Цельнометаллическая оболочка (Старики и Бледный Блупер)

Густав Хэсфорд

ЦЕЛЬНОМЕТАЛЛИЧЕСКАЯ ОБОЛОЧКА (СТАРИКИ И БЛЕДНЫЙ БЛУПЕР)

Книга 1

ДУХ ШТЫКА

Я думаю, Вьетнам заменил нам счастливые детские годы.

Майкл Герр,Репортажи

Морпехи ищут парочку хороших ребят...

Рекрут говорит, что его зовут Леонард Прэт.

Командир Герхейм смотрит на тощего парня с загоревшей шеей и тут же называет его «Гомер Куча».

Мы думаем, что он, походу, пытается быть смешным.

Но никто не смеется.

Рассвет.

Зеленые морпехи.

Три младших инструктора кричат:

— ВСТАТЬ В ШЕРЕНГУ! НЕ ДВИГАТЬСЯ! НЕ БОЛТАТЬ!

Пэррис-Айленд, штат Южная Каролина, Военная часть морской пехоты Соединенных Штатов, восьминедельная учебка для невероятно-твердых и безумно-храбрых, построенный в болоте на острове, симметричный и зловещий, как пригородный лагерь смерти.

Командир Герхейм плюет.

— Внимание, девочки. Вы являетесь салабонами Военно-морского корпуса Соединенных Штатов. Не думайте ни секунды, что вы морпехи. Правильно, девочки?

Худощавый техасец с очками, которого парни уже называют «Ковбой», говорит:

— Это ты, Джон Уэйн? Это я? - Ковбой снимает свою жемчужно-серую шляпу и машет ей перед своим потным лицом.

Ковбой смеется. Он бьет своей шляпой по бедру.

Командир Герхейм тоже смеется. Он старший инструктор, мерзкое коренастое чудище в идеальном хаки. Целясь мне пальцем промеж глаз, он говорит:

— Я к тебе обращаюсь. Да-да - к тебе. Рядовой Шутник. Люблю таких. Такой вот запросто придет к тебе домой и трахнет твою сестренку.

Он скалится в ухмылке - и вдруг его лицо каменеет,-Ты, маленький ублюдок. Я знаю твое имя. Твоя жопа в моих руках. Ты будешь учиться. Я научу тебя уму-разуму.

Гомер Куча ухмыляется.

Сержант Герхайм упирается кулаками в бока.

Если вы, девочки, окончите учебку, если вы переживете курс молодого бойца - вы станете идеальным оружием, посланниками смерти, молящимися о том, чтобы началась война. Но до этого дня вы просто блевотина. Вы - низшая форма жизни на земле. Вы вообще нихуя не люди! Вы всего лишь неорганизованная стая скользких, вонючих жаб. Я строг, и поэтому я вам не понравлюсь. Но чем больше вы будете меня ненавидеть, тем большему вы научитесь. Я строг, но я справедлив. У меня здесь нет расовой дискриминации: я презираю всех одинаково и черножопых, и жидов, и макаронников, и латиносов. Вы все здесь одинаково никчемны! А моя задача избавиться от тех, кто не способен служить в моей любимой морской пехоте. Вам это понятно, мрази?

Пара-тройка из нас бормочут:

— Так точно, сэр.

— Не слышу, дамочки.

— Так точно, сэр.

— Все равно не слышу вас, дамочки. ОРАТЬ ТАК, КАК ПОЛОЖЕНО МУЖИКУ С ЯЙЦАМИ.

— ЕСТЬ, СЭР!

— ТАК ТОЧНО, СЭР!

— ЗАЕБАЛИ! УПОР ЛЕЖА - ПРИНЯТЬ!

Валимся на горячую землю.

— Резвости не вижу, гниды! Слушать всем. Мотивацию я вам обеспечу. Чувства боевого товарищества у вас нет. Его я вам тоже обеспечу. Традиций вы не знаете. Традиции я вам преподам. И покажу, как жить, дабы быть их достойным. Сержант Герхайм расхаживает по плацу вытянувшись в струну, руки на бедрах.

— ВСТАТЬ!

Обливаясь потом, поднимаемся. Колени содраны, в ладони впились песчинки.

Сержант Герхайм говорит трем младшим инструкторам:

— Что за жалкий сброд!

Затем поворачивается к нам:

— Гандоны тупорылые! Скорости не вижу. Упали все!

Раз.

Два.

Раз.

Два.

— Резче!

Раз.

Сержант Герхайм переступает через тела, наступает ногами на пальцы, пинает по ребрам ботинками.

— Господи Иисусе! Ты, гнида, сопишь и кряхтишь, прям как твоя мамаша, когда твой старикан ей в первый раз впердолил.

Больно.

— ВСТАТЬ! ВСТАТЬ!

Два. Все мышцы уже болят.

Гомер остается лежать на горячем бетоне.

Сержант Герхайм танцующей походкой подходит к нему, глядит сверху вниз, сдвигает головной убор на лысый затылок.

— Давай, гандон, делай!

Гомер поднимается на одно колено, медлит, затем встает, тяжело втягивая и выпуская воздух. Ухмыляется.

Сержант Герхайм бьет Гомера в кадык - изо всей силы. Здоровенный кулак сержанта с силой опускается на грудь Гомера. Потом бьет в живот. Гомер скрючивается от боли. «ПЯТКИ ВМЕСТЕ, НОСКИ ВРОЗЬ! СМИРНО!» Сержант Герхайм бьет Гомера по лицу тыльной стороной ладони.

Кровь.

Губы его разбиты, рот в крови, но Гомер лишь пожимает плечами и продолжает ухмыляться, будто сержант Герхайм только что вручил ему подарок на днюху.

Все первые четыре недели обучения Гомер не перестает лыбиться, хотя и достается ему - мало не покажется.

Избиения, как нам быстро становится ясно - обычный пункт распорядка дня на Пэррис-Айленде. И это не та херня, которую показывают всяким гражданским в голливудском кино. Сержант Герхайм и три его младших инструктора безжалостно отвешивают удары нам по лицу, в грудь, живот и по спине. Кулаками. Или ботинками - тогда они пинают нас по заднице, почкам, ребрам.

Тем не менее, несмотря на то что Гомера мудохают до усрачки по тщательно выверенному распорядку, все равно не получается выучить его так, как других рекрутов во взводе 30-92. Помню, в школе нас учили на психологии, что дрессировке поддаются рыбы, тараканы и даже простейшие одноклеточные организмы.

Но на Гомера это не распространяется.

Гомер старается изо всех сил, усерднее всех нас.

Но как надо у него ничего не выходит.

Весь день Гомер лажает, но никому никогда не жалуется.

А ночью, когда все во взводе спят на двухъярусных железных шконках - Гомер начинает плакать.

Шепчу ему, чтоб замолчал. Он затихает.

Рекрутам запрещается оставаться наедине с самим собой.

В первый день пятой недели нехило получаю от сержанта Герхайма.

— Веришь ли ты в Деву Марию?

— НИКАК НЕТ, СЭР!

Вопрос явно с подлянкой. Что ни скажешь - все не так, а откажешься от своих слов - сержант Герхайм еще больше навешает.

Сержант Герхайм резко бьет локтем прямо в солнечное сплетение.

— Ах ты, говнюк,- говорит он, и будто ставит точку ударом. Стою по стойке «смирно», пятки вместе, взгляд перед собой, держусь не застонать, стараюсь не выдать боли.

— Ты, гандон и меня от тебя уже тошнит, болтливый ебанат. Или ты сейчас же во всеуслышанье заявишь, что исполнен любви к Деве Марии, или тебе придет пизда.

Лицо сержанта Герхайма - в дюйме от моего левого уха.

— НА СЕРЕДИНУ, РАВНЯЙСЬ! - И слюна из его рта летит мне на лицо.- Ты ведь любишь Деву Марию, рядовой Шутник, так ведь? Отвечай!

— СЭР, НИКАК НЕТ, СЭР!

Я знаю, что сейчас он прикажет

Он уже за моей спиной, и я слышу его дыхание.

— Что ты сказал, рядовой?

— СЭР, РЯДОВОЙ СКАЗАЛ: «НИКАК НЕТ, СЭР!» СЭР!

Мясистая красная рожа сержанта Герхайма начинает раздуваться как кобра при звуках музыки. Его глава буравят мои, они соблазняют меня на ответный взгляд, бросают вызов, чтобы я на какую-то долю дюйма повел глазами.

— Узрел ты свет? Свет истины? Свет великого светила? Путеводный свет? Прозрел ли ты?

— СЭР, ТАК ТОЧНО, СЭР!

— Кто твой командир отделения, хуила?

— СЭР, КОМАНДИР ОТДЕЛЕНИЯ РЯДОВОГО -РЯДОВОЙ ХЕЙМЕР, СЭР!

— Хеймер, на середину!

Хеймер несется по центральному проходу и замирает по стойке «смирно» перед сержантом Герхаймом.

— СЭР, ЕСТЬ, СЭР!

— Хеймер, ты разжалован. Я произвожу рядового тника в командиры отделения.

Кеймер сразу и не знает, что ответить.

— ДА, СЭР!

— Пошел отсюда.

Хеймер выполняет «кругом», проносится обратно по отсеку, возвращается в строй перед своей шконкой, замирает по стойке «смирно».

Я говорю:

— СЭР, РЯДОВОЙ ПРОСИТ РАЗРЕШЕНИЯ ОБРАТИТЬСЯ К ИНСТРУКТОРУ!

— Говори.

— СЭР, РЯДОВОЙ НЕ ХОЧЕТ БЫТЬ КОМАНДИРОМ ОТДЕЛЕНИЯ, СЭР!

Комендор-сержант Герхайм упирается кулаками в бока:

— Никому не хочется командовать, гнида, но кто-то это должен делать. У тебя мозги есть, яйца тоже - потому тебя и назначаю. Морская пехота - это тебе не пехотный сброд. Морпехи погибают, для того мы и есть,

но Корпус морской пехоты будет жить вечно, ибо каждый морской пехотинец - командир, если это потребуется - даже если сейчас он всего лишь рядовой.

Сержант Герхайм поворачивается к Гомеру:

— Рядовой Пайл, теперь рядовой Шутник - твой сосед по шконке. Рядовой Шутник - очень умный пацан. Он тебя всему научит. Даже ссать будешь ходить по его инструкциям.

Я говорю:

— СЭР, РЯДОВОЙ ХОТЕЛ БЫ ОСТАТЬСЯ С ПРЕЖНИМ СОСЕДОМ, РЯДОВЫМ КОВБОЕМ, СЭР!

Мы с Ковбоем подружились, потому что когда ты далеко от дома и напуган до усрачки, то ищешь друзей и пытаешься найти их как можно больше, и выбирать особо некогда. Ковбой - единственный рекрут, который смеется, когда слышит мои шутки. У него есть чувство юмора и на него можно положиться.

Сержант Герхайм вздыхает.

— Ты что, страстью голубой воспылал к Ковбою? Хуй ему сосешь?

— СЭР, НИКАК НЕТ, СЭР!

— Образцовый ответ. Тогда приказываю: рядовому Шутнику спать на одной шконке с рядовым Пайлом.

Сержант Герхайм шествует к своему логову - маленькой комнате в конце отделения.

— Ожей, дамочки, приготовиться... ПО ШКОНКАМ!

Запрыгиваем на шконки и замираем.

— Песня!

Мы поем:

Монтесумские чертоги,

Триполийцев берега

Помнят нас, где мы как боги, Смерть несли своим врагам. Моряки и пехотинцы,

Заглянув на небеса,

Там увидят - мы на страже, Божья гордость и краса.

— Приготовиться... ОТБОИ!

Обучение продолжается.

Я учу Гомера всему, чему умею - от завязывания шнурков до сборки и разборки самозарядной винтовки М-14. Я учу Гомера, что винтовка должна стать ему так же дорога, как сама жизнь.

Неловкие пальцы Гомера собирают винтовку.

Моя собственная винтовка вызывает у меня отвращение - сам ее вид, даже трогать ее противно. Когда я беру ее в руки, то чувствую, какая она холодная и тяжелая. «А ты думай, что это просто инструмент, Гомер. Как топор на ферме».

Гомер расплывается в улыбке. Поднимает глаза на меня.

— Я так рад, Шутник, что ты мне помогаешь. Ты мой друг. Я знаю, что я тормоз. Я всегда был таким. Мне никогда никто не помогал...

Отвожу глаза в сторону.

— Это твои проблемы.

Усердно разглядываю свою винтовку.

Сержант Герхайм продолжает издеваться над ним. Каждый вечер он прописывает Гомеру дополнительные отжимания, орет на него громче, чем на остальных, придумывает для его матери все более живописные определения.

Но про остальных он тем временем тоже не забывает. И нам достается. И достается нам за проколы Гомера. Из-за него нам приходится маршировать, бегать, ходить гусиным шагом и ползать.

Играем в войнушку посреди поля. Рядом с местом «бойни у ручья Риббон-крик», где шесть рекрутов утонули в 1956 году во время ночного марша, предпринятого в дисциплинарных целях, сержант Герхайм приказывает мне забраться на иву. Сейчас я снайпер. Я должен перестрелять весь взвод. Я сел на ветку дерева. Если смогу засечь рекрута и назвать его по имени - он погиб.

Взвод идет в атаку. Я ору «ХЕЙМЕР!», и сраженный Хеймер падает на землю.

Взвод рассыпается. Шарю глазами по кустам.

В тени мелькает зеленый призрак. Я успеваю разглядеть лицо. Открываю рот. Сук трещит. Лечу вниз...

Шлепаюсь на песок. Поднимаю глаза.

Надо мной - Ковбой. - Бах, и ты убит - говорит Ковбой. И ржет.

Надо мною нависает сержант Герхайм. Я пытаюсь что-то объяснять про треснувший сук.

— А ты не можешь говорить, снайпер. Ты убит. Рядовой Ковбой только что тебя жизни лишил.

Как-то на шестой неделе сержант Герхайм приказывает нам бегать по кругу, взявшись левой рукой за член, а в правой держа оружие. При этом мы должны распевать: - Вот - винтовка, вот - елда. Остальное - хуета. И другое: - Мне девчонка ни к чему, М-14 возьму.

Сержант Герхайм приказывает каждому из нас дать своей винтовке имя.

— Другой пизды вам теперь не видать. Прошли денечки, когда вы ебали старую добрую подругу. Отныне ты женат на подруге из дерева и металла!

Передвигаясь бегом, мы распеваем:

Если мой друган не врет -В эскимосских пездах лед.

Перед хавкой сержант Герхайм рассказывает нам, что во время Первой мировой войны Джек Першинг сказал:

— Самое смертоносное оружие в мире - это солдат морской пехоты со своей винтовкой.

Сержант Герхайм объясняет нам, как это важно - понять, что для выживания в бою инстинкт убийцы всегда должен быть включен. Винтовка - лишь инструмент, а убивает закаленное сердце.

Наша страсть к убийству должна быть такой же мощной, как давление в винтовочной патроне.

Если мы не будем чистить свои винтовки как следует, то энергия, высвобождающаяся при взрыве пороха, будет направлена не туда куда надо, и винтовка разлетится на куски. И если наши инстинкты к убийству не будут столь же чисты и надежны -

Полоса препятствий: перебирая руками, спускаемся по канату, который натянут под углом сорок пять градусов над запрудой. Мы висим вверх ногами как обезьяны, сползая вниз по канату головой вперед.

Гомер срывается с этого каната восемнадцать раз. Чуть не тонет. Плачет. Снова лезет на вышку. Пытается спуститься еще раз. Снова срывается.

В секции отделения сержант Герхайм нацепляет на горловину фляжки презерватив «Троян» и швыряет фляжкой в Гомера. Фляжка попадает Гомеру в висок. Сержант Герхайм ревет как бык.

— Морские пехотинцы не плачут!

Гомеру приказано сосать фляжку каждый день после еды.

Во время обучения рукопашному бою сержант Герхайм демонстрирует нам боевую разновидность балета. Он сбивает нас с ног боксерской палкой (это шест метра

полтора длиной с тяжелыми грушами на концах). Мы играем с этими палками. Потом сержант Герхайм приказывает примкнуть штыки.

Сержант Герхайм с демонстрирует атакующие приемы рекруту по имени Барнард, тихому пареньку откуда-то с фермы в штате Мэн. Ударом приклада он выбивает рядовому Барнарду два зуба.

Цель обучения рукопашному бою, объясняет сержант Герхайм - пробудить в нас инстинкт убийцы. Каждый морской пехотинец лично отвечает за все, что должно быть при нем. Все это жестоко, но так и есть.

Рядовой Барнард, с окровавленной челюстью, со ртом как кровавая дыра, тут же доказывает, что усвоил урок. Рядовой Барнард подбирает винтовку и, и находясь в приседе протыкает сержанту Герхайму правое бедро своим штыком.

Сержант Герхайм орет и отвечает вертикальным ударом приклада, но промахивается. Поэтому бьет рядового Барнарда кулаком в лицо.

Сбросив с себя ремни, сержант Герхайм накладывает жгут на кровоточащее бедро. После этого производит рядового Барнарда, который все еще валяется без сознания, в командиры отделения.

— Ебать! Нашелся, кто понял, что миссия штыка -убивать! Из него выйдет ахуеть какой классный боец.

Осмотр. Барахло - на шконку. Сержант Герхайм отмечает, что рядовой Пайл не потрудился побриться.

Сержант Герхайм приказывает Гомеру и командирам отделений пройти в гальюн.

В гальюне сержант Герхайм приказывает нам поссать в унитаз.

— ПЯТКИ ВМЕСТЕ! СМИРНО! ПРИГОТОВИТЬСЯ... П-С-С-С-С...

Сержант Герхайм хватает за шкирку Гомера и силой опускает его на колени, засовывает голову в желтую воду. Гомер пытается вырваться. Пускает пузыри. От страха Гомер дергается все сильнее, но сержант Герхайм удерживает его.

Мы уже уверены, что Гомер захлебнулся, и в этот момент сержант Герхайм спускает воду. Когда поток воды прекращается, сержант Герхайм убирает руку с загривка Гомера.

Теперь каждый раз, когда Гомер допускает ошибку, сержант Герхайм наказывает не его. Он наказывает весь взвод. А Гомера от наказания освобождает. И, пока Гомер отдыхает, мы совершаем выпрыгивания вверх и прыжки в стороны, много-много раз.

Гомер трогает меня за руку, когда мы продвигаемся с металлическими подносами к раздаче.

— У меня ничего не получается, как надо. Мне надо немного помочь. Я не хочу, чтобы из-за меня вам всем было плохо.

Я отхожу от него в сторону.

В первую ночь седьмой недели взвод устраивает Гомеру «темную».

Полночь.

Рядовой Филипс, шестерка, вечно на побегушках у сержанта Герхайма. Шлепает босыми ногами, прокрадываясь по отсеку отделения, чтобы встать на шухере и не проморгать появления сержанта Герхайма.

Сто рекрутов подкрадываются в темноте к шконке Гомера. Гомер даже во сне улыбается. У командиров отделений в руках полотенца и куски мыла.Четыре рекрута набрасывают на Гомера одеяло, цепко держась за углы, чтобы Гомер не смог пошевелиться, и чтобы одеяло заглушало его вопли.

Я слышу тяжелое дыхание сотни разгоряченных человек, слышу шлепки и глухие удары, когда Ковбой

и рядовой Барнард начинают избивать Гомера кусками мыла, которые завернуты в полотенца, как камень в пращу. Он ворочается, пытаясь вырваться.

Весь взвод глядит на меня. Из темноты на меня нацелены глаза, красные как рубины. Гомер перестает вопить. Я медлю. Глаза меня не отпускают. Делаю шаг назад. Ковбой тычет мне в грудь куском мыла и протягивает полотенце.

Я складываю полотенце, закладываю в него мыло и начинаю бить Гомера, который уже не шевелится. Он лежит в темноте, задыхаясь.

Я бью по нему - все сильнее и сильнее, и, когда вдруг слезы начинают катиться из глаз, бью его за это еще сильнее.

На следующий день на плацу Гомер уже не ухмыляется.

И когда Герхайм спрашивает: - Леди! Что должен сделать морской пехотинец, чтобы заработать себе на кусок хлеба?

Мы все отвечаем: - УБИТЬ! УБИТЬ! УБИТЬ!

Гомер не открывает рта. Когда младший инструктор спрашивает нас: - Любим ли мы Корпус, леди?

Весь взвод отвечает, как один человек: - ГАНГ ХО! ГАНГ ХО! ГАНГ ХО!

Гомер по-прежнему молчит.

С каждым новым днем Гомер набирается все больше знаний, все ближе приближается к необходимой кондиции. Теперь его упражнения с оружием отточены как надо, но глаза - как матовые стекла. Никто из рекрутов не чистит свое оружие чаще Гомера. Каждый вечер после ужина Гомер нежно натирает побитый от времени дубовый приклад льняным маслом, так же как те сотни рекрутов, что терли этот кусок дерева до него. Успехи

Гомера растут во всем, но он по-прежнему молчит. Он выполняет все, что ему говорят, но он больше не часть нашего взвода.

Мы замечаем, что Герхайм недоволен таким отношением Гомера. Он напоминает Гомеру что «Ганг Хо» по-китайски означает «работать сообща».

Сержант Герхайм рассказывает ему, что у морских пехотинцев есть правило - они никогда не оставляют погибших или раненых. Сержант Герхайм не перегибает палку и старается особо не дрючить Гомера. Мы и так уже потеряли семь рекрутов, которых уволили по восьмому параграфу. Пацан из Кентукки по имени Перкинс вышел в центральный проход отделения и полоснул штыком по венам. Сержант Герхайм от этой сцены в восторг не пришел, ибо рекрут начал пачкать кровью идеально чистый кубрик сержанта Герхайма.

Сержант Герхайм оставляет Гомера в покое и сосредотачивает свое внимание на остальных.

Воскресенье.

Представление: чудеса и фокусы. Религиозные службы в соответствии с вероисповеданием по выбору - как это расписано в цветных брошюрах, которые Корпус рассылает мамам и папам по всей Америке. Тем не менее, Герхайм доказывает нам, что морская пехота появилась раньше бога,- Сердца можете отдать Иисусу, но жопы ваши принадлежат Корпусу.

После отправляемся хавать.

Звучит команда: - СЕСТЬ!

Мы намазываем масло на куски хлеба, потом посыпаем сахаром.

И теперь, когда сержант Герхайм со своими младшими инструкторами начинает вытрясать из нас душу, мы сообщаем им, как нам это нравится

Когда сержант Герхайм командует: «Окей, леди, выполнить пятьдесят прыжков. А потом из стороны в сторону прыгаем. Много-много раз.

Смеемся и выполняем.

Морской пехоте нужны не роботы. Морской пехоте нужны убийцы. Морская пехота хочет создать людей, которых не уничтожить, людей, не знающих страха.

До выпуска осталось всего несколько дней, и просолившиеся рекруты взвода 30-92 готовы съесть собственные кишки и попросить добавки. Стоит командующему корпуса морской пехоты сказать лишь слово - и мы возьмем вьетконговских партизан и закаленных в боях солдат северовьетнамской армии за их тощие шеи и отрубим им головы.

Солнечный воскресный день. Мы разложили свои зеленые одежки на длинном бетонном столе и оттираем их от грязи.

Уже в сотый раз сообщаю Ковбою, что хочу свою сосиску запихать в его сестренку, и спрашиваю, что бы он хотел взамен.

И в сотый раз Ковбой отвечает: - А что дашь?

Сержант Герхайм расхаживает вокруг стола. Он старается не прихрамывать. Он критикует нашу технику обращения с щетками для стирки, которые стоят на вооружении морской пехоты.

Нам на него насрать, мы уже слишком обвыклись.

— Военно-морской крест я получил на Увадзиме.-говорит сержант Герхайм.- Мне его дали за то, что я учил салаг, как надо кровью истекать. Из солдат морской пехоты кровь должна стекать в небольшие аккуратные лужицы, ибо морские пехотинцы отличаются высокой дисциплинированностью.

Мы его не слушаем. Мы треплемся друг с другом. Та-

кой день - единственное время, когда нам разрешается поболтать.

Филипс - чернокожий балабол.

Произношу вслух: - Гомер разговаривает со своей винтовкой.

С десяток рекрутов поднимают головы. Не знают, что сказать. У некоторых - кислые лица. Другие глядят со страхом.

Собираюсь с силами и говорю еще раз: - Гомер разговаривает со своей винтовкой.

Все замерли. Молчат.

Теперь уже все, кто вокруг стола, ждут продолжения. Глаза будто не могут оторваться от чего-то там, вдалеке - будто пытаются вспомнить дурной сон.

Рядовой Барнард кивает.

— Мне это не раз уже снилось. Моя... винтовка со мной говорила.

И, после паузы: - А я ей отвечал...

— Именно так,- говорит Филипс,- Ага. И голос у нее такой страшный и холодный. Я думал, у меня крыша потекла.

Здоровенный кулак Герхайма вбивает следующее слово Филипса ему в глотку так, что оно вылетает у него из задницы. Филипс падает на пол и больше не поднимается. Лежит на спине. Губы у него разбиты. Он стонет.

Взвод замирает.

Сержант Герхайм упирается кулаками в бока.

— Рядовой Пайл - это восьмой параграф. Все слышали? Рядовой Пайл разговаривает с винтовкой? - значит, у него крыша нахуй съехала. Приказываю отставить всю эту болтовню, гниды. И не позволяйте рядовому Шутнику играться с вашим воображением. Больше ни слова об этом слышать не хочу. Всем понятно? Ни слова.

Ночь над Пэррис-Айленд. Мы стоим в строю, и сер-

жант Герхайм отдает свой последний на сегодня приказ: - Приготовиться к отбою... ОТБОЙ!

И вот мы уже лежим на спине, по стойке «смирно», оружие прижато к груди.

Читаем молитвы:

Это моя винтовка. Таких винтовок много, но эта моя. Моя винтовка - мой лучший друг. Это - моя жизнь. Я должен научиться владеть оружием так же, как владею своей жизнью. Без меня моя винтовка бесполезна. Без моей винтовки бесполезен я. Я должен метко стрелять из моей винтовки. Я должен стрелять точнее, чем враг, который пытается меня убить. Я должен застрелить его до того, как он застрелит меня. И я это сделаю. Клянусь перед богом. Я и моя винтовка - мы защитники моей страны. Мы не боимся врагов. Мы спасители жизни. Пусть будет так. Пока не останется больше врагов и не наступит мир. Аминь.

Гомер открывает рот - впервые за последние недели Его голос звучит все громче и громче. Головы начинают поворачиваться к нему. Тела уже не лежат по стойке «смирно».

В эту ночь дежурит сержант Герхайм. Он подходит к шконке Гомера и останавливается, уперев кулаки в бока.

Гомер не замечает сержанта Герхайма. Вены на шее Гомера вздулись, он продолжает реветь как бык:

— ЭТО МОЯ ВИНТОВКА. ТАКИХ ВИНТОВОК МНОГО, НО ЭТА МОЯ. МОЯ ВИНТОВКА - МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ. ЭТО - МОЯ ЖИЗНЬ. Я ДОЛЖЕН НАУЧИТЬСЯ ВЛАДЕТЬ ОРУЖИЕМ ТАК ЖЕ, КАК ВЛАДЕЮ СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ. БЕЗ МЕНЯ МОЯ ВИНТОВКА БЕСПОЛЕЗНА. БЕЗ МОЕЙ ВИНТОВКИ БЕСПОЛЕЗЕН Я. Я ДОЛЖЕН МЕТКО СТРЕЛЯТЬ ИЗ МОЕЙ ВИНТОВКИ. Я

ДОЛЖЕН СТРЕЛЯТЬ ТОЧНЕЕ, ЧЕМ ВРАГ, КОТОРЫЙ ПЫТАЕТСЯ МЕНЯ УБИТЬ. Я ДОЛЖЕН ЗАСТРЕЛИТЬ ЕГО ДО ТОГО, КАК ОН ЗАСТРЕЛИТ МЕНЯ. ИЯ ЭТО СДЕЛАЮ. КЛЯНУСЬ ПЕРЕД БОГОМ. Я И МОЯ ВИНТОВКА - МЫ ЗАЩИТНИКИ МОЕЙ СТРАНЫ. МЫ НЕ БОИМСЯ ВРАГОВ. МЫ СПАСИТЕЛИ ЖИЗНИ. ПУСТЬ БУДЕТ ТАК. ПОКА НЕ ОСТАНЕТСЯ БОЛЬШЕ ВРАГОВ И НЕ НАСТУПИТ МИР. АМИНЬ.

Сержант Герхайм отвешивает пинок по шконке Гомера.

— Эй - ты, рядовой Пайл...

— А? Что? ЕСТЬ, СЭР! Гомер замирает на шконке лежа по стойке «смирно».

— Как зовут эту винтовку, гнида?

— СЭР, ВИНТОВКУ РЯДОВОГО ЗОВУТ ШАРЛИН, СЭР!

— Вольно, гнида,- ухмыляется сержант Герхайм. -А ты уже совсем классный рекрут, рядовой Пайл. Из всех рядовых в моем стаде у тебя мотивации больше всех. Глядишь, я даже разрешу тебе послужить стрелком в возлюбленном мною Корпусе.

— ТАК ТОЧНО, СЭР!

Сержант Герхайм проходит вдоль всего кубрика.

— РЯДОВОЙ ПАЙЛ МОЖЕТ ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ БЫДЛО НАУЧИТЬ МНОГОМУ. Он доведен до кондиции. Вы все доведены до кондиции. Завтра вы превратитесь в морских пехотинцев. ПРИГОТОВИТЬСЯ... ОТБОЙ!

Выпуск.

Тысяча свежеиспеченных морских пехотинцев стоят навытяжку, подтянутые и загорелые, в безукоризненной форме, начищенные винтовки прижаты к груди.

Во взводе 30-92 звание отличного курсанта получает Гомер. Он награждается комплектом парадного обмундирования и получает разрешение промаршировать в этой форме при выпускном прохождении взводов. Генерал, начальник Пэррис-Айленда пожимает ГомеРУ РУУ одаривает его своим «Благодарю за службу». Руководитель нашего выпуска прицепляет ему на грудь знак «СТРЕЛОК ВЫСШЕГО РАЗРЯДА», а командир нашей роты объявляет Гомеру благодарность за лучший результат по стрельбе во всем учебном батальоне.

Генерал говорит в микрофон:

— Узрели вы свет? Свет истины? Свет великого светила? Путеводный свет? Прозрели ли вы?

И мы аплодируем и орем в ответ, исполненные беспредельного восторга.

Начальник запевает. Мы подхватываем:

Хей, морпех, ты не слыхал?

Хей, морпех...

Эл-Би-Джей приказ отдал.

Хей, морпех...

К маме с папой не придешь.

Хей, морпех...

Во Вьетнаме ты помрешь.

Хей, морпех...

После выпускного церемониала мы получаем предписания. Ковбой, Гомер, рядовой Барнард, Филипс и большинство прочих

Согласно моему предписанию, после выпуска из УПП я должен отправиться в Начальную школу военной журналистики в Форт Бенджамин Харрисон в штате Индиана. Сержант Герхайм выражает свое отвращение по поводу того, что я буду военным корреспондентом, а не солдатом-пехотинцем. Он обзывает меня тыловой

крысой, штабной сукой. Говорит, что только говнюкам вся халява достается.- Дрочка окончена. Вы больше не гниды. С сегодняшнего дня вы морпехи. Морской пехотинец - это навсегда...

Последняя ночь здесь.

Сержант Герхайм вручает мне свои наручные часы и фонарик.

— Спокойной ночи, морпех.

Я хожу взад-вперед по отделению между двумя безукоризненно ровными рядами шконок.

Завтра на рассвете мы усядемся в автобусы и нас повезут в Кемп Гайгер, в Северную Каролину.

В отсеке отделения тихо, как в мертвецкой в полночь. Тишину нарушает лишь поскрипывание кроватных пружин, да изредка кашлянет кто-нибудь.

Как раз собираюсь будить сменщика, и тут слышу голос. Кто-то из рекрутов разговаривает во сне.

Замираю на месте. Прислушиваюсь. Еще один голос,

если сержант Герхайм их услышит - всем пизда. Спешу на звуки голосов.

Это Гомер. Разговаривает со своей винтовкой. Слышу шепот. Потом слабый, манящий стон, уже женским голосом.

Винтовка Гомера не висит, как положено, на шконке. Он держит ее в руках, обнимает,- Ну что ты, что ты... Я люблю тебя.

И добавляет с несказанной нежностью:

— Я отдал тебе лучшие месяцы своей жизни. А теперь отдай их мне ты.

Я щелкаю выключателем фонарика. Гомер не обращает на меня никакого внимания.

— Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! ПОНИМАЕШЬ? Я ВСЕ СМОГУ. Я СДЕЛАЮ ВСЕ, ЧТО ТЫ ЗАХОЧЕШЬ!

Трогаю Гомера за плечо.

— Э, Гомер, заткнись, да? Мне же сержант Герхайм ебало начистит.

Гомер садится на шконку. Смотрит на меня. Снимает рубашку и завязывает ею глаза. Начинает разборку винтовки.

— Я в первый раз сейчас вижу ее голенькой.

Стягивает повязку. Пальцы продолжают разбирать винтовку на части. А затем он начинает нежно ласкать каждую деталь.

— Ну посмотри на эту милую предохранительную скобу. Ты когда-нибудь видел кусок металла прекраснее?

Он начинает собирать детали: - И соединительный узел такой красивый...

Гомер продолжает бормотать, а его натренированные пальцы тем временем собирают черную стальную машину.

Гомер лезет рукой под подушку и вытаскивает заряженный магазин. Он нежно вводит стальной магазин в винтовку, в свою Шарлин.

— Гомер... Откуда у тебя боевые патроны?

К этому времени уже многие парни поднялись, шепчут друг другу: - Что там?

Сержант Герхайм включает свет в конце отсека.

— НУ, ГОМЕР, ПОЙДЕМ-КА СО МНОЙ.

В прошлый раз, когда сержант Герхайм поймал рекрута с боевым патроном - всего одним патроном - он заставил его выкопать могилу в десять футов длиной и на десять же футов в глубину. Всему взводу пришлось торчать в строю навытяжку на этих «похоронах».

Я говорю Гомеру: - Ох, в какое же дерьмо ты попал...

Взрыв света из потолочных ламп. Отсек залит светом.

— ЧТО ЗА ИГРЫ В МИККИ МАУСА ВЫ ТУТ УСТРОИЛИ?

Сержант Герхайм надвигается на меня, как бешеный пес. Его голос разрывает отсек на части:

— ВЫ ПРЕРВАЛИ МОИ СЛАДКИЕ СНЫ, ЛЕДИ. ДУМАЮ, ВАМ ПОНЯТНО, ЧТО ВАС ЖДЕТ!

Гомер слетает со шконки, разворачивается лицом к сержанту Герхайму.

Весь взвод уже на ногах, все ждут, что предпримет сержант Герхайм, и все уверены, что поглазеть на это стоит.

— Рядовой Шутник. Говнюк! На центральный проход.

Шевелю задницей.

— ЕСТЬ, СЭР!

— Ну, гнида, докладывай. Почему рядовой Пайл после отбоя не в койке? Почему у рядового Пайла оружие в руках? Почему ты до сих пор его не научил жизни?

— СЭР, обязан доложить инструктору, что у рядового... Пайла... полный магазин, магазин примкнут и оружие готово к бою, СЭР.

Сержант Герхайм глядит на Гомера и кивает головой, яжело вздыхает.

— Слушай сюда, рядовой Пайл. Приказываю - положить оружие на шконку и...

— НЕТ! Я ЕЕ НЕ ОТДАМ! ОНА - МОЯ! СЛЫШИШЬ? ОНА - МОЯ! Я ЛЮБЛЮ ЕЕ!

Герхайм окончательно выходит из себя.

— СЛУШАЙ СЮДА, ЕБАНЫЙ ОБОССАННЫЙ МУДИЛА. ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ ОТДАТЬ МНЕ ЭТО ОРУЖИЕ, ИЛИ Я ОТОРВУ ТЕБЕ ЯЙЦА И ЗАБЬЮ ИХ ТЕБЕ В ГЛОТКУ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ, МОРПЕХ? ДА Я ТЕБЕ СЕРДЦЕ СЕЙЧАС ВЫГРЫЗУ, МАТЬ ТВОЮ!

И вдруг сержант Герхайм стихает. И выражением глаз, и всем своим обликом он становится похож на странника, вернувшегося домой. Он - хозяин, и ему в полной мере подвластны, и он сам, и мир, в котором он живет. 26

Лицо его обретает какую-то леденящую кровь красоту, по мере того как темная сторона его натуры выползает наружу. Он улыбается. В этой улыбке нет ни капли дружелюбия, эта улыбка преисполнена зла, будто это не сержант Герхайм, а оборотень, человек-волк, обнаживший клыки.

— Рядовой Пайл, я горжусь...

Бум.

Стальная накладка приклада бьет Гомера в плечо.

Пуля калибра 7,62 мм, остроконечная, в медной оболочке разрывает сержанту Герхайму спину.

Он падает.

Мы все замираем, уставившись на сержанта Герхайма.

Сержант Герхайм приподнимается и садится, как будто ничего не произошло. На какую-то секунду мы вздыхаем с облегчением. Гомер промахнулся! А затем темная кровь толчком выплескивается из крохотной дырочки на груди сержанта Герхайма.

Выпученные глаза сержанта Герхайма заворожено глядят на эту кровавую розу на груди. Он поднимает взгляд на Гомера.

— Слушай, как там, Гомер, мы все - твои братаны, братья твои, друган. Я ведь твой сосед по шконке. Я -

— Конечно, - говорит Ковбой,- Тихо, Гомер, не гоношись. Мы тебе зла не желаем.

— Так точно,- говорит рядовой Барнард.

Гомер никого не слышит.

— Вы видели, как он на нее смотрел? Видели? Я знаю, чего он хотел. Знаю... Этот жирный боров...

— Гомер...

— А мы можем вас всех убить. И вы это знаете, - Гомер ласково поглаживает винтовку,- Вы же знаете, что мы с Шарлин можем вас всех убить?

Гомер наводит ствол винтовки мне в лицо.

На винтовку я и не гляжу. Я смотрю Гомеру прямо в глаза.

Я знаю, что Гомер слишком слаб, чтобы в полной мере управлять своим смертоносным орудием. Винтовка - лишь инструмент, а убивает закаленное сердце. А Гомер - это прибор с дефектом, который не способен управлять той силой, которую должен найти в себе и исторгнуть вовне.

Гомер улыбается нам всем, и это прощальная улыбка на смерти, жуткий оскал черепа. Выражение этой улыбки меняется -

— НЕТ! Не...

Бум.

Гомер падает замертво. Его голова превратилась в жуткую мешанину из крови, лицевых костей, черепных жидкостей, выбитых зубов и рваных тканей. Кожа какая-то ненастоящая, будто глина.

Гражданские, понятное дело, как обычно, потребуют расследования. Но в ходе этого расследования рекруты взвода 30-92 покажут, что рядовой Пратт, хотя и обладал высокой мотивацией к службе, входил, однако, в число тех десяти процентов, кому нельзя служить в возлюбленном нами Корпусе.

Я выключаю верхний свет.

Объявляю:

— Приготовиться к отбою. ОТБОИ!

Взвод падает на сотню шконок.

Внутри меня - холод и одиночество. Но я не одинок. По всему Пэррис-Айленду нас тысячи и тысячи. А по всему свету - сотни тысяч.

Пытаюсь заснуть...

Лежа на шконке, притягиваю к себе винтовку. Она начинает со мной разговаривать. Слова вытекают из дерева и металла и вливаются в руки. Она рассказывает мне, что и как я должен делать.

Моя винтовка - надежное орудие смерти. Моя винтовка - из черной стали. Это наши, человеческие тела -мешки, наполненные кровью и мясом, и их так легко проткнуть и слить эту кровь, но наши надежные орудия смерти так просто не испортить.

Мое оружие мне послушно. Я просто подержу в руках Ванессу, винтовочку мою. Я обниму ее. Я просто чуть-чуть ее подержу...

Тишина. И в этой темноте сто человек, как один, начинают читать молитву.

Я гляжу на Ковбоя, затем - на рядового Барнарда. Они все понимают. Холодные оскалы смерти застыли на их лицах. Они мне кивают.

Новоиспеченные солдаты морской пехоты из моего взвода лежат по стойке «смирно», вытянувшись горизонтально на шконках, винтовки прижаты к груди.

Я начинаю читать:

Это моя винтовка.

Много таких, как она, но именно эта - моя...

СЧЕТЧИК ТРУПОВ

Я видел лучшие умы моего поколенья - безумьем убиты, истощены, истеричны и голы...

Аллен Гинзберг, Вопль

Псих - это человек, который только что осознал, что творится вокруг.

Уильям С. Берроуз

Последний день перед встречей нового, 1968 года по вьетнамскому календарю мы со Стропила проводим у лавки на Фридом Хилл.

Стропила - военный фотокорреспондент. Он думает, что я реально крутой морпех.

Мне приказано написать тематическую статью о центре отдыха на Фридом Хилл на высоте для журнала «Leatherneck». Я - военный корреспондент при -й дивизии морской пехоты. Моя работа заключается в том, чтобы писать бодрые новостные бюллетени, которые раздаются высокооплачиваемым гражданским корреспондентам, которые живут со своими служанками азиатского происхождения в больших отелях Да-Нанга.

Сегодня утром мой начальник решил, что статью, которая может реально вдохновить войска на великие свершения, можно написать о «высоте 327». Прикол в том, что «высота 327» была первой точкой, которую заняли американские войска.

Мои последние три операции меня вымотали до усрачки; в поле корреспондент - такой же солдат, как и все.

Мы направляемся в кинотеатр, который больше похож на склад, и любуемся там на Джона Уэйна. Сидим

в самых первых рядах, рядом с группой пехотинцев. Пехотинцы развалились поперек кресел, задрав грязные тропические ботинки на кресла перед ними. Они все бородатые, немытые, одеты не по форме. Все поджарые и злобные - так обычно выглядят люди, вернувшиеся живыми после долгих скитаний по джунглям и болотам.

Джон Уэйн прекрасен как солдат, он чисто выбрит, одет в щегольскую форму в тропическом камуфляже, сшитую точно по фигуре. Ботинки на его ногах блестят, как кусок хорошего угля. Позднее, в самом конце фильма, Джон Уэйн уходит в закат с отважным мальчонкой-сиротой.

Экран тускнеет, включается верхнее освещение, и одна из крыс говорит: - Пехотинцы ебаные животные, и ничего более...

Пехотинцы оборачиваются. Один из них поднимается. Направляется к ряду, где расселись крысы.

Крысы смеются, пихают друг друга, передразнивают его, изображая, какое сердитое у него лицо. И вдруг замолкают. Они не могут отвести глаз от этого лица, на котором появляется улыбка. Он улыбается, будто ему известен какой-то жуткий секрет.

Крысы не спрашивают у него, почему он так улыбается. Лучше им этого не знать.

Еще один пехотинец вскакивает, хлопает улыбающегося пехотинца по руке и говорит: - Брось, Зверь. Ерунда. Этих мудаков мы мочить не будем.

Улыбающийся морпех делает шаг вперед, но тот, что поменьше, преграждает ему путь.

Я говорю:

— А говорят, морпехи все сплошь убийцы. По мне, так вы, девочки и на убийц то не похожи.

Улыбающийся доселе пехотинец уже не улыбается. Он говорит:

— Так-так-так, сукин ты сын...

— Не лезь, Зверь, - говорил мелкий морпех.- Я этого засранца знаю.

Мы с Ковбоем бросаемся друг на друга, боремся, пихаемся и колотим друг дружку по спинам.

— Старый ты козел. Как ты? Что нового? Кого успел поиметь?

— Только твою сестренку, братишка. Ну, лучше уж сестренку, чем маманю, хоть у тебя то и маманя ничего.

— Слушай, Шутник, а я уж размечтался, что больше с тобой, говнюком и не встречусь никогда.

Я смеюсь:

— Ковбой, засранец ты этакий. А выглядишь ты сурово. Если б не знал, что ты от природы трусливый зайчик, я б тебя испугался.

Ковбой фыркает.

— Знакомься, это Зверь. Вот он - суровый малый.

Здоровенный морпех ковыряет пальцем в носу.

— Проверять не рекомендую, сука.

Я говорю:

— А это Стропила. Он фотограф.

— Ты фотограф, да?

Мотаю головой.

— Военный корреспондент.

Зверь оскаливается.

— Много войны повидал?

— Хорош пиздеть, урод. У меня в два раза больше операций, чем у любого из вас. А сюда я просто заехал отдохнуть от тяжких дел. Моя контора - в Фу-Бай.

— Правда? Ковбой толкает меня кулаком в грудь. Это наш район.

Я ухмыляюсь.

— Сержант Герхайм мог бы гордиться, если б это услышал.

— Да,- отвечает Ковбой, кивая головой.- Согласен.

Он смотрит куда-то в сторону.

— Терпеть этот Вьетнам не могу. У них тут даже лошадей нет. Охуеть можно - на весь Вьетнам ни одной лошади.

Ковбой разворачивается и знакомит нас с мужиками из своего отделения: Алиса, чернокожий, такой же здоровяк, как и

У Безумного Эрла на плече висит автоматическая винтовка М-16, но в руках он держит еще и ружье «Ред райдер». Он тощий, будто из концлагеря сбежал, а все лицо его состоит из длинного острого носа и пары запавших щек по бокам головы. Глаза кажутся еще больше под толстыми стеклами, а одна дужка дымчатых очков, что выдают в морской пехоте, прикручена проволокой, которой могло бы быть и поменьше. Зверь поднимает пулемет М-60 и упирает приклад в бедро, направив черный ствол вверх под углом в сорок пять градусов. Безумный Эрл поворачивается к Ковбою и говорит:

— Надо б нам поторапливаться, братан. Мистер Недолет нам пизды даст, если опоздаем.

Ковбой собирается, - Так точно, Граф. Но ты с Шутником сначала переговори. Мы на острове вместе были. Он про тебя такое напишет - знаменитым станешь.

Безумный Эрл глядит на меня. Лицо его не выражает ничего.

— Именно так. Меня Безумный Эрл зовут. Гуки меня любят страшно, покуда я их не грохну. Потом уже не любят.

Я ухмыляюсь.

Безумный Эрл тоже ухмыляется, показывает большие пальцы и говорит: - Выдвигаемся, Ковбой - и выводит отделение из кинотеатра.

Ковбой делает несколько шагов к двери, оборачивается, машет рукой, улыбается.

Показываю ему средний палец.

Когда Ковбой уходит за своими, мы со Стропилой смотрим мультики про розовую пантеру. Потом берем свои винтовки и отправляемся в лавку, которая по виду ничем не отличается от обычного склада. Покупаем там разную недорогую хавку.

Стоим в очереди, чтобы расплатиться за еду военными платежными чеками. Стропила мнется, придумывает, как бы получше сказать.

— Шутник, я на операцию хочу. Я в стране уже почти три месяца. Три месяца. А чем занимаюсь? Только рукопожатия щелкаю на наградных церемониях. Мне надоело уже.

Он протягивает чеки миловидной кассирше-вьетнамке.

Когда мы выходим за дверь, юный вьетконговец-стажер насильно заставляет разрешить ему почистить мне ботинки, а тем временем его старшая сестренка демонстрирует свою грудь Стропиле.

— Не гоношись, Строп, ради твоей же пользы. Успеешь ты еще на операцию.

— Шутник, помоги, а? Как я смогу учить географию, если мира не видел? Забери меня с собой в Фу-Бай. Договорились?

— Ага, а там тебя замочат на первом же выезде, и я же буду виноват. Вернусь на гражданку, а там твоя мамочка меня разыщет. И до усрачки меня от мудохает. Нет, Строп. Ответственности за твою жопу я нести не хочу.

— Ты уже ее несешь. Я же только младший капрал.

Мы со Стропилой заходим в контору Объединенных

организаций обслуживания вооруженных сил и обмениваемся шуточками с девчонками, которые в ответ хлопают глазами и угощают нас бубликами. Мы спрашиваем девчонок, не думают ли они, что с этими бубликами мы должны удовлетворять свои плотские желания, а они отвечают, что больше, чем дырка от бублика мы не заслужили.

В конторе лежат кучи писем, которые пишут нам дети из Америки.

Дорогие Солдаты:

Мы узнали, что во Вьетнаме все самые смелые, живые или мертвые. Мы все стараемся помочь вам вернуться домой в свои дома. Мы помогаем Красному кресту помогать солдатам. Мы поможем вам и вашим союзникам вернуться обратно. Если можно, мы пошлем вам подарки.

С приветом из вашей страны,

Чери

Дорогой боевой товарищ:

Мне восемь лет. У меня есть брат. У меня есть сестра. Там, наверно, грустно.

Искренне Ваш,

Джефф

Дорогой американец:

Мне хотелось бы поговорить с тобой по-настоящему, а не через открытку. У нас есть собака, она такая классная. Она черная, с длинными волосами. Меня зовут Лори. Я всегда буду упоминать о тебе в своих

молитвах. Скажи всем, что я люблю их всех, и тебя тоже. Ну, пока.

Твой друг Лори

Стропила пишет письмо матери.

Достаю черный маркер и рисую жирное «X» на числе на крутом бедре голой женщины, которую я нарисовал на фанерной перегородке позади своих нар. На моем бронежилете, на задней стороне - уменьшенная копия той же самой женщины.

Практически у каждого морпеха во Вьетнаме есть свой календарь срока службы - обычных дней и еще бесплатного приложения за то, что он морпех. Некоторые рисуют их маркерами на бронежилетах. Некоторые украшают ими каски. Рисунки бывают разные, но самый популярный - девушка с большим бюстом, которая разлинована на кусочки, как сборная картинка-головоломка.

Статья, которую я пишу это шедевр на самом деле. Требуется настоящий талант, чтобы убедить людей в том, что война - это захватывающее приключение. Приезжайте все в экзотический Вьетнам, жемчужину Юго-Восточной Азии, здесь вы познакомитесь с интересными людьми, наследниками древней культуры, которые пробудят в вас интерес к жизни...

Валюсь в койку. Пытаюсь заснуть.

Заходящее солнце заливает оранжевым светом рисовые поля за проволочным заграждением.

Полночь. Где-то под нами, в деревне Догпэтч, гуки запускают фейерверки, отмечая вьетнамский Новый год. Мы со Стропилой забрались на жестяную крышу нашей хибары, откуда хорошо видны салюты, которые запускают с аэродрома Да-Нанга.

Не прекращая жевать, Стропила говорит:

— Я думаю, объявят перемирие, ведь Тет у них большой праздник.

Пожимаю плечами.

— Ну, наверное, из-за того, что сегодня праздник, особенно трудно отказаться от удовольствия пострелять по тем, кого уже давно пытаешься убить.

И вдруг «у-у-у-ш-ш-ш...»

Это по нам.

Стропила, раскрыв от изумления рот, вскакивает на ноги. Он смотрит на меня как на сумасшедшего.

Мина разрывается в пятидесяти ярдах от нас.

Повсюду вокруг холма оранжевые пулеметные трассеры взмывают к небу. В противника летят мины. Бьет артиллерия. Ракеты летят на нас. Осветительные заряды вспыхивают над рисовыми полями. Ракеты горят, плавно опускаясь вниз на миниатюрных парашютах.

Пару секунд прислушиваюсь, потом хватаю за шкирку Стропилу и тащу его обратно в хибару.

— Хватай оружие.

Беру свою М-16. Щелкаю магазином. Кидаю набитый магазинами патронташ Стропиле.

— Заряжай.

Ракеты мерцают как фотовспышки.

Нападению подверглись все основные объекты Вьетнама, имеющие военное значение.

В Сайгоне посольство Соединенных Штатов захвачено отрядами партизан. Термин «укрепленный район» отныне потерял свое значение. Всего в пятидесяти ярдах дальше по холму, возле генеральских апартаментов, группа

Все начинают говорить одновременно.

Майор Линч спокоен. Он стоит в центре этого бедлама и пытается отдавать нам приказания. Никто не слушает. Он заставляет нас себя услышать. Его слова вылетают отрывисто, как пули из пулемета.

— Задернуть молнии на бронежилетах. Ты, морпех, каску надень. Примкните магазины, но не досылайте патрон в патронник. Всем приказываю заткнуться нахер. Шутник! Я приказываю снять этот чертов значок. Ну, как это будет выглядеть? - тебя убьют, а у тебя па-цифик на груди.

— Есть, сэр!

— Двигай в Фу-Бай. У капитана Февраля сейчас каждый на счету.

Стропила делает шаг вперед.

— Сэр? Можно мне поехать с Шутником?

— Что? Громче говори.

— Я Комптон, сэр. Хочу в дерьме поплавать.

— Разрешаю. И - добро пожаловать на борт.

Майор отворачивается, начинает орать на новичков.

Я говорю:

— Сэр, я думаю, что не...

— Ты еще здесь? Исчезни, как можно скорей. И салагу забирай. Отвечаешь за него.

Майор отворачивается и начинает рявкать, отдавая приказы по организации обороны информбюро 1-й дивизии морской пехоты.

На аэродроме Да-Нанга царит хаос, реактивные снаряды противника уничтожили кучу хибар, морских пехотинцев и «Фантомов». Обращаюсь к крысе в очках с толстыми стеклами. Он читает сборник комиксов. Используя командный голос, довожу до этой крысы, что я офицер и имею личное поручение от командующего корпуса морской пехоты.

В тысячах футов вокруг нас Вьетнам выглядит как узкая полоска земли, которую бог усыпал игрушечными танками, самолетами, множеством деревьев и морских пехотинцев.

Мы идем на посадку на военную базу Фу-Бай. Стропила прижимает к себе три черных «Никона», словно железных младенцев.

Я смеюсь:

— Когда пехотинцы увидят, что знаменитый Стропила наконец-то прибыл, они сразу поймут, что войне конец.

Стропила улыбается.

Стропила получил свое прозвище в ту ночь, когда он свалился с стропил в клубе «Тандербэрд» штаба 1-й дивизии морской пехоты. Места нам достались сзади, возле дверей, и Стропила решил, что единственная возможность рассмотреть полуголых танцовщиц получше - этс залезть на Стропила.

Генерал Моторе со своим штабом тоже заглянул на представление.

Стропила полетел со стропил как ракета, разнес вдребезги генеральский столик, залил всех пивом, снес генерала вместе с четырьмя офицерами его штаба так, что они шлепнулись на свои высокопоставленные задницы. Офицеры штаба схватили Стропилу.

Генерал Моторе поднял руку. На зал опустилась тишина. В отличие от многих других генералов морской пехоты, генерал Моторе действительно выглядел как генерал морской пехоты, с серыми глазами оттенка оружейного металла, с лицом грубым, но выразительным.

Стропила уставился на генерала, улыбаясь как дурак. Его шатнуло в сторону. Он попытался было сделать шаг, но понял, что ходить не в состоянии.

Генерал Моторе приказал убрать остатки разбитого стола. Затем предложил Стропиле свой собственный стул.

Стропила улыбнулся и свалился на складной металлический стул.

Следующим жестом генерал приказал артистам продолжать представление.

Юморист из Австралии и потные танцовщицы продолжали стоять в замешательстве.

Стропила встал. Покачался немного и, обмякнув, свалился рядом с генералом. Обнял его за плечо рукой. Генерал Моторе смотрел на него, не выражая никаких эмоций. Стропила сказал:

— Слушай, брат, а я летать умею. Видал, как я летел?

Сделал паузу.

— Ты думаешь... я пьяный?

Осмотрелся.

— Шутник? А где Шутник? Шутник - мой брат, сэр. Мы, рядовой и сержантский - сплоченный состав, понял? Неоспоримо. А вон тех красоток я люблю.

Генерал Моторе посмотрел на Стропилу и улыбнулся.

Стропила посмотрел на генерала с выражением, с каким пьяницы глядят на людей, изрекающих нечто сверх их понимания. Потом улыбнулся. Кивнул головой.

К концу представления Стропила мог держаться на ногах только в присутствии стенки, на которую мог бы опереться.

Генерал Моторе взял руку Стропилы, положил ее себе на плечи и вывел его из солдатского клуба. Оставив офицеров штаба позади, он помог Стропиле проковылять вниз по холму, по узкой тропе, проложенной через проволочные паутинки и спирали.

Сейчас С-130 «Геркулес» крутит лопастями, выруливая на стоянку. Мы со Стропилой выпрыгиваем вместе с остальными попутчиками.

На левую сторону аэродрома отогнали три поврежденных С-130. С правой стороны - остов еще одного С-130 с выпущенными наружу внутренностями, обугленный, еще дымящийся. Люди в космических костюмах из фольги брызгают на разорванный металл белой пеной.

Мы со Стропилой идем по снова ставшей скользкой грунтовке до военной базы Фу-Бай.

Фу-Бай - это широкая глинистая лужа, разделенная на кварталы ровными рядами каркасных хибар. Самое крупное строение в Фу-Бай это штаб 3-ей дивизии морской пехоты. Большое деревянное здание возвышается здесь символом нашей мощи, храмом для тех, кто влюблен в эту мощь.

Мы останавливаемся у помещения охраны. Здоровый морпех приказывает нам разрядить оружие. Выщелкиваю магазин из своей М-16. Стропила делает то же самое. Я пристально смотрю на тупорылого морпеха, что бы показать ему, что намерен играть по своим правилам. Он черкает на дощечке огрызком желтого карандаша.

Неожиданно морпех толкает Стропилу в грудь своей каштановой деревянной палкой.

— Салага?

Стропила кивает.

— В наряд пойдешь. Будешь для моих бункеров мешки песком насыпать.

Морпех указывает согнутым пальцем на бункер охраны посередине дороги. Из бункера вырван здоровый кусок. Минометный снаряд пробил один ряд мешков и повредил другой, из которого теперь сыпется песок.

Я говорю:

— Он со мной.

С презрительной ухмылкой сержант весь напрягается под своим новеньким, чистым полевым обмундированием, какое носят в Америке. На белой его каске красным выведено «Военная Полиция», ремень белый с золотой пряжкой, на нем орел, земной шар и якорь, ярко блестит новенький пистолет сорок пятого калибра, как и черные начищенные до блеска ботинки. Морпех говорит: - Он будет делать то, что я скажу.

Я киваю.

— Так точно. Точно так, писарь ты ебаный. Он младший капрал. И приказы ему отдаю я.

Морпех пожимает плечами.

— Ну, хорошо. Хорошо, урод. Можешь отдавать ему приказы. Ты сам будешь набивать мешки песком, карал. Много, много мешков.

— Нет уж, тупорылая ты деревенщина. Никак нет, свинья ебаная. В твою рабочую команду Микки Мауса записываться я не собираюсь. И знаешь, почему?

Я вгоняю магазин обратно в свою М-16 и передергиваю затвор, досылая патрон.

А вот сейчас я уже улыбаюсь. Улыбаясь, я вдавливаю пламегаситель в рыхлый живот морпеха и жду, когда он издаст лишь звук, любой звук, или пошевелится хоть чуть-чуть, и вот тогда я нажму на спусковой крючок.

У морпеха отвисает челюсть. Больше сказать ему нечего. Полагаю, он больше не хочет, чтобы я набивал его мешки песком.

Дощечка с карандашом падают на землю.

Пятясь спиной назад, морпех отступает в свой бункер, так и не закрыв рта и с поднятыми руками.

Какое-то время Стропила от испуга не может рта открыть.

Я говорю:

— Привыкнешь еще к местным порядкам. Сам изменишься. Все поймешь.

Стропила по-прежнему молчит. Мы идем дальше. Наконец он говорит:

— Ты ведь мог его убить. Ни за что.

— Нуда.

Стропила молчит. Его переполняют вопросы, но он молчит.

— Вольно. - говорю я ему - Не обманывай себя, Стропила, здесь война. В этом говенном мире у тебя времени не будет, чтобы разбираться, что к чему. Что сделаешь, тем и станешь.

Стропила кивает, но ничего не говорит в ответ. Я понимаю, что сейчас у него в душе творится.

Информационное бюро оперативной группы «Экс-Рей», подразделения, которому поставлена задача прикрывать подразделения 1-й дивизии, временно действующие в зоне действий 3-ей дивизии, представляет собой маленькую хибару, которая построена с использованием брусков два на четыре дюйма и подневольного труда.

К двери из проволочной сетки приколочена красная табличка, на которой желтыми буквами написана аббревиатура бюро. Крыша хибары сделана из листов оцинкованной жести, а стены - из мелкоячеистой сетки, назначение которой - спасать нас от жары. По бокам хибары флотские строители прибили зеленые куски нейлона. Эти пыльные полотна закатываются вверх во время дневной жары, а ночью опускаются вниз для защиты от свирепых муссонных дождей.

Около сотни пехотинцев постарались втиснуться во все возможные уголки. Каждому пехотинцу выдан Личный лист, это такой отпечатанный формуляр для

внесения личных данных, которые нужны для того, чтобы отправить фотографию пехотинца в газету в его родном городишке.

Дейтона Дейв фотографирует, а Чили-Барыга помогает:

— Улыбнись, гандон. Скажи п-и-и-и-ська. Следующий.

Очередной морпех из очереди становится на колено рядом с маленькой вьетнамской сироткой неустановленного пола. Чили-Барыга сует в руку пехотинца резиновый батончик «Херши».

— Улыбнись, гандон. Скажи п-и-и-и-ська. Следующий.

Дейтона Дейв делает снимок.

— Следующий!

Сирота говорит:

— Э, морпех намба ван! Ты! Ты! Дашь ням-ням?

Сирота цапает рукой батончик и выдергивает его из руки Чили-На-Дом. Он кусает его, но обнаруживает, что внутри всего лишь резина. Пытается содрать обертку, но не может.

— Ням-ням!

Чили-Барыга выхватывает резиновый батончик из руки сиротки и кидает его следующему пехотинцу.

— Поживее там. Вы что, прославиться не хотите? Кто-то из вас, может, семью этого пацана замочил, но в родном городишке все должны знать, что ты крутой морпех с золотым сердцем.

Я говорю своим фирменным голосом Джона Уэйна:

— Слушай сюда, бродяга. Снова бездельничаешь?

Чили-Барыга оборачивается, замечает меня и улыбается.

— Привет, Шутник, que pasa (что происходит)? Может, и бездельничаю, а может и хуйней страдаю. Эти гуки - крутой народ. Я думаю, половина из них - вьет-конговские морпехи.

Сирота уходит, ворча себе под нос, пинает камни на дороге. И вдруг, будто решив доказать, что Чили-Барыга прав, сиротка останавливается. Оборачивается и с двух рук показывает средний палец. И уходит дальше.

Дейтона Дейв смеется: - Это дитя стрелковой ротой СВА командует. Грохнуть бы его надо.

Я улыбаюсь.

— Славно работаете, леди. Вы оба просто прирожденные убийцы.

Чили-Барыга пожимает плечами.

— Братан! Нас в поле не пускают. Мы слишком крутые. На нашем фоне обычные пехотинцы хреново выглядят.

— Как тут, долбят по вам?

— Так точно,- говорит Дейтона Дейв. - Каждую ночь Так, по нескольку выстрелов. Они типа по нам пристреливаются. Ну, а я, само собой, столько успел на свой счет записать, что сбился уже. Но мне никто не верит! Гуки-то своих покойников с собой утаскивают. Вполне верю, что этот маленький желтый злобный народец питается своими же мертвыми.

— КАПРАЛ ШУТНИК!

— СЭР! Пока, ребята. Пойдем, Строп.

Чили-Барыга толкает Дейва в грудь, - Сгоняй-ка в деревню и найди мне сироту помилее. Только чтобы грязный был, настоящий вонючка.

— ШУТНИК!

— ДА, СЭР!

Капитан Февраль говорит:

— Шутник, в Да-Нанге ты прохлаждался немало, но стоит уже и в поле побывать. Вали-ка в Хюэ. СВА захватили город. Там сейчас жара.

Я медлю.

— Сэр, не известно ли капитану, кто спер мою статью про гаубичный расчет, который замочил целое отделение СВА одним игольчатым снарядом? В Да-Нанге мне одна крыса сказала, что это дело рук какого-то полковника. Какой-то полковник сказал, что игольчатые снаряды - плод моей буйной фантазии, потому что Женевская конвенция классифицирует их как «запрещенное оружие», а американские воины не позволяют себе быть запрещенными.

Мистер Откат фыркает.

— Милое словечко. Десять тысяч дротиков из нержавеющей стали. Эти болванки, набитые такими стрелами, действительно превращают гуков в кучи обосран-ных тряпок.

— Я знаю, кто спер твою статью про игольчатый снаряд, Шутник. А вот чего я не знаю, так это кто дает врагам-репортерам наводку каждый раз, когда происходит что-нибудь неприятное - типа того белого Виктора Чарли, которого разведчики на прошлой неделе прозвали «Призрачным Блупером». Генерал Моторе из-за этих утечек информации готов разжаловать меня до рядового. Расскажешь? Тогда и я тебе скажу. Заметано?

— Нет. Нет, капитан.

Ладно, неважно.

— Намба ван! Три очка! Все путем, Шутник. Тут тебе привалило! - Капитан Февраль достает конверт заказного письма из плотной бумаги и вытаскивает листок, на котором что-то написано затейливыми буквами.

— Поздравляю, сержант Шутник.

Он вручает мне листок.

ПРИВЕТСТВУЮ ВСЕХ ЧИТАЮЩИХ СЕЙ ДОКУМЕНТ: ДОВОЖУ ДО ВАШЕГО СВЕДЕНИЯ, ЧТО, ОКАЗЫВАЯ ОСОБОЕ ДОВЕРИЕ И ВЫРАЖАЯ УВЕРЕННОСТЬ В ПРЕДАННОСТИ ДЖЕЙМСА Т. ДЕЙВИСА, 2306777/4312, Я ПРОИЗВОЖУ ЕГО В СЕРЖАНТЫ КОРПУСА МОРСКОЙ ПЕХОТЫ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ...

Изучаю этот листок бумаги. Потом кладу приказ на стол капитана Февраля.

— Ничего не выйдет, сэр.

— Что

— Сэр, я поднялся до ранга капрала исключительно за счет собственной военной гениальности, так же как, Гитлер и Наполеон. Но я не сержант. В душе я всегда останусь капралом.

— Сержант Шутник, приказываю отставить игру в Микки Мауса. Тебя на Пэррис-Айленде за заслуги в звании повысили. У тебя и в Америке отличный послужной список. Стаж в нынешнем звании у тебя достаточный. Заслуживаешь продвижения по службе. Другой войны сейчас нет, сержант.

— Нет сэр. Сначала мы этот народ бомбим, потом фотографируем. Мои статьи - это бумажные пули, летящие в жирное черное сердце коммунизма. Я сражаюсь за то, чтобы в этом мире лицемерие могло спокойно процветать. Мы встретились с врагом, а он, как оказалось - мы сами. Вьетнам - это когда ни за что не надо извиняться.

— Сержант Шутник!

— Никак нет, господин капитан. Я - капрал. Можете меня хоть в тюрягу засадить - это всем известно. Ну, так заприте меня в Портсмутской военно-морской тюрьме и держите там, покуда я не сгнию заживо, но позвольте мне помереть капралом, сэр. Вы знаете, что я пишу статьи про то, что Вьетнам - это азиатский Эльдорадо, населенный милыми людьми - примитивными, но целе-

устремленными. Война - это как шумный завтрак. Войну это весело. Война излечивает рак - раз и навсегда. Я не убиваю людей. Я пишу. Другие убивают, я только смотрю. Я всего лишь юный доктор Геббельс. Но не сержант... Сэр.

Капитан Февраль опускает серебряный башмачок на Ориентал-Авеню. На Ориентал-Авеню стоит маленький красный отель. Капитан кривится и отсчитывает долларов в военных платежных чеках. Он вручает Мистеру Откату маленькие цветастые бумажки и передает ему игральные кости.

— Сержант! Я приказываю тебе нашить шевроны, соответствующие твоему званию, и если в следующий раз я их на тебе не увижу, то займусь твоим воспитанием. В пехотинцы захотелось? Если не захотелось, то выполняй приказ и сними неуставной символ пацифизма с формы.

Капитан Февраль глядит на Стропилу.

— А это еще кто? Докладывай, морпех.

Стропила заикается, никак не может доложить.

Отвечаю за него:

— Это младший капрал Комптон, сэр.

— Отлично. Добро пожаловать на борт, морпех. Шутник, этой ночью можешь здесь поспать, а с утра направляйся в Хюэ. Завтра сюда Уолтер Кронкайт должен прибыть, поэтому дел у нас будет много. Нам нужны хорошие, четкие фотографии. И мощные подписи к ним. Привези мне снимки мирных жителей из аборигенов, и чтобы они были после казни, с руками, завязанными

за спиной, ну, ты знаешь - заживо похороненные, священники с перерезанными глотками, мертвые младенцы. Хорошие списки потерь противника. И не забудь соотношение убитых прикинуть. И вот что еще, Шутник...

— Что, сэр?

— Никаких фотографий с голыми. Только если изувеченные, тогда можно.

— Есть сэр.

— И еще, Шутник...

— Что, сэр?

— Постригись.

— Есть, сэр.

По пути мы со Стропилой заходим к Чили-Барыге с Дейвом и Мистером Откатом. Я даю Стропиле обычную куртку с нашивками 101-й воздушно-десантной дивизии, пришлепанными тут и там. На моей армейской куртке - знаки 1-й воздушно-десантной. Я беру два потрепанных комплекта армейских петлиц для воротника, и мы цепляем их на свою форму.

Теперь у нас новые звания - мы армейские сержанты 5-го полка. Чили-Барыга с Дейтоной Дейвом и Мистер Откат превратились в обычных сержантов 9-й пехотной дивизии.

Мы идем жрать в армейскую столовку. Тут еда хорошая. Торты, ростбифы, мороженное, шоколадное молоко - сплошь одни центра. В нашей собственной столовке дают только кашу-малашу и ломтики жареной говядины на тостах, а на десерт - арахисовое масло и бутерброды с мармеладом. Все сладкое.

— Когда Топ обратно вернется?

Чили-Барыга отвечает: - Завтра, может. Февраль снова твоим воспитанием занялся?

Киваю.

— Шакал поганый. Он явно чокнутый. Дошел уже до того, что жене в подарок решил вьетнамскую крысу послать.

Дейтона говорит:

— Именно так. Но и Топ из шакалов.

— Но Топ-то хоть правильный человек. Я что имею в виду: в Корпусе он как дома, нас вон как заставляет свое дело делать, но он хоть всякой хуйней не достает. Шакал - это когда человек злоупотребляет властью, которой обладать не достоин. И на гражданке таких полно.

После хавки возвращаемся в нашу хибару, играя по пути в догонялки. Запыхавшись и продолжая смеяться, останавливаемся на минутку, чтобы опустить зеленую нейлоновую материю, прибитую к сараю снаружи. Ночью они будут удерживать тепло внутри, а дождь -снаружи.

Валяемся на шконках и треплемся. На потолке шестидюймовыми печатными буквами красуется лозунг военных корреспондентов:

МЫ ВСЕГДА ИДЕМ ПЕРВЫМИ И ЖИЗНЬ ГОТОВЫ ОТДАТЬ ЗА ПРАВДУ.

Мистер Откат травит байки Стропиле:

— Единственная разница между военной байкой и детской сказкой состоит в том, что сказка начинается с «Жили-были...», а байка с «Чистая правда». Ну так вот, слушай внимательно, салага, потому что все это чистая правда. Февраль приказал мне играть с ним в «Монополию». С самого утра и до самого, блять, вечера. Каждый ебаный день. Подлей шакала человека нет.

Когда кладешь на человека хер, ответка будет, рано

или поздно, но только еще сильней.

Мистер Откат запаливает косяк.

— Да ты больше всех с ними корешишься, Шутник. Шакалы с шакалами и водятся только.

— Никак нет. У меня столько операций, что они мне и слово сказать боятся.

— Операций? Чушь,- Мистер Откат поворачивается к Стропиле. - Шутник и в бою то ни разу не был. Об этом так просто не расскажешь. Как про «Гастингс».

Чили-Барыга прерывает его:

— Погоди, дак ты не был же на Операции «Гастингс». Тебя и в стране-то даже не было.

— Говна наверни, ага, а потом рот открывай. Крыса. Я был там, парень. В самом пекле был.

Я фыркаю.

— Байки.

— Так, значит? Ты здесь сколько пробыл-то, Шутник? А? Сколько ты находишься здесь, мать твою? А тридцать месяцев не хочешь, крыса? У меня уже тридцать месяцев здесь, еб та. Так что был я там, парень.

Я говорю:

— Стропила, не слушай ты эту хуйню, что Мистер Откат несет. Иногда он думает, что именно он - Джон Уэйн.

— Так точно,- говорит Мистер Откат. - слушай Шутника, салага, слушай. Он если чего нового и узнает, так

только от меня. Сразу видно, что он в пекле никогда не был. По взгляду вижу.

Стропила поднимает голову:

— И чего там нет?

— Взгляда на сто ярдов. У морпеха он появляется, когда тот слишком долго в говне пробудет. Ну, типа ты реально видел что-то... по ту сторону. У всех боевых морпехов появляется. И у тебя будет.

Стропила говорил: - Неужели?

Мистер Откат пару раз пыхает косяком и передает его Чили-Барыге.

— Давным-давно, когда я еще сам салагой был, я в бога не верил...- Мистер Откат вытаскивает из кармана рубашки зажигалку и сует ее Стропиле, - Видишь? Тут написано: - Бог! Бог! Мы с тобою заодно, понял? -Мистер Откат хихикает.

— Да уж, нет в окопах атеистов. Тут сам молиться начнешь.

Стропила глядит на меня, усмехается, отдает зажигалку Мистеру Откату.

— Многому тут у вас научишься.

Я строгаю кусок доски от патронного ящика своим боевым ножом. Вырезаю деревянную палку.

Дейтон Дейв говорит:

— Помните то малолетнего гука, который хотел батончик спереть? Он меня укусил. Я пошел в деревню, сироток подыскать, и в засаду к нему попал. Подбежал он и чуть кусок руки не отгрыз мне. Дейтон поднимает левую руку, показывая маленькие красные полумесяцы, оставленные зубами.

Все заржали.

Заштриховываю маркером очередной фрагмент на бедре голой женщины, нарисованной на спине бронежилета. Число исчезает. Осталось дней в стране.

Полночь. Скука становится невыносимой. Чили-Барыга предлагает убить время, замочив пару-другую наших маленьких мохнатых друзей.

Я объявляю: - Крысиные гонки!

Чили-Барыга спрыгивает с брезентовой раскладушки и направляется в угол. Он разламывает печеньку. В углу мы сделали треугольный загон, приколотив доску, которая поднимается на шесть дюймов от пола. В обгоревшей доске проделано небольшое отверстие. Чили-Барыга запихивает кусочки печенья под доску. Потом вырубает свет.

Я бросаю Стропиле один из своих ботинок. Ясное дело, он не понимает, что с ним делать. Мы сидим в засаде, наслаждаясь предвкушением грядущего насилия.

Пять минут. Десять минут. Пятнадцать минут.

Наконец крысы начинают выползать из нор. Мы застываем. Крысы лезут вниз по матерчатым стенкам, спрыгивают на фанерный пол с негромкими шлепками, бесстрашно передвигаясь в темноте.

Чили-Барыга дожидается, пока все это мельтешение не сосредоточится в углу. Тогда он выпрыгивает из койки и включает верхний свет.

Все, за исключением Стропилы, в ту же секунду вскакивают на ноги и собираются полукругом вокруг угла хибары. Крысы пищат, цепляясь розовыми лапками за фанеру. Две или три вырываются на свободу - они настолько храбрые или одуревшие от ужаса, что бегут прямо по нашим ногам. Но большинство крыс сбиваются в кучку под доской. Мистер Откат достает канистру с бензином из своего бамбукового сундука. Он льет бензином в дырочку, проделанную в доске.

Дейтона Дейв чиркает спичкой. И бросает спичку в угол.

Крысы разлетаются из под доски, как осколки от гранаты, заряженной грызунами.

Крысы охвачены огнем. Они превратились в маленьких пылающих камикадзе, после чего мечутся по фанерному полу, бегают под шконками, по нашим вещам, носятся по кругу, все быстрее и быстрее, куда попало, лишь бы туда, где нет огня.

— НА ТЕБЕ! - Мистер Откат орет как сумасшедший,- НА! НА! - Он разрубает крысу напополам своей мачете.

Чили-Барыга удерживает крысу за хвост, та визжит, а он забивает ее насмерть ботинком.

Я бросаю свой боевой нож в крысу на другой стороне хибары. Здоровенный нож пролетает мимо, втыкается в пол.

Стропила не понимает, что ему делать.

Дейтона Дейв вертится как волчок с винтовкой с примкнутым штыком, идя в атаку на горящую крысу как истребитель в воздушной схватке. Дейтона преследует мечущуюся зигзагами крысу, крутится на месте, перескакивает через препятствия, с каждым шагом сокращая дистанцию.

И вдруг битва кончается, так же неожиданно, как началась.

После крысиных гонок все сваливаются в изнеможении. Дейтона быстро и шумно дышит,- Уффф. Хороший у них отряд был. Реально крутой. Я уж думал, у меня сердечный приступ будет.

Мистер Откат кашляет, фыркает.- Слышь, салага, сколько на этот раз записал?

Стропила все так же сидит на своей брезентовой койке с моим ботинком в руке,- Я... нисколько. Все так быстро произошло.

Мистер Откат смеется: - Слушай, а прикольно иногда

убить кого-нибудь, просто кого видишь. Ты побыстрее в кондицию приходи, салага. В следующий раз крысы будут с оружием в руках.

Дейтона Дейв вытирает лицо грязной зеленой нательной рубашкой,- Да все нормально у салаги будет. Не сворачивай ему кровь. У Стропилы пока инстинкта убийцы нет, вот и все. У меня есть, я где-то с пятьдесят мог бы на свой счет занести. Но все знают, что Гуковские крысы своих мертвецов с собой утаскивают.

После небольшого передыха мы собираем сожженных крыс и выносим их на улицу, чтобы провести ночные похороны.

Младший капрал Уинслоу Славин, главный у стройбатовцев, подходит к нам в своем заляпанном зеленом комбинезоне. Комбинезон изорван, покрыт пятнами краски и масляными разводами.

— Всего шесть? Хуево. Прошлой ночью мои ребят? семнадцать набрали.

Я отвечаю:

— Так у вас там крысы-то тыловые были. Битва у вас между крысами получилась. А эти крысы - бойцы вьет-конговской морской пехоты.

Я поднимаю одну из крыс. Поворачиваюсь к стройбатовцам. Держу крысу на весу и целую ее.

Стропила замирает. Даже рта не может открыть. Только на крысу пялится.

Мистер Откат смеется.

— В чем дело, салага? Не хочешь настоящим убийцей стать?

Мы хороним вражеских крыс со всеми военными почестями - выковыриваем неглубокую могилку сваливаем их туда и поем:

Приходи-ка песни петь, И с нами пить и есть.

Микки Маус, Микки Маус...

Микки Маус, Микки Маус...

— Господи! - говорит Мистер Откат, глядя в небо.-Эти крысы погибли как морпехи. Отвали им там халявы. Аминь.

Мы все повторяем: - Аминь.

После похорон мы еще какое-то время издеваемся над строителями и возвращаемся в нашу хибару. Лежим без сна в койках. Долго обсуждаем подробности прошедшей битвы и похорон.

Потом пытаемся заснуть.

Ужасный звук падающих снарядов...

Это по нам.

— Черт! -

Стропила спрашивает: - Это...

Я отвечаю: - Да.

Звуки взрывов начинаются где-то за проволокой и приближаются, как шаги какого-то чудища.

Бах

БАх

БАХ

А затем надвигаются свист и рев.

БАХ

Мы все соскакиваем со шконок с оружием в руках, как детали одного большого механизма - даже Стропила, который тоже уже начинает врубаться в здешнюю жизнь.

В мокрой пещере, образованной мешками с песком, мы сбиваемся в кучу, локоть к локтю, в мокром белье, беспомощные, как пещерные люди, прячущиеся от чудовища.

— Лишь бы они по нам просто бомбили. Только бы через проволоку не поперли. Не готов я к такой херне.

По ту сторону укрытия слышны звуки:

бах

Бах

БАХ

И шум дождя.

Каждый из нас ждет, когда ему в голову прилетит пуля.

Вопль.

Дожидаюсь затишья и выползаю наружу узнать, что там. Ранило кого-то. Свист летящего снаряда заставляет меня отступить в укрытие. Жду; когда он разорвется.

БАХ

Я выползаю наружу, встаю и бегу к раненому. Это один из стройбатовцев.- Ты из взвода? Где Уинслоу?

Он жалобно воет.- Я умираю! Умираю.

Трясу его.

— Где Уинслоу?

— Там - показывает он рукой,- Он мне помочь шел...

Стропила и Чили-Барыга вылезают наружу, и Стропила помогает мне утащить стройбатовца в наш бункер. Чили-Барыга бежит за санитаром.

Мы оставляем стройбатовца на Дейтону с Мистером

Откатом и бегаем под дождем, разыскивая Уинслоу.

Находим его в грязи у порога его хибары. Он разорван на куски.

Огонь ослабевает до отдельных коротких очередей.

Я говорю: - Чтоб проделать такое, как Уинслоу, нужно стержень иметь. Ну вот, кишки вижу, а стержня никакого и нет.

Никто не отвечает.

После того, как упыри из похоронной команды запихивают Уинслоу в похоронный мешок и уносят его, мы возвращаемся домой. В полном изнеможении падаем на шконки.

Я говорю: - Ну, Строп, вот и тебе довелось увидеть что-то горячее.

Стропила сидит на шконке в зеленом исподнем, весь промок до нитки. Он уставился на что-то в руке.

Я поднимаюсь.

— Э, Строп. Что это? Осколок на сувенир?

Ответа нет.

— Ты ранен?

Мистер Откат фыркает,- В чем дело, салага? Из-за пары выстрелов распереживался?

Стропила глядит на нас, и мы видим на его лице какое-то новое выражение.

Его губы искривлены в жестокой злобной гримасе. Его тяжелое дыхание то и дело прерывается хрипами. Он рычит. Губы его мокры от слюны. Он глядит на Мистера Отката. Предмет в руке Стропилы - кусок плоти Уинслоу, мерзко-желтого цвета, размером с печенье, весь мокрый от крови. Мы долго не можем оторвать от него глаз.

Стропила кладет этот кусок человеческой плоти в рот на язык, и мы ждем, что его сейчас вытошнит. Но он лишь скрежещет зубами. Затем, закрыв глаза, глотает.

Я выключаю свет.

Рассвет.

Дневная жара воцаряется быстро, иссушая грязные лужи, оставленные дождем. Мы со Стропилой идем в посадочную зону Фу-Бай.

Ждем медицинского вертолета.

Через десять минут прибывает «зеленый гигант» с грузом.

Санитары взбегают по трапу и тут же появляют ся снова, таща брезентовые носилки. На носилках лежат окровавленные тряпки, внутри которых люди. Мы со Стропилой забегаем в вертолет. Поднимаем носилки и бежим по металлическому трапу. Вертолет вот-вот взлетит.

Пилот вертолета - словно вторгшийся на Землю марсианин в оранжевом огнезащитном летнем комбинезоне и космическом шлеме защитного цвета. Лицо пилота -тень, скрытая за темно-зеленой каской. Он поднимает пальцы вверх. Мы обегаем вертолет, устремляясь к грузовому трапу, где бортовой пулеметчик подаем нам руку, помогая влезть внутрь ревущей машины, которая в это время начинает подъем.

Мне закладывает уши. Я зажимаю нос и надуваю щеки. Стропила повторяет мои действия. Мы сидим на тюках зеленых прорезиненных мешков для трупов.

Когда мы подлетаем к Хюэ, бортовой пулеметчик закуривает марихуану и стреляет из своего М-60 в крестьянина на рисовых полях под нами. Бортовой пулеметчик длинноволос, усат и совершенного гол, если не считать расстегнутой гавайской рубахи. На этой рубашке красуется сотня желтых танцовщиц с обручами.

Лачуга под нами расположена в зоне свободного

огня - по ней можно стрелять кому угодно и по какой угодно причине. Мы наблюдаем за тем, как крестьянин бежит по мелкой воде. Крестьянин знает одно - его семье необходим рис. Крестьянин знает одно - пули разрывают его тело.

Он падает, и бортовой пулеметчик ржет.

Медицинский вертолет садится в посадочной зоне возле шоссе номер 1, в миле к югу от Хюэ. Посадочная зона беспорядочно усыпана ходячими ранеными, лежачими и мешками с трупами. Мы со Стропилой не успеваем еще покинуть посадочную зону, а наш вертолет уже успел загрузиться ранеными и снова поднимается на воздух, отправляясь обратно в Фу-Бай.

Сидим перед разбомбленной бензоколонкой, ждем какой-нибудь колонны. Проходит несколько часов. Наступает полдень. Я снимаю бронежилет. Вытаскиваю старую, рваную бойскаутскую рубашку из северовьетнамского рюкзака. Напяливаю эту рубашку, чтобы солнце не спалило тело до самых костей. На потрепанном воротнике красуются капральские шевроны, на которых уже стерлась черная эмаль, и проглядывает латунь. Над правым нагрудным карманом пришит матерчатый прямоугольник, на котором написано: - 1-я дивизия морской пехоты, КОРРЕСПОНДЕНТ.

И по-вьетнамски: - ВАО CHI.

Сидя на изрешеченной пулями желтой скамейке с надписью «SHELL OIL», мы попиваем колу. У женщины, которая продала нам эту колу, на голове коническая белая шляпа. Каждый раз, когда мы что-нибудь говорим, она кланяется. Она щебечет как старая черная птица. Улыбается нам, обнажая свои черные зубы. Она очень гордится ими. Такие черные зубы, как у нее, получаются только если всю жизнь жевать бетель.

Ходит известная байка о том, что старые Виктор-Чар-левские мамасаны торгуют колой, в которую подсыпают молотое стекло. Пьем и болтаем, правда это или нет.

Два легких танка со спаренными 40-миллиметровыми пушками, со скрежетом проезжают мимо.

Часом позже «Майти Майт» пролетает мимо на скорости восемьдесят миль в час - это максимум для такого маленького джипа.

Затем появляется колонна трехосных грузовиков, которая катит за двумя танками М-48 «Паттон». Тридцать здоровенных машин с ревом проносятся мимо на полной скорости. Еще два танка «Чарли» едут замыкающими, обеспечивая тыловое охранение.

Первый танк увеличивает скорость, проезжая мимо нас.

Второй танк замедляет ход, взбрыкивает, дергается

и останавливается. Из башни высунулся белокурый командир

танка, на котором нет ни шлема, ни рубашки. Он

машет нам рукой, приглашая залезть. Мы напяливаем

бронежилеты. Подбираем

Через люк под нашими ногами видим водителя. Его голова

высовывается наружу, только чтобы дорогу было видно.

Руки лежат на рычагах. Рев дизельного двигателя в восемьсот

лошадиных сил нарастает, пока не превращается в ритмичный

рокот механического зверя. Пропитанные потом рубашки

охлождают тело. Мимо проплывают вьетнамские лачуги, прудики

с белыми утками, круглые могилки, и бескрайние мерцающие

поля с изумрудной водой на них, недавно засеянные рисом.

Сегодня прекрасный день. Я так счастлив, что жив, цел и невредим.

Я по уши в дерьме, это так, но я жив.

И мне сейчас не страшно. Поездка на танке дает мне захватывающее ощущение силы и уверенности. Кто посмеет стрелять в человека, едущего на танке?

Военные машины прекрасны, потому что конструкция их функциональна, они настоящие, надежные и бесхитростные. Танк красив своими грубыми линиями. Это пятьдесят тонн брони, которые катятся вперед на гусеницах, похожих на стальные часовые браслеты. Этот танк защищает нас, катясь вперед без остановки, позвякивая железом и оружием.

Вдруг танк кидает влево. Нас со Стропилой сильно бьет о стену. Танк втыкается в холмик на дороге, резко сворачивает вправо и вдруг останавливается, из-за его нас бросает вперед. Мы со Стропилой цепляемся а пушку, и из меня вырывается: - Сукин сын...

Вьетнамское мирное население с щебетаньем появляется из придорожных лачуг, пялятся на дорогу, тычут в нас пальцами. Люди собирается вокруг, чтобы посмотреть, как их американские спасители только что выдавили кишки из ребенка.

Белокурый командир танка общается с мирным вьетнамским населением по-французски. Затем, когда белокурый командир возвращается к танку, его преследует по пятам древний папасан. На глазах папасана слезы. Высохший старикан потрясает костлявыми кулачками и забрасывает спину командира танка азиатскими проклятьями. Мирное вьетнамское население замолкает. Очередной ребенок умер и, хоть все это и печально, и больно, они с этим смиряются.

Белокурый командир танка вытаскивает из кармана на бедре зеленую шариковую ручку и зеленую записную книжечку. Что-то в ней записывает.- Дед этой девчонки? Да он вопил о том, как ему этот буйвол дорог. Хочет компенсацию получить. Хочет, чтоб мы ему за буйвола заплатили.

Стропила умолкает.

Белокурый командир танка вопит на Железного Человека: - Заводи, слепошарый ты сукин сын.

И танк катит дальше.

Въезжая в Хюэ, третий по величине город во Вьетнаме, испытываешь странное по своей новизне ощущение. Раньше наша война велась на рисовых полях, среди лачуг, где бамбуковая хижина - самое большое строение. А теперь, разглядывая последствия войны в большом вьетнамском городе, я снова чувствую себя салагой.

Пустынные улицы. Каждое здание в Хюэ поражено каким-нибудь снарядом. Земля еще не высохла от ночного дождя. Прохладно. Весь город закутан в белую дымку.

Мы проезжаем мимо танка, уничтоженного гранатометом В-40. На стволе 90-миллиметровой пушки разбитого танка надпись: - ЧЕРНЫЙ ФЛАГ.

Следующие пятьдесят ярдов дальше по дороге мы проезжаем мимо двух разбитых трехосных машин. Один из здоровенных грузовиков опрокинут набок. Кабина грузовика - груда порванной, искореженной стали. Второй грузовик сгорел, и от него остался только черный железный остов. Дырки от пулевых отверстий сверкают сквозь крылья обоих грузовиков как бусы.

Когда мы проезжаем мимо школы «Квок Хок», я дергаю Стропилу за руку.

— Здесь Хо-Ши-Мин учился. Интересно, играл он в школьной команде в баскетбол или нет? А еще интересно - с кем он на выпускном балу танцевал?

Стропила ухмыляется.

Где-то вдалеке слышны выстрелы. Одиночные. Потом короткие очереди из автомата. Те выстрелы, что мы слышим - это просто пехотинец какой-то решил счастья попытать.

Возле университета города Хюэ танк со скрежетом останавливается, и мы со Стропилой спрыгиваем на землю. Университет города Хюэ превращен в сборный пункт для беженцев, направляющихся в Фу-Бай. Как только сражение началось, целые семьи заняли аудитории и коридоры. Беженцы слишком устали, чтобы бежать дальше. Они какие-то безразличные и истощенные - так начинаешь выглядеть, когда смерть посидит на твоем лице и подушит тебя так, что устаешь кричать. На улице женщины варят в горшках рис. По всей земле кучи человеческого дерьма.

Мы машем на прощанье белокурому командиру танка, танк с грохотом уносится прочь. Траки танка раздавливают несколько кирпичей, выброшенных на улицу в результате взрывов.

Мы со Стропилой направляемся к MAC-V, месту нахождения группы американских военных советников в Южном Вьетнаме.

— Красиво здесь - говорит Стропила.

— Было еще красивее. На самом деле было. Я бывал тут пару раз на церемониях награждения. Генерал Кашмэн сюда приезжал. Я сфотографировал его, а он сфотографировал меня, когда я его фотографировал. Он был весь такой разодетый, в летней куртке из черного шелка с серебряными генеральскими звездами во всех местах и в черной фуражке, тоже со звездами везде, где только можно. Он верил во Вьетнам для вьетнамцев. Думаю, потому и получил от нас пинок под зад.

Арвинское отделение грабит особняк. Эти арвины из Армии Республики Вьетнам - забавное зрелище, потому что все снаряжение чересчур велико для их размеров. В висящем обмундировании и здоровущих касках они похожи на мальчишек, играющих в войну. Арвины совсем не дураки, когда занимаются своим делом - воруют, например. Арвины искренне убеждены в том, что драгоценные камни и деньги являются штатными предметами снабжения военнослужащих. Арвины всегда стреляют по курицам, чужим свиньям и деревьям. Ар-вины готовы стрелять во что угодно, кроме транзисте-ров, колы, солнечных очков, денег и противника.

— А что, правительство им разве не платит?

Я усмехаюсь:

— Для них деньги и есть правительство.

Солнце уже зашло. Мы со Стропилой переходим на бег. Нас окликает часовой, я посылаю его нахуй.

Пятьдесят шесть дней осталось.

Утром мы просыпаемся на пункте MAC-V, это бело двухэтажное здание со стенами в пулевых отметинах. Пункт укрыт за стеной из мешков с песком и колючей проволоки.

Мы собираем снаряжение и уже собираемся было уходить, когда какой-то полковник начинает зачитывать заявление военного мэра Хюэ. В заявлении отрицается факт существования в Хюэ такого явления как мародерство и объявляется, что все мародеры будут расстреливаться на месте. С дюжина гражданских и военных корреспондентов сидят на полу, протирая глаза со сна, слушая в пол-уха и позевывая.

Мы идем по улице, я указываю на труп солдата СВА, повисший на колючей проволоке,- Война - большой бизнес, а это наш валовый национальный продукт.

Я пинаю труп, вызывая панику среди червей, шевелящихся в пустых глазницах и в улыбающемся рту, а также во всех дырках от пуль в его груди.

Появляется съемочная группа

Я останавливаю сержанта. - Топ, нам срочно надо.

Мастер-сержант пишет на желтой листке бумаги, закрепленном на дощечке. Он не поднимает взгляда, но тычет пальцем через плечо.- За рекой. Один-Пять. Лодку у моста найдете.

— Один-Пять? Отлично. Спасибо, Топ.

Мы со Стропилой спешим к реке Хыонг. Обращаемся к флотскому с детским личиком, который разрешает нам переправу на канонерке, доставляющей подкрепление для вьетнамских морпехов.

Мы скользим по поверхности реки. Стропила спрашивает: - А эти вот ребята? Они как, хорошие вояки?

Я киваю.- Лучшие, что есть у арвинов. Хотя и не такие крутые, как корейские морпехи. Корейцы такие крутые, что у них даже дерьмо мускулистое.

С берега доносится звук выстрела. Над нами просвистывает пуля.

Экипаж канонерки открывает огонь из пулемета пятидесятого калибра и 40-миллиметровой пушки.

Земляничная поляна, большой треугольник земли между Цитаделью и Благовонной рекой - тихая богатая окраина Хюэ. Мы вылезаем из канонерки на Земляничной поляне и бродим вместе с вьетнамскими вояками, пока не натыкаемся на низкорослого морпеха с доро-66

гим помповым дробовиком, закинутым на спину, ящиком сухпая на плече и с надписью «СМЕРТОНОСНАЯ ДЕЛЬТА» на бронежилете.

Я говорю: - Эй, братан, где первый пятый?

Маленький морпех оборачивается, улыбается.

Я говорю: - Тебе помочь донести?

— Спасибо, не надо, морпех. Вы из один один?

— Никак нет, сэр.

В поле на офицерах знаков различия нет, но солдаты умеют различать звания по голосу.

— Мы один пять ищем. У меня там братан в первом взводе. Ковбоем зовут. Он шляпу ковбойскую носит.

— А я командир взвода, в котором Ковбой. Кабанье отделение сейчас в расположении взвода, рядом с Цитаделью.

Идем дальше вместе с маленьким морпехом.

— А меня Шутник зовут, сэр. Капрал Шутник. А это -Стропила.

— А меня зовут Байер. Роберт Байер третий. Мои ребята прозвали меня Недолетом, по понятным причинам. Ты сюда приехал, чтоб Ковбоя прославить?

Я смеюсь, - Ни за что.

Серое небо проясняется. Белый туман уползает, открывая Хюэ лучам солнца.

Из расположения первого взвода видны массивные стены Цитадели.

Мы со Стропилой усаживаемся на землю, и Ковбой швыряет нам на колени охапки вьетнамских денег. Я в удивлении смеюсь. Подбираю красочные большие бумажки, с большими цифрами. Ковбой сует нам в руки бутылки вьетнамского пива.

— Э, Шкипер! - говорит Ковбой. - Ты бы мне спагетти с фрикадельками намутил, а? Каждый раз достается

свинина. Ненавижу еэту гребаную ветчину с лимской фасолью.

Морпех открывает одну из коробок с сухпаем, вытаскивает картонную упаковку, бросает ее Ковбою.

Ковбой ловит упаковку, щурит глаза, разглядывая название

—Спасибо, Шкипер.

Безумный Эрл швыряет мне на колени еще одну кипу банкнот.

У каждого в отделении - куча денег.

— Ну, наконец-то получили заработанное,- говорит Безумный Эрл,-Джентльмены, понимаете, о чем я? Мы пахали, как черти, и вот за наш тяжкий труд получили богатство. У нас тут миллионы, джентльмены.

Я спрашиваю: - Сэр, откуда эти деньги...

Мистер Недолет пожимает плечами. -

— Какие деньги? Не вижу никаких денег.

Он снимает каску. Сзади на ней написано: - Убей коммуниста - порадуй Христа.

Ковбой говорит: - Напиши про нашего лейтенанта -вот кто настоящий Джон Уэйн.

Ковбой закидывает голову назад и делает большой глоток пива. Продолжает: - Мы брали вокзал. Там этот сейф и нашли. Подорвали его С4. Гуки по нам палили из автоматов, из В-40, даже из долбанного миномета долбили. Лейтенант себе шесть человек записал. Шесть! Он этих косоглазых мочил, как прирожденный убийца.

Безумный Эрл хватывает бутылку за горлышко и разбивает о поваленную статую толстого, улыбающегося, лысого гука.

— Это не война, это просто череда восстаний, не успело одно закончиться, как другое уже начинается. Скажем, мы их грохнули. Не успели убраться, а они уже подкрались сзади и палят нам в задницу. Я знал одного парня, так он пристрелил гука, привязал к нему ранце-

вый заряд и разнес его на маленькие кусочки, потому что просто так в гуков стрелять - зря время терять: они снова оживают.

— Эх, скучно мне без Спотыкашки Стьюи,- говорит Алиса, чернокожий гигант. Он объясняет мне и Стропилу:

— Спотыкашка Стьюи был у нас главным до суперпехотинца Стока. Спотыкашка Стьюи был реально нервный, понял? Очень нервный. Поясняю - он правда нервный был. Этот чувак расслаблялся только когда ручные гранаты кидал. Постоянно все вокруг гранатами усеивал. Потом начал держать их вплоть до последней секунды. Ну и вот, однажды Спотыкашка Стьюи вытащил кольцо и больше ничего делать не стал, просто уставился и смотрел, смотрел и смотрел на это зеленое яйцо в руке...

Безумный Эрл кивает головой и отрыгивает пивом.

— Когда Спотыкашка Стьюи подорвался, я еще салагой был. После него командовать отделением стал Суперпехотинец Сток. Сток назначил меня заместителем командира отделения. Он понимал, что я ничего не знаю, и все такое, но он сказал, что я ему понравился,- Безумный Эрл делает глоток из новой бутылки.-Эй, Ковбой, где твой конь? Быстрей! У моих мандавох родео начинается!

Радист Донлон говорит: - Хотелось бы здесь подольше остаться. Эти уличные бои - достойная служба. Мы их тут хоть увидеть можем. Нас и огнем прикрывают, и снабжение есть, можно даже места найти, где не надо окоп копать, чтобы поспать. Никаких тебе рисовых полей, где в дерьме купаешься. Никаких тебе траншейных стоп. Ноги не гниют. И пиявки с деревьев не падают.

Безумный Эрл подбрасывает пивную бутылку в воздух, она описывает дугу и разбивается вдребезги о разрушенную стену.

— Так точно. Но мы вот разносим все эти святилища и храмы, и у туков появляется куча мест, чтобы спрятаться, и нам приходится их оттуда выковыривать.

Ковбой высказывает предположение, что на самом деле местные - это вьетнамские индейцы, и секрет победы в этой войне в том, чтоб каждый пехотинец получил по коню.

Безумный Эрл обвивает рукой плечи человека, сидящего рядом с ним. На человеке тропическая шляпа, сдвинутая на лицо, бутылка пива в руке, пачка денег на коленях, - Это мой братан,- говорит Безумный Эрл, поднимая шляпу с лица человека.- Это в честь него праздник. Он почетный гость. День рождения у него, понял?

Стропила глядит на меня с раскрытым ртом.

— Сержант...

— Не называй меня сержантом.

Человек

Безумный Эрл обнимает капрала северовьетнамской армии. Скалится.

— Я его спать уложил.

Безумный Эрл подносит палец к губам и шепчет:

— Ш-ш-ш-ш. Он сейчас отдыхает.

Прежде чем Стропила успевает задать вопрос, на дороге появляются бегущие Зверь и еще один морпех, которые тащат большой картонный ящик, схватив его с двух сторон. Они закидывают ящик и сами залезают вовнутрь. Кидают каждому из нас по полиэтиленовому мешку,- Припасы принесли! Припасы принесли! Получай свежайшее добро! Налетай!

Ковбой подхватывает мешок и рывком его раскрывает,- Большой сухпай. Отлично!

Я беру свой мешок и показываю его Стропиле.

— Эта хавка - номер один, Строп. Армейцы эту хрень на выходах едят. Добавляешь воды, и получается настоящая еда.

Лейтенант Недолет говорит: - Ну, и где ты эту хавку нашел?

Зверь сплевывает. Улыбается, обнажая гнилые зубы.

— Украл.

— Значит, украл, сэр.

— Ага, украл... сэр.

— Это мародерством называется. За это расстреливают.

— Я у армейских украл... сэр.

— Другой расклад.

Мистер Недолет глядит на Зверя, но ничего не говорит. Он достает белую пластмассовую ложку из кармана рубашки и опускает ее в банку. Затем вытаскивает из набедренного кармана пакет из фольги с какао-порошком, разрывает, высыпает коричневый порошок в банку с кипятком. Берется за белую пластмассовую ложку и начинает медленно помешивать горячий шоколад.

Я спрашиваю:

— Зверь, а с чего ты решил, что такой крутой?

Зверь с удивлением глядит на меня. - Ботинком в морду захотел? А? Биться хочешь?

Я беру в руки М-16.

Зверь тянется за своим М-60.

Ковбой говорит:

— Слушай, вот чего я терпеть не могу, так это насилия. Хочешь Зверя уебать? Один хрен его никто не любит. Да он и сам себе противен.

Подхватываю ручную гранату. Несколько раз подбрасываю ее в воздух, ловлю, не отводя взгляда от Зверя.

— Нет, я надыбаю себе М-60, и тогда у нас с этим уродом будет дуэль...

— Кончай, Шутник,- прерывает меня Мистер Недолет.- Слушай сюда, Зверь. Еще хоть раз к молодому пристанешь, ебало сломаю.

Зверь фыркает, сплевывает, берет бутылку тигровой мочи, по ошибке называемой пивом. Он делает глоток, потом глядит на меня. Бормочет:

— Крыса ебаная...

Делает еще пару глотков и говорит очень громко: -Ковбой, помнишь, мы устроили засаду у Кхешань и покрошили стрелковое отделение СВА? Помнишь ту маленькую гуковскую сучку, проводника ихнего? Она намного младше была, чем та, что я сегодня видел.- Делает еще глоток.- Мне и ту трахнуть не удалось. Я ее ебаное лицо выстрелом разнес.

Алиса показывает мне костяное ожерелье и пытается убедить меня, что это волшебные вудуистские кости из Нью-Орлеана, но я вижу в них просто высушенные куриные косточки.

— Мы звери - говорю я.

Пару минут спустя Безумный Эрл говорит:

— Мы не звери. Мы просто делаем свое дело. В нас то стреляют и мажут, то стреляют и попадают. Они воюют, как и мы. Но, по крайней мере, гуки - это пехотинцы, как и мы. Мы друг друга убиваем, это само собой, но мы друзья.

Безумный Эрл швыряет пустую пивную бутылку на землю и берется за пневматическое ружье. Он стреляет из него в бутылку, и пуля отлетает от бутылки со слабым «пинг».

— Мне эти коммуняки нравятся, серьезно говорю. Они все как одно целое. В замечательное время живем, братаны. Мы веселые зеленые амбалы, которые бродят с оружием в руках. Нам никогда уже не доведется повстречать людей лучше, чем тех, кого мы здесь замочили.

Я говорю:

— Нахуя. Смысла нет. Давайте лучше спасать Вьетнам от собственного народа. Нет сомнений, что они нас любят. Знают, что, если не будут любить, мы их убьем.

Донлон говорит:

— Ну, теперь мы богатые, пива и жратвы навалом. Вот только Боба Хоупа не помешало бы.

Я поднимаюсь. Пиво ударило мне в голову.

— Сейчас Боба Хоупа покажу.

Делаю паузу.

Ощупываю лицо.

— О, блин, нос у меня маловат.

Смех.

В сотне ярдов от нас тяжелый пулемет выпускает длинную очередь. В ответ слышна нестройная пальба из автоматов.

Начинаю вечер пародий.

— Друзья, меня зовут Боб Хоуп. Уверен, вы все помните, кто я такой. Я вместе с Бингом Кросби в нескольких фильмах снялся. А во я Вьетнам приехал вас развлечь. Там, дома, о вас не настолько заботятся, чтобы вернуть в Мир, чтоб вас больше не убивали, но и с концами вас тоже не забыли и шлют сюда юмористов, чтобы вы, по крайней мере, могли помереть с улыбкой на губах. Ну, слышали анекдот про ветерана из Вьетнама, который приехал домой и сказал: - Смотри, мама, а рук-то нет!

Отделение смеется. Потом просят: - Джона Уэйна давай!

Начинаю рассказывать отделению анекдот своим фирменным голосом Джона Уэйна:

— Жил да был морпех, весь на стальных пружинах, весь как из камня. Его каменная задница вся была побита и переломана. Но он только смеялся и говорил: - Меня и раньше били, и ломали.- И, естественно, было у него медвежье сердце. Доктора поставили диагноз - а сердце его продолжало биться несколько недель спустя. Сердце его весило полфунта. Его сердце перекачивало семьсот тысяч галлонов теплой крови через сто тысяч миль вен, и работало оно усердно. Его чистую голубую форуму украшали многие награды. Он был живой исторической легендой, которая в эту мастерскую зашла, чтоб подремонтироваться. Он не унывал и здорово держался. И вот однажды ночью в Японии жизнь его ушла из тела.

Никто не отвечает.

— Эта война мое чувство юмора загубила,- говорю я. Присаживаюсь на корточки.

Ковбой кивает. - Именно так. Я уже просто дни считаю. Сто дней, и я окажусь внутри большой серебристой «Птицы Свободы» и полечу в Мир, в Штат Одинокой Звезды (Техас). Я буду весь в медалях. И буду я цел и невредим! Ведь если ранят, то отправляют в Японию. Тебя отвозят в Японию, и дает увольнение по медицинским показаниям тому, что от тебя осталось, и прочая хрень.

— Лучше уж пускай меня замочат,- отвечаю я.- Берите калек на работу - на них смотреть прикольно.

Ковбой ухмыляется.

Безумный Эрл выдает.

— Слышь, Шкипер, может, в твой дробовик травы напихаем, да попыхаем через ствол?

Мистер Недолет отрицательно мотает головой.

— Да ну не.

Донлон разговаривает по радио,- Сэр, запрашивают командира.

Донлон передает трубку

нант говорит с Дельта-Шесть, командиром роты «Дельта» первого батальона пятого полка.

— Только-только жить нормально начали,- говорит Безумный Эрл.- Только-только чуток халявы обломилось...

Лейтенант Недолет поднимается и начинает надевать на себя снаряжение.

— Выдвигаемся, богатыри. По коням.

Мы все встаем, лишь капрал СВА остается сидеть с бутылкой пива в руке, кучей денег на коленях, с губами, раздвинутыми в улыбке мертвеца.

Пехотинцы распихивают пивные бутылки, купюр большие сухпаи по оттопыренным карманам, полевы, табельным ранцам морской пехоты, ранцам СВА, которые они сняли у мертвых противников.

В путь.

Я иду за Ковбоем. Стропила идет за мной.

Я говорю: - Ну, думаю, в этой Цитадели будет жарко. Могло быть хуже. В смысле, по крайней мере, это не Пэррис-Айленд.

Ковбой ухмыляется.

— Именно так.

По сути, Цитадель - это маленький город, окруженный стенами, который возвели французские инженеры для защиты резиденции Жиа Лонга. В те времена, когда Хюэ еще был столицей империи, Цитадель защищала

императора с его семейством и древние сокровища Запретного города от пиратов, что совершали набеги с вод Южно-китайского моря.

А сейчас здесь мы - здоровенные белые американцы в стальных касках и тяжелых бронежилетах, вооруженные новейшим оружием штурмуем эту крепость, но уже в иное, наше время.

Реактивные истребители Ф-4, «Фантомы», гадят напалмом, фугасками и «Вилли Питерами» - зажигательными бомбами, начиненными белым фосфором. Бомбы - это наши литературные приемы, мы слагаем слова нашей истории из разбитых камней.

Розы из черного дыма расцветают внутри Цитадели.

Пулеметы начинают отпечатывать нашу историю.

Сначала наши, потом их пулеметы. Снайперы отвечают одиночными беспорядочными выстрелами, пристреливаясь к нам. Война - это набор звуковых эффектов. Наши уши показывают ногам, куда им бежать.

Пуля с хрустом вгрызается в стену.

Кто-то запевает:

М.И.К...К.И.И...М.А.У.С.

Теперь уже пулеметы обмениваются ровными огненными фразами, будто старые приятели во время беседы. Взрывы, то глухие, то резкие, нарушают ритм очередей.

Снайперы целятся в нас. Каждый выстрел превращается в слово, вылетающее из уст Смерти. Смерть обращается к нам. Смерть хочет раскрыть нам свой секрет. Мы, может, ее и не любим, но она любит нас. Оружие говорит правду. Оружие никогда не говорит: - Война отвратительна.

Нарушая тишину, охватившую сердца, мы обращаемся к своему оружию.

Ковбой прислушивается к моему бормотанию:

— Джон Уэйн? А Шутник прав! Все понарошку. Это

просто кино с Джоном Уэйном. Он может быть Полом Ньюманом.

— Ага.

Безумный Эрл подхватывает:

— Я буду Габби Хейсом.

Алиса отзывается:

— А я Энн-Маргрет.

— Зверь может бешеного буйвола играть,- говорит Статтен, главный третьей огневой группы.

Стены дрожат от дикого хохота.

Лейтенант Недолет свистит в свисток, и мы все бежим вперед. Так не хочется этого делать. Нам всем страшно. Но отстанешь - окажешься один. Ты часть атакующей массы, всего одна зеленая единица в цепи других зеленых единиц, и ты бежишь к бреши в стене Цитадели, через грохот и разрывы металла, бежишь, бежишь, бежишь и не оборачиваешься.

Мы бежим, задыхаясь на ходу.

Мы бежим так, будто нам не терпится нырнуть в тьму, которая уже разверзлась, чтобы нас поглотить.

Пути назад уже нет.

Мы перебегаем через разрушенную стену.

Мы бежим быстро и не намерены останавливаться. Ничто не в силах нас остановить.

Воздух разрывается.

Земля плывет под потами.

Не стоять, не стоять, не стоять...

Если прекратишь движение, то сердце твое перестанет биться.

Мои ноги словно механизм, который заводит тебя как игрушку.

Кажется, я в силах всю Землю кругом обежать.

Звуки.

Машины сталкиваются лоб в лоб.

Поезда сходят с рельс.

Стены обрушиваются в море.

Не стоять, не стоять, не стоять...

Ноги несут тебя вверх... вверх... через обломки стены... вверх... вверх... это тебе уже нравится... лезешь вверх, ты больше не человек, ты зверь, ты чувствуешь себя Богом... ты воешь: УМРИ! УМРИ! УМРИТЕ ВСЕ, УРОДЫ! УМРИ! УМРИ! УМРИ!

Шершни роем набрасываются на тебя - ты от них отмахиваешься.

Ботинки скрипят по камням. Снаряжение клацает, бренчит.

Слышна чья-то ругань.

Не стоять.

И вдруг ты чувствуешь, что ноги больше не касаются земли, и спрашиваешь себя, что с тобой происходит. Твое тело расслабляется, потом застывает. Ты слышишь звук человеческого тела, которое взрывается, мерзкий звук, который издает человеческое тело, разрываемое металлом, летящим с огромной скоростью. Мигание картинок перед глазами замедляется, как на бракованной катушке в немом кино. Оружие выскальзывает из рук, и вдруг ты оказываешься один. И ты плывешь. Вверх. Вверх. Тебя вздымает стена из звуков. Картинки мигают быстрее и быстрее, и вдруг пленка рвется,

и стена из звуков обрушивается на тебя - всепоглощающий, ужасающий грохот. Ты сливаешься с землей. Твоя каска слетает с головы и вертится волчком. Ты лежишь на спине, раздавленный этим грохотом. Ты думаешь: я что, уже в раю?

— САНИТАРА.- доносится издалека чей-то голос.-САНИТАРА!

Ты лежишь на спине. С неба падают земляные глыбы и обломки камней, они попадают в рот, глаза.

Твои ладони горят. Твои ноги переломаны. Од из рук ты ощупываешь себя, лицо, бедра, проверж нет ли теплых, мокрых дырок в разорванном животе

Твоя реакция на собственную смерть - не более чем чрезвычайно повышенное любопытство.

Тебе интересно, стоит ли попытаться что-то сделать по поводу переломанных ног. Ты думаешь о том, что. вероятно, у тебя уже нет никаких ног. На тебя обрушиваются тонны океанской воды, темной, холодной, населенной чудовищами. Тебя держат руки. Ты борешься.

— Ноги...

Ты выкашливаешь пауков.

Рядом с тобой на земле лежит морпех без головы -самое убедительное доказательство того, что раньше это был человек, а теперь двести фунтов порванного мяса.

Морпех без головы лежит на спине. Верхняя часть черепа оторвалась и сдвинута назад, внутри видны мозги. Челюстная кость и нижние зубы без повреждений. В руках морпеха без головы пулемет М-60, зажатый навеки трупным окоченением.

Ты глядишь на засохшую глину на тропических ботинках морпеха без головы, и вдруг тебя поражает мысль о том, что его ноги так похожи на твои собственные.

Ты протягиваешь руку. Ты касаешься его руки.

И вдруг ты ощущаешь страшную усталость. Тебе тя-

жело дышать из-за того, что столько бегал. Твое сердце бьется так сильно, что кажется, будто оно хочет прорваться через тело наружу. Прямо через центр твоего сердца проходит звездообразное пулевое отверстие.

Ты пытаешься объяснить рукам, что часть тебя пропала без вести. Ты просишь руки найти эту пропавшую часть, ты не хочешь, чтобы ее здесь забыли. Но ты не можешь говорить. Твой рот отказывается говорить.

И вот ты уже

В диком кошмарном сне ты видишь себя на вербовочном плакате, приколоченном к черной стене: КОРПУС МОРСКОЙ ПЕХОТЫ РОЖДАЕТ МУЖЧИН...

ТЕЛО-РАЗУМ-ДУХ.

Ты чувствуешь, что разламываешься на три части... слышишь незнакомые голоса...

— Что случилось? - говорит один из голосов в замешательстве и страхе. - Что случилось?

— Кто там?

— Что?

— Кто там?

— Я Разум. А ты...

— Так точно. Я его Тело. Мне плохо...

— Это страшно глупо и смешно,- влезает третий голос.- Этого не может быть.

— Кто это сказал? - вопрошает Разум, - Тело? Ты?

— Я это сказал, дурак. Можешь называть меня Дух.

Тело презрительно фыркает.

— Я никому из вас не верю.

Разум медленно говорит:

— Ну, давайте разбираться логически. Наш человек ранен. Мы должны действовать организованно.

Тело хныкает.

— Слушайте, ребята, это же я там лежу, а не вы. Вы же не знаете, каково мне.

Разум говорит:

— Слушай, болван, мы все тут в одном положении. Не станет его - всех нас не станет.

— А он... - Тело не может решиться произнести это слово, - Мне нужно выжить.

— Нет,- замечает Разум.- не обязательно. Это они в такую игру играют. Я не уверен, что нам разрешено вмешиваться.

Тело приходит в ужас.

— Что еще за «игра»?

— Точно не знаю. Что-то там про правила. У них полно правил.

Дух говорит:

— Достал он меня. Я обратно не пойду.

Разум говорит:

— Ты должен вернуться.

— Вовсе нет, - говорит Дух. - Я поступаю так, как мне нравится. У вас нет власти надо мной.

— Ну и черт с ним,- говорит Тело.

Разум настаивает:

— Но Дух обязан вернуться вместе с нами.

— Нет. Он нам не нужен.

Разум обдумывает положение.

— Возможно, Дух привел стоящий довод. Возможно, и мне бы назад не следовало...

Тело приходит в панический ужас.

— НЕТ! НУ ПОЖАЛУЙСТА...

— Ну, а собственно, толку не будет и, если мы не вернемся. В любом случае, наши действия на их игру не повлияют. От потери одного человека их игра никак не изменится. На самом-то деле похоже, что цель этой игры - как раз в том, чтобы людей терять. Нужно поступать практично. Пойдем-ка, Тело, назад.

Дух говорит:

— Скажите ему, что я пропал без вести.

Во сне ты просишь прийти капеллана Чарли. Ты познакомился с этим флотским капелланом, когда брал интервью для статьи. Чарли был волшебником. Своей энергией Чарли развлекал морпехов в палатах и затягивал духовные жгуты тем, кто был еще жив, но уже безоружен. Обращаясь к грубым детям-безбожникам, Чарли рассказывал о том, сколь милостив Господь; о том, что Десять заповедей написаны так кратко и лишены подробностей, потому что, когда пишешь на каменных скрижалях, высекая буквы ударами молний, приходится быть кратким; о том, как Свободный мир обязательно победит коммунизм с помощью Господа Бога и пары-тройки морпехов, и о беспутности людей. Но однажды вьетнамское дитя подложило мину-ловушку в черный волшебный мешок капеллана Чарли. Капеллан Чарли засунул туда руку и вытащил смертоносный шар...

— Подымайся, молодой, выдвигаемся.

— Что за?..- Я узнаю комнаты, в которых нахожусь. Я помню эту комнату по прошлой поездке в Хюэ. Я во Дворце совершенной гармонии в Запретном городе.

Ковбой шлепает меня по руке, - Хорош, Шутник, хватит притворяться. Мы знаем, что ты не убит.

Я поднимаюсь, сажусь на брезентовые носилки.

— Я сделал это! Впервые! Я получу Первое сердце!

Стропила спрашивает:

— «Пурпурное сердце»?

Ковбой смеется:

— Да нихуя не будет. Никакого сердца.

Я охлопываю себя руками.

— Почему?

Стропила говорит:

— Ты несколько часов в отключке был. Док Джей ворит, тебя из В-40 долбануло. У тебя только конту А вот осколки кой-кому достались.

— Ну,- говорю я,- поступок, достойный служаки. Зверь фыркает и сплевывает. Зверь вообще часто плюется, потому что думает, что так он выглядит круче.- Служак невозможно убить. Кроме тех, кого я сам убью.

Донлон делает шаг по направлению к Зверю. Донлон свирепо смотрит на Зверя, открывает было рот, но передумывает что-то говорить.

Ковбой поправляет на переносице дымчатые очки, какие выдают в морской пехоте,- Я б и сам сейчас врезал. Жаль, времени нет, чтобы даже травки покурить.

Я говорю: - Э, братан, на тебя-то кто наехал?

Ковбой качает головой, - Мистер Недолет теперь погиб.

Ковбой вытягивает из заднего кармана красную бандану и вытирает чумазое лицо.- Взводного радиста ранило. Забыл, как звали, такой деревенский парень из Алабамы. Снайпер ему колено прострелил. Шкипер пошел его вытаскивать. Гранатой накрыло. Обоих разом. По крайней мере...

Трясу головой, проясняя ситуацию, и собираю свое снаряжение.- Где моя Маттел?

Ковбой протягивает мне «масленку»,- Накрылась твоя Маттел. На вот это.

Он дает мне брезентовый мешок с полудюжиной магазинов для «масленки», пистолета-пулемета МЗА1.

Ковбой выводит меня наружу к длинному ряду мешков с трупами, набитых тем, что осталось от людей.

Мы стоим над Графом, Ковбой рассказывает: - Эрл начал Джона Уэйна отыгрывать. Озверел таки окончательно. Начал по гуковскому пулемету палить. Пули от гуковских пулеметчиков будто отскакивали. Этот пулемет его и грохнул.

Я киваю. - Кто-нибудь еще?

Ковбой проверяет винтовку, двигает затвором, проверяя плавность хода.

— Камень. Снайпер. Голову разнес напрочь. Я тебе потом еще расскажу. Сейчас-то за дело пора. Того снайпера найти надо. Я лично намерен этого гуковского сукина сына замочить. Камень - первый, кого убили после того, как я принял отделение. Я за него отвечал.

Алиса подбегает к нам,- Тот снайпер там еще. Его не видно, но он там сидит.

Ковбой ничего не говорит, он смотрит на длинный ряд мешков с трупами. Делает несколько шагов. Я ступаю рядом с ним.

Мистер Недолет больше не похож на офицера. Он лежит голый, лицом вниз на окровавленном плаще. Кожа у него стала желтой, в глазницах - сухие глаза. Мертвый, Мистер Недолет - всего лишь набитый мясом дырявый мешок.

Ковбой смотрит на Мистера Недолета. Снимает свою шляпу.

Донлон подходит к Мистеру Недолету. На глазах Донлона слезы. Донлон говорит: - Мы злобные морпехи, сэр. Он спешит прочь.

Алиса подходит к ряду похоронных мешков, трогает труп Мистера Недолета.

— Не серчай, братан.

Отделение один за другим проходит мимо.

Я наклоняюсь. Заворачиваю плащ на маленькое тело Мистера Недолета. Ощущаю дикое желание что-нибудь 84

сказать этому зеленому пластиковому свертку с человеческими останками.

Я говорю:

Я думаю о том, что только что сказал, и понима глупо это было. Но с другой стороны - что ни скажешь мертвому офицеру.

Мы со Стропилой бегом догоняем отделение.

Ковбой вытаскивает из заднего кармана красную бандану и протирает ей потное лицо.

— Мистер Недолет не пускал нас за ними. Ему са мому было хреново от этого. Затем снайпер начал от стреливать пальцы на руках, ногах, уши - и так далее Ребята на дороге плакали, молили о помощи, мы все ры чали как звери, но Мистер Недолет держал нас вместе. Потом Зверь пошел их спасать, а Шкипер схватил его за воротник и ударил по лицу. Зверь так взбесился, что я думал, что он нас всех перестреляет. Но, прежде чем он успел что-либо сделать, снайпер начал стрелять в ребят на улице. Он промахнулся пару раз. Потом он разнес Камню голову вдребезги, и далее всадил по пуле в голову каждому. Они все стонали и молились, а потом стало тихо, потому что все они умерли, и мне показалось, что и мы все умерли...

Ковбой закашливается, сплевывает, вытирает нос тыльной стороной ладони.

— Под огнем не найдешь людей лучше их. Лишь бы кто-нибудь гранатами кидался до конца их дней... Я в ответе за этих парней. Я не могу послать своих людей, чтоб они взяли этого снайпера, Шутник. Я так могу все отделение положить.

Дожидаюсь конца ковбоевского рассказа и говорю: -По мне, так это твоя личная проблема. Ничего посоветовать не могу. Будь я человек, а не морпех, тогда, может быть, и сказал бы чего-нибудь.

Чешу подмышку.- Ты здесь главный. Ты тут сержант, тебе и отдавать приказы. Я бы никогда так не смог. Никогда бы не смог командовать стрелковым подразделением. Нет уж, брат. Для этого яйца нужны, а у меня их нет.

Ковбой обдумывает сказанное. Затем ухмыляется.

— Ты прав, Шутник. Засранец этакий. Ты прав. Надо мне успокоиться. Жаль, сержанта Герхайма тут нет. Он бы знал, что делать.

Ковбой обдумывает сказанное. Затем ухмыляется.

— Черт.

Идет обратно к отделению.

— Выдвигаемся...

Зверь поднимается. Он упирает свой пулемет М-60 в бедро.

Молчит.

Обводит взглядом грязные лица.

Двигается в путь.

Отделение собирает снаряжение и двигается вперед.

Мы обсуждаем, как будет лучше всего прочесать эту улицу, и в это время к нам с грохотом приближается танк.

Донлон говорит: - Смотри-ка, танк! Мы можем его попросить...

— Нет,- говорит Ковбой.- Ничьей помощи нам не надо.

— Так точно,- говорит Зверь.

Я говорю:

— Танк может его подавить огнем, Ковбой. Подумай-ка. Без огневой поддержки мы гуков с позиций не сковырнем.

Я бегу по дороге, чтобы перехватить танк. Пробегаю мимо развалин, которые вчера еще были домами, а се

годня превратились в груды кирпичей, камней и деревянных обломков.

Танк, дернувшись, останавливается. Здоровая девяностомиллиметровая пушка наводится на меня. Мне кажется, что танк собирается разнести меня в клочья.

Из башенного люка высовывается белокурый коман дир. На лейтенанте бронежилет и шлем с микрофоном который торчит у него над губой. Механический кен тавр - получеловек, полутанк.

Я указываю на особняки и объясняю про снайп про то, как снайпер замочил нашего братана, и про всякую прочую хрень.

Подходит Ковбой и говорит лейтенанту, что надо немного выждать, а потом начать разносить здания, один за другим.

Зверь устанавливает свой М-60 на низенькую стенку и открывает огонь, обстреливая дома в произвольном порядке.

Танк подкатывает к первому особняку.

Мы все, кто остались перебегаем дорогу в ста ярдах дальше по улице, где кончается ряд домов.

На другом конце улицы стоит наш танк. Танк стреляет фугасом. Верхний этаж первого дома разлетается на части. Крыша проваливается вовнутрь.

Зверь продолжает вести огонь заняв позицию рядом с танком. Ковбой подбегает к первому дому с конца улицы. Он осторожно пробирается к углу с задней стороны дома, заглядывает за угол. Ковбой ждет, когда младший капрал Статтен кинет зеленую дымовую гранату, подав сигнал о том, что его огневая группа заняла позицию и перекрыла путь с той стороны. Ждем.

Когда зеленый дым начинает появляться рядом с первым домом на дальнем конце улицы, Ковбой машет

рукой, после чего мы все открываем огонь по первому дому с нашей стороны. По очереди перебегаем через улицу к первому дому, присоединяемся к Ковбою. Он высовывается из-за угла и машет рукой.

Огневая группа младшего капрала Статтена начинает палить очередями.

Зверь продолжает обгрызать фасады всех особняков на улице из своего пулемета. Танк стреляет второй раз.

Первый этаж первого особняка разносится на куски. Танк со скрежетом продвигается вперед на двадцать ярдов, останавливается, снова открывает огонь. Второй этаж второго дома разносится точно также.

Ковбой ведет нас к дверям особняка на конце улицы. Зайдя в дом, мы перебежками передвигаемся от угла к углу. Ковбой срывает кольцо с гранаты и кидает ее на кухню. Взрыв сотрясает весь дом, нам закладывает уши.

Стропила вырывает кольцо из осколочной гранаты и бросает ее через лестничный проем на второй этаж. От взрыва штукатурка над нами трескается.

Танк на улице стреляет еще раз.

Ковбой ударяет меня в грудь костяшками пальцев. Затем Стропилу и Алису. Показывает пальцем сначала на Донлона, потом на пол. Донлон кивает и начинает бесшумно указывать позиции бойцам отделения.

Ковбой машет рукой, и мы поднимаемся за ним по лестнице. Поднявшись наверх, Алиса пинает окно, и мы все идем на крышу. Танк стоит через два дома от нашего. Продолжает вести огонь. Снимаем снаряжение и перепрыгиваем через шестифутовый промежуток между двумя домами.

На крыше второго дома Ковбой встает на ноги и дает сигнал младшему капралу Статтену, который размахивает в ответ своим плащом. Огневая группы младшего

капрала Статтена перестает поливать дом, на котором мы стоим огнем.

.Я подбегаю к фронтону и машу Зверю. Пули из его пулемета перестают обстреливать лицевую часть дома.

Стреляет танк. Рвутся снаряды. Над нами с воем проносится шрапнель.

Мы собираемся над стеклянным куполом на крыше. Я бросаю осколочную гранату, пробивая стекло. Граната взрывается в невидимой для нас комнате внизу. Взрыв вдребезги разносит стекло.

Через рваную прямоугольную дыру свалива в чью-то библиотеку. Осколки покромсали книги в кожаных переплетах. Я подбираю маленькую книжку в кожаном переплете в качестве сувенира. Автор - Жюль Верн, название на французском. Я запихиваю книжку в набедренный карман и шарю по бронежилету, ищу еще одну гранату.

Мы пробираемся по дому, забрасывая гранаты в каждый коридор, комнату. Но никак

Танк стреляет по второму этажу соседнего дома.

Я говорю: - Времени уже нет.

Ковбой пожимает плечами,- Он Камня замочил.

Я делаю несколько шагов вниз по лестнице. Ковбой поднимает руку, - Слышите?

Зверь со своим М-60 стреляет в крышу над нами.

Я говорю: - Зверь совсем ебнулся?

Ковбой мотает головой. - Нет. Зверь как человек - мудак, но вот вояка он отменный.

Мы бежим обратно в библиотеку.

Подтаскиваем под разбитый купол тяжелый антикварный письменный стол, Ковбой забирается на него и вылезает обратно на крышу.

Выстрел из снайперского карабина Симонова врывается в приглушенный ритмичный стук пулемета Зверя.

Срываю кольцо с гранаты. Залезаю на стол, хватаюсь за крышу левой рукой. Отпускаю скобу. Она со звоном отлетает в сторону и звенит по крыше. Я выжидаю три секунды, удерживая скользкую от пота зеленую овальную гранату и, подтянувшись, бросаю ее назад-вверх, чтобы она скатилась по крыше прямо над нашими головами. Граната взрывается, осыпая всю крышу сотней с половиной проволочных обрезков. Потолок трескается. Алиса прижимает к себе Ковбоя. Штукатурка и щепки отскакивают от моей каски.

Стропила запрыгивает на стол и вылезает на крышу.

Я в удивлении вылезаю вслед за ним.

Танк ведет огонь по первому этажу соседнего дома.

Мы со Стропилой ползем на животе по крыше. Позади нас Алиса поднимает Ковбоя над своей головой, как в реслинге. Потом вылезает сам. Он поднимает Ковбоя на руки, как будто Ковбой - крупный ребенок.

Док Джей подбирает побросанное нами снаряжение, Алиса перекидывает Ковбоя через плечо, и они начинают отходить вниз. Стропила уже успел залезть на угол крыши. Заглядывает на другую сторону.

БАХ

Свист.

Я подползаю к Стропиле. Выглядываю. Из-за невысокой трубы на противоположном углу крыши высовывается черная полоска.

Мы слышим невообразимо громкий лязг танка, движущегося внизу по улице. Танк останавливается.

Зверь и младший капрал Статтен прекращают огонь.

— Пошли отсюда,- хватаю Стропила за плечо.- Этого гука из танка замочат.

Стропила на меня не смотрит.

Я поворачиваюсь и добираюсь гусиным шагом до края крыши. Встаю на ноги и только собираюсь прыгать, как дом взрывается подо мной.

Я валюсь на спину.

Снайпер трогается с места.

Стропила на заднице съезжает вниз по скату.

Пытаюсь встать. Но все мои кости, похоже, сместились влево.

И вдруг мою грудь припечатывает чья-то нога. Снайпер с удивлением смотрит на меня сверху вниз. Снайпер видит мою беспомощность, бросает взгляд назад на Стропилу, готовится перепрыгнуть на другую крышу.

Стропила бежит обратно вверх по скату и съезжает на заднице вниз, в десяти ярдах от меня.

Я тянусь за своей «масленкой».

Снайпер оборачивается в сторону Стропилы, и поднимает свою СКС.

Этот снайпер - первый Виктор-Чарли, которого я вижу не мертвым, не в плену и не с большого-большого расстояния. Она совсем ребенок, не более пятнадцати лет, стройный ангелочек смешанной евроазиатской наружности. У нее прекрасные одновременно и суровые черные глаза. Ростом она не дотягивает даже до полутора метров. У нее длинные блестящие черные волосы, собранные в хвостик сыромятным шнурком. На ней рубашка и новые брюки горчичного цвета. Тонюсенькая талия перехвачена полевым ремнем, на котором болтаются самодельные гранаты с пустотелыми деревянными ручками (их делают из банок колы, набивая черным порохом), нож для чистки рыбы и шесть брезентовых патронташей с рожками для автомата АК-47, который висит у нее за спиной.

БАХ

Стропила стреляет из своей М-16.

БАХ

БАХ

Снайпер опускает оружие. Смотрит на Стропилу, на меня. Пытается поднять карабин.

БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ

Пули летят в тело. Стропила продолжает стрелять. Пули Стропилы вышибают из снайпера жизнь. Снайпер падает с крыши.

Танк стреляет по первому этажу, который под нами. Дом содрогается.

Я поднимаюсь. Чувствую себя как дерьмо. Выхожу на лицевую сторону дома. Машу белокурому командиру танка. Он разворачивает пулемет пятидесятого калибра и целится в меня. Я встаю в полный рост на краю крыши. Машу руками: - Все чисто.

Командир танка поднимает вверх большие пальцы.

Выдергиваю кольцо и швыряю на крышу зеленую дымовую гранату. Ковыляю в библиотеку.

Стропила уже успел запрыгнуть в библиотеку и теперь несется вниз по побитым осколками ступеням.

Спустившись и выйдя на улицу, я вижу, как танк подкатывает к последнему дому, который еще не разрушен. Еще раз сообщаю жестами «Все чисто», и командир танка одаряет меня еще одной улыбкой, еще раз выставляет вверх большие пальцы, а потом танк снова стреляет, разнося второй этаж. Делает еще один выстрел, уничтожая первый этаж.

Ковбой бежит мне навстречу. Хлопает меня по руке,-Смотри!

Ковбой осторожно дотрагивается до правого уха,-Смотри! В его правом ухе - аккуратная круглая дыроч ка, а в верхней части левого - полукруглая царапина Видишь?! Пуля пробила каску сзади, прошла вокруг всей головы, потом вылетела и попала в руку...

Ковбой поднимает правое предплечье, которое уже успели перебинтовать. - Нет, ты видел этот танк? Круто, да?

Док Джей подбегает к Ковбою, грубо его хватает, с силой усаживает. Ковбой сидит на расщепленном куске бревна, а тем временем Док Джей срывает обертку с перевязочного пакета и обматывает бинт вокруг окровавленной головы Ковбоя.

Мы с Алисой обходим дом, заходя сзади.

Обнаруживаем там Стропилу, который стоит над снайпером, попивая колу. Стропила ухмыляется. Он говорит: - С колой дела идут лучше!

Подходит Зверь, и Стропила говорит: - Посмотрите на нее! Посмотрите на нее!

С огромными усилиями снайпер втягивает в себя воздух. Задняя часть бедра снайпера и правая ягодица оторваны. Она скрипит зубами и повизгивает, как собака, которую переехала машина.

Младший капрал Статтен подводит свою огневую группу к снайперу.

— Глянь-ка,- говорит младший капрал Статтен.-Девчонка. Ну и разворотило же ее!

— Посмотрите на нее! - говорит Стропила. Он расхаживает вокруг стонущего куска развороченного мяса,-Посмотрите на нее! Правда, я крут? Правда, я грозен? Я ли не душегуб? Я ли не людоед?

Снайпер начинает молиться по-вьетнамски.

Стропила спрашивает: - Что она говорит?

Я пожимаю плечами.- Какая разница?

Зверь сплевывает.- Скоро стемнеет. Пошли-ка обратно в роту.

Я говорю: - А с гуком что?

— Хрен с ней,- говорит Зверь,- Пусть тут сгниет.

— Нельзя ее вот так оставлять - говорю я.

Зверь делает гигантский шаг ко мне, приближает свое лицо к моему.

— Слушай, мудак, Ковбой ранен. Ты только что друзей потерял, урод. Я руковожу этим отделением. Пока меня не

Стропила защелкивает на себе северовьетнамский ремень. У ремня тускло-серебристая пряжка со звездой, которая выгравирована посередине.

Я гляжу на снайпера. Она хныкает. Я пытаюсь прикинуть, чего бы сам желал, лежа вот так полумертвым, в страшных мучениях, окруженный врагами. Заглядываю ей в глаза в поисках ответа. Она видит меня. Она понимает, кто я: человек, который положит конец ее жизни. Мы стали близки, мы повязаны кровью. Я начинаю поднимать «масленку», а она - молиться по-французски. Я дергаю за спусковой крючок.

БАХ

Пуля входит снайперу в левый глаз. Отрывает затылочную часть головы.

Стоим молча.

Потом Алиса фыркает, сверкает широкой улыбкой.

— А ты крутой чувак.

Ковбой с Доком Джеем появляются рядом со мной.

Ковбой говорит:

— Благодарю за службу, Шутник. Ну, ты и крут.

Зверь харкает. Делает шаг вперед, наклоняется,

выхватывает мачете. Одним могучим ударом отрубает ей голову. Он хватает голову за длинные черные волосы и высоко ее поднимает. Смеется и говорит:

— Да упокоятся обрубки твои, сука.- снова ржет. Идет по кругу и тычет окровавленным шаром в нашилица. - Крут? Кто крут? Кто теперь крут, уроды?

Ковбой смотрит на Зверя и вздыхает.

— Шутник крут. А ты...ты просто зверь.

Зверь поднимает свой пулемет М-60, укладывая поперек на плечи, подходит ко мне. Улыбается.

— Слышь, а Недолет так и не увидел той гранаты которой его грохнуло, жиденка этого. Никому не дозволено на меня класть, урод. Ни-ко-му.

Я прицепляю гранату на свой бронежилет.

Алиса подбирает винтовку снайпера.

— Э, а трофей-то ништяк!

Стропила стоит над обезглавленным трупом снайпера. Он наставляет свою М-16 и выпускает в тело длинную очередь. Потом говорит: - Она моя, Алиса.

Забирает у Алисы СКС и внимательно его рассматривает. Опускает глаза и любуется новым ремнем.

— Я первый в нее попал, Шутник. Она бы все равно умерла. Это первый убитый на моем счету.

Я говорю: - Ясное дело, Строп. Ты же ее замочил.

Стропила говорит: - Именно я. Я замочил ее. Я грохнул ее нахуй!

Снова глядит на свой северовьетнамский ремень. Поднимает вверх СКС.- Ну, подожди, вот Мистер Откат еще и это увидит!

Алиса опускается на колени рядом с трупом. Своим мачете он отрубает у снайпера ступни. Кладет ступни в синюю холщовую хозяйственную сумку. Отрубает у снайпера палец и снимает с него золотое кольцо.

Мы ждем, пока Стропила не сфотографирует мертво-

го гука, а потом Алиса не сфотографирует Стропила, который позирует, уперев СКС в бедро и поставив ногу на то, что осталось от вражеского снайпера.

Мы топаем обратно в Запретный город и устраиваемся там на ночь.

Делаю отметку на своем календаре - пятьдесят пять дней в стране.

Позднее, по темноте, возвращается Стропила.

Всю ночь бои вокруг нас продолжаются, звуки войны слышны отовсюду, то разрыв мины, то проклятья, то вопли.

Мы спим, как младенцы.

Солнце, встающее над Хюэ утром февраля 1968 года, озаряет мертвый город. Солдаты корпуса морской пехоты США освободили Хюэ до основанья. Здесь, в самом сердце древней столицы Вьетнама, в этой живой святыне для вьетнамцев с обеих сторон, зеленые морпехи из зеленой машины освободили их бесценное прошлое. Зеленые морпехи из зеленой машины потревожили кости священных предков. Мудрые как Соломон, мы превратили Хюэ в руины, чтобы спасти его.

На следующее утро нам дали отдых, и мы проводим весь день в императорском дворце.

Мы входим в тронный зал, где восседали императоры прошлых времен. Трон кроваво-красный, усыпанный грошовыми зеркальцами.

Хотел бы я жить в Императорском дворце. Яркий фаянс на стенах будто живой. На крыше оранжевая черепица. Повсюду каменные драконы, вазы из керамики, бронзовые журавли, стоящие на черепашьих спинах, и много других прекрасных предметов, происхождение и назначение которых мне неизвестно, но без сомненья они очень ценные, красивые и старые.

Я выхожу из дворца в потрясающий императорский сад. Обнаруживаю там Алису и Стропилаа, которые разглядывают трупы сгоревших солдат. Определить, к какой армии они принадлежали, не представляется возможным. Напалм не щадит никого. Я говорю: - Пристрастие к аромату жареной плоти, следует признать, достигается многочисленными упражнениями.

Алиса смеется.- И нахуя все тут поломали? Ведь это место типа волшебного храма, знаешь, да? Гуки его любят. Раздолбать его - все равно, что... ну, Белый дом взорвать. Вот только на Белый дом всем насрать, а место в десять раз древнее.

Позже появляется Ковбой и говорит, что командир роты «Дельта» сказал, чтоб мы собирались на берегу у Земляничной поляны.

Отправляемся. Смотрим на сотворенные нашими руками руины. Они повсюду.

Сумерки.

Те, кто остался от роты «Дельта» 1-го батальона 5-го полка 1-й дивизии морской пехоты, развалились по всему берегу у Благовонной реки. Бородатые пехотинцы спят, готовят хавку, хвастаются, сравнивают трофеи, заново вспоминают все моменты сражения, реальные и нет, где каждый - отважный герой.

Отделение «Кабаны» измотано до изнеможения. Мы вписали свои имена в страницы истории - и на сегодня хватит. Вытаскиваем фляжки. Готовить слишком жарко, поэтому едим сухпай холодным.

Кто-то из парней приподнимается.

Донлон встает на ноги, кричит: - Смотрите!

В пяти сотнях ярдов к северу отсюда на реке Благовонной стоит остров. На этом острове миниатюрные танки сжимают кольцо вокруг лихорадочно мечущейся

муравьиной семьи. Муравьи бросают свои вещи, перекидывают АК-47 за спины и прыгают в реку. Муравьи спасаются бегством вплавь, гребут так быстро, насколько хватает сил.

Все танки открывают огонь из 90-миллиметровых орудий и 50-калибровых пулеметов.

Некоторые из пловцов идут на дно.

Муравьи начинают плыть быстрее.

Вертолеты молотят по коричневой воде из пулеметов.

Муравьи охвачены паникой, они плывут, ныряют, тонут.

Рота «Дельта» вскакивает на ноги.

Три штурмовых вертолета «Кобра» с ревом снижаются до пары ярдов над водой, и бортовые пулеметчики в шлемах начинают поливать из пулеметов муравьев, что копошаться в воде.

Лишь один муравей добирается до берега реки. Он открывает огонь по вертолетам.

Кто-то из нас произносит: - Нихуя себе, видали? Крутой чувак.

Один вертолет отлетает от места кровавой трапезы и скользит через реку Благовонную.

Муравей бежит с пляжа.

Вертолет с жужжаньем направляется обратно к месту кормежки, где в воде барахтаются муравьи.

Тот муравей опять выбегает на берег и открывает огонь.

Вертолет круто наклоняется и летит на низкой высоте, из него со свистом вылетают ракеты и начинают стрелять пулеметы.

Муравей снова убегает с берега.

Вертолет находится уже на полпути к плывущим муравьям, когда муравей на берегу

На этот раз пилот заходит так низко, что может убить его.

Вертолет открывает огонь.

Муравей стреляет в ответ.

Пулеметные пули сбивают муравья с ног.

Штурмовой вертолет разворачивается, чтобы зарегистрировать гибель противника.

Несмотря на пулеметные очереди, бьющих в мокрый песок, муравей поднимается, прицеливается из АК-47 и выпускает магазин в тридцать патронов.

Штурмовой вертолет «Кобра» взрывается и трескается, как лопнувшее зеленое яйцо. Вспоротый карт из алюминия и плексигласа скачет по воздуху, гор оставляя за собой хвост черного дыма. Падает вниз.

Объятый пламенем вертолет падает в реку, после чего уходит на дно.

Муравей выпускает еще один магазин.

Двум оставшимся вертолетам надоело палить по плавающим в реке трупам, они переходят в атаку на муравья.

Муравей, не торопясь, покидает берег.

Они кружат, кружат и кружат, как хищные птицы. А потом, израсходовав боеприпасы и горючее, с жужжанием уносятся прямиком к линии горизонта и пропадают из вида.

Рота «Дельта» аплодирует, свистит, издает восхищенные вопли.

— На тебе!

Алиса говорит: - Этот мужик - настоящий солдат.

В ожидании вертолетов, которые должны прибыть и перевезти нас обратно через реку Благовонную, мы рассуждаем о том, что этот северовьетнамский хуй -охуеть какой крутой тип, и о том, как было бы здорово, если б он приехал в Америку и женился на всех наших

сестрах, и о том, как все мы надеемся, что он будет жить до ста лет, потому что с его уходом этот мир измельчает.

На следующее утро мы с Стропилаом получаем от зеленых упырей координаты массового захоронения и топаем туда, чтобы привезти капитану Джэнюери нужные фотографии.

Мы видим трупы вьетнамских мирных жителей, которые были похоронены заживо. Их лица застыли, руки как клешни, ногти окровавлены, под ними влажная земля. Все мертвецы улыбаются жуткой безрадостной улыбкой людей, которые узрели ужасы мира.

Вместе с ними лежит труп собаки.

Ковбой нашел бродячего щенка и таскает костлявое маленькое животное под рубашкой. Ковбой говорит мне: - Еблом не щелкай, братан. Ходят слухи, наше отделение отправляют в Кхешань, а место это очень опасное. Но не бзди, прорвемся. Если решишь, что стал достаточно крут, чтобы быть морпехом, пиздуй к нам.

Стропила прощается с Алисой и другими ребятами из отделения Ковбоя. Он жмет руку Ковбою и гладит его щенка. Своим фирменным голосом Джона Уэйна я говорю: - До встречи, Зверь.

Он отвечает: - Увижу еще раз - не поздоровится тебе.

Мы с Стропилаом двигаемся по 1-му шоссе на юг, к Фу-Бай. Мы шагаем по дикой жаре часами, надеемся на попутку. Но солнце по-прежнему печет, а машин не видно.

Усаживаемся в тени на обочине.- Жарко,- говорю я,- Очень жарко. Вот бы ту старую мамасану сюда. Я бы ей за одну колу денег столько отдал...

Стропила поднимается. - Нехуй делать. Ща найду...

Стропила идет по дороге.

Я собираюсь сказать ему что-нибудь про то, что неплохо бы нам держаться вместе. В этих местах полно отбившихся от своих солдат СВА.

— Строп...

Но тут я вспоминаю, что он может сам о себе позаботиться.

Земля начинает дрожать. Танк? Я поднимаю глаза, но на дороге ничего не видно.

И все же ничто на земле не сравнится с танком по звуку, ничто кроме танка не издает столь ужасающего грохота металла.

Я вскакиваю на ноги, оружие наготове. Оглядываю дорогу в обе стороны.

Ничего нет.

Но все вокруг уже заполнено звуками гремящего по дороге металла и запахом дизельного топлива.

Стропила переходит дорогу. Он не слышит невидимого танка.

Я бегу к нему.

— Строп!

Стропила оборачивается. Улыбается. И вдруг мы оба его замечаем. Танк - нечто тяжелое и металлическое, выкованное из холодного мрака, бесплотное привидение. Черный металлический призрак надвигается на нас, как дух умершего, вызванный медиумом посреди спиритического сеанса. Белокурый командир танка стоит в башенном люке, глядя прямо перед собой и смеясь.

Стропила оборачивается.

Я говорю ему: - Не двигайся!

Но Строп смотрит на меня в панике.

Я хватаю его за плечо.

Стропила вырывается и убегает.

Танк надвигается на меня. Я не двигаюсь с места.

Танк виляет, не зацепив меня, с ревом проносится мимо как большой железный дракон. Танк сбивает Стропилаа и расплющивает его своими стальными гусеницами и исчезает из вида.

Стропилаа разорвало напополам.

Его кишки как розовые канаты валяются повсюду на земле. Он пытается запихнуть их в себя обратно, но не получается. Кишки у него мокрые и скользкие, и они выскальзывают из рук, когда он хочет засунуть их вовнутрь. Он пытается вставить вывалившиеся кишки обратно в разрезанное тело, изо всех сил стараясь при этом не выпачкать их в дорожной пыли.

Стропила оставляет попытки спасти себя самого и лишь глядит на меня с таким выражением, какое может возникнуть на лице у человека, который проснулся и обнаружил дохлую птицу во рту.

Я больше ничего не говорю Стропилаа, потому что Стропила мертв.

Во Вьетнаме трупы видишь почти ежедневно. Поначалу пытаешься не обращать на них внимания. Не хочется, чтобы окружающие сочли тебя слишком впечатлительным. Неохота дать другим понять, что с трупами ты еще не на короткой ноге, никому не хочется, чтобы его держали за салагу. Поэтому смотришь на них так, будто это кучи грязных тряпок. А через какое-то время начинаешь замечать, что у куч грязных тряпок есть руки, ноги и головы.

Я впервые увидел труп, когда был еще салагой, тогда меня чуть не вырвало, прямо как в фильмах. Тот труп был бойцом СВА, который сгорел залитый напалмом возле Кон-Тьен. Его рот был открыт. Его обугленные пальцы закрывали глаза.

Во второй раз, когда я с разглядывал труп, мне стало стыдно. Это была старая вьетнамка с такими черными 102

зубами, какие получаются только если всю жизнь бетель жевать. Это женщина погибла не просто от огня стрелкового оружия. Она погибла, попав под перестрелку между корейскими морпехами и северовьетнамскими солдатами в Хой-Ан.

Мой третий труп был морпех без головы. Я споткнулся об него во время операции в долине А-Шау. Он вызвал у меня приступ любопытства. Мне стало интерес но, что он чувствовал, когда пули входили в его тело о чем он подумал последний раз в жизни, каким был предсмертный крик, когда в него попала пуля.

Четвертый труп - последний из тех, что я запомнил После него все они слились в одну гору мертвецов без лиц. Но вот четвертый, по-моему, был все же тот старый папасан в белой конической шляпе, которого я

После первого лично убитого противника я начал понимать, что думать не обязательно. Что сделал - то и сделал. Только успеешь что-нибудь осознать - а в следующее мгновение происходит нечто, что перечеркивает все твои выводы. Искать в этом смысл можно сколько влезет - все равно, никогда и ни за что ты не сможешь изменить сделанного. Это жесткий и неприятный факт.

Я долго размышляю о первом убитом мною человеке. Когда наступают сумерки, появляется медик. Я объясняю ему, что морские пехотинцы никогда не бросают своих погибших или раненых.

Медик несколько раз заглядывает в оба зрачка Стропилаа.

— Что?

Я пожимаю плечами.

— Что? - медик в замешательстве. Явно салага.

— Спасибо,— говорю я ему, потому что не могу объяснить ему, как я сейчас себя чувствую. Ты как пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту. Ты ждешь, смотря через колючую проволоку на маленьких человечков, которые идут в атаку на твою позицию. Ты видишь их крохотные штыки, как у игрушечных солдатиков, их решительные лица без глаз, но ты пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту, и ты не в силах что-либо сделать.

Медик в замешательстве. Он не понимает, отчего я улыбаюсь.

— Что с тобой, морпех?

Да, он определенно салага.

Я иду по дороге. Медик меня окликает. Я не обращаю на него внимания.

Отойдя на милю от этого страшного места, я поднимаю вверх большой палец.

Я грязный, небритый и сильно уставший.

Водитель бьет по тормозам.

— МОРПЕХ!

Я оборачиваюсь, полагая, повезло и сейчас подвезут.

Полковник-крыса вылетает из джипа, подходит, становится лицом к лицу.

— МОРПЕХ!

Я думаю: - Джон Уйэн, ты ли это? Я ли это?

— ДА, сэр.

— Капрал, ты что, не знаешь, как честь отдавать?

— Есть, сэр.

Отдаю ему честь.

Я держу руку поднятой до тех пор, пока крыса-полковник не поднесет руку к своей накрахмаленной фу-

ражке, а потом еще пару секунд продолжаю держать руку у виска, прежде чем резко оторвать ее вниз. Теперь вражеские снайперы, которые могут тут обретаться, должны знать, кто из нас двоих- офицер.

— Капрал, ты что, не знаешь, как по стойке «смирно» стоят?

Моментально возникает желание вернуться обратно в тот пиздорес. Когда идут сражения, там нет военной полиции, нет шакалов, там лишь те, кто хочет тебя под стрелить.

Шакалы хотят убить тебя изнутри. Они не тронут тела, потому что, им ничего не надо от тебя, кроме его умения держать в руках автомат.

Я стою по стойке смирно, слегка пошатываясь шестьюдесятью фунтами снаряжения, которое тащу на себе.

У крысы-полковника классическая бульдожья челюсть. Я уверен, что в учебном центре корпуса морской пехоты в Квонтико кандидаты в офицеры наверняка проходят суровую проверку, и тех, у кого нет челюсти бульдога, отсеивают.

Полковник будто штык проглотил. Эта поза называется «Командный вид», и нужна она затем, чтобы меня запугать, несмотря на то что я на см выше его и вешу кг на больше. Полковник внимательно изучает все, что находится ниже моего подбородка.

— Морпех...

Ох, и нравится ему это слово.

— Что это у тебя на бронежилете, морпех?

— Сэр?

Крыса-полковник поднимается на цыпочках. Его улыбка холодна. Его кожа чересчур бела.

— Морпех...

— Сэр?

— Я тебе вопрос задал.

— Вы имеете в виду этот пацифик, сэр?

— Что это такое?

— Символ мира, сэр...

Полковник тычет в значок указательным пальцем, демонстрирует мне свой весьма недурной «Отрепетированный свирепый взгляд». Его голубые глаза сверкают.

— Хорошо, сынок, можешь притворяться, будто ничего не знаешь. Но я-то знаю, что означает этот значок.

— Так точно, сэр!

— Это пропагандистский значок, «Запретить бомбу». Подтверди!

— Никак нет, сэр, - Мне уже больно не на шутку. Тому, кто изобрел стойку «смирно», явно никогда не приходилось ходить в полевом снаряжении.

— И что же это?

— Просто символ мира, сэр.

— Ах, вот как? - Он начинает дышать чаще, подошел совсем вплотную, будто обладает даром выявлять ложь по запаху.

— Так точно, полковник, это...

— МОРПЕХ!

— ЕСТЬ, СЭР!

— СОТРИ ЭТУ УЛЫБКУ С ЛИЦА!

— ЕСТЬ, СЭР!

Крыса-полковник обходит меня кругом, надвигается на меня.

— Ты считаешь себя морпехом?

— Ну...

— ЧТО?

Скрещиваю пальцы.

— Так точно, сэр.

— А теперь поговорим серьезно, сынок... Полковник начинает с блеском исполнять «Отеческий подход».

— Расскажи-ка, кто дал тебе этот значок. Со мной можешь быть откровенным. Можешь мне доверять. Я всего лишь помочь тебе хочу.

Крыса-полковник улыбается.

У полковника такая идиотская улыбка, что я улыбаюсь в ответ.

— Где ты взял этот значок, морпех? - На лице полковника появляется страдальческое выражение,- Разве ты не любишь свою страну, сынок?

— Ну...

— Веришь ли ты, что Соединенные Штаты должны дозволять вьетнамцам вторгаться во Вьетнам лишь потому, что они здесь живут? - Крыса-полковник с видимым усилием пытается вернуться в хладнокровное состояние,- Веришь ли ты в это?

У меня сейчас плечи отвалятся. Ноги уже отнимаются.

— Никак нет, сэр. Мы должны вернуть их обратно в Каменный век... сэр.

— Сознайся, капрал, сознайся, ты ведь хочешь мира.

Я исполняю для него «короткую паузу».

— А полковник разве не хочет мира... сэр?

Полковник медлит с ответом.

— Я от своих парней лишь одного требую - чтобы они выполняли мои приказы.

— То есть, ответ отрицательный... сэр?

Крыса-полковник пытается придумать, чего бы такого еще более интересного ответить, но весь свой запас он уже исчерпал. А потому он говорит:

— Ты должен снять этот значок, морпех. Это противоречит требованиям уставов и наставлений. Или ты его немедленно снимешь, или тебе придется держать ответ перед начальством. Командующий корпуса морской пехоты приказал защищать свободу, разрешая вьетнамцам

жить как американцы насколько это возможно. И, пока американцы находятся во Вьетнаме, у вьетнамцев должно быть право выражать свои политические убеждения без страха перед репрессиями. А потому повторяю еще раз, морпех - сними этот пацифистский значок, или я тебе обеспечу срок в военно-морской тюрьме.

Я стою по стойке «смирно».

Крыса-полковник снова спокоен.

— В отношении тебя, капрал, я новый приказ составлю. Я лично потребую, чтобы твой начальник тебя в пехотинцы заслал. Покажи свой жетон.

Я вытаскиваю свой жетон и срываю с него зеленую маскировочную

— Идем-ка со мной, морпех,- говорит крыса-полковник, засовывая зеленый блокнотик обратно в карман. -Хочу показать тебе кое-что.

Я подхожу к джипу.

Крыса-полковник ухмыляется, обнажая вампирские клыки, делает шаг ко мне.

Я бью ему в грудь деревянной палкой.

Он замирает на месте. Переводит глаза вниз на деревянную палку. Смотрит на землю, потом на небо. Неожиданно проявляет жгучий интерес к своим наручным часам.

— Я... Э-э... Не могу больше тратить времени на столь непродуктивное общение... И вот еще что — постригись!

Я отдаю честь. Крыса-полковник мне отвечает. Мы по-дурацки держим поднятые руки, пока полковник произносит: - Когда-нибудь, капрал, когда ты станешь чуток постарше, ты поймешь, каким наивным...

Голос крысы-полковника срывается на слове «наивным».

Я ухмыляюсь. Он опускает глаза.

Мы оба четко отрываем руки от головных уборов.

— Всего хорошего, морпех.- говорит крыса-полковник.

Остается сорок пять дней до того, когда Капитан Февраль вручит мне лист бумаг о новом месте службы.

Он бормочет что-то о том, что надеется на мою удачу, а затем идет в столовую, хотя время обеда еще не наступило.

Бумага приказывает мне явиться на службу в качестве стрелка в составе Дельты, базирующейся в Кхешани.

Я прощаюсь с Чили-Барыгой, Дейтоном Дейвом и Мистером Откатом. Говорю им, что я рад стать пехотинцем, потому что отныне мне не надо будет сочинять подписи к жестоким фотографиям, которые они не публикуют. Не придется больше врать, потому что теперь шакалам нечем мне угрожать. Иначе что они сделают, во Вьетнам меня пошлют?

Командир Дельты Шесть назначает меня в отряд Ковбоя в качестве командира первой огневой группы и помощника командира отряда, пока я не наберусь достаточно опыта для управления собственным отрядом стрелков.

Вот и все.

Теперь я морпех.

МОРПЕХИ

Посмотри на морского пехотинца, эту тень рода человеческого, этот чеювек еще жив и стоит в полный рост, но он уже похоронен в полном снаряжении своем и с торжественными церемониями...

Торо, О гражданском неповиновении

Земля, вся черная и мокрая, вздымается, как палуба гигантского корабля, поднимается навстречу низкому гулу смертоносных птиц.

Даже среди неистовства воздушной бомбардировки мы продолжаем спать. Мы спим в ямах, которые сами вырыли шанцевым инструментом. Наши ямы - как могилки, и запах в них тяжелый и влажный.

Муссонный дождь силен и холоден. Ветер дует мощно. Он срывает навесы от дождя, которые мы соорудили из плащей, нейлоновых веревок и бамбуковых палок.

Капли дождя стучат по моей плащ-палатке барабанной дробью. Уткнувшись лицом в руки, улегшись в неглубокой своей могилке, я слышу сквозь сон звуки вокруг. В кошмарных снах я занимаюсь сексом со скелетом.

Я почти просыпаюсь. Прислушиваюсь к затихающему гулу В-52. Слушаю, как дышат мои товарищи, мое отделение.

Вижу во сне бабушку, которая сидит в кресле-качалке на веранде и отстреливает вьетконговцев, которые потоптали ее розы.

Ветер с ревом врывается под навес и срывает плащ-палатку с бамбуковой рамы, рвет веревочные растяжки. Дождь обрушивается на меня плотной ледяной стеной.

В предрассветном небе маленькая, отблескивающая

металлом звездочка, вспыхивает как суперновая звезда - это осветительная ракета.

Вчера соорудил себе новую печку, наделав дырок в пустой консервной банке. Внутри печки кусок пластической взрывчатки С-4 тускло отсвечивает, как кусок серы. На печке - другая банка защитного цвета, в ней побулькивает свинина. Я помешиваю варево белой пластиковой ложкой.

Пробую, как там моя ветчина с лимской фасолью. Горячо. Жира много. Пахнет как дерьмо собачье. Достак Стараюсь не уронить, ставлю на огонь кружку, засыпа пакетик порошкового какао и вливаю полфляжки вод Горячий шоколад худо-бедно, но отбивает кислый вку который остается во рту из-за таблеток галазона, кото рый мы добавляем в воду для дезинфекции.

Мой завтрак подвергается атаке вьетконговской крысы, которая явно хочет утащить его в свое коммунистическое логово.

Эта крыса - моя старая знакомая, поэтому я делаю скащуху и не поджигаю, облив ее бензином для зажигалок, как мы с обычно поступаем с ее сородичами. Я топаю ногой, и крыса отступает.

Перейдя на новую стратегическую позицию, вьетконговская крыса уставилась на меня, пытаясь снова установить здесь свои коммунистические законы.

На протяжении последних трех месяцев на каменистую землю вокруг Кхешани было сброшено самое большое количество взрывчатых веществ за всю военную историю. Двести миллионов фунтов бомб и всех возможных видов других средств уничтожения рвали и вспахивали бесплодную красную землю, разбивали валуны, разносили в щепки деревья и вгрызались в их обрубки, изрывали землю кратерами, в которых можно танки прятать.

Сегодня у меня настроение просто супер - я дед. дня осталось.

Крыса наблюдает за мной черными глазками-бусинками. Крысы маленькие, но умные зверушки. Когда она ест, щеки у нее раздуваются. Классная крыса, просто красавица.

Восходит солнце.

Доходим до последнего поста наблюдения, где дежурят двое наших. Ковбой машет рукой, и Алиса становится в голове колонны.

Алиса - это черный великан, африканский дикарь, голову он обмотал косынкой из куска зеленого парашютного шелка, чтоб на лицо не стекал пот. Каски он не носит. На нем жилет из шкуры бенгальского тигра. На шее ожерелье из вудуистских костей - куриных косточек из Нового Орлеана. Он сам прозвал себя «Алиса», в честь своей любимой пластинки - «Ресторан Алисы» Арло Гатри. Ковбой называет его «Черным пиратом», потому что в левом ухе Алиса носит золотую серьгу.

Через плечо у Алисы перекинута синяя холщовая хозяйственная сумка, которая набита гуковскими ногами, которые страшно воняют.

Ковбой машет рукой, и мы продолжаем топать по тропе, по-индейски, след в след.

Мы думаем о том, что будем делать, когда вернемся обратно в Мир, о дурацких школьных проказах, которыми развлекались еще до того, как нас засосало в Корпус, о голоде и жажде, об отпусках в Гонконге и Австралии, о том,, о том как, бывало, сидишь и выковыриваешь из зубов кукурузины, посматривая кино со старой-до-брой подругой Мери-Джейн, об отмазках, которые надо придумывать, а больше всего - о количестве дней, оставшихся у каждого на его дембельском календаре.

Вопрос нашего выживания зависит от инстинкта самосохранения, снайперов и здравого смысла.

Уши Алисы могут уловить необычную тишину, слабое бряцанье снаряжения, звук мины, выбрасываемой из минометной трубы, или клацанье затвора. Опыт и животные инстинкты дают Алисе сигнал,

Некоторые ребята сами охренели до такой степени, что им уже наплевать и на то, что они творят сами, и что делают с ними. Но Алиса всегда на фоксе, он балдеет от того, что он в центре внимания. - Само собой, страшно,- сказал он мне однажды, когда мы выкурили, наверное, по тонне дури каждый.- Но я стараюсь этого не показывать.

Алиса замирает. Правая рука сжимается в кулак:

— Внимание!

Адреналин бьет в голову.

Алиса пожимает плечами, опускает гранатомет, поднимает вверх два больших пальца - его обычный знак «Все чисто». Похоже, он хочет нам сказать: - Я так крут, что даже ошибки мои верны.

Продвигаясь по узкой тропе, Алиса бубнит себе под нос: - Заходи - будешь сыт и пьян... к Алисе в ресторан...

Ковбой останавливается, поворачивается и срывает с головы грязно-голубую шляпу.

— Приехали.

Рассаживаемся на обочине тропы.

— Надо бы вьетконговскую прягу для ремня добыть. -говорит Донлон, наш радист,- Серебристую такую, со звездой. Надо что-нибудь путное домой привезти, a-то гражданские там еще подумают, что я тут был крысой штабной, и все время на машинке стучал. А я ведь, типа дед уже - тридцать девять дней осталось.

Я говорю:

— Ты не дед еще. Вот я - двадцать два дня. По пальцам можно пересчитать.

— Тоже не то. - говорит Зверь, - Вот Алиса - настоящий дед.

Алиса хвастается:

— Двенадцать дней в стране - и домой, леди, прикиньте. Я дед, спору нет. Блин, такой старый, что нагнуться утром не могу, носки надеть.

Я фыркаю:

— Это еще не совсем дед, Джангл Банни. Вот Док -да. Девять дней.

Док Джей жует консервированные персики из банки.

— Мне надо еще раз продлить.

Все замолкают.

В этот раз Доку Джею остаться не разрешат. Док Джей уже два года во Вьетнаме, и все это время лечит и лечит серьезные ранения, обладая лишь начальной медподготовкой. Док Джей хочет спасти всех раненых, даже тех, кто уже много месяцев назад погиб в бою и был похоронен. Каждую ночь мертвые морпехи зазывают его в свои

могилы. Неделю назад наш ротный поднял футбольный мяч, валявшийся на тропе.

Мяч разорвал его пополам.

Док Джей попытался связать капитана обратно перевязочными пакетами, но не вышло. И тогда он залился смехом, как малыш над мультиками у телевизора.

— Я тоже продлю! - заявляет салага, сдвигая итальянские темные очки на лоб.

— А вы?

— Нахуй иди.- не поднимая головы говорит ему Зверь. - Ты тут еще и года не пробыл, а такое говоришь, что пиздец. Не торопись, сначала повоюй, тогда я разре шу тебе рот открывать.

Посылаю Зверю воздушный поцелуй.

— Шутник думает, он себе идеальный план составил,- обращается Зверь к салаге. - После возврата в Мир в Голливуд собрался. Если я его раньше не замочу. Будет этим, как там того мудака зовут... Пол Ньюман, еп та.

Зверь вытаскивает колоду. Карты давно затрепаны, на них фотографии девок из Тихуаны.

Зверь раздает карты себе и салаге.

Салага какое-то время колеблется, но затем все же берет карты.

Зверь расстегивает пряжки на полевом ранце и вытаскивает коричневую пластмассовую коробку с набором покерных фишек - красных, белых и голубых. Достает из коробки стопку пластмассовых фишек и бросает их на землю перед салагой.

— Ты откуда родом, засранец?

— Из Техаса, сэр.

— Сэр, ебать. Тут тебе не Пэррис-Айленд, да и командиром мне ни за что не стать. Я теперь даже не помощник командира отделения. Я теперь рядовой - самое популярное звание в морской пехоте. У меня больше

операций, больше убитых, больше боевого стажа, чем у любого в этом взводе, включая Ковбоя.

Зверь сплевывает, скребет черную щетину на подбородке.

— Послал как-то одну крысу-полковника в лавке на Фридом Хилл. Я же взводным сержантом был -это тебе не хуй собачий. Но, как говорится, бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Я в Квинсе на «Линкольне» однажды покатался. Прелесть, а не машина! Ну, судья и предложил мне на выбор - или Корпус, или отель с каменными стенами.

Вот так я и стал контрактником.

Надо было мне в тюрягу сесть, салага. Там столько ходить не заставляют.

Зверь ухмыляется.

— Так что не надо хрени этой, сэр, сэр... Всю эту чушь уставную оставь для крыс - вон, таких как Шутник.

Я скалюсь.

— Слушай, Зверь, я толстый, но крепкий...

Зверь отвечает:

— Ага, знаю, ты такой крутой, что у кнута на лету конец откусишь.

Зверь поворачивается обратно к салаге:

— Наш главный тоже из Техаса, как и ты, гандон. Из Далласа. Он эту шляпу носит, чтобы гуки видели, что перед ними не кто-то там, а настоящий техасский шериф.

Ковбой продолжает.

— Играл бы ты в свой покер, Зверь.

Ковбой открывает набор В-3 - баночка с печеньем,, какао и ананасовый джем. Вскрывает банку маленькой складной открывашкой Р-38, которую носит вместе с жетонами на шее.

— Я два раза не повторяю.

Все замолкают.

— Ага, зашибись, раскомандовался. И что ты сделаешь, во Вьетнам пошлешь? Отдыхай, Ковбой. Ты ведь не Джон Уэйн. Доедай свое печенье. Ставлю доллар.

Бросает красную фишку. Кладет карты картинкой вниз на землю и продолжает натирать детали разобранного пулемета белой тряпицей.

— Не играй никогда в героя, салага. Вся слава шакалам достается, а солдатам - смерть. Вон, был у нас добрый малый, Стропила. Один на

Алиса сплевывает.

— Снова за байки свои принялся?

Зверь не обращает на Алису вниманья и продолжает:

— Отвечаю за базар, салага. Сток, наш прежний главный, думал, что он суперсолдат. Он каждый раз ржать начинал, когда мертвого морпеха видел. Ну, дослуживал потом в буйной палате, но с мягкими стенами. Он...

Алиса поднимается.

— Закрой ебало, гандон. Понял?

Зверь бормочет, не поднимая головы:

— Делай как я. Они тебе сейчас наговорят, что я чудовище, а на самом деле я единственный солдат в этом взводе, у которого не жопа на месте головы. В этом ебаном мире только чудовища и живут долго, а всех остальных убивают. Когда человек убивает ради удо-

вольствия - это убийца. Когда человек убивает ради денег - это контрактник. А вот когда человек убивает ради и того и другого - это морпех.

— Так точно, сэр.- говорит салага, бросая две фишки на кон.

— Потрахаться бы сейчас.- говорю.- А тут даже руки, подходящей для этого дела, не найдешь.

Зверь стонет.

— Здорово пошутил, Шутник. Так тонко, что я не понял.

Бросает две фишки, потом еще три.

— Ставлю на три больше. Банкомет меняет две карты. Салага отвечает:

— Меняю три.

— И на кой весь этот базар? - спрашивает Донлон.-Вьетнам может меня убить, но переживать из-за всякой хуйни не заставит. Я просто хочу вернуться домой в целости и сохранности.

— А что там хорошего? - спрашиваю я.- Что там, что здесь - одна хуйня. Дом твой там, где твой сержант -верно, Ковбой?

Поворачиваюсь к Зверю.

— Ты с Ковбоя пример бери, салага. Он тебя уму-разуму научит.

— Ага, - говорит Донлон, вытягивая пачку сигарет из-под эластичной ленты на каске,- Ковбой к этой хрени всерьез относится.

Ковбой хмыкает.

— Я просто делаю свое дело, брат, день за днем.

Он улыбается:

— Знаешь, чем я дома занимался? По вечерам после школы мелочь забирал из парковочных счетчиков. Я тогда такой весь из себя был. А теперь мне кроме ранчо и пары-другой лошадок ничего не надо...

Донлон со злостью смотрит на меня.

— А сам-то ты кто? Махатма Ганди?

Тычет в меня указательным пальцем.

— Ты командир первой огневой группы. И в силу этого - помощник командира отделения. Так что ты один из нас. Тебе просто нравится думать, что ты выше других.

— Чушь какая.

— Нет, Шутник, про тебя — это не чушь. Из всех уродов ты у меня самый любимый.

— Пошел на...

— Не ори, Шутник,- говорит Ковбой.- Тут в кустах чья-нибудь мама может сидеть, а ты так грязно ругаешься.

— Так точно, Ковбой.— смотрю на Донлона.— Если мне Ковбой прикажет - я козявки из носа у трупа вытащу и сожру. Я...

Зверь меня обрывает:

— Слабак ты, и молоко на губах у тебя еще не обсохло.

У меня начинают дрожать губы.

— Не я начал весь этот пиздец, я всего лишь пытаюсь доиграть свою роль до конца. Если бы бог действительно хотел, чтоб я родился морпехом, я бы был сейчас с зеленой кожей, и висела бы она на мне свободно. Понял?

Никто не проронил ни слова.

— Я всего лишь боец, капрал. Я никого не посылаю туда, где его на куски разорвет. Я знаю, что умереть здесь очень легко.

Поднимаюсь на ноги и делаю три шага к Зверю.

— Хочешь - будь бравым воином. Зверь. Приказы отдавай.- делаю еще один шаг,- А я не собираюсь!

Никто не говорит ни слова.

Наконец салага негромко произносит: - Ставлю доллар.

Зверь смотрит на меня, потом начинает бросать фишки на кон, одну за другой.

— Повышаю... - Считает в уме,- На пять баксов.

Салага прикидывает.

— Ставлю.

— Господи Иисусе! - Зверь с силой шлепает картами так, что они гнутся,- У меня нет нихуя.

Салага говорит: - Три вальта.

Помахав картами, сгребает фишки.

— Ну, Зверь,- говорит со смехом Донлон.- как он тебя сделал!

Алиса подхватывает:

— Запугал ты салагу своим блефом, ой запугал.

Я говорю:

— Повезет в любви - правду ведь говорят, Зверь?

Зверь пытается сохранить лицо.

— Да не мог я пасовать! У меня на кону больше четырех баксов было. Я думал - салага спасует. Обычно-то меня боятся...

Донлон снова смеется.

— Грамотная у тебя стратегия, салага. Как зовут-то тебя?

— Паркер,- отвечает с улыбкой салага.- Фамилия Паркер. Зовут Генри. Можно Хэнк.

Салага считает фишки.

— Зверь, с тебя девять с половиной баксов.

Зверь крякает.

Я говорю снова:

— Повезет в любви - правду ведь говорят, Зверь?

— Шутник, мать твою, тебя кто спрашивает? С приколами твоими - как шакал вылитый.

— Вот как? Ну ладно, вот когда я стану рядовым гражданским первого класса, я тебе пива поставлю, а потом пошлю куда положено.

Присаживаюсь.

Ковбой ухмыляется:

— Можешь и мне поставить, Шутник. Только подождать придется, пока мне двадцать один год не стукнет.

Кто-то очень громко ржет дальше по тропе. Я говорю:

— Эй вы там, отставить шум! В этом взводе шуметь только мне положено.

Младший капрал Статтен, командир первой огневой группы, показывает мне средний палец. Затем поворачивается к тому, кто смеялся - худому деревенщине Харрису - и говорит:

— Заткнись нахуй, Харрис.

Зверь добавляет:

— Ага, Харрис, слушайся Шутника.

Я говорю:

— Я готов заняться твоим воспитанием, сраная ты обезьяна...

— Ну так хапани обезьяньего дерьма

Встаю, в руке - боевой нож. Я держу этот здоровенный нож в паре дюймов от лица Зверя. Я оскаливаюсь, как зверь.

— Ну давай, сукин сын, сейчас я тебя зарежу...

Зверь смотрит на меня, на клинок ножа, на Ковбоя.

Тянется рукой к своему М-60.

Ковбой продолжает жевать.

— Прибери-ка свой свинорез, Шутник. Ты знаешь, как я к этой херне отношусь.

Ковбой поправляет очки.

— Я на роль командира отделения в этой ебаной войне не просился... но тебе я ебало начищу...

Донлон присвистывает.

— У Ковбоя...

Ковбой обрывает:

— Донлон, заткнись.

Меня немного отпускает, и я вкладываю нож обратно в кожаные ножны.

— Ладно, ладно, меня, похоже, от происходящего переклинило.

Ковбой пожимает плечами.

— Все ништяк, Шутник.

Ковбой поднимается.

— Ну, девочки, собирайте свои пожитки. Давайте-ка. Выдвигаемся.

— Слышь, Зверь, я тебя на деле-то мочить не собирался. У меня этот, как там, рефлекс убийцы сыграл. Помоги-ка с ранцем...

Зверь пожимает плечами и помогает мне надеть вьет-конговский рюкзак. Потом я помогаю ему надеть полевой ранец. Говорю ему:

— Ты мне купишь сайгонский чай?

Зверь скалится. Посылаю ему воздушный поцелуй.

— Не волнуйся, я сильно тебя люблю.

Как у меня заведено, отдаю честь Зверю, чтобы снайперы, которые могут тут обитать, решили, будто он офицер, и пристрелили его, а не меня. С тех пор как я нарисовал сверху на каске красное яблочко как на мишени, я стал немного шугаться.

Зверь отвечает на мое приветствие, сплевывает и улыбается.

— Ну ты и комик, сукин сын. Конкретный клоун.

— Прости,-отвечаю я.

Идем дальше на поиски того, чего найти совсем не хочется. И когда от усталости начинает ломить кости так, что обрывается связь между телом и разумом, мы идем еще быстрее.

Алиса замирает и прислушивается. Он поднимает правую руку и сжимает ее в кулак.

Внимание!

Ковбой оценивает ситуацию. Потом командует:

— Ложись!

Дрожащие тени валятся на землю по мере того, как приказ Ковбоя эхом передается от одного к другому назад по тропе.

Я говорю Ковбою:

— Брат, я так надеялся, что меня сейчас снайпер грохнет, чтоб хоть какая-то польза от меня была.

Ковбой внимательно наблюдает за Алисой.

— Шутник, хватит нести бред.

Стоя на коленях, Алиса изучает тропу на несколько ярдов впереди себя. Дальше тропу заглатывают гладкие, темно-зеленые тропические растения. Алиса внимательно и очень медленно осматривает кроны деревьев. -Что-то здесь не так, брат.

— Точно так, Ковбой. Все мои мандавошки разорались: - Все за борт! Все за борт!

Ковбой не отвечает, не отрывая глаз от Алисы.

— Нам надо вперед.

Джунгли молчат, слышно лишь поскрипывание крышки - кто-то фляжку открывает.

Алиса смахивает с бровей пот.- Вот чего я больше всего хочу, так это вернуться и выкурить тонну дури.

Тишина.

— Птица? - говорит Ковбой, - Или ветка упала. Или... Алиса покачивает головой.

— Может... Может... А может - затвор передернули.

Голос Ковбоя становится глуше:

— Здесь гуков нет. И еще километров четыре-пять не будет. Мы должны идти вперед, а то гуки успеют засаду выставить. Сам понимаешь...

Донлон подползает к Ковбою.

— Одинокий Ковбой, дед запрашивает отчет о нашей местоположении.

— Двигай вперед. Я не шучу.

Алиса закатывает глаза.

— Ну, на ноги, давайте в путь.

Алиса делает шаг, останавливается.

— Весело, как никогда...

Говорю своим фирменным голосом Джона Уэйна:

— После Вьетнама о войне будут плохо думать.

Ковбой обрывает:

— Заткнуться всем нахуй.

Алиса мнется, что-то бормочет, делает еще один шаг вперед.

— Ковбой, может, старые солдаты и не умирают, но молодые - запросто. Непросто изображать из себя черного Эррола Флинна, понимаешь? Я вот точно решил - если мне за весь этот маразм, которым я тут занимаюсь, не дадут Почетную медаль Конгресса, я Мистеру Эл-Би-Джею пошлю фотографию своей черной задницы, восемь на десять, а на обороте напишу, как тебе...

Алиса, наш головной, трогается в путь. Расслабленной походкой он выходит на маленькую полянку.

БАХ

От выстрела из снайперского карабина Алиса подпрыгивает и застывает, вытянувшись в струнку, как по стойке смирно. Его рот открывается. Он оборачивается, чтобы что-то сказать. В глазах - безмолвный крик.

Алиса падает.

— ЛОЖИСЬ!

Падаю головой вперед.

На земле - упавшие листья.

— Алиса!

— Что за?..

— О-о-о... Б-л-л-л...

Ждем. Ждем.

— Э, как ты...

Тишина.

Мне становится страшно.

— АЛИСА!

Алиса не шевелится, и я поджимаю колени, стараюсь сделаться маленьким-маленьким, и у меня такое ощущение, что вся задница вывернулась наизнанку, и я думаю о том, как было бы здорово, если б капеллан Чарли научил меня всяким волшебным штукам, и я бы тогда залез в собственную жопу и спрятался.

— АЛИСА! ’

Алиса упал. Его большие черные руки обхватили правое бедро.

На земле вокруг него - дюжина разложившихся ног гуков.

Кровь.

— НАСТУПАЮТ!

Ковбой говорит: - Черт.

Он сдвигает свою шляпу на затылок и указательным пальцем поправляет очки.- ВЕРНИСЬ!

Команда Ковбоя эхом отдается по тропе.

Док Джей взбирается в гору на четвереньках, как медведь.

Ковбой машет рукой: - Давай сюда, Док.

Донлон хватается за щиколотку Ковбоя, тычет Ковбою радиостанцией.

— Полковник Трэвис на связи.

— Пошел ты, Том. Я занят.

Ковбой и Док Джей ползут вперед.

Донлон говорит в трубку:

— Внезапная смерть-Шесть, Внезапная смерть-Шесть. Как слышно? Прием.

Ковбой приостанавливается:

— Вертолетную поддержку. И медицинский вертолет.

Донлон говорит в трубку. Помехи. Трубка подвешена на проволочном крючке, который зацеплен за ремешок каски Донлона. Он нараспев произносит слова, будто читает заученную молитву. Он перестает говорить, прислушивается к сверчкам в трубке и кричит:

— Дед говорит: - Только ты можешь спасти лес от пожара.

Ковбой оборачивается.

— Что это, блять, значит?

Радиостанция потрескивает. Помехи.

— Прошу повторить, прошу повторить. Прием.

Помехи.

Донлон вслушивается, кивая головой.

— Вас понял. Оставайтесь на связи, первый.

Донлон орет:

— Дед одно и то же говорит: - Только ты можешь спасти лес от пожара...

Ковбой отползает обратно

— Донлон, если ты, пацан, со мной тут шутки шутишь...

Донлон пожимает плечами.

— Честное скаутское.

Я говорю:

— Ковбой, ты абсолютно уверен, что полковник на нашей стороне?

Зверь сплевывает.

— Именно так, шакалы и есть шакалы, так ведь?

Донлон покачивает головой:

— Халявы не будет. Командир наш точно чокнутый.

Я фыркаю:

— Разуму слишком много значения придают.

Ковбой говорит:

— Передай этому сукиному сыну, начальнику ебаному, что мне нужен вертолет для...

БАХ

Пуля пробивает радиостанцию Донлона. Удар опрокидывает Донлона на спину. Донлон барахтается, как опрокинутая на спину черепаха.

Подползаю на четвереньках. Хватаю Донлона за ремень и оттаскиваю его за валун.

Донлон жадно дышит ртом.

Ковбой говорит:

— Алиса как на ладони. Нам к нему не добраться.

Салага говорит: - Там всего один солдат противника?

— Заткни хлебало.- Зверь устанавливает на гнилое бревно пулемет и поправляет золотистую ленту над банкой из-под сухпая, которую он прицепил к пулемету, чтобы патроны подавались ровно.

БАХ

Ковбой откатывается в сторону, - Все нормально. Все нормально.

— Он снова в Алису попал!

Алиса шевелится, стонет.

— Больно... больно...

Зверь пинает гнилое бревно ногой и открывает огонь.

Салага открывает огонь из М-16.

Младший капрал Статтен стреляет из М-79, граната взрывается, но не видно, где.

Я замечаю странную тень на суку и посылаю туда несколько пуль из своей «масленки». Но все летят мимо.

Салага выдергивает кольцо и швыряет гранату.

Ковбой орет среди оглушающего грохота:

— ХОРОШ, ХОРОШ, ПРЕКРАТИТЬ!

Все прекращают огонь - все, кроме Зверя. Кладу руку на плечо Зверя, но его пулемет продолжает выбрасывать горячие медные гильзы и черные железные звенья ленты, пока она не кончается.

— Убью урода!

БАХ

Рука Алисы падает. Он снова медленно ее поднимает. Кожа разорвана в клочья. И указательный палец оторван.

Алиса вопит.

Док Джей вскакивает. Ковбой хватает его и тянет вниз.

БАХ

Док Джей спотыкается на бегу, падает.

Отделение собирается за валуном.

Док Джей поднимается, пытается удержать равновесие. Он сгибается и просовывает предплечье Алисе подмышку, пытается поднять.

БАХ

Док Джей падает как подкошенный.

Теперь его левая нога превратилась в окровавленный кусок мяса. Он ждет пули, которые его добьют.

Док накладывает повязки на рану Алисы. Алиса стонет, говорит что-то, чего мы разобрать не можем. Док Джей подолом рубашки вытирает пот со лба Алисы, за-

тем вытаскивает кусок резиновой трубки, из которого он делает жгуты.

БАХ

Пуля разносит правую руку Дока Джея.

Док пробует подвигать пальцами.

Не получается.

Зеленый дым выползает из гранаты, брошенной Ковбоем, застилает поляну.

Ковбой открывает рот, чтобы отдать приказ. Но не может решить, какой именно.

Наконец говорит: - Отходим. Ебано так поступать, но нет другого выхода. Этот снайпер нас по одному снимет иначе. Ему все отделение нужно. Вы все это понимаете.

Никто не двигается с места.

Ковбой встает.

— Выполнять.

Мы все понимаем, что Ковбой прав. Пусть это жестоко, но он прав.

Салага без какого-либо предупреждения бросается на поляну.

Палит вслепую.

Салага уже и сам не понимает, что делает. Он считает себя Джоном Уэйном. Для здешнего мира он еще не родился.

Ковбой пытается подставить ногу салаге, бегущему по тропе, но салага удерживается на ногах и бежит еще быстрее, человек-волк, несущийся в царство смерти. Запинаясь, он подлетает к Доку Джею.

— Давай, Док, помогу тебе. Я понесу...

Пару секунд нам кажется, что на этот раз снайпер, наконец, промазал. Но затем салага падает на колени как для молитвы и хватается руками за горло.

Ковбой горит:

— Уходим.

— Хрен там уходим, - говорит Зверь, - Сам уходи, мудак.

Ковбой делает шаг к Зверю, становится с ним лицом к лицу, смотрит тому прямо в глаза.

— Не заставляй.

Зверь встает, поднимает пулемет с бревна и упирает приклад в бедро, направив черный ствол вверх под углом в сорок пять градусов.

— Морские пехотинцы никогда не бросают на поле боля погибших или раненых.

Ковбой, сверкая глазами, смотрит на Зверя, шумно втягивая воздух, потом отводит меня в сторону.

— Шутник, теперь тут ты главный. Уводи людей.

Я говорю:

— А ты как, Ковбой? Я к тому, что, если тебя замочат, кто меня с твоей сестренкой познакомит?

Ковбой глядит на меня какими-то отстраненными глазами.

— Нет у меня сестры. Я думал, ты знаешь,- Ковбой глядит на Дока, на Алису и салагу,- Зверь прав. Я должен попробовать. Снайпер увидит, как вы отходите и...

— Слушай, не твори хуйню. Не выйдет ничего.

— Уводи людей, Шутник. Командуй.

— Но, Ковбой, я...

— Это моя обязанность,- говорит Ковбой,- Обязанность...- Голос Ковбоя звучит так, будто собственные кишки пережимают ему глотку.

— Хорошо?

Я молчу.

— Сделаешь, брат?

— Конечно, Ковбой. Всех доведу до высоты, целыми и невредимыми. Отвечаю.

С Ковбоя спадает напряжение.

— Спасибо, Шутник.- Он улыбается,- Старый ты говнюк.

Орет Донлон:

— СМОТРИТЕ!

Док Джей положил салагу на бедро.

Лицо салаги побагровело. Док Джей как в поцелуе прижался к ярко-красным губам салаги, пытаясь вдох

нуть жизнь в его обмякшее тело. Салага изгибается жадно хватая воздух. Док Джей придерживает салагу выдергивает нож, перерезает салаге глотку.

Док Джей вываливает все из санкомплекта, шарит среди перевязочных пакетов, лейкопластырей. Затем в полном смятении выворачивает карманы. Док отбрасывает в сторону то одну вещь, то другую, пока, наконец, не натыкается на шариковую ручку. Он тупо смотрит на ручку, отводит руку, чтобы и ее выбросить, останавливается, снова глядит на ручку, раскручивает, вставляет ту часть, что побольше, в дыру в горле у салаги. Салага втягивает воздух, неровно дышит через узкую пластмассовую трубку. Док Джей осторожно опускает салагу на землю.

БАХ

Право ухо у Дока Джея пробито. Док осторожно трогает свою голову с правой стороны, касается мокрого рваного мяса.

Пуля отрывает у Дока Джея нос.

БАХ

Пуля пробивает Доку Джею обе щеки. Он заходится кашлем, выплевывает выбитые зубы и куски десен.

— Уводи людей. - говорит Ковбой.

Он швыряет на землю шляпу и дробовик Мистера Недолета. Срывает кольцо еще с одной дымовой гранаты и бросает ее. Вырывает пистолет Мистера Недолета из наплечной кобуры. И, прежде чем я успеваю сказать Ковбою, что пистолет в джунглях бесполезен, он толкает меня в плечо, как в детской

Мы ждем, что будет.

Я понимаю, что должен уводить отделение, но я сам застыл как под гипнозом.

Вдруг из ниоткуда и отовсюду сразу возникает странный звук - как будто смеется кто-то. Мы начинаем крутить головами: неужели кто-то из нас так обалденно крут, что может веселиться, находясь в этом пиздорезе.

Снайпер смеется над нами.

Мы пытаемся вычислить позицию снайпера. Но смех доносится отовсюду. Кажется, что этот смех поднимается с земли, исторгается деревьями, кустами-монстрами, вырывается из глубин наших собственных тел.

И на фоне этого зловещего смеха, от которого стынет кровь в жилах, я что-то замечаю. Вглядываюсь в тень. Пот щиплет глаза, все перед ними расплывается. И вдруг я вижу Бедного Чарли, черный череп на ветке, и понимаю, что только снайпер, которому не ведом страх смерти, позволит себе обнаружить свою позицию смехом...

Я щурюсь, вглядываюсь, и смеющийся череп растворяется в темноте.

Сегодня я сержант морской пехоты.

Я смеюсь и не могу остановиться. Отделение застыло от страха, поэтому снайпер смеется вместе со мной. Мы со снайпером смеемся и знаем, что рано или поздно все отделение засмеется вместе с нами.

Рано или поздно суровые законы джунглей возьмут свое над отделением. Мы живем по закону джунглей, по которому в них заходят больше морских пехотинцев, чем выходят обратно. Именно так. Никто не спросит, почему мы улыбаемся, потому что это никому не интересно.

Мерзость войны, которую гражданские в ней видят -это в основном выпущенные наружу кишки.

Отвратительное зрелище - это когда даже в улыбке виден оскал смерти.

Война отвратительна, ибо истина бывает безобразной, а война показывает все как есть.

Те из нас, кто доживут до дембеля, полетят на Птице Свободы в родную Америку. Но дома родного там мы не найдем, и нас самих там уже не будет. В голове каждого поселилась смерть, пожирающая мозг.

Джунгли затихли.

Снайпер больше не смеется.

Отделение молчит, все ждут указаний.

Скоро они все поймут.

Скоро им станет не страшно.

Их темная сторона выползет наружу, и они станут такими же, как я, они станут морскими пехотинцами.

Ковбой, спотыкаясь, вываливается на поляну.

— Уходим, - говорю я, в первую очередь для Зверя.

Зверь не обращает внимания, продолжает наблюдать за Ковбоем.

В правую ногу.

БАХ

В левую ногу. Ковбой падает.

БАХ

Пуля разрывает штаны Ковбоя в паху.

Ковбой хватается руками за яйца. Обделывается от боли.

Зверь делает шаг вперед.

Прежде чем я успеваю пошевелиться, чтобы остановить Зверя, с поляны доносится пистолетный выстрел.

БАХ

И еще раз:

БАХ

Донлон: - ОН УБИЛ ДОКА ДЖЕЯ И САЛАГУ!

Ковбой встряхивается, чтобы не упасть в обморок. Затем стреляет Алисе в затылок.

БАХ

Пуля сорок пятого калибра разносит лицо Алисы на куски. Алиса валится плашмя, будто пораженный током.

Ковбой поднимает пистолет и прижимает толстый ствол к правому виску.

Пистолет падает на землю.

Снайпер попадает Ковбою точно в руку.

Внимательным взглядом обвожу лица своих бородатых детишек: Зверь, Донлон, младший капрал Статтен, Берни, Хэррис, Рик Берг, Дрочила, Гром, Бруклинский Пацан, Харди, Ликкарди и Папа Д. А.

— Статтен, отводи своих.

Младший капрал Статтен глядит на Зверя, делает шаг к нему. Отделение явно намерено пойти за Зверем и совершить массовое самоубийство, дабы соблюсти традиции.

Зверь проверяет свой М-60. Его лицо мокро от слег и красно от ярости.

— Сейчас мы все вместе пойдем и вытащим Ковбо) всех сразу снайпер не перестреляет. Мы сможем еп спасти.

Я преграждаю Зверю путь.

Зверь поднимает пулемет.

Держит М-60 у бедра.

Глаза налиты кровью.

Глубоко из глотки вырывается рычанье.

— Это не кино, Шутник, не Голливуд. Отойди, или я тебя располовиню...

Я смотрю Зверю прямо в глаза.

В глаза убийцы.

Он не врет.

Поворачиваюсь к нему спиной.

Сейчас Зверь меня замочит.

Отделение молчит, ждут приказаний.

Я поднимаю «масленку» и целюсь Ковбою в лицо. Он жалок, он застыл от ужаса.

Ковбой парализован от шока, который охватывает его тело, и от чувства собственной беспомощности. Я с трудом различаю знакомые черты. Я вспоминаю, как впер-

вые увидел Ковбоя в Пэррис-Айленде, как он смеялся, ударяя шляпу об бедро.

Я смотрю на него. Он глядит на «масленку». До меня доносится:

— ШУТНИК, ТЫ МНЕ НИКОГДА НЕ НРАВИЛСЯ. И ШУТКИ У ТЕБЯ ДУРАЦКИЕ...

БАХ

Смотрю через прицел и вижу, как выпущенная мною пуля входит Ковбою в левый глаз. Моя пуля проходит через глазницу, пробивает полости, заполненные жидкостью, перепонки, нервы, артерии, мускульную ткань, тончайшие кровеносные сосуды, которые питают три фунта серого, мягкого как масло, богатого белками мяса, в котором мозговые клетки, расставленные в четком порядке, как камни в часах, хранят все мысли, воспоминания и надежды.

Моя пуля выходит через височную кость, выбивает куски волосатого, влажного от мозгов мяса, и застревает в корнях дерева.

Тишина.

Зверь опускает свой М-60.

Зверь, Донлон, младший капрал Статтен, Хэррис и все остальные не произносят ни слова.

Всех отпустило, все рады остаться в живых.

Все они до смерти меня ненавидят, но знают, что я был прав. Я их сержант, они мои рядовые. Они доложат, что Ковбой погиб от пули снайпера, но меня они видеть перестанут, я стану человеком невидимкой.

Тишина.

Все уставились на меня.

Живее я никогда себя не чувствовал.

Они поправляют снаряжение, чтобы удобнее было тащить.

Ждут команды.

Я подбираю перепачканную в глине шляпу Ковбоя.

Машу рукой, и отделение выдвигается, идет обратной дорогой по тропе.

Никто не болтает.

Мы слишком устали, чтобы сейчас болтать, шутить, обзывать друг друга всякими нехорошими словами.

Мы закутываемся в нежную дымку фантазий всех сортов и зачеркиваем в уме еще один день на солдатских календарях.

Нам не терпится добраться до предстающих перед нами как мираж прелестей: горячий душ, холодное пиво, колы («с колой дела идут лучше!»), сочные стейки, письмо из дома, момент уединении, чтоб елду помять, воодушевляясь при этом затертыми фотографиями любящих жен и подруг, которые остались в Мире.

Но душ будет холодным. Пиво (если будет) - горячим. Никаких стейков. Колы. Письма (если придут) будут не от подруг.

Топаем обратно по прежней тропе, стараясь изо всех сил не думать о важном, изо всех сил пытаемся не думать о том, что халявы не будет, и что до дома еще ой как далеко.

КНИГА ВТОРАЯ

ЗИМНИЕ СОЛДАТЫ

Потеря рассудка [на войне] мне кажется почетной, как гибель часового на своем посту.

Леонид Андреев, Красный смех

Полагаю, что этот час может войти в историю Америки как один из лучших ее часов.

Ричард Милхауз Никсон.

Президент Соединенных Штатов Америки. июля 1969 г. Сайгон, Южный Вьетнам

Где-то там, за черной стеной муссонного дождя, за проволокой, смеется Призрачный Блупер.

Я тоже смеюсь.

Я весь облеплен мокрой грязью, подрагивая, опускаюсь на корточки.

Встаю, прямой как штык. Уткнув подбородок в грудь, танцующей походкой подхожу к краю крыши блиндажа, уткнув кулаки в бока, как инструктор в Пэррис-Айлен-де.

Говорю:

— СЛУШАЙ СЮДА, ГНИДА!

Выполняю «кругом!». Марширую обратно, еще раз выполняю «кругом!». Я подтянут, стою в полный рост, ладный и нахальный,- ХОЧЕШЬ ЖИТЬ ВЕЧНО?

Ни дать, ни взять, я - комик, выкрикивающий приколы в сторону нейтральной полосы. Полуночный вечер юмора в последние дни обороны Кхешани.

В любой момент сорок тысяч вооруженных до зубов, обезумевших от опиума коммунистических фанатиков могут с воплями хлынуть из тумана.

Я кричу: - Плевать на мины! Только вперед! Я еще

и не начинал драться! Я выбираю свободу или смерть! Давай сюда еще вьетконговцев!

Я поднимаю палку и размахиваю красными шелковыми трусиками взад-вперед как боевым стягом.

Из-за проволоки доносятся лишь кваканье лягушек и барабанный бой дождя.

Швыряю трусы на землю. Потом с обеих рук показываю Призрачному Блуперу средние пальцы.

Полночь.

Осветительная ракета запущена в небо.

Тени вышли погулять.

Зимний ветер дует с такой силой, что дождь идет горизонтально.

Я усаживаюсь в старое алюминиевое садовое кресло на крыше блиндажа на переднем крае обороны Кхеша-ни. Холодные пули муссонного дождя смывают с тела грязь. Прикрыв лицо шляпой, откинулся на спинку кресла располагаясь поудобнее. Правая рука касается мокрого металла полевой рации, лежащей под креслом.

Промеж моих босых ног - пулемет М-60, опирающийся на сошки. Поднимаю длинный, черный инструмент, предназначенный для умершвления. Когда я держу его в руках, то чувствую, что не совсем уж и гол.

Пехотинцы в Кхешани ненавидят Призрачного Блу-пера, но он очень нам нужен. Во Вьетнаме обязательно нужно что-то ненавидеть, а то с ума сойдешь.

Призрачный Блупер начал заявляться в Кхешань с первой же ночи после того, как осада была снята в результате операции «Пегас». Но лишь одному-единственному морпеху в Кхешани довелось увидеть его лицо.

Та ночь была безлунной, но один из наших снайперов-разведчиков засек Призрачного Блупера через ночной прицел. Пока снайпер-разведчик прицеливался, он

начал описывать лицо Призрачного Блупера своему напарнику-наблюдателю. Посреди фразы снайпер-разведчик начал сходить с ума. Когда на рассвете следующего утра снайпера-разведчика доставили в медпункт, он так и не произнес ни слова.

У Призрачного Блупера много разных имен. Белый вьетнамец. Супер-Чарли. Ви-Си-американец. Ночной стрелок. Бледнолицый Виктор Чарли. Белый Чарли. Америконг. Янки-Мститель.

Но, как его ни называй, в глубине души все мы знаем, кто такой Призрачный Блупер на самом деле. Он есть воплощение нечистой совести, грехов каждого из нас в отдельности и всех вместе взятых. Когда-то он был морпехом - одним из нас. Ему известно, о чем мы думаем. Ему известно, как мы действуем. Ему известно, как морпехи дерутся, и чего морпехи боятся.

Призрак Блупер - перебежчик из морской пехоты, который вершит возмездие. Слабость - одно из слов, которое Призрачный Блупер не воспринимает.

Призрачный Блупер - искуснейший воин ночи, как и его товарищи-вьетконговцы. Когда день кончается и солнце заходит, вьетконговцы в очередной раз овладевают всем, что за проволокой. Каждый раз, когда заходит солнце, мы в очередной раз терпим поражение в этой войне.

Каждую ночь Призрачный Блупер заходит в полосу наших заграждений и заговаривает с кем-нибудь из пехотинцев. Философам в окопах не место. Любой тупорылый пехотинец, который начинает слишком много рассуждать, становится опасен, и для самого себя и для своего подразделения.

В ожидании нападения Призрачного Блупера я гляжу только за рубежи обороны, чтобы не видеть всего того урона, который мы нанесли себе сами. Каждый

месяц по нам били снаряды, били каждый день, инои раз до полторы тысячи в день прилетало. Ржавеющие осколки валяются повсюду на испещренной проволокой земле как галька на пляже.

Я жду, весь промокший и продрогший, с пулеметом М-60 на коленях.

В 3:00 (лучшее время для наземного нападения противника и час, когда мы больше всего их убиваем) Бруклинский Пацан, наш радист, перепрыгивает через мешки с песком на бруствере траншеи, который тянется по периметру, и соскальзывает вниз в полосу заграждений, а плотный муссонный дождь все льет наискось, хлеща по нему.

В зоне поражения Бруклинский Пацан шагает по металлическим огородам, засаженным смертоносными противопехотными минами. Осторожно переступая через них, Бруклинский Пацан бесшумно и ловко обирает мертвецов, забирая у них почтовые марки.

Пехотинцы-коммунисты вечно болтаются на наших заграждениях, маленькие желтые мумии, военнослужащие противника, которые запутались в проволоке и были поражены огнем, в плесневеющих кителях и шортах горчичного цвета, заляпанных коричневым, с запекшейся кровью в ноздрях, с насекомыми, ползающими в раскрытом рту.

Северовьетнамская армия любит пощупать нас наземными атаками. Они утаскивают раненых в госпитали в подземных туннелях. Они погребают своих мертвецов в неглубоких могилках в мангровых болотах. Менее удачливые забытые гуки остаются висеть на трехжильных проволочных спиралях, пока опарыши не съедят их изнутри, и они не распадутся на куски.

Иногда гниющие трупы начинают пахнуть совсем

уж плохо. Реально, стоило бы их закопать, но мы этого не делаем. Желающих прибирать мертвых гуков не находится. Хватаешь этих убитых за щиколотки или запястья, а их руки и ноги отрываются и остаются у тебя в руках. А попытаешься поднять остатки туловища -иногда пальцы проскользнут в пулевое отверстие, и стоишь потом с руками полными опарышей.

Кроме того, нам просто очень нравится забрасывать мертвых гуков на заграждения. Мертвый гук, висящий на проволоке в состоянии, далеком от идеального -удобное визуальное средство для поддержания страха в противнике. Мы хотим, чтобы все, с кем мы имеем дело, знали, кто мы такие и чего стоим.

А сейчас, под дождем и в темноте, Бруклинский Па цан шарит по заплесневевшим карманам в поисках цветастых бумажек.

Все это началось с того времени, когда Бруклинский Пацан отправился в отпуск в Японию. Там он сел на

Я наблюдаю за Бруклинским Пацаном, нагнувшимся над висящими на проволоке останками. Он с наслаждением предается своему мерзкому хобби. Я знаю, что обязан спуститься туда и утащить этого засранца, по которому плачет пуля, обратно за проволоку, где он и должен быть.

— Черт! - говорит Бруклинский Пацан, осторожно тряся ногой, вытягивая ее из случайно попавшейся проволоки-путанки, зацепившей его за щиколотку. Он склоняется над очередной развороченной темной массой и шарит по карманам в поисках дневников, кошельков,

денег, любовных писем и разлагающихся черно-белых фотографий гуковских подруг. Все, где что кажется ему как-то интересным, запихивается в один из больших карманов, нашитых спереди на его мешковатые зеленые брюки.

Пацан движется сквозь ливень. Очертания его плаща виднеются как точки на экране радара. Он представляет собой отличную мишень. Гуковские снайперы могут расслышать в темноте, как барабанит дождь по плащу Пацана. Призрачный Блупер может разглядеть черную накладку на прикладе его Ml6, которая болтается стволом вниз, чтобы дождь не лил в ствол автомата.

Надо бы предпринять меры по спасению филейной части Бруклинского Пацана, но я не хочу. Не могу. Морская пехота больше не та элитная ударная сила, что раньше. Во Вьетнаме мы всего лишь дешевая приманка для ловли на живца, мы нацеплены на азиатские крючки, где дергаемся до тех пор, пока не попадем под огонь и не погибнем. Мы тут чтобы погибать, наши инструктора в Перрис-Айленде повторяли: - От крови трава лучше растет.

Я поднимаю трубку полевой рации Бруклинского Пацана.

Трубка обернута прозрачным полиэтиленовым пакетом, обмотанным липкой лентой. Тихонько свищу. Прочищаю горло. Говорю: - Я Зеленый Миллионер, Зеленый Миллионер, командир первого взвода. Дайте ракет, девчонки. Давай ракеты -срочно нахуй!

Пора будить всю базу.

Трубка шипит шипением помех, и кто-то отвечает: -Понял. Щас дам. Конец связи.

С усилием поднимаю М60 в положение «на грудь», как его держат в кино, и все сильнее и сильнее щурюсь 144

в тьму передо мной. Но теперь я вижу в темноте лучше, чем раньше. Ничего там не движется. Дульных вспышек не видать. Один лишь дождь шумит.

Где-то позади ухает миномет.

Мой палец медленно вытягивает спусковой крючок до конца свободного хода. Делаю глубокий вдох. Все, джунгли под прицелом. Так хочется наконец-то пустить в ход 60-й и искромсать черноту ночи красными строчками пуль.

В пятистах ярдах вглубь сектора обстрела, на высоте луны, возникает тусклое пятнышко. Свет - обширный, резкий, белый - разливается по черному небу, тает и плавно опускается на землю, прибиваемый дождем.

Я задерживаю дыхание и замираю. А вот сейчас не стоит делать неверных ходов.

Призрачный Блупер только и ждет, чтоб я сдела какую-нибудь глупость, как салага какой-то.

Слышен звук - будто открыли металлическую флягу с вином, затем абсолютная тишина на какой-то миг, а потом осколочная граната из М79 попадает в Бруклинского Пацана, после чего он весьма бездарно изображает Джона Кеннеди во время предвыборной кампании в Далласе, и, как в немом кино с замедлением, голова Бруклинского Пацана растворяется в облаке розовой дымки, а потом - бац! - и Бруклинский Пацан забрызгивает собою все вокруг: разорван гранатой, убит.

Одной руки больше нет. Другая рука превращена в месиво. Ноги вывернуты в разные сторонф. Нереально белые ребра загибаются дугами вверх, торча из черной ямы, из которой идет пар, как будто она тлеет.

Я впиваюсь пальцами в холодный металл пулемета, во рту сухо, зубы стиснуты, болит палец, руки побелели, кровоточат прикушенные костяшки пальцев, пот

щиплет глаза, желудок то сжимается, то разжимается, и я весь дрожу.

Призрачный Блупер знает, где я сейчас. Там, за проволокой, в черных-черных джунглях Призрачный Блупер может расслышать удары моего сердца.

Пробую убрать руки с пулемета, но не могу.

Опустившись на корточки, я задерживаю дыхание, мне страшно открывать огонь.

Бивер Кливер, который любит рассказывать всяким глупым детишкам, что он наш взводный сержант, кайфует сидя своем роскошном блиндаже. Этот блиндаж был выстроен по тщательно разработанному Бобром проекту в обмен на шесть пакетов, набитых марихуаной. Можно не сомневаться - Бивер сидит сейчас на своей койке, попивая холодное пиво, и смотрит на своем японском телевизоре, с надписями на тайском и работающем от аккумулятора повторный показ «Оставь это дело Бобру»

Выжидаю, пока не стемнеет, натягиваю на себя тропическую форму и хошиминские сандалии, и выползаю из крысиного гнезда, которое соорудил для себя из скомканных мешков для трупов и парашютного шелка.

Я уже сотни раз обходил посты в Кхешани. Но нынешней ночью все какое-то новое, незнакомое.

Я чувствую себя как слепой в комнате, в которой переставили мебель.

Луна освещает землю очень слабо, я постоянно спотыкаюсь и падаю, как хуев салага. Бульдозеры из 11-го инженерного не на шутку вскопали мой участок. Даже блиндажи теперь не там, где надо.

Я чувствую себя так, будто заблудился. Будто мой родной город украли, сожгли или эвакуировали.

Через каждые двадцать метров я наклоняюсь и подергиваю колючку щипцами, проверяя, не перерезана ли она. Эти подергивания распугивают блиндажных крыс -таких здоровых, что могут трахнуть грузовик.

Я осматриваю колючку - достаточно ли она туга, чтобы выдержать вес мертвецов, что будут на нее валиться. Проверяю, как стоит каждая мина. Мы окрашиваем мины с тыльной стороны в белый цвет, чтобы в темноте можно было их пересчитать и убедиться, что они все так же направлены в поле.

Краем глаза поглядываю во тьму за проволокой. Огневые группы высокомотивированных москитов хотят съесть меня, а я все жду, что тени за проволокой вот-вот обернутся людьми. По ночам мы погружаемся в мир, где все люди - призраки.

Там, в темноте, что-то есть, что-то шевелится. Может порванный и гниющий мешок для песка, таскаемый ветром. Или заблудившийся буйвол. А может, те черные точки, что мерцают вдали, за пять сотен ярдов отсюда это холодные и голодные вьетконговские бойцы, которые бесшумно собираются, готовясь к атаке.

А может - Блупер. Да там может быть и Призрачный Блупер, берущий меня на мушку.

Завтра мы снесем заграждения.

Урчащие зеленые бульдозеры сравняют с землей последние из оставшихся блиндажей, и боевой базы Кхешань в этом месте больше не будет. А

Разведгруппы противника наблюдают за нами с гребней холмов, ищут ошибки в охранении. Они все еще хотят прибрать к рукам это проклятое место.

Жужжит полевая рация. Я поднимаю трубку. Рядом

находится салага и пытается застегнуть молнию на ширинке.

Какая-то ебаный шакал с командного поста в Мешочном городе требует доложить обстановку, после чего громко зевает.

Вместо того, чтобы ответить механическим монотонным голосом «все спокойно», я произношу с нарочитым гуковским акцентом: - Я генерал Во Нгуен Зиап. Обстановка нормальная, жопа полная.

Гребаный шакал у радиостанции ржет и говорит: -Обожди чуток.

Потом говорит кому-то на заднем плане: - Это Шутник. Говорит, что он япошка.

Оба шакала ржут, обсуждают, какой я псих, потом голос из рации произносит:

— Принято, Шутник. Вас понял.

Я кладу трубку.

Салага ждет моих дальнейших действий, стоя почти по стойке «смирно».

Я пытаюсь держать салаг до усрачки зашуганными. Будешь бояться неправильно - можешь погибнуть, но правильная боязнь может уберечь от гибели. Салаги неспособны глядеть на мир суровыми морпеховскими глазами. Не все пехотинцы понимают горькую истину: живучи как кошки - только те, кто быстро реагирует. Мертвецы - это те детишки, что не могут быстро включиться и врубиться что делать, за то и расплачиваются.

Тут ведь как? - взрослеть надо сразу, быстро, за один день, иначе не успеешь. Только так.

Пули - они ведь из настоящего металла. Пулям насрать на то, что ты тупым родился.

Дай салагам легкой жизни - и жить тебе станет смертельно скучно. Они будут рассказывать тебе последние

слухи. Будут жаловаться. Будут сыпать банальностями из провинциальных газет, всякой идиотской херней о происхождении вселенной и о смысле жизни. Будут рассказывать о том, в каком лагере проходили подготовку, о спортивных призах, завоеванных в школе, будут показывать фотографии девчонок-малолеток, уверяя, что это их подружки. Будут рассказывать о том, что успели понять о себе, о Боге и своей стране, будут делиться мнениями о Вьетнаме.

Именно поэтому салаги так опасны. Они постоянно размышляют о том, как свет преломляется в воде, образуя радугу, о том, почему прорастают зерна. И, когда их убивают, в головах у них столько всего, что они забывают о том, что им лишь надо оставаться в живых.

— Как зовут, боец?

— Рядовой Оуэнс, сэр. - Он делает шаг вперед. Я отпихиваю его обратно.

— Давно в стране, свинота?

— Целую неделю, сэр.

Я отворачиваюсь. Не смеюсь. Считаю про себя, чтобы совладать с собой, и выполняю строевое «кругом».

— Отвечать на этот вопрос следует «целый, на хер, день». И засунь куда подальше всю эту уставную херню про сэров, жиртрест. Захлопни вонючую варежку, свинья, и слушай сюда. Сейчас я обрисую тебе ситуацию, потому что ты величайший засранец на планете. Не вздумай пинать хуи, если тянешь лямку в блиндаже на моем участке! Приказываю собраться и держать ухо востро. Во Вьетнаме добренькие до конца срока не дотягивают, здесь выживают только чудовища. Не потопаешь - не полопаешь. Пару недель назад, в своей зачухан-ной школе, ты был королем! У тебя была крутая тачка, и ты там перед девками выебывался, но хочу довести

до твоего сведения, что во Вьетнаме тебе предстоит получить такое образование, какого ни одна школа не даст. Считай, что ты еще не родился, родной. И задача твоя — стоять тут и останавливать собою пули, которые могут попасть в людей поважнее тебя. Не успеет солнце взойти, солдат, а ты уж сможешь пополнить собой мешок с останками, не подлежащими опознанию. Если повезет - сразу сдохнешь.

Салага смотрит на меня так, будто я ему только что пощечину отвесил, но ничего не говорит в ответ.

— Мы ведь юные Квазимоды, звонари адской колокольни, и довольны здесь как свиньи в говне, ибо работа наша - убивать, а здесь этого вдоволь. Командующий корпуса морской пехоты своим приказом направил тебя в Кхешань, чтобы ты здесь боевого опыта набрался. Ты здесь вовсе не затем, чтобы получить О-Т-У, Орден Тупорылого Урода. Идиоты одним хороши - живут недолго. Бог жизнь дал, а М79 забрал. Именно так. Добро пожаловать в жестокий мир.

Он замирает по стойке «смирно», будто ему кол в задницу вбили, с подбородком, прижатым к груди.- Так точно, сэр!

Я прохожу по грязному помосту из ящиков от боеприпасов. Беру с бруствера толстенький цилиндр из черного картона. Обрываю черную клейкую ленту, охватывающую картонный цилиндр, он раскрывается. Оливково-коричневое яйцо падает мне в руку - твердое, тяжелое, холодное. Скоба прихвачена лентой, ее я тоже обрываю.

— Фильмов про войну с Джоном Уэйном насмотрелся, это понятно. Ты, наверное, думаешь, что в Голливуд попал, и сейчас у тебя кинопроба!? И в финальном эпизоде данного фильма я должен превратиться в сентиментального размазню с добрым сердцем. Но ты все-

го-навсего салага ебаный, каких тут много, и из-за своей тупорылости ты ни хрена не умеешь — кроме как под пули подставляться. Мне на тебя насрать. Ты для меня -безымянная штатная единица в виде пучеглазого одушевленного предмета. Я много пацанов повидал — как пришли, так и ушли. Я обязан сохранить себя в боевом состоянии. В механизме морской пехоты, я самый боеспособный рядовой, и обязанности свои я выполнял, выполняю и буду выполнять.

Я прижимаю гранатную скобу большим пальцем, просовывая палец другой руки в кольцо.

Выдергиваю чеку.

Кладу кольцо в карман.

Салага не отрывает глаз от гранаты. Он сейчас думает, что я, наверное, чокнутый. Он пытается отодвинуться от меня, но я тычу ему в грудь гранатой и говорю: - Бери, Салага, или доведешь меня до крайности. Быстрей!

Салага неловко, будто обосравшись от страха, прикасается к гранате кончиками пальцев, как будто боится обжечься. Дрожащие пальцы зажимают скобу.

Терплю его смрадное дыхание, прямо в мое лицо, пока не убеждаюсь, что он крепко прижал скобу, затем разжимаю пальцы.

Салага держит гранату в вытянутой руке, будто это поможет, если она сработает. Он не в силах оторвать от нее глаз.

Рассказываю ему:

— Ну так вот, если чего будет нужно, к интендантам не ходи. Они все хорошее на черном рынке сбывают. Интенданты ничего тебе не выдадут, хотя

ло снарядом. И быстрым шагом двигай в эту сторону. Там найдешь кучу всякого добра, что санитары сняли с умирающего бойца. И, пока доктора будут этого парня кромсать, тырь его барахло. Прежде всего тебе следует помнить, что, прежде чем вставить свежий магазин, им надо по каске постучать - а то бывает, он так долго болтается в подсумке, что металл пружины устает, и заклинивает. О чем следует помнить: не вздумай ссать в моем блиндаже. Захочешь по-малому - в узел завяжи, и все. И последняя важная вещь, которую я должен до тебя довести, салага: никогда и ни за что не накладывай пластырь на проникающее ранение в грудь.

Салага кивает, пытается что-то сказать, пытается одновременно и заглотнуть немного воздуха, и выхаркнуть пару-другую слов.- Чека...- он сглатывает слюну.— Вы хотите, чтоб я погиб?

Разворачиваюсь, собираясь уходить. Пожимаю плечами,- Кому-то ведь и погибать надо. Почему бы не тебе? Я ведь учу тебя не затем, чтоб от смерти спасти. Я тебя учу затем, чтоб самому из-за тебя не помереть.

Опускаю глаза на часы, болтающиеся в пуговичной проушине на грудном кармане повседневной куртки. Говорю салаге: - Через два часа я этот пост снова проверю, козявка ссаная. Не вздумай спать. Когда скажу -вернешь мне мою личную ручную гранату в работоспособном состоянии. Не вздумай допустить, чтобы моя личная ручная граната взорвалась. Не вздумай запачкать мой любимый блиндаж своими мерзкими, гнусными, жирными останками.

Салага сглатывает слюну, кивает, - Так точно, сэр.

Вот сейчас он точно напуган до усрачки. Он боится меня, боится гранаты, боится всего, всех и вся на этой планете.

Говорю ему: - Как появится Призрачный Блупер, ав-

томат не применяй. Гранату кидай. Или вызывай артиллерию. Хоть все здесь гранатами засыпь, все гранатами закидай. Когда стоишь на посту, кидай сперва гранату, а про уставные правила забудь. Всегда будь как начеку, никогда не расслабляйся. Но 60-ку не применяй. Трассеры ее выдадут твою позицию.

Но Салага меня не слушает. Он думает чем-то другом.

Внизу, через полосу заграждений отделение морпехов должно выйти в ночной дозор. Кто-то запускает многозарядную осветительную ракету, и пять пылащих зеленых шаров прекрасным салютом взмыв вверх и искрами опадают вниз. Смертельно уставший командир отделения отдает боевой приказ: - Трали-вали, резко стали.

Я говорю салаге: - Да что ж ты такой недоделок, урод тупорылый? Долго мне еще тебя учить?

Без предупреждения крепко хватаю за горло и с силой впечатываю его в стену блиндажа, вышибая из него почти весь воздух.

Я ору Салаге прямо в лицо.

— Не слышу, амеба бесхребетная. Может, поплачешь? Давай, похнычь чуток. Громко отвечай, как мужику положено, сладкий, а то я лично откручу тебе башку и насру между плеч!

Лицо рядового Оуэнса побагровело, он пытается что-то сказать. Глаза его лезут из орбит, он плачет. Он не может дышать. Он уставился на меня, и глаза его - как у мыши в мышеловке. По салаге видно, что он вот-вот упадет в обморок и выронит гранату.

— ТАК ТОЧНО, СЭР! - в сумасшедшем отчаянии вопит салага.

Он отпихивает меня. Сжимает свободную руку в кулак и бьет меня в лицо. Глаза его теперь черны, в моем

лице, как в зеркале, он узрел себя. Он ударяет меня еще раз, уже сильнее. Вот мы и установили личный контакт, вот мы и общаемся. Насилие: вот настоящий язык, понятный в любой стране. Салага обжигает меня взглядом, в его припухших красных глазах горит чистейшая, безграничная ненависть.

Салага снова меня отпихивает, теперь он уже скалится на меня, бросает вызов - «а ну, рискни, помешай мне, стань-ка у меня на пути!», он действительно этого хочет, он уже не боится, ему уже все равно, что я сделаю, он уже не в себе, ему нечего терять.

— Я убью тебя,- говорит он, и я ему верю, потому что салага наконец превратился в очень опасного человека.

Не могу сдержать улыбки, но пытаюсь превратить ее в презрительную ухмылку,- Продолжай в том же духе, рядовой Оуэнс.

Выполняю резкое «кругом!» и шлепаю по мостику. Останавливаюсь. Достаю из кармана кольцо от гранаты. Щелчком посылаю кольцо через весь блиндаж рядовому Оуэнсу, которому удается его поймать.

— И не балуйся больше, рядовой Оуэнс.

Рядовой Оуэнс с мрачным и совершенно растерянным видом кивает. Он подносит гранату к кончику носа и ковыряет спусковой механизм ногтем, затем начинает со всех сторон тыкаться чекой на кольце, пытаясь вставить ее обратно в гранату.

— Продолжай в том же духе,- целюсь пальцем ему промежду глаз. - Но после того, как я уйду.

Когда ты еще салага и слышишь первый разрыв снаряда, ты растерялся, но остаешься человеком. Когда разрывается второй снаряд, ты все еще человек, хотя, бывает, и трусы уже испачкал. К тому времени, когда прилетает третий снаряд, страх, как большая черная

крыса, успевает вгрызться в тебя, продираясь прямиком через нервы. Когда прилетает четвертый снаряд, ты, салага, уже похож на неразумного, обезумевшего от ужаса грызуна, и копаешь себе норку, чтобы туда забиться.

Салаг нужно постоянно дергать, пока они не поймут, что в этой войне нам не победить - обычно на это уходит около недели.

Отойдя от сторожевого блиндажа метров на двадцать, я слышу тяжелый удар взрыва позади себя.

Еще один снаряд тяжело ухает неподалеку. Пот еще один.

Обстрел.

«Обстрел» - это зазубренная сталь, с визгом paci кающая воздух, ее нельзя разглядеть, когда, она шип. и дымясь, высматривает твое лицо.

Двигаю быстрым шагом по грязи, бормоча себе под нос матерную морпеховскую молитву. Вдруг я натыкаюсь на флагшток, на котором висит истрепанный американский флаг и коряво написано: - АЛАМО-ХИЛТОН.

Ныряю головой вперед. Кто-то говорит: - Э, хуесос, убрал-ка ебаные локти с моих яиц.

Воздух в блиндаже горяч и тяжел. Блиндаж провонял потом, мочой, дерьмом, гниющими ногами, мокрым брезентом, блевотиной, пивом, пердежом после сухпая, репеллентом от комаров и заплесневелым бельем. С другой стороны, с тех пор как я перешел на ночной режим, я и сам воняю как помойный пес, и жаловаться я не вправе.

В блиндаже

Пацаны в блиндаже молча слушают песню с начала до припева, когда все сразу вдруг начинают орать на пределе возможностей:

Раз-два-три-четыре-пять - и за что нам воевать?

Я не знаю ни хрена

Только ждет меня война

Шесть-семь-восемь - в рай попросим.

Почему-зачем? - насрать

Будем, братцы, помирать.

Когда песня кончается, кто-то приглушает радио и говорит: - Нам своя песня нужна, для морпехов. У «зеленых беретов» и то своя есть, а они - дерьмо полное. Нам морпеховская песня нужна.

БАМ

— Насрать на обстрелы! - произносит кто-то и смеется.

— Ага, ага. Вот и название!

Хором раздается «Охуеть!», и все смеются.

Сначала слышен протяжный-протяжный свист, затем грохот - как от товарняка, летящего под откос, а потом -«бам!». Земля содрогается, и горячие осколки злобно запевают свою гнусную песенку. Большинство снарядов только грохочут, не попадая в цель. Они гоняют всякий мусор с места на место, пугают всех вокруг, а потом становятся бумажными, и их вклеивают в книжки по истории.

Как бы там ни было, мы все уверены в правоте широко известного факта, что снаряды всегда убивают других. При обстрелах всегда убивает других. Нас эти снаряды еще ни разу не убивали, никогда такого не было. И это доказанный научный факт. Не херня. И потому мы

не обращаем внимания на обстрел, но никогда не забы-ваем о том, что наши блиндажи если еще и выдержат попадание гуковской мины, то прямое попадание одной из 152-миллиметровых болванок напрочь сотрет этот блиндаж с лица земли. Даже те снаряды, что не взрыва-ются, уходят в землю на четыре фута.

Остатки парней из первого взвода расселись на корточках в полной темноте, покуривают марихуану сорта «Черный слон», хихикают как школьницы и травят байки. Выкуриваю шмали, потом еще.

— Слушай сюда,- произношу своим знаменитым голосом Джона Уэйна.- Это не херня, бродяга. Это правдивый рассказ о войне за независимость Юга. В общем, все эти янки-автостроители в Мотор-Сити, все они были торчки, понимаешь? А все плантации с классной марихуаной были далеко на Юге.

Мои невидимые слушатели - чернокожие морпехи -стонут от восторга и аплодируют стоя.

— В Детройте трава стоит пять баксов. В Атланте она бесплатна. Для северных торчков это было что-то невообразимое.

Снаряд приближается, визжа как недорезанный поросенок.

Этакая жирная железная коммунистическая чушка московской породы, у которой на американцев встает за три секунды. Но вместо разрыва слышен лишь идиотский шлепок, когда снаряд разрывается в грязной луже.

Взрывная волна сотрясает блиндаж. Песок сыпется с потолка из перфорированных стальных плит, бревен и мешков с песком.

Кто-то кашляет, давится. Я вытряхиваю песок из волос и соскребаю влажный песок с загривка. Кто-то шлепает подавившегося по спине. Тот выхаркивает комок

слизи и выплевывает его мне на тыльную сторону ладони. Чертыхаясь, я вытираю ее о чью-то штанину.

Джон Уэйн продолжает рассказ: - Ну и вот, чувак по имени Линкольн появляется однажды на в телевизоре на «Вечернее шоу», понимаешь? Он - легенда баскетбола, который стал президентом, а выбрали его президентом за то, что его лицо - нет, честно, это не хуета - потому что его лицо - да-да, лицо - случайно отпечатали на каждом сраном пенсе!

Парни ржут, воют, колотят кулаками и прикладами по мешкам. Сообщают мне, какой я козел и предупреждают, что сейчас обоссуться.

Джон Уэйн говорит: - Джефферсона Дэвиса выбрали президентом Конфедеративных штатов Америки из-за его платформы: каждой кастрюле - курочку, а каждой курочке - зерна. Ну, и долбаные янки вооружились до зубов бумагой для самокруток и пистолетами - дада, именно так - пистолеты у них были ну очень большие - и забили они шмали очень плотно в свои пушки, и отправились все на пароходах в Новый Орлеан, что в Луизиане. Во французском квартале они набрали где-то с тонну травки у черных джазменов, которых повстречали в стрип-клубе на Бурбон-стрит.

Мы затягиваемся, молча, но с энтузиазмом.

Наконец кто-то спрашивает:

— Ну ладно, а дальше?

Джон Уэйн отвечает:

— Что дальше? Сейчас, вспомню... Герои гражданской войны все напрочь обдолбались, война сразу кончилась и все пошли трахаться. Само собой, ебаные янки про все наврали, рассказали Уолтеру Кронкайту о своей победе, и все это теперь показывают по телеку.

Черные пехотинцы ржут, никак не могут остановиться.

Кто-то просит: - Э, Шутник, покажи Чарли Чаплина! Во-во! Чарли Чаплина покажи-ка!

Черный Джон Уэйн говорит: - Шутник, ты и впрямь юморист. Ну давай, про остальное расскажи. Что там дальше было?

— Да откуда я, на хер, знаю? - говорю уже своим собственным голосом,- Я ж всю эту хрень на ходу выдумываю.

Черный Джон Уэйн говорит кому-то: «Кинь-ка мне трубу, сородич». Затем, очень тихо, говорит в рацию, сообщая свое «Новембер-Лима» - ночное расположение, которое представляет собой дозорный пост за проволкой, и свое «Папа-Лима» - обычное расположение, rjторое находится ярдах в трехстах к востоку от высота Север-881.

Передает координаты и докладывает об обстановке: - Все спокойно - прочищает горло и кладет трубку.

Я говорю: - Ну что, опять опасное задание, Джон Уэйн?

Взрыв смеха, пауза, - Ага. Тяжко тут, в зеленой блевотине. Ладно, мы потопали.

Связь обрывается.

Опять смешки, - Вот меня бы в президенты, а Никсона - в пехотинцы.

— Ты бы отставил эту хрень со своим «Черным конфедератством», Джон Уэйн.

Пауза.

— Сержант Шутник, тебе неймется, что ли? Слушай, братан, я знаю, что зло таится в глубинах человеческих душ. Если проблема какая, ты мне расскажи. Я помогу - и все будет хорошо, потому что Черный Джон Уэйн умеет решать вопросы.

— Слышь, ты при Черном Джоне Уэйне лучше и не вспоминай про все эти микимаусовские приколы

и прочую бравую херню в духе Оди Мерфи, которую беложопые напридумывали.

Черный Джон Уэйн уже столько скурил травы, что дальше просто некуда. Он говорит: - Богатые детишки, которых совесть гложет, в своих маршах за мир только подошвы зря стирают. Тупорылые пехотинцы - вот кто остановит эту порочную войну - аминь! — а в Мире всей правды никогда не узнают, той правды, что сила - у пехотинцев, реальная сила, ибо ебаные крысы-офицеры и продажные политики как не признавали фактов, так никогда и не признают.

Отделение устраивает ему такую громкую овацию, и аплодирует так сильно, что на пару секунд заглушает даже разрывы снарядов наверху.

Говорю:

— Нам нужны наблюдательные посты. Мы слабы. Наземная атака может легко прорваться через проволоку. Гуки знают, что тут что-то происходит, и, пока мы отсюда не улетим, нас можно атаковать. Нет у меня времени на твою политическую болтовню, Джон Уэйн, не интересуюсь я политикой.

Черный Джон Уэйн говорит:

— Шутник, ты-то можешь не интересоваться политикой, но вот у политики к тебе интерес есть. Ты сам-то на экскурсию что ли сюда приехал? Политику понять нетрудно. Слышь, а ты вообще врубаешься в мой умный базар? Ты что, не знаешь, почему тут Призрачный Блупер ходит? Призрачный Блупер явился, чтобы тебя, беложопого, кой-чему поучить. Верная смерть, этот старина Блупер, он повсюду. Он, может, прям сейчас в этом блиндаже среди нас сидит.

Я говорю:

— Джон Уэйн, достал ты уже со своими расовыми войнами.

Черный Джон Уэйн говорит:

— Эх ты, белый дурак с Алабамы, ты все не так понимаешь. Враг - это не белый человек. Настанет день, и ты еще увидишь, как поднимется белый Дядя Том. Такова горькая правда, кореш, так оно и есть. Мы будем драться, чтобы заявить о том, что Дядя Сэм - вовсе не мой дядюшка. Дядя Сэм говорит всем этим вьетнамцам: -Живите пока, но не как подобает мужчинам. Вы для нас тут пойте, танцуйте и оставайтесь маленькими желтенькими клоунами, а мы, может быть, проявим великодушие и разрешим вам жить дальше.

Голос Черного Джона Уэйна грохочет по всему блиндажу:

— Белые американцы не могут осознать, почему эти вьетнамцы не сдаются. Белому американцу давно ужг на все наплевать, он заплыл жиром, он забыл, что знг чит драться. Свой бойцовский дух он променял на дом в несколько этажей, на ниггершу-служанку, на пожизненный запас полуфабрикатов в холодильнике. Достоинство! - вот чего хотят вьетнамцы, друг, и вот чего хотят мои товарищи. Мы - люди! Мы хотим быть достойными! Попробуют нас наколоть - подохнут. Никто и никогда не назовет меня ниггером, пока у меня будет гранатомет в руках.

— МОЛОДЕЦ! - произносит кто-то, и блиндаж сотрясается от выкриков: - МОЛОДЕЦ! МОЛОДЕЦ! МОЛОДЕЦ! - пока голоса не сипнут.

Я говорю:

— Мне наблюдательные посты нужны. Найди мне кого-нибудь поживее, кто не будет болтаться как неприкаянный, Джон Уэйн. У меня на постах одни салаги. Цену назови. Шесть коробок пива, в следующий подвоз.

Снаряд бьет совсем рядом с блиндажом.

Блиндаж сотрясается.

Кто-то говорит: - Да что ж такое, они совсем охренели, эти косоглазые? Шуток не понимают?

Я говорю:

— Джон Уэйн, я же не дева Мария, а ты не Иисус во младенчестве. Мне надо выставить три ПП.

Не успевает Черный Джон Уэйн ответить, как у входа в блиндаж раздается неутомимый голос Бивера Кливера. Бивер Кливер болтает непрестанно, хобби такое у Бивера Кливера - всех на планете болтовней заебывать.

Всем становится легче на душе. Уж если Бивер Кливер покинул свой блиндаж, значит, получил сигнал отбоя с высоты 881-Юг, и обстрел кончился.

На какое-то время.

— Черный Джон Уэйн туг? - раздается в темноте голос Бивера.

Черный Джон Уэйн отвечает: - Шел бы ты, сука.

— Сержант, у меня приказ от командира. Мне надо с Вами по возможности наедине поговорить.

— Никак нет.

— Сержант, майор полагает, что вы и ваше отделение сейчас за проволокой, в ночном дозоре.

Черный Джон Уэйн говорит: - Вас дезинформировали.

Отделение смеется.

— Не понял? - говорит Бивер. - Что вы сказали?

— Нечего понимать,- отвечает Черный Джон Уэйн -совсем нечего. Ты меня попутал с кем-то, кому не похуй на это все.

Бивер говорит:

— Ну, я сюда не за тем зашел. Нам, собственно, надо операцию обсудить. Майор решил, что еще один выход на тему «найти и зачистить» напоследок, перед эвакуацией, станет хорошим вкладом в и без того образцовую

боевую историю первого взвода. Если Ваши бойцы достаточно туков убьют, может, и повышение получите.

Черный Джон Уэйн смеется,- Какая же хуета. Могила хочет счет убитых черных пополнить. Мы тут -отважная кучка, в руках которой пропуск в Кхешань. То есть, раз уж мы здесь, чтоб драться, почему должны увиливать? Ты прости уж, я лучше здесь посижу, пока кто-нибудь своим примером меня не вдохновит.

Бивер говорит:

— Сержант, майор отдал письменный приказ...

— Прекрасно. А то меня все каталоги «Сирз энд Роубак» кончились, жопу нечем вытирать. Врубаешься, дубина?

— Сержант, майор - ваш командир.

Черный Джон Уэйн говорит: - Да срать я хотел на эти приказы, Джек. Он ебаный шакал, которого другие ебые шакалы оставили здесь - надо ж было кого-то в пиздорез отправить. А теперь он увольняет с позором всех черных, кто уезжает из Кхешани живыми.

— Вам следует уважать звание, сержант, а не человека.

— Ох, и нудный ты, Бивер,- отвечает Черный Джон Уэйн.

Я окликаю: - Бивер?

— Что? - отвечает Бивер, - Кто это?

— Да я это. Шутник.

— Извините, рядовой Шутник, но этот разговор -между мною и сержантом. Официальные взводные дела. Я, конечно, понимаю, что как бывший взводный сержант...

Я говорю: - Эдди Хаскелл и Кусок с тобой?

— Кто? ’

— Телохранители твои. Тощий такой паршивец и жирный недоумок.

Из темноты доносится голос Эдди Хаскелла: - Иди ты, Шутник. То, что ты сказал — не про меня.

— Мы же ничего тебе не сделали,- ноет Кусок.

— Ладно, просто убедиться хотел, что вы тут.

Бивер говорит: - Сержант, приказываю седлать коней и ожидать приказа на выдвижение.

Черный Джон Уэйн разражается могучим грохочущим смехом.- Бивер, ты как уродский аллигатор-говноед, они у нас в Нью-Йорке в канализации ползают, слышал? Ты типа мутант. Адаптировался к этой жизни, жрешь, цветешь и пахнешь, ты тут тащишься же, не нарадуешься жизни такой. Богу молишься, чтобы война не кончалась. Ты любитель сладкой жизни во Вьетнаме, к кормушке присосался. Ты как розовый паук, что позади себя ядом прыскает, и я тебя конкретно опасаюсь. Для такого гнусного мудилы как ты, смертельный яд -как изысканное вино, ибо ты есть дитя тьмы.

Бивер говорит: - Я тут не собираюсь ни к чему придираться, сержант. Но, в конце-то концов, я взводный сержант. Или не так?

— На бумаге,- произносит кто-то.

Бивер говорит: - Но ведь майор Трэвис...

— Заткнись, Бивер,- говорю я ему.- Отставить, засунуть свой базар в жопу и можешь идти нахуй с моего участка. Наш участок для этого ебаного шакала

— Главкомуд?

— Главнокомандующий мудак.

— В самом деле? - спрашивает Бивер Кливер.

Отвечаю:

— Довожу до твоего сведения, что никто в первом взводе не намерен больше выходить на твои дебильные выходы. Мы не будем ходить в дозоры. Мы не будем сидеть в засадах. Мы не будем ходить на операции. Скотомудила вон, взял свое отделение и повел их Призрачного Блупера искать. Нарушил мой приказ. Они уж неделю как без вести пропавшие.

— И ни за что я не пошлю больше своих людей подыхать, защищая позицию, которую шакалы уже оставить порешили.

Эдди Хаскелл говорил: - А что не так, Шутник? Кишка тонка для боя?

Я говорю: - Я себя в резерве держу, для наступления на Ханой.

— А морпехи из твоего взвода? - спрашивает Бивер.

— Их я тоже в резерв зачислил. Что я буду за герой без преданных фанатов?

— Шутник,- говорит Бивер - я тебе не враг. Может, станем заодно, да попробуем по-хорошему. На благо взвода.

Я говорю: - Бивер, ты ж если корешишься с кем-то, так лишь затем, чтобы не промахнуться, когда решишь на него насрать.

— Но, Шутник...

— Ты скользкий урод-жополиз, Бивер, и до тебя я еще доберусь.

Эдди Хаскелл говорит: - Шутник, ты точно шизанутый.

— Последнее подтверждаю, гондон. Покаты шизанутый - на тебе не ездят.

— Слушай, Шутник,-говорит Бивер,-Давай поговорим разумно. Вы имеете право на свое мнение, это несомненно. И я отношусь к этому с уважением. Но мы же

с Вами можем быть заодно. Честно. Искренне говорю.

— Заодно, как с Мистером Гринджинсом?

Пауза. Кто-то шепчет в темноте,— С кем?

— Мистером Гринджисом, мудак,- говорит Черный Джон Уэйн.- Помнишь Мистера Гринджинса? Должен помнить. Ты же и сделал так, чтоб он окочурился.

Бивер Кливер говорит: - Если вы говорите о...

— Он был образцовым командиром роты! - Черный Джон Уэйн почти рычит,- Шкипер был охренительно достойный мужик. Он был человеком, сукин ты сын. Капитан Гринджинс был человеком!

Кто-то говорит: - Так точно. Добрый был морпех и славный офицер. И смелости у Шкипера было выше крыши.

Бивер говорит: - Простите, но я не понимаю, что вы имеете в виду. Я о нем никогда ничего не слышал. Похоже, он был...

Кто-то переспрашивает: - Ни разу не слышал о нем?

Бивер отвечает: - Ни разу. Я даже и не верю, что такой человек вообще когда-либо существовал. Кто-нибудь может подтвердить, что действительно был такой, так называемый капитан Гринджинс? Похоже, вы что-то напутали по этому вопросу.

— Как бы там ни было,- продолжает Бивер - он сам нарывался на неприятности. Нам важная работа поручена в Юго-Восточной Азии, работа на благо Америки. Без жертв не обойтись. Нам следует не терять головы, пока это пацифистское поветрие не развеется. В этом мире слабакам не место, и коммунистическую агрессию обязательно надо задавить, любой ценой. Что плохого в том, что пару-тройку человек напалмом обольют, если потом жить в этом мире станет лучше? Мы убиваем этих людей ради их же собственной пользы. В каждом гуке сидит американец, и он стремится выбраться наружу.

Черный Джон Уэйн плюется.- Америка изобрела коммунизм, когда индейцы кончились».

Бивер говорит: - Ну, не будем забивать себе голову событиями прошлого. Что сделано - то сделано. Та кровь быльем поросла. Попробуем поговорить конструктивно. Нет смысла в этих беседах об ошибках прошлогс были они когда-то, а может, и не были.

— Ты убил Мистера Гринджинса,-говорю я.-На твои делишки на черном рынке всем насрать. Да торгуй ты себе поддельными флагами СВА и никелированными осколками, толкай фотографии лобка Энн-Маргрет в обтягивающих желтых штанишках «капри». Сбывай свой разбавленный виски и бодяженую дурь, и наплюй на то, что ты вьетконговцам военное имущество целыми грузовиками продаешь.

Эдди Хаскелл говорит: - Шутник, ты сам-то кто? Неприспособленный к жизни циник с чересчур живым воображением. Где твои доказательства? Слова одни, а доказательства где?

Все в блиндаже чувствуют напряжение в голосе Бивера, с трудом пытающегося сохранить самообладание: - Рядовой Шутник, я, несомненно, могу понять, почему вы злитесь на меня. Вы в стране подольше, к тому жив звании вас понизили. Я знаю - вам нелегко пришлось. Понимаю.

Бивер Кливер делает паузу, продолжает: - Никто тут не верит, что Вы хотели убить своего лучшего друга. Как там его звали? Ковбой? Корпус морской пехоты сурово Вас наказал, содрав шевроны за то, что вы не смогли вытащить его тело. Я постоянно одергиваю тех, кто вас боится, полагая, что вы грохнули товарища-морпеха. И я не верю сообщениям о том, что Вы бегаете повсюду голым, спите в грязи, что Вы боитесь выходить на свет божий в дневное время. Уверен, что все эти россказни сильно преувеличены».

Голос Бивера нудит в темноте.— Мы, бывало, расходились во мнениях, рядовой Шутник, но я искренне хочу, чтобы вы знали, что я всегда относился к вам с большим уважением.

Черный Джон Уэйн говорит, подначивая: - Э, Бивер, а когда поговорим о награде, что ты за голову Шутника назначил?

Я говорю: - Джон Уэйн, да не спорь ты с этой рыготиной. Все равно до него не дойдет.

— Верно,- отвечает Черный Джон Уэйн,- Точно, не дойдет.

Бивер говорит: - Послушайте, ребята, мне все же очень хочется дойти до сути этой проблемы. Будет полезнее, если мы во всем разберемся раз и навсегда. Но, похоже правды мы никогда не узнаем. Мне так хочется вам помочь. Может, этот капитан, про которого вы говорите, был убит в бою. Может, до него Призрачный Блупер добрался.

— Заткнись,- говорю. - Заткнись нахуй.

— Что? - говорит Бивер, - Простите, не понимаю, что вы имеете в виду.

Черный Джон Уэйн говорит: - Сказано тебе - заткнись. Делай, что говорят, а то я всю белизну из твоей жопы выбью.

Бивер произносит очередную речь: - Слушайте, сержант, переживать причины нет. Давайте не будем горячиться, ладно? Возможно, вы и правы. Может, нам всем стоит успокоиться и обо всем еще раз подумать, и мы сможем найти логичное объяснение. Но я убежден в том, что нам надо

Морпехи в блиндаже молчат, ждут, что будет дальше.

Половину блиндажа заливает тусклый свет осветительных ракет, вспыхивающих снаружи.

Лицо Черного Джона Уэйна, как под холодным светом фотовспышки, застывает черной твердой маской из эбенового дерева. Взгляд пронизывает Бивера.

На Черном Джоне Уэйне - тропическая форма, перекрашенная в черный цвет. Вокруг шеи тяжелое ожерелье из «лимонок». Здоровый мужик.

Черный Джон Уэйн пришел в жизнь черным гигантом, чудищем, набрался крутости в уличных драках, а когда достаточно окреп и вырос, занялся культуризмом.

Бивер на взгляд - бледный лопушок, с бульдожьим носом и пухлыми конопатыми щечками. На нем футбольная куртка, джинсы, кроссовки и синяя бейсболка с большими белыми буквами «NY» на боку. В отличие от всех остальных, оружия при Бобре нет. Бивер похлопывает себя по ладони бамбуковой палкой. На конце палки - начищенная гильза от патрона 45-го калибра.

Эдди Хаскелл сидит в углу блиндажа на бамбуковом рундуке, ковыряя лишайную корку на икре острием штыка. Тощий рыжий крысенок с лицом как у голодного хорька. Он поднимает глаза, втыкает штык в мешок с песком, сдвигает лежащий на коленях помповый дробовик в положение «на грудь».

Кусок - возле входа, сидит в тени.

Черный Джон Уэйн встает и идет полусогнувшись, пробираясь через дюжину черных морпехов в черной тропической форме. Он прочищает горло и наклоняется к Бобру.

Из потертого оранжевого тропического ботинка с личным жетоном на шнурке Черный Джон Уэйн вытягивает опасную бритву с рукояткой из слоновой кости. Наружу выскакивают шесть дюймов высококачественной хирургической стали, такие острые блестящие бритвы только для парикмахеров-частников делают.

Годзилья лапа Черного Джона Уэйна вкручивается в футбольную куртку Бивера и дергает его на себя как куклу. Бритва подлетает прямо к розовому горлу Бивера.

Черный Джон Уэйн говорит Бобру: - Отставишь пиздеж свой, или хочешь стеклянный глаз заиметь?

Эдди Хаскелл дергается, я бросаюсь на него через блиндаж. Хватаю за воротник и пригибаю вниз. Прежде чем он успевает поднять из грязи свой дробовик, я с силой упираю ему в макушку свой русский офицерский «Токарев» 9-миллиметрового калибра.

Эдди Хаскелл обмякает, стонет, пытается подняться. Какое-то мгновение восхищаюсь его поведением, а затем отключаю его рукояткой пистолета. Крепкая же голова у него - как снарядная оболочка.

Все в отделении замерли.

Кусок роняет М16 и выскальзывает из блиндажа.

Слышу, как он убегает, с трудом выдирая ноги из грязи.

Отсветы от осветительных ракет по-прежнему падают в блиндаж. Должно быть, снаружи творится что-то очень серьезное. Слышны крики, топот, беспорядочный огонь из стрелкового оружия.

Здесь же, в блиндаже, звуки издает один Бивер, который пытается скулить и одновременно хватать ртом воздух. Его лицо скривилось, превратившись в подергивающуюся маску, на которой неприкрытый ужас.

Бивер колотит Черного Джона Уэйна по лицу своей бамбуковой палкой. Черный Джон Уэйн подергивает головой, будто отгоняя надоедливую муху.

Черный Джон Уэйн вжимает бритву в кожу прямо под левым глазом Бивера

— Щас порежу! - говорит он мне.

Потом Бобру: - И обретешь ты веру!

— Никак нет,- говорю,- Отставить, Джон Уэйн.

Нельзя нам его замочить. Ты же не в родном квартале, там-то можешь бритвой баловаться.

Черный Джон Уэйн глядит на меня.- Да убьем его, и все! Кто нам тут мешает?

Я залезаю в набедренный карман и вытягиваю оттуда щипцы для минных проводов,- На, возьми-ка.

— Чего?

— Давай, братан.

Черный Джон Уэйн мотает головой.

— Не. Не надо. Потом сделаем.

— Давай, Джон Уэйн. На меня положись.

Черный Джон Уэйн издает стонущий звук и говорит: - Шутник, ну ты и выдумщик.

Он вручает мне опасную бритву и забирает щипцы для минных проводов.

Выпученные глаза Бивера следят за перемещением бритвы из руки Черного Джона Уэйна в мою. Бивер отстраняется, упираясь в стену блиндажа из мешков, страх лишает его рассудка.

— Придуши-ка,- говорю Черному Джону Уэйну, после чего тот его душит.

Бивер Кливер давится, стонет, пускает слюни и плюется. Язык вылезает наружу, как красный склизкий огородный слизень.

Черный Джон Уэйн глядит на меня, потом снова на Бивера, потом опять на меня.

Я киваю головой.- Придержи язык,- говорю, и Черный Джон Уэйн залезает Бобру в рот обжимными щипцами и берет в зажим язык Бивера.

Глаза Бивера уже лезут из орбит. Я кладу лезвие плашмя на его язык, он давится, а я улыбаюсь и говорю: - Ну че, поговорим?

Бивер хныкает, в его глазах появляется умоляющее выражение.

Я веду бритвой, и синеватое лезвие мягко врезается в язык Бивера на дюйм в глубину, разделяя его кончик на две половинки. Кровь выплескивается с такой силой, что выстреливает через весь блиндаж и шлепается блестящим влажным пятном о серую стену из мешков с песком.

Черный Джон Уэйн ослабляет зажим, и Бивер падает на колени. Кровь выливается изо рта по нижней губе Бивера и капает с подбородка как слюна. Подняв руки к лицу, опасаясь дотронуться, Бивер издает ужасающий звук, который и звуком-то не назовешь. Кто-то произносит: «Чарли взял трубу с гранатой!»

Эдди Хаскелл стонет, потирает голову, пытается подняться.

Снаружи блиндажа, в ста ярдах дальше по периметру, начинается отчаянный огонь из стрелкового оружия, и по нам начинают бить из минометов.

Я выхожу наружу как раз тогда, когда рядовой Оуэнс, салага, бегом проносится мимо блиндажа, вопя на ходу высоким тонким голосом: - Саперы в полосе! Саперы в полосе!

Саперы запихивают бангалорские торпеды - бамбуковые обрезки, набитые толом - в проволочные спирали, путанки и минные поля. Саперы взрывают бангалор-ки вручную, разрывая в кровавые мясные клочья самих себя, чтобы их товарищи смогли добраться до нас.

Беглым шагом перемещаясь по периметру, проверяю щели на наличие чмырей, алкашей и торчков. Вытаскиваю их - сонных, растерявшихся, злых. Любой морпех в Кхешани устал до смерти, всем все по горло надоело, каждый из нас конченый. Но мы - морская пехота США. И потому они восстанавливают связь между своими головами и задницами, хватают оружие и бегом несутся на шум стрельбы.

На бобровских торчков я время не трачу. Торчки даже оружия при себе уже не носят. Подсевшие на героин торчки забрались на черный железный каркас сгоревшего грузовика. Они наблюдают за сражением.

Я ныряю в блиндаж на участке первого взвода, подворачивая при этом ногу и обрывая кусок кожи с колена, черт бы его побрал.

Гром и Папа Д. А. уже на месте. Папа Д. А., главный второго взвода, связывается по полевой радиостанции, вызывая

Гром стоит на огневом бруствере из набитых землей снарядных ящиков и невозмутимо целится через снайперский прицел «Редфилд», установленный на его мощном охотничьем «Ремингтоне-700».

— Гром,- говорю я.- Напросился - получи.

Гром оглядывается на меня, скалится в ухмылке, поднимает большие пальцы вверх.

По идее, я должен напомнить Грому, что сейчас не время для художеств, надо бы сейчас капсюлями греметь. Но я знаю, что у Грома свой особенный стиль.

Уже не раз я слышал от Грома: - Среди снайперов я аристократ - только офицеров отстреливаю.

Первый взвод уже на огневом рубеже, автоматы стреляют очередями, рассыпая кругом гильзы, парни дышат через рот, глаза навыкате, шеи втянуты в бронежилеты будто они заляпанные грязью черепахи, жопы сжаты до предела, яйца подтянулись до самого горла, они в рваном ритме вгоняют алюминиевые магазины в черные винтовки, не отпуская спусковых крючков.

БАМ

— Ни хера себе!

— Блин!

— РПГ,- говорю.- Реактивная граната.

— Сукин сын!

— Вон он!

Гром оборачивается к нам, ухмыляется, выставляет вверх большие пальцы,- Один готов. Ну, довожу до Вашего сведения, Кхешань-6, этот, с РПГ, на мой счет запиши.

Он подергивает бровями, скорчивает рожицу и смеется, этакий обаяшка-брюнет с великолепными зубами. Он снова припадает к прицелу, смеется, и вот - подстреливает кого-то еще.

М16 трещат и трещат, АК-47 хлопают и хлопают, и звуки эти сталкиваются друг с другом, сливаются воедино в непрерывный рев - так поезд гремит на неровно уложенных рельсах.

Слева отбиваются морпехи Черного Джона Уэйна. Саперы швыряют ранцевые заряды и укладывают бамбуковые лестницы поверх заграждений.

Крутые пехотинцы СВА бегом налетают на проволоку. И, столь же быстро, как они бегут, Черный Джон Уэйн и его ребята их убивают, раз-раз, и вся проволока в крови.

Серый дым от нашей 105-миллиметровой гаубицы плывет над позицией. Воняет порохом так, словно мы в аду. Песчинки заполняют воздух, образуя тонкую красную дымку.

Наш блиндаж теперь трясется без перерыва - стены из мешков с песком вбирают в себя пули и глухие удары гранатометов.

— Черт! - говорит Папа Д. А., бросая трубку полевой рации.- Летуны говорят, ожидаемое время прибытия -через два-ноль минут».

Гром выпускает пулю и говорит: - Они там через проволоку лезут.

Вся база сейчас залита светом, дюжины осветительных ракет болтаясь скользят вниз на белых парашютиках, оставляя тусклые следы, похожие на светящихся червяков. Все какое-то поддельное, неживое, застывшее и театральное, как брошенные декорации для фильма ужасов.

Поле боя перед нами — как черно-белый фильм про работу' могильщиков. В чудовищно ярком холодном белом свете отбрасываемые тени черны, плотны и искри-влены.

Смотрю налево. Говорю: - Д. Д_, сообщи на КП -пускам подтягивают группу реагирования. Пусть они там подготовятся и ждут сигнала на выдвижение. Пушкарям скажи, пусть будут готовы открыть огонь по по-зиции Черного Джона Уэйна по моей команде. Черного Джона Уэйна сейчас накроют.

Папа Д. А. крякает.- Сделано, Шутник.

Гуки надвигаются на нас людской волной, как колы-шашаяся стена из сбитых в кучу тел, они заливают наши заграждения, просачиваясь в дыры, пробитые саперами. Когда в них попадают, умирающие вражеские пехотинцы не забывают о том, что надо падать ничком на проволоку. чтобы их друзья из следующей волны смогли воспользоваться их мертвыми телами как ступеньками.

Они наступают, продираясь через огонь из автоматических винтовок, мины, гранаты и пулеметы 50-го калибра. Они наступают под залпами орудий, швыряющих в них снаряды по девяносто пять фунтов каждый. Человеческие волны беспрерывно надвигаются, врезаясь в тонкую зеленую цепь, всасывая в себя все наши боеприпасы и всю нашу злобу, и столько снарядов и пуль попадает в них, что они даже упасть не могут.

Океанский прилив из желтых карликов, обладающих высокой мотивацией и готовых платить за все по полной программе.

Один за другим меняя магазины в своей Ml6, я испытываю чувство гордости за то, что на меня нападают эти храбрые малыши со стальными яйцами, и за то, что я убиваю их.

Из всего, что я повидал тут за последнее время, самое вдохновляющее зрелище - эти гуки из СВА и то, как они идут в атаку.

Гром оборачивается к нам и говорит: - Черного Джона Уэйна гасят.

Отделение черных морпехов Черного Джона Уэйна дерутся как дьяволы, заняв траншею на периметре.

Черный Джон Уэйн твердо стоит над траншеей, больше, чем Кинг-Конг, и в упор палит из пулемета М60 по накатывающейся волне из миллиона с чем-то туков.

Черный Джон Уэйн с сородичами бьются в рукопашной, пока их не отрезают и не окружают.

Когда мы беглым шагом добираемся до позиции Черного Джона Уэйна, с нами вместе пятьдесят морпехов из четырех разных взводов, и мы гоним по венам адреналиновую смесь, очищая кровь от ненужного, заполняя ее дикой животной злобой и праведным негодованием, гоним, ведь мы пехотинцы Соединенных Штатов, и мы вышли на битву, и - бог тому свидетель - сгораем от желания убить любого, кто тронет, на хер, наших друзей, мы вбегаем в ураганный вихрь, и мы все сейчас умрем, и не можем дождаться этого мига, потому что жить в дерьме - кайф, и мы чувствуем, как нам весело, что все у нас как надо, и все чертовски здорово, и делаем мы то, за чем пришли, и делаем это реально по уму.

Черный Джон Уэйн стоит насмерть, паля из своего М60 так, что ствол уже светится красным и белым. Но огнемет солдата СВА с ревом бьет поперек траншеи, и Черный Джон Уэйн превращается в негра в багряном

наряде будто на параде, и его грузное тело дергается как марионетка, и он пляшет под аккомпанемент патронов для М16, которые рвутся в его подсумках, а потом М60 в его руках взрывается огнем, и Черный Джон Уэйн стоит, как и прежде, а наступающие солдаты СВА обходят него и идут дальше. Он хватается за глотку обеими руками, будто пытается сам себя удавить или оторвать себе голову. И падает на землю.

Мы наносим удар по левому флангу гуков-коммунистов, прущих вперед, и неслабо их бьем. Наши выстрелы отрывают у них руки и ноги. Мы рассыпаемся по и над траншеями и одну за другой отсекаем кучки пехотинцев СВА в заграждениях, и палим по ним, пою они не превращаются в бесформенные куски мертвечины ны, завернутой в грязные тряпки. Мы стреляем в них со столь малой

Мы запрыгиваем на их головы в траншею и забиваем их насмерть саперными лопатками и отрубаем головы мачете.

А потом мы встаем в траншее на ноги, разворачиваемся в сторону врага, и искрящейся лавиной твердого красного железа хлещем по яйцам, животам и ногам, и косим наступающих на высоту.

Нам насрать. На хер раненых, и на хер личные проблемы этих сладких созданий. Нам некогда обращать внимание на их слезы. Лавина желтых солдатиков откатывается туда, где нам их не достать, и от этого мы звереем.

Мы вылезаем из траншеи и соскальзываем на заднице в свои же заграждения, перелезаем через баррикады в три мертвых гука высотой, отпинываем с пути перепутанные взрывами обрывки проволоки и гонимся за отступающей волной из грохота и дульных вспышек,

и на каждое движение, вопль или просто звук палим вслепую из раскаленных винтовок, пока не кончаются боеприпасы. И тогда мы отбираем боеприпасы у своих мертвецов.

И, откуда ни возьмись - прямо передо мной из ниоткуда возникает гук. Он бежит на меня, стреляя на бегу. Еще одно чудо - М16 вылетает у меня из рук.

Гук гремит капсюлями, выпуская одной очередью полный изогнутый магазин, рассеивая по всему участку тридцать пуль из АК, чтобы прорезать себе проход.

Земля взлетает вверх и хлещет мне лицо.

Я вытаскиваю свой «Токарев» из наплечной кобуры и стреляю гуку в грудь. Он не останавливается, продолжает стрелять из автомата с примкнутым штыком. Я вижу тонкие черты его мальчишечьего лица, плоский нос, неровно остриженные черные волосы, его черный гуковский взгляд. Я дважды выстреливаю ему в грудь, и он подпрыгивает от пуль, но продолжает наступать.

Пальцы волшебным образом дергают меня за тропическую форму. Я чувствую себя как клоун в дурацкой киношной комедии про войну, который забыл все свои реплики.

Получается, что мне остается только стоять здесь и корчить из себя крутого, пока этот гуковский фокусник будет мне кишки штыком выпускать. Весьма неприятная ситуация получается, черт побери.

Неужто мертвец может столько пробежать?

Не знаю уже, что делать, а потому еще четыре раза стреляю в гука, и вот он врезается в меня как миниатюрный полузащитник в футболе, сбивает с ног и перескакивает через меня, а я падаю и, когда я бьюсь лицом о землю, мощный взрыв, почти землетрясение поражает Кхешань, и мои перепонки лопаются.

Тьма постепенно сменяется солнечным светом.

Землетрясение кончилось, и я сижу на полу посреди развороченных предметов, произведений мрачного искусства, которые сам помогал творить. Все мертвецы из СВА похожи на облажавшихся акробатов. Люди с носилками и санитары роются в грязных красных обломках, вынесенных на берег. Люди с носилками нагружают их ранеными из наших и уносят прочь, оставляя на месте мертвых морпехов, завернутых в грязные плащи.

Пехотинцы проходят мимо меня, они молчат, их глаза прикованы к горизонту, но ничего там не видят, глаза воспалены, на лицах запекшаяся кровь и пыль, поднятая в воздух снарядами, эти глаза, расфокусированы - глаза полумертвецов, взирающих изумленно и недоверчиво на странную землю полуживых - взгляд на тысячу ярдов.

Папа Д. А. стоит надо мной, он орет, но я ничего не слышу. Я затыкаю уши руками.

На земле, рядом со мной - мертвый гук с розовыми пластмассовыми кишками, кучей сваленными на груди. В кишках кишат черные мухи. На щиколотках мертвого гука петли из телефонных проводов, чтобы друзья могли утащить его мертвое тело в джунгли.

И вдруг в мое поле зрения вторгается румяное лицо Могилы - самого дубового майора с двадцатилетним стажем в морской пехоте, и величайшего мудака на планете. Он орет. Его голос то становится громче, то снова уходит в никуда, и это хорошо, потому что, судя по оскалу на лице Могилы, лучше мне ничего не слышать.

— Хер ты у меня отвертишься! - говорит Могила. Он склоняется ко мне, пальцем поддевает воротник, стучит костлявым пальцем по золотистым знакам различия. - Я тебя ниже рядового опущу!

Я произношу с улыбкой:

— Я и до тебя еще доберусь, Могила.

Могила глумливо ухмыляется и шествует прочь.

Когда ко мне возвращается слух, Папа Д. А. докладывает обстановку.

Могила собирается подать на меня по 15-й статье, внесудебное расследование, потому что Бивер рассказал Могиле, будто наземная атака застала нас врасплох потому, что я спал при несении караульной службы. Но военно-полевой суд мне не грозит, потому что Бивер, как мой взводный сержант, заступился за меня и попросил Могилу на меня не серчать, потому что я чокнутый.

Папа Д. А. спрашивает у меня, как я, и точно ли я не ранен, а в это время мимо шлепают Могила с Бобром. Бивер пялится на меня, он немного горд собой и много лыбится.

Эдди Хаскелл с Куском следуют за ним в трех шагах.

Эдди Хаскелл одаривает меня реально злобным взглядом - так ему кажется - и выставляет средний палец.

Могила обнимает Бивера за плечи и произносит: -Ох, и люблю ж я посмотреть, как руки с ногами разлетаются!

Бивер все кивает и кивает, пытается улыбнуться, гримасничает от боли, и мы с Папой Д. А. успеваем заметить толстую черную нитку, стягивающую кончик Бобровского языка. Папа Д. А. ничего не может понять, когда я начинаю ржать так, что можно живот надорвать.

Бивер недоуменно глядит на нас, и я разрываюсь от смеха.

Соленый капрал из третьего взвода подгоняет нам пару банок теплого пива. В мою банку попала земля, но мне насрать, у меня самого земля на зубах скрипит. Меня сейчас одно лишь волнует - восходящее солнце глаза режет.

Папа Д. А. помогает мне встать на ноги. Но прежде

чем забраться обратно на периметр, мы с Папой Д. А. поднимаем тост за вьетконговского пехотинца, лежащего мертвым на полу у наших ног, за вражеского бойца с такой высокой мотивацией, что он нокаутировал меня, жирного американского засранца, даже после того, как я его и продырявил, и грохнул, и вальнул, и убил так много, много раз.

Вьетконговцы отходят от Кхешани, унося с собою головы, руки и ноги. Когда они возвращаются в свои деревни, они рассаживаются в тени, а их симпатичные вьетконговские подружки пришивают обратно оторванные осколками конечности, орудуя огромными иглами и толстыми черными нитками, и обматывают их бинтами из листьев.

По ночам симпатичные вьетконговские подружки залечивают раны с красными краями и черными стежками с помощью трав и корня дикого банана, плошек с горячим рисом и кучи

Американцы заполняют землю вьетконговскими костями, реально заполняют - до отказа, полностью - так, чтобы вьетконговские землепашцы не смогли отыскать ни пяди земли, где посадить им рис.

Вьетконговцы отказываются капитулировать, предпочитая умирать с голода.

Кости умирающих от голода вьетконговцев все накапливаются и накапливаются, покрывают собой всю поверхность Вьетнама, и растут все выше и выше, пока не затмевают солнце.

Американцы боятся наступившей темноты, а потому уходят из Вьетнама и объявляют о своей победе.

И вот однажды, безлунной ночью, когда никто не может увидить этого волшебства, вьетконговские кости сами собой собираются и превращаются в людей. И вот

уже, болтая и смеясь, вьетконговцы снова могут ходить по своей собственной земле, земле их предков.

Мне снится кошмар, я вижу Ковбоя, с простреленными ногами, отстреленными яйцами, без одного уха. Пуля, пробившая щеки, сорвала прочь десна с челюсти. Снайпер, засевший в джунглях, отстреливает от Ковбоя куски. Этот снайпер уже уделал Алису и изувечил двух морпехов, которые отправились спасать Ковбоя - Дока Джея и салагу Паркера. Снайпер отстреливает от Ковбоя куски, чтобы остальные в отделении попытались его спасти, а снайпер тогда получил бы возможность убить нас всех, и Ковбоя тоже.

И вот, в очередной раз, в моем кошмарном сне, Ковбой глядит на меня застывшими от страха глазами, и тянет ко мне руки, будто хочет что-то сказать, после чего я выпускаю короткую очередь из «масленки», и одна пуля попадает Ковбою в левый глаз и вырывается наружу через затылок, вместе с кусками волосатых костей, с налипшими на них мозгами.

И вот уж мертв Ковбой, и голова его разбита вдребезги.

Клац. Клац-клац.

Что за звук? Я просыпаюсь. Хватаюсь за оружие. Должно быть, Призрачный Блупер. Призрачный Блупер пришел, чтобы кишки мне выпустить.

Клац. Клац-клац.

Я пытаюсь отыскать источник этого звука, и вижу Папу Д. А.

Папа Д. А. сидит на корячках в темноте и стреляет себе в голову из незаряженного пистолета 45-го калибра.

Я не смотрю на его лицо. Я боюсь помереть в одиночестве, но еще больше боюсь ехать домой.

Где-то с месяц назад мы с Д. А. ехали в охране колонны «Кока-Колы». Меня с Д. А. и одного парня с его отделения вез до места трехосник с пулеметом 50-го калибра.

Мы ехали через одну из деревушек, что стоят по обе стороны шоссе, и состоят из хлипких домиков. Гуки копались в мусорных кучах в поисках какой-нибудь еды.

Мы увидели гучонка, который попытался съесть кусок пенопласта, и нам стало смешно, потому что гучонок откусил кусок, скривился, выплюнул, а потом снова откусил.

Как в кино, мимо нас текла процессия из тощих гуков в белых коническими шляпах на головах, квадратных пятен воды на рисовых плантациях и полутонных буйволов с бронзовыми кольцами в носах, арвинских рейнджеров в красных беретах и групп шлюшек-малолеток, которые на мгновения приоткрывали для нас свои сиськи, и мы глядели на крестьян, которые, согнувшись пополам и стоя по колено в воде на полях, тянули из земли рисовые побеги.

Колонна остановилась в деревушке, и тут, откуда ни возьмись, подбегает гучонок, который продает ананасовые дольки на зубочистках и говорит. - Ты дать мне одну сигарету! Ты дать мне одну сигарету!

Этот уродец зашвыривает свою картонную коробку, полную ананасных ломтиков, прямо в грузовик.

Папа Д. А. в тот момент стоял у пулемета. Разворачивает его, и все его тело начинает сотрясаться от «бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам», и пацанчик взорвался и разлетелся по всей обочине, как искромсанный цыпленок.

Папа Д. А. говорит: - Я - боец, Шутник. Блин, я ведь люблю этот чертов корпус морской пехоты, и все такое. Но в Кхешани сраженьями и не пахло. И морпехи - будто и вовсе это не войска такие, а кинозвезды. Морпехи

в Кхешани поставляли материал для журнала «Таймс». Мы как белые клоуны, что туков потешаем. Мы не более чем разрекламированные мишени для вражеского огня, место для прилета кучи бомб и снарядов. С тех пор как появились пушки, война потеряла благородство. С современным оружием убивать совсем уж не почетно. Мы ведь вполне могли бы расставить тут деревянные макеты, устроиться в тылу на хлебные должности и зарабатывать кучу денег.

— Говорят нам: сидеть и не высовываться. Окопаться. Но морпехи ведь не строители. Копать - не наше дело. Наше дело - быть начеку. Наше дело - быть крутыми как яйца и ебашить врага.

Я говорю: - Так точно.

Папа Д. А. говорит: «До того, как мы пришли в Кхе-шань, Ви-Си ночевали в старом французском блиндаже. Завтрашней ночью они опять там будут спать. За что боролись - на то и напоролись. Но что делать с двадцатью шестью сотнями пехотинцев, по которым тут долбили? Думаешь, эти парни смогут забыть о цене, что мы заплатили, чтоб удержать Кхешань. Как быть с Ковбоем?

— Что ж,- говорю я - было бы мне так хреново, я б себя убивать не стал. Я б кого другого убил.

— Иди отсюда, Шутник. Мудак ты.

— Ты снова до конца срока дотянул, Д. А. На этот раз не продлевай. Ты старик. Уезжай обратно в Мир. Поживи. Тебе же лучше будет.

— Черт возьми, Шутник, я ж совсем не знаю, что мне там в Мире с самим собою делать. Единственные, кого я могу понять, и кто меня поймет - это вот эти пехотинцы, понюхавшие пороху.

— Ну, будешь там по подворотням шляться да на баб пялиться.

Он глядит на меня, уже почти сменясь, - Хрень какая.

Я ворчу, передразнивая: - Хрень какая.

Папа Д. А. говорит: - А помнишь, когда Ковбой был командиром нашего отделения в Хюэ? Помнишь ту бе-бисану?

Я пялюсь на свои ботинки,- Ага, помню. Чертов этот Хюэ.

— Она подошла прямо к нам во время боя,- говорит Папа Д. А. - В Цитадели. Она такую маленькую тележку везла, «колу» со льдом продавала, прямо под огнем.

Мы ей: - Где вьетконговцы?

А она: - Ты вьетконговец.

А мы: - Ты бебисана.

А она: - Нет вьетконговцев.

А мы: - Бебисана, ты бум-бум?

А она хихикнула еще, помнишь? Сказала:

— Ты дать мне деньга.

Я говорю:

— Кончай, Д. А.

Но Д. А. уже вовсю прокручивает кино про Хюэ в своей голове:

— Какой-то тупорылый пехотинец тогда заплакал. Как звали - не знаю. Просто какой-то тупорылый пехотинец с проблемами с головой.

— Бебисана присела перед пехотинецом. Она подняла его каску - едва подняла

— Эта сука сбегала к тележке, вытащила для пехотинца бутылку холодной «колы», открыла ее и все такое, прибежала обратно и дала ее ему. «Я тебя взяла,- сказала она.- Морпех номер один!»

— Пехотинец снова засмеялся, и начал «колу» попивать. А бебисана вытащила гранату изо льда, выдернула чеку, сунула гранату под открытую полу броника этого

пехотинца и прижала к его голой груди, а он знай себе «коку» тянет.

— А потом пехотинец глянул вниз, помнишь? Помнишь. какое выражение у него на лице было? Он глянул вниз, и тут пехотинец с бебисаной растворились в облаке дыма, раздался грохот и обратил их хрен знает во что.

— Знаю,- говорю я.- Помню.

Д. А. говорит:

— Шутник, если дети подрывают самих себя, чтобы убить одного-единственного пехотинца, с нашим планом определенно что-то не так. Я приехал сюда, во Вьетнам. чтобы убивать солдат, а не малолетних детей. Они, покуда не вырастут - не гуки. Но у косоглазых даже младенцы вылезают из матки уже вооруженные до зубов и с ненавистью к морпехам. Шутник, и я не знаю, почему так. II как нам отлучить их от пропаганды, что растворена в грудном молоке их матерей? Я ведь вроде как профессиональный боец. Но, как это будет нелепо смотреться если в моем личном деле, запишут, что меня убило малое дитя? Несолидно как-то. Кто мы. Шутник? Мы - морпехи. Мы должны быть лучше всех. Что с нами не так?

Я встаю.- Пойду' мертвых гуков прибирать.

Папа Д. А. удивленно глядит на меня,- Вот так вот. взял и поперся куда-то мертвых гуков собирать? Давай потом. Я же стреляться собрался.

— Без патронов?

— Патроны есть.

Я говорю: - Ну ладно, а мне-то что делать?

— Ну. типа, отговори меня и все такое.

— Вот гак вот? Это типа как?

Папа Д. А. думает,- Ну, типа, скажи: «Жить хорошо».

— Жить хорошо.

Д. А. говорит: - А вот и нет.

Я говорю: - Верно. Жизнь - отстой. Жить херово.

Папа Д. А. уж и сам не знает, чего еще сказать. Потом говорит: - А почему ты не расскажешь, как всем будет меня не хватать?

Я киваю, обдумывая эту мысль.- Ага, ладно. Ну хорошо, мне будет тебя не хватать и... Грому... Может быть. То есть, Грому ты никогда не нравился, но ему, возможно, будет тебя не хватать. Салаги о тебе жалеть не будут, они слишком тупорылые, чтоб понимать, кто ты такой. Вот Черный Джон Уэйн, наверно, о тебе пожалел бы, но его тут нет, он купил в турбюро для мертвецов билет в один конец в и уехал. Да и останься Черный Джон Уэйн в живых, он бы сказал, наверное: «Вот же жопа, сочувствую».

— Именно так,- кивает Папа Д. А. - Именно так. Сочувствую.

Смеется.

Я говорю: - А пивка холодного хочешь?

— Не откажусь.

Рассвет над Кхешанью.

Муссонный дождь поливает жесткими холодными струями, и салага, которому я преподал урок с гранатой засыпает на посту, засев глубоко в яме, на месте которой когда-то был караульный блиндаж, он обернул плечи подкладкой от плаща будто одеялом индеец.

Салага опускает голову, потом ненадолго откидывается поспать, поднимает голову, открывает глаза, озирается.

Не проходит и двух минут, как глаза салаги снова сужаются до щелочек, и голова его снова падает на грудь. Когда стоишь в карауле, сон - главнейшая вещь на свете.

Вглядываясь в ночь - черную, как железная дверь в преисподнюю - я проскальзываю мимо дремлющего салаги и продвигаюсь дальше, в заграждения.

Отдаю честь Бедному Чарли - человеческому черепу, что водружен на палке в полосе заграждений. На черном от напалма черепе красуется пара войлочных ушей Микки-Мауса.

В «Старз энд Страйпс» писали, что высшее руководство страны обсуждает вопрос применения ядерно-го оружия для защиты Кхешани, на которую и так уже вывалено больше бомб и снарядов, чем в любом месте за всю историю войн. В среднем каждые пять минут летуны отправляются бомбить зону в пределах двух миль от Кхешани, и сбрасывают в среднем по пять тысяч бомб ежедневно.

Из бесплодной красной земли, которую бомбили сильней, чем Хиросиму поднимаются испарения. Гигантские воронки от бомб покрыли оспинами всю землю. Если я свалюсь в воронку от снаряда, я или шею сверну, или утону.

Грязь липнет к голым ногам и не позволяет бежать быстрее - так всегда происходит во снах, когда за тобой гонится чудовище. Сосущие звуки этой грязи досадно громко нарушают тишину.

Многозарядная осветительная ракета взмывает вверх к северу отсюда. Я опускаюсь на корточки и замираю. Кто-то раньше времени возвращается из ночной вылазки. Явно с ранеными.

Я выжидаю, пока нейтральная полоса снова не затихнет, и затихает она настолько, что даже лягушки замолчали. Топаю дальше, и в темноте таится что-то злобное и уродливое, и в каждой тени полным-полно привидений, но мне на это наплевать.

Где-то далеко к северу отсюда, в черно-зеленом молчании Горной кучи, на маленькой полянке в джунглях, где я его оставил, лежит мертвый Ковбой. Ковбой, убитый пулей, которую я послал в его мозг.

Док Джей (Джей - от «джойнт») тоже там. И Али-

са. И Паркер, салага. Все они где-то там, они уже стали кучками костей, разбросанных тиграми и обглоданных муравьями. Хочу жить с тиграми и муравьями. Хочу к друзьям.

Призрачный Блупер смеется.

Останавливаюсь и прислушиваюсь. Призрачный Блупер снова разражается смехом.

Пехотинцы на периметре услышали Блупера и на пряглись. Слышны крики и шум суеты. Через десять секунд осветительные ракеты начнут вспыхивать везде.

Что-то подсказывает мне, что скоро кто-то начнет с увлечением рассматривать меня через прицел.

Призрачный Блупер заводит разговор, но я не могу разобрать его слов, и надеюсь, что и пехотинцы на передке его не слышат, потому что будем его слушать - спятим на хер.

Напрягая слух, я крадусь туда, где засел Призрачный Блупер.

Мои уши нацелены на все места, откуда доносятся звуки.

Бэм! Граната из М79 вздымает кусок земли прямо передо мной, обсыпая меня грязью и осколками.

Черные тени танцуют и обращаются в чудищ, а другие тени, еще больше и чернее, пожирают их.

Кто-то вопит мне в ухо: - РАКЕТ! РАКЕТ! БОЛЬШЕ СВЕТА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

В морской пехоте миноискатель это когда закрываешь глаза, вытягиваешь ногу и щупаешь землю вокруг. Проверяю землю пальцами ног

Бредятина о том, как я мог бы стать героем, начинает раскручиваться в голове как фильм:

... Я веду жесткий разговор с Призрачным Блупером, мы спорим, и я говорю такие интересные вещи, что Призрачный Блупер меня слушает, и я такой умный, что

постоянно ставлю Призрачного Блупера в тупик сложными философскими вопросами. И получается так, что Призрачный Блупер настолько сильно хочет одолеть меня в этом споре, что даже не замечает, что солнце уже встало.

По безоблачному синему небу скользят четыре штурмовика в камуфляжной раскраске, «Фантомы» F-4 из авиакрыла Первой дивизии морской пехоты, тактическая поддержка с воздуха, летят низко и громко, боезапас на месте, готов к бою, баки заправлены.

Языки пламени вырываются из-под хвостов нафантазированных мною «Фантомов», когда они включают форсаж. Пилоты-морпехи исполняют номер самолетного балета и с ревом налетают, предоставляя Призрачному Блуперу возможность прочувствовать единственный реальный тип американского военного искусства - прицельный удар с воздуха.

Нафантазированные мной серебристые контейнеры с нафантазированным напалмом и нафантазированные черные бомбы вываливаются из самолета. Ад в очень мелкой фасовке. Контейнеры с напалмом валятся вниз по два за раз, кувыркаясь и сверкая в солнечном свете.

Разверзлись небеса, и кусок солнца отрывается и летит на землю, и вот уже он ударяется о землю и рассыпает священный золотой огонь по всей нейтральной полосе - безграничное зло обрушивается сверху, перекатываются волны пламени и бухают взрывы.

Мы с Призрачным Блупером умираем жуткой смертью, когда весь воздух с силой выкачивается из легких, и мы задыхаемся, а в следующее мгновенье наши тела сгорают до костей, а кости до пепла.

И вот уже мы две безымянные горстки пепла, и не выйти нам никогда из красно-черного кошмара наяву...

Я понимаю, что салага проснулся, когда засмеялся Блупер. Он перепугался до такой степени, что готов был

палить в собственную тень, взявшись за 60-й, позабыв о том, что я приказал ему кинуть гранату или вызвать артиллерию, чтобы не выдать свою позицию.

Я слышу шаги.

Горячая кувалда бьет по мне и сбивает с ног.

Пытаюсь подняться.

Рот моментально пересыхает, желудок сводит.

Перехватывает дыхание.

Меня ранило.

Я думаю: - Вот, наверное, и смерть моя.

Холодные руки хватают меня за щиколотки. Я отпинываюсь. Пытаюсь пинками отделаться от этих рук, но слишком уж они сильны. Полевая рация у меня на спине цепляется за корни, и ее срывают прочь. Меня уносят в джунгли.

Изо всех сил пытаясь остаться в сознании, я пытаюсь вести жесткий базар с Призрачным Блупером. Я хочу заглянуть Призрачному Блуперу в его черное костяное лицо.

Моя голова ударяется о камень, из-за чего М79 выпадает из рук.

Пока разум опускается в глубины черно-красной реки, Призрачный Блупер тащит мое тело в джунгли, чтобы похоронить меня заживо во вьетконговском туннеле, где я буду как зародыш, перемотанный проволокой, навечно втиснут в сырую стену, не пропускающую звуков, на глубине в сотни футов под непроходимым тропическим лесом.

Ощущаю влажный запах джунглей, и обреченно думаю: - Вот и смерть моя, как все просто, и ничегошеньки в этом нет.

И вдруг - темнота - холодная, плотная, везде и повсюду.

Рассматриваю куда меня задело. Мое плечо похоже на кусок старого кожаного седла, над которым хорошо поработал псих с ледорубом. Кожа твердая, желто-коричневая, стянута донельзя. Посередине, в кругу дырочек - здоровенная дырка, ярко-красная и влажная.

Когда мне удается навести резкость, я вижу, что глубоко на дне некоторых из этих дырочек сидят черви.

Плечо горячее, зудит.

Сил больше нет терпеть.

Я ожесточенно чешусь, вгоняя грязные ногти в нежное мясо, вскрывая сеть тоннелей, сооруженную под кожей вьетконговскими личинками.

Из дырочек лезут опарыши. Опарыши, белые как белок в яичнице, выползают из дырочек. Слепые червяки с блестящими коричневыми головками прогрызают ходы под тонкой желтой корочкой моей кожи. Опарыши выползают из-под кожи через проделанные ими тоннели. Опарыши толпой прут из дырочек, сотнями, бешено вертясь и извиваясь.

В джунглях становится все светлее и светлее, и вот уже они залиты светом, словно ночной карнавал.

Каждый ствол, каждое растение, каждая обвешанная листьями лиана начинает испускать странный желто-зеленый свет.

Слоновья трава и ползучие растения, каждый листок и жесткий корень испускают свет. Повсюду вокруг меня - живые тропические растения с их совершенной дивной зеленью. Я погружен в теплый зеленый свет ослепительной яркости, и везде, куда бы я ни взглянул, я вижу тропические лианы и деревья, глубоко изнутри которых мерцает свет, после чего я сдаюсь чарующему колдовству этой вселенной зеленого света, и Призрачный Блупер уносит меня все глубже и глубже в широко распахнутый прекрасный лес из столбов зеленого неонового бамбука.

Призрачный Блупер смеется.

Я смеюсь в ему ответ.

ПУТЕШЕСТВИЯ С ЧАРЛИ

Кто долго борется с драконом, сам становится им.

Ницше

Есть только один грех, и грех этот - трусость.

Ницше

Вьетконговская школа - просторное здание из желтого кирпича, похожее на виллу, где-нибудь на курорте Таити или в раю. Крыша из красной черепицы. Сбоку от школы - маленький дворик, где под полотняными тентами сидели французские колониальные чиновники, пили изысканное вино и обменивались шутками.

А сейчас в этом дворике полным-полно смеющихся детей, которые рассаживаются по своим местам на тростниковые циновки, выложенные в ровные ряды.

Мы с Кье Чи Сонг кладем кирпичи. Сонг - учительница-вьетконговка, отправленная в Хоабинь, северовьетнамский город, расположенный где-то к западу от Кхешани, у лаосской границы. Мы с Сонг поднялись сегодня на рассвете, чтобы заделать здоровенную дыру, которую артиллерийский снаряд пробил в невысокой стене.

По три-четыре раза в неделю тяжелые снаряды пролетают над нами, направляясь к вьетконговским позициям, выявленным самолетами «Бэрд Дог» или разведгруппами.

Из сотни снарядов один не разрывается. Из пятидесяти снарядов - один недолетает. Иногда недолеты убивают вьетнамских мирных жителей в оккупированных районах. Иногда недолеты падают на позиции противника и убивают американских морпехов. А вот этот недолет выгрыз кусок в нашей стене.

Сонг стоит по ту сторону стены и перемешивает цемент, пока я возвращаю к жизни очередной разбитый кирпич. Кирпич тяжелый, красный изнутри и еще хранит ночную прохладу.

Размазав слой цемента, Сонг помогает мне уложить кирпич на место.

Сонг старается работать так, чтобы ни капля цемента не попало на ее платье. На ней черный шелковый халат, на котором она собственноручно вышила большие желтые хризантемы. У Сонг черные глаза, высокие скулы, темные ресницы, безупречно белые зубы и блестящие черные волосы. Волосы спускаются по спине до самой талии.

Сонг глядит на меня

Пожимаю плечами: - Плохо спал.

— Баочи, мне кажется, ты очень сильно скучаешь по родной деревне, по Алабаме.

Я поднимаю очередной кирпич.-Да.

— А ты будешь снова воевать, вместе с Черными Винтовками?

Я пошлепываю по кирпичу, пока он не садится плотно на место,- Я не могу воевать с народом. Больше не смогу.

Сонг улыбается,- Будешь сегодня учеником-второгодником?

— Да, сестра моя.

Я перескакиваю через стену, и мы с Сонг идем к ученикам во дворе. Дети уже все на своих местах, расселись по циновкам, болтают и играют. Когда мы с Сонг выходим из школы со стопками книг, детишки перестают возиться и хихикать, и усаживаются, строго и молча, как солдаты.

Сонг с Ле Тхи, любимой ученицей, раздают книжки, а я тем временем иду обратно в школу за тетрадками

и карандашами. Высоко на стене висят фотография Хо Ши Мина в рамочке и флаг. Флаг наполовину красный, наполовину голубой, с большой желтой звездой посередине.

Я раздаю тетрадки и карандаши ученикам, и вдруг одна из девчушек начинает плакать, уставившись на меня с ужасом в глазах. Девчушка бежит к Сонг за защитой. Сонг обнимает девчушку, вытирает слезы, целует.

Эта девчушка только что появилась в школе, очередная беженка из оккупированных районов. Во Вьетнаме матери говорят своим детям: - Веди себя хорошо, иначе тебя заберут Черные Винтовки.

Черные Винтовки - это морпехи, длинноносые белокожие иностранцы - такие, как я.

Сонг успокоила девчушку, о чем-то нежно с ней поговорив, и она усаживается на место, но продолжает на меня поглядывать с осторожностью, молча. Хочется скорчить ей рожицу и попытаться рассмешить, но, боюсь, напугаю.

Сонг обращается к классу по-английски: - Этот человек - наш друг. Помните? Его зовут Баочи. Как он сюда попал? Кто-нибудь знает?

Мальчишка поднимает руку. Вечно улыбается, балагур класса. Голова его чисто выбрита, лишь челочка маленькая оставлена. В поднятой руке он держит алюминиевый самолетик с красными звездами на крыльях.

— Да, Тран,- говорит Сонг.

Тран оборачивается и исполняет очередной номер перед классом.- Баочи приказывает нам говорить на американском английском.

Расплывается в улыбке перед своей самой благодарной публикой.

Сонг, улыбаясь, кивает: - Баочи помогает нам говорить по-английски.

Сонг поднимает руку, и весь класс дружно повторяет за ней: - Баочи помогает нам говорить по-английски.

Сонг говорит: - В нашей стране живут двадцать миллионов вьетнамцев. Десять процентов погибли, сражаясь за свободу. Два миллиона наших родных и соседей убиты. В Соединенных Штатах живут двести миллионов американцев. Если смелые бойцы сил освобождения убыот десять процентов американцев, сколько американцев погибнет?

Девчушка с косичками поднимает руку. У девчушки пухленькие щечки, и не хватает двух молочных зубов.

Сонг говорит: - Да, Ле Тхи. Знаешь ответ?

Ле Тхи краснеет,- Погибнет двадцать миллионов американцев.

Потом добавляет по-вьетнамски: - Я горжусь нашим народом.

Сонг говорит: - Спасибо, Ле Тхи. Дальше: было сражение, и доблестные бойцы Фронта Национального Освобождения разбили американских империалистов и их марионеток. Было убито восемьсот противников. Одна четвертая убитых противников были наемниками марионеточного правительства, а остальные - американскими империалистами. Сколько американских империалистов было убито в сражении?

Одна рука поднимается вверх.

Сонг говорит: - Ле Тхи.

Ле Тхи говорит: - Было убито шестьсот империалистов.

Сонг смеется: - А ты сегодня просто молодец, Ле Тхи.

Ле Тхи хихикает. Краснея, говорит: - Да, спасибо!

После урока Сонг переодевается, и мы отводим класс на рисовые поля.

Каждый вносит свой вклад в уборку урожая.

Мы снимаем урожай под горячими лучами солнца - день напролет, каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок в деревне.

День кончается, оканчиваем сбор риса, и носимся с Сонг босиком по дамбе, играя в догонялки. Очень важно добраться до дома до сумерек и освободить тропинки для духов предков, которые каждый день гуляют по деревне.

Мы пробегаем мимо буйвола, который лежит в грязной луже.

Слышно грохотание ссыпаемого риса. Мы видим, как женщина купает ребенка в ведре из колодца. Проходим мимо хижины, в дверях стоит мальчик и писает в лужу напротив.

Жители деревни возвращаются с полей. Мужчины и женщины, что рыбачили на реке, вытаскивают лодки из воды. Бросают на песок черные сети.

Берег реки усыпан высокими кокосовыми пальмами, бамбуком, кое-где растут хлебные деревья.

Жизнь в освобожденном районе: в самом центре деревни с дюжину маленьких черных свинок хрюкают и роются в корнях гигантского бананового дерева. Рядом с деревом стоит единственная в деревне машина: ржавый остов старого французского броневика.

В этой деревне нет: электричества, рекламных щитов, водопровода, телефонных столбов, ресторанов, льда, мороженого, телевидения, автострад, пикапов и замороженной пиццы.

Когда я появился в деревне больше года назад, я сказал себе: - Эти люди - не индейцы из наших резерваций. Это не жалкие, павшие духом люди, культура которых -всего лишь копия, а самоуважения ноль, не продажное ворье, бессовестные голоштанные попрошайки и потаскухи - тихуанские мексиканцы. Эти вьетнамцы - совсем иная раса. Они преисполнены гордости, нежности, бесстрашия, беспощадности и невыносимо вежливы.

Когда я проснулся тогда, в первый день, я думал увидеть перед собой япошку-офицера с лошадиными зуба-

ми, в очках с с толстыми стеклами, с самурайским мечом в одной руке и букетом подожженных бамбуковых побегов в другой.

Сонг объясняла мне потом:

— Мы не пытаем. Мы критикуем.

Год назад я выглянул в окно дровосека хижины и увидел отряд детишек с бамбуковыми ружьями, которые пытались сбить игрушечный бамбуковый самолетик, подвешенный на ветке.

— Бат онг май! Бат онг май! - скандировали детишки: -Американца поймали!

Само собой, говорил я тогда по-вьетнамски как туземец по-английски, и решил, что они говорили нечто вроде: - В огонь неверного!

Когда Сонг пихнула меня обратно на циновку и обтерла лицо влажной тряпкой, я проорал: - Баочи! Баочи! Баочи!

И добавил: - Я не Джон Уэйн, я всего лишь кошу под него!

Корпус морской пехоты отправил меня во Вьетнам в качестве военного корреспондента.

Мы, корреспонденты, носили нашивки «Баочи» на куртках тропической формы, и всегда говорили, что, если нас будут брать в плен, мы будем орать «Баочи» - «газетный репортер». И тогда гуки из СВА подумают, что мы большие шишки, сытые журналисты из Нью-Йорка, и не станут нас расстреливать.

Само собой, Дровосек знал, кто я такой, потому что именно Дровосек нашел меня, валявшегося без сознания у речного берега, в миле от деревни, и притащил меня домой на собственной спине - холодной темной ночью,

Никто не знает, как я оказался у речного берега.

Больше года уже вьетконговцы пытаются обратить меня в свою веру.

Как мне сейчас рассказывают, несколько первых месяцев я был как большой белокожий зомби. Ходить я мог, говорить - нет. Меня заковали в кандалы. Я был избавлен от этого в тот день, когда нес на спине рис для северовьетнамских солдат. В нашем отряде, отправленном пополнить запасы риса, были по большей части дети. На всех детях были толстые бронежилеты из плетеного бамбука. Налетели «Фантомы», начали сыпать ядом, и я увидел, как гибнут дети.

В тот день с помощью примитивных жгутов и бойскаутских приемов оказания первой помощи я спас много детей.

Одним из тех детишек был Джонни-Би-Кул, прием ный сын Дровосека.

После этого Дровосек освободил меня от кандалов. Он выступил перед городским советом и стал их убеждать. что если я когда-либо попробую убежать из города, то он дает слово меня выследить и притащить обратно. Что, собственно, будет мне только во благо. В джунглях без еды и оружия я погибну'.

Дровосек стреляет прицельно, бьет на поражение. Я не смогу бежать из Хоабини - пока вьетконговпы не проникнутся ко мне доверием настолько, чтобы пустить на боевое задание. А до тех пор я должен терпеливо ждать и притворяться, будто я обычный перебежчик. иначе они отправят меня прямиком взиндан. Если я чему и научился у этого народа, так это его могущей

Традиционная тюрьма или подземная темница, которая использовалась в странах Средней Азии. Персии и Ближнего Восто-ia. Обычно зиндан представлял собой глубокую яму или камеру под землей, где заключенные содержались в тяжелых условиях.

силе терпения. Побег мой случится еще нескоро, поэтому они должны видеть, что я перековываюсь постепенно и искренне.

Дураков в этой деревне нет.

На стенах хижины Дровосека - плетеные циновки, закрепленные вертикально установленными бамбуковыми планками. Кровля - из пальмовых ветвей. Пол — утрамбованная земля.

Когда мы с Сонг входим в хижину Дровосека, небо за черными горами уже лиловое. Попугаи макао, раскрашенные во все цвета радуги, шумно спорят в темноте. Воздух сладок от орхидей и запахов влажной земли.

Пока Сонг моет руки, поливая их водой из глиняного кувшина, я иду за дом, к поленнице дров, высотой до подбородка.

Я пока так и не смог найти тайник, в котором Дровосек хранит боеприпасы.

Выкладываю дрова у очага, а Сонг насыпает рис в черный чайник, стоящий на огне.

Пока варится рис, Сонг готовит чай. Я наблюдаю за ней. Я наблюдаю за ней каждый день. Когда я занят этим, мне становится спокойно.

В видавшем виды фарфоровом чайнике кипит чай.

Мы с Сонг устраиваемся поближе друг к другу в тусклом желтом свете керосинового светильника. Сонг читает вслух рассыпающуюся книжку в мягкой обложке со штампом «Библиотека Объединенных организаций обслуживания вооруженных сил, Фридом-Хилл». Книга эта - «Старик и море» Эрнеста Хемингуэя.

Сонг читает медленно, старательно. Когда она делает ошибку в произношении, я останавливаю ее и произношу это слово. Она несколько раз повторяет его и продолжает читать дальше.

Сонг на несколько лет меня старше, и она очень умна.

Она выпускница университета города Хюэ и Сорбонны. Отправиться на учебу в Париж ей приказал Тигриный Глаз, Командующий Западным районом, великий герой Вьетконга.

Когда я только появился здесь, у Сонг был плохой английский, с французский акцентом. Сейчас ее английский стал получше, но вот акцент - чистейший алабамский.

Сонг научилась говорить на туземном английском, когда прислуживала в хибарах на базе морской пехоты в Фубае. Днем она стирала белье, а по ночам ублажала мужчин, похотливые юные убийцы имели ее в блиндаже толпой. А кроме того, она была еще и строевым офицером во вьетконговском разведотряде. Как в том бородатом морпеховском анекдоте: - У нее забот - полон рот.

Вьетнамская культура и коммунистическая доктрина настолько строги, что на фоне жителей этой деревни наши люди - просто гуляки безбашенные. Есть такая пословица: целомудрие стоит горы золотых монет. Все в деревне знают, что заместитель командира деревенских сил самообороны работала шлюхой ради своего народа, и для любого жителя деревни Сонг остается целкой.

Сонг жестом приглашать меня пить чай. Я киваю, но чай не пью. Жду, чтобы она повторила приглашение. Она снова показывает рукой. На этот раз я беру чашку и пью. Сонг улыбается, ей приятно видеть, что я наконец-то начинаю набираться манер.

Эту часть дня я люблю больше всего.

Сонг сидит рядом, расчесывая переливающиеся черные волосы единственной ценной вещью, что тут есть - гребнем ее матери из слоновой кости. Она глядит на меня. - Я ни за что не выпущу из рук автомат, пока мы не прогоним захватчиков и не спасем народ, даже если вся жизнь на то уйдет. Марионетки, засевшие в Сайгоне,

хотят загнать нас в города за колючей проволокой и сделать из нас попрошаек. Мы сражаемся за право жить на этой земле, свободно и с достоинством; Я готова хоть вечность сражаться за достоинство нашего народа.

Сонг берет в руки карманного Хемингуэя.- Пока не наступит Гиа Фонг, освобождение, детей надо укреплять с помощью книг, чтобы стали они сильны и красивы, как тигры в джунглях. Грядущим поколениям надо дать большие крылья, на которых они полетят в будущее.

Сонг глядит на меня, в ее темных ресницах поблескивают слезы.

— Баочи, мне так жаль, что война забрала твою семью у тебя.

Я не знаю, что сказать.

— Первое, что в жизни помню,- говорит Сонг,— это мама. Она мне улыбается и прислоняет винтовку к кокосовой пальме. Дядя говорит мне, что, пока темно, мама со мной посидит, а потом пойдет в засаду на французских солдат. В одну из таких ночей ее и убили.

Сонг берет меня за руку, - Когда мне было восемь лет, прилетели самолеты. Земля подпрыгивала вверх-вниз, а потом погибли отец и мой братик Чань. Я так горжусь моей семьей.

Сонг глядит мне в глаза, с неистовой силой сжимая мне руку. Она говорит: - Мы с разных мест, но слезы наши сливаются. Баочи, никогда не думай, что ты один. Теперь мы твоя семья.

Она улыбается сквозь слезы.- В аду люди умирают с голода, потому что их руки прикованы к шестифутовым палочкам, а они слишком длинные, и рис не донести до рта. В раю все устроено так же, только там люди кормят друг друга.

Я быстро чмокаю Сонг в лоб и отворачиваюсь. - Спасибо.

Потом говорю

Голос Сонг веселеет, и она говорит: - Значит, ты сойдешь со своей дурной дороги, брат мой?

Я говорю: - Да, сестра моя.

Сонг целует меня в щеку, поднимается и идет через комнату к своей циновке. Она усаживается, снимает клеенку со старинной маленькой пишущей машинки, закатывает в нее серый лист бумаги. Она печатает на французском, пишет роман о вьетнамской войне, который назвала «Дни без солнца, ночи без огня».

Я молча наблюдаю за ней. Несколько минут спустя она перестает печатать и улыбается мне,- Когда-нибудь, Баочи, и мы станем сильны и красивы, как тигры в джунглях. И тогда, уже вместе, мы разрушим Белый дом.

В хижину заходит Джонни-Би-Кул и видно, что он не в духе.

Джонни-Би-Кулу лет десять от роду, он худощав, высок для своего возраста, негритенок-полукровка, а речь, походка и манеры у него как у принца, лишенного трона.

Не здороваясь с нами, Джонни-Би-Кул направляется прямиком в свой угол и укладывается на циновку. В однокомнатной хижине право на уединение ценится высоко, поэтому мы с Сонг ни о чем Джонни-Би-Кула не расспрашиваем.

Сонг печатает свой роман, а я наблюдаю, как она работает.

У поленницы что-то тяжко грохает. Мы знаем - это просто Дровосек пришел, расстегнул свою сбрую и, судя по звуку, сбросил со спины кипу нарубленных дров.

Мы выстраиваемся посреди комнаты: я, Сонг и Джонни-Би-Кул.

Дровосек входит, и мы кланяемся.

Не произнося ни слова, Дровосек кланяется нам. Потом прислоняет к очагу топор, винтовку и бамбуковый посох, усаживается и ждет, когда ему подадут ужин. Дровосек - забавный человек, в черном тюрбане на голове, с белой бородкой, искрой в глазах, и стальным стержнем.

— Онг ан ком чуа? - как обычно, спрашивает Дровосек.- Поели уже?

— Нет, почтенный дядюшка,- как обычно, отвечает Сонг. - Конечно, нет.

Джонни-Би-Кул оказывается за столом раньше всех. Еда - его ответ на любую жизненную невзгоду.

Мы с Дровосеком усаживаемся за столом.

Сонг раскладывает по плошкам вареный рис и большие красные креветки. Она передает мне чайник, и я разливаю горячий зеленый чай по чашкам.

Когда Сонг усаживается на место, Дровосек склоняет голову и говорит: «Кач манг муон Нам» - «Да здравствует революция».

Мы с Сонг и Джонни-Би-Кулом отвечаем в унисон: -Кач манг муон Нам.

Мы дожидаемся, пока Дровосек не возьмет палочки, поднесет плошку ко рту и начнет есть. Только после этого за палочки берутся Сонг и Джонни-Би-Кул.

Я беру свою белую пластмассовую ложку.

Дровосек перестает жевать и говорит, точно по сценарию: - Рис опять подгорел, племяша.

И, как обычно, Сонг серьезным голосом отвечает: -Простите, дядюшка. Кухонный дух, наверно, злился.

Дровосек фыркает и снова принимается за еду: -Да, скорей всего, так оно и есть.

Сонг хихикает, наклоняется к Дровосеку, обнимает его и говорит: - Трудности закаляют людей.

Дровосек обращается ко мне по-вьетнамски: - Баочи,

а ты работал сегодня на уборке урожая с революционным энтузиазмом?

Дровосек довольно-таки хорошо говорит по-английски, но всегда отказывается говорить на нем со мной.

Основами вьетнамского я уже овладел, поэтому отвечаю по-английски: - Я пытаюсь повысить свой революционный энтузиазм, достопочтимый сэр.

Дровосек фыркает, обращается к Джонни-Би-Кулу: -Сколько заработал за сегодня?и

Джонни-Би-Кул глядит на свой ужин. Он сирота, которого Дровосек принял семью. Он чистит ботинки «зеленым беретам», действующим высоко в горах. Он даже имя свое написать не может - все попытки Сонг заставить его ходить в школу успехом не увенчались -но он знает последние обменные курсы донга, франка и доллара на черном рынке.

На голове у Джонни-Би-Кула драная, выцветшая морпеховская кепка с черными орлом, земным шаром и якорем.

На вьетнамца он не похож. Из вьетнамского в Джонни-Би-Куле лишь язык. С утра до вечера он вынуждает американских солдат подвергнуться чистке ботинок, и всем чернокожим морпехам говорит, что его отца зовут младший капрал Джон Генри, и, не спрашивает не знают ли они деревню отца под названием Чикаго.

Джонни-Би-Кул отвечает Дровосеку по-английски: -Все пучком, дядя. Не дергайся.

Сонг тихо спрашивает: «Неви Бак Вьет?» - «Ты разве не вьетнамец?»

Джонни-Би-Кул пожимает плечами, кивает, не отводит глаз от недоеденного риса.

Дети очень часто спрашивают Джонни-Би-Кула, с чего это он, чернокожий иностранец, разговаривает по-вьетнамски, - Эй, не парься, мама. Все пучком. Пучком. Какая разница.

Я говорю: - Как поужинаем, сыграем в бейсбол? Джонни-Би-Кул пожимает плечами.- Посмотрим.

Покончив с едой, Дровосек кладет кусок черного лаосского опиума в чашечку своего длинного бамбукового кальяна. Он покручивает опиум над пламенем свечи, пока тот не превращается в большой черный пузырь. И вот уже довольно пыхает, с шумом посасывая трубку и выдыхая сладкий и одновременно едкий дым.

Сонг говорит Дровосеку: - Почтенный дядюшка, как прошел ваш день?

Дровосек незамедлительно начинает в жаловаться, что ему приходится все выше и выше залезать в поисках деревьев, в которых осколков поменьше, ведь ниже их столько, что топор ломается.

Дровосек рассказывает, что каждый день лес гибнет от химикатов, которые распыляют американские самолеты. Этот яд губит деревья, лианы. Птицы валятся с деревьев и устилают собой землю. Рыба в горных ручьях плавает брюхом кверху. Перспективы его ремесла весьма туманны.

Мы с Сонг убираем со стола, Сонг подсовывает Джонни-Би-Кулу несколько палочек сахарного тростника и обнимает его.

Он выходит во двор покормить своего буйвола.

Мы с Дровосеком устанавливаем стол для пинг-понга и при свете керосиновой лампы по-быстрому играем пару-другую партий.

Пока играем, Дровосек курит сигареты «Salem», одну за другой, и рассказывает мне, в который раз, о «ля саль герр» - «грязной войне» с французами - о воинах, в горах, которым за всю жизнь ни разу не пришлось поесть в чистом доме, о землевладельце, который брал с людей налоги даже за листья, собранные в лесу, о том, как его

еще совсем молодым насильно забрали во Вьетминь.

Дровосек чем дальше, тем сильней живет прошлым, мыслями он постоянно в старых временах, когда он был молодым, голодным, а за ним охотились французы. «Против денег и огневой мощи французов у нас была только наша идея».

Я остался в этом городе и не попал в «Ханой Хилтон» лишь благодаря репутации Дровосека. Случилось это год назад очень жарким днем, когда деревенский совет под руководством Дровосека собрался, чтобы решить мою судьбу.

Ба Кан Бо, политрук от ФНОЮВ, упертая любительница жить по уставу, потребовала, чтобы меня отправили - в цепях - прямиком в

Дровосек рассмеялся, обозвал Боеболку «солдатом бюрократии» и «революционером после революции», после чего деревенские старейшины засмеялись.

Дровосек настаивал на том, что я - его пленник, его собственный, личный пленник, и обещал деревенским старейшинам нести за меня ответственность.

— Чтобы побеждать во многих битвах,- сказал он,-мы должны заглянуть в сердца наших врагов. Почему американцы воюют с нами? Американцы — тайна для нас. Это призраки без лиц. Эта Черная Винтовка, этот морпех знает секреты, которые я раскрою.

Когда Ба Кан Бо запротестовала, Дровосек оборвал ее, почти прокричав: - Феп вуа тхуа ле ланг.

А потом Дровосек вдруг начал повторять, яростно, как как Моисей, дающий десять заповедей людям, древнюю вьетнамскую пословицу: «Феп вуа тхуа ле ланг» -«Законы императора останавливаются у ворот деревни!»

Мы с Дровосеком не на жизнь, а насмерть режемся в пинг-понг.

Однажды, давным-давно, я в шутку сказал, что попробую когда-нибудь сбежать. Дровосек едва порвал живот - так он тогда смеялся. Дровосек меньше пяти футов ростом. Время и жизнь, проведенная в тяжком труде, сгорбили его спину. Грудь его костлява, крепкие ноги его покрыты шрамами. Седеющие волосы редеют, обнажая высокий, широкий лоб. Проницательные черные глаза посажены глубоко над высокими скулами. Лицо Дровосека - это открытое лицо умного, человека.

Однажды жарким днем, в те времена, когда я только готовился появиться на свет, большой зеленый французский броневик напал на деревню. Броневик начал губить рисовые посевы и убивать людей.

У деревенских сил самообороны было две китайские мины для миномета, а самого миномета не было. И гранат не было, потому что тогда делать гранаты они еще не умели.

Дровосек слил в тыкву керосин из ламп и вставил фитиль из клеенки, так из тыквы получился примитивный «коктейль Молотова».

Французские пулеметчики обалдели, когда увидели человека в набедренной повязке, несущегося через деревенскую площадь с тыквой в руке. Они открыли огонь. Дровосека ранило. Один раз. Два раз. Три раза. Четыре.

Французские пулеметчики не могли поверить собственным глазам, глядя на это сверхестественное существо. Он метнул тыкву. Они попытались покинуть машину. Но тыква взорвалась, и французские солдаты, вопя погибли в огне.

И с тех пор жители деревни зовут Дровосека «Бак Кьен» - «Дядюшка Жгучий Муравей». Дровосек был тем жгучим муравьем, что так больно укусил французов. что тем пришлось уносить из деревни ноги.

Та французская военная машина, которую уничтожил босоногий землепашец, до сих пор стоит под бананом уже вся ржавая, с ящерицами в качестве экипажа

На следующее утро, на рассвете, Сонг, Джонни-Би-Кул и я вместе с другими жителями отправляемся на рисовые поля собирать урожай.

В Алабаме, еще мальчишкой, я мог от рассвета до за ката таскать девятифутовый мешок, собирая хлопок чтоб заработать чуток деньжат и спустить их потом на ярмарке.

Через десять часов под солнцем мой революционный энтузиазм уже далек от идеала.

Размяк я, бросив земледелие и уйдя на войну.

В этом мире, где нет супермаркетов, землепашцы -как солдаты. Каждая посевная - новая битва в нескончаемой войне, войне с водой, погодой и землей, в войне за жизнь.

Дровосек фыркает, выражая недовольство по поводу моей техники сбора урожая, подходит ко мне вплотную сзади, грубо хватает меня за кисть. Он показывает, как-правильно держать луой хай, рисовый серп с кривым

лезвием, как собирать в руку пучок побегов, как резать по нему под водой у корней.

Рисовое зернышко все равно что капля крови.

Дровосек внимательно за мной наблюдает, потом говорит: - Когда-нибудь, Баочи, ты услышишь, как растет рис. Когда-нибудь. Может быть.

Неодобрительно фыркнув, он уходит.

По три-четыре раза в день артиллерийские снаряды пропарывают небо над нашими головами и летят себе дальше поражать какую-нибудь цель в горах. Мы не обращаем на них внимания - разве что недолет порой случится.

По нескольку раз в день мы слышим шум от приближающихся вертолетов. Но вертолеты беспокоят нас лишь тогда, когда летят группами и чересчур близко. Ни от чего кровь не стынет в жилах так сильно, как от вида черных теней этих машин с десантниками внутри... Стоит нам побежать - и они откроют по нам огонь. Будем стоять на месте -они все равно откроют по нам огонь.

В полдень мы обедаем, еду нам из деревни в плетеных корзинах из деревни симпатичные девчонки-подростки, близняшки Фуонг: Белая Роза и Желтая Роза.

Поедая рыбу с рисом, я вспоминаю, как мы с отцом, пропахав все утро на зловредном муле, ели на обед бутерброды из кукурузного хлеба, салат и запивали колодезной водой.

Я смотрю, как Дровосек пьет рассол из тыквенного черпака, такого же, как те тыквенные черпаки, что были во времена моего детства у нас на ферме, и вижу, что руки Дровосека такие же, как у моего отца, все в мозолях и шрамах..

Одна из двойняшек Фуонг дает мне закупоренный

кокос. От улыбки на ее лице появляются ямочки, от вида которых способен растаять целый айсберг. У обеих круглые довольные лица, безукоризненно румяные, черные волосы заплетены в косички, они хихикают по поводу и без. Сегодня на обеих черные шаровары и одинаковые розовые рубашки.

Я поднимаю кокос, зажав его в руках.

Я пью вкуснейшее кокосовое молоко долгими глотками, шумно поглощая прохладную сладкую жидкость.

Близняшки Фуонг идут дальше по дамбе и раздают кокосы братьям Нгуен — Моту, Хай и Ба. Близняшки Фуонг вовсю краснеют и хихикают, а жители деревни добродушно дразнятся, посвистывая им вслед.

Сосредоточившись, слышу громыхающий голос сержанта Герхайма: - Всем в кубрик, быдло. В кубрик! В кубрик! Тупорылые гниды, хуже опарышей! Так, девчонки, рундук на плечо! Резче! Повторять за мной: «Мы - кружок девчачий, маршировать не можем».

В Пэррис-Айленд бы сейчас. В Пэррис-Айленде было как на курорте.

После ужина, когда я радуюсь избавлению от тропического пекла весь город собирается на деревенской площади вокруг гигантского банана.

На ржавом остове французского броневика сидит Водой Бакси, военврач. И это всех радует.

Водой Бакси дружелюбный и приветливый юноша. На нем чистый камуфляж, начищенные до блеска черные кожаные ботинки. На красных петлицах - по серебряной звезде на желтой полоске, что означает капрала. На маленьком пробковом шлеме цвета хаки - красная металлическая звездочка.

Ручная обезьянка уселась у Бодоя Бакси на плече.

Водой Бакси нашел обезьянку на тропе Хо Ши Мина. Обезьянка чуть не умерла, а он стал за ней ухаживать,

и она

Начальник отряда связи СВА лейтенант Минь, очень популярный человек, погиб месяц назад при налете В-52, в нескольких милях от города. Во время налета лейтенант Минь прыгнул в лужу в снарядной воронке как в укрытие, а там его укусила смертельно ядовитая бамбуковая гадюка.

Ручная обезьянка, перестает шелушить арахис, неожиданно цепляет лапой пробковый шлем капрала и стягивает его с капральской головы, обнажая коротко стриженную шапку волос, черных как ночь.

Вцепившись в пробковый шлем обеими лапами, Транг надевает его себе на голову. Мы все, конечно же, смеемся, но изо всех сил пытаемся не обидеть капрала, который бросается за маленькой обезьянкой в тщетной попытке вернуть обратно свой головной убор.

Некоторые из нас смеются, глядя как обезьянка верещит и носится с пробковым шлемом за броневиком. До нас доносятся визги убегающего Транга.

Когда Водой Вакси продолжает, мы снова сидим тихо и слушаем его уважительно: - До того, как я вступил в Народную армию, я работал на заправке рядом с Ханоем. Отец у меня каменщик, а мать по вечерам работает в больнице медсестрой. Когда я уходил из дома, я сказал матери с отцом: - Считайте меня мертвым, и не печальтесь обо мне, а радуйтесь,- В моем учебном батальоне были солдаты со всего Вьетнама. Каждому выдали форму, ботинки, пробковый шлем, сетку от москитов, ранец, чашку для риса с парой палочек, и ремень со складов Русской Армии, с эмалированной красной звездой на пряжке. Столько добра нам надавали, что мы себя почувствовали богатеями. Учиться было тяжело, по шесть дней в неделю, а инструктора были очень строгими. Мы маршировали строем, бегали то в гору, то

с горы, ползали под колючкой, бросали гранаты, истыкивали штыками плетеные манекены, чистили автоматы и учились хорошо из них стрелять. Меня отправили на курсы и научили оказывать врачебную помощь раненым. В тот день, когда подготовка закончилась, мы были счастливы и горды, как никто на свете, и боевой дух наш был высок. Мы понимали, какая великая это честь - попасть в число тех, кто будет защищать нашу прекрасную страну и вьетнамский образ жизни. В Чепон мы поехали на поезде. Большинство моих товарищей ни разу не ездили на поезде, и мы волновались. Но вскоре мы уже смеялись, шутили, мы были рады, что учеба позади, и ждали великих приключений и великих побед, которые одержим, защищая наших южных братьев, которые доблестно и упорно бьются с иностранными оккупантам. Из окон нашего поезда мы видели радостных детей, которые махали нам, стоя на спинах своих буйволов. Мы сошли с поезда и залезли в большие серо-зеленые русские грузовики. Фары у грузовиков были тусклые, со шторками. Двое суток мы ехали на этих грузовиках, и днем, и ночью. А когда слезли с грузовиков, то очутились в большом лагере, где были тысячи и тысячи солдат-бодойцев - таких же, как и мы. Нас проинструктировали, что если нас пленят, то мы - не бодойцы-солдаты правительства Севера, а чиенси - партизаны-южане из Фронта национального освобождения. Каждому бойцу выдали две гранаты, сто патронов, плащ-палатку, саперную лопатку, автомат и восемь фунтов риса, который мы носили в скатках, выложенных изнутри промасленной бумагой, надевая их через плечо. Вечером накануне похода на Юг мы устроили празднество, рис приправили грибами и рыбой. Мы даже выпили по паре банок пива, которое тайком протащили в лагерь. Послушали радио американских марионеток, приняв меры, чтобы нас не поймали политруки, которые боялись, что нам

может запудрить мозги пропаганда сайгонского бандитского режима. Мы с товарищами купили карманные ежедневники, чтобы записывать подробности нашего исторического похода и писать стихи во время долгого пути на Юг, навстречу почти неминуемой смерти. Мы знали, как ценны будут наши записи для потомков после того, как нас убьют в бою. Мы думали лишь о том, что будем сражаться до тех пор, пока нас не убьют. Мы были преданы святому делу спасения народа. Мы вырезали посохи и украсили их нашим девизом: «Живи героем, умри со славой».

Потом он остановился на некоторое время и продолжил: - Пока мы шли по джунглям, труднее всего было переходить через реки и ручьи. Ноги были вечно мокрые. Любой порез начинал гноиться. Ели мы рис, который варили в чугунных горшках. Продукты хранились в воронках от бомб, накрытые брезентом. На второй неделе двое бойцов погибли под бомбами. Люди падали от жары - мы оставляли их в подземных госпиталях. Некоторые догоняли нас позднее, но некоторые умирали. Я обрабатывал раны, выдавал лекарства, и регулярно проверял у каждого ноги. На пятой неделе американские самолеты сбросили с неба напалм, и многие бойцы сгорели заживо. Огонь высосал воздух из легких, и я потерял сознание. Когда я очнулся, вместо деревьев торчали обугленные, дымящиеся пни, а у меня были ожоги на руках, на лице, на ладонях. На шестой неделе нас бомбили ежедневно, иногда и не по разу в день. Мы так устали, что почти что желали налетов - можно было полежать. Двое бойцов умерли от змеиных укусов. Тигры пожирали покойников. Мы не могли заснуть, потому что глаза распухали от укусов москитов. По ночам слышно было, как плачут солдаты. На седьмой неделе мы пробирались вперед по болотам, кашляя от пневмонии, разбитые горячкой. Спотыкаясь, мы пробира-

лись сквозь грязный серый туман, ноги были черны от пиявок, грязь липла к распухшим ногам, усеянным волдырями. На болоте мы видели большой комплекс из бревенчатых домов, брошенный каким-то забытым народом неведомого происхождения. На восьмой неделе нас встретили политруки-чиенси. Политруки были с Юга и говорили с непривычным акцентом... Они приветствовали нас так, как по традиции встречают солдат, приходящих на Юг - дали испить из кокосового ореха. А потом отвели нас в старательно запрятанную сеть тоннелей и подземных блиндажей. Нам выдали пайки, даже соли немного дали. Но вот кончился наш переход, и стало нам грустно. У нас появилось время, чтобы по грустить о товарищах, которые погибли или которых мь оставили по дороге. Мы скучали по нашим домам и семьям.

Потом пришла обезьянка и села ему на плечи.

— Наступление Освободительной Армии, от которого дрожала земля, превратилось в жалкое ползанье. Но наш политрук нас вдохновил. Он рассказал нам, как генерал Зиап формировал первый взвод Народной армии. Когда генералу Зиапу было восемнадцать, он сидел во французской тюрьме. Жену его тоже посадили и замучили до смерти. Под руководством нашего политрука мы воздали должное Дядюшке Хо (Хо Ши Мин) и

бойцы моего отряда, стоя в полный рост, бодро ответили хриплыми голосами: «Мы родились на Севере, чтоб умереть на Юге, и мы исполняем свой долг — умирать за свою страну».

Голос, в котором столько гордости и печали, смолкает. Водой Вакси молча разглядывает страницы своего ежедневника, вспоминая о былом.

Жители Хоабини сидят в уважительном молчании, думая о жертвах и страданиях солдат, которые каждый день проходят по тропе, о юных солдатах, которые прямо сейчас шагают не дальше, чем в десятке миль отсюда, стойкие товарищи, которым Хоабинь должна дать еды, а иначе им не выжить - также, как при попадании американской бомбы.

Ба Кан Во поднимается и делает объявление: - Завтра мы завершаем проект «Больше воды для деревни». Рисовые поля - поля сражений, а народ - самое сильное оружие.

Следующий день.

На мне костюм из рисовой бумаги, который Сонг выкрасила в серый цвет. Я - бомбардировщик В-52.

На моих серых бумажных крыльях несуразно большими буквами написано «U.S.».

Меня со всех сторон обступают деревенские детишки. Все они в маленьких конических бумажных шляпах и вооружены игрушечными ружьями, вырезанными из бамбука.

За час до рассвета мы выходим цепочкой за рубежи круговой обороны деревни, взбодренные холодным утренним воздухом.

С первыми лучами солнца мы соединяемся с двадцатью бойцами Региональных сил Вьетконга, деревенскими парнями и девушками в широкополых мягких тропических шляпах, с гранатами в сетках, резиновы-216

ми пузырями с водой, в разношерстной полевой сбруе и оборванной гражданской одежде. Через плечо у них перекинуты мешки, набитые рисом, мы называем их «слоновьими кишками».

Наша маленькая армия выглядит весьма разношерстно, там поплевали, тут подвязали, вот и собрали, и вооружены мы только автоматами и гранатами, но наш боевой дух крепок, и решимость велика, мы готовы шагать быстро и бодро.

Идя вместе с чиенси, я ощущаю себя мишенью - как раньше в Кхешани, когда я намалевал на каске «яблочко». Мало того, что на мне красный шарф, которому не хватает чуть-чуть до неоновой яркости, но я еще и ростом шесть футов три дюйма. Более половины вьет-конговцев не дотягивают и до пяти.

Я машу на прощанье Джонни-Би-Кулу, который сидит в дозоре над тропой, пристроившись на суку в пятидесяти футах над землей с гранатой в руке. Он машет в ответ, но не улыбается. Джонни-Би-Кул очень серьезно относится к своим обязанностям, когда стоит в карауле.

Мы двигаемся через лес, в котором не осталось листьев, и он такой мертвый, что даже смертью уже не пахнет. Древние деревья стоят голые, черные, без листьев. Черные деревья увешаны парашютиками от осветительных снарядов.

Ступни мои онемели, и все ноги покрыты царапинами от камней. Из царапин сочится кровь. У всех она сочится. Но только мне приходится напрягать все силы, чтобы не отставать.

Сразу видно, что вьетконговцы свои первые шаги делали через джунгли.

Восходит солнце. Мы идем дальше. Радист постоянно оглядывается, чтобы убедиться, что я не отстаю. А командир Бе Дан, который постоянно ходит вдоль

колонны туда-сюда, проверяет мое состояние каждый раз, когда проходит мимо, как врач, присматривающий за больным в палате для умирающих. Но не говорит ни слова.

Все это внимание меня оскорбляет. Что я, неженка? Салага какой-то? Мне хочется сказать: - Э, ребята - я ведь американский морпех. И идти я буду, пока ноги не отвалятся. Не парьтесь.

В тусклом мерцающем свете наших крохотных светильников виднеется громадная голова тигра. Здоровенные когти ушли глубоко в землю. Мощные челюсти застыли в прощальном дерзком рыке, от которого тряслись деревья.

Даже в мертвом бенгальском тигре весом все восемьсот футов остается что-то королевское. Мы все представляем себе этого тигра, как ужасающ он был в свои последние мгновенья, как рычал, налетал и хватался когтями за огонь, падавший с небес, как силен и прекрасен он был среди пылающих джунглей.

Несколько часов спустя в пальмовых листьях возникает просвет, и мы выходим из джунглей на мощеную дорогу. Мы проходим цепочкой мимо старого французского километрового столба из белого цемента с выцветшими красными цифрами на нем.

Дальше мы натыкаемся на россыпь воронок от бомб. Несколько бомб попало в эту дорогу, одну из тех, что составляют огромную сеть мощеных дорог, повозочных троп и тропинок в джунглях, которые вьетконговцы называет Стратегической тропой, а американцы - тропой Хо Ши Мина.

На подходе к деревне видим рабочую команду из сотен мужчин, женщин и детей, Рабочую бригаду Дан Конг.

Данконговцы чинят дорогу. Мужчины стаскивают

с холмов валуны с помощью канатов, рычагов и грубой физической силы. Женщины колотят по этим камням кувалдами, разбивая каждый из них на обломки. Дети с молотками разбивают обломки на куски помельче. Этот изнурительный процесс называется «производство гравия по-вьетнамски».

Строительство Стратегической тропы и поддержание движения по ней несмотря на крупнейшие в истории воздушные бомбардировки - невероятная, сложная, величайшая победа над всем и вся, в точности такое же чудо, как то, что совершили американские пионеры в другое время и в другом месте, там, где был только дикий фронтир, и куда одни лишь дикие быки отваживались ходить, пока Дикий Запад не был укрощен до такой степени, что его смогли испоганить бюрократы, барыги и классные руководительницы, которые приехали туда по железной дороге, и остались там, и распространились повсюду как эпидемия.

Полдня мы идем, забираясь все выше и выше в горы, по крутым и неровным дорожкам, пока не уходим так далеко от войны, что кажется, будто и не было ее никогда, да и быть не могло.

Здесь на высоте такая тишина, что замираешь как в церкви, и нарушает ее лишь нежное журчание родников.

Я размышляю: а почему бы нам не бросить наши пушки и не застолбить участки под фермы, и не остаться здесь навсегда. Пускай эти дураки там в долинах дерутся. А мы останемся здесь и будем жить.

Но покой этот из категории тех, что только вводят в заблуждение, а тишина - лишь один из видов военной маскировки. Бодойские разведчики

Мы спускаемся вниз, и доходим до мангрового болота. Сотни и сотни чешуйчатых, бледно-зеленых стволов стоят плотной стеной, запустив корни под вонючую воду. Эта вода похожа на канализационные стоки с ошметками овощей, здесь обитают ядовитые змеи.

В этом болоте мы ведем себя с большой опаской, потому что под водой, доходящей до пояса, скрываются воронки от бомб, сброшенных с В-52. Боец может идти и вдруг уйти под воду на двадцать футов.

Оставив болото позади, мы замечаем дым. Дым черный. Слишком много дыма, явно не из труб. На горизонте виднеется огонь.

Переходим на бег.

Через несколько минут слышим, беспорядочный огонь из стрелкового оружия, и на него никто не отвечает.

Мы рассредоточиваемся. Маневр и огонь. Огонь и маневр.

Одна из гаубиц на территории лагеря начинает бахать снарядами. Мы растворяемся в джунглях, а тем временем снаряд разрывается в кронах деревьев, не причиняя никому вреда.

Мы все понимаем, что истребители-бомбардировщики «Фантом» уже вызваны, они уже в воздухе, и минут через двадцать станут бомбить.

Командир Бе Дан глядит на часы, потом на карту. Мы выдвигаемся вслед за ним на новую позицию и ждем наступления ночи. Слышим, как над нами грохочут истребители-бомбардировщики «Фантом», и как падают бомбы. Ушами, ступнями и костями слышим, как падают.

Мы ждем наступления ночи.

Потери наши невелики. Один из братьев Нгуен, Нгуен Ба убит, тело его разорвано в клочья. Другой

из братьев Нгуен, Нгуен Мот, лежит без сознания в гамаке, который несут близняшки Фуонг. Его правую руку оторвало по локоть, обрубок аккуратно перебинтован. Третий из братьев Нгуен, Нгуен Хай, идет рядом с гамаком и держит брата за руку.

Приходится долго, громко и энергично убеждать Боеболку, прежде чем мне удается наконец мотивировать его выдвинуться по тропе. Боеболка превратился в зомби, почти безнадежный случай пациента со стоярдовым взглядом.

Мы с командиром Бе Даном укладываем Сонг на гамак, поднимаем и несем.

Мы плетемся мимо древней осыпающейся пагоды, руин буддистского храма, построенного людьми, что дали когда-то отпор Хубилаю с его Золотыми ордами. Пагода светится во тьме своей белизной. Разрушенные стены обвиты ползучими тропическими лианами. Внутри пагоды, на ложе из красной черепицы восседает бронзовый Будда, позеленевший от времени и покрытый ржавчиной, с толстым животом и улыбкой на лице.

Каменная лестница спускается от пагоды и заходит в реку. Усталые, по пояс голые солдаты с костлявыми коленками, похожие на заляпанные грязью скелеты, сели на корточки на растрескавшиеся каменные ступени и ловят рыбу, привязав черные лески к пальцам рук.

Дальше на берегу слышен смех мужчин и женщин. Раскачиваются фонари, под светом которых голодные бойцы Фронта ищут гигантских лягушек-быков, накалывая их на гарпуны.

Легкораненые бойцы кланяются и предлагают нам суп из лягушек или ароматные жареные лягушачьи лапки в бамбуковых мисках. Улыбаясь, поблескивая золо-

тыми зубами, они машут еще живыми лягушками перед нашими лицами. Лягушки-быки бледно-зеленого цвета; их лапки связаны черными веревочками, и размером они как пушечные ядра.

Мы кланяемся и говорим «спасибо» нашим товарищам, братьям и сестрам, но продолжаем свой путь, думая лишь о том, как нам хочется оказаться снова в родной деревне, где мы сможем ходить по нашим собственным полям.

За пагодой пятьдесят селян-подростков, крепких юношей и девушек, усердно работают, вырубая мотыгами куски мокрого ила, чтобы посадить в богатую черную почву зерна будущего.

Мы следуем за командиром Бе Даном, не обращая внимания на ноющие мышцы, боль и мысли о наших павших и раненых, игнорируя потребность во сне. Мы лишь кости, покрытые кожей, и мы идем домой.

Позади нас под ночным дождем усталый и голодный народ хоронит своих мертвецов в могилах у реки.

Неделю спустя после взятия нунговской боевой крепости жизнь в деревне Хоабинь возвращается к обычному распорядку, только теперь я для всех уже не военнопленный, а испытанный вьетконговский солдат. Полпути пройдено.

Я работаю вместе со всеми на рисовых полях, и тут за мной прибегает Сонг. Я вытираю пот с лица банданой.

— Иди за мной,- говорит Сонг,- Быстро.

Ничего не понимая, следую за Сонг, переходя на бег.

Мы с Сонг скрываемся в тоннеле под «кабинетом» генерала Клыкастого Кота.

Генерал Клыкастый Кот - нгуй, «солдат марионеточ-

ной армии» арвинов, армии без страны, этакой вишистской пустышки, придуманной не без юмора. Этот «кабинет» - фундамент из неотесанных камней, на котором стояла когда-то лучшая в деревне хижина. Хижину разнесли на куски пушки этого генерала. Генерал Клыкастый Кот всегда продолжает переговоры до тех пор, пока не убеждается, что его условия всем понятны.

Сонг заползает поглубже в тоннель и возвращается с автоматом АК-47. Загоняет патрон в патронник.

Ждем.

Пока мы сидим и ждем в тоннеле, Сонг рассказывает мне о прежнем начальнике провинции, полковнике Чу который объявлял о своих визитах в деревню, сбрасывая со своего вертолета пленных.

Слышим, как хрустят ботинки по битой черепице. Замечаем арвинскую «собаку», потом другую.

Арвины - телохранители генерала Клыкастого Кота -тащат свои М16 за стволы, приклады волочатся по земле.

Сонг целится в солдат марионеточной армии.

— Что ты тут делаешь?

Сонг отвечает:

— Охрана.

— А я что тут делаю?

Сонг говорит:

— Дядюшка не доверяет Дай Туонг Клыкастому Коту. А Командир Бе Дан не доверяет тебе. Ты можешь пе-

i Термин, относящийся к режиму, который существовал во Франции в период с 1940 по 1944 год после падения Франции в ходе Второй мировой войны. После капитуляции Франции, нацистская Германия установила контроль над северной частью страны в то время как южная часть, со столицей в городе Виши, управлялась коллаборационистским правительством. Это правительство возглавлял маршал Филипп Петен, который стремился сохранить некоторые аспекты французской автономии в обмен на сотрудничество с нацистами.

ребежать. Вдруг Черные Винтовки готовы заплатить за тебя марионеткам много денег.

Наблюдаем.

Пока генерал Клыкастый Кот важно восходит на разрушенный фундамент, Сонг держит его под прицелом.

Дай Туонг Клыкастый Кот встречает Дровосека улыбкой. Видно, что ему нравится улыбаться, потому что при этом он может похвастаться золотыми зубами.

— Чао онг, Дай Туонг Клыкастый Кот,- говорит Дровосек, кланяясь.

— Кинь чао онг,- говорит генерал Клыкастый Кот, кланяясь.- Приветствую Вас, достопочтенный господин.

Генерал Клыкастый Кот высок и строен, на нем накрахмаленная полевая форма тигровой раскраски, а на груди столько медалей, значков и знаков различия, что ими можно набить обувную коробку. По бокам прицеплены ковбойские

Генерал и Дровосек сидят в бамбуковых креслах в центре разрушенного фундамента. Дровосек передает генералу небольшой красный конверт. Генерал кивает, улыбается.

Генерал Клыкастый Кот жалуется, что денег ему не хватает. Американцы начинают сомневаться в его боевых отчетах. А боевые отчеты нужны, чтобы скрывать потери в виде дезертиров.

Генералу надо еще выплатить три миллиона, которые он задолжал за должность начальника провинции, плюс миллион за генеральские звезды. Генерал говорит, что Дровосек почтенный человек и поймет, что долги надо отдавать. А если деньги поступать не будут, то он не уверен, что сможет составлять бумаги, необходимые, чтобы Хоабинь жила спокойно, и чтобы война ее не коснулась.

Жизненная философия генерала Клыкастого Кота -«живи сам и другим жить давай», лишь бы ему от каждой сделки капала наличка.

За чаем генерал Клыкастый Кот объясняет Дровосеку, что понимает его отношение к тому, что несовершеннолетних девушек силой заставляют работать шлюхами в Кхешане.

Семьи, в которых девушки сопротивляются этому, устраняются в рамках операции ЦРУ «Феникс». Генерал хочет, чтобы Дровосек ясно осознал, что американцы генералу неподвластны, и что он никоим образом не причастен к этому преступлению против народа, и никак за него не отвечает.

Дровосек внимательно слушает, потом кивает головой.- Тебя не тронут. Нам из лесу сообщали. Мы знаем, что ты непричастен. А в лесу решение принято, и эту проблему скоро решат.

Генерал Клыкастый Кот успокаивается, прихлебывает чай.

Оба молча пьют чай.

— Плохо, - говорит генерал - когда длинноносые превращают наших детей в шлюх.

— Да,- говорит Дровосек.

— Это все американцы,- говорит генерал Клыкастый Кот и ставит чашку на стол.

— Да,- говорит Дровосек не глядя на генерала,- Это все американцы.

Прилетает снаряд-недолет. Бам!

Огненный шар разрывается на длинные полосы, расправляет словно паук лапы, огромный как дом. Шипящие ошметки фосфора разлетаются в воздухе, оставляя за собой белые дымные следы.

Этот недолетевший снаряд - «Вилли Питер», белый фосфор. У белого фосфора характерный вонючий запах, забыть который нелегко.

К нам бежит горящий ребенок. Одежды не осталось, ее сорвал огонь. Лицо - один раскрытый рот и нечеловеческие глаза.

Когда мы добегаем до нее, она держит руки подальше от тела, боясь прикоснуться к себе. Она вопит без остановки. Лицо ее скорчилось от боли в ужасную гримасу. От тепла ее тела крупицы белого фосфора воспламеняются, а воздух питает огонь. Эти крупицы прожигают мясо, и с шипением доходят до костей.

Мы с Дровосеком хватаем ее, пытающуюся плескать воду на свои раны. Она дерется с нами. Дровосек пытается ее удержать, но она как дикая кошка. Я бью ее боковым ударом по голове мясистой частью кулака - несильно, только чтобы она потеряла сознание от удара.

Мы шагаем по дамбе, я несу ее на руках, и нас встречает вся деревня. Женщина садится на корточки на дамбе и страдальчески вопит, и никак не может перестать, и звук этот причиняет физическую боль.

Водой Вакси проталкивается сквозь толпу со своей санитарной сумкой.

Но она уже мертва. Ей никто и ничем уже не поможет.

В тот же день все готовились к похоронам.

Проходит неделя после похорон, как весь город собирается вновь, только на этот раз по более радостному поводу - в связи с долгожданной свадьбой между близняшками Фуонг и двумя братьями Нгуен, оставшимися в живых.

Мыс Сонг не спеша шагаем в прохладном ночном воздухе к хижине семьи Нгуен. До нас доносятся негромкий смех и веселые голоса переговаривающихся людей.

В хижине в главной комнате мерцают свечи, и вовсю играет музыка.

Нас приветствует старейший из Нгуенов, исполненный достоинства маленький старичок, который кланяется и приглашает нас в дом. Мы кланяемся в ответ, и Сонг вручает ему красный конверт, в котором немного денег. Сонг благодарит его за то, что он нас пригласил.

Садимся. Угощаемся свининой, овощами, фруктами, рисовым вином и пирожными. Пьем зеленый чай. Все очень вкусно пахнет, а на вкус еще лучше.

Праздник продолжается всю ночь. Одни заваливаются спать, другие подремлют чуток и просыпаются, чтобы с новыми силами продолжить участие в празднике.

На рассвете нас приветствуют братья Нгуен, Мот и Хай. У Мота один рукав традиционного голубого шелкового кителя с высоким воротником аккуратно заколот булавками у обрубка руки, которую он потерял в выиграном сражении у нунговской крепости, в котором погиб его брат Ба.

Когда старейший из Нгуенов подает знак, мы начинаем шествие к дому двойняшек Фуонг.

Процессия, движущаяся по дамбе, выглядит непривычно нарядно по сравнению с нашими обычными камуфляжными одежками. Мой воскресный костюм висит в шкафу в моей комнате в Алабаме, но черный пижамный костюм выглядит сейчас намного наряднее, чем обычно, благодаря красному шелковому шарфу, который пошила мне Сонг.

В доме Фуонгов шаферы вручают отцу невест подарки: рисовое вино и шоколадного цвета тиковый поднос с грудой арековых орехов и листьев бетеля.

Нас приглашают войти.

Поднос в качестве подношения ставится к алтарю предков. Зажигают красные свечи и читают молитвы предкам.

Братья Нгуен кланяются алтарю и старейшему из Фуонгов, который кланяется, довольно улыбается и, похо-

же, уже чуток выжил из ума, а потом они кланяются матери невест, она очень счастлива, может даже счастливее самих невест.

Затем братья Нгуен со своими шаферами отправляются за близняшками Фуонг.

Гости пьют чай и болтают, пока в главную комнату не возвращаются невесты с женихами - все вместе, и все сияют от счастья.

Все гости дружно шествуют обратно к дому женихов.

Вернувшись в хижину Нгуенов, невесты с женихами кланяются алтарю, который установлен в честь духа земли Кса, живой земли. Они держат в руках благовонные палочки и просят разрешения войти в дом.

Невесты и женихи долго кланяются всем родственникам, никого не пропуская. Мне это напоминает День поминовения в Алабаме, когда незнакомые двоюродные братья и сестры, тетки и дяди пытаются представиться все одновременно. Бабушка моя, сказала бы по этому поводу: у них столько родни, что пришлось бы нанять команду юристов из Филадельфии, приди кому-нибудь в голову распутать все корни их фамильных деревьев.

По дороге домой я старательно уклоняюсь от ответов на замечания Сонг о том, как, должно быть, замечательна семейная жизнь. Она стеснительная такая, но я-то знаю, что втайне она от меня без ума. Может быть, когда буду убегать, смогу забрать ее с собой. А если не получится, всегда смогу прислать за ней попозже.

Когда мы с Сонг поженимся, там, в Мире, ей захочется покупать

После свадьбы я отправляюсь в нашу хижину. Сонг идет навестить свою лучшую подругу, беременную Боевую Вдову.

Я усаживаюсь на своей тростниковой циновке и рисовым серпом вырезаю себе новую пару сандалий «Би-Эф Гудрич». Разрубаю кусок покрышки от колеса грузовика, найденный Джонни-Би-Кулом среди остатков трехосника, подорвавшегося на мине на дороге.

Совершенно неожиданно меня сбивает с ног толчок от ударной волны, и в Землю попадает черная комета.

Небеса рушатся, и весь мир разрывается на куски. Я чувствую себя как салага в Кхесани под первым серьезным обстрелом. От артиллерийских снарядов земля не подпрыгивает - таких больших нигде не делают. Это «Дуговая лампа», налет В-52.

Морские мины сбрасываются со ста миль, с боинговских стратегических бомбардировщиков «Стратофор-тресс», которые летят так, что их даже не слышно.

Американские бомбардировщики разносят тропу Хо Ши Мина в щепки, превращая в пар тиковые деревья, высокие как нью-йоркские небоскребы и старые как сам Иисус Христос.

Бомбовый налет оставляет после себя полосу, опустошенной земли с милю длиной, испещренной воронками.

Бегу к бомбоубежищу. Но вижу Джонни-Би-Кула, который пытается затащить своего буйвола в буйволиное убежище.

Я останавливаюсь помочь, потому что знаю, что Джонни-Би-Кул - такой упрямец, что в бомбоубежище не залезет до тех пор, пока его буйвол не окажется в безопасном месте.

Буйвол тоже упрям, неповоротливый гигант, который на вид туп невероятно, совсем как алабамская корова -если бы коровы там обладали телосложением динозавра. Джонни-Би-Кул тянет буйвола за медное кольцо в носу,

а я тем временем пинаю черно-серого монстра под зад.

Мы кряхтим и пыхтим.

Девственный леса целыми акрами взлетают над горизонтом.

В конце концов я провожу ускоренный сравнительный анализ весов и габаритов и хватаю в охапку Джонни-Би-Кула. Я поднимаю его и тащу в бомбоубежище, а он дрыгает ногами и вопит.

Сонг дожидается нас у бомбоубежища. Она говорит: - Заходи, Баочи, брат мой. Подруга моя рожает и хочет, чтоб ты был здесь.

В бомбоубежище лежит Боевая Вдова, у нее схватки. В убежище, освещенном четырьмя керосиновыми лампами, пахнет спиртом. Парашют маскировочной раскраски растянут под потолком тесного помещения. Боевая Вдова лежит на спине на матраце, набитом соломой.

Боевая вдова мычит от боли, истекая кровью.

Она похожа на человека с брюшным ранением.

Боевая Вдова замечает меня.

Даже во время самых жестоких приступов родовых схваток она прожигает меня взглядом, глядит на меня с яростью и светится от гордости. Боевая Вдова не отрывает от меня глаз, наполняя содрогающийся тоннель радостью, которой полны ее глаза.

Пока бомбы весом с тонну каждая вытрясают пыль из крыши убежища, Боевая Вдова с кряхтеньем продвигает своего малыша-вьетконговца навстречу миру, дюйм за дюймом, по-прежнему глядя на меня, сражаясь со мною с помощью своей утробы, сжимая в руке с побелевшими костяшками пальцев маленький белый гипсовый бюст Хо Ши Мина.

В другой руке она держит игрушечный бамбуковый автомат, который вырезал Дровосек.

Джонни-Би-Кул влажной тряпкой вытирает Боевой Вдове лицо, потом выжимает несколько капель воды ей на губы.

Сонг присаживается рядом с подругой, пытаясь ее поддержать. Сонг вся дрожит. Она качается взад-вперед, дожидаясь, когда прекратится грохот бомб с В-52. Ее черные пижамные брюки грязны - Сонг обмочилась.

Трогая Сонг за плечо, спрашиваю: «Косо кхонг?» -«Страшно?»

Сонг поднимает глаза, улыбается, кивает.

Черные Винтовки застрелили мужа Боевой вдовы, поэтому она встала на его место в строю. Рождение этого ребенка означает, что вместо одного бойца Фронта она предоставила двоих. И для всего рода это важное событие; этот ребенок - будущее деревни.

Издав яростный восторженный хрип, Боевая Вдова выстреливает в меня малышом-чиенси как лоснящейся розовой миной из миномета.

Малыш делает вдох и начинает плакать. Сонг говорит: - Мальчик родился!

Сонг поднимает пухлого, лысого, лоснящегося и красного малыша-коммуниста, но Боевая Вдова отворачивается, она боится взглянуть на малыша, боится из-за дыма, который рассеивают над деревьями американские воздушные пираты, чтобы губить джунгли. Вьетнамские матери боятся, что у них родятся двухголовые и безрукие малыши. У некоторых двухголовых и безруких малышей вместо рук плавники, или два тела, прикрепленные к одной голове, а иногда они рождаются с сердцами, которые не внутри их тел, а снаружи. Иногда случаются и другое, такое, на что лишь намекают взглядами и гримасами, нечто столь ужасное, что никто не берется описывать.

Малыш издает могучий вопль, и всем становится легче на душе.

Сонг укладывает малыша маме на грудь и тихо разговаривает с ней. Боевая Вдова расстегивает черную блузку, распахивает ее и дает малышу тяжелую грудь.

Голодный малыш сосет материнское молоко из темно-коричневого соска. Мама кормит малыша и напевает ему на ухо песенку.

На деревню опускается тишина.

Бомбежка закончилась, и Командир Бе Дан приходит с бойцами, чтобы отнести Боевую вдову обратно в ее хижину.

Перед тем как ее понесут наружу, Боевая Вдова протягивает малышу игрушечный бамбуковый автомат. Крошечная ручонка хватается за белое дерево. Малыш помахивает игрушечным автоматом взад-вперед, потом засовывает его в рот.

Темнеет. Я вхожу в Кхешань в солидном наряде, который приготовила для меня Сонг. Со мною командир Бе Дан и Дровосек. Братья Нгуен и близняшки Фуонг -новобрачные - тоже идут с нами, но держатся на расстоянии.

Мне небрежно отдают честь с полвзвода армейских чмошников, все пьяные, набиты деньгами, выбрались трусы проветриться в популярном шалмане Бивера Кливера в той части Кхешань, которую мы прозвали «Город грехов».

Из шалмана выходит Фанни-Ганни, компаньон Бивера Кливера. Он толстый, в очках в роговой оправе с толстыми стеклами. Из-за этого глаза его кажутся чересчур большими.

Фанни-Ганни ест жареную курицу и смеется. Довольный - как свинья в говне и даже больше того. Он обгладывает куриную ножку, лыбится и кивает каждому заходящему клиенту.

Он обвивает рукой белокожую девчонку, которая выглядит как младшая сестренка какой-нибудь проститутки. У девчонки миловидное детское личико, с которым резко контрастируют накрашенные глаза.

Она читает сборник комиксов о финансовых авантюрах Дяди Скруджа, дядюшки Дональда Дака.

— Эй, бейби,- говорит она, не отрывая глаз от книжки,- Я Трейси. Я девочка-целочка. Я хотеть. Я так хотеть. Я тебя любить, Джи-Ай. Не херня.

Отдавая мне честь куриной ногой, Фанни-Ганни говорит:

— Валяйте, сэр.

С южным акцентом он добавляет:

— Отдерите, чтоб зенки повылазили. Классная девка! Мы их сюда со всего Вьетнама стаскиваем. Должны

Фанни-Ганни снова мне лыбится и подмигивает.

Тринадцатилетняя шлюха не смотрит мне в лицо. Она хватает меня за руку и пытается затащить вовнутрь. Через дверь я вижу, что все стены обклеены разворотами от «Плейбоя».

Из шалмана доносятся звуки секса и смеха, и несет смесью запахов из застоявшегося сигаретного дыма, дешевых духов и пота.

Я высвобождаю руку и иду прочь от девчонки, после чего она поднимает черный топик и на секунду показывает сиську размером с прыщ.

Показ Трейси вызывает рев и со стороны отделения хихикающих крыс, которые проталкиваются мимо меня, возбужденно устремляясь за ней.

Полночь.

К этому времени все похотливые морпехи отступили за колючую проволоку, сидят, не высовываясь на своих базах, спрятавшись за стенами из мешков с песком, минами «Клеймор» и секторами перекрестного огня.

В той части деревни, где располагается рынок, из темноты материализуются люди, армия привидений в белых бумажных шляпах.

Тигриный Глаз поднимает руку, и люди замолкают. Люди смотрят на меня и мою форму с любопытством, страхом и ненавистью, пока Тигриный Глаз не объясняет им, кто я такой - Баочи, Чиенси Май, друг.

Командир Бе Дан и отделение чиенси проталкиваются сквозь толпу, пихая в спину комендор-сержанта морской пехоты средних лет.

Фанни-Ганни голый, во рту кляп, руки за спиной перекинуты через бамбуковый шест и связаны. Он тяжело дышит, скулит, потеет как свинья.

Нгуен Хай и командир Бе Дан берутся за концы бамбукового шеста под руками Фанни-Ганни, и приподнимают его.

Они опускают его в яму глубиною фута три.

Тигриный Глаз подходит к яме и глядит сверху вниз на Фанни-Ганни: - Ты должен заплатить народу кровью.

Тигриный Глаз обращается к собравшимся по-вьетнамски:

— Когда-нибудь война закончится. Американцы оставят нас в покое. Американские солдаты отплывут от берегов Вьетнама, чтобы как чума напасть на какую-нибудь другую маленькую страну, страну послабее, страну, жители которой - не крепкие бойцы, но люди, которых можно покупать и продавать как скот. Пускай американцы до луны доберутся, но им никогда не сломить воли вьетнамского народа. Наш дух силен, и общая борьба делает нас братьями и сестрами. Американские бомбы могут убивать нас, но никакой захватчик никогда не сможет уничтожить нас как народ.

Близняшки Фуонг выводят вперед толстого вьетнамца в белой рубахе, белых штанах и белых туфлях. Они пинками ставят его, со связанными руками и завязанными глазами, на колени.

Мужчина умоляет и плачет. Когда его плач ни к чему не приводит, он начинает плеваться и ругаться. Где-то

в глубине толпы какая-то женщина начинает вопить, ее держат за руки, она пытается вырваться.

Дровосек выходит вперед. Он поднимает руки над головой и тут же опускает. В свете факелов горячим серебром мелькает кривой клинок ятагана, который отрубает толстяку голову. Голова укатывается в тень. Тело оседает вперед, ноги корчатся в судорогах и дергаются. Кровь с напором выбрасывается из обрубленной шеи, сильно и обильно. Черная лужа крови впитывается в песок.

Близняшки Фуонг берутся за бамбуковый шест под руками Фанни-Ганни и вытаскивают его из ямы. Они грубо волокут его на край опушки и привязывают к пальме. Вытягивают бамбуковый шест и высвобождают руки, разрезая путы.

К дереву прибывает группа из двенадцатилетних девчонок с молотками. Две девчонки тащат деревянные колодезные ведра. Они ставят ведра верх дном и встают на них.

Пока Фанни-Ганни пытается вырваться, выпучив глаза и исходя воплями под кляпом, четверо девчонок приколачивают гвоздями к дереву его руки и ноги.

Еще одна девчонка выходит вперед. Она высокая, с белой кожей. Она, стройная, грациозная, красивая, движется очень медленно. На ее безупречном лице ни одной азиатской черты. Классическая голубоглазая рыжеватая блондинка с манящими глазами, раздувающимися ноздрями и капризно выпяченной нижней губой. Зовут ее Ангелочек.

На Ангелочке джинсы, кроссовки «Адидас» и желтая майка, растянутая тяжелыми круглыми грудями. На майке красуется надпись «БОГАТАЯ СУЧКА» из блесток, которые посверкивают в мерцающем свете факелов. На шее болтаются длинные бусы из розовых пластмассовых шариков.

Фанни-Ганни глядит на Ангелочка. Глаза его полны слез, он плачет, ничего не может понять. Он глядит на Ангелочка так, словно во сне узрел богиню. Потом отводит взгляд от Ангелочка и замечает меня, встречается со мной глазами, пялится на мое лицо и на форму армейского капитана.

Ангелочек протягивает руку и дотрагивается до щеки Фанни-Ганни, вытаскивает кляп, склоняется к нему настолько близко, что он может ощутить запах дешевых духов между ее грудями, так близко, что от ее горячего дыхания толстые стекла очков затуманиваются. Она целует его в губы своими безупречными губами, тесно прижимается к нему своим великолепным телом.

Удивленное выражение на лице Фанни-Ганни сменяется гримасой ужаса. Он дергается, вопит, скулит, стонет, кашляет, охает, и снова вопит.

Поздно, однако.

Ангелочек поворачивается и демонстрирует зрителям-селянам окровавленный нож в окровавленной руке. В другой руке - ее трофей, кровавый кусок розовой плоти.

Она показывает его Фанни-Ганни. Когда она показывает его, глаза Фанни-Ганни пытаются выскочить из орбит. Он изо всех сил пытается завопить, но не в силах издать ни звука.

Девчонки, которые стоят на колодезных ведрах, принимаются за дело. Одна зажимает нос Фанни-Ганни, а другая тем временем пережимает ему глотку. Наконец он вынужден открыть рот. Ангелочек запихивает Фанни-Ганни в рот его же окровавленный член с яйцами. Девчонки на деревянных ведрах держат его за голову и продолжают сжимать глотку, пока Ангелочек сшивает губы грубой черной ниткой.

Покончив с шитьем, Ангелочек вытаскивает из кармана джинсов нечто похожее на отполированную

до блеска винтовочную гильзу. Она выкручивает из нее ярко-красную губную помаду.

— Ты, Феникс,- говорит она, указывая помадой на Фанни-Ганни. Странно слышать, как человек с таким американским лицом говорит по-английски с таким сильным вьетнамским акцентом.

Наступает полная тишина, как после битвы.

Все расходятся.

Я вытаскиваю тяжелый пистолет из наплечной кобуры и целюсь в Фанни-Ганни. Он может еще несколько дней провисеть вот так на пальме, вопить будет, а тем временем птицы и муравьи займутся его глазами, и черви будут заползать в его рану в паху и выползать обратно.

Довожу до вашего сведения: с милосердием у меня плоховато.

Дровосек кладет руку мне на плечо - это сигнал, что командир Бе Дан, братья Нгуен и близняшки Фуонг выдвигаются. И мы уходим оттуда, где некий умирающий сержант морской пехоты остается висеть, прибитый к дереву, изувеченный, с губами, размалеванными красной помадой, как у шлюхи.

Мы

Я сижу под землей в тайном тоннеле под нашей хижиной. Залез, чтобы поизучать старый глиняный макет оперативной базы Кхешань. Позиции американцев обозначены черными флажками. В Кхешани я провел год, и никогда не имел столь подробной информации об этой базе.

Пока командир Бе Дан гоняет шомполом по стволу своего автомата, Сонг разряжает изогнутые магазины из брезентовых подсумков. На его тускло-серебристой пряжке красная звезда.

В золотистом свете Сонг как полинезийская принцесса; ее длинные черные волосы чернее ночи за порогом хижины. Патроны в ее маленьких руках мерцают и поблескивают как античные золотые изделия, приносимые в жертву божеству. Масляной тряпицей Сонг протирает каждый патрон до чистоты, тщательно, почти с любовью, а потом с щелчком вставляет его обратно в изогнутый магазин.

Командир Бе Дан собирает свой автомат, четко, по деталям, не сбиваясь с ритма. Он - враг моего правительства, но для меня он хороший человек.

Бывает так, что взаимное уважение между людьми, которые дерутся со смертью с противоположных сторон заграждений, становится выше всяких там знамен.

Чтобы убить человека, настолько преданного делу, как командир Бе Дан, нужен человек, который своему делу предан никак не меньше. А люди, преданные своему делу - такая редкость, что бессмертие командиру Бе Дану практически гарантировано.

Командир Бе Дан одобрительно кивает, спуская курок незаряженного автомата.

Он протягивает здоровую руку. Сонг наклоняется, целует ее и подает ему полностью набитый изогнутый магазин, тяжелый от тридцати золотистых пуль, которые понадобятся ему, чтобы сражаться с Черными Винтовками.

Командир молча принимает магазин и вставляет его в автомат, потом досылает патрон в патронник. Он прислоняет заряженный автомат к стене хижины.

В полдень, когда солнце нехило палит, на хребте фыркающего черного буйвола, которого приводит восьмилетняя девчонка прибывает обед. Девчонка управляет массивным монстром, тащит его за собой, сомкнув пальцы на тяжелом латунном кольце, продетом через нос буйвола. Когда буйвол мешкает или сбивается с кур-

са, погонщица карликового роста резко шлепает животное ладошкой по носу.

Когда мы начинаем разбирать обеденные узелки из двух огромных глиняных горшков, висящих на буйволе по бокам, ко мне подходит Боеболка, здоровается и улыбается. Теперь-то я ему полюбился - наверное, потому что я единственный взрослый человек здесь, который находит время, чтобы поиграть в игры с ним и детишками.

Снаряд разрывается на земле в миле от города. Мы не обращаем внимания. Обычный недолет. Просто бравые пушкари играют в свои дурацкие игры.

Темно-серые клубы дыма взметаются над лесом в двух сотнях ярдов к востоку отсюда, затем доносятся приглушенные разрывы. Это заградительный и беспокоящий огонь. Американцы и солдаты марионеточной армии наобум выпускают снаряды по районам, в которых по донесениям разведки отмечены передвижения войск.

Однако эти снаряды явно выпускаются без намерения что-либо поражать, будь это хоть призрачные батальоны Вьетконга, но это и не пристрелочные выстрелы. Все снаряды бьют в одну и ту же точку, плотно, не по площади. Люди гибнут при стрельбе по площадям, а при плотной стрельбе опасность поражения невинных прохожих сводится до минимума.

Генерал Клыкастый Кот - продажный чиновник, конечно, но дела ведет честно. Генерал Клыкастый Кот палит из своих ржавых старых пушек, выполняя условия контракта с Дровосеком. Летящие сюда снаряды -предупреждение.

Командир Бе Дан, Дровосек и Водой Бакси разбегаются по дамбам в разных направлениях. Сонг куда-то пропала.

В небе полным-полно вертолетов. Саранча-убийца

летит, вооружены до зубов. Ганшины и транспортные вертолеты, жужжат высоко в небе, не торопясь, выжидая, когда стихнет огневой вал артиллерии. Можно не сомневаться — командиры рот сейчас выкрикивают в трубки раций всякие неприличные слова, спрашивая, что за тупорылый сучонок открыл огонь на десять минут раньше времени, и что за тупорылый сучонок продолжает палить лишние десять минут.

Все бегут кто куда.

Я не двигаюсь с места.

Джонни-Би-Кул машет на прощанье и уносится прочь, чтобы позаботиться о своем буйволе. Моя нога все еще плоховато действует из-за ранения, которое я получил на боевом задании.

Идти я еще могу, но вот когда приходится бежать, я становлюсь неуклюжим, медленным и неловким.

Первое, что я когда-то понял о жизни во вьетконговском туннеле - то, что они сооружались не для рослых людей. Я проползаю несколько ярдов, потом устраиваюсь на корточках и с силой протискиваюсь спиной по земляной стене. Я даже руки своей, поднеся к лицу, не различаю.

Дышать нечем.

Глина стянула с меня резиновые сандалии, и сейчас, холодная и мокрая, застывает вокруг пальцев на ногах. Натыкаюсь лицом на паутину.

Отплевываюсь.

В воде бултыхаются мохнатые комочки.

Слышу, как крысы цепляются когтями, выбираясь на сухое место.

Взрывы отдаются в стене под моей спиной.

Влажная земля обсыпает меня со всех сторон. Я снова отплевываюсь.

Кашляю.

Глаза забиты грязью.

Я прижимаюсь ухом к холодной стене тоннеля и различаю звуки сражения, сильные удары, ритмичные вереницы бьющих в цель капель и разборчиво, не хуже, чем по полевой рации, грохотанье танков.

И я прикидываю: сейчас они взорвут тоннель, сейчас они взорвут тоннель, точно знаю - сейчас они его взорвут. Там, наверху, какой-то тупорылый хряк стоит и дергает за чеку на Вилли Питере. Вилли Питер - это такая светло-зеленая баночка с желтой полосой.

Выбравшись на свет, я отдыхаю лежа на животе, втягивая в себя воздух, мне холодно, я весь мокрый, облеплен илом и опавшими листьями, весь потный.

Где-то мычит буйвол в жуткой предсмертной агонии.

Когда я встаю на ноги, то вижу, как мир вокруг погружается по уши в дерьмо.

Танки - как грузные чудища, облепленные грязью, они цепью идут в атаку через рисовые поля, без усилий пробивая дамбы, размалывая рис между тяжелыми скрипящими траками, уничтожая урожай, глубоко вгрызаясь в землю, как раздувшиеся железные боровы, хрюкающие в грязных лужах.

На той стороне деревни вовсю слышен огонь из стрелкового оружия - разведка боем, точно по распорядку, и я понимаю, что это штурм.

Треск АК начинает смешиваться со звонкими выстрелами Ml 6.

Перестрелка становится все более ожесточенной.

Джонни-Би-Кул достает гранату из пасхальной корзинки, стягивает жестяной колпачок с бамбуковой рукоятки, просовывает большой палец в вытяжное кольцо из телефонного провода и бросает гранату, так сильно, как только может.

Граната описывает дугу, бечевка разматывается до упора, натягивается и выдергивает из гранаты чеку

воспламенителя. От трения механизм воспламенения зажигается. Еще пара-тройка секунд полета, и граната взрывается.

Шум достигает ужасающего уровня, и дым от черного пороха проплывает по

Короткие стволы М16 выплевывают искры золотого огня, а Джонни-Би-Кул бросает гранаты в танк.

Я выглядываю из-за теплой туши мертвого буйвола. Танк, вроде бы, не поврежден.

Пули как иглы пронзают воздух над головой, буйволиная туша от них покачивается, и я понимаю, что пора менять позицию.

Когда я поднимаюсь, получаю скользящий удар по голове.

Я падаю на спину.

В небе надо мной черным-черно от кувыркающихся гранат.

Гляжу, как лениво пролетают гладкие зеленые яйца. Кто-то разбрасывает твердые шумные зерна, из которых прорастает смерть.

Повсюду вокруг люди кричат друг на друга.

Я не понимаю, что происходит.

Придя в сознание, ползу на четвереньках, ищу оружие.

Я вижу, как арвинский офицер скручивает шею рыже-золотистому петушку Дровосека. Арвин запихивает голову цыпленка под ремень. Арвин уходит, а мертвый цыпленок бьется об его бедро.

Армейские которым по возрасту и велосипед доверять рановато, выполняют важное задание по лишению противника ресурсов. Они выстроились в одну шеренгу и мочатся на перелатанные джутовые мешки, набитые рисом, которые они вытащили из тоннелей мясными крюками.

Я замечаю, как пять арвинов армии прячутся за хижиной. Арвины накладывают на себя перевязки, чтоб их вывезли на медицинских машинах подальше от боя.

Армейские хряки захватили Бодоя Бакси. Краснорожий сержант бьет Бодоя Бакси по макушке. Водой Бакси не дергается, но дерзко сверкает глазами в ответ, не склоняя головы, и, каждый раз, когда ему задают вопрос, плюется. Они бьют его по рту. Он плюется в них кровью.

Я что-то кричу Водою Бакси, но слова мои теряются где-то у меня в груди.

Арвинские солдаты беззаботно болтаются посреди этого цирка ужасов как Гекльберри Финны, прогуливающие школу и выбирающие место для рыбалки.

Они повесили Сонг. Взяли обрывок колючей проволоки и повесили Сонг на огромном банане. У нее сломана шея. Ее язык высовывается изо рта, он черный и нелепый.

Три пацанчика с детскими мордашками стоят на капоте старого французского броневика и тычут в покрытые синяками бедра Сонг стволами своих Ml 6.

Не было б войны, эти ребятки так и околачивались бы у бильярдной в каком-нибудь городке, говоря друг другу «Иди в жопу!» достаточно громко, чтобы услышали проходящие мимо школьницы.

Я пытаюсь сделать шаг, еще всего один лишь шаг. Не выходит. Валюсь на землю. Лежу ничком на земле и гляжу, как огромная тень накрывает мое лицо.

Меня поднимают и несут сквозь тучу красно-лилового дыма, прямо в бурю жалящего песка.

Меня кладут рядом с ранеными, дожидающимися погрузки. Санитары ножами срезают амуницию с раненых. Санитары разрезают и снимают с меня пижамный костюм.

Мы ранены, и потому невидимы.

Добродушный медик опускается на колени и покрывает мазью мои лицо и руки. Солнце бьет в глаза, и я его не вижу.

Я говорю: - Спасибо, кореш.

Переворачиваюсь налево в сторону приглушенных стонов. Какой-то санитар-салага удумал: притащил сюда Боевую Вдову, мать Би-Нам Хая, и оставил ее, раненую, на ворохе окровавленных перевязочных пакетов - решил, что ее вывезут на медицинской машине.

Кто-то смеется, но это не Тренер. Тренер валится на спину, выплевывая кровь.

Кто-то где-то воет, долго и жутко, и в голову приходит мысль: «Не может же человек так орать», и носильщики, которые загружают раненых, застывают и прислушиваются. И видно, что один из носильщиков, невысокий парень с брюшком, увешанный подсумками, до отказа набитыми перевязочными пакетами, мочится прямо в штаны, но еще не знает об этом. Он прислушивается к этому вою, а на лице его такое выражение, будто заостренный осколок только что пронзил ему ногу.

Мексиканец с большими усами раскачивается взад-вперед, а тем временем его пухлощекое округлое лицо с квадратными белыми зубами рассказывает всем по-мексикански о том, что он только что разработал убийственную программу мести, потому что гуки убили всех его друзей. Санитары привязали мексиканца канатом. Время от времени мексиканец кричал матом.

Когда меня укладывают в чрево ревущей машины, похожее на пещеру, я вижу, как солдаты кувалдами вгоняют в землю стальные прутья в поисках тоннелей.

Тоннельные крысы - искусные старатели, умельцы раскапывать всякие штуки там, где им быть не следует.

Солнце закатывается, но в какой-то тоннель зашвыр-

нули гранату «Вилли Питер», и деревня освещена белыми и желтыми вспышками новых взрывов. Эти разрывы гремят как состав груженый боеприпасами, который взорвался от экстремальной жары.

Армейские санитары поднимают на борт вертолета раненого и укладывают его рядом со мной, непрестанно разговаривают с ним, ободряя, осторожно прикасаясь к нему, чтобы он не ощущал себя брошенным, но можно разглядеть выражение его глаз, и оно уже объявило его покойником.

После того как последний санитар загружает последний похоронный мешок, словно тяжеленный тюк с бельем, санитары спрыгивают через грузовую дверь и забегают под свист турбин, низко пригнувшись, чтобы не попасть под почти невидимые лопасти, отворачивая лица от укусов воздушных струй.

Я плыву в морфийном тумане, отключившись, и все происходящее, в чем я участвую, движется все медленней и медленней, и движение это может застыть и прекратиться в любой момент.

Я погружаюсь в теплый сон, а армейский санитар напротив меня диктует в трубку полевой рации. Он зачитывает имена и личные номера погибших. Где-то далеко отсюда в уютной тихой конторке крыса-сачок ловко обращает липкую красную кровь в чистые белые формуляры, чтоб ее можно было принять на учет и забыть.

Я качаюсь на волнах теплого сна и воспоминаний, и меня греет мысль о том, что не успеет взойти солнце, как Дровосек с командиром Бе Даном вернутся в деревню, расставят часовых, перевяжут раненых и похоронят убитых. И мертвые останутся навеки среди живых, уснув в священной земле, богатой и плодородной, удобренной кровью и костями их предков.

ДИКОЕ МЯСО

История - это кошмар, от которого я пытаюсь проснуться.

Джеймс Джойс, Улисс

Лишь мертвым дано узреть войну до конца.

Платон

Мужчины, не так давно перенесшие ампутацию учатся управлять новенькими блестящими креслами-каталками. Научишься кидать мяч, сидя в каталке - сможешь делать почти все остальное. Кроме как ходить.

Стоишь, пялясь через стеклянную дверь на энергичных инвалидов. Доктора и сестры зовут их «ампами» или «ампуташками». Сами ампутированные, поближе к реальности, жалости не признают и предпочитают называть себя калеками.

Калеки - это куски людей с подключенными к ним мозгами; по странному стечению обстоятельств они до сих пор живы, эти безоружные мужчины, которые ушли когда-то на войну и вошли в контакт с вражеским взрывным устройством.

Если страдания и впрямь облагораживают душу, то война во

Строгие медсестры заставляют вернуться в собственную палату и улечься на шикарную чистую шконку. Шконка такая мягкая, что лежать на ней неудобно, после года на тростниковой циновке в углу хижины Дровосека во вьетнамской деревне Хоабинь. Три месяца провалялся я на этой шконке, в положении для стрельбы лежа, застыв по стойке «смирно», как примерный мор-

пех — овощ, дожидающийся своей очереди быть опущенным на рагу.

Справа по борту сексуальная медсестра протирает губкой Морпчелу, парализованного по рукам и ногам. Морпчела выложен как напоказ в чистой голубой пижаме словно манекен из магазина одежды. Медсестра с губкой - лейтенант Одри Браун. Все в палате, у кого остались ноги, мечтают ей засадить, а у кого остались руки - потрогать.

Действие укола, впрыснутого в парализованного по рукам и ногам Морпчелу, кончается. У него уже начинает болеть нос, потому что в нос ему до отказа напихали пластмассовых трубок. Челюсть стянута проволокой. И о боли своей он может поведать лишь глазами. Медсестры строго за ним следят, потому что веселиться ему не с чего, и поэтому они считают, что он может попытаться сам себя убить, откусив язык и проглотив его.

Госпиталь ВМС «Йокосука», что возле Йокогамы на берегу Токийского залива в Японии, провонял спиртом. Спишь, опуская голову на подушку. На завтрак дают глюкозу, а ты представляешь себе, что ешь яичницу.

Пока питаешься, дергаешь пальцами на ногах, проверяя, не отрезал ли ночью их какой-нибудь хирург-салага. Понимаешь, что тебе повезло, и ты избежал резкого хирургического удара противопехотной мины, снаряда или мины-ловушки, и возни с протезом, выкрашенным под цвет кожи, но ты дико беспокоишься по поводу непредвиденных осложнений, связанных с твоими конечностями.

Однажды ночью у одного снайпера-разведчика порвалась венозная вставка, и ему отрезали ногу. Он запихал планки своих боевых наград в конфеты и проглотил, запив квартой водки. А потом стал распевать пьяные пес-247

ни. Когда булавки на планках взрезали ему желудок, он умер от потери крови.

Есть здесь такие, которым мы желаем никогда не поправиться. Когда такой умирает, мы тайком проносим в палату пиво и устраиваем праздник.

По всему лицу у тебя «дикое мясо», как называют это доктора. Дикое мясо - это такой особый вид рубцовой ткани.

Сначала попробовали пересадку кожи, взяв кожу от белой йоркширской свиньи. Нашли осколок. Осколок тебе. Но свиная кожа не захотела приживаться, чему ты был даже рад. Тогда вырезали несколько сантиметров от ягодиц, пришили, воткнули в руку трубку, подвесили бутылку и стали ждать, что будет.

Пока ты спал, видел сон, в котором слышно было клацанье хирургических инструментов. Скальпели отхватывали куски с лица, и медперсонал делал бутерброды. Потом твою каталку укатили в новую операционную эконом-класса, типа «сделай сам»,-для сержантов категории Е-5 и ниже - где тебе выдали ржавую ножовку и пулю, чтоб зажать ее зубами.

Ты ни на что не жалуешься. Ты выглядишь не так уж плохо для тупорылого хряка, которому на лицо пересадили его собственную жопу. Ты смахиваешь чуток на Франкенштейна.

Я прохаживаюсь взад-вперед по центральному проходу палаты для выздоравливающих, меня вознаграждают парой-тройкой сдержанных смешков.

Трудно смешить раненых, подозревающих, что скоро помрут.

— Коммунистические эскимосские коммандос получили приказ взорвать завод по производству заморожен-248

ных полуфабрикатов возле городка Лагуна-Бич в Калифорнии. Эскимосские политкомиссары прикинули, что без замороженных полуфабрикатов половина мужского населения Америки помрет с голода.

Чей-то голос далеко в глубине палаты произносит: -Именно так.

Его вознаграждают громким смехом. Терпеть не могу, когда над шутками какого-то дилетанта смеются больше, чем над моими.

Продолжаю: - Но тут они увидели калифорнийских девчонок. Все калифорнийские девчонки старше девяти лет - роскошные милашки. Это у них в штате закон такой. Если в Калифорнии девчонка дорастает до сладких шестнадцати и видно, что стать красоткой ей не светит, калифорнийская дорожная полиция сопровождает ее до границы и отправляет в ссылку в Неваду.

— Ну и вот, эскимосские коммандос стали кадрить пляжных девочек и утратили всю свою военную дисциплину и политические убеждения меньше чем за пять секунд. Пляжные девочки были как резвые розовые морские котики, и пообещали поснимать бикини, если эскимосские коммандос отрекутся от Карла Маркса. Те согласились, и все расселись на песке и стали есть хотдоги. Эскимосские коммандос весьма быстро обнаружили, что, к несчастью, все пляжные ангелочки в Лагуна-Бич - жуткие уродки. А доброй вестью стало то, что по природе своей они рады услужить любому.

Кто-то говорит: - А как это - жуткие уродки?

Я говорю: - У них у каждой грудь была больше головы.

Среди стонов и мычаний, чей-то голос говорит: -Ну ладно, а потом что?

Я говорю: - Ну, не знаю. Как обычно. Стали анекдоты про эскимосов травить.

Полдень.

У Морпчелы, парализованного по рукам и ногам - гости из Мира. Они проходят по проходу через всю палату, постукивая высокими каблуками и не глядя ни направо, ни налево.

Мать, промокает нос бумажной салфеткой. Отец стоит с потерянным видом. И девушка его, с огромной жопой, толстыми короткими ногами, пахнет как кладбище для мертвых цветов.

Они долго разговаривают с Морпчелой, парализованным по рукам и ногам, но ничего ему не говорят. Похоже, Морпчеле намного легче от того, что челюсть его стянута проволокой, и он не может ничего сказать, даже если б захотел.

Когда гости собираются уходить, его девушка, всхлипывая, отстает, смакуя великое мгновение, когда она подобна героине из мыльной оперы по телевизору.

Она говорит: - Прости, Бобби.

Она снимает золотое кольцо невесты с бриллиантиком размером с песчинку, и кладет его в подножие его кровати.

В тот же день, но позднее, крыса-адмирал в фуражке, расшитой золотистой яичницей, приходит в сопровождении сотен пяти фотографов и цепляет на нас медали за героизм под огнем противника и «Пурпурные сердца», пока мы еще не в силах сопротивляться.

Я получаю «Серебряную звезду» и «Пурпурное сердце», за что - не говорят. Наверное, какая-то крыса в канцелярии намудрила.

Когда они доходят до Хрустящей Зверушки, танкиста, ему становится больно от того, что «Военно-морской крест» давит на грудь. Они стягивают медаль с его пижамы и прикалывают ее на подушку.

— А-А-У-У! А-А-У-У! - это Шпала объявляет о своем прибытии глубоко из диафрагмы, традиционным для морской пехоты «рыком», который похож на любовную песнь сексуально озабоченного самца гориллы.

Шпала - младший капрал из автобата. Он толкает по палате каталку с высокими стопками журналов и книжек в мягких обложках. Он делает остановку у каждой кровати, чтобы поболтать

Все отдают ему честь, на что он тоже каждому отдает в ответ.

Шпала подорвался на мине-ловушке, установленной внутри моторного отделения его грузовика. Какой-то сапер-вьетконговец изготовил мину, использовав в качестве осколков пятьдесят фунтов офицерских знаков различия, похищенных из американской лавки. Когда Шпала открыл капот своего грузовика, чтобы проверить мотор, то получил целую кучу латуни прямо в лицо.

Чернокожий пехотинец с забинтованной головой рассказывает симпатичной японке, медсестре-практикантке, байку о том, как получил первое ранение.

— Это не херня, - говорит он с раненной головой.

Заметив замешательство на лице практикантки, Шпала переводит: - Я правду говорю. Наш командир поставил нашему подразделению задачу пойти в атаку в необычайно опасном месте. Мой друг погиб, когда осколок из реактивного гранатомета поразил его в легкие.

Чернокожий пехотинец говорит: - Ебануться.

Шпала объясняет: - За что боролись - на то и напоролись.

Японка-практикантка улыбается чернокожему пехотинцу, потом Шпале, пожимает плечами и, запинаясь, говорит:

— Я очень извиняюсь. Я не говорю по-английски.

Меня выписали из палаты для выздоравливающих, и теперь каждый четверг в 16:00 я хожу к психиатру смазывать шестеренки в своей бестолковке.

Психиатр ВМС имеет к психиатрии такое же отношение, как как кассир театра к искусству.

Задача военного психиатра в дни войны - закрывать любые проявления восприятия реального мира заплатками из вранья, которое диктуется политической линией.

Уже на первой встрече со своим психиатром я его за пять минут пропсихоанализировал и пришел к выводу, что он - слабак и наглец, которого в детстве не звали играть в бейсбол, и что его приводит в восторг ощущение той власти, что находится его руках в отношениях между врачом и пациентом.

Мне противно его безукоризненно чистое хаки. Мне противен его низкий мужественный голос. Он мне противен - потому что перед каждым ведет себя как самозванный отец.

Лейтенант-Командир Джеймс Б. Браент нудит: - Вы просто отождествляете себя с теми, кто взял Вас в плен. Это очень, очень неново. На самом деле, это не столь уж редкое явление среди заложников и военнопленных, когда они начинают восхищаться...

Я говорю:

— Слышь, ты настолько не в теме, что даже пиздишь хуево.

Командир Браент откидывается на спинку серо-голубого крутящегося стула и улыбается. Его полуулыбка-полуухмылка, наполовину - выражение самодовольного ощущения своего превосходства, наполовину -жадный оскал,- А как Вы относитесь к противнику в глубине души, сейчас, на свободе?

Я спрашиваю: - А противник - это кто?

С выражением не то священного долготерпения, не то священного высокомерия - этих святых никогда не поймешь - он говорит:

— Вьетконговцы. Дайте мне определение - кто такие вьетконговцы.

— Вьетконговцы - это тощие рисоядные азиатские эльфы.

Командир кивает, берет незажженную трубку, жует мундштук.- Понятно. А каково Ваше отношение к тому, что вы отдавали свой долг перед страной в течение трех сроков во Вьетнаме?

Я говорю:

— Молодость - это искусство выживать без оружия, но у нас оно было, и мы с его помощью сжигали Вьетнам заживо. Я этого стыжусь. Тогда я думал, что поступаю правильно, но это было не так. На ненужной войне патриотизм - тот же расизм, только подают его так, что звучит прекрасно.

— Но солдаты на всех войнах...

— Джон Уэйн ни разу не погибал, Алиса никогда не плакал, и Гомер Куча не купал младенцев в напалме.

— Понятно,- говорит Командир Браент, делая отметку в блокноте.

Я спрашиваю:

— А почему тебе так нужно доказать, что я чокнутый?

Командир медлит, потом отвечает: - Совершенно не понимаю, о чем вы.

— Слушай, говорю по слогам. Я был солдатом Армии освобождения. Я жил во вьетконговской деревне с вьетнамским народом. Меня ни разу не пытали. Мозги мне не промывали. Меня даже не допрашивали ни разу. О районе наших действий они знали больше меня самого. Я сражался с врагами тех, кто жил в моей деревне, и я счастлив от того, что это делал, и готов делать это же

Командир Браент улыбается,- Охотно верю.

Делает отметку.

— Ты знаешь, что это правда.

— Типичный бред мессианства.

— Вот видишь? С тобой и поговорить-то нельзя. Ты ненастоящий. Твои слова ничего не стоят.

Командир говорит:

— Давайте для продолжения спора допустим, что вы на самом деле перешли на сторону коммунистов. И что, возможно, убивали американских военнослужащих.

Я говорю:

— Людей. Я, возможно, убивал людей. Оружие было моим, но курок спускали вы. А на сторону коммунистов я не переходил. Весь коммунизм — тоска смертная и пользы никакой. Но если бы федеральное правительство Соединенных Штатов сдохло, я танцевал бы на его могиле. Я стал на сторону народа против правительств. Я вернулся к земле. Когда американцы утратили связь с землей, мы утратили связь с реальностью. Мы стали телезрителями. Я не хочу быть телезрителем. Я лучше буду убивать или пусть меня убьют.

— Но какое моральное оправдание вы найдете стремлению убивать своих соотечественников?

Я говорю: - Какое моральное оправдание найду я стремлению убивать кого угодно из какой угодно страны? Я убивал вьетконговских солдат, но убивал их не потому, что они были плохими людьми. Ничего личного. Война за независимость Юга доказала, что не обязательно испытывать к людям ненависть, чтобы драться с ними и убивать их. Те американцы, против которых я воевал, не были плохими людьми. Это были лучшие грабители и душегубы из всех, с кем я сражался. Но они были неправы. Бешеную собаку необходимо пристрелить, даже если она лучше всех других. Я был верен

правому делу, а предала меня моя собственная страна.

Командир Браент швыряет карандаш на стол.- Неужто вы всерьез ожидаете, что я это поверю?

Я встаю и подхожу к стене. Снимаю один из многочисленных докторских дипломов, выбрав тот, на котором отпечатана затейливая вязь - как глазурь на торте. -Ну как? - можете поверить, и не потому, что я об этом рассказал, а потому что я так делал.

Я переворачиваю диплом, вытягиваю картонную подкладку и вытаскиваю сам диплом.- Идеи выражаются в действиях.

Я складываю диплом.

Говорю: - Я был военнопленным на этой войне, и в результате приобрел весьма серьезное расстройство биоритмов организма, расстройство глубокое и неизлечимое. Я обычно зла ни на кого не держу, но я ветеран Вьетнамской войны, и Белый Дом погубил сорок тысяч моих друзей.

Командир глядит на меня с открытым ртом, верхняя губа почти незаметно подрагивает.

Я складываю из диплома

Запускаю бумажный самолетик через всю комнату. Бумажный самолетик заходит на посадку на стол Командира и врезается в приз за второе место в регате яхт-клуба «Кейп-Код».

Командир скрипит зубами и говорит: - Вы стали предателем в военное время.

Я говорю: - Я не предатель в военное время. Конгресс войны не объявлял. Войны нет. Это всего лишь Президент Империи играет мускулами. Вот чего я в вас крысах не люблю - это то, что вы любите подчиняться

правилам, а не следовать логике. Я отрекаюсь от права быть гражданином мира идиотов. Твое невежество прочней брони. И невежество это - добровольное, невежество, которое ты сам избрал и развил. Но не волнуйся, ебаная ты крыса, ты в безопасности, крысы всегда берут верх, рано или поздно. Никто не любит тех, кто говорит то, что думает. В стране лжецов правда -опасная крамола, и человек, говорящий то, что думает, подлежит повешению.

— Слушай, рядовой, у тебя клинический случай.

Я смеюсь, - Вас понял, все в молоко бью. Был ли безумен полковник Тиббетс, когда сбросил бомбу на Хиросиму и обратил в пар сто тысяч людей? Нет, док, я лишь наполовину безумен. Уж если я выжил - а я не уверен, что выжил - так это только потому, что у меня хватило ума спятить лишь наполовину.

Командир Браент неожиданным рывком открывает ящик стола и извлекает картонную папку,- Ах, вот как? Ну-ка, умник, глянь на эти фотографии и расскажи мне, что видишь.

Первая дюжина снимков - мертвые морпехи, сфотографированные на месте своей гибели во Вьетнаме.

Я говорю: - Можно, я себе оставлю?

— Конечно. А зачем?

— Хочу гражданским показать. Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать,- Кладу снимки в набедренный карман брюк.

Командир Браент открывает другой ящик стола и достает коричневую папку. Он вытаскивает стопку глянцевых снимков восемь-на-десять и бросает их передо мной на стол.

Я перебираю фотографии. Освещение слабое. Фотографии явно сделаны в морге. Покойник на столе. Покойник - мой отец.

Я засовываю фотографии обратно в коричневую папку и бросаю папку на стол.

— Пленных не бери,- говорю.- И сам не попадайся.

Проведал Шпалу, Морпчелу, парализованного по рукам и ногам, и Хрустящую Зверушку в палате для выздоравливающих, и вижу, как госпитальные санитары стоят группкой, курят сигареты и наблюдают за пехотинцем, который получил «Почетную медаль Конгресса» за Контьен. У него пластмассовая нога, окрашенная под цвет кожи.

Ветеранов, побывавших в боях, совершенно озадачивает и обескураживает поведение незнакомых им людей, которые затевают драки с ветеранами в барах, дабы показать свою крутость. Мачо на гражданке завидуют ветеранам - тому, что сами ветераны, или хотя бы некоторые из них, с преогромным удовольствием отдали бы другим или просто выбросили - дурные воспоминания, например, или ногу пластмассовую.

Для солдата война начинается, проходит и кончается.

Не бывавшие в боях беспрестанно ищут, чем бы войну заменить, и приписывают войне тот эзотерический блеск, который всегда присущ непостижимым вещам. Это как говорить с такой породой людей, у которых высочайшее разочарование в жизни состоит в том, что они никогда не смогут спастись с «Титаника».

Ветераны быстро начинают понимать, что фантазиям тех, кому не терпится стать героями, и реалиям войны суждено совпасть никогда. Как говорят в Испании, правду знает только тот, кто дерется с быком.

Я приветствую хромающего морпеха, подбирающего бычки, и мы показываем друг другу поднятые большие пальцы рук.

Прошлой ночью сержант-разведчик, решивший, что остаток его жизни не сможет называться жизнью, заперся в прачечной и повесился на кальсонах.

Морпехи знают, как умирать, не отнимая времени у других. Венозные вставки лопаются по ночам. Пехотинцы выкашливают куски металла и умирают. Санитары обнаруживают их утром.

Если задаться целью создать памятник морпеху, которого разнесло и расхерачило дальше некуда, то надо просто бросить еще живой мозг на шмат сырого мяса для гамбургеров, и набить туда железнодорожных костылей и дешевых гвоздей. Потом мозг надо поджечь.

И теперь, посещая друзей в палате для выздоравливающих, я стараюсь не глядеть на эти предметы на койках, потому что я сам тут был, и знаю, о чем все они хотят меня спросить: - Хоть кто-нибудь из нас снова станет человеком?

Писарь в расположении временного состава говорит: - Звонили из S-2, Шутник. Твое предписание пришло. Я забрал.

Я говорю: - Спасибо, братан.

Заглядываю в свое предписание. Кто-то в цепи инстанций принял наконец решение по мне.

Расстреливать меня не будут. Меня увольняют с почетом по восьмой статье - по состоянию здоровья, как всех прочих психов. На счету у меня куча денег, жалованье накопившееся за все то время, что я был в плену. Мне надлежит явиться на авиабазу морской пехоты в Эль-Торо, штат Калифорния, для увольнения.

Кланяясь ротному писарю, я говорю: - Не серчай, братан. Тебе же лучше будет.

Как водится, ротный писарь улыбается. Он охотно смеется над моими шутками.

Я плетусь к казарме, думая о том, что вдруг мое предписание - просто канцелярская ошибка, типа как с той женщиной, которую по ошибке выпустили из концлагеря.

В казарме никого нет. Казарма в роте пуста, потому что гарнизонные крысы держат убывающих морпехов за рабочую силу, и никому не хочется, чтоб его припахали в какой-нибудь тяжелый наряд.

Большинство коек свободно, матрасы лежат на голых пружинах, сложенные пополам.

Я собираю небольшую цивильную сумку, готовясь к убытию с базы, и в это время двое гражданских в дешевых гонконгских костюмах входят в казарму.

Один из них - молодой, высокий, стройный, загорелый, с безупречно белыми зубами. У него белокурые волосы, голубые глаза, развитая мускулатура, и от него веет крепким здоровьем и кипучей жизненной энергией.

Второй - средних лет, с глазками рептилии, челюстями и неестественно черными бровями, похожий на неандертальца.

Отличная парочка: Серф-Нацик и Недостающее Звено.

Серф-Нацик говорит: - Мы тут с твоим мозгоправом о тебе поговорили. Он говорит, что ты угрожал шум поднять, пойти с жалобами к газетчикам - если б мы тебя в изолятор заперли или попытались уволить с позором.

Я говорю: - А чьи вы, на хер, будете? ЦРУ? АНБ? G-2? S-2? ФБР? Из штабной контрразведки? Из консульства? Из Управления специальных помощников посла?

— Эн-ай-эс,- говорит Серф-Нацик.

— Ага,- вторит ему Недостающее Звено,- Мы из Эн-ай-эс.

Я по-вьетнамски опускаюсь на корточки. Говорю: -Служба расследований ВМС.

Смеюсь.

Глядя в окно как в зеркало, Недостающее

Серф-Нацик говорит:

— Тебя тюряга ждет. Ты виновен в нарушении 104-й статьи Унифицированного военного кодекса: оказание содействия противнику и недостойное поведение перед лицом врага. За оба полагается смертная казнь. Ты слушай, иначе мы тебя расстрелять можем. У нас обвинение против тебя готово: агитировал американских солдат сложить оружие. Ага, говоришь, послужил немного с теми, кто в пижамах воюет. Ну и вот, ждут тебя шесть футов под землей за сотрудничество с врагом в военное время. Для тебя все кончено.

Я говорю: - Я не сотрудничал. Я вступил. Я записался добровольцем.

— Значит, признаешься в том, что страну свою предал?

Я говорю:

— Я признаюсь в том, что предал федеральное правительство. Федеральное правительство - это еще не страна. Ему нравится так думать, и ему чертовски хочется, чтобы честные граждане так думали, но это не так. Я верю в Америку и рисковал ради Америки больше, чем сидящие в гнездах паразитов, называемых сейчас властными органами. Томас Джефферсон не забрасывал крестьян напалмом. Бенджамин Франклин не расстреливал студентов, выступающих против незаконной войны. Джордж Вашингтон не в силах был солгать. Из-за моего правительства мне стыдно быть американцем.

Недостающее Звено говорит: - Мы отдадим тебя за измену в военно-полевой суд. Мы тебе охереть какую сладкую жизнь тут устроим, милый. Мы тебя до смерти замучаем.

— Шел бы ты с глаз моих долой, лошара жалкий. Что ты можешь? - во Вьетнам пошлешь?

Недостающее Звено попыхивает сигаретой, окутавшись клубами дыма.

Серф-Нацик открывает окно.

Недостающее Звено говорит:

— Хорош меня морозить. Задолбал уже, вечно окна открываешь.

Серф-Нацик говорит:

— Хорош меня травить. У меня из-за тебя рак будет.

— Да у меня с пониженным содержанием смол!

— Я дыма не люблю,- говорит Серф-Нацик,- Воняет.

Недостающее звено выпускает дым.

Серф-Нацик говорит:

— Покажи-ка ему.

— Не буду,- говорит Недостающее Звено,- Не хочу показывать. Он мне не нравится.

Серф-Нацик говорит: - Давай, показывай. Я есть хочу.

Недостающее Звено ворчит: - Ага, я тоже есть хочу.

Он вытаскивает какие-то бумаги из внутреннего кармана пальто и отдает их мне. Бумаги - ксерокопии газетных вырезок из полудюжины известных газет. Заголовки: «Рядовой морской пехоты в плену», «Под пытками Вьетконга», «Жертва промывания мозгов», «Героя войны уделали по восьмой статье». На одной из вырезок - фотография, на которой я с гордостью принимаю «Серебряную звезду». Большой генерал, пришпиливает медаль мне на грудь. Заголовок: «Герой, вернувшийся из плена, получает медаль за доблесть».

Мой отец не от стыда умер. Я ведь герой.

Серф-Нацик говорит: - Валяй, давай интервью газетам. Расскажи им свои бредни. Попробуй - вдруг станешь гуру для мрази хипповской, что против вой-

иы. Неужто корпус морской пехоты мог сделать героя из предателя? Ты храбр, ты предан, просто немного запутался, вот и все. Можно понять. Просто у тебя чердак не в порядке. Винтиков не хватает.

Я говорю: - Понимаю. Вы боитесь признать, что кто угодно может решиться начать войну против вас. Идеи у людей появятся... Никогда нельзя показывать американского солдата, идущего против правительства Америки.

— Есть пошли,- говорит Серф-Нацик. Потом мне: -Мы с тебя глаз спускать не будем.

Я говорю: - А мы с вас не будем глаз спускать.

Перелет на от Японии до Калифорнии - часов кайфа для двух сотен просоленных вьетнамских ветеранов. До отвала холодного пива и круглоглазых стюардесс.

Мы понимаем, что уже почти гражданские, когда нас отводят в актовый зал, и типы из полицейского управления Лос-Анджелеса произносят речь, зазывая в свои ряды.

После той речи получаем приказ направляться в соседнее здание для прохождения следующего этапа процедур.

Писарь-крыса, не отрывая глаз от бумажек, пихает мне листок бумаги, не удосужившись и глаз поднять.-Это твоя ДД 214,- говорит.- Не теряй.

Жду, что будет дальше.

Писарь не обращает на меня внимания.

— Ну, кореш, дальше-то куда?

— Чего?

— Процедура. Куда дальше?

Крыса поднимает на меня глаза и вздыхает.

Как и все гребаные шакалы, он представляет собой причудливую смесь наглости и бестолковости, на его

лице - неприветливая ухмылка сволочного типа, который ни за что не несет ответственности и отлично это знает. Он стар, устал от всего, и на важную персону вовсе не похож.

Я поворачиваюсь и направляюсь к двери. Когда я кладу РУУ РУУ> крыса говорит: - Если хочешь выйти с базы, бумаги надо проштамповать.

Разворачиваюсь и иду обратно к стойке: - Чего?

Крыса поднимает печать: - Бумаги надо проштамповать, если хочешь выйти с базы.

— Ну так проштампуй. В чем дело-то, у тебя рука сломана?

Крыса сидит с надутым видом, не отвечает.

Я говорю: - Или хочешь, чтобы я тебе руку сломал?

Крыса жмется.- Я не могу проштамповать твои бумаги. У тебя бумаги не в порядке.

— Чего там не так?

— Они не в порядке.

Я стою у стойки напротив крысы и ничего не предпринимаю.

Жду.

Не возмущаюсь.

Не спорю.

Гребаная крыса-служака говорит: - Ладно, не буду тебя напрягать. В первый и последний раз. Но в следующий раз - предупреждаю! - сначала бумаги в порядок приведи, а потом уже сюда прись.

— Ладно,-говорю.

Покидая место и пытаясь сообразить, что именно написано в бумагах, которые у меня в руках, я слышу, как гребаная крыса отвечает на замечание, отпущенное кем-то из глубины конторы.

Он говорит: - Ага. Тупорылый пехотинец. Очередной тупорылый пехотинец.

По пути к автостанции я размышляю о своем тусклом и безнадежном будущем - будущем, в котором живут хмурые конторские клерки, преданные своим компаниям служащие, дежурные по классу, которые вырастают и становятся полицейскими, безмозглыми госслужащими бесполыми сельскими учителями и библиотекаршами. В этом проклятом мире везде заправляют гребаные крысы, а Вьетнам дал мне религиозное образование, и по вере моей я ненавижу крыс.

Я все еще в военной форме, еду на автобусе из Эль-То-ро в Санта-Монику, штат Калифорния, через Лос-Анджелес.

Когда засыпаю в автобусе, вижу сон, в котором Чарли Чаплин оборачивается в человека-волка и выблевывает детскую ручонку.

Лос-Анджелес - это большой бетонный лагерь беженцев, затерявшийся в гордиевом узле автострад, место, где на дверях магазинов железные решетки, а улицы патрулируются бездомными тетками, собирающими мусор и объедки.

Санта-Моника - прибрежный город.

Во Вьетнаме Боб Донлон беспрестанно рассказывал о прелестях бара «Весельный Дом». Он из него легенду сделал.

Снаружи на стене бара висят два здоровенных лодочных весла.

Внутри «Весельный Дом» представляет собой разобранный на

цикл, каноэ, чучело росомахи, чучело ондатры, чучело слоненка, куклы-клоуны в человеческий рост и картина - человек ковыряется в носу и вытаскивает оттуда миниатюрный чизбургер.

В промежутках между заглатыванием кружек пива я излагаю Катрине, сексуальной немке-барменше с прекрасными ногами, ладной как серебряный доллар, вечную мою печаль:

— Мы, как индейцы, бьемся за право жить на своей земле. Мы - мужчины. Мы свободны. И помощи ни у кого не просим. В городах мы - беженцы. В лагерях для беженцев мы забыли, что такое достоинство. Скоро нас заставят выпрашивать подачки у ебаных крыс и жить только на них. В городах мы крысам нужны. В городах они хозяева жизни.

Катрина звонит, сообщает Донлону мое текущее местоположение.

К тому времени как прибывает Донлон с девушкой-хиппи, я уже дохожу до состояния упившегося морпеха, цепляюсь за стойку и забрасываю Катрину предложениями о замужестве.

Донлон и девушка-хиппи отвозят меня к себе домой и укладывают в постель.

За завтраком проводить встречу старых друзей особо некогда.

— Добро пожаловать домой, братан,- говорит Донлон.

Он обнимает меня. Он побледнел и потолстел.

— Шутник, это моя жена - Мэрфи.

— Привет, Мэрфи, - говорю я.

На Мэрфи джинсы и кожаный жилет, под которым ничего нет. Спереди на жилете два желтых солнца и зигзаги из желтых линий. У Мэрфи очень большие сись-

ки. Красоткой ее не назовешь, но она очень домашняя, очень милая. Она ничего не говорит. Не улыбается. Подходит ко мне, обнимает и целует в щеку.

— Пойдем, Мэрфи,- говорит Донлон.- Опаздываем.

Донлон оборачивает вокруг бицепса и фиксирует булавкой белую повязку с красно-синим пацификом. Мэрфи надевает повязку с надписью «МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ».

— Располагайся как дома, Шутник,- говорит Донлон.- Мы вечером вернемся, может, припозднимся.

— А куда вы?

— В Уэствуд, к Федеральному зданию. На акцию протеста, ВВПВ организует.

— Кто?

— ВВПВ, «Ветераны Вьетнама против войны».

— Я с вами пойду.

Донлон говорит:

— Там ведь и до драки может дойти.

Я смеюсь:

— Куда вы, туда и я.

Мэрфи уходит в спальню и возвращается с рабочей рубашкой, какие носят лесорубы, и парой линялых джинсов.- Надень.

Я говорю:

— Спасибо, но не хочу, Мэрфи. Я в форме пойду. Я горжусь тем, что я морпех.

Донлон смеется:

— Служака!

Пожимаю плечами:

— Морпех он всегда морпех.

Пока мы катим в Уэствуд в оранжевом «Фольксвагене»-«жуке» Донлона, он рассказывает:

— Мы ждали, что ты заедешь. Видели твою фотографию в «Лос-Анджелес тайме». Там писали, что свиньи выдали тебе «Серебряную звезду» за то, что ты был образцовым и примерным военнопленным. Все наши были рады узнать, что ты в плену оказался. Мы-то прикидывали, что замуровали тебя гуки в тоннеле где-нибудь к северу от зоны.

— Да уж, милое зрелище.

Мэрфи спрашивает:

— Плохо было в плену?

— Нет, не так уж плохо.

Донлон говорит, ухмыляясь:

— Ну и как, с Призрачным Блупером удалось лично повстречаться?

— Не только. Мы с Призрачным Блупером закорефанились. Вместе зависали во вьетконговском клубе для рядового и сержантского состава.

Донлон смеется:

— Вот как.

Пока добираемся до Федерального здания, Донлон успевает рассказать мне все последние новости. Донлон изучает политологию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Скотомудила жив; он сбежал из вьет-конговского концлагеря в Лаосе. Он до сих пор в армии.

служакой заделался, служит сейчас в Кэмп-Пендлтоне.

Статтен живет в Ныо-Джерси, у него есть ребенок.

Гром - коп в полицейском управлении Лос-Анджелеса, он там знаменитый стрелок их спенцаза.

Папа Д. А.- алкоголик, подался в наемники, сейчас где-то в Африке.

Хэррис выстрелил однажды себе в голову, но выжил. Когда его спрашивают, не служил ли он во Вьетнаме -он отрицает, что ветеран Вьетнамской войны.

Федеральное здание такое огромное, что подавляет собою весь Уэствуд, шикарную кучку бутиков, примостившихся напротив студенческого городка Калифорнийского университета Лос-Анджелеса. Федеральное Здание возвышается над обширным ветеранским кладбищем, которое простирается настолько, насколько видно глазу, и похоже на Памятник Неизвестному солдату.

На газоне перед входом вдоль бульвара Уилшир стоят тысячи людей. Повсюду видны флаги и плакаты.

Симпатичная малолетка стоит в футболке с надписью: - К черту честь нации.

Донлон паркует машину за десять кварталов от места.

Мы возвращаемся пешком и присоединяемся к народу. Выслушиваем кучу пламенных речей.

Донлон подходит к микрофону и говорит: - Прошу всех стукачей из ФБР поднять руки.

Ни одна рука не поднимается, но все начинают оглядываться на соседей.

Один из парней за спиной Донлона поднимает руку. На голове его повязана красная бандана. Он говорит: -Признаюсь!

Всеобщий смех.

Донлон говорит:

— Народ! Это же Король.

Потом он говорит Королю:

— Ваше Величество, опустите-ка свою бестолковую королевскую задницу на табуретку.

Король изображает рукой дворцовые церемониальные движения и отходит назад.

Донлон продолжает:

— Ладно, а сейчас я попрошу всех, кто думает, что один из рядом стоящих — стукач от ФБР, поднять руку.

Все озираются, смеются, и все руки вздымаются вверх.

Зрители смеются и аплодируют.

у большинства мужчин в толпе - неухоженные бороды, на них хипповские бусы, пацифики и элементы военной одежды - заплесневевшие тропические панамы, линялые повседневные куртки, усыпанные нашивками подразделений и значками, представляющими все рода войск.

Донлон дотягивается до меня рукой и подтаскивает к микрофону.- Это Шутник, один из братанов, только что из Вьетнама. Валяй, Шутник, расскажи какой-нибудь прикол.

Я гляжу на зрителей и думаю, о чем же рассказать людям, которые собрались вместе для борьбы со своей собственной войной.

Когда толпа затихает, и я обретаю уверенность в себе, я говорю: - Против штыков с песнями не попрешь.

Чей-то голос сердито спрашивает: - О чем это ты?

— Ага,- поддерживают другие.

Я говорю:

— О том, что вы здесь - душевный, славный народ, но вы сами себя дурите, полагая, что лозунги на упаковках от жвачки остановят войну во Вьетнаме.

Среди слушателей раздается недовольное ворчание,

слышны неодобрительные свистки, люди поближе придвигаются к помосту.

Никто не успевает произнести ни слова, как слева по борту возникает внезапная суматоха. Мы все поворачиваем головы туда и видим длинную двойную цепь самых что ни на есть здоровенных в мире копов, которые надвигаются, упрятав лица под шлемами. Копы имеют при себе длинные

Прежде чем мы успеваем как-то отреагировать, все приходит в хаос, справа по борту свечкой забрасываются в толпу гранаты со слезоточивым газом.

Задыхаясь от слезоточивого газа, люди бегут кто куда.

Я замечаю, как Мэрфи лихорадочно раздает влажные кухонные полотенца, чтобы люди могли использовать их как противогазы.

В толпе демонстрантов то там, то сям нестройно запевают «Нас не запугать», а тем временем бойцы в белых касках и синих бронежилетах проталкиваются через демонстрантов, молотя дубинками по всем вокруг.

Некоторые из ветеранов выходят из себя и начинают замахиваться на копов кулаками, а уполномоченные по миру тем временем пытаются их удержать.

Король подхватывает один из продолговатых серых контейнеров со слезоточивым газом и швыряет его обратно в копов. Дымящийся контейнер попадает копу в коленную чашечку, из-за чего тот падает. Это приводит копов в еще большую ярость.

Копы сосредотачивают внимание на пятнадцатилетней девчушке. На девчонке - мальчиковый свитер. Свитер золотистого цвета, и на нем черная буква - знак школьной спортивной команды. Один из копов заходит сзади и берет ее в захват, прижимая горло утяжеленной

дубинкой, душит ее дубинкой. Язык вылезает изо рта. Она задыхается.

Копы добираются до микрофона, где двадцать вьетнамских ветеранов-инвалидов в креслах-каталках сбились в кучку.

Один из копов поворачивается и бьет Донлону утяжеленной дубинкой по лицу. Донлон падает.

Я пробираюсь к Донлону, и в это время один из копов, участвующий в зверском избиении, роняет каску Я подбираю каску, похожую на головной убор гладиатора-марсианина.

Я нападаю на того копа, который ударил Донлона. Когда он переводит глаза на меня, я уже швыряю каску ему в голову. Нос у копа ломается, начинает идти кровь, и он уже ничего не видит.

Я беру его за горло в захват и упираю коленку в поясницу.

Я говорю:

— Бросай дубинку, иначе ебало сломаю.

Кто-то с силой бьет меня утяжеленной дубинкой по почкам, очень больно, и я падаю.

Я лежу, распластавшись на земле, пока полицейские надевают на меня наручники. Донлон лежит рядом, он без сознания.

Один из копов подходит к Донлону и говорит: - Мы тоже ветераны Вьетнама, мудила.

Коп плюет Донлону в лицо.

Другой коп говорит:

— А ведь этот парень без глаза останется.

Нас вместе с сотней других военнопленных согнали в кучу.

Для свиней мы больше не люди. Мы больше не граждане Америки. Мы теперь вьетконговцы. Мы - противники. Мы - лохи с запудренной Москвой головой. Мы -круглоглазые беспаспортные гуки.

Кроме того парня, которого прозвали Королем. Король машет перед копами удостоверением ФБР, и они его отпускают.

Белокурый коп подходит ко мне, разглядывает с головы до ног. Ворчливый, лыбящийся засранец.

— Глянь-ка.- говорит он, и еще два копа подходят на меня полюбоваться.

Белокурый коп приближает свое лицо к моему и говорит:

— Мне из-за тебя стыдно, что я вьетнамский ветеран.

Я отвечаю:

— А мне из-за тебя стыдно, что я человек.

Белокурый коп пошлепывает утяжеленной дубинкой по ладони, обтянутой перчаткой.

— Да, назревает, похоже, очередное сопротивление аресту.

И вдруг какой-то коп, не снимая шлем и не поднимая забрала, протискивается мимо трех этих копов и говорит:

— Этого я забираю.

Коп утаскивает меня прочь и грубо зашвыривает на заднее сиденье черно-белой патрульной машины. Изнутри машина пахнет рвотой, виски и дешевым одеколоном.

Когда патрульная машина трогается с места, белокурый коп с приятелями машут на прощанье и многозначительно посмеиваются.

Я смотрю через железную перегородку на копа, который снимает шлем и с широкой улыбкой поворачивается ко мне.

Гром смеется.

— Шутник, засранец эдакий. Откуда ты, нахуй, взялся? Мы то думали - тебя Призрачный Блупер убил в Кхешани. Фокусник ты, на хер.

Я говорю: - Гром, ебаная ты крыса. На кой черт ты в копы подался? Эх, кореш, как же я рад тебя видеть!

Гром пожимает плечами,- Знаешь, тут, наверное, половина управления - ветераны Вьетнама. Ну а что тебе сказать? Работа хорошая. Платят хорошо. Пенсия через двадцать лет. Только теперь я не гуков валю, а мочу наркоманов, сутенеров и прочую шваль.

Я говорю: - И опасных преступников вроде тех, что были сегодня?

— Послушай,- говорит Гром, поглядывая на меня через плечо и продолжая вести машину. - Я эту херню терпеть не могу. Серьезно. Донлон же мне друг. Я его искал сразу после того, как тебя нашел. Кто-то мне сказал, что его ранили. Я тоже в «ВВПВ», Шутник, только в городе никому не рассказывай. Приказ есть приказ.

— Донлона-то серьезно ранили?

Гром говорит:

— Слушай, поедем-ка тут в одно местечко. По паре пива выпьем. Подождем, пока эти ебаные козлы демонстрантов по городу не перепиздят. Я позвоню в участок, узнаю, куда Донлона дели. Вот Мэрфи я там не заметил. Выбралась, скорей всего.

— Заметано. Спасибо. И спасибо, что подмог.

Гром говорит: - Не за что, братан. Мы же одна семья.

Боюсь ответить как-нибудь не так, поэтому ничего в ответ не говорю.

Через пару часов юристы «ВВПВ» вытаскивают Донлона под залог, и Гром отвозит меня к нему в больницу в Санта-Монике.

Гром остается в машине. - Нельзя, чтоб видели, как я С Донлоном разговариваю. Я тебя подожду. Потом в аэропорт поедем.

Я захожу в госпиталь один. Мэрфи - в приемном покое. Кто-то из жен ветеранов сидит с ней.

— Как ты?

— Спасибо, ничего, Шутник. Рада тебя видеть.

— Он как, спит?

— Да,- Мэрфи глядит на меня, стараясь не выдать своих эмоций.- Он без глаза остался.

Молчу. Потом говорю: - Мне надо ехать дальше, Мэрфи. Меня дома ждут. Три года не видели.

Мэрфи поднимается, обнимает меня,- Я все понимаю. Все нормально. Ты тут больше ничем и не поможешь. Писать-то будешь?

Я говорю:

— Само собой. Вы-то как? Ничего не нужно? У меня скопились деньжата.

Мэрфи говорит: - Спасибо за предложение, перебьемся.

Из палаты Донлона выходит медсестра. Медсестра из тех, что работают в больницах с радостью и носят белые халатики с красными полосками - сексуальная такая, пляжного типа, с длинными светлыми волосами и большими голубыми глазами.

Я говорю: - Можно на секундочку взглянуть?

Медсестра начинает протестовать, но Мэрфи касается ее руки, и она говорит: - Ладно. Но только на секундочку. Договорились?

Я захожу в палату к Донлону. Его накачали наркотиками по самое не балуйся. Голова, вся перемотана с одной стороны и зафиксирована в неподвижном состоянии. Один

Стою у койки. Я будто снова в военной больнице в Японии.

Донлон открывает здоровый глаз и замечает меня. Он слишком слаб, и говорить не может.

Я поднимаю его руку с койки и пожимаю ее пехотинским рукопожатием.

Прошел день после демонстрации за мир в Лос-Анджелесе, и вот я стою на грунтовой дороге перед домом Ковбоя в Канзасе.

Здесь, посреди огромного океана пшеницы, среди золота на земле и голубизны в небе над головой, воздух чист, и тишину нарушают лишь удары крыльев и щебетанье стаек воробьев. На какой-то миг война представляется мне черным бредом, каким-то кошмаром из сна.

Но даже здесь, в Канзасе, твердо стоя на американской земле, я вижу лицо Ковбоя за мгновение до того, как я прострелил его голову. Он передал мне «Кабанов», и он верил, что я буду стоять на защите жизни каждого морпеха в отделении, даже если мне ради этого придется сдохнуть, даже если ради этого придется похерить другого морпеха. Жалко только, что этим морпехом оказался он. Он мне нравился. Это был мой лучший друг.

В кошмарных снах раз за разом я вижу эту сцену. Ковбой лежит на земле, с простреленными ногами, отстреленными яйцами, без одного уха. Пуля, пробившая щеки, вырвала прочь его десны.

Каждую ночь наступает момент, когда Ковбой глядит на меня застывшими от страха глазами, и тянет ко мне руки, будто хочет что-то сказать, а я выпускаю короткую очередь из «масленки», и одна пуля попадает Ковбою в левый глаз и прорывается наружу через затылок, выбивая смоченные мозгами куски волосатого мяса...

Когда убьешь кого-нибудь - он навеки твой. Когда погибают друзья - тебе уже никуда от них не деться. Я как дом с привидениями; во мне живут другие люди. Каждый раз, когда мне снится Ковбой, этот кошмарный сон завершается страшным пролитием крови, и я просыпаюсь в холодном поту, мне хочется вопить, но я боюсь выдать свою позицию.

А сейчас я на другой стороне планеты, и о насиль-

ственной смерти тут каждый день не думают. Я в канзасских полях, где погода - бог, а зреющая пшеница -сама жизнь.

Если верить ржавому почтовому ящику, родители Ковбоя живут в старом доме на колесах «Уиннебаго». Дом на колесах похож по форме на разрезанную буханку хлеба, и выкрашен так, чтоб еще сильней на нее походить.

Я ступаю ногой на треснувший шлакоблок, который тут вместо крыльца. Стучусь в алюминиевую дверь, конь Ковбоя смотрит на меня из загона и фыркает.

Женщина открывает дверь и приглашает меня войти.

Родители Ковбоя - фермеры. У фермеров обязательно принято приглашать гостей поесть - обычная норма гостеприимства. Не принять приглашения неприлично.

Я был Ковбою другом, и потому мама готовит его любимое блюдо: чили с местными техасскими приправами производства «Гордон Фаулере». В блюде полно всяких острых мексиканских штук.

Когда мы усаживаемся за стол, мистер Ракер предлагает мне прочесть молитву.

Я склоняю голову и произношу: - Благодарим тебя, Отец небесный, за то, что даровал нам пищу сию. Даруй нам сил телесных в славе твоей. Аминь.

Муж и жена Ракеры говорят: - Аминь.

Едим.

Я вытаскиваю из своей сумки шляпу,- Вот,- говорю.- Надо, думаю, вам отдать.

Мистер и миссис Ракер глядят на шляпу. Она выцвела на солнце, истрепалась, продырявлена осколками, и столько втерлось в нее красной кхешаньской глины, что и не отмыть. На нем все так же красуется черно-белый пацифик.

Миссис Ракер мотает головой._

И в голосе ее сквозит холоп™ о сворит она,

у тебя остается. Р°я. Пусть

Я засовываю шляпу обратно в сумку.

—К нам капитана прислали,-говорит миссис Ракер.-

Он на солнце сильно обгорел. Я ему лосьона дала, чтобы смазал. Такой был милый молодой человек, разговаривал так вежливо. «Пропал без вести, тело не найдено»,-ВОТ что он нам сказал. Он сказал, что им было известно наверняка, что Джонни погиб, только тела не нашли»

Ничего не отвечаю. Думаю о том, что после того что моя пуля проделала с головой Ковбоя, даже найди его тело - все-равно бы пришлось отправлять его домой в мешке с ярлыком «останки, осмотру не подлежат»

Мистер Ракер говорит: - А где живут твои родители?

Я отвечаю:

— В Алабаме, сэр.

— Фермерствуют?

— Так точно, сэр, у нас было сто шестьдесят акров под арбузы, но папе пришлось пойти на работать в разрез, уголь добывать. Он умер, пока я был во Вьетнаме. Мне бабушка письмо прислала. Говорит, у него удар был. Я думаю, к работе в разрезе он так и не привык.

_ Страшное время,- говорит мистер Ракер.

_ Так точно, сэр. Страшное время.

После ужина мистер Ракер в выцветшей серой рабочей рубахе усаживается в кресло-качалку и курит трубку, смотря через очки в стальной оправе на мерцающее пластмассовое полено в электрокамине. Запах дыма из трубки вкусен, и напоминает мне о Дровосеке.

Мы с миссис Ракер усаживаемся на софе. Софа местами красная, местами черная, вся в пузырях, страшненькая такая. Миссис Ракер показывает мне соболезнования от корпуса морской пехоты. - Генерал, что был

командиром у Джонни, такой внимательный - нашел время нам написать. Джонии у них, наверное, на очень хорошем счету был.

Я читаю письмо:

Уважаемые господин и госпожа Ракер:

От имени офицеров, сержантов и рядовых Первой дивизии морской пехоты позвольте выразить Вам мое глубочайшее сожаление и самое искреннее сочувствие в связи со смертью Вашего сына, сержанта морской пехоты США Джона Ракера.

И, хотя вряд ли слова могут утешить Вас в этой величайшей потере, я надеюсь, что Вам станет легче, если Вы узнаете, что Джон погиб смертью храбрых, служа своей стране и корпусу.

Прошу писать мне когда угодно, готов оказать Вам любое посильное содействие.

Искренне Ваш, Подпись генерала, командира дивизии.

Я не рассказываю миссис Ракер о том, что все соболезнования пишутся по одному образцу. Когда я был военным журналистом и тащил службу в информационном бюро в Дананге, я печатал их дюжинами, сам же и подписывал, подделывая подпись генерала. В одиночку никто и никогда не смог бы подписывать письма с той же скоростью, с какой гибли наши солдаты.

Миссис Ракер вытаскивает из толстой пачки писем, перетянутых желтой ленточкой конверт. Миссис Ракер говорит: - А вот это пришло через две недели после того, как нам сказали, что Джонни больше нет.

На конверте, на том месте, где должна быть марка -штамп «БЕСПЛАТНО». Внутри - написанное от руки

на писчей бумаге

Под подписью Ковбоя - дюжина других. Коробку печенья разделили на все отделение, и все мы подписались в знак благодарности миссис Ракер. Мое имя стоит первым. В самом низу письма - постскриптум: - Мама и папа, не волнуйтесь за меня. Шутник за мной присматривает. Со мной мои друзья, и мы бережем друг друга.

Мы сидим молча, и все незаданные вопросы повисли в воздухе, между нами, как погребальные венки из черного камня. Почему я так плохо присматривал за Ковбоем? Почему я жив, а он нет?

Через какое-то время я говорю:

— Мэм, спасибо за ужин. Было очень вкусно. Но мне пора. Мне домой не терпится.

— Понимаю,- говорит миссис Ракер. - Но ведь поздно уже. Оставайся у нас, переночуешь.

Я не успеваю сказать ни слова в ответ, как миссис Ракер встает и направляется вглубь дома на колесах.

— Я тебе на кровати Джонни постелю.

— Спасибо,- говорю я, понимая, что пришел к ним как незваный гость.

Где-то после полуночи я снимаю гитару Ковбоя со стенки над кроватью и выхожу во двор.

Усаживаюсь на изгородь загона. Конь Ковбоя разглядывает меня с подозрением, потом он подходит ближе, бледный как призрак и такой сильный. Конь трется носом о мою руку.

Я пою песню, которую Ковбой сочинил во Вьетнаме и посвятил своему коню. Песня называется: — Музыкальный автомат в джунглях.

Огни горят - но не у стойки бара,

И в джунглях музыку не крутят,

Тут, во Вьетнаме, негде веселиться.

Твое письмо прощальное пришло,

И негде в шуме музыки забыться...

Утром, с первыми лучами солнца, мистер Ракер отвозит меня в город на своем пикапе «Датсун».

Я сажусь на автобус до аэропорта.

Короткий перелет на боинге 707-м компании «Дельта» - и я уже в оккупированной Алабаме, где люди говорят так медленно, что если спросить кого-то, почему он не любит янки, то согласишься с ним раньше, чем он сможет это объяснить.

Мой самолет садится в Бирмингеме, и далее я направляюсь в главный город округа Уинстон Расселлвилл, что в сотне миль отсюда, в главный город округа Уинстон, «Свободного штата Уинстон».

Я сижу в автобусе - ничего не забывший ветеран Вьетнама, и смотрю на знакомые сельские пейзажи: низкие гладкие холмы, фермерские хозяйства, стоящие на красной земле и хлопковые поля, которые простираются до самого горизонта.

Юг-это большая резервация, как для индейцев, только здесь живут потомки конфедератов, которых разводят как скот, чтобы потом посылать погибать на войнах. Устраиваемых янки. Из Алабамы с цирком не уедешь -их тут нет, и поэтому мы идем служить в морскую пехоту.

Когда я учился в школе, самым распространенным видом отдыха для нас были разъезды по главной улице Расселлвилла на «шевроле». Мы катались туда-сюда, показывали средние пальцы парням и сигналили симпатичным пятнадцатилетним девчонкам.

Все девчонки тогда носили свитеры своих парней с эмблемами школьных команд.

Любимая шутка тогда была такая: как увидишь машину с прижавшейся друг к другу парочкой, обязательно надо было спросить: - А за рулем-то кто-то?

В своем родном городе я сейчас растерян как салага.

Военный оркестр в форме чуть ли не наполеоновских времен: красные длиннополые кители и высокие мохнатые шапки, латунные пуговицы и пряжки.

По Главной улице идут фермеры и их не пользующиеся косметикой жены, реагирующие на все смущенными улыбками, они текут сливающимися потоками по тротуарам, направляясь к своим машинам и грузовикам. Мужчины высокие, загорелые, на них вылинявшие синие комбинезоны и коричневые фетровые шляпы. Женщины полноватые и невзрачные, в дешевых хлопчатобумажных платьях «Сирс».

Следом проходят дюжина девчонок в красных мундирах с блестками и белых ковбойских сапогах, некоторые беззаботно вертят хромированными палками с белыми резиновыми наконечниками.

Я обращаюсь к крутящей поблескивающий жезл девчонке. Ей лет семнадцать, может - старшеклассница, а может - и помладше. Я говорю:

— Привет! Мы ведь с тобой знакомы?

Девчонка глядит на меня, краснеет, хихикает и отступает поближе к подружке. У подружки очень красивые глаза и бедра. Обе уходят вразвалочку, как утята, в поблескивающих красных мундирах и с блестящими железами, сияющими на солнце.

Я говорю:

— Да постой... Неужто ты меня не знаешь? Я Джим Дэвис. Ванессу Оливер знаешь? Дженис Тидвелл? Ивонну Локхарт? Джаделль Стеффанони? Донну Мюррей? Джоди Корику? А сестричку мою, Сесилию Дэвис?

Участницы парада оглядываются, смущенно хихикают. Они глядят на шрамы у меня на лице. Подружка говорит:

— Староват ты для нас, мистер.

Они смеются и с важным видом быстренько уходят прочь.

Так долог был мой путь домой, и вот результат: не стоило тратиться на дорогу, я обнаружил, самое главное: мне стыдно. Мне стыдно называться американцем. Америка превратила меня в душегуба. Душегубом я не родился - меня таким сделали.

Расселлвилл - это богобоязненный городок, каждый год растящий и собирающий урожаи хлопка, кукурузы и сыновей, исполненных желания умереть за президента.

Проходя по улицам города, в котором я вырос, не перестаю восхищаться Черным Джоном Уэйном, его способности беспощадно трезво взирать на реальный мир -той проницательности, приобретение которой с таким трудом давалось мне на Вьетнамской войне, а Черному Джону Уэйну, похоже, была дарована с рожденья.

Американцы уважают не людей. Американцы уважают деньги, власть и механизмы. Вьетнамцы бедны, это самый бедный народ на земле, но у них есть достоинство, дух, гордость, они знают, что такое честь. Вьеткон-говцы живут в мире, более похожем на ад, и живут при этом счастливо.

Неуловимо, мелкими шажками, молчаливо истекая кровью после тысячи полученных ран, американцы пре-282

вратились в жалких индейцев, живущих в резервации. Наше пуританское наследство, этот наш кошмар повседневной жизни всегда был болезнью, недугом, который не давал нам расти вверх. Ведь в конце-то концов, главный порок американцев и их губительная слабость - это чистейшая, неприкрашенная спесь. Мы отворачиваемся от фактов и смеемся. Америка борется на руках с самим богом, и уверена, что в конце концов победит. А между тем нам не вырваться из реальности смерти, как белым мышам из стеклянной банки, но, тщетно пытаясь вырваться на свободу, мы калечим друг друга, бездумно и безжалостно, даже не зная о том, что есть такое понятие - милосердие. Американцы полагают, что можно и время победить

Нашему дому лет. Его начал строить мой предок, Джеймс Дэвис в 1820 году. Эти акров были получены им за службу рядовым под командованием генерала Эндрю Джексона. В 1814 году Джеймс Дэвис бился в битве у излучины Хорсшу-Бенд, вырезал индейцев племени крик, чтобы навсегда забрать у них Алабаму... Когда б еще кто вспомнил, у кого сами крики ее отняли...

Дом высится горой побитого временем дерева, старые выцветшие доски будто оловянные, новые - цвета старой слоновой кости. Дом стоит на фундаменте из необработанных валунов - простой, без красивостей, несокрушимый, жилище простых людей.

Возле амбара ржавеют навозоразбрасыватель, сенокосилка, дисковая борона, грабли, тяжелая борона, выставившая зубцы, и дробилка, чтобы смешивать кукурузу и овес для свиней. Досадно видеть хороший инструмент, за которым никто не следит.

За домом, на склоне холма, Бабуля в линялой голубой

шляпе возится в своем огороде, починяя пугало, сделанное из сверкающих алюминиевых противней и больших бутылей из-под «Пепси». Пугало смахивает на чудище, родившееся в мусорной куче.

Пока что единственные арбузы на ферме, что я успел заметить - это дюжина у веранды, где мы когда-то плевались черными семечками.

Моя сестра Сесилия - длиннющая, худющая, кожа да кости, с короткой стрижкой как у мальчика, в джинсах и серой рабочей мужской рубахе, с ниточкой розовых пластмассок на шее, носится по двору. Останавливается, обламывает прутик с мертвого персикового дерева. Хлещет прутом пса:

— Домой, паршивый старый пес!

Пес не отступает, пригибается к земле, скалится, обнажая крупные желтые клыки.

Сесилия бросает прутик, вбегает на веранду и скрывается в доме.

Через пару секунд она появляется снова, захлопывая за собой дверь с сеткой от комаров. Спрыгивает с веранды. Подходит к псу и становится на колени, пихая собаке белую бумажную тарелку. На тарелке три куска колбасы, розовых с черными краями, и половинка белого слоистого домашнего печенья.

Пес медлит.

Сесилия подсовывает псу миску под нос. Она поднимает кусок колбасы и держит его на весу. Пес цепляет зубами мясо и сразу отправляет его в желудок. Пока он доедает мясо и печенье, Сесилия гладит его по голове. Пес отвечает глубоким горловым урчаньем и начинает есть быстрее.

Я говорю:

— Привет, Колосок.

Сисси поднимает глаза, и лицо ее расплывается в улыбке.-Джеймс!

Она вскакивает на ноги и обнимает меня.

Я вручаю Сисси пакет драже. Зажав конфеты в руке, Сисси забирается мне на спину. Я везу ее на спине к дому, а она вопит:

— Ма! Ма! Это Джеймс! Джеймс приехал! Джеймс приехал!

Мама стоит на веранде, заслоняет глаза от солнца веером из картона, недоуменно смотрит на меня, спрашивает:

— Джеймс? Ты?

Бабуля идет с участка к дому.

Перед ужином я отношу сумку в мою старую комнату. Комната все та же, только стала меньше и душнее, и кровать моя - детская какая-то, все так же накрыта пледом с нашитыми вручную лоскутами-бабочками.

Мой микроскоп и мензурки, колбы и пробирки из химического набора покрыты тонким слоем пыли.

В рамочке - фотография Ванессы, школьной моей подруги, с надписью С.Б.О.Н.С.- «Сладкой баловнице одной не спится».

Когда я обучался в Пэррис-Айленде, Ванесса писала свои С.Б.О.Н.С. на обороте конвертов с письмами, которые посылала мне.

Единственное прибавление в моей комнате - фотография из учебки в рамочке. На ней загорелый, страшно серьезный пацанчик в синей парадке. Уши у пацана -как у слона. Раньше она стояла на кофейном столике в гостиной.

На стене — гобелен в рамочке, на нем морпехи на Иводзиме воздвигают христианский крест.

Все книжки на месте, сотни книг. Книжки в мягких обложках на полках из досок от яблочных ящиков. Но книги мне теперь неинтересны. Я тоскую по Хоаби-

ни и рисовым полям. Я тоскую по людям, которым есть что терять. Американцам нечего терять, кроме атрибутов своей американской мечты. За землю, которую превратили в недвижимость уже не стоит драться.

Сев к ужину, мы произносим перед едой молитву.

За ужином я знакомлюсь с отчимом, Обри Бисли. Он худой как жердь, и голова у него лысая как зад младенца. На нем вылинявший синий фартук с нагрудником, рубашки под ним нет. Руки у него тощие, бледные, поросли волосами. В носу -прожилки вен, он слишком часто улыбается и сам не верит ни единому своему слову. Он говорит:

— Я бы тоже коммунистов убивал!

Обри сплевывает жевательным табаком «Булл Дурхэм» и говорит:

— Сынок, я читал письма, которые ты с войны писал. Ну, ты хитро придумал, как от боев отмазаться - писакой устроился. Ловко! Я сам с Большой Войны свалил. Заявил, что спину надорвал. И никто из врачей армейских не смог доказать, что я на самом-то деле не инвалид!

Обри смеется, потом переключает внимание на телевизор, он новый, цветной - его перетащили в столовую на время ужина.

На ужин подают жареного цыпленка - горячего, золотистого, румяненого, и липкого. На столе дымится тарелка зеленой фасоли, слоистое домашнее печенье, горячее - не удержать, густая подливка, вареная картошка, молодые початки желтой кукурузы, мамалыга, фасоль и кукурузный хлеб. Густые запахи, поднимающиеся от еды, одновременно и незнакомые, и привычные.

Ковыряюсь в тарелке.

Бабуля пихает меня локтем, подмигивает:

— У тебя всю дорогу брюхо сыто, да глаза голодны.

Мать говорит:

— Ты бы как-нибудь надел свою армейскую форму и сходил в воскресенье в церковь. Тут все за тебя молились.

Я говорю:

— Ма, я ж только-только приехал.

Бабуля говорит:

— Мальчик мой, а почему ты писал так редко?

Я говорю:

— Занят был, Бабуля. А ты что, читать научилась?

Бабуля смеется.

— Занят, не занят, а время найти всегда можно.

Пинает меня под столом.

— Ешь давай. А то вон какой - кошка и то потолще мышей притаскивает.

Мать зовет Сисси, которая на задней террасе.

— Сисси! Умывайся побыстрей. Давай за стол. Брат домой вернулся.

— Ладно! - откликается Сисси,- Уже иду.

Ма говорит: - Слыхал уже, небось, про Ванессу, девчоночку твою.

— Нет. Как она?

Ма медлит с ответом,- Она замужем, Джеймс, Беременна. Когда сообщили, что ты без вести пропал, она вышла за одного модника. Неделю назад заходила, во вторник. Извинялась. Сказала, что хотела сама тебе рассказать, но боится.

— Чего боится? Меня? Почему?

Ма поджимает губы, - Мы получили письмо... Из Армии...

— Какое письмо? Че там было?

Ма говорит: - Не знаю. Я его куда-то припрятала. А может, выбросила. Там было написано, чтобы мы были очень

Я говорю:

— Ебаные шакалы...

Мать поражена.

— Джеймс! Не смей говорить такие слова в моем доме!

Не успеваю ответить, как входит Сисси. Она нацепила мою Серебряную звезду на рваную белую футболку.

— Сисси,- говорит Ма.- не лезь в вещи Джеймса!

Сисси дефилирует вокруг стола.- А я такую красивую синюю коробочку в мусорном ведре нашла! А в ней - вот эта брошка блестит.

Сисси обнимает меня.

— Можно, я возьму, Джеймс?

Я говорю:

— Забирай.

— Насовсем?

— Насовсем.

Сисси целует меня в щеку, как целовала Сонг,- Ты самый лучший братик.

Она ухмыляется,- Хотя других-то у меня и сроду не бывало.

Она усаживается за стол и любуется блестящей брошкой.

— Передай картошки, пожалуйста,- говорит Бабуля.

Обри рыгает, после чего передает наконец миску с вареными картофелинами, которые похожи на гранаты. Бабуля ставит миску перед Сисси,- Кушай, девочка. У тебя целый день впереди, успеешь еще наиграться с геройской медалью Джеймса.

Кровь в телевизоре - приятного красного оттенка, яркая, а не темная. Я размышляю: вот если бы кровь из этого мертвого мальчонки просочилась через лампы, провода и транзисторы, и начала бы капать из-под экра-

на на пол, светилась бы эта кровь электрическим светом как живая? И была бы она такая же слишком красная? И кто-нибудь, кроме меня, смог бы это увидеть?

Сисси слушает голос за кадром.

Когда похоронные репортажи на экране безо всякого перехода сменяются рекламой пива, Сисси спрашивает: - Джеймс, а что такое напалм?

Обри прерывает ее. Он говорит: — Знаешь кого-нибудь из этих армейских?

Сисси сгоняет муху с жареного цыпленка.

Я говорю: - Нет.

Обри откусывает здоровенный кусок мамалыги. -Никак не пойму тебя, сынок. Уж если ума не хватило в колледж какой-нибудь поступить, мог бы закосить по-другому.

Он поднимает чашку с кофе, наливает кофе в блюдце, дует на него, охлаждая, потом отхлебывает из блюдца,-Мне так сдается,- говорит он.- Развели тебя дурачка, когда туда отправили.

Он улыбается, очень дружелюбно.

— Без обид.

Мое молчание воодушевляет Обри на продолжение.

Он говорит:

— Мы с твоей мамой все тут обсудили. Так порешили’ нам сдается, так будет по-христиански: ты, конечно, поживи тут недельку-другую - да хоть три, если надо -за это время и на работу на хлопковой фабрике устроишься, и жилье себе в городе подыщешь.

Гляжу на мать, сидящую напротив,- Ма?

Мать отводит взгляд, тискает руками передник. -Джеймс, в этом доме теперь Обри хозяин. Нам нелегко пришлось, папа твой скончался, и все такое. Тяжко нам было. Правительство перестало платить за то, что мы арахис не сажали. Живем лишь на те крохи, что от стра-

ховки отца твоего остались. Пока Обри на землю покупателя не сыщет. Мы теперь очень бедно живем.

— Пора взрослеть, сынок,- говорит Обри,- Ты там на службе привык как сыр в масле кататься, на наши налоги жировать, но халява кончилась. Пора уж и понять, что надо на ноги становиться, жить как мужчина.

Ма поднимает глаза.

— Но мы все гордимся тобой, тем, что ты на войне вел себя как герой.

— Да не герой я, Ма. Неправильная эта война.

Объясняю подоходчивей:

— Это грех, Ма. Война во Вьетнаме - смертный грех.

Мать глядит на меня так, будто я только что ей пощечину отвесил. Потом говорит:

— Ну, откуда мне об этом знать? Я знаю только то, что президент Никсон по телевизору говорит. А он, наверное, знает, что делает, а то б и президентом не был.

Я говорю:

— Этот идиот Никсон ни черта не знает про Вьетнам. Ма поджимает губы.

— Ну, думаю, знает все-таки лучше тебя.

— Папа мне поверил бы. Он бы понял, что я не вру.

— Ох, да знаю я, что ты не лжешь, Джеймс. Может, немного запутался, вот и все. Ты же дома. Пора забыть, что было за океаном. Просто представь, что ничего не было. Выбрось это из головы.

Бабуля говорит:

— Потише там, Пэрлин. Не дергай Джеймса. Оставь его в покое. Его так долго не было, все воскресенья собрать - месяц наберется, а ты сразу цепляться к нему.

Обри говорит:

— Те, что поумней, откосили.

Он подтирает тарелку с фасолью клинышком маисового хлеба. Продолжает:

— И тебе надо было откосить.

Я перегибаюсь через стол и цепко ухватываю Обри за горло. Грубо говорю ему:

— Ебало свое завали, хуесос ебаный, и не смей мне вообще указывать, блять.

Обри говорит:

— Нарываешься на неприятности, сынок.

Он заносит руку для удара.

Сисси вскакивает из-за стола и хватается за поднятую руку Обри.

— Стой! Не вздумай бить Джеймса!

Обри отвешивает Сисси пощечину.

Крепко ударил.

Сисси делает шаг назад, ей не то, чтобы очень больно, но она поражена.

Я гляжу на мать.

Мать говорит:

— Обри теперь тебе как отец, Джеймс. И имеет полное право наказывать Сесилию.

Обри говорит:

— Ты, сынок, мать послушай. Ты нос-то высоко не задирай. Может, и тебе по морде шлепнуть? Быстро в себя придешь!

Я говорю Сисси:

— С тобой все нормально, Колосок?

Сисси кивает, утирает слезы. На ее бледной щеке -четкие очертания красного следа от руки Обри.

Я говорю Обри:

— Еще раз тронешь сестру - убью.

Обри отшатывается, говорит матери:

— Вот видишь, Пэрлин? Говорил же тебе - вернется домой злой как собака бешеная.

Мать говорит, поднимаясь из-за стола: - Господом клянусь, истинно верно.

Думаю о том, что надо бы из Обри сердце на хер вырвать. Вместо этого наклоняюсь и вынимаю из шляпы «Токарев». Загоняю патрон в патронник. Говорю Обри: - Бери пистолет. Бери пушку, черт возьми, не то я хрен тебе отстрелю!

Обри так напуган, что не может и пальцем шевельнуть.

— Бери пистолет, говнюк. Резче!

Обри дико напуган, он забирает пистолет из моей руки.

— А теперь поднеси его к голове.

Мать хочет что-то сказать, но я говорю:

— Заткнись, Ма. Просто заткнись, блять.

Снова обращаюсь к Обри:

— Поднеси пистолет к голове, или я тебе его в жопу засуну!

Делаю шаг к Обри, угрожая применить к нему силу.

Обри подносит пистолет к голове.

— Хорошо. А теперь положи палец на спусковой крючок.

Обри медлит.

Я говорю, уже начиная выходить из себя:

— РЕЗЧЕ!

С огромной осторожностью Обри кладет палец на спусковой крючок. От него

— Страшно? Это хорошо. Ну так вот, пребывание во Вьетнаме отличается тремя вещами. Во-первых, под прицелом ствола ты находишься не десять-двадцать секунд, а год.

— Во-вторых, палец на крючке - не твой. Вовсе не твой - на спусковом крючке лежит палец человека, который живет под землей в вонючих норах. И человек этот срет осколками, а завтракает напалмом.

А ты - захватчик земли его предков. Ты убил его скот и сколько-то его родственников. Ты сжег дом, который выстроил своими руками его дед. Ты развлекался тем, что до смерти мучал пленных - его братанов. Ты травил его посевы. Агент «оранж» отравил его пищу и воду -и жена его стала рожать уродов. И вот он решается тебя остановить, ты становишься его мишенью - а сам ты только что спросил у его сестры-малютки, не прочь ли она потрахаться...

Обри лихорадочно моргает. Из пасти течет слюна. Я вдруг осознаю, что Обри обосрался. От него несет этой вонью, запахом страха.

Мать, Бабуля и Сисси плачут.

— Отдай пистолет, ты жалкое чмо и ничтожество. Обри будто окаменел.

Я подхожу и с силой вырываю пистолет из его руки.

— И в-третьих: во Вьетнаме оружие не стоит на предохранителе, оно всегда заряжено и готово к бою.

Я снимаю пистолет с предохранителя и взвожу курок.

Обри говорит сквозь слезы, льющиеся у него по щекам: - Откуда ж в тебе столько зверства?

— Это было еще не зверство, тварь ты бесхребетная, это всего-то реальная жизнь. Вот что такое зверство.

Я нажимаю на спусковой крючок «Токарева» и -бах! - пускаю пулю в кухонную дверь.

Все вздрагивают от грохота. Женщины вдруг перестают плакать.

Мать говорит, вытирая слезы:

— Не могу поверить, что ты так ругаешься. Просто не могу.

— Мам, я только что из пистолета выстрелил, прямо на кухне, а тебя мой мат беспокоит?

Смеюсь.

— Мам, такими словами люди разговаривают, когда они не в телевизоре.

Мать говорит: - Приличные люди таких гадких слов не говорят.

Я отвечаю, кидая «Токарев» в шляпу: - Так в раю не говорят, Ма, но так говорят здесь, на грешной земле.

Мать говорит: - Господи всемилостивый, не могу поверить своим ушам. И не рассказывай мне об этом.

Обри говорит, отвернувшись от меня:

— Ты же душегуб, сынок. У тебя руки в крови. Таким, как ты, нигде не место. Ты здесь больше не нужен. Ты не можешь жить рядом с приличными людьми.

Я делаю шаг к Обри, но мать встала, между нами.

— Не смей раз еще даже прикоснуться к моему мужу!

Обри вместе матерью отступает вглубь гостиной.

Отойдя на безопасное расстояние, Обри говорит мне:

— Заряженные пушки мне в доме не нужны. Кого ты хотел напугать? Ты находишься у меня дома, и я хочу, чтобы отсюда убрался.

— Не волнуйся. Я тут не задержусь.

Обри презрительно лыбится.

— И куда ж ты поедешь? Хрен кто возьмет на работу чокнутого ветерана из Вьетнама. Ты в жопе, и вытащить тебя некому.

Я говорю:

— Слышь, меня на работу зовут - в Стамбул, крыши ремонтировать. А теперь убирайся. Оставь меня в покое. И штаны не забудь сменить.

Когда Обри с матерью уходят в укрытие - в свою спальню - я слышу, как мать спрашивает:

— А где это - Стамбул этот? и продолжает: - Клянусь, я молилась за то, чтобы Армия сделала из него мужчину. Я молилась, Обри. Господа о том молила.

Бабуля поднимается из-за стола, подходит и обнимает меня.

Я говорю:

— Я скучал по тебе, Бабуля. Как ты, на рыбалку ходишь?

Бабуля говорит: - Нет, Джеймс, как бедро сломала, так больше из дому особо не выхожу. Никогда не думала, что состарюсь, а посмотри, какая стала.

Она похлопывает меня по спине, но рука ее хрупкая и слабая. Бабуля всегда была старой, но до последнего времени на старуху не походила. Вся прыть ее куда-то подевалась.- Я просто старая, но чердак у меня еще не протек. Ты славный мальчик, Джеймс. Твой папа всегда от гордости за тебя чуть не лопался.

— Спасибо, Бабуля.

Она с измотанным видом отправляется спать.

Мы с Сисси поедаем банановый пудинг. Сисси ковыряется в жирном желтом пудинге, выбирает и ест ванильные вафли и банановые кругляши, пока не объедается до тошноты.

Я выхожу во двор и рублю дрова, пока не заходит солнце.

Нарубив дров, я возвращаюсь в дом, иду в комнату к Сисси и бужу ее. Она идет за мной в мою комнату.

Я залезаю в свою цивильную сумку и вытаскиваю небольшой пакет из коричневой бумаги. Прижав палец к губам - т-с-с-с! - я вручаю Сисси бумажный пакет.

Сисси вскрывает пакет и заглядывает вовнутрь. От изумления у нее открывается рот. Она залезает рукой в пакет и вытаскивает несколько новехоньких, хрустящих купюр по сто долларов.

— Джеймс, да там целый миллион!

— Не совсем. Три тысячи. Накопилось, пока я был в плену. Забирай.

— А тебе что, не надо?

— Я оставил себе пару тысяч. Больше мне и не надо.

Сисси думает, что я придуриваюсь.

— Но это же твои деньги, Джеймс. Ты же их заработал.

Я смеюсь.

— Ну, не совсем так.

Отвечая на ее озадаченный взгляд, говорю: - Я себя в плену не очень хорошо вел.

Сисси ничего не понимает. Глядит на банкноты,-А зачем ты их мне даешь? Что я на них куплю?

Я зажимаю ее руку между ладонями и так держу.

— Понимаешь, Колосок, мне придется снова на службу вернуться. Меня, скорее всего, обратно за океан отправят. Может быть, надолго. Взял бы тебя с собой, да не могу. Через пару лет тебе будет шестнадцать, и по закону они будут над тобой не властны. И вот когда тебе исполнится шестнадцать, возьми эти деньги и купи билет на автобус до Аризоны. Там жизнь пока привольная. Устройся на работу, ты ведь умная девочка. У тебя светлая голова на плечах. Все у тебя будет хорошо. Я в тебе уверен.

Сисси кивает, ничего не понимая.

— А теперь возьми эти деньги и спрячь. Никому про них не говори. Ладно? Никому. Обещай.

Сисси размышляет какое-то время и говорит: - Обещаю, Джеймс.

— Заверни в бумагу, засунь в банку и закопай под домом. Лады?

Сисси кивает, ничего не понимая,- Ладно,

Обнимает меня, желая спокойной ночи.

— Спи спокойно, засыпай, но клопов не подпускай!

— А я уж присмотрю за твоими денежками, пока ты не вернешься, братик.

За завтраком мать сидит напротив меня и не знает, как реагировать на мое заявление, что я уезжаю, отправляясь на Север фермерствовать. Поэтому она просто пропускает это мимо ушей и пытается говорить бодро. -Кстати, сегодня как раз день, когда Обри по вечерам ездит в боулинг играть. Может подвезти до станции «Грейхаунда». Пешком идти не придется.

Я подбираю подливку кусочком печенья.

— Спасибо, Ма. Я где-то к заходу солнца домой и подойду.

Чтобы рассеять мрачное молчание, охватившее всех за столом, я говорю:

— А ну, не грустить!

Я улыбаюсь и говорю:

— Тва чонг чьей трач.

Когда Ма, Бабуля и Колосок обращают на меня недоуменные взгляды, я перевожу:

— Тва чонг чьей трач. Это значит «Я вернусь домой».

До кладбища «Рок-Крик» - не одна миля по соседским полям.

Могилы на кладбище посыпаны особым песком, белым как сахар. На каждом невысоком холмике земли стоят зеленые проволочные подставки с пластмассовыми цветами, воткнутыми в пенопластовые кирпичики, розовые или белые. Раз в год, в День памяти, семьи покойных собираются и прибирают могилы своих предков, и поминают ушедшие поколения - так же, как делают люди во Вьетнаме, вовремя Тэта.

Возле могилы моего отца - внушительная гранитная плита, воздвигнутая «Дочерьми Конфедерации» еще в 30-х годах, когда Соломон Дэвис был похоронен здесь в конфедератской военной форме, через семьдесят лет после завершения войны за независимость Юга. Дедушка Дэвис был разведчиком у Бедфорда Форрестаи получил ранение в Сражении при Шайло. Он умер в разгар эпохи джаза с пулей размером с мяч для гольфа, которая все время находилась в его груди.

Могила отца - свежая, даже белым песком еще не посыпана, она пока простого темно-коричневого цвета, цвета земли на свежевспаханном поле.

Я касаюсь серого прямоугольника из известняка, на котором написано: ПЛЕЗАНТ КУРТИС ДЭВИС.

Первое, что помню об отце: я еще маленький, подпрыгиваю рядом с ним, сидя на жестком сиденье нашего зеленого фургона. Этот фургон тянул крепкий, несокрушимый одноглазый мул, которого мы назвали Рузвельтом. В чреве фургона - высокая куча спелых, согретых солнышком арбузов.

Мы обычно доезжали до главного окружного шоссе и располагались на обочине. Людям из машин, летевших по шоссе, мы продавали арбузы - большие, темно-зеленые, круглые, по четвертаку штука, а Рузвельт тем временем щипал полевые цветы у обочины.

Моя работа состояла в том, чтобы отсчитывать сда-

Американский плантатор, коммерсант и работорговец, генерал Армии Конфедеративных Штатов Америки времен гражданской войны.

2 Крупное сражение Гражданской войны в США, происшедшее

чу из сигарной коробки, пока отец помогал покупателю выбрать хороший арбуз - спелый, но не перезревший. Он постукивал пальцем по арбузам, пока не отыскивал тот, что был бы достаточно спел, судя по звуку.

В конце рабочего дня отец подсчитывал деньги и выплачивал мне причитающееся.

У отца вечно не было денег, но его обветренное лицо несло отпечаток гордой и непоколебимой силы, которую придает верность земле. Когда по утрам он приходил будить меня ни свет ни заря, он всегда со смехом говорил: - От труда на земле в крови железа прибавляется!

Однажды с севера приехали торговые агенты, работающие по законам янки. Они хотели, чтобы наши соседи, в основном издольщики, опрыскивали почву ядом от клопов. Отец отказался, но некоторые из наших соседей согласились. Они распыляли яд с самолетов, из-за чего он попал и на наши земли. В конце концов, от яда помирали все земляные черви, которые нужны земле, чтоб оставаться плодородной. Наш урожай в тот год погиб.

В следующем сезоне отец перевернулся на своем тракторе «Джон Дир» и сломал бедро. Наши друзья и родня сообща помогли, и урожай мы в тот год убрали.

Больничные счета загнали нас в такую яму, что один богач из Декатура предложил выкупить наши земли. Богач сказал, что мы сможем продолжить здесь жить и обрабатывать эту землю, отдавая ему за аренду. Богач был не фермер, он был банкир и любил скупать землю. Тот банкир все шутил: «Лишней земли не бывает».

У отца был только один выход, чтобы сохранить ферму — это устроиться на работу в компанию по добыче полезных ископаемых в Джаспере. Он эту работу терпеть не мог из-за того, что открытая добыча губит землю. Однажды вечером, после ужина, я спросил, как ему

его новая работа, на что он ответил: - Сынок, да как на каторге.

В те далекие времена мой отец был коком на флоте. А на боевых он был пулеметчиком. Однажды у берегов Окинавы он сбил самолет камикадзе, который пикировал на авианосец. Самолет взорвался так близко, что кончик крыла попал отцу в шею. Мать рассказывала, что отец успел заглянуть японскому летчику в лицо за пару мгновений до того, как самолет превратился в красный огненный шар.

Стоя над могилой отца, старше на одну войну, я думаю: ты никогда и ни в чем меня не предавал. Надежный был, как трактор. Но ты никогда не рассказывал мне о войне, и я не могу понять почему. Твои братья -мои дяди, которые сражались с нацистами в Европе, никогда не рассказывали о войне. Вы все позволили мне отправиться туда, в мясорубку, хотя вы все знали, что там будет.

Я отправился воевать во Вьетнам невинный как дитя, такой глупый, что умел разве что под пули лезть. А вы мною восторгались, и мной гордились, и желали мне удачи, но не сказали мне ни слова правды. Сам я туда не хотел, это я сделал для вас.

В последний раз, положив руку на холодную плиту из серого гранита на могиле отца, я осознаю, что мне ничего больше не остается, кроме как закончить этот наряд и идти дальше, в будущее. Если измерять время от кровопролития к кровопролитию, то это никогда не кончится... Кровь никогда не высохнет. Какая-то черная магия вмешалась, и шальная вьетконговская пуля отрикошетила, облетела планету и разорвала артерию в голове моего отца.

В последний мой день на ферме мы с отцом целый

день сжигали свиней, которые все передохли от холеры.

А сегодня отец мой мертв, и время течет, оставляя его все дальше позади. А я за это время сам много чего натворил, такая выпала мне служба, и мне ее тащить.

Однако, касаясь могильного камня, я думаю: а,

Уже почти на закате, когда начинают петь сверчки, я подхожу к дому, уставший от ходьбы - целый день по лесам бродил.

Не снимая формы, надеваю грязную шляпу.

Обри подвезет меня до автобусной станции в черном пикапе «Форд». У пикапа широченные колеса с хромированными ободами.

Когда мы отъезжаем от дома, в котором я родился, я не оглядываюсь на него.

Я боюсь.

Я боюсь, что сюда полетят снаряды и раскидают разрывами старые бревна. Мне страшно, что штурмовики «Фантом» забасят низко-низко над зеленкой, ударят на бреющем полете по худосочной несушке во дворе из автоматической пушки и засеют бабушкин огород блестящими контейнерами с напалмом, сожгут пугало вместе с кабачками.

Я смотрю вперед, строго по курсу. Как сказал мне отец в тот день, когда я уезжал с фермы, чтобы отправиться во Вьетнам: - Как тяжело идти, обрывая корни.

На автобусной станции я прощаюсь с семьей.

Обри говорит:

— Будь добрым христианином, мальчик мой. Я прощаю тебе все, что ты наделал в прошлый вечер. Наверное, что-то нашло на тебя, что ты из себя так вышел. Надеюсь, у тебя на Севере все получится.

Одаряет меня своей тошнотворной приторной улыбкой, но руки не протягивает.

Мать берет Обри под руку и говорит:

— Видишь, Джеймс? Все у нас будет хорошо.

Она скованно меня приобнимает,- Не лезь никуда. Веди себя хорошо, и все будет нормально. Как устроишься - напиши, чтобы мы знали, где ты есть.

Бабуля обнимает меня и говорит:

— Жми до отказа, из всех сил, что бог тебе даровал, Джеймс. Да хранит господь душу твою. Мы все тебя любим.

— И я люблю тебя, Бабуля.

Семья забирается в кабину пикапа, а Сисси все еще меня обнимает. Сисси плачет. Она не говорит ни слова, только целует в обе щеки и протягивает мне подарок в пакете из коричневой бумаги.

Сисси утирает слезы рукавом рубашки и запрыгивает в кузов грузовика.

Черный пикап трогается в путь. Все машут руками. Обри сигналит.

Сисси не прекращает махать мне из кузова грузовика, пока не скрывается из виду.

Внутри пакета из коричневой бумаги - стеклянная банка из-под компота. В банке из-под компота полным-полно светлячков. Детишки в Алабаме зовут их «жучки-молнии».

Жучки-молнии испускают свет. Этот свет холоден, желт и по краям тронут зеленым.

Когда я замечаю огни «Бирмингемского экспресса», взбирающегося в темноте на холм, я откручиваю крышку с банки и швыряю ее прочь. Высоко поднимаю банку из-под компота над головой, насколько могу вытянуть руку, как будто я статуя Свободы.

Я бью по банке из-под компота шляпой, и сотня фосфоресцирующих точек как взрыв разлетается в ночном небе, они подмигивают как дульные вспышки в зеленке - сотня алабамских жучков-молний, живых, свободных и мерцающих как искры от костра.

1

Американский тележурналист и телеведущий XX века. Наибольшую известность получил как бессменный ведущий вечернего выпуска новостей CBS на протяжении лет с 1962 по 1981. Посетив Вьетнам во время войны и сняв документальный фильм о конфликте, Кронкайт выступил за ее прекращение.

2

Название военной операции, проводившейся морской пехотой США во время Войны во Вьетнаме в 1966 году. Целью морской пехоты было обнаружение и уничтожение подразделений северовьетнамской дивизии 324Б, проникшей через демилитаризованную зону в Южный Вьетнам. Операция началась июля 1966 года и сопровождалась серией разрозненных, но ожесточенных стычек и боев. августа операция завершилась. В ходе последовавшей операции «Прерия» морская пехота продолжала сдерживать силы противника до конца 1966 года.

3

Американский генерал, 25-й комендант корпуса морской пехоты США (занимал этот пост с января 1972 по июня 1975 года). Отмечен наградами за героизм, проявленный во время второй мировой войны, в битвах за Гуам (военно-морской крест), Бугенвиль (бронзовая звезда), и Иводзиму (легион почета). Командовал всеми силами морской пехоты во Вьетнаме с июня по декабрь 1967 года. Занимал пост заместителя директора ЦРУ в 1969-1971 годах.

4

Американский певец и актер, один из самых успешных исполнителей в истории США. Основоположник и мастер эстрадно-джазовой крунерской манеры пения. Известен как первый исполнитель многих «вечнозеленых» джазовых хитов.

5

Нгуен Тхе-то (Жиа Лонг) - первый император династии Нгуен (1802-1820), объединивший Вьетнам в единое государство после длительных гражданских войн. Под его правлением была основана Аннамитская империя (также известная как Вьетнамская империя), которая охватывала территорию современного Вьетнама. Жиа Лонг •заложил основы централизованного государства, укрепил власть монархии и модернизировал страну с помощью европейских технологий и специалистов.

6

Американский актер, кинорежиссер, продюсер, которого называют одним из столпов Голливуда. Десять раз выдвигался на премию «Оскар», из них восемь - в номинации за лучшую мужскую роль.

7

Американский киноактер, менее известен как актер радио и телевидения, исполнитель песен в фильмах.

8

Американская актриса, певица и танцовщица, секс-символ 1960-х и 1970-х годов. Обладательница пяти премий «Золотой глобус», одной премии «Эмми», а также дважды номинантка на премию «Оскар».

9

«Пурпурное сердце» - это военная награда США, которая вручается военнослужащим, раненым или погибшим в бою. Шутник думает, что его ранили и он заслужил эту медаль.

10

Голливудский актер австралийского происхождения, кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х годов. Прославился в амплуа отважных героев и благородных разбойников.

11

Силы специального назначения Армии США, более известные как «зеленые береты» - отборные подразделения Армии США, предназначенные для ведения партизанской войны и осуществления специальных операций (контрпартизанских, диверсионных, контртеррористических и так далее).

12

Политическая и военная организация, созданная вьетнамскими националистами и коммунистами в 1941 году для борьбы за независимость Вьетнама от французского колониального владычества и японской оккупации во время Второй мировой войны. Вьетминь был возглавляем Хо Ши Мином, который стал одной из ключевых фигур в борьбе за независимость Вьетнама

13

Саркастическое название, которое американские военнопленные дали тюрьме Хоа Ло в Ханое, Северный Вьетнам, где их удерживали во время войны. Условия в тюрьме были крайне тяжелыми, и она стала известна благодаря жестокому обращению с

14

Организация, основанная в 1967 году ветеранами Вьетнамской войны, которые выступали против конфликта и его последствий. Члены ВВППВ считали, что война была неэтичной и неуместной, активно выступая за ее прекращение и поддержку прав ветеранов. Организация привлекла внимание общественности своими акциями протеста, включая акцию «Winter Soldier Investigation» в 1971 году, где ветераны делились своими переживаниями и описывали военные преступления. ВВПВ стала значимой частью антивоенного движения в США, борясь не только за мир, но и за права ветеранов, страдающих от последствий войны, таких как посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР).

15

Название гербицидов и дефолиантов, использовавшихся американскими вооруженными силами во время войны для уничтожения растительности, которая могла служить укрытием для вьеткон-говцев и других противников. Это химическое вещество содержало токсичные соединения, включая диоксин, и вызвало серьезные последствия для здоровья людей и окружающей среды, включая рак и генетические нарушения.

16

Самый известный американский бандит и ганфайтер Дикого Запада, успевший убить человек, поучаствовать в самом кровавом междоусобном конфликте той эпохи и отправиться в могилу в года.