в конце концов поверил, что болен.

Мой собственный стиль вызывает у меня улыбку – улыбку, смешанную со слезами. «Это не шутка», «Ну и что с того!» – таковы жалкие выражения лица девушки, запертой за решеткой.

Иногда я вспоминаю свадебную фотографию, сделанную моим отцом: белый костюм, шляпа из тафты, коричневая кожаная сумка с зернистой текстурой… Как я могу поверить,

Сегодня тот самый важный день; врачи готовы меня «выписать». Я не могу в это поверить. Я не просто счастлив, меня переполняет радость. Когда я прошу их сказать моему отцу, они отвечают, что моя семья уже проинформирована. Я бледнею: «Моя семья?» В этот момент, словно гром, появляется великолепный букет красных роз. Внутри записка, подписанная Жан-Клодом: «Я пришел за тобой».

Я роняю розы, тяжелые, влажные, ароматные, вишневого цвета. Я падаю на стул. Я еще даже не вышла из своей клетки, как уже снова стала пленницей. Я прошу позвать психиатров. Они извиняются. Они в замешательстве. Это ошибка. Никто уже точно не знает, кто кому рассказал. Но одно несомненно: Жан-Клод уже в пути.

Я в панике. Но, уже успокоившись, я собираю чемодан, с тяжелым сердцем. Я аккуратно складываю одежду, книги, письма… В этот момент я снова отрываюсь от самого себя. Я думал, что вылечился, да, но эта болезнь не принадлежит мне. Она овладевает мной, и ее зовут Жан-Клод.

Наконец я выхожу из комнаты, иду по коридору и спускаюсь по лестнице. То, что должно было стать освобождением, превращается в шаг к казни. Когда же я снова увижу своего сына?

Я подхожу к порогу главного здания с чемоданом и цветами (я никогда их не оставляю; они как кандалы каторжника). Я сажусь на каменную скамью. Я жду своего мужа. Моего мучителя.

Но тут происходит неожиданное: на подъездной дорожке к парку (луг, словно зеркало, густые кроны деревьев, белый гравий) появляется такси, а не ужасный «Триумф». Мой отец выпрыгивает из машины.

Позже я узнал: в результате невероятного стечения обстоятельств в тот день Луи, сломленный человек, злой и подавленный, но способный на невероятные проявления храбрости, решил прийти и забрать меня.

Неделей ранее моим родителям наконец разрешили меня увидеть, и отец был потрясен увиденным. Состояние его дочери было ужасным… Кожа да кости, плоть как папиросная бумага. Моя речь все еще была невнятной. От одной улыбки мне хотелось плакать.

Когда Луи находит эту тряпку, я уверен, что он видит, словно наложенные друг на друга, выздоравливающую девочку, которую он нес на плечах в день освобождения, маленькую девочку со слишком светлыми волосами, которая играла в нашем загородном доме в Эссоне, или сияющую молодую женщину, которая всегда была «самой красивой для танцев».

Но в памяти остается образ скелета, настоящий рентгеновский снимок, багровый, синеватый, безмолвный, постоянно чешущий голову. Что они сделали с ее ребенком?

Всю неделю Луи мучился из-за этой травмирующей ситуации и сегодня решил приехать за мной, даже если для этого придётся выломать дверь института и подписать все документы за один раз. Он не в настроении разговаривать. Хватит глупостей.

Вот он, идёт ко мне, хватает мой чемодан и заталкивает меня в такси. Я совершенно дезориентирована, и у меня только один вопрос:

– Что мне делать с цветами?

Взбешенным жестом он хватает розы и бросает их на землю. Когда мы начинаем движение, я едва успеваю перевести дыхание. Проезжая через ворота клиники, мы сталкиваемся с Жан-Клодом, с его безумным взглядом, за рулем его «Триумфа», едущего навстречу.

Каждый заслуживает своей доли волшебства – даже я.

Когда я возвращаюсь в семейную квартиру — с её навощенными паркетными полами, пухлой мебелью, люстрой с цветами из ламинированного стекла — кажется, будто я вновь соприкасаюсь с чем-то необыкновенным: жизнью, просто жизнью, размеренной и мирной. Тепло спокойной повседневной рутины, уют скромной квартиры, где жизнь течет в полном спокойствии.

Улыбка скользит по моим губам, словно камешек, скользящий по чистой воде. Я ласкаю эти старые добрые буфеты 1930-х годов, бросаю взгляд на кухню и ее столешницу, понимающе киваю на картины, висящие на стенах, уродливые до греха, но такие знакомые.

И самое главное, я снова нашла своего малыша.

Вот он, сидит на малиновом ковре в гостиной со своими кубиками и деревянными игрушками. Светлые волосы, вязаный жилет, хлопковый комбинезон, который облегает ноги и плотно прилегает к шее.

В этот момент происходит чудо, а то и два.

Во-первых, Жан-Кристоф совсем не похож на того тощего малыша, каким он был прошлой зимой. Он поправился, окреп и приобрел более красивую форму. Он прекрасный, пухлый ребенок, совершенно презентабельный. Следы от щипцов исчезли, как и шишка, образовавшаяся от инфекции.

Я в восторге. Я хлопаю в ладоши. Я смеюсь, несмотря ни на что. Наконец-то мой маленький проказник! Так часто я представляла его себе в четырех стенах своей камеры. Очаровательный и любимый! Готов расти, как свежеиспеченный хлеб, и скоро начнет ходить…

Другое чудо? Жан-Кристоф оборачивается, поднимает голову, видит свою мать. И там, в этой застывшей секунде, словно капля золота, он начинает краснеть, как мак с густыми, органическими лепестками. Он краснеет, как солнце на рассвете. Он краснеет, как костер, бросающий вызов ночи.

Я чувствую, как мое сердце физически отрывается от меня. Я отчетливо слышу тишину между каждым его ударом. Жизнь внутри моей груди затаила дыхание.

Дрожа, даже дрожа, я наклоняюсь и беру своего ребенка на руки. В тот момент я чувствую на своей щеке тепло его щеки. Он такой тяжелый, малыш! От него пахнет блинами, блинами, пропитанными молоком или крахмалом, но кто знает, что такое запах крахмала?

Я не знаю, плачу ли я. Нет, слез нет. Слезы высохли. Я уткнулся носом в затылок, ищу, вникаю, вызываю тайну этой нежной кожи. Я закрываю глаза от утешения и волнения. Это тепло…

Это соприкосновение с новой землей, расцветание неожиданного мира. Теперь это я, мать, должна извлечь из этого урок, подражать своему сыну, расти, становиться сильнее, вернуть себе свой цвет. Это я…

К черту мысли и планы. Мы это пережили. Мы живем любовью, наслаждаемся жизнью. Я так крепко обнимаю своего маленького человечка, что готова его сломать.

Ничто уже никогда не будет прежним.

В подростковом возрасте я посмотрел фильм Мауро Болоньини 1975 года под названием «Vertiges» (по-французски) и «Per le antiche scale» («Через старую лестницу») (по-итальянски), который произвел на меня глубокое впечатление. Этот почти забытый фильм, в котором снялись Марчелло Мастроянни и множество красавиц того времени (Франсуаза Фабиан, Марта Келлер, Барбара Буше…), рассказывает о психиатрической больнице 1930-х годов.

В этой истории противопоставляются две теории

Свет, камера, мотор. Два врача идут по двору, где обитают психически больные пациенты (очень удачная сцена в жанре ужасов). Фабиан перечисляет травмы каждого пациента, как будто они являются единственной причиной его психоза.

«Анна, повторяю, — возразил Марчелло, — некоторые сходят с ума в результате насилия, другие — нет. Почему?»

Затем на лице Франсуазы Фабиан появилось нерешительное, неуверенное выражение.

«Возможно, из-за нашей психической хрупкости…», — предполагает она.

В затруднительном положении Анны кроется вся тайна человеческого разума. Эта чувствительная оболочка, которая никогда не реагирует одинаково. Истинная причина безумия кроется именно в этой восприимчивости, которая может резко различаться от человека к человеку. Жертва инцеста сумеет восстановить равновесие, в то время как обычный ребенок никогда не оправится от, казалось бы, безобидного унижения, глубоко запрятанного в его памяти.

К чему я клоню? Мой отец. Как объяснить его деменцию? Его крайнюю жестокость? Его бурную активность? Феноменальное расстройство мышления? Подвергался ли он насилию в детстве? Пережил ли он травму? Не совсем. Или, может быть, если верить красавцу Марчелло, заразился ли он вирусом безумия? Унаследовал ли он патологический ген? Есть ли в его семье другие люди с деменцией? Нет, и это тоже не относится к ним.

Честно говоря, его дело — загадка.

Сильви, младшая сестра Западной Вирджинии, нашла несколько объяснений, но никаких оправданий он так и не нашел. В итоге, будучи подростком, Жан-Клод застал их отца с любовницей. С тех пор ему пришлось нести бремя этой тайны в одиночку. Был ли это настоящий шок? Невыносимая ноша? Эмоция настолько сильная, что могла объяснить глубокую эмоциональную травму, которую он пережил? Я так не думаю.

У Жан-Клода также был ужасный первый год обучения в медицинском вузе – хотя он иногда и посещал университет… Этот садист не выносил анатомических вскрытий и аутопсий. Неприятно, это точно. До такой степени, что он, несомненно, падал в обморок. Но стать извращенцем такого масштаба – уж точно нет.

Мой отец опровергает мою теорию о том, что плохой человек обязательно является избитым или нелюбимым ребенком. Человеком, который не смог найти опору и равновесие дома. Дом Гранже был мрачным, неспокойным, но Жан-Клод никогда не был отвергнутым ребенком, тем более преследуемым. Наоборот. Его мать обожала его, а отец, несмотря на свои разочарования, всегда давал ему все самое лучшее. Он был любимым сыном, и для него никогда ничего не было слишком хорошо.

ТАК ?

Так что я не знаю. Точнее было бы говорить о патологии, об инфекции. У моего отца все органическое. Скорее Марчелло Мастроянни, чем Франсуаза Фабиан.

В любом случае, ему следовало пройти лечение. Хотя бы для того, чтобы защитить общество от его пагубного влияния. Одной из ошибок Марселя и его отца было то, что они отказались обратиться за помощью. Он ненавидел психиатрию. Однако врачи могли вмешаться. А если бы лечение не помогло, то, по крайней мере, его можно было бы поместить в психиатрическую клинику — например, в отделение для трудных пациентов.

Сегодня я пишу эту историю под диктовку Жан-Клода. Именно он шепчет мне эти строки, организует сюжетные повороты и нагнетает напряжение. Именно он дергает за ниточки моей книги, настолько изобретателен он был в области жестокости – он настоящий, хотя и невольный, герой этого приключения.

В общей сложности мои отец и мать прожили вместе всего два года, и эти два года — лучшие главы этой истории. Это грустно, но неудивительно. Альфред Хичкок: «Чем лучше злодей, тем лучше фильм».

Как и все чудовища, достойные этого имени, мой отец обладает подлинным интеллектом. Если бы это слово не было так часто употребляется, его идеально подошло бы одно определение (перчатка, ощетинившаяся лезвиями бритвы): макиавеллист. Жан-Клод не просто жесток, сквернословен или развратен; он также вдохновлен и искусен в манипуляциях. Он проницательный стратег, наделенный харизмой и убедительностью, которые делают его настоящим мастером блефа. Дьявольское обольщение? Возможно.

В 1959 году Жан Ренуар приступил к экранизации романа Роберта Луиса Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Фильм не имел полного успеха, но обладает странным, почти эзотерическим очарованием. Жан-Луи Барро, черно-белая операторская работа, тот парижский многоквартирный дом 1950-х годов на авеню Поль-Думер с входом, выложенным стеклянными блоками…

Ренуар изменил имена; доктора Джекила теперь зовут Корделье, мистер Хайд стал Опалем. С волчьими бровями, дергающейся фигурой, слишком большим костюмом и смертоносной тростью Барро создает ужасающего персонажа. Чистое воплощение зла. Опал встречает маленькую девочку? Он душит ее. Хромого мужчину? Он сбивает его с ног. Женщину с ребенком? Он пытается украсть ребенка. Мужчину, ослабленного приступом кашля? Он забивает его до смерти своей тростью, пока дерево не треснет…

Опале — мой отец.

Вся активность в его мозге посвящена исключительно совершению зла. По-своему он абсолютно чист. Безупречный, говорят торговцы алмазами. Ни малейшего изъяна, ни малейшего недостатка. Но он — черный алмаз, без блеска и света. Отрицательная квинтэссенция. Я ищу повсюду свидетельства, откровения Сильви, но ничего не нахожу. Ни малейшего проблеска, ни малейшего положительного оттенка в этом человеке.

Как и доктор Джекил, он выглядит так, будто пьян или вколол себе сыворотку — концентрированную дозу злобы. По его венам течет поистине токсичное вещество. Да, Жан-Клод — это мистер Хайд или Опал, но без Джекила или Корделье. Если, конечно, речь не идет о докторе, которым он всегда мечтал стать, не имея ни малейшего шанса на успех.

Всю свою жизнь я избегала думать о нём. Без усилий, просто так, естественно. Это отрицание было само собой разумеющимся. Вопрос выживания. Вопрос здравого смысла тоже. Я никогда не знала его и никогда не пыталась узнать, кто он был, как умер, как жил. Для меня его не существовало. И я всегда умела жить с этим огромным дисбалансом: с одной стороны, моя мать и моя бабушка, с другой… ну, собственно, ничего. Так я шла по канату. Я поднялась над пропастью, канатоходец, идущий по истокам.

Обычно, когда я заявляю, что никогда не знала своего отца или что он умер, когда я была подростком, я вижу обычные взгляды, грустные лица, полные сочувствия. Люди ошибаются. Нет ничего грустного в том, чтобы не знать своего отца — особенно этого.

Я верю в узы любви, а не крови. Ваша семья

Жан Кокто позаимствовал эту необычную фразу у Пьера Реверди и вставил её в фильм «Дамы из булонского леса»: «Любви как таковой нет, есть лишь доказательства любви».

Во время совещания в канцелярии Парижского верховного суда я заметил леденящее душу выражение лица одного из судей. Стремясь осудить гнусное поведение Жан-Клода, он свел свою роль отца к простому «физиологическому импульсу».

Очень хорошо сказано. В конечном счете, моя связь с ним ограничивается этим химическим выделением. Его одновременно много и очень мало. Миллиарды хромосом и белков. Но никакой, даже малейшей, эмоциональной связи. Мы могли бы на этом и остановиться. К сожалению, Жан-Клод переборщил. Он хотел играть роль отца, а это означало творить зло во всех смыслах, на всех уровнях…

В 2023 году Фредерик Бегбедер, после интервью со мной для своей программы «Беседы у Лаперуза», задал мне за кадром тот самый знаменитый вопрос:

– Но откуда у вас берутся такие идеи?

Я рассказываю ему, что мое происхождение было хаотичным и что мое воображение, несомненно, было отмечено этим ужасным началом. Бегбедер хочет узнать больше. Я сажусь поговорить. Одной-двух историй о моем рождении (в реальной жизни я не скуп на откровенности) достаточно, чтобы Фредерик, который кое-что понимает в автобиографической прозе, вскочил со своего места.

– Но у вас же есть необыкновенный материал! Вы непременно должны всё это записать!

Идея пускает корни. Но не по тем причинам, которые можно было бы предположить. Эта книга не станет ни катарсисом, ни изгнанием демонов. Слишком просто, и в любом случае, устарело. В конце концов, я провел восемь лет на кушетке психоаналитика. Нет. Если я решил взяться за эту историю, то потому, что у меня действительно есть необыкновенный материал. Это книга, которую нужно написать. Я не могу упустить такую возможность.

В первую очередь я рассказчик. Часто на интервью люди пытаются заставить меня сказать, что я хотел осудить ту или иную социальную реальность или что я стремился усовершенствовать литературный стиль. Я всех разочаровываю, отвечая, что просто старался рассказать хорошую историю как можно лучше.

Мир взрослых меня утомляет. Я избегаю званых ужинов. Мне никак не удается заинтересоваться тем, что увлекает моих сверстников: политикой, налогами или, что еще хуже, футболом. Я все еще подросток. Подростки — это одержимые, чрезмерные, маниакальные существа.

Моя страсть — это художественная литература. Поэтому я общаюсь только с людьми из индустрии аудиовизуального производства. Они едва успевают сесть, как уже обсуждают идеи, сценарии и последние сериалы, над которыми работают. И вдруг мои глаза загораются: мы будем говорить о историях. Это единственное, что меня вдохновляет.

Итак, Бейгбедер. Этот проект противоречит самой моей природе — всегда оставаться в рамках художественной литературы, действовать под покровом тайны. На этот раз всё будет правдой. И всё будет хорошо в том смысле, что моему читателю будет что-то интересно.

Однако на тот момент мне не хватало довольно много информации со стороны отца. В качестве документов у меня было только дело о разводе матери, а она, со своей стороны, по-прежнему отказывалась говорить.

Таким образом, на земле оставался только один человек, который мог предоставить мне информацию о семье Гранже, и это была Сильви, младшая сестра, находящаяся в изгнании в Соединенных Штатах, та самая, с которой я ненадолго познакомилась на Манхэттене в 2009 году.

Я должен был найти её во что бы то ни стало.

Чарльзтаун, Западная Вирджиния, был основан в XVIII веке Чарльзом Вашингтоном, младшим братом Джорджа. В моем представлении Вирджиния — это Юг, табачные плантации, тропический климат. Но по прибытии я обнаруживаю лишь полярный пейзаж, погребенный под снегом. Температура минус десять градусов. Картина, которую лучше всего высекать ледорубом. Что, впрочем, и к лучшему, ведь я здесь, чтобы пробить толстый, полупрозрачный слой снега. Внутри лежит мое прошлое — или, скорее, застывшее прошлое моей семьи по отцовской линии.

Я всегда шучу, что за годы работы репортером мне не посчастливилось довольно часто ездить в Соединенные Штаты. Страна, которая мне совсем не нравится. Или, по крайней мере, хотя я восхищаюсь ее великолепными пейзажами, с ее культурой у меня возникают гораздо большие трудности. Слишком молодая, слишком жесткая. Для такого старого европейца, как я, в Соединенных Штатах не хватает античности, святого Фомы Аквинского, Вольтера… Изысканности, богатства, налета тысячелетней истории. Более того, наивный пережиток моих бунтарских лет, я не могу смириться с массовыми убийствами коренных американцев. Страна, основанная на геноциде, не может быть сочувствующей. Невозможно.

В 1990-х годах я много путешествовал по стране, исследуя её скрытые уголки и самые сокровенные слои. Я готовил репортажи о фермерах Среднего Запада, об исследователях, занимающихся картированием мозга в Нью-Йорке, о паранормальных явлениях в Сан-Франциско, о бандитских разборках в Сент-Луисе, штат Миссури, о Ку-клукс-клане в южных болотах…

В конечном итоге, больше всего я ценил в американцах жителей отдаленных регионов. Фермеры-реднеки, закаленные жизнью ковбои, коренные американцы-алкоголики, чернокожие потомки многих поколений рабов — все они были удивительно аутентичны. Они не завоевали эту землю; она покорила их, они прониклись духом этого дикого континента, он определил их сущность.

Среди этих суровых людей, крепко связанных, словно кулак на лассо, я обнаружил идеальную связь с окружающей средой. Глубокое, текучее и гармоничное слияние с их землей. Каждое произнесенное слово, с характерным акцентом их региона, казалось таким же естественным, как струйка воды между двумя камнями. Это была уже не культура, а природа, суровая и чистая…

Прибыв в Чарльзтаун, я столкнулся с неожиданным сочетанием: сердце Америки, да, но с примесью южного среднего класса. Дома чередовались между англосаксонскими усадьбами и западными ранчо, аккуратные деревушки сменяли друг друга рядом с большими загонами для лошадей.

Сегодня ночью под снегом все безупречно, приглушенно, глухо. По-видимому, мы не видели ничего подобного десятилетиями. В буре моя машина заносит, скользит, застревает, и я вытягиваю шею, пытаясь найти дорогу сквозь эту жуткую ночь.

Когда я наконец добрался до отеля, я был разочарован. Я очень ждал возможности остановиться в старомодном мотеле. Для такого фаната фильмов ужасов, как я, американский мотель — это обязательное место для посещения: «Психо», или, совсем недавно, «Пустошь» или «Поездка на лошадях»… Чистые фильмы ужасов, которых бы не существовало без этих горизонтально расположенных гостиниц, где номера выстроены в ряд, словно ящики Пандоры. Не говоря уже о знаменитой неоновой вывеске у дороги,

Вместо этого я обнаруживаю большой фахверковый дом с шиферными крышами в нормандском стиле. Его освещенные окна мерцают под хрустальным куполом, напоминая гирлянду рождественских огней. Конечно, все сделано из картона, или почти из картона. Простая аналогия: я всегда считал, что материалы, используемые в Соединенных Штатах — искусственный камень, искусственное дерево, искусственная черепица — являются квинтэссенцией страны: всегда фальшивые, поддельные, всех оттенков, во всех формах.

Это место совсем не похоже на мотели из моих любимых фильмов, но в нем все равно чувствуется немного атмосферы «Сияния», что меня не смущает. Я звоню в колокольчик на стойке — тот самый знаменитый маленький медный колокольчик. Меня просят расписаться в журнале. Объясняют, что мой номер находится не в этом здании, а… в двух километрах отсюда.

Боюсь худшего; я страдаю от серьезного дефекта, почти инвалидности: у меня отсутствует чувство направления. И это еще коварнее: у меня полностью перепутаны точки отсчета. Инстинкты всегда подсказывают мне направление, противоположное правильному. И вот, два километра по заснеженной пустыне, в полночь, при температуре минус десять градусов… я иду вдоль заборов, пересекаю лес, перехожу железнодорожные пути, перехожу мосты и, наконец, чудесным образом, нахожу свой дом.

Когда я устраиваюсь в своей комнате, какое у меня настроение? Я спокойна, решительна и немного обеспокоена. Я чувствую, будто мне вот-вот сделают операцию. У меня рак, опухоль. Мне предстоит операция. Это тяжелый период. Но потом я больше об этом не буду думать.

На следующий день, после семи часов беседы с Сильви, перечень несчастий семьи Гранже был настолько длинным и разнообразным, что мы с тетей наконец-то расхохотились. Хватит уже…

Сильви совсем не похожа на ту пожилую даму, которую можно себе представить. Она сохранила отчетливо парижскую элегантность, которая, кажется, пережила десятилетия, трудности и пребывание в Соединенных Штатах. Истинный шик, без излишеств и показной роскоши. Эта молодая семидесятилетняя женщина — из тех, кто носит бежевую охотничью куртку с бархатным воротником, карамельные брюки-сигареты и ботинки челси на резинках. Стильно.

Лицо? Сильви, несомненно, была прекрасна, но плоть отступила от её черт, как море от берега. Остался только скелет. Под стрижкой каре изящные черты лица стали жёсткими, тени углубились. Прекрасный карандашный набросок, но грифель сломался от слишком сильного нажатия.

Когда я встретила её, я ещё не знала её судьбы, но понимала её основные контуры. В 1962 году, когда Жан-Клод вернулся жить к родителям, Сильви было всего пятнадцать. В одночасье жизнь дома превратилась в настоящий ад, и она не останавливалась ни перед чем, чтобы найти выход. Первой возможностью стал немец, второй — американец. Сильви провела всю свою жизнь в Соединенных Штатах, никогда не возвращаясь во Францию. Она всегда мудро держала свою семью на расстоянии, словно отгоняя змею палкой.

Тем не менее, Сильви — ценный для меня источник информации, потому что она всегда внимательно следила за семьей Гранже из-за Атлантики. Она наблюдала за ними, как бы это сказать? Как ястреб. Именно так. Она следила за жизнью каждого из них, всегда опасаясь катастрофы, которая почти всегда и случалась.

Сильви – живое напоминание о кораблекрушении. Она – летописец несчастья. Ее письма, заметки, фотографии создают полную генеалогическую картину этой распадающейся семьи и в полной мере отражают масштабы катастрофы.

Несомненно, Сильви спас Бог. Эта книга не рассказывает её историю, но на протяжении всех её несчастий (а их у неё было немало), разводов, финансовых трудностей Господь всегда оставался рядом с ней, даже предоставляя ей оплачиваемую работу – она работала в нескольких католических фондах и миссиях.

А теперь настало время для вашего любимого шоу.

Давайте прогуляемся по саду пыток.

В моих романах основное внимание всегда уделяется выявлению убийцы. Но еще больше читатель задается вопросом о его мотивах. Почему он совершает убийство? Почему он заменяет любовь смертью? Почему он получает удовольствие от таких актов жестокости? Меня интересует причина убийств, их психологическое происхождение. На протяжении всего повествования я всегда стараюсь расшифровать прошлое персонажа, чтобы читатель понял истоки его убийственного импульса.

За этим методом скрывается оптимистичная, даже наивная идея: человек не рождается злым, он становится таким. Как правило, из-за несчастливого детства. Эта идея кажется банальной. И все же единственное, что объединяет серийных убийц, — это разрушенное прошлое. Никто из них не был знатного происхождения, любимого человека или хорошо адаптированного ребенка.

Мы всегда возвращаемся к центральному вопросу фильма Болоньини: не все несчастные дети становятся серийными убийцами, но все серийные убийцы когда-то были несчастными детьми. В этом и заключается тайна «психической хрупкости» — этой поверхности, которая запечатлевает каждое событие и преобразует его, раскрывает, подобно фотобумаге. Погрузите душу в эти химические ванны, проследите цикл и время проявления, и всегда будет появляться другой образ…

Эта цепная реакция меня завораживает: родители плохо обращаются со своими детьми, почему? Потому что сами в детстве подвергались жестокому обращению. Но почему родители сами обрекли их на эту участь? Потому что они тоже страдали от жестокого обращения, и так далее. Иногда я мысленно прослеживаю эту смертоносную цепь до самого её истока, до первых недостойных родителей. Об этом Фрейд пишет в «Цивилизации и её неудовлетворённости». Кто был первым отцом-садистом? Откуда взялась его травма? Загадка. Но одно несомненно: у зла есть происхождение, и это происхождение связано с недостатком любви, разочарованием, дисбалансом…

Я никогда не испытывал ни малейшей симпатии к своей семье по отцовской линии. И не испытывал ни малейшей неприязни. Я всегда был равнодушен, вот и все. Я их не знаю. Я никогда с ними не общался. Для меня их никогда не существовало. И никогда не будет. Я просто благодарен им за то, что они наконец оставили меня одного, с матерью и бабушкой, в моем коконе в 12-м округе.

Сегодня я решил вернуться к истокам, погрузиться в самое сердце тьмы. В Шарльстауне Сильви прекрасно подытожила это зарождение:

– Это как домино. Достаточно упасть одной доминошке, чтобы вместе с ней упали и все остальные…

И действительно, в контексте эффекта домино семья Гранже является хрестоматийным примером.

Начнём с родителей Жан-Клода. Ни один из них никогда не был счастлив. Его мать, Мишелин, происходила из довольно состоятельной парижской династии торговцев алмазами, но её отец, игрок и бабник, разрушил семью перед смертью. Мишелин осталась с матерью-алкоголичкой, которая издевалась над ней и умерла в доме престарелых.

Маленькая девочка — совсем крошечная, едва достигавшая пяти футов ростом — в четырнадцать лет работала на фабрике игрушек.

Не совсем. Думаю, она потеряла только первую фалангу обоих пальцев. Но связь между этими игрушками и этим увечьем меня завораживает. Это деталь, которую я мог бы вставить в один из своих романов. Смесь жестокости и невинности, насилия и свежести, которая, подобно столкновению двух кремней, порождает сернистые искры. Мишелин всю жизнь утверждала, что получила травму от автомобильной двери. К ужасу увечья добавился стыд бедности. В семье Гранже не шутят, когда дело касается этикета.

Мишелин познакомилась с Марселем в гингетте (кафе под открытым небом) в Венсенском лесу. Он был намного выше её — 1,82 метра — обладал внушительной внешностью и немалыми амбициями. Это был 1931 год. Марсель тоже происходил из разорившейся семьи, родом из Вандеи, но с присущей ей претенциозностью. Его мать, аристократка, вышедшая замуж за выскочку, которого она презирала, всегда сохраняла эту самодовольную заносчивость по поводу своего происхождения, которое, на мой взгляд, напоминало паутину в углу поместья…

Муж, изначально богатый, тоже растратил все свои деньги в казино и борделе. Детство Марселя было несчастливым: сначала он учился в суровых школах-интернатах, а затем остался совсем бездомным, когда отец больше не мог платить за обучение. В итоге он стал подмастерьем. Будучи находчивым, он брался за разные случайные работы: работал на складе в продуктовом магазине, продавал презервативы…

Когда он познакомился с Мишелин, он не купался в деньгах, но энергии у него было хоть отбавляй. В то время он нашел довольно необычную работу. Страховая компания PANDA STRAVA предоставляла каждому клиенту копилку-часы, в которую нужно было ежедневно класть монетку. Как только сумма страхового взноса достигала определенного уровня, агент забирал деньги и передавал часы застрахованному лицу. Марсель стал коллекционером часов.

Супруги переехали в Сен-Манде, на площадь Нунжессер. Они жили в этой маленькой квартире с несколькими людьми — с собой они привезли свекровь, не ту, которая страдала алкоголизмом, а другую, претенциозную аристократку. С тех пор у Мишелин быстро появлялись дети один за другим: Жан-Клод в 1934 году, Эдуард в 1938 году, Жерар в 1940 году… Сильви родилась после войны.

Что касается психологии Марселя, я могу только строить предположения. Нелюбимый ребенок, предоставленный самому себе с самого раннего возраста, он стал одержим внешним видом, как только заработал немного денег. Всю свою жизнь он гнался за жизнью, которой у него никогда не было, проецируя свои амбиции, бедняга, на своих детей. После освобождения он и его брат занялись бизнесом по продаже автозапчастей. Они закупали запчасти оптом у заводов, а затем перепродавали их в розницу автосервисам, получая каждый раз небольшую прибыль… Это сработало.

На шахматной доске внешнего вида Марсель не теряет времени. Сразу же: просторная квартира, машина с шофером, частные школы… Роскошь, недоступная ему: его всегда будут преследовать за неуплату налогов. Но, в конце концов, важен имидж. Мишелин скрывает свои обрубки и стоит совершенно прямо. Марсель носит сшитые на заказ костюмы и подчеркивает свой образ бизнесмена. Он уже мечтает о блестящей карьере для своих сыновей: врач, юрист, офицер…

Ни один из трёх братьев не добился успеха. Марсель хотел, чтобы Жан-Клод стал врачом – не повезло. Затем он возложил надежды на младшего, Эдуарда – тоже не повезло. Что касается Жерара… он даже не смог сдать экзамен на аттестат зрелости. Беда не приходит одна…

Несмотря на эти разочарования, Марсель никогда не уклонится от своих обязанностей и всегда будет содержать жену и детей, даже после того, как покинет семейный дом. Потому что да, в 1960-х годах Марсель переехал жить к своей любовнице, дочери соседей снизу, которая работала в системе социального обеспечения.

По словам Сильви, Мишелин никогда не перестанет переживать из-за этого предательства. Она считает это чудовищным поступком, презренным побегом. Я же, напротив, вижу в этом спасательный круг. Нельзя винить Марселя за то, что он покинул этот сумасшедший дом и попытался вырвать хоть какие-то крохи счастья. Даже если он и не казался особенно дружелюбным, Марсель до самого конца исполнял свой отцовский долг в хаосе, который многих бы поверг в отчаяние. Так что, уважение.

С другой стороны, он никогда не помогал моей матери финансово — или почти совсем не помогал. Однажды Мишель унизилась, попросив у него денег: он соизволил прислать ей по почте сто франков. Сто франков!

Вернемся в 1950-е годы. Предприниматель расширяет свой бизнес. Он открывает филиал в Алжире, затем еще один в Сенегале. Семья располагается по адресу: улица Файдерб, 31, в районе Сен-Манде, в роскошном здании в стиле Османа. Здесь есть все атрибуты блистательной буржуазии.

Но гниль уже началась. В доме тлеет насилие. Смесь несбывшихся ожиданий, неспособности выражать чувства и застарелого желания всегда «устраивать представление», как в песне Жака Бреля. При малейшей провокации вспыхивает вражда с поразительной силой. Вспомните: нож, который Марсель бросил в Жан-Клода прямо на глазах у ошеломленной Мишель.

Ещё один пример? Страсть Эдварда — фортепиано. Он постоянно играет на нём, мечтая стать профессиональным музыкантом. Однажды, разочаровавшись в этом призвании, которое противоречит его ожиданиям, его отец пошёл за молотком и превратил инструмент в мелкие куски дерева.

Сильви еще раз подводит итог ситуации, руководствуясь мудростью, которую ей даровал Атлантический океан, а именно – необходимой дистанцией:

Ни Марсель, ни Мишелин не были готовы воспитывать детей, потому что сами не воспитывались. В детстве они ни разу не получали ни малейшего проявления привязанности.

Цепная реакция, как всегда…

Но главная проблема, конечно же, Жан-Клод. Нестабильные оценки. Недисциплинированность. Каждый год его переводят в другую школу. Он едва сдаёт выпускные экзамены. Отец хочет верить в него. Он возлагает все свои надежды на любимого сына. Он старший; он станет врачом!

Жан-Клод несколько раз пытался получить то, что тогда называлось ПХБ (сертификат о физико-химических и биологических исследованиях), необходимый для поступления на медицинский факультет. В конце концов ему это удалось. Он был зачислен в университет.

Но Жан-Клод больше не нормальный человек. Страдая от тревоги, он становится агрессивным и много пьет. Чтобы успокоить его, ему прописывают барбитурат: Имменоктал. Через несколько недель у него развивается зависимость. Этот препарат содержит секобарбитал, снотворное, часто используемое наркоманами. Жан-Клод смешивает эти таблетки с алкоголем. Только тогда он обретает покой…

Он не продержался и года в университете.

Затем он познакомился с Брижит, молодой женщиной из хорошей семьи, также проживавшей в Сен-Манде, которая изучала фармацевтику. Марсель купил им квартиру на улице Республики, обо всем позаботился и создал уютный маленький буржуазный дом. В обычном мире у молодой пары было бы все будущее впереди. Все закончилось ожесточенной враждой. Брижит, отреагировав быстрее, чем Мишель, немедленно сбежала. Развод. Жан-Клод оказался один на улице Республики, 89. Квартира превратилась в рассадник наркотиков.

Но отец никогда не бросает его, он по-прежнему оплачивает счета и закрывает глаза на его выходки. У Марселя всегда будут неоднозначные отношения со старшим сыном: он прощает ему все, но одновременно называет его «сумасшедшим», упорно отказывается отправить его в психиатрическую клинику, но оплачивает расходы на его иррациональные поступки чеками. Даже если он неудачник, даже если он опасен, Жан-Клод всегда останется его любимцем.

Именно тогда, в 1960 году, он познакомился с Мишель и всё ещё умудрялся поддерживать иллюзию. Остальное — история…

Апрель 1962 года. Мы с Мишель и её ребёнком обосновались в доме № 41 по улице Габриэль в Шарантон-ле-Пон, в небольшой квартире прямо над моим шляпным магазином. Только женщины. Немного мягкости в этом жестоком мире не повредит.

Это перемирие в Шарантоне представляет собой своего рода интерлюдию перед вторым, или, скорее, третьим, актом нашей истории – первый, который мы могли бы назвать «Идиллией» со всеми возможными кавычками, вторым был кошмарный период беременности Мишель. Теперь ребенок здесь. Его нужно вырастить, защитить, спасти. Это правильное название для этой третьей главы: спасение.

С самого начала беременности Мишель возлагала все свои надежды на эти роды: только ребенок мог искупить эту несчастную историю, исправить этот беспорядок просто своим присутствием. Он придаст смысл тому, что его не имело и никогда не имело. Он наполнит первоначальный хаос направлением, целью, порядком.

Откуда взялся мой магазин? Сейчас самое время рассказать историю нашего падения, падения семьи Рока. Как наша семья из среднего класса была разорена в одночасье. В начале 1950-х годов компания отца Луи процветала. После его смерти четверо сыновей согласились взять управление в свои руки. Но в 1954 году у Рока произошла ссора. Точнее, братья Луи обвинили его в том, что он ведёт себя как босс — ведь он был старшим.

Но мой муж ненормальный. Его темперамент приводит к неуправляемым вспышкам ярости. В его душе таится гнев, обида, которая только и ждёт момента, чтобы выплеснуться наружу. Поэтому, когда его братья ставят под сомнение его авторитет, его горечь взрывается, как снаряд союзников на нормандском пляже. Он захлопывает дверь, не оглядываясь.

Дома он объяснил мне новую ситуацию. Я восприняла это довольно болезненно. Мы наконец-то достигли финансовой стабильности, и вдруг оказались без гроша в кармане. Тем летом мы поехали на Коста-Брава. Я не теряла бдительности. Луи мечтал о новом обществе. Наши дети купались, беззаботно, не понимая новых обстоятельств.

Продав свои акции, Луи сколотил небольшое состояние. Он планировал открыть новую фотолабораторию, но по неизвестным причинам в итоге передумал и дал мне деньги на покупку бизнеса – шляпного магазина в Шарантон-ле-Пон.

Фотография идеально отражает нашу ситуацию в то время: перед только что приобретенным нами бутиком «CHARME» (который я позже окрестил «ANDRÉE ROCA») Луи, одетый в пальто из верблюжьей шерсти, по-прежнему такой же красивый, как и прежде, с торжествующей улыбкой на лице. Я, в своем маленьком костюмчике, тоже выгляжу неплохо. Рядом с нами — давняя подруга, которая помогала мне в те годы, Йоланда — довольно колоритная личность, но всех не перечислишь. Короче говоря, наше трио гордо стоит перед бутиком по адресу улица Габриэль, 41: начинается новая эра.

Всего за несколько месяцев имидж семьи Рока кардинально изменился: муж-бизнесмен потерял работу, а домохозяйка стала владелицей магазина. Я вернулась к шляпному делу, в котором, без ложной скромности, я преуспеваю. Каждое воскресенье я хожу на ипподром, чтобы понаблюдать за прическами богатых людей, созданными лучшими кутюрье, и черпаю из них вдохновение для своих собственных творений. Воровство? Нет, популяризация.

В моем магазине дела идут хорошо, но доход не выдающийся. Мы едва сводим концы с концами. Особенно с учетом того, что Луи начинает тонуть. Он не может оправиться от этого удара. Он замер, погружен в свои мысли о ненависти к братьям, бормочет целыми днями. Его лицо словно сжимается, сжимается, как голова индейца племени хиваро.

К счастью, и это единственное несчастье, которого нас миновало, Луи никогда не пил алкоголь и не курил сигарет. Он был человеком, который ставил здоровый образ жизни на один уровень с интеллектуальным развитием, а для него это было нечто. Любой другой утопил бы свое разочарование и горечь в пьянстве.

Я работаю как четыре человека. С одной стороны, я воспитываю детей, с другой — шью, шью и крою. Наш дом стоит на двух ногах: Луи уже ни на что не годен. Он ищет работу, но, будучи испанцем, ему это трудно, особенно с его претенциозностью — он мегаломан. В конце концов, он оказывает мне небольшие услуги: ездит в район Гранд-Бульвар, где мы познакомились, за тканями, лентами и перьями. Каждое утро я даю ему деньги на материалы и билеты на метро, как дала бы ребенку.

Примерно в это время он начал замыкаться в себе, в своем кабинете, и в своих воспоминаниях. Меланхолия, разъедающая, как кислота, терзала его. Окруженный своей библиотекой испанских книг, экземплярами «Ла Авангардии» и старыми фотографиями, он проводил дни, делая заметки и размышляя о прошлом. Тем временем я усердно работал, продавая днем шляпы, которые делал по ночам.

Я не жалуюсь. Жизнь могла бы продолжаться так ещё долго, но с Луи невозможно жить. Он постоянно меня оскорбляет, обвиняя в своих профессиональных неудачах, а ещё раньше — в падении своей семьи. Я — мусор, никто, мерзавец. Физических ударов нет, но слова в такие моменты звучат как апперкот, а иногда даже как разрыв.

Наверное, поэтому, когда Мишель встречает Жан-Клода, мне хочется в это верить. Не скажу, что в нашей семье все пары обречены на провал — на ад. Увы. Пришлось признать, что в нашей семье, когда дело касается интимных отношений, всегда возможен худший вариант, даже предсказуемый — и даже неизбежный.

Короче говоря,

Мишель, которая все еще проходит лечение, остается очень хрупкой. Трудно подобрать ей одежду, накормить ее. Она словно прозрачная. Когда солнце светит в витрину магазина, и моя дочь берет в руки шляпки, ее руки почти прозрачны. Она решает открыть отдел детской одежды. Не получается. Ничего страшного. Важно оставаться занятой, во что бы то ни стало, выкроить время и дистанцию, чтобы отвлечься от травмирующих месяцев, которые она только что пережила. Важно также не обращать внимания на постоянно существующую угрозу.

Конечно же, Жан-Клод на этом не останавливается. Он хочет вернуть Мишель домой — даже несмотря на то, что она уже подала на развод. Он также хочет получить опеку над ребенком. Это абсурд, но так уж сложилось: официально он любящий и ответственный отец, ужасно страдающий от того, что не видит своего сына. К тому же, закон на его стороне.

Начинается судебное разбирательство. Вырисовываются обе стороны. С одной стороны — известные адвокаты Жан-Клода, с другой — моя сестра Колетт, работающая в юридической фирме.

Вот выдержка из официального уведомления, датированного весной 1962 года:

«Что внезапно, без предупреждения и без всякой причины, госпожа Гранже покинула семейный дом 25 февраля 1962 года, забрав с собой ребенка…»

Моему заявителю стало известно, что юный Жан-Кристоф в настоящее время проживает без помощи матери у своих бабушки и дедушки по материнской линии, супругов Рока, по адресу: авеню Куртелин, 4, Париж XII… »

Не удовлетворившись нападками на нас по этому поводу — оставление семейного дома, похищение ребенка — Жан-Клод разыгрывает новую карту. Всегда находчивый, он нападает на моего мужа по его ахиллесовой пяте: его гражданству. Луи Рока — иностранец. Иммигрант. Жан-Клод и его адвокаты строят дело, чтобы доказать, что он не имеет документов — в конце концов, он больше не работает.

Однажды утром к нам домой приехала полиция и, закованная в наручники, отвезла Луи в центральный полицейский участок в 12-м округе, на авеню Даумениль. Обычно Луи хорошо разбирался в документах. В этом районе его никто не мог застать врасплох. Но на этот раз его застали врасплох. Не было времени подготовить ответ. Запертый в маленьком кабинете комиссара, он не мог доказать свою правоту. Он прожил во Франции тридцать лет!

Луи не беспокоится о себе. Его единственная забота, как всегда, — это внук.

По сути, он сказал комиссару:

— Можете выгнать меня из Франции, если хотите, но только не отправляйте Жан-Кристофа к его отцу!

Мой муж причинил мне много боли, но я должна признать одно его качество, а точнее, два: он невероятно умён и глубоко образован. Поэтому он прекрасно говорит по-французски, без малейшего акцента – никто и не заподозрит, что это не его родной язык.

В тот день он убедил комиссара нанести без предупреждения визит к Жан-Клоду Гранже на улице Республики, 89.

В середине дня в дверь позвонила полиция. Остатки оргии еще не остыли. Пустые бутылки, переполненные пепельницы, спящие женщины… Точно так же, как тогда, когда Мишель нашли запертой в ванной с Жан-Кристофом.

Всё на месте, безупречно чисто, словно для того, чтобы было совершенно ясно, с кем мы имеем дело. Комиссар не задерживается. Каждый занимается своими делами, как считает нужным, но что касается опеки над ребёнком, то этот вопрос решён…

Выдержка из протокола заседания Верховного суда Сены от 30 мая 1963 года:

«Сохраняет временные меры; однако передает опеку над ребенком Жан-Кристофом матери при условии, что она передаст его супругам Рока, его родителям…»

Мы выиграли битву, но не войну.

Таким образом, в том же отрывке, всего одной строкой ниже, мы можем прочитать:

«Указано, что отец может видеться с ребенком каждое первое и третье воскресенье с 15:00 до 20:00, если стороны мирным путем не договорятся об ином».

Неудивительно, что это право на свидания станет новым источником страданий и ужаса. Жан-Клод превратит эти встречи в настоящие сеансы ужаса.

У меня два лица, противоположные, как у Януса. В скульптуре это называют «бифроном», головой с двумя профилями. С одной стороны, у меня невероятная выносливость. Можете бить меня сколько угодно, но я упрямая. Я никого не боюсь. Я иду в бой с цветком в ружье, а иногда у меня нет ни цветка, ни ружья. В то же время, я, вероятно, самая боязливая женщина в мире. Например, я живу в ужасе от гроз — этот специфический страх, несомненно, связан с травмой от бомбардировок 1944 года… Это семейная шутка: в деревне раскат грома, и вот я, бегу через лужи и колеи, чтобы укрыться. Мышь? Я уже стою на обеденном столе…

Итак, я большая трусиха. И всё же именно я буду противостоять князю тьмы, пока Мишель погружается в депрессию, а мой муж уходит в себя. Да, пока мы вынуждены возвращаться на авеню Куртелин, 4, официальный адрес ребёнка, я становлюсь хранительницей дома. Дьявол найдёт, с кем поговорить.

Волшебный период в Шарантон-ле-Пон закончился. Мои продажи упали. Мишель нашла работу в страховом агентстве. А мне нужно заботиться о Жан-Кристофе. Я решила закрыть магазин. Я продолжу шить шляпы, но дома, чтобы быть полностью вовлеченной в дела своего внука.

Что касается Луи, он наконец-то вернулся к работе. Он стал шофером. Таксистом, но в более престижном варианте. Мой муж говорит на шести языках, он феноменально образован, он может не только возить знаменитостей и богатые семьи, но и показывать им Париж, как настоящий историк.

Каждый вечер он возвращается с престижных выступлений, например, с Шарлем Трене или великим скрипачом Генриком Шерингом. Мы привыкли к его долгим отсутствиям — он часто работает по ночам, а иногда уезжает в европейские экспедиции, длящиеся несколько недель. Честно говоря, для нас это скорее отпуск.

На авеню Куртелин мы теперь живем семьей из пяти человек: Луи и я, Мишель и Жан-Кристоф, а также мой сын Жан-Луи, который только что вернулся с военной службы. Мы могли бы быть счастливой, более или менее уравновешенной семьей. Но наша судьба иная; она, кажется, даже неподвластна счастью. Развод далек от завершения, а пока нам приходится терпеть воскресные визиты Жан-Клода.

Чаще всего он

— Итак, готовы ли мы умереть сегодня?

Написано, что с этим человеком никогда ничего хорошего не случится. Я католичка. Не набожная, но серьёзная. Библия — одна из книг, которые я читаю перед сном.

Что касается Жан-Клода, мне часто приходят на ум эти стихи из Книги Притчей:

«Не завидуй нечестивому человеку и не желай его общества».

Ибо сердце его жаждет погибели, а уста его желают только зла.

Проявляет ли он вообще хоть какую-то привязанность к своему сыну? Вы так думаете? Если Жан-Кристоф подойдет к нему со своей закуской и испачкает его костюм, он тут же обзовет его «ублюдком», «кретином», «отвратительным типом».

Когда он смотрит телевизор, и к нему подходит ребёнок, он с силой отталкивает его. Однажды, в внезапном приступе ярости, он швыряет ребёнка об батарею. Человек — волк — с лицом, раскрасневшимся от свирепости, убегает. В тот день мы уверены, что у Жан-Кристофа сломан позвоночник и что он никогда больше не сможет ходить.

Но стойкость детей и их способность восстанавливаться после всего — одна из добрых новостей нашего мира. Несколько дней спустя Жан-Кристоф снова резвится. У нас появляется надежда. Просто наблюдая за его ростом, развитием и взрослением, мы словно получаем послание от Всевышнего. Существует сила, превосходящая макиавеллизм Жан-Клода, и это этот маленький мальчик, который стал нашим призванием.

Иногда Жан-Клод приходит раньше. Не всегда это хороший знак. Затем он сажает сына себе на колени, но только чтобы научить его ругаться или показать, как играть со спичками. На следующий день, вооружившись новообретенными знаниями, Жан-Кристоф поджигает свое одеяло. Ожог второй степени.

В другое время Жан-Клод, развалившись в кресле, играет с пулями своего револьвера, расспрашивая меня о личной жизни Мишель. Выходит ли она куда-нибудь? Встречается ли с друзьями? Есть ли у нее любовники?

Позже, во время слушания, он признал, что приходил только по воскресеньям, чтобы собрать информацию о действиях Мишель.

Иногда, когда рядом Луис, всё перерастает в ссору.

Среди свидетельств, которые нам пришлось написать за долгие годы развода, я помню несколько строк, которые он написал:

«Я заметил, что каждый раз он был в состоянии, близком к опьянению, говорил бессвязно, иногда был апатичен, иногда возбужден, гримасничал, повышал голос, затевал со мной ссору. Вот почему однажды мне пришлось выгнать его совсем».

В крайних случаях вызывают полицию. В здании разразился скандал. Какое несчастье для нас, стремящихся к спокойной жизни…

Таков теперь наш проклятый календарь: каждое второе воскресенье мы предлагаем эту ужасную картину семьи в панике, которая напоминает мне другую отвратительную картину: семьи, ютящиеся в подвале, пока мир рушится под бомбами союзных войск.

Как нам выбраться из этой ночи?

Даниэль часто приходит помочь, в сопровождении своих двоих детей, Паскаля и Катрин. Она и Жан-Кристоф составляют весёлое трио. Они похожи на помятые обёртки от конфет. Они мятые. Они шумные. Они — дети.

Приезжает Жан-Клод. Дети играют в «средней комнате», комнате Жан-Луи, а мы сидим за обеденным столом. Жан-Клод смотрит на нас с отвращением — ничто никогда не кажется ему достойным, особенно мы.

Он резко разворачивается и шаркает по коридору. Я задыхаюсь, и Мишель тоже. Что он сделает? Какую дьявольскую идею он придумает? Мы, однако, стараемся продолжать разговаривать, делать вид, что ничего не случилось.

Внезапно он снова появляется, словно разъяренный зверь. Без всякой причины он бросается на Мишель и сильно бьет ее по лицу. Прежде чем она успевает среагировать, он бьет ее еще раз, сбивая со стула. Мы кричим, вскакиваем, пытаемся вмешаться.

В свою очередь, я отвечаю ему тем же и толкаю его в сторону прихожей, а он продолжает оскорблять Мишель, угрожая ей смертью. Он обвиняет ее в том, что она «настроила» детей против него, потому что они играли в спальне – напомню, этим детям от пятнадцати месяцев до четырех лет.

Мне удалось вытащить его и закрыть дверь спиной. Именно тогда я увидел его, Жан-Кристофа, стоящего в прихожей, все еще сжимающего свой пластиковый поезд, парализованного. Он не плакал. Его глаза были сухими, как два маленьких камешка. Его рот был слегка приоткрыт в безымянном оцепенении. Я был опустошен. Я взял его на руки и, словно перевязывая раны, что-то бормотал ему на ухо. Боже, что станет с этим ребенком? Как он сможет нормально расти, развивать свою личность, когда подобные сцены разрушают его мир каждое воскресенье?

В тот день Жан-Клод выходил из тюрьмы. Недолгий срок, несколько месяцев. Он привык к таким коротким срокам. Но тюрьма делает его плохим, как алкоголь, как наркотики — по сути, как всё, чем он дышит. Это не оправдание. Эта сцена не уникальна и не исключительна.

Помимо страха, существует стыд. Это существование под угрозой со стороны одного человека — постоянное унижение. Его злобное присутствие проникло в каждый уголок нашей повседневной жизни, между каждым вздохом.

Потому что дело не только в визитах. Ночью, в любое время суток, Жан-Клод звонит. Это я встаю в спешке – он ни за что не разбудит Мишель, чей сон и так уже очень слаб.

Затем я слышу его яростный, гортанный, пьяный голос:

– Я приду и убью тебя!

Я кладу трубку, выдергиваю телефонный шнур и возвращаюсь в постель. Не могу снова заснуть. В голове постоянно прокручивается этот зловещий ураган, ураган, который никогда не заканчивается. Если я закрываю глаза, становится еще хуже: я вижу его лицо, искаженное от жестокости, его крики, удары, плевки…

Мишель? Несколько месяцев назад произошло похищение. Насилие и безумие этого поступка снова сломили ее. В окрестностях она прижималась к стенам, боясь столкнуться с ним. Когда она шла с Жан-Кристофом, ей казалось, что она идет по минному полю. С каждым шагом взрыв был неизбежен.

Иногда ей удаётся выразить природу своих страданий; она объясняет мне, что реальность для неё изменилась — детали, выражения лиц стали более напряжёнными, но всегда направлены в сторону враждебности, опасности. При малейшем повороте ей кажется, что она узнаёт одного из сообщников Жан-Клода, ей кажется, что она улавливает угрожающий жест, предвещающий новое нападение…

И всё же каждый день она идёт на свою новую работу. Она должна любой ценой восстановить связь с обычным миром; она должна оставить немного места среди толпы, среди мирных людей, живущих в спокойствии и разуме…

Однажды, сидя на своей обычной скамейке, одной из тех зеленых, волнообразных моделей, я вязала, не отрывая глаз от Жан-Кристофа. Внезапно, за каштаном, я увидела нелепую фигуру: человека в белом халате, со стетоскопом на шее. Я замерла: это был Жан-Клод, переживавший медицинский «кризис».

Собирается ли он забрать Жан-Кристофа? Ударить его? Причинить ему боль? Тихий голосок в глубине моего сознания твердит мне не двигаться. Я не должен провоцировать зверя. На одном колене Жан-Клод расстегивает пальто ребенка и, приложив раструб своего инструмента к его груди, просто осматривает его.

Наконец, он присоединяется ко мне и с задумчивым выражением лица говорит:

– Всё в порядке. Жан-Кристоф здоров.

Сумасшедший исчезает. Я бросаюсь к малышу и собираю лопату, ведро и грабли. На сегодня всё. Прогулка прервана. Рептилия может вернуться.

И так проходят дни. Мишель, возвращаясь домой с работы, подумала, что за ней следят. Я же, гуляя по магазинам, заметила необычную фигуру. Мы тоже стали жертвами слухов. В дверь звонят незнакомцы, якобы с благими намерениями, которые подслушали, как Жан-Клод в кафе хвастался каким-то дьявольским планом — похищением, нападением, местью…

Мы серьезно относимся к каждой новости. Иногда мы сообщаем в полицию, но угроза — это не преступление, слух — не доказательство. Чаще всего мы прячем Жан-Кристофа в других домах. У меня четверо братьев и сестер, все женаты, все добрые: все они — потенциальные убежища. Жан-Кристоф живет как беглец, переезжая из одного укрытия в другое, с одного адреса на другой.

Каждый раз, когда я оставляю его на попечении семьи, я наблюдаю за ним, с жгутом на шее. Ему скоро исполнится два года. О чём он думает? Что он понимает?

Я не учёный и не интеллектуал, но у меня есть убеждение: дети наделены шестым чувством. Они способны воспринимать невыразимые чувства, неосязаемые ощущения, возможно, даже частицы, природу которых мы ещё не знаем.

В младенчестве Жан-Кристоф был погружен в околоплодные воды, пропитанные болью. С самого рождения он развивался в атмосфере насилия и хаоса. Теперь он растет в атмосфере всеобщей паники. Несмотря на все наши усилия обеспечить ему нормальную жизнь, притвориться спокойным и беззаботным, чего на самом деле не существует, наши тихие разговоры, наши испуганные взгляды, наши полусловесные обмены репликами по-прежнему несут на себе отпечаток ужаса. Этот отпечаток продолжается. Ему невозможно выйти невредимым.

В 1964 году моя мать, бабушка и тетя предприняли экстренные юридические действия. Так больше продолжаться не могло. Этого негодяя нужно было стереть с лица земли — он представлял опасность для своей бывшей жены, для своего сына, для всех. Ходатайства. Показания. Судьи. Нам нужно было немедленно получить судебный запрет: моему отцу больше нельзя было приближаться ко мне.

У меня нет подробностей, но эта процедура завершилась в конце года. Его право на свидания с ребенком было отменено. Судьи даже распорядились полностью запретить любые контакты. Это было возвращение к миру, спокойствию, если не безмятежности… Отныне мой отец будет не более чем упущением. Невысказанной правдой. Табу.

Кстати, хочу сказать кое-что. Жан-Клод так сильно терроризировал мою семью, что мы забыли, кем он был на самом деле: неудачником, никем, поддерживаемым отцом, ни на что не годным, кроме как на пьянство и подделку рецептов. В общем, трагическим клоуном.

Я перечитываю этот отрывок из показаний моего дяди Жан-Луи от 20 мая 1964 года, касающихся визитов моего отца:

«В прошлом месяце он ушел, неосознанно надев мою куртку. В тот момент за мной пришел мой друг Филипп Бойер. Мы оба спустились вниз, чтобы найти его. Он был в кафе через дорогу, пил аперитив. Мы обменялись куртками; он выглядел взбешенным. Через полчаса мы увидели его на террасе в Сен-Манде, сидящим за столиком с напитком».

Итак, первым делом после визита ко мне (и после того, как в тот день он обжегся сигаретой) Жан-Клод решил пойти выпить в бар через дорогу. Через полчаса то же самое произошло в другом кафе. И так далее.

Посмотрите на него. Локти крепко упираются в стол, обеими руками он сжимает стакан, боясь, что тот может упасть (не так давно он порезал руку, когда стакан разбился между пальцами). У него лицо могильщика. В нем больше нет ничего живого, кроме желания причинять вред.

Её красота? С каждым днём она всё больше увядает. Безжизненные глаза, опухшие черты лица, усталое выражение. Зрачки сверкают яростью, но они мягкие, тусклые, притуплённые алкоголем.

Таким был и мой отец. Тряпичная кукла, которая, если бы не была такой страшной, была бы посмешищем. Бедняга, который ходил со стетоскопом на шее, клоун, который всегда надевал не ту куртку… Пьяница, которого часто приходилось провожать до машины, потому что он не мог стоять на ногах.

Я никогда не выносил пьяных людей. Вид пьяного мужчины никогда не вызывал у меня смеха. Наоборот, опьянение вызывает у меня невыносимое чувство дискомфорта. Что касается меня, то редкие случаи, когда я терял связь с реальностью, чрезмерно увлекаясь шампанским, наполняли меня стыдом. Я испытываю острое чувство вины при мысли о том, что запустил себя, что утратил всякое достоинство…

Это может показаться простым, но падение моего отца глубоко укоренилось во мне, сделав меня невосприимчивым к малейшему намеку на предательство. Я, всегда сопротивлявшийся любой власти, исключенный из каждой средней школы, никогда не терпеть офисную жизнь — что ж, когда дело доходит до личной жизни, у меня всегда был военный склад ума. Мой рабочий график похож на график матроса на вахте: встаю каждое утро в три часа, без исключения. Десять страниц написано ежедневно, иначе я чувствую, что день прошел неудачно.

Кого же мы благодарим? Спасибо, папа.

Иногда мои романы вызывают недопонимание. Некоторые воспринимают их как болезненное увлечение насилием, как пристрастие к жестокости. На самом деле всё наоборот. Мы всегда пишем о том, что нас беспокоит. Очевидно, искусство — это катарсис, способ превратить свои тревоги, свои навязчивые идеи в эстетический объект. Всегда

Воспоминание: фильм Алена Рене «Ночь и туман» о нацистском геноциде еврейского народа. Торжественные слова, невыносимые образы… Я уже не помню, сколько мне было лет, когда я смотрел этот короткометражный фильм, но я никогда не смог забыть бульдозеры, сгребающие массы обнаженных трупов, человеческий жир, превращенный в мыло, лица, изуродованные голодом и ужасом… Могу сказать без преувеличения, что в тот день ужас пронзил меня насквозь, проник в самое мое существо. Тогда меня осенило: день, когда я напишу это, будет посвящен исключительно этой непостижимой тайне — тайне человеческой жестокости.

Мой отец мог бы стать одним из моих персонажей. Это одна из причин, почему я написал эту книгу. После разговора с Фредериком Бегбедером, когда этот проект только формировался в моей голове, я в основном думал, что эта история будет соответствовать остальной моей библиографии. Моих читателей не удивит интенсивность описанных ужасов. В каком-то смысле эта книга даже станет самой страшной из всех моих, поскольку всё в ней будет правдой.

Мой отец несколько раз попадал в больницу. Ближе к концу жизни (которая, впрочем, была недолгой) он едва мог стоять. Его находили на тротуаре или на лестнице, пьяным, психически больным или и тем, и другим одновременно. Вызывали скорую помощь. Иногда его ловили на «нарушении общественного порядка». Тогда вызывали полицию. Он проводил несколько дней в больнице Святой Анны или другом психиатрическом отделении, а после выписки снова оказывался в больнице.

Жан-Клод несколько раз попадал в тюрьму. Но опять же, обвинения были необоснованны. У меня нет подробностей о его судимости, но это были всего лишь мелкие махинации, грязные схемы. Моя мать рассказывала мне, что на момент их свадьбы он уже продавал поддельные медицинские справки призывникам, которые отказывались ехать в Алжир.

Спустя несколько лет после их расставания Мишель вызвали в полицейский участок, чтобы она дала показания не о морали, а о безнравственности. От нее требовали подтверждения хронической нечестности мужчины. Через приоткрытую дверь она мельком увидела его. На нем были наручники и гипс на ноге; должно быть, он снова упал, будучи пьяным.

Я представляю его, съёжившегося на скамейке. Выродившийся зверь. Прикованное цепями дикое животное. Я вижу его красивое лицо, где, несмотря на следы излишеств, всё ещё остаётся та зловещая привлекательность, которая когда-то притягивала девушек, как мёд мух. Но что-то болезненное шевелится глубоко в его зрачке.

Рискуя противоречить самому себе, я должен признать, что вижу в нем и бунтаря. Парня, который всю жизнь шел против течения, к лучшему и к худшему. Своего рода панк-бунтарь: черный костюм и струящаяся элегантность, сатанинская красота и пронзительный взгляд.

Восхищение? Конечно, нет. Но я признаю его последовательность. Он всегда следовал тому отвратительному пути, который сам для себя выбрал. Представьте себе монету – не золотую, а поддельную – с одной стороны, соблазнительный, магнетически притягательный дизайн; с другой – жестокость, эксплуатация, во всех мыслимых смыслах, слабостей других.

Жан-Клод никогда не был счастлив. Всю свою жизнь он пытался убежать от бремени собственного существования. Алкоголь, наркотики и злодеяния были его единственными способами спасения, потому что, на мой взгляд, преступление было для него способом вырваться из себя, убежать от темной бездны, которая его поглощала. Он насиловал, ранил и разрушал, чтобы лучше избежать собственных страданий.

В подростковом возрасте, а позже и во время учебы в университете, я был ярым интеллектуалом. Повзрослев, я отдалился от этого мира. По многим причинам, но вот одна из них: постоянно считая себя гениальными, великие умы часто в итоге вообще ничего не говорят. Фраза, которую я однажды случайно услышал и которую несколько раз включал в свои книги: «Он очень умный, но я менее глуп, чем он».

В этой связи я хочу отдать должное начальной сцене квебекского художественного фильма «Падение американской империи» Дени Аркана, которая граничит с возвышенным. В этой сцене молодой курьер Пьер-Поль объясняет своей девушке, что великие писатели, выдающиеся философы, политические лидеры — короче говоря, самые видные представители нашей мировой элиты — по большей части полные глупцы.

Эта сцена уморительна, но в то же время поразительно проницательна. Пьер-Поль упоминает, в произвольном порядке, Толстого, который запрещал своим крестьянам вакцинироваться, Достоевского, который проиграл в азартные игры меховую шубу своей жены, Жан-Поля Сартра, который восхвалял Пол Пота, Хемингуэя, который воображал себя боксером…

Короче говоря, он разоблачает малоизвестное явление: повседневную глупость интеллекта. Он показывает, сколько чепухи может породить даже высокоинтеллектуальный ум. Кстати, любой мог бы дополнить список Пьера-Поля.

Со своей стороны, я бы добавил к этому бредовый фанатизм интеллектуалов 1970-х годов по отношению к маоизму, скандальную статью Маргариты Дюрас «Возвышенная, непременно возвышенная Кристин В.», опубликованную 17 июля 1985 года в газете Libération, где она объясняет, что Кристин Вильмен не только должна быть виновна, но и имеет на это полное право. Или же восторженную поддержку целой частью нашей литературной элиты педофильных извращений Габриэля Мацнеффа.

Да, интеллектуалы могут говорить глупости — опасные глупости, потому что они блестяще аргументированы. Из-за запутанных рассуждений и презрительного снобизма, из-за убеждения в своей неподвластности спору, они превращаются в чудовищ безразличия, опасных фанатиков и, прежде всего, в полных идиотов.

Мы восхищаемся маркизом де Садом, погружаемся в творчество Жоржа Батая или обсуждаем Лотреамона. Интересные авторы, безусловно, даже гениальные — с этим я не буду спорить. Но мы никогда не должны забывать эту простую истину: жестокость, которую они возводят в ранг чего-то столь ужасного, должна оставаться на страницах печатных изданий. В реальной жизни подобные действия причиняют страдания. И точка. Просто спросите мою мать, что она об этом думает.

Что бы сказали Сад или Батай о моем отце? Без сомнения, он бы их заинтриговал, а может быть, даже соблазнил бы его неустанное стремление к злу. В любом случае, они бы внимательно наблюдали за ним сквозь прутья его клетки, за тем районом Сен-Манде, где он рыскал, как голодное животное, хищник в период течки…

В последние годы жизни, когда он едва мог стоять и топил свои печали в дешевом вине, Жан-Клод все еще жил в семейной квартире на улице Файдерб, вместе со своей матерью и младшим братом Эдуардом. По ночам — Мишелин рассказывала об этом Сильви — он просыпался и, заикаясь, шел в комнату матери, стоя на пороге.

- Я боюсь…

Я легко могу представить себе темное чистилище, окутывавшее его мучительный сон, лавкрафтовских существ, которые пришли его преследовать. Раскаяние за свои

- Я боюсь.

В такие ночи Мишелин, старая как камень, крошечная как ребенок, покинутая и оцепеневшая от горечи, открывает свою постель и принимает этого сына лет сорока, который приходит прижаться к ней, свернувшись калачиком.

Возможно, у меня слишком богатое воображение, но я все еще вижу его, Жан-Клода, исчезающего в складках простыней, словно изгнанный демонический дух, наконец-то побежденный не другими, а самим собой, подобно плотоядному вирусу, который в конце концов обратится против самого себя.

Я не помню насилия, которое проявлял мой отец. Не помню и панических атак моей матери и бабушки. Или, возможно, мое сознание тщательно стерло их. Но что-то осталось. Мое тело, мой организм, мое бессознательное, безусловно, были отмечены этими эпизодами – они вновь появились в моих романах, словно нефтяные скважины.

В каком-то смысле мои книги — это нефтяные скважины. В глубине души я часто сравниваю своё вдохновение с теми знаменитыми насосными станциями, которые можно увидеть в калифорнийских пустынях, с их шкивами и противовесами. Эти неустанные машины, называемые «конскими насосами», неустанно роют землю, чтобы выжать из неё жгучую кровь.

Сырая нефть, черная кровь, типографская краска: все это одна и та же борьба.

Я ничего не понимаю в разводе моих родителей. Ни в процедуре, ни в сроках. У меня целая гора бумаг, заполненных непонятными юридическими терминами, написанными в причудливом синтаксисе, датами, «протоколами», ходатайствами, уведомлениями о судебном разбирательстве, исковыми заявлениями, постановлениями, направлениями, апелляциями… Я сама дважды разводилась. Я изо всех сил пыталась расшифровать этот юридический жаргон и… сдалась. Так что, извините, сегодня я не буду к этому возвращаться.

У меня есть документ, подтверждающий, что развод был оформлен в 1964 году, но я знаю, что были и другие события, и вражда продолжалась до конца 60-х годов. Можете быть уверены, что мой отец продлил это удовольствие.

Давайте попробуем продвинуться в этих печатных джунглях. Вот выдержка из запроса от марта 1962 года, подписанного Андре Жири, адвокатом по адресу: бульвар Малешерб, 78, Париж VIII, если я правильно понимаю, начальником моей тети Колетт – следовательно, хорошими парнями:

«Все эти действия представляют собой супружескую измену, излишества, злоупотребления и серьезные оскорбления, как это определено законом, являющиеся серьезным и неоднократным нарушением обязательств, вытекающих из брака, делающие продолжение брачных уз невыносимым и являющиеся основанием для развода супругов Гранже по их просьбе и исключительно в интересах жены».

Де планоПравда? Я поискала в интернете. Это латинское выражение означает «по праву». Нет необходимости принимать какие-либо меры или обращаться в суд: раздельное проживание супругов, по сути, является законным. Мишель теперь живет со мной в доме своих родителей; пути назад нет.

Другие протоколы из канцелярии Верховного суда Сены, заседающего во Дворце правосудия в Париже, датированные 30 мая 1963 года, подтверждают временные меры, предусмотренные постановлением о непримирении от 20 июня 1962 года:

«…установление раздельного проживания супругов, передача матери опеки над ребенком с согласия отца, выделение матери ежемесячного пособия на содержание ребенка в размере 250 франков, а именно 100 на нее и 150 на ребенка; в то время как, что касается опеки над ребенком, социальное расследование показывает, что отец не предоставляет никаких гарантий нравственности и стабильности; что мать, демонстрируя свою любовь к ребенку, не обеспечивает достаточных условий здоровья и проживания для содержания и образования маленького Жан-Кристофа Марселя; что, с другой стороны, супруги Рока, родители г-жи Гранже, просят передать ребенка им и, по-видимому, способны обеспечить его содержание в скромных, но эффективных условиях…»

Конечно, пенсий для «мадам Гранже» и ребенка будет не больше, чем, как говорила моя бабушка, «масла на палочке». Мишель никогда не получит ни копейки от своего бывшего мужа. По простой причине: поскольку он не работает, он неплатежеспособен.

Жан-Клод же не остановится ни перед чем, используя все доступные юридические уловки, чтобы затянуть разбирательство. Он опровергнет все показания свидетелей Мишель, подаст апелляцию, представит новые доказательства, передаст дело в Кассационный суд и будет оказывать давление до 1969 года. Он неутомим.

Такова печальная участь всех неудачных разводов. Показания свидетелей, расследования, психиатрические экспертизы… В нашей истории, к счастью, что бы Жан-Клод ни говорил или ни делал, его случай настолько серьезен, что он никак не сможет повлиять на исход разбирательства.

В этом мрачном водовороте порой встречаются случаи, граничащие с абсурдом. Например, 20 января 1965 года судебный пристав Жорж Саллаз пришел в дом Жан-Клода Гранже, чтобы вручить ему повестку. Он позвонил в звонок. Ответа не было. Он спросил у консьержа. Господина Гранже не было дома. Где же он? В тюрьме Ла Санте, по адресу: улица де ла Санте, 42, 4-е отделение, камера 44…

Среди показаний, представленных самим Жан-Клодом, я отмечаю еще один документ из протоколов канцелярии от 21 ноября 1964 года, который одновременно удивителен и, на мой взгляд, трогателен:

«Поскольку из показаний, заслушанных по просьбе мужа, бывшего шофера Гранже-старшего, Анни Гранже, невестки Гранже и бывшего сослуживца по полку Лапассета, следует, что Гранже пил, но не так много, как было сказано; что свидетель Лапассет никогда не видел Гранже пьяным, по крайней мере, дома; что Гранже, по-видимому, глубоко любил свою жену и заказывал ей цветы, когда она болела; что однажды, после упрека мужа по поводу неготовой еды, госпожа Гранже с силой бросилась на мужа, царапая и толкая его…»

Правда или ложь? Давайте признаем, что однажды, всего один раз, Мишель восстала против своего обидчика. Ранее я писала, что мне нравились ее бунты, те моменты, когда она, как говорится, восстанавливала силы. Но эта сцена мне не нравится. Я чувствую в ней трагический импульс, отчаянную попытку обратить оружие своего мужа против него самого.

Это окончательная победа дьявола, которая в конечном итоге уродует душу его жертвы. Доведенная до отчаяния, Мишель, такая милая, такая жизнерадостная, в качестве последнего средства прибегает к насилию, жертвой которого она сама является. Может ли она, в свою очередь, превратиться в разъяренного зверя, одержимого демонами?

Нет. Это нападение свидетельствует о крайнем душевном смятении. Представить, что моя собственная мать может быть жестокой, — это ужасно. Очередное унижение. Мне также больно от того, что у Мишель в этой ситуации нет ни единого шанса против Жан-Клода. Она не может противостоять своему врагу, погрязшему

В то время как Мишель была способна на насилие, Жан-Клод, со своей стороны, иногда пытался проявить нежную сторону. Не смейтесь.

16 декабря 1963 года (вероятно, в день рождения Мишель) он написал:

«После нашего вчерашнего разговора я действительно очень плохо себя чувствовал, до такой степени, что не смог пойти в университет сегодня утром…»

Действительно ли он в это верит? Жан-Клод, как известно, давно не учился в медицинском институте…

«Думаю, мы уже достаточно поссорились. […] Спасибо, что позволили мне увидеться с Жан-Кристофом на Рождество, позаботьтесь о нем и не стесняйтесь обращаться ко мне, если вам что-нибудь понадобится, а не к моему отцу. […] В любом случае, вы были очень красивы вчера, и я чувствовал то же самое, что и в первый день нашей встречи».

В наши дни много говорят о нарциссических извращенцах. Мой отец, несомненно, принадлежал к этой категории, но он был в олимпийской сборной по этой дисциплине. Подобное письмо можно расценить как очередную манипуляцию.

Как ни странно, я в это не верю. Наивно? Возможно. Но я думаю, что в такие моменты Жан-Клод искренен. Время от времени, между долгими приступами безумия, у него остаются проблески ясности ума, обрывки совести…

Эти проблески прозрения всегда беспокоят мою мать — я имею в виду, его чувства к ней. Но Мишель также является его главной жертвой. Она вынуждена неустанно терпеть колебания его измученной души.

Не прибегая к грубому психоанализу, ясно, что с Жан-Клодом что-то пошло не так уже на раннем этапе его жизни. Его способ любить превратился в сплошную ненависть и свирепость.

И снова я утверждаю, что здесь имеет место своего рода безответственность. Как будто возникла патология, не между Жан-Клодом и Мишель, а скорее между Жан-Клодом и любовью, которую он к ней испытывает. Неспособный любить иначе, как через насилие и жестокость, он больше не может постичь простоту доброжелательного чувства.

А я? Я тоже имею право на свой эмоциональный момент.

Ещё один отрывок из письма без указания даты:

«Большое спасибо за ваше письмо, вы даже не представляете, как я был рад получить весточку от Жан-Кристофа».

«Мне не терпится это увидеть. Если бы ты был так добр, позволь своей матери показать мне это; это бы очень подняло мне настроение».

А вот еще одна запись на шине, датированная июнем 1962 года:

«Пожалуйста, приходите ко мне к Жан-Кристофу как можно скорее. Даже в здравом уме я слишком убит горем».

Потом я сделаю все, что ты захочешь.

Помогите мне пережить это трудное время.

Я жду, когда ты оставишь меня одну, чтобы я могла немного отдохнуть и побыть с ребенком.

Можно было бы почти растрогаться. Давайте продолжим со скрипками. Ноябрь 1964 года:

«Моя дорогая Мишель,

Как и каждую ночь, я не могу уснуть; я все время думаю о тебе…

Я никогда не страдал так сильно, как с тобой; я бы предпочел быть убитым. Честно говоря, у меня нет смелости…

Наконец, надень обратно обручальное кольцо, по крайней мере, пока я здесь, оно слишком болит.

В любом случае, можешь мне изменять, я тебя заранее прощаю, это лучшее доказательство моей любви, которое я могу тебе дать.

Спокойной ночи, моя любовь.

Я не знаю, как моя мать отреагировала на эти эмоциональные вспышки, но к тому времени она, несомненно, полностью оправилась от произошедшего. Она больше не хотела слышать о своем мучителе.

Примечание в письме заслуживает внимания:

«Хорошо заботьтесь о малыше и, самое главное, не говорите о мне плохо. Я думаю, это плохо и расстроит его; он уже слишком взрослый».

Как мило с вашей стороны, что вы обо мне подумали… Кстати, месяц спустя, когда приближалось Рождество, я написала вот эти несколько строк:

«Я хотела бы узнать, что нужно малышу и какие игрушки он просит (слово подчеркнуто). Не могли бы вы записать это для меня, и я куплю и доставлю их позже?»

С Рождеством.

P.S.: Расскажите мне о нем подробно; я не получаю никаких писем.

В то время Жан-Клод вряд ли стал бы что-либо у меня покупать: его снова заключили в тюрьму Ла-Санте на полтора месяца.

С юридической точки зрения, все эти письма, эти просьбы, эти постановления, эти противоречивые показания лишь доказывают незыблемую истину: мир права – я говорю не о правосудии – это непроходимые джунгли, в которых человек оказывается в плену, удерживаемый множеством упрямых лиан и крепких растений.

Годами моя семья жила в ритме этих записей, этих слушаний, этих выводов, набирая очки, выдерживая новые нападки, возвращаясь на арену…

Тем временем мое детство проходило в абсолютном спокойствии. Ни разу я не слышал о битве, бушевавшей над моей светлой головой. Метание монет друг в друга, бесконечные ожидания между слушаниями, уловки, нечестные методы и другие грязные трюки, неустанно используемые семьей Гранже — я ничего об этом не знал…

Возможно, Мишель и Андре следовало бы поговорить со мной, я не знаю, объяснить мне ситуацию, тщательно подбирая слова, потому что я всегда ходила по краю пропасти, точную природу которой я не знала, но чье непреодолимое притяжение чувствовала. Лучше всего молчать ребенку, чтобы дать волю его воображению.

Но в глубине души я думаю, что хорошо, что меня обошла стороной вся эта гниль. Ребенок подобен растению васаби, которое в Японии может нормально расти только в абсолютно чистой воде. В конечном счете, я без всяких претензий сравниваю себя с этим видом, который растет вдоль ручьев в прохладной, влажной почве, насыщенной кристально чистой водой и богатой гумусом.

Посмотрите: руки образуют барьер вокруг моего молодого ростка — это руки моей матери, моей бабушки, моей тети. Сжав пальцы, они отфильтровывают все примеси, загрязнения, которые могли бы достичь меня и помешать моему росту. Слава богу, что они есть…

Я дал слово Мишель и Андре; теперь моя очередь. Мне семь лет. Хотя у меня много друзей, я также одинокий мальчик, который любит играть в своем уголке, в тишине и в окружении любви бабушки. На самом деле, я не играю, я творю. Как только у меня появился хоть какой-то здравый смысл, я начал представлять, создавать, творить искусство.

Сначала лепка из глины. Я леплю фигурки из пластилина. Они получаются точными, детализированными и довольно реалистичными. Затем я перехожу к рисованию. Не к кривым маленьким фигуркам, как у большинства детей, нет, стилизованные эскизы, которые уже обладают, без ложной скромности, определенной выразительностью.

Не прибегая к любительскому психоанализу, мы все же можем отметить эту смену поколений: пока моя семья противостоит злой фигуре, я рисую сотни таких фигур тушью на прекрасной бумаге Canson плотностью 125 г. Под моим пером реальная угроза превращается в метафору, насилие становится эстетическим. Мой отец становится вымышленным персонажем. Вот и вся история моей жизни. В конце концов, педиатр, попросивший меня изобразить мои кошмары, возможно, не ошибся. Перо Sergent-Major может стать оружием освобождения.

Так я обрела равновесие. Я выполняю свою работу под пристальным наблюдением моей бабушки. Этот принцип для меня крайне важен, и всю свою жизнь я стремилась его воссоздать.

Итак, женщины. После первых страстных месяцев я всегда отворачивался от своих романтических отношений и возвращался к своему месту за пюпитром (который позже стал пианино, а затем компьютером). Я ожидал, что мои партнерши станут любящими хранительницами моей творческой деятельности, как это было с моей бабушкой.

В этом отношении есть неожиданный, почти комический аспект: эти молодые женщины пришли, чтобы испытать бурную страсть с задумчивым художником, возможно, даже открыть для себя необузданные сексуальные новшества, кто знает, а я предложила им простой стул рядом со мной, чтобы они сыграли роль моей бабушки. Вы уверены, что не умеете вязать?

Я много говорю о своей бабушке и, честно говоря, довольно мало о своей матери. На это есть причина. Даже две. Во-первых, Мишель довольно быстро вернулась к работе – после Шарантон-ле-Пон она занимала ряд должностей в страховой отрасли (Union, Assurances Générales и др.). Я видела ее только по вечерам и в выходные. Повседневная жизнь, домашние задания, перекусы, походы в кино по средам после обеда – все это было с Андре.

Другая причина заключается в том, что они, не посоветовавшись друг с другом, разделили роли: Андре была мягкой, Мишель — авторитетной фигурой. Трудно представить, но как только она приходит в себя, моя мать становится довольно сложной фигурой. В любом случае, она придерживается строгого подхода к моему воспитанию. Короче говоря, Андре полностью подчиняется мне, а Мишель постоянно держит все под контролем.

На заднем плане — мужчины: мой дедушка, призрачный, но все еще рядом, чтобы показать мне Париж или сводить в кино; мой дядя, с которым меня связывает настоящая дружба: мы говорим о сериалах, игрушках, музыке, девушках, да, почему бы и нет — он свободный электрон в доме, упрямый юноша, тот, кто не приемлет запаха несчастья в этом доме.

Мой отец? Не проблема. Чтобы скучать по кому-то, нужно знать этого человека. В моей семье нет отца, и это не проблема. Остается только страх. Я не совсем такой, как другие дети.

Анекдот, на первый взгляд незначительный, но раскрывающий скрытую трагедию нашей семьи. После ужина мне нельзя смотреть телевизор — это всегда строгая позиция Мишель. Поэтому я придумала стратегию. Пока мы все находимся в средней спальне, где мерцает маленький экран, я надеваю пижаму, устанавливая новые рекорды медлительности и сосредоточенности, складывая одежду с чрезмерной тщательностью, растягивая минуты до бесконечности, выигрывая драгоценные секунды… Моя мама, поглощенная просмотром программы, отпускает меня, и я могу таким образом сделать несколько снимков…

Но однажды вечером происходит трагедия.

На пороге комнаты внезапно, без предупреждения и каких-либо предупреждений, появилось ужасное существо. Ужас поразил меня, как молния. Человек, стоявший в дверях, был одет в черный костюм, его лицо было совершенно бледным. Застывшее, животное, словно гипсовое, выражение лица застыло. Не лицо, нет, скорее, фарфоровая морда, гипсовая кружка. Само воплощение ужаса.

Я не помню, чтобы кричала. Это мой крик, который время от времени напоминает мне о себе и эхом отдается в глубине моего горла. Этот крик живет во мне так же прочно, как незаживающая рана. Каждое слово, которое я пишу, даже сегодня, завершается этим криком, словно циркумфлекс или диакритический знак.

Я в слезах, разбита, растаяла, как воск. Моя мать и бабушка бросаются меня защищать — не от только что появившегося чудовища, а от самой себя, от этого страдания, разрывающего меня на части, которое наконец-то раскрывается. Я не должна сломаться… Я на грани обрушения от страха.

Простите, мой дедушка снимает маску. Он просто хотел подшутить. Дети иногда оставляют игрушки на заднем сиденье его машины, и он иногда приносит их мне. В тот день (это был Масленица) это была маска ягненка, и Луи подумал, что будет забавно надеть ее и тихо подойти к средней спальне в коридоре…

Шутка не удалась.

Что я хочу сказать? Она разрушила гармонию нашей семьи. В дверях она напомнила нам, кто мы есть на самом деле. Выжившие. Испуганные существа. Мы делаем вид, что смотрим телевизор, ведем мирную жизнь, наслаждаемся маленькими радостями, которые послевоенные годы экономического подъема преподносили нам на блюдечке, но, извините, в конечном итоге, ничто из этого не для нас.

Внутри нас — лишь крохи костей и ужаса. При малейшем поводе паника проносится по нашей крови, словно кислотный токсин. Мы не семья, а кризисный центр. Мой отец навсегда разрушил наше восприятие мира.

Воскресенье, поздний вечер. Уже темно. Мы с мамой пошли в гости к соседям через коридор. Я очень дружу с маленькой девочкой, которая там живёт. Когда мы возвращаемся домой, Мишель понимает, что забыла ключи. Мы звоним в дверь. Никто не отвечает. Вокруг кромешная тьма. Таймер не работает. Звоним ещё раз. Всё ещё тишина. Наконец, стон: Андре только что упала; она ползёт к двери, чтобы открыть её нам…

Ещё кое-что, о чём я ещё не упоминала: я всегда видела, как моя бабушка хромает, опираясь на мебель, чтобы облегчить боль. И я виновата в её первом падении. В тот вечер она поскользнулась на одной из моих игрушек. Точнее: на белой пластиковой детали от модели замка, очень популярной в то время, которую я оставила валяться где попало. Ищу виновника.

Сломанная нога — это не трагедия, но я не знаю почему, кости Андре — в то время все говорили о ее коленной чашечке — отказывались срастаться. Я видела ее месяцами, обездвиженную в столовой, где стояла ее кровать. Ее страдания казались мне бесконечным мученичеством.

Они намазали ей на ногу зловонную зеленоватую вулканическую грязь, которая, как

Она также страдает от невыносимых судорог, которые мучают ее даже тогда, когда она не может двигаться. Они пронзают меня до глубины души. Мне кажется, я их терплю. Моя бабушка — пленница боли, ее тело находится в заложниках у сверхъестественной и жестокой силы. И во всем этом виновата я… Мое сердце изрешечено дырами.

Наконец, Андре пришла в себя, но хромала. Ее нога была неподвижна, как костыль. Вот почему, когда я смотрю на ее фотографии юности, меня так трогает эта гордая красота, так уверенно стоящая на ногах, которую я почти никогда не видела. Я знала только ее искалеченную, неустойчивую версию. Для меня Андре навсегда останется той фигурой, неустанно хромающей… Цок-цок, цок-цок…

Годы идут. Андре всё ещё в шоке, а я, вместе с ней, плыву на лодке счастья. Но тут случается беда: очередное падение. Мне, наверное, лет десять; я снова вижу туннель — моё поле зрения очень низкое, окружённое темнотой. Я в зале ожидания клиники, куда её только что перевели. Читаю статью в журнале о дзюдо, статью, которая для меня очень важна, о Брюсе Ли. Но я чувствую, как вокруг меня разворачивается трагедия, обретает форму… Не мой отец, на этот раз что-то другое…

Я не хочу знать. Я пытаюсь сосредоточиться на строках своего журнала — они танцуют, эти неблагодарные штучки, неразборчивые, не отрывающие меня от настоящего момента. Я не могу убежать от того, что слышу — моя мать тихо разговаривает со своей сестрой или братом, я не помню. Слух, поспешный, безумный: на этот раз бабушка поскользнулась не на игрушке, а дедушка толкнул её. Она соскользнула с края кровати (всё ещё той, что в столовой), и её плохо зажившая нога застряла под батареей и сломалась от резкого удара.

Я чувствую треск этой кости в самой своей плоти, там, где суставы обнажены, под кожей. Наверху я слышу рев моего деда, когда он обрушивает на мою бабушку поток ругательств, сбивая ее с ног. В моем сознании это похоже на захлопнувшийся медвежий капкан, гарантирующий, что она никогда больше не сможет нормально ходить. Дело закрыто.

Пытаясь тщетно сосредоточиться на своей статье — в конце концов, «Ярость победы», «Вход дракона», «Большой босс» — в невыносимой жаре приемной, я понимаю, что теперь мне придется жить с этим новым бременем. Моего деда точно не посадят в тюрьму. Наоборот, они забудут об этом, попытаются забыть — другого выбора нет. Мои бабушка и дедушка продолжат свою совместную жизнь, бок о бок, как будто ничего не произошло, но между ними будет эта сломанная нога — свидетельство повседневной ненависти, царящей на Куртелин-авеню, 4.

Без сомнения, мое детство было школой жизни. Напротив, я научился там никогда не смиряться с невыносимой ситуацией. Отношения не складываются? Разводись. Работа невыносима? Уходи. Друзья токсичны? Беги от них. Таков был мой подход, и моя жизнь была полна событий, настоящих американских горок, но, по крайней мере, я никогда не шел на малейшие уступки. Я сохранил определенную, скажем так, чистоту.

Вот почему моей матери всегда было трудно следить за моей карьерой и понимать мои решения. Я её не виню. Она придерживается другой точки зрения, школы 1960-х: молчи и не привлекай к себе лишнего внимания. Твоё личное недовольство не имеет значения; важен семейный портрет. Ни единого волоска не выбившегося из прически.

Я не горжусь своей бескомпромиссной натурой — на самом деле, это парадоксально, эта требовательность, эта аскетичность, я обязана своей матери и бабушке, так отмеченным судьбой, даже закаленным ею. Благодаря их любви я сформировала прочную, почти неумолимую личность. Именно благодаря их нежности они укрепили меня, даже защитили, словно бронежилет. В этом моя правда: я была защищена любовью. И если вы еще не поняли, эта книга — просто длинное письмо благодарности.

Но что происходит по другую сторону бульвара Марешо? Неужели маленький городок Сен-Манде наконец-то обрел покой? Конечно, нет. Преступная деятельность Жан-Клода не собирается прекращаться. Мой отец — словно беглый поезд. Его не остановить. Он едва закончил преследовать Мишель — нехватка денег, усталость и авторитет закона вынуждают его бросить эту игру — как тут же возвращается к ней.

Является ли эта новая трагедия частью моей истории? Не совсем, но я хочу рассказать о ней, потому что она дополняет портрет моего отца, полный трещин и насилия. Она также помогает показать, что помимо него, в семье Гранже действует проклятие.

Середина 1960-х годов. Жан-Клод больше не имеет доступа к авеню Куртелин, дом 4. Идеальным символом этого разделения является строящаяся кольцевая дорога, прокладывающая огромный ров, траншею из бетона и асфальта между Парижем и Сен-Манде, между семьями Рока и Гранже. Жан-Клод оказывается оттеснен — и скован — в Венсенский лес. Ему придется найти новую жертву в собственном городе.

Она — идеальная мишень: это будет его собственная невестка. Да, его ярость, стремящаяся разрушить всё, включает в себя и социальные, и семейные условности. Стратегия Жан-Клода — выжженная земля. Порядок, доброта, мораль, приличия — всё становится объектом нападок.

Жанин замужем за своим младшим братом Жераром. Происходя из благополучной семьи, все еще в Сен-Манде, она вышла замуж в первый раз в шестнадцать лет и родила девочку, которая умерла при рождении. Пара не смогла пережить это испытание. Развод. В восемнадцать лет Жанин, как говорится, снова оказалась свободна.

Она встречает Жерара. Любовь с первого взгляда, а может, и нет, я не знаю. Еще один брак. Жерар — младший из детей Гранже. Неуспевающий в школе, всегда в тени отца, он, тем не менее, пытается отдалиться от клана и обрести определенную независимость. Пока что это далеко не так, поскольку он работает на семейном заводе, а Марсель снял для молодой пары квартиру, которую купил сам. Вскоре они ждут радостного события — рождение девочки, которую назовут Натали. Все идет идеально, как в лучшем из возможных миров.

На самом деле, совсем нет. Жанин — невротичка. И нимфоманка. Она проводит свою жизнь в чужих постелях. Поэтому для Жан-Клода она — лёгкая добыча. Очень скоро их видят в кафе «Де ла

«В присутствии своих тестя и тещи, и в частности госпожи Рока, господин Гранже без колебаний хвастался своими изменами и даже романом со своей невесткой, госпожой Жанин Гранже, урожденной Дельхамбр».

В этом районе роман становится официальным. От супружеской пары ожидают, что они будут хорошо проводить время вместе. В действительности же их отношения зловещи. Их связь основана не на любви и даже не на физическом влечении, а на наркотиках — то есть на рецептурных лекарствах.

Жан-Клод познакомил Жанин с химическим раем, и теперь она подсела. Он, искушающий дьявол, выписывает фальшивые рецепты направо и налево. Опиумные таблетки, метадон, барбитураты…: пара проводит свои послеполуденные часы в полусонном состоянии, полуобнаженная, измученная.

Они встречаются либо в квартире Жан-Клода, либо у Жанин — точнее, у Жанин и Жерара. Однажды днем Жерар приходит и застает их в постели. Жанин в одном бюстгальтере, безжизненная. Жан-Клод, сидящий на краю матраса, сверкает тем бледным блеском в глазах, который режет, как лезвие. Сгорбленный, выгнутый демон, заражающий своими смертоносными лучами всех, кто подходит слишком близко.

Я не могу представить, в каком состоянии находился Жерар в тот момент. Уязвлённая любовь? Гнев, подпитываемый гордостью? Или просто усталость… В любом случае, он просит отца отправить его в Дакар, где Марсель только что открыл новый завод. Он исчезает. История не говорит, продолжили ли двое других свой роман.

Не забывайте: в этой истории замешана маленькая девочка. Ее отправляют жить к бабушке и дедушке недалеко от Монпелье. Жерар теперь уверен, что она ребенок Жан-Клода (спустя десятилетия Натали сделает тест ДНК: она действительно дочь Жерара). Одна только мысль обо всей этой мерзости вызывает у меня сочувствие к ней — и эта история подтверждает мое глубокое убеждение: взрослые, что бы они ни делали, никогда не бывают достаточно хороши для своих детей. Они снова и снова прокручивают в голове грехопадение из райского сада…

Дакар. Жерар тоже наркоман. Жанин приходит к нему и пытается помириться. Они снова спят вместе. Она беременеет. Жерар подозревает манипуляцию: этот ребенок — от Жан-Клода, он в этом уверен! Разочарованная и униженная, Жанин возвращается в Париж. Она делает аборт. Процедура проходит неудачно. Внутреннее кровотечение. Госпитализация. Гистерэктомия. Проблема с детьми наконец-то решена.

Жанин возвращается в Дакар, на этот раз в сопровождении родителей. Чтобы побудить Жерара к «примирению», ему предлагают деньги — сделка кажется невероятной, но, по словам Сильви, она действительно состоялась. Эта сумма позволит ему возродить свой бизнес, который, конечно же, находится в упадке. Жерар принимает предложение. Он тратит все деньги и ничего не возвращает. Что касается пары… Жанин ведёт беспорядочную половую жизнь. Жерар погружается в алкоголизм. А маленькая девочка? Да, она там, но из-за крайне токсичной атмосферы её быстро отправляют обратно в Монпелье.

Вскоре Жанин тоже вернулась во Францию. Точнее, в Марсель. Почему именно Марсель? Она нашла там работу: трудилась на улицах в доках. Годами она отправляла деньги домой родителям, чтобы они вырастили дочь.

Но написано, что она не совсем Гранже, то есть ее проклятие не полное. Судьба дает ей шанс. Один из ее «клиентов», офицер южноафриканского флота, влюбляется в нее. Он делает ей предложение и забирает ее к себе домой в Кейптаун вместе с маленькой девочкой.

Африканер почти богат. Скажем так, у него есть средства. Семья поселяется в Фиш-Хуке, пригороде Кейптауна. Я хорошо знаю этот регион; мне часто доводилось путешествовать по Южной Африке. Я легко могу представить себе маленькую девочку Натали, которая растет и учится в школе в Кейптауне, городе, расположенном в райской долине — настоящая съемочная площадка.

По словам Сильви, Натали не любит своего отчима. Он не держит на нее зла. Внимательный и добрый, он финансирует ее обучение в бизнес-школе. А что насчет Жанин? Вероятно, она изменила свою жизнь к лучшему, но ее зависимости не поддаются контролю. Теперь это алкоголь…

Возможно, это прозвучит так, будто я добиваю человека, который и так уже повержен, но, к сожалению, факты говорят сами за себя. Когда офицер достиг пенсионного возраста, он решил получить все свое выходное пособие единовременно. Небольшое состояние, которое он немедленно инвестировал. К сожалению, его инвестиции провалились. Семья разорилась.

Спустя годы Сильви совершит это путешествие. Она обнаружит в своей хижине в Фиш-Хуке супружескую пару, находящуюся на закате жизни. Оба они поддались алкоголизму, дом грязный и обветшалый, у Джанин дырки в колготках — эта деталь подводит итог всему; в литературной риторике это называется метонимией. Но, похоже, алкоголь консервирует. Офицер умер около десяти лет назад, Джанин — всего три или четыре года назад…

Но на этом история не заканчивается. В 1980-х годах Натали, оставшаяся в Кейптауне, вышла замуж. У пары родился сын: Сильвен. Всё было хорошо? Нет. Всё было не так. Муж ей изменял. Натали подала на развод. Старая добрая история матери-одиночки. Она доверила сына своим родителям-алкоголикам и пошла своим собственным путём – стала секретарем в администрации.

Новая встреча. Разведённый мужчина, как и она, с детьми. Отношения мгновенно принимают странный оборот: мужчина утверждает, что у него неизлечимая болезнь. Он хочет жениться на Натали, пока не поздно. Они спешат в мэрию. Проходят месяцы. Никаких симптомов не появляется. Мужчина солгал. Он не болен; он просто патологический лжец. Очень быстро он становится агрессивным. Он преследует Натали, донимает её и применяет насилие… Молодая женщина убегает. Брак длится всего год.

Она переезжает – в скромную квартиру, за которую платит из своей столь же скромной зарплаты. Я знаю эту историю. Это история моей матери. История всех женщин, ставших жертвами мужского господства, которые пытаются вырваться, взять на себя ответственность, удержаться на плаву…

Я никогда не встречала Натали, но я ей очень сочувствую. Ее стремление жить самостоятельно, ее решимость добиться всего сама…

Но что же происходит? Новое злодеяние, по-видимому, порожденное садистским миром Жан-Клода. В своей новой квартире каждую ночь Натали видит полчища скорпионов — несомненно, парабутусов, характерных для южной Африки и известных своим смертельным ядом. Она больше не может спать, проводя часы за охотой на этих ужасных существ с их золотистыми панцирями и ядовитыми хвостами. Они повсюду: под кроватью, вдоль занавесок, на ковре…

Ещё одна сцена из одной из моих книг. У Натали никогда не было ни малейшего сомнения в происхождении паукообразных: прощальный подарок от её измученного партнёра…

Когда я пишу эти строки,

В 1970 году в моем детстве произошла катастрофа.

Если рассматривать это в контексте испытаний Мишель, то это мелочь, но для меня это настоящий переворот: мы с матерью переезжаем.

Надеюсь, мне удалось передать, насколько Куртелайн-авеню была для меня убежищем, домом, пристанищем. Такого места больше никогда не будет. Нигде больше я не почувствую этого чувства безопасности. Этот отъезд травматичен для меня. Особенно потому, что всё будет происходить в мире, которого я ещё не знаю и который отныне будет синонимом уныния: в пригородах.

Контекст: моя мать очень близка со своей старшей сестрой Даниэль. Даниэль, домохозяйка, постоянно рожает детей и живет со своей семьей в темной, холодной квартире на улице Бас-Роже в Сюрене. Сначала Мишель находит квартиру-студию через дорогу, а затем, вскоре после этого, работу в страховом агентстве в нескольких сотнях метров оттуда, на стороне Пюто (улица Бас-Роже образует границу между двумя городами).

С того самого момента, руководствуясь детскими инстинктами, я почувствовала опасность. Пока что Мишель жила там в будние дни и возвращалась на авеню Куртелин по выходным. Иногда, однако, по субботам она брала меня в свою маленькую, холодную, голую деревянную комнату. Для меня это было пыткой. Мне приходилось отрываться от своей комнаты, своих игрушек, своего района, своей бабушки, только чтобы заскучать в этих незнакомых стенах.

У меня больше нет иллюзий относительно своего будущего. Рано или поздно Мишель найдет здесь жилье побольше, и мне придется съехать навсегда. Моя мать не может всю жизнь прожить с родителями. Все ее трудности — работа, финансовая независимость, борьба с депрессией — указывают именно на это: ей нужно взять на себя ответственность как одинокой женщине, матери маленького мальчика. В принципе, я ее поддерживаю, но на практике…

В следующем году Даниэль и её семья переехали в Ле-Ренси, в 93-й округ. Их квартира на улице Бас-Роже была свободна. Мечта сбылась. Или гарантированный кошмар, в зависимости от вашей точки зрения. Это логово тьмы, от которого у меня всегда стыла кровь, когда мы приезжали в гости к моим двоюродным братьям и сёстрам, вот-вот должно было стать нашим домом.

Три комнаты, отапливаемые мазутом, кухня с унылой плиткой, мебель, издающая глухой звук… И моя спальня, длинная, темная, узкая, с видом на черный двор. Материал, который я помню, — это смола: мои полки, испачканные ореховой морилкой, плохо склеены, и между стыками видна какая-то вязкая субстанция, словно в глубине рта. Похоже на мокроту. Да, вот оно, моя комната пропитана мокротой…

Стоит также поговорить о полуразрушенном здании, почерневшем от сажи. Или об окрестностях: Сюрен славится своей живописностью в департаменте О-де-Сен, с уютными маленькими многоквартирными домами и величественной горой Мон-Валерьен. Но это совсем не тот район, где мы живем. Мы находимся у подножия холма, рядом с Пюто, который в этой части города чем-то напоминает Баб-эль-Уэд. Страховое агентство моей матери, расположенное недалеко от бульвара Ришар-Уоллес, находится в самом центре обветшалого района, населенного только арабскими рабочими, которые держатся особняком и стискивают зубы, ожидая лучших времен.

Ещё одна, казалось бы, незначительная деталь, но она усугубляет ситуацию: моя школа находится очень далеко. Раньше мне достаточно было просто перейти улицу, чтобы попасть на занятия, а теперь каждое утро мне приходится полчаса идти пешком по незнакомому городу, и это меня пугает. Я не могу точно описать своё беспокойство, но с каждым шагом я чувствую уродство и печаль пригорода.

Двенадцатый округ был, конечно, не раем, но я чувствовал там пульс столицы. Даже в моем неприметном уголке города я чувствовал себя частью грандиозной истории, мира в движении. В Сюрене все наоборот. Что бы я ни делал, куда бы ни пошел, я чувствую себя жалким. Я брожу среди крох Парижа, на обочине…

Но у детей огромная способность к адаптации. В те годы, сначала в Сюрене, а затем в Нантере, я держалась молодцом. Я была предана матери. На борту корабля мне приходилось изо всех сил стараться ее бросить; и речи о том, чтобы оставить ее, не могло быть. Только однажды, когда я должна была провести выходные в ее маленькой мастерской на улице Бас-Роже, я осмелилась тихо признаться ей, что мне скучно у нее дома. Мишель расплакалась. Этот образ до сих пор не дает мне спать по ночам, мне уже шестьдесят три. В нашей семье мы чувствительные люди.

Моя жизнь становится двуликой. Каждую среду и во время праздников я возвращаюсь к бабушке. Отравленный подарок: каждый раз я снова ощущаю восхитительный аромат родного гнезда, но только для того, чтобы покинуть его и вернуться в свой ненавистный пригород.

Больше всего мне запомнились поездки между этими двумя местами – по вечерам вторника, когда я проезжала почти всю линию метро № 1 (Пон-де-Нёйи/Порт-де-Винсенн, около двадцати станций, я до сих пор могу их перечислить наизусть), и по вечерам среды – обратный путь на машине, когда мама забирала меня на своей Simca 1000. В этом смысле моя юность была кочевой. Все мои настроения разворачивались вдоль этих станций метро и через отдельные детали столицы, которую я пересекала ночью с востока на запад в семейном автомобиле.

Это последние несколько метров моего детства и связующая нить всей моей юности. Если моя бабушка всегда хромала, то я могу сказать, что все эти годы я жила с костылем – как обычно, возвращаясь домой по авеню Куртелин.

Когда я вспоминаю то время, один образ внезапно всплывает в моей памяти. Каждый вечер, после учёбы, я спускался с холмов Сюрена (моя школа, Жан-Масе, находилась на углу улиц Карно и Жан-Масе) в страховое агентство моей матери, расположенное внизу, на окраине Пюто. Было холодно и темно. Это показательно: всё, что у меня осталось от бабушкиного района, — это воспоминания о солнечных поздних вечерах, когда асфальт словно дышал, и ты чувствовал его тёплое дыхание под ногами. Сюрен — полная противоположность: мне кажется, я пережил зиму, которая длилась несколько лет.

Я бреду с рюкзаком за спиной и длинным пальто – после моды на мини-юбки теперь все носят макси-платья – в гетто, где работает моя

В тот момент мы были совершенно одни в мире – моя мать не получила ни копейки от Жан-Клода, тем более от его отца, для которого я, несомненно, был всего лишь незаконнорожденным. Она не получала никаких пособий, и ее родители тоже не могли ей помочь. Ее скудная зарплата была поистине единственным, что у нас осталось, струйкой воды на дне высохшего русла реки. Моя маленькая ручка в руке матери, школьный рюкзак, покачивающийся на плечах, замерзшие носки – я чувствовал это: существование моей матери было отчаянной борьбой, построенной на несправедливости и брошенности.

Даже сегодня я не могу встретиться с женщиной наедине, не предложив ей свою помощь. Это своего рода условный рефлекс — рефлекс, который стоил мне целого состояния за всю жизнь. Ничего страшного. В моих глазах, как и в рекламе L'Oréal, каждая женщина должна иметь возможность сказать: «Потому что я этого достойна».

Именно в те годы вспыхнула земная сила, отдалённые вибрации которой я прежде лишь ощущал: сексуальное желание. Да, невозможно говорить о моём, скажем так, духовном путешествии, не упомянув и другое, более низкое – чувственное.

Конечно, поскольку написано, что в моей семье всегда всё идёт наперекосяк, я воспринимаю эту силу самым извращённым образом.

В одиннадцать лет моей самой большой страстью был Серджио Леоне. Абсолютный гений, режиссер создал совершенно уникальный вид искусства. Один кадр — и вы узнаете его фирменный стиль. На самом деле, он не просто снимает фильмы, он создает Леоне — и никто никогда не смог приблизиться, даже отдаленно, к его неописуемому таланту.

Короче говоря, тогда я всех уговаривал посмотреть и пересмотреть его пять вестернов — его фильмография на тот момент ограничивалась фильмом «Однажды в революции». Я был из тех, кто каждую неделю заучивал наизусть «Pariscope» и «L'Officiel des spectacles», определяя кинотеатры, даже самые отдаленные, где показывали эти великолепные вестерны, снятые в Испании. Я до сих пор чувствую запах этих плохо напечатанных страниц и своих пальцев, испачканных чернилами.

В тот вечер в Монтрее снова показывали «Однажды на Диком Западе» — в трёх совершенно новых кинотеатрах, расположенных в торговом центре в Круа-де-Шаво. Моя мама вызвалась добровольцем. И мы отправились в путь. Мы ехали по, казалось бы, бесконечному, тёмному городу. Кинотеатр был битком набит. Волшебный, почти галлюцинаторный момент: все эти головы были заворожены рысиными глазами Чарльза Бронсона, растянувшимися почти на десять метров в ширину.

Но вскоре моя мать, сидя в кресле, начинает волноваться.

Наконец, она прошептала мне на ухо:

– Парень рядом со мной всё время смотрит на мои ноги. Давай поменяемся местами.

Я охотно согласился, но не понимал: почему мужчина пялится на ноги моей матери во время показа такого шедевра? Как только я сел, мой вопрос сменился беспокойством. Мой сосед действительно был очень странным: не обращая ни малейшего внимания на экран, он продолжал смотреть на меня беглым взглядом. Он выглядел разъяренным, измученным, поглощенным чем-то. Он тяжело дышал, ерзал на стуле, уткнувшись головой в плечи, словно хищник на охоте.

Я в полном смятении. Моя знакомая тревога, тот старый добрый страх, который поглощал меня с рождения, нарастает в конвульсиях, нарушая обмен веществ и возвращая знакомые ощущения: одышку, учащенное сердцебиение, дрожь, бесцветное лицо…

Что этому мужчине от меня нужно? Я ломаю голову, пытаясь угадать его намерения. Его рука скользит по моему сиденью. Я чувствую, как змея ползет по бархату, его пальцы касаются моего бедра. Этот контакт оставляет отпечаток, шрам от которого я ношу до сих пор. Что ему от меня нужно? Меня бросает в жар, словно я сгорела от лихорадки. Я уже не знаю, страх это или непонимание, которое вызывает у меня тошноту.

Наконец, я придумал объяснение: этот человек хочет предупредить меня об опасности — возможно, о пожаре или о чём-то ещё — он хочет меня предупредить. Это единственная идея, которая приходит мне в голову. Не очень-то вдохновлённая, мальчишка, но мне всего одиннадцать.

Наконец, я шепчу матери:

– Мама, этот мужчина меня раздражает.

Недолго думая, моя мать встала, и вот мы, мешая целому ряду зрителей — простите, простите… — в то время как Чарльз Бронсон играл на губной гармонике. Я была вне себя от ярости. Ноги подкосились. Они были как зефир. Я была волной, просто течением паники.

На тротуаре мы все дрожам в унисон: моя мать от гнева, я от неподдельного страха. У Мишель явное преимущество передо мной: она знает, что только что произошло.

– Кто был этот мужчина, мама?

– Сатир.

Ужасное слово произнесено. Термин, теперь забытый. Не знаю почему, но повторяющаяся опасность тех лет — домогательства в кинотеатрах — кажется, полностью исчезла. По крайней мере, я больше об этом не слышу. Тогда же, наоборот, поход в кино всегда нес в себе этот риск: безликое нападение на фоне подлокотников и паукообразных рук…

Кстати, мне известен только один фильм, затрагивающий эту проблему, — «Последний известный адрес» Хосе Джованни. Во время просмотра я почувствовал волну облегчения: наконец-то это глубоко укоренившееся зло, этот Левиафан кинематографа, был признан, официально признан…

По дороге домой Мишель пытается объясниться. Она словно вытаскивает книгу из-под стопки на шкафу. Вся эта история обрушивается ей на голову. Желание, секс, извращение… Внезапно ей приходится пролить свет на этот таинственный мир, который всегда был табу в нашей семье.

Итак, мужчины, женщины, сексуальные отношения, пороки, запретное… Всё охвачено. В последующие дни она даже купила мне иллюстрированную книгу, описывающую радости, прощение, способы размножения. Я рассматриваю картинки, впитываю их, учусь.

Больше всего мне запомнилось, и это характерно для моей истории, что этот урок полового воспитания был спровоцирован извращенцем, эксгибиционистом. Это точно про нас: после столь долгого ожидания моя мать вынуждена в панике, и более того, заглядывать в эту сложную тему через черный ход, темный и мрачный – через дверь порока.

В основе всех этих внезапно возникших вопросов лежит другой, более личный, более прагматичный: почему моя мать позволила мне занять свое место в киноиндустрии? Зачем подвергать меня опасности? Меня посещает подозрение — я измученная душа — что она принесла меня в жертву, отдала извращенцу. Сегодня я просто верю, что она думала, что этот мерзкий тип успокоится в присутствии ребенка — неудачная попытка.

Пока я пишу эти строки, каждую

Позже у меня начался период полового созревания. То, что моя мать пыталась объяснить мне по-своему, теперь мое тело кричит мне в лицо. Я не хочу писать о сексе: это слишком обширная тема. Я просто хочу отметить, что для меня желание всегда будет связано со страхом. Повторяюсь ли я? Но мы все повторяемся. Мы все ходим по кругу, особенно когда дело касается желания. Мы обречены проигрывать одну и ту же сцену, одну и ту же первоначальную травму на протяжении всей жизни.

Я говорю не о Кресте Шаво, нет, я говорю о своем настоящем страхе, том, который был у меня в детстве, том, который я превратил в эстетический объект. Страхе моего отца.

Сколько себя помню, мое влечение всегда исходило из того ужасающего мира, который я так люблю: готические романы, фильмы ужасов и пугающие комиксы. Для меня секс всегда будет ассоциироваться с девственницей в ночной рубашке, укушенной вампиром. Непорочная невинность, оскверненная князем зла. Любовь Дракулы, желание Франкенштейна. Шестьдесят лет спустя я все еще там. Мое желание, и даже моя способность любить, все еще связаны с этим образом девственницы, с откровенностью, с возмущением. Смешно? У меня нет мнения — и, прежде всего, у меня нет выбора.

Движущей силой моих желаний всегда было запретное, святотатство, смерть. В каком-то смысле это логично, потому что я еще об этом не упоминала, но моя бабушка воспитывала меня в строгих католических ценностях. Я выросла в мире, где секса, в буквальном смысле, не существовало. Мои бабушка и дедушка спали в разных комнатах. Моя мать была одна. Желание никогда не переступало порог дома.

Однажды, когда Андре, преисполненная гордости, показывала мои рисунки соседке, она наткнулась на работу, сильно отличающуюся от моих обычных ковбоев и прочих космических кораблей: обнаженная женщина в цепях, падающая к ногам злого короля, репродукция обложки комикса о Вампирелле, которую я с усердием выполнил карандашом, проводя пальцем по выразительным формам пленницы, чтобы подчеркнуть тени.

Потрясенная, моя бабушка приняла свое знаменитое чопорное выражение лица и сказала:

– Эта работа не Жана-Кристофа. Она не в его стиле.

Вердикт вынесен, следующее дело: обнаженные женщины, не мой тип. Андре всегда видела во мне асексуального ангела, вундеркинга, парящего высоко-высоко над этими подземельями…

Прости, бабушка. Желание неукротимо, и хотя я выросла (точнее, именно поэтому) в целомудренном мире, я не отступлю: я хочу смотреть фильмы ужасов с сильным эротическим подтекстом. С очень сильным напряжением, правда. Всегда истории о вампирах, готических насильниках и девственницах в платьях с глубоким декольте — Hammer заработал целое состояние на этом конкретном жанре, что доказывает, что я не одинока.

К этой пагубной смеси страха и желания теперь добавился еще один слой: ужас, который охватывает меня, когда гаснет свет, от встречи с сатиром — само это имя вызывает в воображении мифическое существо с раздвоенными копытами и козьей мордой. В тот момент, свернувшись калачиком на своем месте, я был в ужасе. Во время показа я потратил невероятное количество энергии, опасаясь того, что может произойти в самом зале. Настоящий взрыв эмоций. Но в глубине души этот неоднозначный коктейль — страх и возбуждение, тревога и волнение — доставляет мне удовольствие. Это моя радость, мой простительный грех.

Мишель, со своей стороны, после тех ужасных лет не утратила надежды найти достойного партнера. Теперь она готова к новым отношениям.

Таким образом, у нее будет несколько партнеров, которых я буду искренне ненавидеть. Эти бродяги меня раздражают. Вернее, они меня беспокоят — как тот слишком высокий парень, который подходит и садится прямо перед тобой в кинотеатре.

Одно конкретное воспоминание, всего одно. Однажды вечером мы с матерью ужинали в захудалом ресторанчике в Сюрене или Пюто — даже в десять лет я чувствовала грусть дешевой мебели, потускневшего освещения, заламинированного меню. Я также ощущала вокруг себя тень унылого города с его сырыми улицами, кривыми домами, его вездесущей неприглядностью.

Несчастье никогда не приходит поодиночке: сегодня вечером за нашим столиком сидит мужчина – теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что моя мать согласилась на свидание и не могла оставить меня дома одну. Услуги няни в нашем доме исключены: слишком дорого.

Партнер идеально соответствовал описанию — по крайней мере, в моих воспоминаниях. Настоящий болван, сальные волосы и потертый пиджак, сомнительные замечания и желтоватая улыбка. Из его уст вырывались лишь самые обычные, ничем не примечательные мужские вкусы. Внезапно я вздрогнула: он только что перешел на неформальное обращение «ты». Что это за фамильярность? Мишель закуривает сигарету — поистине кокетливый жест для такого случая, ведь, кажется, она никогда не курила, — и возвращает зажигалку джентльмену, а он говорит:

– Оставьте себе, это подарок.

Я верю в проницательность детей — даже в их способность к предсказанию. Они способны улавливать и анализировать многие факты из мира взрослых, зачастую лучше, чем сами взрослые. Поэтому в свои десять лет я понимаю всю глупость этого ничтожества, которое, небрежно сказав «ты» и взяв зажигалку, думает, что может соблазнить мою мать. Я возмущена и потрясена.

В то же время, и именно это воспоминание внутри воспоминания горит во мне, я вижу сквозь окно, в дождливую ночь, плакат, который меня завораживает: плакат к фильму Клода Пирсона «Жюстин де Сад». На изображении молодая блондинка с ангельской внешностью и роскошной грудью — обнаженной, ее грудью. Она окружена овальной рамкой; изображение, несомненно, является ее отражением в зеркале, которое само по себе сковано тяжелыми цепями. Все сказано: невинность с пышными формами, под угрозой, в плену.

Я испытываю острое беспокойство — и глубоко укоренившееся противоречие: с одной стороны, неуклюжие ухаживания шута, с другой — плакат, чья чувственность пронзает меня. Соблазн и кинжал, короче говоря. Своего рода поцелуй любви и смерти в глубине увядшего Сюрена.

В тот момент меня осенило — детское предчувствие. Я понимал, что совершенно не прав, насмехаясь над этим поклонником, потому что через несколько лет именно я буду предлагать зажигалки молодым женщинам в единственной надежде затащить их в постель. В тот вечер меня осенило: я никогда не привыкну к ужасающей природе того, что называется «флиртом».

В ходе разговора мой бывший сообщник произнес такую похвалу, которую позже пересказал мой японский друг:

– В нашей группе мы всегда знали, что Жан-Кристоф сделает что-то уникальное.

Какой прекрасный комплимент! Из всех, что я получала в жизни, это мой самый любимый. Итак, в подростковом возрасте, с моими прыщами и кариесом, чувствуя себя некомфортно в собственном теле, когда моешься всего раз в неделю, что-то внутри меня подсказывало мне мою непохожесть, мой потенциал…

1975 год. Я настоящий подросток, страстный, дерзкий и без ума от смеха и рок-музыки. Будучи опытным дзюдоистом, чемпионом Парижа, я бросил всё, чтобы начать курить, задергивать шторы в гостиной и слушать Yes, Genesis, Pink Floyd или Led Zeppelin на повторе. Серджио Леоне, мой бывший кумир, сказал, что кино — это искусство XX века. Я же считаю, что это рок.

Сейчас мы живем в Нантере, где моя мать занимается социальным жильем. Благодаря этим связям мы смогли снять квартиру в многоэтажке на авеню Жолио-Кюри, прямо напротив одноименной средней школы. Я описал этот город в своем втором романе «Багровые реки». Мой главный герой, Карим Абдуф, кратко总结 ситуацию: «Только богатые в шоке от бедности».

Действительно, здесь все бедны, и, кажется, никого это не беспокоит. Одежда ужасного качества, здания построены из некачественных материалов, а жители… ну, давайте даже не будем об этом говорить. Все они несут на себе бремя жизни в нищете и безнадежности. Но это неважно: пока все находятся в таком состоянии, жизнь продолжается…

Лично я вполне счастлив в нашей маленькой двухкомнатной квартире. Мы с мамой перевернули страницу мрачной главы Сюрэна. Проблемы начинаются в школе. До этого мой девиз был ясен: сначала уроки, потом личные проекты. Сначала домашнее задание, потом рисунки. Начиная с десятого класса, тенденция меняется; мои увлечения — рок-музыка, фортепиано, девушки — намного перевешивают официальные предметы. Мои оценки ужасны, и знаете что? Мне всё равно.

Больше всего меня волнует моя внешность. Расклешенные брюки, индийские туники, сандалии, куртка буроньера, брюки-карго, сабо, садовый халат, афганский жилет… Я ношу все это. Грязное, да, но щегольское до кончиков ногтей — черных, между прочим. Я помню беззаботную эпоху, постоянную радость, подпитываемую потрескивающими пластинками и скрежетом сигарет Gitanes. А еще я должен учиться вдобавок ко всему? Извините, нет времени.

Тогда, больше, чем сами концерты, мы с друзьями обожали обсуждение на следующий день. Мы заново переживали лучшие моменты выступления, слушали всю дискографию группы и курили как паровозы. Неповторимая энергия, какая-то необузданная радость, текла по нашим венам — словно сок, золотистый, как счастье, неугасимая энергия. Наша молодость была еще теплой рудой.

В тот день мы, собственно, поздравляли друг друга после концерта накануне в клубе Mutualité группы Van der Graaf Generator (вы их не знаете? Что ж, вам не повезло). На мне были закатанные джинсы, мои любимые оранжевые высокие кроссовки и бретонская рубашка.

Внезапно зазвонил телефон.

- Привет ?

– Здравствуйте? Мишель здесь?

Я не узнаю этот низкий голос.

– Нет. Могу оставить ему сообщение, если хотите. Кто звонит?

– Хм… Твой дедушка, дружище.

Слово взрывается, пронзая мою совесть. В одно мгновение я понимаю: отец моего отца. Я разлетаюсь на осколки. Мои жизненно важные органы обессилевают, ноги подгибаются, голова раскалывается, как кокос, медленно выпуская каплю черных чернил. В одно мгновение я оказываюсь рухнувшим на диван-кровать в гостиной (кровать моей матери). Я чувствую себя невесомым в своей бретонской тунике. Пока мои друзья продолжают безудержно играть на воображаемой гитаре, я нахожусь в состоянии шока.

Важно понимать, что в то время — мне было четырнадцать — я даже не знал имени своего отца. И тут, откуда ни возьмись, или, скорее, из запретного уголка моего существования, голос назвал меня «стариком». Я был потрясен этой фамильярностью. Это слово показалось мне ужасно банальным. Я выкурил сигарету Gitane и взял себя в руки. Мне потребовался весь день, чтобы прийти в себя. Тем временем Питер Хэммилл пел: «Разве это моя вина, что я здесь, чтобы видеть, как ты плачешь?»

Когда вечером мама вернулась домой, я рассказала ей о таинственном звонке. Она призналась, что связалась с Марселем Гранже по поводу новой машины, которую хотела купить. Это был уже второй раз, когда она звонила ему за помощью. Дважды слишком много…

Я всегда знала, что моя мать погрязла в долгах. Новая машина? Кредит. Новый диван? Кредит. Отпуск в Club Med? Кредит. Однажды, вернувшись из школы, я была приятно удивлена: великолепная аудиосистема, такая, какую мы тогда обожали. До этого я слушала свою драгоценную музыку только на дешевом проигрывателе цвета слоновой кости, динамик которого выглядел как вентиляционная решетка. И вдруг передо мной оказался проигрыватель и усилитель, по бокам от которых стояли две огромные колонки. Еще один кредит. Неважно: теперь стереосистема гремела, воспроизводя «Echoes» Pink Floyd. Глубина этого знаменитого, пронзительного звука в тот самый момент стала одним из самых сильных эмоций моей юности.

Вернёмся к дедушке и его потенциальному вкладу в покупку хорошего Citroen VW 2CV — пожалуйста, яблочно-зелёного цвета. Этот мерзавец жадничает. Он предлагает купить какую-нибудь подержанную развалюху, которая у него завалялась. Извините, я становлюсь вульгарной. Потому что меня бесит мысль о том, что этот богатый старик не может даже раз поддержать мою умирающую мать. Конечно, я застаю её в слезах на кухне, после того как она отказалась от подачки промышленника. Кажется, предначертано, что малейший контакт с Гранже должен закончиться кровью и слезами. Не семья, а канцелярский нож.

И снова я сожалею, что эти годы не сложились в другом порядке. Сегодня я мог бы купить своей матери десять машин. И заодно довести до банкротства небольшой семейный бизнес Гранже. Но никаких мстительных мыслей…

Этот автомобильный инцидент в очередной раз напомнил мне о невероятных трудностях жизни моей матери. Возможно, воспитание ребенка в одиночку не кажется таким уж тяжелым испытанием, но я всегда знала, в глубине души, что это самое ужасное, что только можно себе представить. В конце концов, я была свидетельницей всего этого.

Кормить ребенка, одевать его, мыть, ухаживать за ним, оплачивать его обучение в школе, брать его с собой в отпуск, управлять всеми возможными способами расходами, связанными с его физическим и

Альберт Камю: «Смысл жизни может быть отличным поводом для смерти». Я почти не преувеличиваю, когда говорю, что воспитание ребенка — это как умирать понемногу каждый день во имя жизни, которую ты ему отдал. Это как грызть кровь и душу из-за маленького ребенка, который постоянно колеблется, как метроном, тик-так, тик-так, между беззаботной свободой и неблагодарностью.

В случае с моей матерью это испытание имело нечто большее — своего рода бонус. На протяжении многих лет Мишель наблюдала за мной особым образом, всегда опасаясь, что моя личность может отражать черты моего отца. Она зачала ребенка от дьявола. Какой атавизм проявится? Какая наследственность сформирует мое развитие?

1976 год. Июнь. Мы с мамой готовимся к отпуску. Мишель взяла ещё один кредит, чтобы мы могли поехать в Club Med в Свети-Марко, Югославия. Всё идёт хорошо. Единственная туча на горизонте: мой табель успеваемости, который вполне может омрачить это радостное волнение.

Каждое утро (у меня больше нет занятий, и Мишель уходит в офис раньше почтальона) я засовываю руку в щель нашего почтового ящика, чтобы достать почту и украсть свой табель успеваемости.

Прекрасным солнечным утром я получил ожидаемое официальное письмо. Чтобы оценить масштабы катастрофы, я его открыл.

Это не мой табель успеваемости.

Это сообщение о смерти моего отца.

Ещё один шок, но на этот раз другой. Я ошеломлён и почти обрадован. Так что тот, кого для меня никогда не существовало, действительно перестал существовать вовсе. Мы оплакиваем только те моменты, которые разделили с теми, кого нет. Но я ничего не разделял со своим отцом. Он совершенно незнакомый человек. Безымянный, безликий пришелец. Эта новость лишь всколыхнула таинственную кучу — два года брака моей матери, угрозы, развод… Но в то время я знал лишь около одного процента правды. Так что…

Я аккуратно закрываю письмо и вставляю его обратно в коробку.

Несколько дней спустя Мишель коротко сказала мне:

– Кстати, твой отец умер.

О чём? Мишель впервые упомянула мне моего отца, и она сказала, что он умер. На этом мы собираем вещи. Дело закрыто. Кстати, мне удалось украсть табель успеваемости — всегда нужно придерживаться первоначального плана.

Жизнь прекрасна.

Свети Марко, мы идём!

Вы, наверное, задаетесь вопросом, как умер Жан-Клод — в сорок один год. Я никогда не задавала себе этот вопрос, но однажды, совершенно случайно, моя мать соизволила рассказать мне о его трагической кончине. Гораздо позже я узнала подробности…

Смерть моего отца обычным образом была невозможна. И его смерть, так сказать, оправдала наши самые высокие ожидания.

- Я боюсь.

Вот до чего дошла его жизнь. Ночью, изможденный и испуганный, он ложится в постель к матери. Он лишь тень прежнего себя. Наркотики и алкоголь полностью разрушили его. Теперь он проводит дни, распивая дешевое, сернистое вино. Ошеломленный, он едва может стоять. Когда он пытается выйти на улицу, его находят без сознания на тротуаре или спящим в кафе. Он часто падает с лестницы, ломая кости. Винные пятна и гипс заклеивают раны — вот такая картина. Отец практически отдалился от него: он бродяга, развалина, кусок мусора.

Вокруг него образовалась пустота. Он совсем потерял свою привлекательность, и друзья, которые раньше общались с ним из-за его обаяния, а также из-за денег, отвернулись от него. Более десяти лет он живет в семейной квартире на улице Файдерб с матерью. Сначала с ними жила его младшая сестра Сильви, но Жан-Клод так сильно издевался над ней, что она ушла, как только нашла себе достойного мужа. Когда я брала у нее интервью в Шарль-Тауне, она рассказывала о тех годах ужаса.

Часто, когда она делает домашнее задание, в комнату врывается её брат с револьвером в руке. Иногда, по ночам, он пробирается в её комнату и пытается её задушить. Однажды он пытается выбросить её в окно — стекло разбивается, и в комнату вбегает горничная. В полдень Сильви возвращается из школы на обед и запирается в своей комнате с едой. Если ей не повезёт и она слишком сильно шумит, Жан-Клод просыпается в ярости и пытается силой ворваться, чтобы избить её — или убить, кто знает. Я представляю его лицо, искаженное яростью, когда он бьёт по двери плечом. Джек Николсон в фильме «Сияние».

1975 год. Вино. Одиночество. Муки. Примерно в это же время его младший брат, Эдуард, переехал жить на улицу Файдерб, чтобы присматривать за ним. Не самая умная идея, учитывая, что он тоже был алкоголиком. Ноль плюс ноль всё равно равно нулю.

Сильви обосновалась в Соединенных Штатах. Она только что родила второго ребенка. Мишелин решила поехать к малышке. Этот жест трогает меня, потому что эта маленькая женщина с отрезанными пальцами, которая столько лет переживала этот поток несчастий и скандалов, все еще придерживается некоторых традиционных обязанностей, таких как эта поездка в чистейшем духе образцовой бабушки.

Жан-Клод и Эдуард предоставлены сами себе на улице Файдерб. Уборщица готовит им еду, ходит за покупками и присматривает за ними. Но она не находится там круглосуточно… Ситуация, как говорится, потенциально опасная. Вполне может произойти катастрофа.

Это произошло очень быстро. Однажды ночью Эдуард заснул с зажженной сигаретой. Простыни загорелись. Вскоре вся квартира была объята пламенем. Я представляю себе пламя, дым, клубы черного и оранжевого, которые уничтожили это место, где семья, несмотря ни на что, прожила почти сорок лет. Я представляю, как мебель превращается в факелы, кровати разлетаются в снопы искр, ковры, паркетные полы, дверные рамы тлеют в раскаленном свете… А двое пьяниц? Они даже не проснулись. Ни на что не годные, кроме как сгореть вместе с балками и стропилами.

Больница. Отделение неотложной помощи. Два брата надышались дымом и должны были оставаться под наблюдением. Однако на следующее утро, едва проснувшись, Жан-Клод убежал. На нем все еще была обгоревшая пижама. На лице были следы сажи. Он был босиком.

На улице он ловит такси (не знаю, как он платит) и добирается домой. Ну, "домой"... Теперь это полностью обугленное помещение: разрушенные стены, пепел повсюду, а с потолка все еще капает вода из пожарных шлангов. Настоящая картина конца света, что вполне устраивает моего отца в его обгоревшей пижаме.

В разрушенной гостиной, среди остатков едва потушенного огня, Жан-Клод находит стоящий стул и садится на него. Медленно, призрачными жестами, он достает пачку сигарет и закуривает одну.

Какая картина! Князь тьмы в своем обугленном логове, окруженный клубами дыма и запахом сгоревших материалов. Словно Жан-Клод наконец-то нашел вселенную, достойную его: пещеру мифологического чудовища, куда не проникает ни малейший свет, где не может выжить ни один луч.

На следующий день Марсель, у которого сохранились ключи от квартиры, пришел оценить ущерб. Он обнаружил своего сына, все еще сидящего в кресле, с окурком, зажатым между губами, – мертвым.

Кровь, вытекающая из его носа, свернулась. Внутримозговое кровоизлияние. Я вижу его застывшее лицо, цвета гипса, его мрачное выражение, застывшее навечно. Я вижу эту бескровную маску, покинутую жизнью, но, наконец, отчужденную демоном. Освобожденную. Я вижу его сгорбленный силуэт в кресле, безжизненное тело, завернутое, отягощенное обгоревшей пижамой. Идите дальше, больше нечего смотреть…

Так скончался Жан-Клод Гранже 10 ноября 1975 года в одиночестве в своем убежище, покрытом прахом.

Мои школьные годы? Второй год в средней школе имени Жолио-Кюри в Нантере: исключена. Третий год в средней школе имени Жана-де-Ла-Фонтена в Париже: исключена. Последний год в средней школе Вовенарг: сдала аттестат зрелости, результаты были не такими уж плохими. На самом деле, тот факт, что я по своей безрассудности заставила мать оплатить частную школу — и, кстати, снова обратиться за помощью к деду по отцовской линии (который, справедливости ради, на этот раз ему помог) — подстегнул меня. Я проснулась. Я открыла себя. Я наконец-то соизволила приложить необходимые усилия, усилия, которые вовсе не были чрезмерными, поскольку почти каждый сдает аттестат зрелости.

За эти годы я кардинально изменился. Моя страсть к рок-музыке сменилась увлечением классическим фортепиано – к которому я, к сожалению, приступил слишком поздно. Это не помешало мне последовательно представлять себя Францем Листом, Игорем Стравинским, Сергеем Прокофьевым… Я писал симфонии и концерты на больших партитурах с крошечными нотными станами, от которых отказался после нескольких страниц.

Эта любовь к классической музыке изолирует меня. Вокруг меня мои друзья превратились в панков; они слушают The Clash или Патти Смит, танцуют пого и носят криперы. Я же, напротив, продолжаю писать свои незаконченные произведения — всегда по средам и выходным, в доме моей бабушки.

Несколько слов о моем социальном кочевничестве. В детстве я рос в семье среднего класса – в 12-м округе. В подростковом возрасте я переезжал в бедные районы – в трущобы Нантера. Еще позже я открыл для себя богатые кварталы. Почему? Потому что моя мать, уже не зная, куда меня деть, нашла предлог в виде игры на фортепиано (которой я усердно занимался), чтобы устроить меня в среднюю школу Жан-де-Ла-Фонтен, где были музыкальные классы, программы A4 и F11.

Но школа Ла Фонтен — это оплот молодых женщин 16-го округа. Школа не смешанная; там всего несколько мальчиков — музыкантов, таких как я. Обещания невероятные: тысячи прекрасных, богатых молодых женщин для горстки парней, которые каким-то образом туда попали. Это ловушка. С моей бродячей внешностью, едва оправившейся от хипповских лет, сальными волосами и угревой сыпью, я не могу конкурировать с настоящими поклонниками этих девушек: богатыми парнями, которые забирают их на «Порше» после школы.

Я не испытываю ни зависти, ни обиды. На самом деле, я никогда никому не завидовал. По простой причине: несмотря на подростковые переживания, я всегда был убежден — и это убеждение было подобно зернышку в плоде — что обладаю даром. Мы увидим, что это, но однажды мой талант сыграет решающую роль.

Честно говоря, мне удалось найти несколько очаровательных молодых женщин, с родителями-миллионерами и огромными квартирами, которые проявили ко мне интерес. И я хочу выразить здесь благодарность, как говорят рэперы, этим прекрасным дамам из 16-го округа, которые никогда не проявляли ко мне никакого предубеждения и с радостью присоединились ко мне в моей муниципальной квартире в Нантере.

В конце первого года обучения я снова сблизился со сверстниками. Я оставил позади чересчур строгий мир классической музыки и открыл для себя диско. Превращение, словно стробоскоп. Внезапно — привет, джинсы-баллоны, мокасины и пуховые куртки без рукавов. Я был бездельником, а стал ярким клоуном. Раньше я слушал Бартока и Варезе, а теперь танцевал под «Bad Girls» и «You Can Do It». Настоящий культурный шок.

Это был золотой век дворца. Каждую субботнюю ночь люди стекались на улицу Фобур-Монмартр, чтобы танцевать под неотразимые мелодии Найла Роджерса. Мне это нравилось лишь отчасти: слишком много людей. Я всегда был снобом. Я ненавижу все обычное, банальное, обыденное. Я презираю массы, само количество людей.

Поэтому я быстро оставил эти мейнстримные развлечения и обратился к андеграундным клубам, таким как Les Bains Douches. Эта новая эра стала для меня настоящим посвящением. Я рассказываю об этом в своем романе «Без солнца» (Sans Soleil). Те ночи, проведенные в этом клубе с белой плиткой, под звуки мрачной холодной волны, изменили мою жизнь. Внешний вид? Полная противоположность яркому, кричащему дискотечному безумию: тогда настоящие денди ночи, с волосами, зачесанными назад лаком, одетые в черные лохмотья и одежду в стиле шестидесятых. Речь шла не о вечеринках, а о том, чтобы выглядеть несчастным, а это совсем другое.

Конечно, я остаюсь тем, кто я есть: нищим жителем пригорода, пробивающимся к центру событий, но не имеющим на это средств. Я езжу на мопеде, работаю в социальном обеспечении во время отпуска, и чтобы попасть в святилище семьи Бейнс, я вынужден

В тот момент, захваченный этим совершенно поверхностным вихрем, я отказался от того, что всегда определяло меня: моих художественных устремлений. Я решил, что мое будущее будет богатым, а моя профессия — прагматичной: юрист, финансист, костюм не имел значения, главное — доход. Поэтому я поступил в Университет Нантера на факультет экономического и социального управления (AES). Одно только название звучало как наказание инквизиции. Это подразумевало, как мне кажется, изучение как права, так и экономики. Своего рода двойное наказание. Я посетил всего несколько занятий. Я ничего не понимал и, сидя в лекционном зале, испытывал глубокое чувство полного отчаяния, граничащее с клинической смертью.

Наконец, я вернулся к своей первой любви — к фортепиано. Но наступили времена диско и поп-музыки. Мой классический период закончился. Я больше не считал себя Прокофьевом, скорее Генсбуром. Я сочинял песни. Они были более или менее успешными. Я подписал контракт с звукозаписывающей компанией. Ловушка, которая создавала иллюзию успеха, хотя на самом деле его никогда не было. Я любил музыку, но музыка не отвечала мне взаимностью. По крайней мере, недостаточно.

У меня есть удивительная способность полностью погружаться в свои увлечения и отгораживаться от мира. Поэтому я снова оставляю мир молодости и общения, чтобы мечтать о своем будущем в качестве звезды. Какой смысл обращаться к другим, если очень скоро все они окажутся у моих ног? Я сам себе рою могилу…

Тем временем моя мать продолжает свои попытки заработать достаточно, чтобы вырастить меня, чего бы это ни стоило. Она замалчивает тот потерянный год в университете и с нежностью наблюдает за моими попытками стать автором песен. Оглядываясь назад, я представляю ее беспокойство, ее тревогу: что она будет делать со своим «маленьким сыном», который стал молодым артистом с более чем неопределенным будущим?

Сегодня я тоже отец. Я знаю это обостренное восприятие наших детей. Они словно маленькие позолоченные Будды. Мы видим их прозрачно, сквозь тонкие слои золота, которыми являются прошедшие годы, воспоминания, слезы радости и печали. Почему моя мать так снисходительна к моим прихотям? Потому что в глубине души я остаюсь в ее сердце тем «маленьким проказником» в хлопчатобумажном комбинезоне, которого она снова нашла после пребывания в психиатрической лечебнице, тем, кто подарил ей новую жизнь.

Она не отказалась и от своего тайного плана: найти уравновешенного партнера и снова начать с ним настоящие отношения. Моя мама красива, нет смысла ходить вокруг да около, и, как и все потрясающие девушки, она будет переходить от одной трудности к другой (у меня есть теория на этот счет: самые красивые женщины часто имеют больше всего проблем в отношениях, но я избавлю вас от подробностей).

Наконец, на заре 80-х она, так сказать, взяла быка за рога и вступила в клуб знакомств. Давайте отдадим ей должное. Во-первых, требовалась настоящая смелость, чтобы после рабочего дня накраситься, привести себя в порядок, проехать через весь Париж (клуб находился в районе Маре) и встретиться с новыми людьми, новыми именами, новыми лицами, новыми личностями. Во-вторых, такой клуб был довольно необычным для того времени. Так что, смело и новаторски.

Мишель будет вознаграждена за свои старания, но не сразу. Вдобавок к этому, её ждёт ещё несколько недоразумений и разочарований, а затем, наконец, обретётся необходимый ей компаньон – Ричард, добрый и спокойный дерматолог, с которым она и по сей день делит свою жизнь.

Наконец, она покинула нашу квартиру в Нантере (в то время мы жили в знаменитых башнях «Нюаж» жилого комплекса Пикассо) и переехала к нему на бульвар Араго в Париж. В тот момент я не понимала, что происходит. Я попрощалась с ней, чувствуя себя беззаботной, довольной тем, что унаследую это большое пространство целиком и полностью.

На самом деле, весь мой мир рушится.

В университете обратный отсчет неумолимо приближается. После годичного перерыва мне нужно снова записаться на новую программу. Ни за что не допущу снова ошибиться. Я прислушиваюсь к своей интуиции и выбираю современную литературу (по моему мнению, этот курс идеально дополнит мои занятия фортепиано, жанр «слова и музыка»).

Вернувшись в университет после добровольного затворничества в своей «башне из слоновой кости», я полностью потерял связь с внешним миром. Я был неспособен выступать на публике, нормально обращаться к людям своего возраста. Моя претенциозность, моя гордость закрыли меня от других. Живя в своих мечтах, я вырвался из-под влияния гравитации; я парил в космосе, полностью оторванный от земной гравитации.

Студенты в моей учебной группе увлечены литературой; они обмениваются идеями, делятся мыслями и находятся на одной волне. А я ничего о ней не знаю. Я растерян. Я пропускаю занятия, где меня могут попросить высказаться, сижу в задней части класса, никогда не снимаю пальто. Люди начинают странно на меня смотреть. Я похож на призрака.

Затем настал момент истины, первое домашнее задание. Анализ отрывка из «Moderato Cantabile» Маргариты Дюрас. Я усердно работала. Я понимала, что должна компенсировать свои слабые устные навыки письменным письмом. В день сдачи работы я встала очень рано, чтобы перечитать, доработать и исправить свою работу. Это было предчувствие: отныне я всегда буду вставать на рассвете, чтобы писать.

Неделю спустя наша преподавательница, интеллектуалка, явно не учившаяся в школе комедии, вынесла свой вердикт: мы безнадежны. Нам нужно было начать обучение с нуля. В противном случае у нас не было бы ни единого шанса получить какой-либо диплом.

В комнате царит шок. Эти студенты, обожающие литературу, чувствуют себя брошенными, отвергнутыми, преданными… А я? Я всё ещё сижу у батареи, опустив голову, довольно спокойная. Чуда я не ожидала.

Когда она встала, чтобы сдать работы, учительница, тем не менее, предупредила:

– Здесь есть только один студент, который, если продолжит в том же духе, добьется больших успехов очень быстро.

Вы догадались? Я та самая студентка. Я единственная, кто снискала расположение Железной Леди. Я краснею, забирая свою работу. Все взгляды обращены на меня. Так вот, эта эктоплазма сзади, которая, кажется, попала сюда случайно или даже по ошибке, всё ещё умудряется хорошо писать, как в рекламе Bic.

Даже сегодня я горжусь этим достижением, хотя тогда я этого не понимал. Писательство выбрало меня; я должен был ответить на зов. Но нет, в последующие годы я пренебрегал своим истинным талантом, упрямо следуя по неверному пути — музыке.

В то время

И тут внезапно мое состояние ухудшается, принимая патологический характер. Меня начинает мучить сильная тошнота, часто в кинотеатрах. Врач. Анализы. Эндоскопия. У меня язва. Само по себе это не катастрофа, но врач удивлен моей крайней нервозностью. Я нервничаю? Это простое осознание разрывает меня на части. Как будто я обнаружила инопланетное существо глубоко в своем желудке — чужака.

Пока я набиваю себя гипсом (ужасным порошком, предназначенным для покрытия стенок моего воспаленного желудка), появляются другие симптомы. Я задыхаюсь в туннелях. В разгар ужина с друзьями я вынужден запираться в ванной, чтобы хорошенько поплакать. Засыпать — пытка: я балансирую на грани сна, в волоске от смерти.

Наконец, я обратился за советом к тёте подруги — великолепной женщине (в прямом смысле слова, она была очень красива), психиатру и психоаналитику, с которой я встретился снова двадцать пять лет спустя, когда пережил свою настоящую, свою прекрасную депрессию. На этот раз она меня успокоила. Мой случай не был таким уж серьёзным. Не было необходимости в лекарствах или анализе. Мне просто нужно было восстановить связь с миром, возобновить общение с другими людьми. Я страдал от одиночества — болезненного одиночества, которое меня окаменело. Мне было двадцать лет. Я не мог жить как монах, больной молитвами.

Тем летом я поехала отдыхать с друзьями в Италию. Комо. Венеция. Римини. Помню невыносимое солнце, переполненные пляжи, оглушительный шум. Меня клонило в обморок от малейшего прикосновения. У нас совсем не было денег, но друзья с сочувствующими лицами скинулись и сняли мне матрасы на пляже, чтобы я могла выспаться и избавиться от головокружения и тошноты. Я смотрела на море, на его синеву, рябь на дне. Я плакала. Гранже был совсем не похож на пикник.

Что касается депрессии, мне никогда не приходило в голову читать ни строчки. Нет необходимости: у меня богатый опыт. Но я хочу предостеречь тех, кто связывает это заболевание — потому что это действительно болезнь — с простым моментом подавленности, потерей энергии. Нет, депрессия, по крайней мере, то, что я пережил, не имеет ничего общего с упадком сил. Это внезапное, сильное недуг, который затягивает и разрушает, сбивает с ног и ломает. И самое главное, он длится долго. Те, кто говорит о трехнедельной депрессии, никогда не испытывали депрессии.

Ещё одно распространённое заблуждение, с которым я категорически не согласен, заключается в том, что депрессия не вызвана каким-либо конкретным событием. Раньше я всегда говорил: «Если ты грустишь по какой-то причине, значит, ты человек. Если ты грустишь без причины, значит, ты болен». Сегодня я был бы менее категоричен. Депрессии может потребоваться какой-то толчок. Для уныния есть все условия, но искру нужно зажечь.

Лишь гораздо позже я наконец заметил это совпадение – иногда самые очевидные доказательства ускользают от тебя. В тот мрачный период моей жизни – вынужденное воздержание, язвы, общее недомогание – произошло другое событие, о котором я упоминал: уход моей матери.

Вот этот недостаток, который всё объясняет. А перед этим недостатком — вот правда: я хрупкая. Счастье моего детства, восторг юности — всё это имеет смысл только в том случае, если я буду рядом со своими двумя феями-крестными: моей матерью и моей бабушкой.

Это еще один отравленный дар от моего отца. Дар наоборот. Осиротев на этой стороне, я неосознанно поставил все на женскую сторону своего мира. Я всегда был на одном колесе – если женщины меня бросят, я растаю, рассеюсь, растворюсь. Поэтому наследием Жан-Клода по умолчанию был не только страх, но и отчаянная, жизненно необходимая потребность в женском присутствии рядом.

Мой терапевт был прав. Мое возвращение на поверхность занимает время, но с течением месяцев я примиряюсь с миром. Это медленный процесс, все еще сопровождающийся лихорадкой и тревогами. Помните: в основе моей одержимости лежит отсутствие сексуальных отношений. Я убежден, что именно это (вынужденное) воздержание делает меня больным — безумным. Мне нужно снова подняться по склону плоти. Примерно в то время Питер Гэбриел пел: «Мне нужен контакт / Ничто, кажется, не доставляет удовольствия / Мне нужен контакт!» Лучше и не скажешь.

Но к женской коже нельзя получить прямой доступ. Сначала нужно поговорить, соблазнить, завоевать её расположение. Заняться тем, что мужчины вульгарно называют «ухаживанием». Я не способен на эти предварительные действия. Запертый, замкнутый, отрезанный от мира, я даже не могу начать разговор. Стиснув зубы, закутавшись в куртку, я, мягко говоря, непривлекателен. Отталкивает, да…

Я потратил второй год изучения современной литературы, слушая «Дон Джованни» Моцарта и тайно влюбившись в рыжеволосую студентку. С ней было невозможно разговаривать. Когда я подходил к ней (я ведь пытался сесть рядом), я самопроизвольно воспламенялся. Всего через несколько секунд от меня осталась лишь кучка пепла. Ничего общего с восторгами романов XVIII века, с величественной лирической любовью и всем прочим. Это была чистая патология. Физические симптомы. Тяжелый невроз. Ни слез, ни рвоты.

В том году, в июне, у меня случился приступ аппендицита. И даже перитонита. Правая сторона моего тела была заполнена бурлящим гноем. Скорая помощь. Ректальное обследование. Общая анестезия. Когда я выбрался из этой бездны, меня мучила жар, словно дренажная трубка, медленно вытесняющая инфекцию из моего тела. Этот поток был символичен: это выздоровление должно было очистить мою душу. Я принял два решения: забыть о рыжеволосой девушке и бросить курить (в то время я выкуривал по две пачки «Гитанеса» в день). Два испытания, но ради благой цели.

В моей комнате (моя клиника находится на улице Рю де ла Санте, звучит как шутка) повсюду солнце. Меня ошеломляет свет. Мое настоящее — это чистый лист бумаги. На нем я ничего не буду писать. Нет. Мне просто нужно перевернуть его и посмотреть, что принесет будущее. У меня до сих пор нет девушки, я целомудрен, как послушник, но, по крайней мере, у меня есть магнитофон, на который я записываю летние хиты, и я читаю

Праздники пролетают незаметно. «Все мои друзья уехали», — поет Франс Галль, а я отдыхаю одна, угадайте где? На авеню Куртелин, 4. Болезнь от курения ужасна, живот все еще сильно болит, но я счастлива. Бабушка готовит мне мой любимый десерт, «негритянка в рубашке» (тогда с таким выражением проблем не было), а я смотрю сериалы.

Раньше я был заядлым киноманом, но с появлением VHS я смотрел фильмов больше, чем могли вместить мои глаза. Мой видеопрокат находился в Порт-Доре. И вот я снова там, в тени Колониального музея, у подножия позолоченной бронзовой статуи Афины, недалеко от кладбища Сен-Манде-Сюд, где мою мать чуть не похоронили заживо. В то время я не понимал. Или, может быть, я это чувствовал, и мое подсознание перевернуло ситуацию: ужасы прошлого стали радостями настоящего. Каждый день в видеопрокате я устраивал себе марафон фильмов ужасов.

Август. Я встречаюсь со своими друзьями, и мы наконец отправляемся в Бретань. Моя мама радушно принимает нас в доме недалеко от Ванна, который они с Ричардом сняли. По счастливой случайности, другая моя подруга останавливается прямо напротив, на острове Иль-о-Муан. И вот мы отправляемся в Аркадию, маленький райский уголок, населенный молодыми людьми.

Бертран, также известный как Гину (его бретонское имя) или Бебер (так я его называю), — моя полная противоположность. У него тоже есть свои проблемы, о, как их много!, но он пользуется огромным успехом у девушек. Панк, спортивный, с красивым, брутальным лицом, он чемпион по лыжному спорту и виртуозный яхтсмен. И самое главное, он богат, и это богатство, само по себе не осознавая этого, придает ему непоколебимую уверенность. Он умеет растапливать сердца молодых девушек. Ему достаточно закурить сигарету, и они тут же теряют голову.

На другом конце спектра, скажем, на пляже, нахожусь я. Я беден, ненавижу спорт, и у меня жирные волосы. Мне нигде не комфортно, и я везде застрял. Я боюсь солнца. В двадцать два года у меня до сих пор прыщи, и мои зубы в ужасном состоянии — я провожу всю жизнь у стоматолога, купаясь в крови и удалениях, это больше похоже на военную операцию, чем на отбеливание…

Короче говоря, остров Иль-о-Муан. Я никогда не видел столько красоты. Все молоды, все богаты. Девушки ходят топлесс. Парни носят мокасины. Пары меняются партнерами. За одну ночь они меняются партнерами, пробуют что-то новое, занимаются любовью. Над этим светлым и гармоничным миром Бебер правит безраздельно, как бог Пан. А я? Сижу на полотенце, напряженный, как перила. На мне нет парки (август), но я скучаю по ней. Никто не может быть так далек от того, что называют «магией» — сексуальной привлекательностью, притяжением, которое ты оказываешь на других…

Я преувеличиваю. Мне удаётся поболтать с несколькими нереальными созданиями — остальное время года они живут в Нёйи-сюр-Сен, в 16-м или 17-м округе. Мне даже удаётся продемонстрировать, между двумя журчащими волнами, что не всё во мне бесполезно. В один из свадебных вечеров одна из девушек, возможно, самая красивая, удостаивает меня внимания, смеётся со мной. Я не смею надеяться ни на что. Я сдерживаю своё сердце. Все парни моего возраста знают это предупреждение, ясное и недвусмысленное: слишком красива для тебя.

После праздников мы снова видимся. В наших глазах всё ещё светится солнце. Я обретаю уверенность в себе. Париж — моя территория. Мы приближаемся к моим любимым вещам: музыке, кино, литературе. Да, я могу блистать, но кто в двадцать лет так же интересуется Пьером Клоссовски или Кеном Расселом, как я?

Я опущу подробности: история начинается. В это едва ли можно поверить. Честно говоря, это даже поразительно. В течение следующих нескольких недель я не переставал в это верить. Кроме того, эти отношения — отравленная чаша. Помните: мне нужно восстановить связь с желанием, вернуться в строй (простите за вульгарность). Мне нужен безобидный, легкомысленный флирт, ничего серьезного. Я как потерпевший кораблекрушение моряк, которому приходится питаться скудно. И тут судьба преподносит мне потрясающую красавицу с модельной фигурой. Ничего не получится.

Помимо моей застенчивости (точнее, удушающей гордости) и неуклюжести, и если не обращать внимания на прыщи и шатающиеся зубы, есть еще одна проблема, камень преткновения, твердый и острый, как кремень: молодая женщина тоже, по-своему, сломленная душа. Она только что пережила несчастливые отношения, катастрофический «первый раз» с одной из звезд бретонского острова. Теперь ей нужен опытный парень, теплый, добрый, способный мягко и спокойно вернуть ее к берегам физической любви. Что же она получает? Меня. Душу, изголодавшуюся по любви, изголодавшегося по любви мужчину.

Попытка закончилась катастрофой. Никто не знал, что делать. Жесты и объятия ни к чему не приводят — на самом деле, ничто никуда не ведет. Молодая женщина убегает, а я вцепилась ногтями в край отчаяния. Я до сих пор вижу себя у своих подруг-близнецов (двух сестер, которые в моей юности теперь играют роль, которую когда-то играли моя мать и бабушка), буквально кричащих от горя из их маленькой квартиры на улице Гуден в 16-м округе.

Наконец, я выздоравливаю от этой инфекции, перитонита сердца. Чувствую себя лучше, но вдруг понимаю, что вернулся к исходной точке. Чтобы снова приблизиться к своей коже, к своему телу, мне придётся начать всё сначала, немного более раненым, немного более несчастным, немного менее умелым… Эта перспектива мучительна. Я никогда не справлюсь. А если я не займусь любовью, я умру. Эта перспектива погружает меня в полномасштабный кризис безумия. Своего рода бредовый эпизод.

Это случилось во время обычного обеда с матерью, посреди недели. Меня охватила дрожь, даже судороги. Внутри меня сжалась лихорадочная пустота. Я действительно горела; огромная пустота, оставшаяся не от юной девушки, а от тех лет вынужденного целомудрия, поглощала меня.

Мишель не понимает. Она чувствует мои романтические проблемы, но в конце концов, это всего лишь юношеские проступки — особенно по сравнению с тем, что она пережила в том же возрасте. Но я не сдвинусь с места: отсутствие секса съедает меня изнутри. Я умираю внутри. В английском языке есть слово для обозначения этих симптомов: «cold turkey» (резкая ломка). Может быть, это из-за мурашек по коже или запаха дохлого мяса, который источает ломка… Я не знаю.

В конце концов, у меня не осталось выбора, кроме как довериться матери. Да, в обеденное время, как раз когда она собиралась вернуться в свой страховой офис, а у меня, вероятно, были занятия после обеда, я всё

Я запинаюсь, описывая свою дилемму. Так или иначе, мне нужно переспать с девушкой. Иначе я останусь здесь. Растерянная Мишель не знает, что мне посоветовать — я уже не маленький мальчик, я мужчина. Двадцать лет она боролась за то, чтобы вырастить меня, дать мне образование, сделать меня счастливым, а теперь она столкнулась с попрошайкой, сексоголиком… И я даже не говорю о скандальности этой ситуации: поднимать эту табуированную тему со своей собственной матерью — это практически инцест.

И вот, хотите верьте, хотите нет, а Бог знает, это совсем не в стиле Мишель, в итоге она посоветовала мне обратиться к специалисту.

– Профессионал?

– Да, вы это знаете.

Я в оцепенении, я заикаюсь. Мой взгляд прикован к зрению. Мне кажется, что у меня выпадают зубы, как в тех снах, которые предвещают собственную смерть.

- Ты имеешь в виду…

- Да.

Она заканчивает свою фразу кивком, не как мать, которая знает жизнь — она, конечно, много знает, но не в этой области, — а скорее как союзница, которая с берега подталкивает вашу лодку к свободе.

Час спустя — пока я это пишу, я до сих пор не могу в это поверить — я паркуюсь возле улицы Сен-Дени. Я дрожу в одежде, обливаюсь потом от горячего масла, меня преследуют мысли, которые вырываются наружу со звуками, похожими на выстрелы. Я должен это сделать. Я должен вскрыть нарыв. В моем измученном сознании сперма превратилась в гной.

С этого момента мои воспоминания становятся расплывчатыми. Я вижу тени, очень длинные, очень высокие. Я вижу карнавальные фигуры, раскрашенные рты, сетчатые бедра, силуэты, сжатые маленькими кардиганами… Я не знаю, что делаю, иду ли я или плачу, двигаюсь ли вперед или назад. Улица несет меня, как неодушевленного пленника, под мышками. Я иду вдоль стен, дверных проемов, мимо женщин. Я не смею ни на что смотреть. Поднятый воротник моей парки служит мне шейным корсетом. Я в каталептическом состоянии, мои каменные руки в карманах.

Я кружусь, всё ещё в кататоническом состоянии. Моё сердце стало огромным. Я не могу дышать. Наконец, измученная всей этой нелепостью, я сажусь обратно в машину, едва в силах повернуть ключ зажигания и включить передачу. В моём теле не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Я уверена в этом, я достигла дна, абсолютно, полностью. Говорят, что в таких ситуациях нужно отыгрываться. Или можно остаться там и утонуть.

Я плыву по течению ночи. Она несёт меня к дому близнецов, недалеко от ворот Сен-Клу. Я больше не могу говорить. Я больше не могу дрожать. Я — кусок дерева, который дышит, но едва-едва. Возможно, мне просто следует отправиться в больницу…

Они готовят для меня бульонный кубик с вермишелью. Они заворачивают меня в одеяло. Они оставляют меня одну в комнате, на кровати, наедине с моим несчастьем.

Позже тем вечером мне кто-то позвонил. Мне? Это было тем более удивительно, поскольку никто, кроме близкого друга, не знал, что я здесь. Я с трудом дотянулся до трубки.

- Привет ?

– Это Вирджини.

- ВОЗ ?

– Виржини. Марк дал мне этот номер. Сегодня вечером у меня небольшой званый ужин, я тебя пригласила… Ты забыла?

Медленно, под скрежет металла, шестеренки моего мозга снова начинают работать. Виржини, да… Очаровательная ученица подготовительного класса, с которой я недавно познакомился. Ужин… Совершенно забыт.

– Простите. Я… я болен.

– О? Как жаль. Берегите себя. Мы повторим это в другой раз.

В тембре ее голоса, одновременно детском и игривом, чувствуется особая нежность. Что-то приглушенное, глубоко успокаивающее. Словно прохладная вода на ожоге.

В тот вечер, несмотря на мое жалкое состояние, я разглядел в этом звонке знак надежды: кто-то на этой земле может подумать обо мне, пригласить меня на ужин…

Небольшой проблеск надежды в конце туннеля…

На самом деле, гораздо больше, чем это.

Виржини — мать моих первых двух детей.

Я ненавижу счастье. На самом деле, я его презираю. Ничто в мире не раздражает меня больше, чем безмерно счастливые пары, демонстрирующие свои чувства. Даже этот вопрос, который, кажется, задают все чаще: «Вы счастливы?», сводит меня с ума. Как вообще можно ответить на такой сложный, такой глубокий вопрос?

В целом, я с опаской отношусь к людям, которые утверждают, что счастье легко обрести или что спокойствие заключается в самых простых вещах. Философы размышляли над этим вопросом на протяжении трех тысяч лет, и никто не нашел удовлетворительного ответа. Так вы об этом не слышали?

Конечно, я такой же, как и все остальные; я стремлюсь к благополучию. Но я также похож на немногословных интеллектуалов (мой случай усугубляется моими католическими взглядами): я не верю, что существование может быть простым или легким. Я даже думаю, что в каком-то смысле счастье, или что-то похожее на него, сродни капитуляции. Движущей силой нашего движения является стремление. Мы должны оставаться голодными. Мы должны оставаться бдительными.

Райнер Мария Рильке: «Нужно придерживаться того, что сложно».

По правде говоря, как и все художники, я сложный человек. Меня не устраивает один-единственный ответ. Я всегда стремлюсь к новой, превосходной – даже недостижимой – реальности.

Мои любимые стихи Бодлера:

"Погружение на дно бездны, в ад или рай, какая разница?"

«Вглубь неизведанного, чтобы найти что-то новое!»

Например, мне невозможно сидеть перед ослепительно ярким закатом, держа в руке аперитив и говоря: «Как это прекрасно!»

Нет, в моей голове это работает не так. Только в фильме Марка Расо «Кодахром» 2018 года я услышал, как один из персонажей произносит моё кредо.

Этот персонаж, которого играет Эд Харрис, воплощает единственное интересное, что могут предложить Соединенные Штаты: образ философствующего старого ковбоя, типажа Джима Харрисона. В фильме этот человек умирает, он сварлив, жесток и властен. Он просто переполнен обаянием.

Сидя на заднем сиденье своего винтажного кабриолета, в тени своей красивой белой панамской шляпы, он качается:

«Позвольте мне кое-что сказать». Счастье — это чушь. Это великий миф конца XX века. Вы думаете, Пикассо был счастлив? Вы думаете, Хендрикс был счастлив? Они были жалкими ублюдками. Ни одно стоящее произведение искусства никогда не создавалось из счастья. Могу вам это сказать.

В этом вопросе я виню нашу школьную систему, которая возвела ложь в ранг академической системы. Чему нас учат в старшей

Если я правильно понял урок, эти авторы — наши великие люди, их слова бесценны, их судьбы — наш образец для подражания. И всё же, как только ты заканчиваешь школу и находишь свою первую работу, что тебе говорят?

«Надеюсь, вы не восприняли всю эту чушь всерьёз. Реальность, единственная, которая имеет значение, такова. Видите тот стул вон там? Тот маленький столик, тот компьютер? Вы будете сидеть за ним и не двигаться лет тридцать. Это и есть счастье».

В конце обучения я написала диссертацию в рамках магистерской программы по современной литературе, посвященную Гюставу Флоберу. Это не мой любимый писатель, нет, сегодня я гораздо больше предпочитаю Мопассана, но в то время меня очаровал автор «Мадам Бовари».

Флобер был человеком вспыльчивым. Его двумя врагами были глупость и буржуазия. Более того, в его произведениях эти два слова были более или менее синонимами. Взгляните на Оме, ужасного аптекаря, который наблюдает, как бедная Эмма тонет, с улыбкой на губах…

Это лишь один из многих примеров, но все авторы, которых мы изучали в старшей школе, ведут одну и ту же борьбу с ограниченностью, материализмом, мелочностью и глупостью, где бы они ни встречались. Поэтому, ещё будучи школьником, вы делаете вывод, что буржуазия, посредственность, ограниченность — это враги, которых нужно победить, и что в нашем обществе их следует оттеснить на самые низы социальной лестницы.

На самом деле все наоборот. Глупцы, недалекие, самодовольные, с их ограниченностью и скупостью, — хозяева мира. Писатели, даже и особенно те, кого вы изучали, на самом деле были изгоями, бездельниками, неудачниками. И их произведения ничуть не изменили наше общество. С этой точки зрения, их работы были совершенно бессмысленны.

Это ужасное открытие я сделал, когда начал работать в офисе. На короткий момент (точнее, на год) я поверил, что всё, чему меня учили на уроках литературы, было всего лишь блефом, обманом. В процессе я убедился, что наши великие люди были всего лишь шутами, публичными артистами, безобидными красноречивыми болтунами, годными лишь для того, чтобы произвести впечатление на публику.

Последующие события доказали мою неправоту. Скука не неизбежна, а успех не синоним отречения. Кроме того, даже если эти великие люди проповедовали в пустыне при жизни, их до сих пор читают, спустя столетия после их смерти, что само по себе является формой триумфа. Так что…

В каждой туче есть проблеск надежды.

Это один из моих любимых девизов. На протяжении всей жизни я замечал, что плохие новости часто порождают хорошие, что несчастья часто заканчиваются счастливым концом.

После моего шабаша ведьм на улице Сен-Дени я несколько раз встречался с Виржини. Наша связь была не чем иным, как чудом. Это был не флирт, а откровение. Идеальный образ — это рябь, слияние. Но ничего не было возможно: она была помолвлена. Однако, как говорят банкиры, при прочих равных условиях наше почти магнетическое притяжение было самым сильным.

Да, начало было непростым, и это к лучшему. Но после года колебаний мы наконец-то плывем на нашей любимой яхте, паруса которой развеваются по ветру. Мы продолжаем наше путешествие, дрейфуя по воде с неописуемой плавностью и мощью. Да, и наш киль часто касается чистой, ничем не омраченной радости. Что лишь подтверждает…

Несмотря на мою склонность к сложностям, я — энтузиаст и неисправимый оптимист. Поэтому я хочу немедленно жениться. Но к тому моменту я всё ещё буду начинающим музыкантом, только что окончившим университет со степенью магистра современной литературы. Трудно представить себе более бесполезную пешку на шахматной доске профессионального мира.

К счастью или к несчастью, мать Вирджини только что вышла замуж во второй раз, на этот раз за крупного босса в рекламном бизнесе. Мне досталась стажировка. В сфере корпоративных коммуникаций. Я не знаю, что это такое. Я берусь за это сама. Каждое утро я надеваю свой маленький костюмчик и иду в офис. Это ежедневное унижение. Я колеблюсь между смирением и отвращением, пораженная глупостью мира, который открываю для себя. Он бессмысленный, претенциозный, ужасный и даже совершенно нелепый.

Это ещё не всё: здесь есть кофемашина, от которой воняет горелой лакрицей и которая пропитана банальностями, есть бежевый ковёр с удушающим запахом пыли, есть большие сероватые компьютеры, клавиатуры которых — это первые «Макинтоши» — гремят, как челюсти скелета. Меня охватывает сверхъестественная скука. В пещере моего одиночества я стал крошечным. Но где я?

После трех месяцев отправки факсов, изготовления ксерокопий, приготовления кофе, составления брошюр, погони за фильмами, бромидами, диапозитивами, попыток понять и использовать гротескный технико-коммерческий жаргон, вынесен вердикт: провал.

Эта работа мне не подходит, или, может быть, это работа мне не подходит — результат тот же. Мой отчим, мастер рекламы, вызывает меня в свой кабинет и мягко объясняет, что я «слишком изнеженная» для этой работы и что, в любом случае, я «не создана для писательства». Я всегда любила этого человека. Он всегда проявлял к нам, молодой паре, стоящей на пороге профессиональной жизни, неизменную доброту и щедрость. С другой стороны, его интуиция оставляет желать лучшего…

Я возвращаюсь домой с опущенными плечами, или, может быть, с поднятым кулаком, уже не помню, разрываясь между разочарованием и радостью, унижением и эйфорией. Слова отчима, конечно, трудно принять, но я свободен! «Отпусти!» — как поется в песне. Я сбежал из этого ада ковров, досок для записей и полнейшей глупости, называемой «рекламой» — тогда многие молодые люди мечтали работать в этой сфере. Роскошно.

Проходят месяцы. Я продолжаю сочинять, писать. В этом плане улучшений нет, и я, скажем так, безработный. Я по-прежнему такой же претенциозный, если не больше, и не зарабатываю ни копейки.

Затем наступил Новый год, переход от 1985 к 1986 году. Виржини бросила мне в голову куртку и приказала одеться. Нас пригласили на вечеринку, которую устраивали её мать и муж в своей просторной квартире на авеню де Ваграм. Идея моей жены была проста: там будут самые известные имена в мире рекламы. Пришло время показать себя с лучшей стороны. Никогда не знаешь, что может случиться. Мне нужно было вернуться к работе. Мне нужно было дать себе второй

Как всегда, Виржини оказалась права. В тот вечер опытная женщина, мастер коммуникации, заметила меня и предложила работу своей помощницы. Точнее, я должна была стать ее ученицей, телефонисткой, секретарем, посыльной, автомехаником и так далее… Все это, конечно, за скромную зарплату, но сделка была выгодной, потому что в обмен на все эти утомительные задачи я освою профессию. Копирайтер. Я подписала контракт кровью. Флобер все дальше и дальше ускользал от меня. Я уже даже не видела его имени на горизонте.

Затем я попал в новый маленький ад, безусловно, мягче предыдущего, но все еще совершенно неперевариваемый. Мой новый наставник — я не знаю женского варианта этого слова — специалист по особому рекламному приему: рекламной статье, то есть, фальшивой статье, которая на самом деле является замаскированной рекламой. Если присмотреться, то в углу страницы все еще можно увидеть слова «рекламная статья»; этого требует закон. Не знаю, существует ли она до сих пор. Надеюсь, нет.

Как будто того, что я стала мошенницей, работающей на бренды, было недостаточно, мой новый босс специализируется на косметике. Теперь моя повседневная жизнь будет состоять из написания фальшивых статей о продуктах, которые решают проблемы, о которых я даже не слышала: растяжки, целлюлит, пигментные пятна, морщины, темные круги под глазами, тусклый цвет лица, что угодно… Я бы никогда не подумала, что женщины борются с таким количеством проблем.

Моя стажировка начинается. Это непросто: мне нужно полностью «деконструировать» себя, а это значит, срочно забыть об академическом письме. Мне нужно стать легкой, озорной, умной — и, прежде всего, женственной. Я отдаюсь этому с головой. Каждое утро я встаю на рассвете, до работы, чтобы попрактиковаться. Я даже переписываю тексты своего (очень талантливого) босса ручкой, чтобы почувствовать их. Я страдаю, да, я плачу, я потею, я попираю свои идеалы, я иду на компромиссы, но, наконец, я делаю успехи. Дайте мне тональный крем, пилинг, и я превращу это в стихотворение…

Каждый понедельник мне сообщают о задаче недели. Моя работа — быстро написать остроумный, забавный, увлекательный и ненавязчиво убедительный текст. Помните: мы здесь, чтобы продавать. Пример? Наступило начало учебного года. Идеальная возможность прорекламировать новый консилер. Давайте посмотрим, с чего бы начать мой текст? «В сентябре, едва ваши чемоданы будут убраны, как они снова появятся перед вашими глазами…» Ха-ха-ха! Как забавно!

Мне не до смеха. Я постоянно в панике. Дни монотонны, как зимний дождь. Моя жизнь не может идти по этому пути. Я не могу так жить.

За эти ужасные месяцы я также заметил кое-что важное и парадоксальное. Все мои коллеги — люди с благими намерениями. Они помогают мне, обучают меня, дают советы, но при одном условии: я никогда не должен надеяться превзойти их, особенно в другой сфере. Люди в рекламе не глупы; они знают, что их работа ужасна. Но об этом нельзя говорить. Это намеренный кодекс молчания. Иначе все бы выпрыгнули из окна.

Таким образом, я обнаруживаю это неоднозначное наставничество, которое состоит в том, чтобы тянуть меня одной рукой, а другой удерживать на плаву, оставляя меня барахтаться в тех же мутных водах, что и моих опекунов. Я с этим не согласен. Я хочу быть музыкантом. Я хочу быть художником.

В тот момент моя начальница, обычно мудрая женщина, допустила ошибку. Она попросила меня напечатать ее счета. Так я узнала о непомерной цене, которую она выставляла за мою скромную работу. Я хотела — я стоила — этих денег. Я тут же решила стать самозанятой. Теперь у меня была профессия — или, скорее, своего рода профессия — которой я могла заниматься из дома, продолжая при этом заниматься музыкой!

Так что я два года работала фрилансером, меня поддерживали мачеха и отчим, у которых много связей. Ещё кое-что, о чём я не упоминала: Виржини на три года младше меня, и она изучает то же самое в университете – современную литературу. Так что, пока я работаю над своим копирайтингом, она заканчивает магистерскую диссертацию о скульпторе Альберто Джакометти и его друзьях-писателях. Она изучает Мишеля Лериса, Жана Жене и Мориса Бланшо, а я пишу брошюры о колбасе, стерильных помещениях и дезодорантах. Мы с ней отличная пара.

1989 год. Я стал писателем-наёмником. Ничто не могло меня остановить. Я отстаивал самые неоднозначные идеи — например, писал восторженные статьи в защиту меха — и приукрашивал менее приятные аспекты — реклама сыра Камамбер или гигиенических салфеток меня не смущала. Иногда темы были более захватывающими. Например, я написал пресс-релиз для знаменитого парада в честь двухсотлетия США, организованного Жан-Полем Гудом. Но в глубине души мне было всё равно. Для меня все эти работы были просто способом свести концы с концами. Я продолжал заниматься музыкой в свободное время, без какого-либо успеха.

Мне только что исполнилось двадцать восемь, и я чувствую, что что-то не так с моей жизнью. Моя прикрытие — реклама — становится моей реальной жизнью. А тем временем Виржини блестяще завершает свою докторскую диссертацию о Мишеле Лерисе.

Примерно в то время я познакомился с фотографами из престижных агентств (Sygma, Gamma и др.), которые только что открыли свои собственные компании. Им нужен был человек, который бы писал тексты к их фотоотчетам. Нет проблем: я умею всё, я мастер на все руки.

Все еще одержимая своими художественными амбициями, я подхожу к этому заданию как к любому другому — с безразличием. Но я наткнулась на группу исключительно талантливых людей, чья профессия — самая захватывающая в мире. И все же я этого даже не замечаю. Я пишу их тексты так, будто это просто заказ. Я не понимаю, что эти фотографы — первопроходцы, искатели приключений, гении. Они живут на гребне волны, где жизнь наиболее насыщена, наиболее захватывающа.

Когда я пришла в их агентство, Жерар Рансинан, один из основателей, только что закончил новаторский проект о «королях без королевств». Его потрясающе красивые фотографии изображали героев войны, которой еще предстояло сразиться, изгнанников судьбы, забытых Богом… Другой фотограф заканчивал серию о смотрителях маяков — один из снимков стал знаменитым: огромная волна, ее пенистые рукава окутывают маяк с крошечным смотрителем в центре вихря. Еще один только что вернулся из последнего русского ГУЛАГа. Его фотографии остриженных, истощенных заключенных были развешаны по всему Парижу. Это было захватывающе, это было чудесно, и я писала их тексты с презрением, так же, как писала на рекламе холодного кофе или последней модной туши для ресниц.

Декабрь 1989 года. Мы едем в Нью-Йорк, чтобы отпраздновать Рождество со старым другом — всё ещё знаменитым Бебером, живущим на Манхэттене. И вот ещё одна деталь, в которую довольно трудно поверить: я никогда не летал. В двадцать восемь лет я даже не успел вылететь из Испании. Это всегда было притворством интеллектуала, убежденного, что лучшие путешествия совершаются в книгах, или, по крайней мере, в своей голове, приклеившись к креслу.

Мне совсем не нравится Нью-Йорк. Зловещий, грязный, претенциозный город. Но потом там происходит нечто, что изменит мою жизнь. Виржини, полностью погруженная в свою новую работу — она уже прониклась духом приключений и новаторства молодого агентства — получает задание представить последние репортажи фотографов редакторам журнала Life. Я сопровождаю ее и жду в большом, тускло освещенном холле. С этого момента я тот, кто сопровождает и ждет. Я в тупике. Устроившись на диване, я рассматриваю фотографии, развешанные на стенах, особенно знаменитые снимки Роберта Капы, сделанные во время Гражданской войны в Испании. Я думаю о Хемингуэе, о Мальро…

Иногда я немного запаздываю, даже полностью останавливаюсь, но в этот момент понимаю, что быть журналистом не так уж плохо, и даже увлекательно. Мне нужно проснуться; судьба постучала в мою дверь — она постучала несколько раз, настойчиво. Я должна, как и Вирджини, воспользоваться этой возможностью: стать старшим репортером!

У меня такое чувство, что этот путь может приблизить меня к другому направлению в искусстве: литературе. Надо попробовать.

По возвращении из Нью-Йорка я предложил Пьеру Перрену, человеку, вышедшему из ГУЛАГа, сформировать команду, как это сделала Виржини несколькими месяцами ранее с другими фотографами. Перрен с энтузиазмом принял эту идею.

С того самого момента моя жизнь совершила удивительный поворот.

Для начала несколько слов о Пьере Перрене. Очень красивый (он похож на Питера О'Тула), очень стройный, немного грубоватый парень, кажется, полностью поглощенный своей страстью к приключениям. Его светлые волосы и осветленные брови также приближают его к Стиву Маккуину. Впечатляет.

Его биография полная противоположность моей: родом из По, он не стал получать высшее образование и сразу же посвятил себя своему увлечению – фотографии. Одиночка, немногословный, он любит охоту с луком и отдых на природе. Он крутой парень, человек дела, никогда не тратит время на пустую болтовню. Он воплощает поговорку: «Картинка стоит тысячи слов».

Начав свою карьеру в газете «La République des Pyrénées», благодаря своему блестящему таланту он переехал в Париж, где устроился в одно из самых известных в мире информационных агентств — Gamma. Ему еще не исполнилось двадцати, когда он стал военным корреспондентом. Он освещал конфликты в Центральной Америке, ирано-иракскую войну, первую гражданскую войну в Чаде, теракты в Белфасте, Фолклендскую войну… Он даже получил пулю в пах от террористов ЭТА.

Короче говоря, герой. После войн начался его «журнальный» период – в этом деле так называют репортажи, не относящиеся ни к новостям, ни к людям, вневременные, далёкие, экстремальные темы или даже расследования, касающиеся социального явления, любопытства, специфической вселенной.

Перрен провел год в Соединенных Штатах, за это время он создал впечатляющие репортажи о внутренней кухне Голливуда, городах-призраках и американском образе жизни. Он также сопровождал Жан-Поля Гуда во время подготовки к празднованию 1989 года (таким образом, наши пути пересеклись тогда, не зная всего того, что нас впоследствии ждёт). Он также является единственным репортером, побывавшим в последнем ГУЛАГе в Сибири.

Короче говоря, когда я встретил его, он был не просто мужчиной, а скорее титаном, Олиссом. Чистый калейдоскоп адреналина и тестостерона. Он никогда не сидел на месте, много курил и практически жил в аэропортах. Одна деталь, которая в начале нашего знакомства меня просто поразила: закончив книгу, он выбросил её в мусорное ведро. В мусор! Я, который всегда боготворил книги! Этот простой жест подытожил его философию — и вскоре мою: важны только действия.

В данный момент, стоя перед ним, я — новичок, неопытный новичок. И всё же, и я всегда буду благодарен ему за это, он мне доверяет. В начале 1990 года у Перрена появился проект: он хочет подготовить серию докладов о последних кочевниках в мире. Мне же предстоит найти самые отдалённые, самые удивительные племена и способы приблизиться к ним. Если мне удастся выполнить эту миссию, тогда мы сможем вместе отправиться в путь и надеть наши семимильные сапоги.

Вот такая ситуация. Я тот самый парень, которому почти тридцать, и он не может найти Джибути или Кабул на карте, бездарный писатель, который никогда не выходил из дома, прочитал тысячи книг, но с трудом смог бы купить билет на самолет. И если это не рисует вам довольно мрачную картину, знайте, что вдобавок ко всему, я не говорю по-английски!

Вопреки всем ожиданиям, мы с Пьером сформировали одну из лучших команд репортеров 90-х. Сначала я составил список кочевых народов, перемещающихся по всему миру в самые разные среды: море, лед, джунгли, степь, пустыня… Затем я нашел этнологов, которые могли бы нас проконсультировать или даже сопроводить. И вот мы отправились в путь.

Моё первое знакомство с миром — это Таиланд. Звучит не очень необычно, но по прибытии страна обрушивается на меня, как ядерная бомба. Поздний вечер. Всё розовое — поэтический розовый, сладкий розовый, розовый «подушек свежей плоти», как выразился Бодлер… Жара? Глубокая, огромная и в то же время интимная ванна, которая одновременно сдавливает и поднимает меня… Теперь я переключилась. До сих пор я думала; теперь я буду чувствовать.

Мы находимся в Пхукете, туристическом центре высшего класса, но уже на следующий день отправляемся на север, к бирманской границе, в закрытую зону. Ни одного иностранца не видно, и никаких признаков современности. У нас назначена встреча, или, скорее, своего рода встреча, в мангровых зарослях, на излучине реки, которая, кажется, терпеливо расчесывает томную траву своих берегов.

Мы ждём. Долго. И вдруг они появляются. Чёрные, обнажённые, свободные. Мокены, последние кочевники моря, живущие на лодках из коры и плетёной соломы. Это невероятно. Они обладают

Мы проведем с этими людьми больше месяца, будем есть песчаных червей и летучих мышей, спать на их лодках под потолками, кишащими тараканами, нырять в теплые голубые воды в погоне за гигантскими черепахами или драгоценным перламутром. Пьер — Робинзон Крузо, я — Пятница, и даже Четверг, Среда, Вторник, Понедельник… Я вдыхаю рассветы, я впитываю сумерки. Я забываю свое имя, свои убеждения, свои привычки. Я заново переживаю потерянное время, годы, потраченные впустую, прозябая в библиотеках и офисах…

В основе всего этого лежит то, что эта первая поездка — испытание. Смогу ли я, домосед, интеллектуал, хрупкий человек, справиться с ситуацией? Да, я совершаю ошибки — например, выхожу на тропическое солнце без всякой защиты: всю поездку я лысею, как змея, сбрасывающая кожу, — но я справляюсь, и даже довольно неплохо. Мне нравится эта полная перемена. Теперь я человек действия. Я тот, кто выбрасывает свои книги в мусорное ведро, кто живет только ради путешествий, ради ощущений, ради вызовов.

Два месяца спустя мы в Арктике, на острове Виктория в Северо-Западных территориях Канады, среди инуитов. Чтобы добраться до крошечной инуитской деревни на острове Холман, нам приходится совершить не менее двенадцати перелетов. Если мокены были приветливы и добры, то инуиты враждебны и безразличны. Они бросают нас на льдине, просто так, как будто это шутка. Они вымогают у нас сотни долларов за малейшую фотографию, за самый маленький кусочек хлеба. Это шокирует, но в то же время не так уж и плохо, потому что окружающая среда захватывает дух: весна, мы живем в мире стекла, все голубое, скользим по кристально чистой поверхности на санях, запряженных примерно двадцатью собаками. Мы охотимся на тюленей, мускусных быков… Ах да, одна деталь: ночи не существует. В это время года солнце никогда не заходит. Мы спим в солнцезащитных очках. В полночь солнце обжигает брезент нашей палатки.

Сказать, что я потрясена, — это ничего не сказать. Меня переполняют эмоции, и я испытываю страх перед публичными выступлениями, ведь я теперь вступаю в свою новую роль репортера. Мне удалось написать свои первые статьи еще в общине мокенов, но мне предстоит доказать свою состоятельность в долгосрочной перспективе. Сейчас я делаю заметки в бревенчатых домиках, сборных мотелях и миссионерских приютах.

Канада – это постоянное унижение: все говорят по-английски, кроме меня. Я пребываю в состоянии вечного удивления и муки. Я, никогда не представлявшая себе журналиста – недостаточно артистичная – теперь борюсь с трудностями новой профессии, терплю жизнь, лишенную комфорта, пишу с блокнотом на коленях, зажатой между глыбами льда или под тюленьей шкурой, на своих санях. Еда? У инуитов больше нет разницы между голодом и тошнотой, между едой и рвотой. Жир, всегда жир. Мы едим тюлений жир, сырое китовое мясо, сушеное мясо северного оленя…

Но мы одержали победу. Основываясь на наших первоначальных отчетах, мы заключили сделку с Paris Match, которая поддержала нас в нашем приключении. Помните: мы работали независимо, без какой-либо аккредитации. Меня часто спрашивали, испытывал ли я какие-либо сильные страхи во время своих путешествий. Я всегда отвечал, что мы были в ужасе, да, но больше всего боялись обанкротиться: на каждое приключение мы тратили собственные деньги (позже я вместе с Пьером составлял отчеты), и упущенная история означала бы конец нашего предприятия, и точка.

Короче говоря, Match на нашей стороне. Затем другие журналы: Stern в Германии, Sunday Times в Великобритании, Hola! в Испании, Corriere della Sera в Италии… Как я позже понял, редко удается добиться такой единодушной поддержки. Вся Европа интересуется нашими кочевниками. Теперь нам остается только продолжать…

После мокенов в южных морях и инуитов во льдах Арктики я думал, что мне уже достаточно, но на самом деле я был далек от того, чтобы испытать все. Летом 1990 года мы оказались в самом сердце экваториальной Африки, среди пигмеев. Мы погрузились в среду неописуемой враждебности — тропические джунгли, — где шелест листьев сбивал меня с толку.

Некоторые фрагменты, вырванные оттуда, из самого сердца тьмы, как говорил Джозеф Конрад, будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь — подобно тому лунному танцу в ночной пыли: босые ноги царапают землю, бедра дрожат от листьев, губы шепчут: «ариа мама… ария мама…», а я… я сам себя уничтожаю. Это путешествие станет инициационной одиссеей, навязчивой галлюцинацией…

Мы вернулись в конце августа, совершенно измученные. Я до сих пор помню себя в нашей маленькой квартире в Бастилии (Виржини была в отъезде, брала интервью у Далай-ламы в Гималаях – ей было двадцать шесть). Меня ждал сюрприз: наши первые репортажи были опубликованы в Corriere della Sera, в Sunday Times… Хотя я уже не совсем понимала, где нахожусь и кто я, я впервые увидела свое имя на этих глянцевых страницах.

Да, я горжусь, но у меня нет времени наслаждаться этими чувствами. Нам снова нужно отправиться во Внешнюю Монголию, где цаатаны, оленеводы, которых никто никогда не видел, скоро начнут свой отгонный скот над озером Хёвсгол.

Я не хочу перечислять все свои путешествия. В Монголии я сломал передний зуб — проблемы с зубами у меня до сих пор не решены — о овечью кость, а мой спальный мешок загорелся во сне (мы спим в традиционных палатках, вокруг раскаленной печи). Пейзажи там захватывающе красивы, народ цаатан похож на своих оленей, а при малейшем облаке тайга пронзает тебя, как ледяной уголек.

Одно из воспоминаний: сидя на земле в крошечном ангаре в Мёрёне, мы ждем гипотетический самолет среди пастухов и всадников, все в полном шоке, с горящими щеками и глазами, словно мазки кисти… Я совершенно забыл о своих интеллектуальных устремлениях, и даже об этом, о самом факте забывания, я не помню.

Осенью мы восстанавливаем силы в Париже. Я плыву между двумя путешествиями, эмоции, прошлое и будущее, несут меня, словно невидимые попутные ветры, мое существо разрознено, но, так сказать, связано моими странствиями; я — катушка красной нити, прикрепленная к четырем углам карты мира…

Я, человек сидячий, мечтатель, всегда поглощенный сложностями и книгами, теперь клянусь лишь действием, простотой, первозданностью. Насилие мира во всей его красоте и жестокости захватило меня — обратило меня. Это новое детство, неожиданное ученичество. До сих пор я забыл, как жить. Теперь я — боевая машина, свидетельствующая о Земле и постоянно возрождающаяся. Я

Вокруг меня люди меня больше не узнают. Моя мама и бабушка не могут поверить своим глазам. Раньше они любили интеллектуалов, а теперь восхищаются искателями приключений, путешественниками… Каждый раз, когда я возвращаюсь, я держу всю свою семью в напряжении, рассказывая им историю своих приключений.

Несколько недель спустя я сижу в спальном мешке, под звёздами, в бесконечной нежности пустыни Аир в Нигере. Под луной рядом со мной садится женщина-туарег — её красота настолько плотная, настолько глубокая, что ранит, — индиговая татуировка, которая обжигает сердце, — и поёт мне колыбельную своим хриплым голосом, аккомпанируя себе на чем-то вроде арфы, сделанной из отшлифованной коры. Это как сон, фантазия. На самом деле, это я стала фантазией. Земля никогда не перестаёт видеть меня во сне.

В Агадезе, Нигер, в этом пустынном торговом центре, я совершенно теряю равновесие. Я не хочу возвращаться. Я просто хочу раствориться в этой красоте, в этом волшебном изобилии, в этой золотой и фиолетовой пыли и забыть обо всем этом.

Я — Рембо.

Я — его отрубленная нога.

Осень 1991 года. Я только что вернулся из Судана, закончив один из своих самых значимых репортажей о миграции аистов. Я один в Париже; Виржини работает над статьей о величайших американских авторах криминальных романов. U2 только что выпустили крупный альбом Achtung Baby, в который вошла шедевральная песня «One»; Майкл Джексон выпустил Dangerous и произвел революцию в мире музыкальных видеоклипов своим видео «Black or White» и новаторским использованием морфинга. Над этой осенью витает удивительная творческая энергия, неустанный ветер новаторства.

А я? Я до сих пор помню, как аисты пролетали мимо в красных сумерках Вад-Мадани – было около пятидесяти градусов Цельсия в раскаленных болотах, где мы нашли тех птиц, за которыми следили еще со времен Эльзаса. Я доволен, и в то же время – нет. Я преуспеваю в своей (неожиданной) карьере журналиста, мои отношения процветают благодаря путешествиям и адреналину (мы случайно встречаемся в аэропортах), моя повседневная жизнь полна неизвестности и чудес, и даже деньги есть…

Ну и что? Значит, дела идут не очень хорошо. Первоначальный восторг от первых поездок утих, и мое истинное призвание снова терзает меня. Я делаю не совсем то, что хочу. Я не художник. Пришло время объяснить еще один переворот, произошедший в моей жизни, на этот раз в минорной тональности, или, скорее, в более глубоких слоях моей души.

Мои музыкальные мечты? Я наконец-то отказался от них, поняв, что ухаживал за сиреной, которая никогда меня не примет. Но есть и другая муза, та, которую я игнорирую, та, которая манила меня. В университете я отлично учился на литературном факультете, писал еще в рекламной сфере, практически обо всем без малейших трудностей, набрасывал тексты песен парой штрихов сахарной ложки – сегодня я пишу статьи на борту лодки, верхом на олене или в внедорожнике. Нет сомнений: я создан для писательства.

Теперь я хочу стать писателем. Единственная проблема в том, что я совершенно ничего не понимаю в современной литературе. Несколько лет назад загадочная книга Анны Ф. Гарреты «Сфинкс» имела огромный успех во Франции. Даже сегодня я перечитываю её каждый год. Я до сих пор совершенно её не понимаю: ни стиля, ни сюжета, ничего. Если это литература моего времени, то я всё ещё ищу свой Розеттский камень.

Но однажды, незадолго до моего начала журналистской карьеры, я случайно просматривал книгу в книжном магазине. Стиль показался мне ужасным — и в то же время он источал такую жестокость, что я купил её, просто чтобы посмотреть. Это был триллер «Кровь на Луне» Джеймса Элроя. Несколько часов спустя я был совершенно преображен. Впервые книга так «взорвалась» у меня в руках. Мозг словно взорвался, а пальцы всё ещё пахли порохом. Мало того, что стиль оказался не таким уж отвратительным (на самом деле, мастерским), так ещё и сюжет, напряжённый и ужасающий, держал меня в своих тисках всё время, пока я читал. Я не мог поверить своим глазам. Я заново открыл для себя удовольствие, которое раньше получал от криминальных фильмов: «Марафонец» Джона Шлезингера, «Год дракона» Майкла Чимино, «Сердце ангела» Алана Паркера или даже, если говорить о французских фильмах, «Убийцы в отсеках» Коста-Гавраса.

Так вот что такое детективный роман? До сих пор, твердо укоренившись в своих интеллектуальных предрассудках, я презирал этот второстепенный жанр, представляя его написанным на сленге, полным вульгарности и лишенным малейшего литературного качества.

Я погружаюсь в эту тему. И вдруг меня захватывает все лучшее, что может предложить детективная литература. Я до сих пор представляю себя сидящим в углу парковки перед аэропортом Фигари, полностью поглощенным романом Себастьяна Жапризо «Ловушка для Золушки». В другой раз, на борту самолета на высоте 8000 метров, я поднимаюсь еще выше, читая «Парк Горького» Мартина Круза Смита. Я понимаю, что настоящие великие авторы находятся там, скрытые между страницами этих красочных книг в мягкой обложке, продаваемых по бросовым ценам в Gibert.

Я никогда не понимал журналистов, которые спрашивают меня (это всегда так), не пугает ли меня литература с большой буквы «Л» или не расстраивает ли меня то, что коллеги не признают меня настоящим писателем. Я не понимаю, что они имеют в виду. В моих глазах нет более благородного, более возвышенного жанра, чем детектив. Я читал большинство классических авторов, я ощутил их огромный потенциал, но чаще всего я всегда одним глазом следил за верхней частью страницы, чтобы увидеть, сколько еще мне предстоит прочитать. В воздухе всегда витало ощущение скуки.

С триллерами все совсем иначе. Удовольствие всеобъемлющее, интенсивное и постоянное. Вы лихорадочно переворачиваете страницы, наслаждаетесь каждым ударом и жаждете большего. Чтение превращается в похищение, в захват заложники. Решено: вот какую книгу я хочу написать.

И вот что самое важное: я понимаю, что Бог, наконец, обратил внимание на мои творческие устремления. После того, как он позволил мне годами заниматься музыкой, он протянул ко мне руку. Это откровение пришло именно в тот момент, когда моя повседневная жизнь кардинально изменилась. Я стал странником, искателем приключений. Эта новая жизнь станет для меня первоклассным материалом для детективного романа.

Осень 1991 года. Я слушаю Achtung Baby и получаю по факсу стенограммы интервью, взятых Вирджини в Соединенных Штатах для ее отчета о великих американских писателях детективного жанра. Не могу поверить своим глазам. Каждый день я читаю слова Джеймса Элроя, Герберта Либермана, Джорджа К. Чесбро, Лоуренса Блока… Всех

Читая рукописные тексты Вирджини, ее тонкий, наклонный почерк, я испытываю одновременно восторг и боль. Скользить по мыслям этих уникальных авторов, словно с борта самолета, — это необыкновенно. И все же, столкнуться с их величием — больно. Они — всё. Я — ничто. Я должна, что бы ни случилось, сравнить себя с ними. Я чувствую себя готовой. Мне не хватает только темы…

Но подождите минутку… Вот именно, я нашла! Это аисты! Издательства, выпускающие детективную литературу, получают сотни рукописей в день. Если мне удастся создать нуарный роман на тему, которая кажется наиболее далекой от жанра — миграция птиц — тогда у меня получится что-то действительно оригинальное. Незаметно я принялась за работу, вставая все раньше и раньше, заполняя страницы текстом, зачеркивая, стирая, начиная заново. Я никому не позволю говорить мне, что написать свой первый роман легко.

Тем временем репортажи продолжались. Я погрузился в ад Калькутты, которая в то время была одним из самых густонаселенных — и самых бедных — городов мира. Я пересек Соединенные Штаты с севера на юг, следуя вдоль реки Миссисипи от Миннесоты до Луизианы. Именно во время этого путешествия я впервые тренировался с полуавтоматическим пистолетом — Glock 17 — и впервые увидел трупы (мы делили повседневную жизнь ночного патруля в Сент-Луисе, где бушевали бандитские разборки), и плакал вместе с чернокожими прихожанами в деревне в Миссури во время незабываемой евангельской службы…

Чуть позже, вместе с Пьером, мы отправились в кругосветное путешествие по миру паранормальных явлений, встречаясь с учеными со всех уголков планеты, посвятившими себя этой области, и одновременно сталкиваясь с медиумами, ясновидящими, телепатами — всеми чемпионами в области экстрасенсорного восприятия или психокинеза…

В июне 1993 года я наконец закончил свой первый роман «Полет аистов». Это событие было затмелено другим, гораздо более важным: рождением моего сына Луи. Это было чудесно! Но помните, у меня сложный, беспокойный характер. Поэтому, когда я ехал на велосипеде в родильный дом Нотр-Дам де Бон Секур, я никак не мог почувствовать себя полностью счастливым.

Рождение ребенка, конечно, самое прекрасное в мире, но в каком-то смысле (всегда одинаково) это под силу каждому. Я же, напротив, должна оставить свой след. Я должна достичь чего-то уникального — и, прежде всего, я должна стать художницей. В основе этих стремлений лежит другая забота, которая станет навязчивой идеей: я должна соответствовать своему сыну. Я должна стать для него примером, образцом для подражания, наставником. Я только что отправила рукопись нескольким издателям. Найдет ли она издателя?

Осенью пришли первые отклики. Нет смысла скромничать: из четырех отправленных работ я получил три ответа, все положительные. Я сам не мог в это поверить. Gallimard, Robert Laffont и Albin Michel — все предлагали мне контракты. Конечно, я выбрал Gallimard. Говорю «конечно», потому что у меня есть интеллектуальное образование. Я вырос на Андре Жиде, Жан-Поле Сартре, Андре Мальро, Жане Жене, Мишеле Лерисе… Все они публиковались в Gallimard. Логотип «NRF» до сих пор запечатлен на моей сетчатке. Так что да, гордость тянула меня к «Белому дому» (в данном случае мне предложили «Черный дом»).

К счастью для меня, тем временем я работал репортером. Иными словами, я дистанцировался от иллюзий литературной претенциозности. Поэтому я осознаю, что моя книга отличается от других. Это не классический детективный роман в жанре «кто убийца?» и не нео-нуар, как их тогда называли, то есть книга с сильным социальным и политическим содержанием.

Поэтому для поддержки моей работы мне нужен был издатель, имеющий прямой контакт с широкой публикой. В последний момент я передумал и подписал контракт с издательством по адресу: улица Юигенс, 22, Альбин Мишель.

Затем завязалась долгая и очень глубокая дружба с одним из директоров компании, Ричардом Дюкуссе, моим наставником, моим отцом-редактором… Следует также добавить, что первым человеком, который связался со мной — и, следовательно, открыл меня — была Изабель Лаффон, крупное издательство и жена Ричарда. Изабель навсегда останется моей крестной матерью в духовном плане.

Полёт аистовКнига была опубликована в 1994 году и осталась практически незамеченной. Ничего особенного. Главное, что я получил возможность начать карьеру. К тому же, я уже начал работу над второй книгой и продолжаю свои путешествия по миру.

Помню, тогда я был в Польше с другим фотографом, Томасом Риболовским: мы нашли следы рукописных партитур Баха, Моцарта и Бетховена, спрятанных нацистами во время бомбардировки Берлина на чердаке монастыря в Силезии. Эта история правдива.

Температура минус десять градусов, Силезия зимой — это бескрайнее картофельное поле, довольно удручающее зрелище, но две монастырские церкви, дьявольски выдержанные в стиле барокко, великолепны, нереальны, словно стеклянные миражи.

В свою дорожную сумку я положила экземпляр «Аистов» как талисман на удачу. Я на распутье: моя карьера журналиста и мое будущее как писателя. Я похожа на героиню новеллы Бальзака «Сарразин», которая в начале истории стоит одной ногой снаружи в морозную ночь, а другой — внутри большого, теплого и сверкающего праздника. Моя собственная ночная сторона — это эта поездка в Польшу. Что касается света и тепла успеха, мне придется подождать еще немного…

1996 год. Воскресным утром я погружена в писательство. Погода прекрасная, солнце ярко светит в нашей новой квартире на улице Буассонад в 14-м округе – нам нужна была новая комната для нашей маленькой Лулу. Мой Mac блестит. Я печатаю, печатаю, печатаю… В тот день море спокойное, и все прекрасно.

Внезапно зазвонил телефон.

- Привет? Вы Жан-Кристоф Гранже?

– Да. А вы кто?

– Меня зовут Стефан.

- ВОЗ ?

– Стефан, твой брат.

Через несколько минут я позвонила маме:

– У меня есть брат?

– Ах да, я забыла тебе об этом рассказать.

Семейный кодекс молчания сохраняется. И вот Стефан заговаривает. По телефону он объясняет. Жан-Клод до женитьбы на Мишель был женат. Бывший, стремительный брак, закончившийся после года потрясений: я уже упоминал об этом. Но в то время я ничего не знал об этом первом браке – и еще меньше о своем сводном брате.

В момент звонка я всё ещё твёрдо стояла на своём, унаследованном от матери и бабушки, принципе: отсутствие новостей — хорошие новости. У меня никогда не было любопытства расследовать деятельность отца, и я втайне чувствую, что моё равновесие зиждется на этом суровом безразличии.

Стефан предложил встретиться. Я отказалась. В конце концов, мы были совершенно незнакомы, и нас объединяло лишь одно: отец, которого ни один из

В то время я гордился своим ответом. Он демонстрировал мою свободу, мою независимость от всего, что могло бы волновать моего отца. Сегодня я сожалею о своей позиции. Эта твердость была неоправданной, и я нисколько не задумывался о мотивах этого неизвестного сводного брата, который пытался со мной связаться. Позже от Сильви я узнал: во время своего звонка Стефан хотел восстановить связь со своими корнями, искал точки опоры; мне следовало помочь ему по той простой причине, что, хотим мы этого или нет, мы в одной лодке. Нам пришлось пережить одно и то же ущемленное существование, одну и ту же пустоту.

В Шарльтауне Сильви показала мне его фотографии – симпатичного парня с седыми волосами, который не похож на меня. А кто такой Стефан в реальной жизни?

Для начала несколько слов о Брижит, его матери, первой жене Жан-Клода. Молодая женщина быстрее Мишель вырвалась из ловушки. Удалось ли ей избежать наказания? Нет. Она тоже всю жизнь носила на себе отпечаток дьявола. Она так и не оправилась от первого брака и жила с первобытной ненавистью к Гранже. За это моему отцу нужно отдать должное: его влияние на окружающих очень велико. Привилегия настоящей мрази.

Но Брижитте повезло: она быстро восстановила свою жизнь с морским офицером, которого, как я полагаю, знала еще до замужества. Он воспитал Стефана как собственного сына. Я не знаю, были ли у них другие дети. Я также не знаю, помогал ли Брижитте ее дедушка Марсель больше, чем Мишель, но вряд ли к ним относились как-то иначе.

Жизнь этой смешанной семьи, казалось, протекала без мучений и осложнений. По крайней мере, на первый взгляд, поскольку офицер флота, которому было около шестидесяти лет, в конце концов покончил жизнь самоубийством. Почему? Понятия не имею. Но я склонен связывать эту трагедию с проклятием Гранже. Их родословное дерево — это мертвое дерево. Ветви всегда заканчиваются, вместо почек, самоубийствами, циррозом, трагедиями. Ничего хорошего там расти не может. Кроме меня, которому, на этот раз, посчастливилось упасть далеко от дерева.

По словам Сильви, Стефан работал с штрихкодами. Я не совсем уверена, что это значит. Два брака, вернее, два союза. Двое детей. Думаю, всё это произошло в департаменте Шарант-Маритим, недалеко от Ла-Рошели. Больше ничего написать не могу. Даже не знаю, фамилия ли у него Гранже или он взял фамилию отчима.

У братьев моего отца тоже были дети, которые, в свою очередь, дали начало новому поколению. Я делала заметки у Сильви, но перечитывать их мне не хочется. Это не тема этой книги. Я сделала только одно исключение, связанное с моей страстью к хорошим историям: женщина со скорпионами.

Тот телефонный звонок от сводного брата напомнил мне, в некотором смысле, о том, как я узнал о смерти отца. Эти откровения были подобны внезапным вспышкам молнии в моей жизни, пронзившим мое личное небо, прежде чем исчезнуть так же внезапно, как и появились. Оставили ли они свой след глубоко внутри меня? Конечно. Каждую ночь мои кошмары неустанно борются с этими травмами, тщательно хранящимися в моем подсознании.

Я такой же, как и все остальные: в моем сознании существует глубокий разрыв между моей сознательной жизнью и упорной, неутомимой, изнурительной деятельностью моего бессознательного. Поэтому, когда мне звонит мой сводный брат, я испытываю нездоровую гордость: Стефан, кажется, застрял в трясине прошлого – мой отец, Гранже, Сен-Манде.

Мне же, наоборот, удалось отделить зерна от плевел. Выросши вдали от суеты улицы Файдерб, я смогла вырваться из этого ядовитого следа. Я уравновешенная, легкая, свободная… Я не знаю страданий всех тех детей несчастья, которые не могут убежать от своей семейной истории.

Конечно, я совершенно ошибаюсь: когда мне звонит Стефан, я уже закончил «Полет аистов» и начал «Багровые реки». Хотя моя работа в сознательном плане кажется совершенно ясной, мое воображение пронизано этим неизвестным прошлым, которое преследует меня. Истории ужасов, рассказы для взрослых, всегда отмеченные кризисом идентичности и отвратительными отцами — вот что я пишу.

Стефан же, со своей стороны, решил обернуться и посмотреть своему прошлому в глаза. Что ж, хорошо. Я еще не готов. Я не готов сделать этот шаг: тот самый, который погрузит меня в лавкрафтовскую бездну моего происхождения.

Меня часто спрашивают об успехе. Что именно происходит? Переломный момент в жизни? Деньги? Слава? Я не знаю, как ответить. У меня остались лишь смутные воспоминания об этом важном поворотном моменте. Удача, сопутствовавшая моей второй книге, «Багровые реки», унесла меня, как маленькую пробку — я этого не ожидал, я не мог это контролировать. Я чувствовал себя скорее следствием, чем причиной, скорее результатом, чем источником.

В каком-то смысле, когда ваш роман закончен, он больше не принадлежит вам. Он переходит в другие руки: издателя, книгопродавцов, читателей. Вот почему мне так трудно отвечать на вопросы журналистов. К моменту начала рекламного тура я закончил свою книгу за несколько месяцев и уже начал новую. Я почти забыл о той, о которой все говорили. Прежде всего, с моей точки зрения, больше нечего о ней сказать. Однажды Карл Лагерфельд, отвечая на вопрос о своем последнем показе мод, сказал: «Мне нечего добавить. Все было на подиуме». Я думаю, если отбросить всю скромность, точно так же, как и он: если у вас есть что сказать о своем романе, значит, вы промахнулись. Обычно все есть в книге.

Итак, успех… Два воспоминания. Однажды вечером в 1998 году мне позвонил мой издатель, Ричард Дюкуссе: он сказал, что на следующий день я выиграю премию RTL (единственную, которую я когда-либо получал). Очень хорошо, спасибо. Я повесил трубку и вернулся к фильму, который смотрел. Я был один. Моя жена, должно быть, была в командировке. Мои дети, Луи и Матильда, спали. Это, конечно, была хорошая новость, но я совсем не хвастался этим, и как бы ни старался, я не понимал, как это может что-то изменить для меня. Это была не новость.

Два месяца спустя я в отпуске в Соединенных Штатах, на Лонг-Айленде. Роман «Багровые реки» был адаптирован в радиопостановку, озвученную Андре Дюссолье. Однажды вечером я заперся в машине, чтобы послушать её. Наедине с голосом актёра я понял, насколько интимна эта книга. Настолько интимна, что всё, что происходит потом вокруг неё, с

На написание «Багровых рек» у меня ушло четыре года. Это долго, даже для начинающего. Но вторая книга — самая сложная в написании. Журналист всегда может написать роман. Он, как и я, опирается на свои воспоминания. Он создает персонажей, всегда на основе своих дневников, он выстраивает сюжет. Никаких проблем. Затем наступает момент истины. Если вы можете вернуться к работе, не дрогнув, как говорил Редьярд Киплинг, чтобы придумать новых персонажей, оригинальный сюжет, тогда да, вот тогда можно начать говорить о мастерстве…

После «Полёта аистов», в который я вплел множество своих путешествий — по Восточной Европе, Турции, Израилю, Центральной Африке, Индии — я инстинктивно чувствую, что на этот раз мне нужно применить противоположный метод: представить захватывающую историю, но такую, которая разворачивается в замкнутом пространстве, например, во Франции, без малейшего намека на экзотику. Итак, небольшой горный городок, полицейские, замкнутое пространство…

Эта авантюра принесла мне состояние. С большим трудом я создал остросюжетный роман, настоящий захватывающий, как сейчас говорят, но со старым добрым Крушо, долинами в регионе Изер и типично французскими персонажами. Первый на 100% французский триллер! Мой издатель, проявив гениальность, сосредоточил маркетинг на таком слогане: французский автор, пишущий как англосаксы! На мой взгляд, это не совсем точно, но сейчас не время придираться. После выхода в свет «Ривьеры» сразу же заняли второе место в списке бестселлеров, сразу за «Первой великолепной бутылкой пива» Филиппа Делерма.

Но опять же, почему четыре года? Потому что «Полет аистов» не принес мне ни копейки. Чтобы зарабатывать на жизнь, я должна продолжать свою работу репортера — я по-прежнему путешествую, расследую дела об убийцах младенцев, о детях, завербованных сицилийской мафией, встречаюсь с миллиардерами, купившими остров, чтобы построить свой личный рай, нахожу выживших с удивительными историями: стюардесса, выпавшая из горящего самолета и оставшаяся в живых после падения с высоты восьми тысяч метров, последнее чудо Лурда, официально признанное Ватиканом, швейцарка за шестьдесят, спасшаяся от теракта в Египте, притворившись мертвой…

Я привожу эти примеры, чтобы наглядно показать, что на протяжении десяти лет я жил, руководствуясь одним единственным принципом: исключительность. С тех пор я унаследовал особое требование – в своих книгах я всегда буду стремиться удивлять читателя.

Еще одна причина этих четырех трудных лет: «Полет аистов» привлек внимание киноиндустрии. Продюсеры всегда ищут новых сценаристов — сюжетную машину нужно подпитывать. Со мной связались, со мной встретились, мне предложили проекты. Внезапно я оказался в компании моего очень дорогого (и очень любимого) друга Алена Бербериана, Коста-Гавраса, Режиса Варнье…

Я не учился в киношколе и не читал книг о том, как писать сценарии, но у меня никогда не возникало ни малейших трудностей с их написанием. Думаю, я посмотрел столько фильмов, что этот специфический язык проник в мою кровь, в мои нейроны, даже без моего осознания…

Излишне говорить, что я был в восторге от этого нового шага. Кино было одной из моих мечт. Помню, как, услышав первое сообщение на автоответчике от Режиса Варнье, мы с Виржини обнялись, как дети, только что забившие гол, и закричали от радости.

Я не хочу говорить о кино. Слишком много всего можно рассказать. Это тема для другой книги, скорее в комедийном стиле. Я никогда не сталкивался с таким безумным, абсурдным, захватывающим миром. Тысячу раз я говорил себе: я останавливаюсь, это слишком! Тысячу раз я снова открывал свой Mac.

На протяжении тридцати лет мои отношения с этим миром были страстными, противоречивыми и бурными. Стоит отметить, что большинство моих близких друзей работают в аудиовизуальной индустрии. У меня нет ни одного друга-писателя — кроме Гийома Мюссо — и ни одного журналиста. Меня интересует только кино, а теперь и телевидение. По сравнению с этим куполом безумия сферы литературы и журналистики кажутся ужасно узкими.

Кино- и телеиндустрия обожает бестселлеры. Это способ ограничить риски: если книга успешна, то, вероятно, и фильм будет успешным. Правило, которое далеко не всегда верно, но это уже другая история. В случае с «Реками» всё сложилось мгновенно. Это распространённое выражение в этом бизнесе. Оно означает, что для финансирования фильма необходимо выполнить определённый набор критериев. С моей книгой звёзды не просто сошлись, они танцевали, сверкали, переливались. Настоящий фейерверк.

Через несколько месяцев роман был куплен продюсером. Была собрана команда из пяти звезд: Матье Кассовиц, самый талантливый режиссер своего поколения, за камерой; две самые харизматичные звезды момента, Жан-Рено и Венсан Кассель, перед ней. Август 1999 года — сценарий. Следующей зимой — съемки. Следующим летом — монтаж. В сентябре 2000 года фильм вышел в прокат. Все было завершено чуть более чем за год. Рекорд.

Как говорила моя бабушка, мне невероятно повезло. Фильм имел оглушительный успех. И как раз в день его выхода я опубликовал свой третий роман, «Каменный совет». Бестселлер номер один. Вскоре после этого книга «Реки» снова попала в списки бестселлеров. Все, кто еще не читал ее, купили ее, часто потому, что совершенно не понимали фильм. Жизнь была прекрасна!

На самом деле, не совсем так. В этом потоке успеха (Альбин Мишель также переиздал «Полет аистов», который тоже возглавляет чарты продаж) что-то не так.

Что? Мои отношения.

Не стоит на этом зацикливаться. Нам с Вирджини пришлось столкнуться с тем, что, как мне кажется, рано или поздно испытывают большинство супружеских пар: течением времени. Но когда ты пережил сильную страсть, разделяя всё, трудности и успехи, когда вы вместе достигли единственного по-настоящему важного счастья – рождения детей, – невозможно довольствоваться жалкими остатками прошлого, смириться с тем, что ваши отношения внезапно, или, скорее, постепенно и незаметно, ухудшаются до такой степени.

После всех этих захватывающих вершин, всех преодоленных испытаний, этой жизни, полной путешествий, исключительных впечатлений и эмоций, я ни за что не собиралась превратиться в двух крыс в клетке, разрывающих друг друга на части из-за малейшей мелочи. Мы с Вирджини слишком сильно любили друг друга, чтобы не расстаться.

Я описал блестящую картину успеха, или, по крайней мере, попытался — а теперь вот что происходит за кулисами, что творится за занавесом. В премьерный вечер «Риверса» на Елисейских полях я даже не знаю, где Виржини. Да, она там, кажется, со своей матерью, но в этой

Я? Я до сих пор вижу себя на том показе, вернее, после него, вечером следующего дня. Моя мама там, с мужем, переполненная счастьем и гордостью. Меня окружают самые красивые актрисы того времени — особенно Валерия Бруни-Тедески с ее леденящим душу голосом. Я совершенно потерян. Мои усилия, безусловно, окупились, но я все еще тот хрупкий ребенок, которому нужно присутствие женщины, чтобы выжить. И у меня ничего не осталось… Мое одиночество ослепительно — оно белое, как кость.

Через несколько дней состоялся еще один показ фильма, на этот раз на Canal+. Присутствовали лишь избранные. Это было словно среди звезд. Я выпил слишком много, на мне была слишком большая белая рубашка, рукава расстегнуты, я парил, как призрак. Не потерянный, нет, совершенно дезориентированный. Меня окутал какой-то туман тревоги. Боже мой, что со мной будет?

Мне не нужна жалость. Я встаю на ноги. Я встретила нового партнера. Я воспитываю детей понемногу, вкладывая в это всю душу. Каждое утро я готовлю дыню. Каждый вечер даю уроки игры на фортепиано. Но гниль уже началась (никакого отношения к дыне). Моя депрессия нарастает.

В 80-х моя мать ушла из нашей квартиры. Я сломался. Теперь ушла и Виржини. Я еще немного подержусь (эти попытки мозга остаться на плаву называются «компенсацией»), но декомпенсация, если быть точным, уже не за горами.

Сейчас я пишу «Империю волков». Успех. Потом «Черную линию». Успех. Я до сих пор вижу себя пишущей этот роман, наверное, мой любимый, в одиночестве, в большом доме, который я сняла на юге. Жара. Я потею от слов. Синтаксис просто вытекает наружу. Август 2003 года. Мари Трентиньян только что убита Бертраном Кантатом. Я в ужасе. У каждого есть свое чувствительное место. Мое — домашнее насилие. Личная хрупкость, интимная чувствительность, которая гложет меня глубоко внутри, между темными складками моего существа. Я не могу вынести такой жестокости. Я даже не могу об этом думать. Так вот эта история в Вильнюсе…

Что ж, я один в этом большом доме – скоро приедут мои дети. Я хожу кругами, заполняю страницы текстом, ем помидоры. Мне ужасно скучно. Это сплошной клише: автор бестселлеров в своем провансальском фермерском доме, наедине со своим гением. На мне нет джеллабы, но именно такое ощущение.

В своей автобиографии Марио Пузо рассказывает, что после получения первых гонораров за свой бестселлер «Крёстный отец» он решил отвезти всю свою семью в Европу, чтобы навестить великих герцогов. По возвращении он написал в своих мемуарах: «Всё было хорошо, ничего особенного».

Вот именно. Успех и деньги — это хорошо, но не более того. А тем, кто говорит, что я избалованный ребенок, я отвечаю: плевать на них. Я был беден, я знаю, каково это. Теперь я богат, я тоже знаю, каково это. Поверьте, если у вас есть хоть какие-то стандарты, стремления или идеалы — скажем, поэтические — то денег будет недостаточно. Дело в чем-то другом. В чем именно? Я не знаю, но нужно постоянно чего-то требовать, нужно постоянно стремиться к большему.

В романе «Дивный новый мир» Олдос Хаксли заставляет одного из своих персонажей, Джона Дика, сказать:

«Но мне не нужен комфорт. Мне нужен Бог, мне нужна поэзия, мне нужна настоящая опасность, мне нужно добро, мне нужна свобода. Мне нужен грех».

Боже… Это тема для другой книги. Я католик уже давно. Всю свою жизнь, если быть точным, с тех самых благословенных дней моего детства, дней катехизиса и причастия. Но я никогда об этом не говорю, потому что, если ты веришь, тебе не нужно ничего объяснять. А если ты не веришь, ничто не изменит твоего мнения.

Успех — кажется, я всё описал. Несмотря на развод, несмотря на несколько тревожных сигналов о моём психическом состоянии, моя жизнь кажется стабильной, даже наполненной смыслом. Погода прекрасная, Командир. И всё же я, как Токио, всё ещё жду своего большого землетрясения.

Мой заказ скоро прибудет.

Автобиография Дарио Ардженто, мастера итальянского джалло (невероятно напряженных фильмов ужасов 1970-х годов), озаглавленная «Paura» («Страх»), начинается со странной сцены. Дарио рассказывает, как, живя в отеле «Флора» на Виа Венето в Риме, он забаррикадировался в своей комнате, подставив стол, стулья и тяжелый шкаф к французским дверям. Это был единственный способ, который он придумал, чтобы не выпрыгнуть наружу.

Этот эпизод меня успокоил. Я почувствовала своего рода внутреннюю улыбку, как при встрече с человеком, страдающим от того же заболевания, что и ты. Без сомнения, моим первым симптомом депрессии было влечение к высоте. Не суицидальные мысли, нет, скорее тревога, что если мое тело вынесет меня на балкон, мой разум не сможет удержать меня от того, чтобы броситься за борт. И непреодолимое головокружение, и полная потеря контроля. Это состояние известно: оно называется «импульсивная фобия». Я тоже могла задвинуть всю мебель перед окнами — тем более что в то время я жила на четвертом этаже.

Май 2001 года. Каннский кинофестиваль. Мы представляем не фильм, а кинопроект «Видок», сценарий к которому я написал и который, к сожалению, станет художественной катастрофой. Но это уже другая история. В смокинге я выгляжу как Джеймс Бонд. Галстук-бабочка туго затянута на шее. Я со своей тогдашней партнёршей, потрясающей блондинкой, одетой с головы до ног в платье от Аззедина Алайи.

Всё хорошо. Внешне. Потому что в глубине души у меня есть склонность испытывать коварные ощущения, которые портят момент. Поэтому, рядом со своим эфемерным творением, в отеле «Грей д'Альбион», я вынужден незаметно цепляться за кровать, стулья, стол, чтобы не выбежать на террасу и не броситься через перила. По крайней мере, это меня угнетает.

Второй симптом: страх быть гомосексуалом. Не воспринимайте это как гомофобию. Просто мой мозг выбрал эту черту, чтобы проверить новый тип тревоги. Если бы мое тело захотело пересечь этот Рубикон, мой мозг не смог бы его остановить. Это не было бы катастрофой, совсем наоборот, но в моем нынешнем состоянии я воспринимаю этот сдвиг как еще одно роковое падение. Отсюда и ужас, головокружение.

Однажды я пошла

Вот и всё. Я иду к врачу. На дворе 2002 год. Я снова иду к своему психиатру, тому самому, который лечил меня, когда я уже не могла пользоваться туннелями, двадцать лет назад. Она снова успокаивает меня и советует отказаться от любых лекарств. Вероятно, она права, но я уверена, что она чувствует мою скрытую проблему. Я просто жду неизбежного. Я — бомба замедленного действия.

И действительно, три года спустя я был сломлен.

Я начинаю с того, что плачу. Очень много. Сначала это меня успокаивает, но очень быстро этого становится недостаточно. Мое сознание превращается в острую, непрекращающуюся боль. Если я бодрствую, я страдаю. Это как подкладка пальто. Поэтому я ищу утешения в сне. В этот момент у меня есть только одно преимущество: я всегда могла заснуть по команде. Мне достаточно просто закрыть глаза, и прощай…

Думаю, каждый человек, страдающий депрессией, испытывал это ощущение: просыпаешься, и на несколько секунд не чувствуешь боли. Как будто мозг ещё не зафиксировал твоё состояние. А потом внезапно всё возвращается. Боль обрушивается, как тяжёлая цинковая крыша. Ты весь день напролёт. Депрессия — это как непрерывный допрос. Прикованный к дыбе, ты терпишь это. Пытки водой. Пытки удавкой. Занозы под ногтями. Расчленение…

Конечно, вы обращаетесь за помощью. Но депрессия неотделима от своего близкого родственника — отрицания. Обращение к психиатру исключено; это означало бы признание серьезности вашего состояния. Нет. Поэтому вы обращаетесь к психологу, который на ступень ниже. Это создает у вас впечатление, что вы менее больны. Болезнь создает врач, а не наоборот.

Итак, психолог. Милый, но неэффективный. У него есть одна странность, вернее, метод: чтобы помочь мне визуализировать мои отношения с другими людьми, он выбирает предметы со своего стола и назначает им роли. Ракушка — это я. Пресс-папье — моя первая жена. Нож для бумаги — моя любовница. Блокнот — моя мать. И так далее. Однажды мне надоело играть с ракушкой. Я убежала на своих маленьких ножках, как рак-отшельник на пляже.

Приближаются каникулы. Друг одолжил мне роскошный дом в регионе Дром. И вдруг все мои симптомы исчезают. Возможно, благодаря свежему воздуху. В любом случае, в течение двух месяцев мне удается снова писать — потому что да, мои мучения мешают мне работать. Я снова берусь за свой роман: «Клятва Лимбо».

В тот момент я думал, что вылечился. Вовсе нет. Как только я вернулся в Париж, боль вернулась, еще прекраснее и сильнее, чем когда-либо. Если надавить, от меня будет исходить страдание, как от оливки, из которой течет густое масло.

Один из самых поразительных аспектов депрессии — это то, насколько полностью она отрывает вас от внешнего мира. Отношения с другими людьми, обычные эмоции, повседневные темы перестают вас волновать. Ценные бумаги исключаются из списка. Эти ценные бумаги больше не торгуются на вашем рынке.

Так вот, эта болезнь отняла у меня смерть моей бабушки. Я никогда этого не прощу. Андре, я давно о ней не говорила. Все эти годы она всегда была рядом. Она не пропустила ни минуты моей карьеры. Что касается меня, я никогда не пропускала воскресенья, за исключением тех случаев, когда уезжала по работе, чтобы навестить ее со своей выпечкой. Мы делились эклерами, пирожными, пирожными «Париж-Брест» и обсуждали все мировые проблемы.

Но ничто не вечно, разве что синева моря. Сначала уходит мой дедушка. Его тело, пепельного цвета, лежит на больничной койке. В комнате желтоватый оттенок. Во рту тоже чувствуется привкус причастия. Его рот слегка приоткрыт. В этом отверстии, в этой серой полости, я вижу, не знаю, какое-то облегчение. Для него. Для меня.

Вот и конец тому шизофреническому чувству, которое мучило меня всю жизнь — или, скорее, всю его жизнь. С одной стороны, любовь, которую я испытывала к дедушке, все эти походы в кино, посещения Ботанического сада, прогулки по Большим бульварам… Эта безграничная любовь, которую он мне дарил, это богатство, которое он мне передал. С другой стороны, тот же самый человек, только в более агрессивном варианте, сквернословящий муж, который осыпал мою бабушку оскорблениями.

После его смерти Андре оказалась одна на авеню Куртелин. Но ненадолго. Ей было почти девяносто, а может, и больше. Ее пришлось поместить в дом престарелых. Сейчас это называют пансионатом. Это место не имело ничего общего со спокойной пенсией или умиротворяющим закатом. Нигде не осталось жизни. Я видела существ, прикованных к креслам, зомби, цепляющихся за ходунки, скелетов, лежащих на кроватях.

Каждое воскресенье я отправляюсь в южные пригороды, чья крайняя уродливость лишь усиливает боль от этого паломничества. Пыль, строительные площадки, мрачные здания… Рядом со школой, в постоянно закрытом газетном киоске, висят порнографические плакаты. По соседству, в табачном киоске, ждут никотиновых наркоманов. В воздухе витает опустошение, безграничная заброшенность, с привкусом ржавчины.

Пройдя мимо галереи мертвецов, попадаешь в комнату моей бабушки, сверкающую, как кукольный домик. Лакированная мебель, цветочные обои, искусственные букеты… Смерть там, улыбающаяся, саркастичная, в этом абсолютном отсутствии жизни, вкуса и прошлого. Странное чувство: моя бабушка изношена до костей, а вокруг нее все новое, гладкое, пластиковое. Вакуумная упаковка, которую скоро накроют ее тело.

Потребовалось бы гораздо более сильное потрясение, чтобы хотя бы начать пробуждать во мне собственное. Я прихожу, да, но ничего не вижу, ничего не слышу. Я безразлична, и даже это, сам факт безразличия, меня не интересует. Только по мере того, как мои визиты продолжаются, я понимаю, что моя бабушка сходит с ума. А я? Стоя лицом к ней, я остаюсь сидеть, сгорбившись, локти на коленях, замкнувшись в себе. Никакое несчастье не может коснуться меня, как река, впадающая в море. Потоки боли смешиваются и сливаются — свежая вода дома престарелых мгновенно впитывается солью, которая пропитывает мои собственные воды, огромные и пронизывающие…

Всё, что я помню, когда тело моей бабушки погружают в постель, а её мысли уносятся прочь, — это отвратительные женщины с оранжевыми бёдрами и блестящими ртами из киоска внизу. Моё напоминание о смерти.

Однажды вечером, выходя из лечебного учреждения, я, дрожа, потея и одновременно замерзший, как лимонный сорбет, открывал дверь машины и сказал себе, что мне

И на этот раз я выберу не какого-нибудь безделушкиного жонглера, а настоящего психиатра, имеющего право выписывать мне лекарства. У меня инфекция под черепом. Мне нужен пенициллин. Возможно, даже удаление зуба…

Это срочно. Я должна быть готова к уходу моей бабушки, к истинной скорби, которая меня ожидает, к скорби надгробий и слез. Я должна, чего бы это ни стоило, вернуть себе ясность ума, вернуться в мир живых, то есть в мир мертвых.

Река Амазонка.

Серая, тяжелая, грязная поверхность, раздутая, как спина огромной рептилии с серебристой чешуей. В стеклянном свете бури медленно, но мощно проносится вся мощь тропиков. С террасы моего отеля я надеюсь на гром и наслаждаюсь, так сильно, первыми признаками исцеления. Что я делаю в Манаусе, столице штата Амазонас? Хороший вопрос. Ноябрь 2005 года. Я согласился быть членом жюри кинофестиваля в Бразилии. Последние два месяца я проходил химиотерапию, последствия которой я начинаю ощущать. Я чувствовал, что готов к путешествию.

Мой психиатр прописала мне антидепрессант и антипсихотик (лучше не обращать внимания на инструкцию к нему, если, конечно, вы не хотите считать себя совершенно сумасшедшим). Она также предложила начать психоанализ, в чистейшей фрейдистской традиции, с кушетки, автоматической речи и серии оговорок… Я согласен. Конечно, у меня нет выбора, но прежде всего, я ей доверяю.

Эта поездка в Манаус кажется мне чудесной. Ни малейшего признака тревоги или суицидальных мыслей. Признаюсь, я не самый лучший судья. Под действием таблеток я крепко сплю на протяжении всех сеансов. Я погружаюсь в кресло под позолоченными панелями манаусского кинотеатра, дрожа от холода — кондиционер работает на полную мощность — и тут же засыпаю.

В то время я постоянно чувствовала сонливость. Я непрерывно ощущала благополучие человека, потягивающегося в постели, разворачивающегося, поднимающего конечности. Точнее, каждый раз, просыпаясь, я испытывала то ощущение, которое уже описывала, тот момент, когда мозг, находящийся в подвешенном состоянии, еще не страдает. Но теперь он больше не тонет! Он остается невесомым, беззаботным, легким. Боже, как это приятно! Я никогда не смогу выразить свою благодарность этому лекарству.

Я ничего не решила. Химия маскирует симптомы, но боль остается, притупленная лекарствами. Мне придется копать все глубже и глубже… Выкопать травмы, дать голос всей этой трясине, которая в конечном итоге поглотила меня. На дне этой темной бездны меня ждет мой отец…

В начале своего анализа я боялся потерять всё вдохновение. С детства я постоянно сублимировал свои тревоги. Уберите их, и мне нечего будет сказать. Я ошибался. Мы слишком часто склонны думать, что художник должен быть сумасшедшим, что это говорит его гений. Ван Гог и его отрезанное ухо. Арто и психиатрическая лечебница Родез. Ницше и умирающая лошадь. Вовсе нет. Вдохновение предшествует болезни, и оно не нужно художнику для самовыражения. Наоборот.

Жерар Гаруст в своей автобиографии L'Intranquille:

«Бред не запускает процесс рисования, и обратное тоже неверно. Для творчества необходима сила. Идеальный художник — не Ван Гог; если бы он не покончил с собой, он создал бы еще более выдающиеся картины. Идеал — Веласкес, Пикассо, который одновременно создал творческое наследие и прожил жизнь. Почему художник не должен иметь право на баланс?»

Итак, давайте проясним ситуацию; так мы всё увидим яснее. В моём случае это великое очищение продлится восемь лет. Я говорю, помню, даже до такой степени, что это граничит с пыткой. Я свожу счёты со своим прошлым, с отцом, с самим собой. Эти битвы, которых я так боялся, в конечном итоге выявили неожиданную добродетель: они не выжали из меня все соки, не опустошили меня, как я опасался. Напротив, они сделали меня сильнее, более… обновлённым.

Наилучшая иллюстрация этого процесса — хирургическое удаление: опухоль обнаружена, удалена, и рана зашита. Заживление может быть долгим и болезненным, но после этого происходит регенерация. Ваши клетки усердно работают, весь организм мобилизован для обеспечения полного и длительного восстановления. Это не травма, это обновление.

Из тысячи страданий, перенесённых и исцелённых на кушетке, одно особенно терзало мою совесть. Я никогда не знала своего отца. Я отрицала его, забывала о нём, стёрла его из памяти. Хорошо. Но было одно, что я не могла игнорировать: отвержение, которое я испытала со стороны семьи Гранже. Меня не отвергли, нет, но, скажем так, отреклись от меня представители клана Сен-Манде.

Например, я всегда была единственной в своей семье, кто носил фамилию Гранже. Где же остальные? Где мои родственники? Моя фамилия была как алая буква: знак отвержения, проклятия. Сегодня, когда люди узнают в одном из моих детей черты моего характера, они восклицают со смехом: «Ты точно Гранже!» Группа существует, корни видны. У нас общая ДНК, история, кровь. Я же, напротив, выросла в пустыне.

Так уж получилось, что, пока я пишу этот рассказ, я готовлюсь к экзамену на французский аттестат зрелости вместе со своей дочерью Изе. Я уже сдавала его с Луи около пятнадцати лет назад, а затем с Матильдой пять лет спустя. Каждый раз, совершенно случайно, во время наших занятий по подготовке к экзамену, я натыкаюсь на Вольтера. Среди событий, оставивших след в его жизни, были его конфликт с шевалье де Роаном и изгнание в Англию.

Известна история: когда рыцарь высмеял его короткое, скромное имя, Вольтер, как говорят, ответил: «Я начинаю своё, ты заканчиваешь своё». Эта фраза находит отклик во мне.

Я тоже испытываю эту особую, отчаянную гордость тех, кто родился без имени. Горькую славу. И я легко могу представить себе Вольтера, изгнанного в Англию, отвергнутого французским королевским двором, высмеиваемого аристократами, зализывающего свою уязвленную гордость в углу.

В подростковом возрасте из-за особенностей школьного образования я часто общался с детьми из старинных и богатых семей. Сколько раз я слышал: «Мои предки жили еще во времена крестовых походов» или «Мое имя происходит из такой-то знатной семьи»?

Конечно, в ответ я всегда презирал этих аристократических марионеток, которые могли говорить только о своем прошлом. Я быстро понял, что у этих наследников нет ни моей энергии, ни моего таланта. Было ясно, что я собираюсь все разрушить, а они останутся позади, с гербами и фамильными портретами.

В телевизионном интервью Гастон Ленотр рассказал, что в раннем детстве один из его учителей предсказал: «Из этого ребенка ничего не выйдет». Шестьдесят лет спустя знаменитый шеф-повар все еще был возмущен этим заявлением. Я понимаю почему.

Но мне не нравится рассматривать свою волю

Как ни странно, я не испытываю никакой симпатии, например, к Эдмону Дантесу, другому экстравагантному мстителю. Почему? Потому что Хитклифф — простолюдин, низший. Он мстит за несправедливость крови, за социальное унижение. Дантес же — жертва заговора и заставляет своих подстрекателей заплатить. Они совершенно разные.

А что же во всей этой истории с Гранже? В клане Сен-Манде никому не удалось добиться успеха. Их история — это лишь череда неудач и отказов, и всё это в значительной степени подпитывается алкоголем. Банка вишни в бренди — вот как я их вижу.

Затем, внезапно, успех пришел благодаря забытому ребенку. В одно мгновение имя Гранже засияло там, где его меньше всего ожидали, среди Марешо, Рока, этой бедной и несчастной семьи… Как вы думаете, что произошло? Мой дед хотел со мной встретиться. Я отказал. Несколько лет спустя, когда ему было за восемьдесят, он повторил свою просьбу. Еще один отказ. На смертном одре – последняя попытка. Последний отказ. Жестоко с моей стороны? Нет, логично. В моих глазах не было причин встречаться со стариком, с которым меня ничего не связывало.

Не знаю, что нашло в старике Марселе, но на смертном одре он решил оформить полис страхования жизни на мое имя. О, не целое состояние: 20 000 евро… Главное – внимание. Но зачем он дал мне эти деньги, если не для своих детей или их потомков? Награда за заслуги, без сомнения. Он, так надеявшийся, что его сыновья, возможно, преуспеют на закате его жизни, нашел утешение в этом: дальний внук, наконец, возвысил фамилию Гранже.

Сначала я отказался, но потом передумал. Я обналичил 20 000 евро и перевел их напрямую на счет моей матери. Это была напоминание о ярко-зеленом 2CV, за который он не хотел платить. Мишель использовала эти деньги, чтобы расширить свои владения вокруг небольшого фермерского дома недалеко от Ножан-ле-Ротру, в регионе Перш.

Сегодня, когда я навещаю её за городом (это бывает редко, у меня аллергия на зелень), она любит показывать мне четыре дерева, которые посадила в своём саду, когда родился каждый из моих детей: каштан для Луи, ещё один для Матильды, розарий для Изе, а затем ещё один каштан для Каито.

Эти деревья растут, они пылают, это правда. Как мои дети. Любуясь их сияющими кронами, я думаю о земле, которая породила этот пыл. Земле, которая, в некотором смысле, была оплачена дедом Сен-Манде. Где бы ты ни был, Марсель, я благодарю тебя за эту землю, которая наконец-то питает наши корни.

Вот оно. Серое, тусклое, изношенное. Или, скорее, разрушенное. Дыхание неба, непрерывный дождь, долгие ночные морозы оставили свой след на его мраморной поверхности. Нет надгробия, простой крест в низком рельефе, нет надписи: могила номер 3169, участок 8, кладбище Сен-Манде Юг, всё просто.

Могила моего отца.

Он не один. Мишелин, его мать, и Эдуард и Жерар, его два брата, тоже там. Все в одной могиле. Марсель, верный выбранному им давно пути, находится в другом месте. На надгробном камне, золотыми буквами, можно прочитать имя каждого из похороненных. Словно квартира на улице Файдерб была запечатана здесь навечно.

Не знаю, откуда взялась эта идея: когда я заканчивал эту книгу, мне показалось уместным посетить кладбище в Сен-Манде-Сюд. Хороший способ завершить эту историю. Тогда я и не подозревал, насколько я был прав: мой отец похоронен, в нескольких могилах, на том самом месте, где шестьдесят лет назад он пытался замуровать свою жену заживо. Моя книга заканчивается там, где началась. Круг замкнулся.

Кто ухаживает за этой могилой? Кто приходит почтить память усопшего? Боюсь, таких немного. В очередной раз родословное древо семьи Гранже оказалось не очень плодотворным.

За глухой стеной кладбища и платанами, выстроившимися в ряд, словно тюльпаны, можно увидеть здания на окраине Парижа. Вдали слышен неразборчивый гул кольцевой дороги. Отсюда не видно ни Музея колоний — простите, Музея иммиграции — ни колышущихся крон деревьев Венсенского леса, но ощущается эта открытость, эта свобода, царившая вокруг этого небольшого кладбища, словно расположенного на краю Сен-Манде.

Чтобы добраться сюда, мне пришлось пересечь 12-й округ и, таким образом, совершить путешествие во времени. Я прошел мимо своей старой школы и ее мощеного двора, пересек площадь с зелеными перилами, где я проводил свои свободные послеобеденные часы, и прогулялся вдоль алых бетонных блоков, которые были убежищем моих детских лет. Мне даже удалось поприветствовать величественные ворота Тронской ярмарки, которая только что открыла свои двери на сезон.

Что я чувствую? Словно океан, пересеченный течениями с контрастными температурами. Среди ледяных глубин прошлого — прошлого семьи Гранже — течет теплое Гольфстрим моего нынешнего существования. Это место захоронения подобно смесителю, вливающему в меня это ужасное и мучительное прошлое, которое сталкивается с теплотой моей собственной судьбы: моих детей, моих романов, моего равновесия.

Жара здесь самая сильная. Холод Сен-Манде не может её рассеять. Я испытываю от неё сильное удовлетворение. Так я узнал — или, вернее, смог, благодаря моей матери и бабушке, — что нужно выбрать другой путь, чтобы избежать проклятия моего имени.

Сейчас, стоя перед этим надгробием, я испытываю скорее ощущение, будто наблюдаю за закрытым делом, заархивированной главой, запечатанной между цементными стенами. В этом месте захоронения есть что-то аккуратное, замкнутое и прямолинейное. Чистое и безупречное завершение.

Я никогда не писала романы с целью сведения счетов или выражения собственных неврозов. Я никогда не говорила себе, например: мой отец был злым, поэтому злодеем в моей книге будет мой отец. Это сложнее, это более многогранно. Я повторяю это снова и снова: мы всегда пишем там, где нам больно. Но я не думаю, что мы хотим выражать свою боль напрямую. Это скорее косвенный дискурс: наши страдания влияют на наше видение, на наш текст; они просачиваются между строк и словами, распространяются, как невидимые чернила. Дайте мне лимонный сок, и я напишу вам книгу. Поднесите пламя свечи поближе, и вы поймете, что я имела в виду, вопреки себе.

В своих триллерах я не пытаюсь рассказывать свою историю окольными путями. Вместо этого я думаю: а вдруг убийца — отец героя, это интересно. Эта мысль приходит мне в голову, потому что она

Я опускаю взгляд к могиле: это первый раз, когда я по-настоящему соприкоснулся со своим отцом. Я немного опоздал, это точно, но это не имеет значения. По правде говоря, Жан-Клод всегда был там, внутри меня, в форме, даже более абсолютной, чем хромосомы, которые я ему обязан.

В глубине души я всегда писал против этого. Именно эти невзгоды давали мне силу. Кант говорил о голубе, который, возможно, считал бы себя свободнее, если бы его не сдерживал ветер. Но верно обратное: птица использует порывы ветра для опоры, черпая из них свою силу. Виктор Гюго: «Птицы хорошо летают только против ветра. А поэзия подобна птице».

Но я не забыла самое важное. Несмотря на трудности, несмотря на нехватку ресурсов, я прежде всего извлекла пользу из тщательного, утонченного и культурного образования. Я до сих пор помню стопку пластинок возле нашего проигрывателя, среди которых были Седьмая симфония Бетховена, Второй фортепианный концерт Рахманинова и «Испанская симфония» Лало. Я помню, как моя бабушка зачитывалась книгами в мягкой обложке, их страницы были покрыты красными пятнами — они выглядели как сгустки свернувшейся крови. Я до сих пор слышу, как подруги моей матери обсуждают глубокий смысл фильма «Последнее танго в Париже»…

Когда дело касается образования, деньги — это не всё. Хотя я вырос в скромных условиях, я был окружен требовательной, интеллектуальной и образованной средой. Представьте себе фрукт. Кожура, конечно, немного грубовата. Но мякоть невероятно нежная, а косточка полна потенциала и плодородия. Что касается ядра, то даже в глубине оно имеет всё необходимое для процветания в наилучших условиях.

Находясь в одиночестве на кладбище Сен-Манде, я начинаю молиться. Не за Жан-Клода или Гранже. Моя молитва посвящена исключительно Андре и Мишель. Я отдаю им молчаливую, сокровенную и непоколебимую дань уважения. Я заново переживаю все несчастья, которые развернулись неподалеку и которые им пришлось пережить; я вспоминаю все те годы, когда я строила свою жизнь исключительно на их любви.

Мне кажется, я вижу их вдали, среди растрепанных платанов. Хочется крикнуть им, голос мой дрожит от волнения, но все же полон радости:

– Я это сделал! У меня получилось!

А ниже, для меня лично:

– Спасибо вам.

Другие книги автора

Опубликовано издательством Альбина Мишеля

ПОЛЕТ АИСТОВ, 1994

Багровые реки, 1998

БРАТСТВО КАМНЯ, 2000

Империя волков, 2003

Чёрная линия, 2004

Присягнувшие тьме, 2007

МИЗЕРЕРЕ, 2008

Лес мертвецов, 2009

ПАССАЖИР, 2011

KАЙКЕН, 2012

ЛОНТАНО, 2015

Конго Реквием, 2016

Земля мертвых, 2018

ПОСЛЕДНЯЯ ОХОТА, 2019

День праха, 2020

ОБЕЩАНИЯ БОГОВ, 2021

КРАСНАЯ КАРМА, 2023

Без солнца. Адская дискотека, 2025

Без солнца. Король теней, 2025

Все последние новости от издательства Albin Michel вы найдете на нашем сайте albin-michel.fr и подписывайтесь на нас в социальных сетях.

Инстаграм:editionsalbinmichel

Facebook:Издательство Альбина Мишеля

YouTube:Издательство Альбина Мишеля

Спасибо за чтение

Вернуться к книге