Тридцать дней в красной зоне. Заметки врача
Послесловие
Григорий Нарек
Тридцать дней в красной зоне. Заметки врача
Посвящается тем, кто согласился помогать
Всё написанное здесь – правда, изменены только имена действующих лиц. Начиная вести дневник – а делал я это в то же время, когда происходили описываемые события, так что вы читаете, в сущности, «бортовой журнал красной зоны», – я решил замаскировать коллег и друзей, родственников и знакомых, обозначив их псевдонимами и, кроме того, перенеся действие в Италию. Сейчас я понимаю, что мой замысел шит белыми нитками. Легко догадаться, что клиника, в которой работает автор, находится в Москве. Но я решил не перестраивать текст. Всё, о чем рассказано в моем дневнике, вполне могло происходить в Италии, да и в любой другой стране, где медики сражаются с новой пандемией.
Предисловие
Уважаемые читатели, для меня стало приятной неожиданностью, что мой коллега, близкий по духу человек, работая в экстремальных условиях пандемии – в красной зоне, – нашел силы и возможности делать заметки, которые легли в основу предлагаемой вашему вниманию книги. Она представляет большой интерес как для врачей, так и для пациентов, ковид-диссидентов и тех, кто испытывает ужас перед пандемией. Григорию Нареку удалось написать текст, одновременно очень правдивый и жизнеутверждающий. Редкий дар, когда о довольно страшных вещах удается писать с юмором, причем во всем видеть жизнь, которая продолжается, и, конечно, человека – с его проблемами, болью, горем, но также с радостями и верой в лучшее.
Крайне удачным мне показался прием автора – перенести место действия в Италию. Это помогло не «рассекречивать» коллег, ведь Григорий со свойственной ему наблюдательностью порой показывает не только их самоотдачу, но и забавные стороны. Итальянский колорит в книге позволяет немного отстраниться и не поддаваться тревожности. Спустя какое-то время после прочтения рукописи я понял, что данный прием на самом деле гораздо глубже: он позволяет увидеть вненациональный характер эпидемии, то, как болезнь делает всех равными. Новый вирус требует от нас сплоченности, солидарности, не знающей границ и различий. Врачи из разных стран обмениваются опытом и информацией, стараются поддержать друг друга, стремясь к общей цели – победить болезнь.
Для меня и многих моих коллег особенно ценно, что Григорию удалось запечатлеть нашу жизнь в это сложное время: пандемия пройдет, оставив след на каждом из нас и преподав нам уроки. Мы все поняли, что паника никогда не будет спутником эффективности, и то, как слаженно работали врачи в красной зоне, – тому подтверждение. Чтобы действовать точно, нужно сохранять трезвую голову и в то же время заботиться о себе – для экстремальных медицинских ситуаций это стопроцентное правило.
Очень важно, что останутся живые свидетельства, которые помогут нам не только транслировать полученный опыт тем, кто по разным причинам оказался далек от него (во времени, в пространстве), но и осмыслить его самим. Из этой книги можно понять, что позволяло врачам держаться на плаву в суровые моменты; можно увидеть, что врач – обычный человек со своими привычками, манерами, характером. Не циник, но и не бесстрашный герой, а профессионал, стремящийся выполнять ту работу, которую он для себя избрал, и делать это хорошо.
Берегите себя и своих близких.
Вожак стаи – Акела;
Баграт Гегамович Алекян, академик Российской академии наук
1. Начало
Самое плохое, как и самое хорошее, случается неожиданно. Поначалу страшным новостям из Китая никто не придал большого значения. Китай далеко, а смерть – то, что случается с другими. Как сказала сенсей, обучавшая меня судебной медицине, «пока я дышу – я бессмертен». Когда же мы поняли, что и нам в ближайшие дни предстоит сражаться с невидимым врагом, то изрядно растерялись.
Сам я – рентгенхирург и во время учебы не имел возможности посещать лекции и занятия цикла по инфекционным болезням. Но, как показал опыт последних месяцев, преподаватели этого цикла знают о новом вирусе немногим больше моего. В том-то и беда: знаний о вирусе COVID-19 мало, а лечить его надо.
2. Акела
Мой шеф и учитель Бенедетто Аллини – очень сильный человек. Не только физически.
В тот день он вызвал нас с Сандро и спросил:
– Вы согласны работать?
– А есть выбор?
– Есть.
Выбором мы не воспользовались: дали согласие и двинулись к выходу.
– Подождите, – остановил нас шеф. – Спасибо вам, но знайте: я вас отдаю в другую стаю, а потом, когда всё кончится, жду обратно.
И мы стали морально готовиться к тому, что нас вызовут для создания красной зоны – изолированного отделения клиники, в котором содержатся больные, зараженные особо опасными инфекциями.
Между собой мы часто называем шефа Акелой, по имени вожака волчьей стаи из киплинговской «Книги джунглей». В отличие от большинства других боссов он не сидит в своем кабинете, указывая сотрудникам, куда идти и что делать, а всегда находится на передовой, подавая пример остальным. Настоящий вожак стаи, ответственный и благородный.
И вот сейчас Акела на время распустил свою стаю, оставшись в одиночестве. Он должен был добыть для врачей и медицинского персонала средства защиты. Все клиники Италии именно теперь старались закупить как можно больше средств защиты, и наша тоже. Входить в красную зону незащищенным – то же самое, что отправиться в горящее здание без противогаза и в одних плавках. Вход в зону и выход из нее подчинены строгим правилам. По территории клиники нужно проследовать до помещения, где все сотрудники снимают повседневную одежду и оставляют ее там вместе с вещами, что обычно носят с собой. Далее они переходят в так называемый шлюз, где надевают хирургический халат, маску, похожую на водолазный шлем, респиратор с высоким (99 %) уровнем фильтрации, две пары хирургических перчаток и защитный комбинезон, полностью ограждающий человека от внешнего мира. Вся эта процедура занимает полчаса. При выходе из зоны нужно снимать средства защиты в обратном порядке, постоянно обрабатывая руки антисептиком, после чего тщательно вымыться в душе.
Итоги дня:
Во-первых, наша широко известная клиника закрывается и перепрофилируется. Во-вторых, мы с Сандро только что дали согласие работать в красной зоне. В-треть их, мы никогда там не работали, не умеем работать и не видели, как работают другие, – мы ведь хирурги. В этом ирония ситуации.
И наконец: все парикмахерские в нашем городе уже закрыты, а моя «стрижка» уже давно за гранью приличия.
3. Цезарь
Спустя пару дней нас пригласили на большое совещание у директора клиники, где были оглашены планы борьбы с эпидемией. Желающие могли высказаться, но сначала нам предстояло выслушать директора Анджело Ревини. Директора я считаю настоящим мужчиной, старшим товарищем, хирургом (именно в такой последовательности). Почему? Этот человек, известный на всю страну, мог бы шествовать по коридорам клиники величественно и отрешенно, подобно римскому императору. Но Анджело, встречая любого врача, даже недавно у нас работающего, всегда здоровается первым и протягивает руку. Двери его кабинета открыты для всех, кто нуждается в помощи или совете.
Помню, однажды вечером я отвел сына в школу единоборств и смотрел, как он тренируется на ринге. Позвонили из клиники, спросили, не могу ли я приехать. Сына нельзя было оставить – пришлось просить дежурного врача поискать кого-нибудь другого. Прошло двадцать минут, и на экране смартфона высветилось «Директор»:
– Добрый вечер, дорогой. Мне нужна твоя помощь.
Интересно, подумал я, что мешает ему просто велеть мне мчаться со всех ног в клинику?
– Чем могу быть полезен? – ответил я, одновременно отправляя жене СМС с просьбой приехать и заменить меня.
– У больного проблемы после операции, реаниматологи не исключают инфаркт. Посмотри, чем можно помочь. А помочь надо.
– Скоро буду.
– Извини, что пришлось потревожить.
Тут важно еще и то, что большинство директоров на месте Анджело уехали бы домой и там ждали результата. Каково же было мое удивление, когда я увидел его в клинике! До конца совместной операции, завершившейся около полуночи, он находился там с хирургами, медсестрами и молодыми ординаторами. Просто за компанию.
Еще один случай: я оперировал добрую знакомую Анджело, и в конечной фазе операции у нее возникли проблемы. В тот момент я подумал, что моей карьере конец. Но Анджело, остававшийся рядом со мной до часа ночи, просто ждал, пока ситуация выправится. Потом пожал мне руку и сказал, чтобы я отправлялся спать.
Надеюсь, понятно, почему я начал с того, что Анджело – настоящий мужчина и старший товарищ. О том, что он прекрасный хирург, и говорить излишне.
Вернемся к собранию. Директор начал так:
– Дорогие коллеги, для меня самое важное – безопасность сотрудников. Никто не бросит вас в бой без адекватной защиты. (Как потом оказалось, он сдержал слово.) Но не менее важно наше участие в общей миссии. Когда начинается война, все молятся на воинов. Сейчас началась война против невидимого врага, который сжигает людей изнутри. И все молятся на врачей. Нужна ваша помощь. Есть вопросы?
Все молчали.
Директор привел зловещие сведения о заболевших и умерших – у нас в стране, у соседей, в мире. И продолжил:
– Если кто-то захочет уйти – я не осужу. Это ваше право. И позже, когда эпидемия кончится, осуждать не буду. Но если можете, помогите.
Воцарилась глубокая тишина.
– С одной оговоркой: те, кто в одиночку воспитывает детей, те, кто старше 65 лет, и те, кто имеет хронические заболевания, в этой войне участвовать не будут.
В голосе директора слышались и грусть, и некоторая боязнь за коллег, и решимость защищать свой «Рим». В эту минуту мы чувствовали, что в каком-то – очень важном – отношении он всё-таки Цезарь. И нужно идти за ним.
В дальнейшем мы провели целую серию таких же, иногда очень долгих, совещаний, собраний с участием всех специалистов клиники. Подготовить клинику к приему людей, больных новоявленной чумой, было очень непросто.
4. Андреа
Андреа Чубелли – один из самых искусных и опытных сосудистых хирургов нашей клиники. Мы с ним тесно контактировали профессионально, совместно оперировали многих сосудистых больных. Иногда встречались на конференциях, где читали доклады и лекции. Два раза в неделю проводили консилиум, решая, как лечить новых больных, поступивших в клинику. Эту форму сотрудничества мы называли «сердечная команда». Обсуждение лечения больных специалистами разного профиля становится в последнее время модным методом. Но других «общих интересов» у нас не было… Не было раньше. Теперь, когда клинику решили перепрофилировать, врачей распределили по-новому. И мы с Сандро оказались под началом Андреа.
Большинство хирургов из его отделения по разным причинам не могли нам помочь. У кого-то обнаружились хронические заболевания – работа в красной зоне для таких людей равносильна игре в русскую рулетку, но с револьвером, в котором оставлен не один патрон, а почти полный барабан. Кто-то остался дома на самоизоляции. Андреа предстояло за несколько дней познакомиться с новыми сотрудниками, новыми условиями работы и одновременно переоборудовать свое отделение в стационар, где лечат особо опасную инфекцию.
– Что сказать? – обратился он к нам на первом, организационном совещании. – Теперь мы – одна команда. Будем вместе работать, есть, спать. (Некоторые шутливо переглянулись.) Я сам еще толком не пойму, что делать. Тридцать лет проработал в сосудистой хирургии, а вот теперь буду вместе с вами заниматься инфекционными болезнями. Не знаю даже – смеяться или плакать.
– Ничего страшного. Раньше я работал в хирургии, в онкологии, в аритмологии, – что ж, придется инфекционными болезнями заниматься, – отозвался Никола Ламберти. Никола – один из ведущих аритмологов нашей клиники, опытный врач. Энергичный, эмоциональный, с прекрасным чувством юмора, – словом, настоящий южанин.
– И у меня опыт пестрый, – сказал я. – Работал несколько лет на скорой помощи, потом – судебно-медицинским экспертом в морге, потом освоил мою теперешнюю специальность рентгенхирурга. Пришло время пополнить коллекцию.
Все засмеялись. И я тоже. Плакал я раньше, когда изучал эти специальности, поначалу переживая не столько взлеты, сколько падения. А в тот момент, на пороге красной зоны, вместив в одно предложение всю мою жизнь, я мог только смеяться. Было, правда, непонятно, почему смеются молодые коллеги… Видимо, у всех хорошее настроение. Пока…
Мы долго обсуждали нюансы облачения в форму и снятия ее, особенности защитных средств и респираторов. Меня удивляло, с каким вниманием Андреа слушал каждого. Обычно опытные врачи не склонны прислушиваться к тем, кто недавно окончил институт. А он не пропускал ни слова из того, что говорили молодые доктора и медсестры, которые задавали вопрос за вопросом и вносили предложения. После этого мы настроили рации для связи. Потом прошлись по отделению, то есть собственно по будущей красной зоне. Один из наших докторов (тогда я еще не знал его имени) надел всю амуницию целиком и ходил с нами – так сказать, тренировался. Мы обсудили, уже почти без улыбок, где будут находиться шахматы (моя идея), где будем пить кофе, смотреть
– Там, за углом и этажом выше, оставлены три койки, их мы занимать не будем…
Было ясно: эти койки для кого-то из нас. Все мы – по крайней мере я, Сандро, Никола, Валентино и еще один Никола (северянин по фамилии Малатеста) – понимали, что, несмотря на первоклассную систему защиты, всё-таки добытую директором и шефом, какая-то, и вполне значимая, часть двухсот пятидесяти медиков, начинающих работать в красной зоне, скорее всего заразится. Причем, судя по мировой статистике, самое меньшее пятнадцать из двухсот пятидесяти попадут на искусственную вентиляцию легких… Ну, посмотрим, что будет дальше. Пока я и сам не знаю.
Надо отдать Андреа должное: за пару дней он сделал всё, чтобы объединить сотрудников клиники, ранее не работавших друг с другом, в одну команду. Теперь мы называемся инфекционное отделение № 33. Даже групповую фотографию сделали.
И еще: когда наш коллега снял защитную форму, его лицо нас поразило – красное, потное, с глубокой четкой линией, пропечатанной очками и респиратором. Кошмарное зрелище. Если сорок минут оставили такой след, то что же будет после суток работы по схеме: «четыре часа в зоне, четыре часа отдыха – и так далее» (позже мы перешли на схему 6 + 6)? Неизгладимые рубцы?! Все поспешили отогнать эту мысль. Во всяком случае я. Может быть, я впечатлительнее других.
5. Зубная фея
За месяц до описанных событий со мной случилось следующее. Как у большинства людей, у меня есть четыре зуба мудрости. Три из них ничем не замечательны. Но четвертый, на нижней челюсти, почему-то устроился горизонтально, корнями вверх. Можно сказать, мудрость моя расположилась вверх тормашками. Надо было удалить зуб, пока он не превратился в небольшой заводик, производящий гной. Я оттягивал этот сладостный миг целых шестнадцать лет. И вдруг, ни с того ни с сего, решился. Записался на прием к моей близкой по друге Марии Чиньо, зубной фее всей нашей семьи. Но сама Мария – не хирург. Она направила меня к хорошему (в чем я смог убедиться скоро) специалисту, который согласился меня оперировать.
Два с лишним часа длились мучения. Не мои, вовсе нет. Современные анестетики избавляют пациента от болевых ощущений (пока хирург избавляет его от половины челюсти). Мучились моя зубная фея, врач и их доблестная ассистентка. Но всё сделали, и мастерски. Эта оценка опиралась на два критерия: я жив, и челюсть на месте. Затем Мария сама отвезла меня домой, не позволив взять такси.
Через две недели мне сняли швы, и я снова стал человеком – мог есть, жуя на обеих сторонах рта. И начал это делать поистине безудержно. За всё приходится платить: полость, оставшаяся после удаления зуба, инфицировалась, у меня заболели – и еще как! – висок, скуловая кость и нижняя челюсть (характерные особенности иннервации лица и тройничного нерва). И я опять оказался в кресле стоматолога.
– Нагноилось, – констатировала зубная фея. – Ты ел? С аппетитом, скажи честно?
(С друзьями можно выходить далеко за пределы врачебной этики.)
– Да, – ответил я смущенно.
Место нагноения промыли, положили туда лекарства, и меня отпустили домой. Перед уходом я спросил:
– Мария, я могу работать в красной зоне?
– Ты с ума сошел?..
И вот теперь я думаю: с одной стороны, я получил осложнения после операции на челюсти. Казалось бы, ничего хорошего. С другой стороны, можно быть не в числе тех, кто прямо сейчас начнет работать в красной зоне. Трусость? Не думаю. Я ведь дал согласие одним из первых. Конечно, всегда легче идти по проторенной дорожке… Так или иначе, всё, что ни случается, к лучшему. Меня записали в резерв клиники и велели ждать звонка.
Красная зона открывается завтра. Сандро и Никола-южанин идут работать первыми. Удачи, друзья.
Где купить еще бутылку кьянти? Та, первая, мне не очень понравилась.
6. Сандро
Сандро Новато – мой хороший друг. Как он сам говорит, мой первый ученик. Мне приятно, когда он так говорит. Надеюсь, и ему приятно, когда так говорю я.
Его портрет? Сандро веселый, шумный, любит шутить. И, как его называю я, одержимый. Он вполне мог бы придумать сотню причин, чтобы уклониться от работы в красной зоне. Но он именно одержимый. Одним из первых заявил, что будет работать. И завтра одним из первых войдет в красную зону. С ним будут младший врач, две медсестры, защитный костюм и «Отче наш».
Расскажу о Сандро чуть подробнее. Я познакомился с ним, когда сам окончил ординатуру и начал работать в одной из наиболее крупных столичных сердечно-сосудистых клиник. Мы быстро нашли общий язык, так как нас обоих можно смело назвать одержимыми работой. Потом он покинул альма-матер и ушел работать в другую хорошую клинику. Через три года мы снова встретились в одном из отделений клиники, где развернулись описываемые события.
На примере Сандро я понял, что понятие кармы действительно существует. Он хороший специалист, любит работать и готов это делать с раннего утра до поздней ночи. Но постоянно связан какой-то невидимой нитью с трудноразрешимыми проблемами. Не в том смысле, что он их создает, нет, – а в том, что какая-то непостижимая сила приносит его именно туда, где такие проблемы возникают у других. Так, он часто оказывается именно в той операционной, где происходит остановка сердца, требующая реанимационных мероприятий и разряда дефибриллятора. Причем в подавляющем большинстве случаев выясняется, что Сандро просто шел мимо. Или, скажем, в начале пятого мы кончаем работать и уезжаем по домам, а в начале одиннадцатого он мне звонит и спрашивает, каким было состояние такого-то больного утром, – и по самому вопросу я понимаю, что пациенту сейчас плохо и спрашивающий находится рядом с ним. И это может быть даже не его больной. Он – настоящий одержимый.
А еще Сандро – знаток истории и вооружений. Но тут не стану вдаваться в детали: у каждого свои интересы.
Но что нас объединяет – так это веселый природный нрав и, закономерно, любовь к анекдотам. Мы сами похожи на героев известного анекдота, в котором обитатели тюремной камеры разражаются смехом, когда кто-то из них называет номер из знакомого всем набора: «двадцать пятый», «сорок третий» и т. п., а новичок, только что помещенный в ту же камеру, объявляет: «семьдесят третий» –
Кстати, наши любимые анекдоты – № 1 и № 13.
7. Прелюдия
Как я уже сказал, война началась без меня. На дежурство в этот день заступили Никола Малатеста (он же Никола-северянин) и Сандро.
В другом конце нашего города находится очень крупная инфекционная больница на 1300 коек. По рассказам знакомых коллег, после открытия она заполнилась за два дня. Наша клиника в условиях инфекции была перепрофилирована с резервированием фонда в 170 коек. Вопрос: сколько времени понадобится, чтобы ее заполнить? Несколько часов? Оказалось, не так быстро.
Будильник поднял меня рано. Жду сообщений в нашем коллективном чате. Их нет. Скоро полдень: такая же тишина. Писать самому? Я дома сижу, а коллеги там. Не хочется вести себя некорректно. В голове одна мысль: кто-то из нас заболеет. А некоторые даже… Всё может случиться.
В пять часов вечера не выдержал Никола Ламберти: «Коллеги, есть новости из красной зоны?»
Последовал ответ, что в наше отделение положили одного пациента. Не тяжелого. Просто с положительным результатом тестирования на вирус.
Через час в чате появилось сообщение Андреа Галлисто – отличного специалиста, трудоголика, весельчака (тоже истинного южанина), крайне обаятельного человека:
«Это молодая пациентка 45 лет. Состояние средней тяжести. По легким всё не так плохо. Занимаемся». Еще он написал, что следующая смена должна прийти утром в 7:45, так как сдающим смену для выхода из шлюза зоны требуется много времени.
Очень хорошо, что директор и его помощники организовали для проживания сотрудников и молодых специалистов, стажировавшихся в клинике, номера в отеле, и не самом плохом. Те, кто не мог обеспечить для себя изоляцию после выхода из зоны, получили возможность жить в изолированной части отеля, не вступая в контакт ни с другими проживающими, ни с семьей. Может быть, затратный и не самый расчетливый, но безусловно гуманный, разумный шаг, повысивший безопасность и врачей, и окружающих. Хорошо, когда у руля клиники стоят профессиональные медики, а не бизнесмены.
Утром следующего дня я узнал из нашего чата, что за сутки в отделение были госпитализированы восемь человек – все с положительным результатом тестирования и в состоянии средней тяжести. Но это не шло в сравнение с проблемами, о которых рассказывали другие клиники. Мы в это время обсуждали не столько поток больных, сколько работу в средствах защиты. Нас предупреждали, что это крайне дискомфортно, что порой приходится «доделывать» существующие средства с помощью лейкопластыря и бинтов (добавляя по вкусу немного мата).
Мое утреннее общение с Николой и Сандро оказалось довольно забавным.
– Как дела, коллеги? Как красная зона? Поглотила полностью или частично? Как маски?
Три часа никто не откликался. Первым на связь вышел Сандро:
– Ощущение, что мне на лицо села сама госпожа удача, у которой есть еще и сифилис.
В переводе: «Медицинский респиратор и защитные очки очень сильно давят на лицо, особенно в области носа и губ, что приводит к значительным потертостям и раздражению кожных покровов».
Никола тоже мой ученик, и в него я, что называется, вложил всю душу, научил почти всему, что умею сам. Он всегда настроен оптимистично и никогда не жалуется. Вот и сейчас:
– Жарковато, но жить можно. Я всё равно не смогу описать свои ощущения так же ярко, как Сандро.
После этого в чате снова наступила тишина. Все легли спать.
Мне хотелось узнать о впечатлениях других коллег и друзей, особенно реаниматологов, которым всегда выпадает наиболее тяжелая работа. Решил написать Андреа.
– Привет, дорогой. Сколько в реанимацию поступило?
– Четверо, в том числе один врач. Заразился на работе. Двусторонняя пневмония, тяжелая. Неделю болел, думал – всё лучше становится, и вот на тебе. Типичный врачебный сценарий.
– Что будете делать?
– Пока просто дышит кислородом, без искусственной вентиляции легких. Ну и терапия обычная. Дай бог, вытащим.
Забегая вперед, скажу, что того врача наши реаниматологи выходят и через день отправят в отделение на долечивание. Этот случай оказался удачным.
8. Средневековье
Я сижу в загородном доме с семьей. Почти досмотрел «Игру престолов». Хороший фильм, ничего не скажешь. Условное средневековье. И вот, глядя, как герои рубятся мечами и топорами, невольно начал размышлять. Как долго тогда жил обычный человек? Лет сорок – пятьдесят? Его жизнь могли внезапно оборвать грабители или солдаты, вульгарный аппендицит или другая (по нашим меркам, нехитрая) хворь, а главное – практическилюбая инфекция. Ситуация почти не менялась до появления антибиотиков, которые были открыты – с исторической точки зрения – буквально «вчера».
В Праге есть памятник в честь победы над чумой. И в Вене, по-моему, тоже. Победы?! Еще недавно мне казалось очевидным, что я родился в самые прекрасные времена в истории человечества. Чумы нет. Нацизм побежден. Люди больше не умирают от кровоточащих, рваных и гниющих ран. Как выяснилось, по-настоящему изменились только средства массовой информации. А угроз меньше не стало.
Сегодня третий день существования красной зоны в нашей клинике. Весь мир борется с пандемией. Вот уж не думал, что это слово когда-нибудь вновь станет актуальным. Я поговорил с Марио Седжио – это наш аспирант, подающий очень большие надежды; во всяком случае, Акела, который поклоняется только одному богу – работе, уже занес его номер в свой телефон. Вместо ответа на вопрос «как дела?» Марио, сдавший смену сегодня утром, просто прислал свою фотографию. И я увидел, что крупный нос Марио напоминает мясной фарш. Красный, раздраженный, опухший, исцарапанный. Дело в том, что респиратор должен быть плотно, герметично прижат к лицу, чтобы не осталось ни одной бреши, через которую зараженный воздух может, минуя фильтр респиратора, проникнуть в дыхательные пути. Очки, которые надевают сверху, тоже должны быть прижаты плотно к лицу. И в таких доспехах нужно провести четыре часа. Анджело и его команда с самого начала, хотя им это стоило изрядной нервотрепки, установили норматив, безопасный для врачей. Насколько я знаю, в других клиниках врачи вынуждены работать в красной зоне намного дольше и даже в гораздо более слабых средствах защиты. Но у нас – как и должно быть в хороших клиниках – работают по схеме, которую я изложил выше: четыре часа работы, четыре часа отдыха, и так сутки.
Признаю: наиболее художественно описал состояние своего
9. Началось
Работа уже на полном ходу, а я всё еще лечусь. Дома, в приятном обществе любимой жены и троих детей. И чат нашего отделения № 33 проснулся сегодня утром раньше меня. Пишет Никола-южанин:
– Доброе утро, коллеги. Что слышно на передовой?
Андреа:
– В отделении уже 18 пациентов, все стабильные, слава богу.
Сандро:
– Как состояние по кислороду?
Андреа:
– Пока всем хватает.
Андреа, как руководитель отделения – в отличие от остальных врачей, которые после суточной смены могли ехать домой или в гостиницу, – должен был находиться на службе каждый день, по 12 часов, обеспечивая материалами и лекарствами всех, кто работает в красной зоне.
Прошло еще несколько минут, и в чате появился другой коллега, с которым я еще не был близко знаком:
– В отделении уже 22 пациента.
Откликнулся аритмолог Валентино Васкони:
– Вижу, вы поймали кураж?
Из красной зоны ответили:
– Бригады скорой помощи поймали, ага.
Лучше сказать, что вирус поймал кураж…
(Существенная деталь: в красной зоне нельзя иметь при себе никаких личных вещей – ни мобильников, ни украшений, ни даже нательного белья. Точнее, из красной зоны ничего нельзя выносить – только то, с чем ты пришел на этот свет. Так что во время дежурства реплики в чате поступали лишь от тех коллег, которые вышли из зоны на положенный четырехчасовой отдых. Попутно замечу, что руководство клиники позаботилось и о нашем нормальном питании. Об этом чуть позже.)
К середине третьего дня клиника приняла лишь сто пациентов. Приятный сюрприз. Неужели вирус начал слабеть? Надо поговорить с реаниматологами, у них всегда жарче. И к концу недели выйти на работу – что бы там ни было с моим зубом.
Так я думал примерно до семи часов вечера. А после семи понял, что это было затишье перед бурей. В наш чат посыпались сообщения от Николы; потом подал голос Сандро, причем эффект был такой, как если бы он стоял за спиной Николы и ударил в большие медные музыкальные тарелки. Судите сами.
Никола:
– Сегодня, конечно, похуже. Настоящая жара пошла.
Я:
– Тяжелые?
– Да, в первую мою смену вроде ничего были, поражения легочной ткани максимум 10 %. Сегодня КТ показывает 50-процентное поражение.
– А как вы их лечите? По рекомендациям ВОЗ и нашего министерства?
(Трудно было задать более глупый вопрос. Но добрый Никола меня пощадил; не уверен, что я бы поступил так же.)
– Конечно, точь-в-точь. Администрация даже намного усилила режим обходов, в сравнении с рекомендациями. Как только обойдем всё отделение, тут же идем по новому кругу. Постоянно измеряем все показатели. И ни одной контрольной КТ не упустили. Всё работает как часы, Анджело строго следит за этим. Нас самих тестируют раз в неделю. Сейчас неделя не прошла, но уже сделали первый тест. Всё нормально, вот только больные тяжелеют. А я-то не очень верил телевизору…
И тут ударил в тарелки Сандро:
– Один поступил – у него все 100 %. В реанимации уже двенадцать человек. А шесть на трубе (на медицинском сленге это означает экстубацию, прекращение искусственной вентиляции легких), прямо из приемного покоя подняли. Говорил же: скоро мы будем с головой в дерьме.
Зная Сандро, я понимал, что он выбирает выражения. Через пару минут в другом канале связи я полностью насладился поступившим от него более ярким и эмоциональным отчетом, который можно было резюмировать так: «всё очень скверно».
Я отложил мобильник в сторону, даже затолкал под спящего сына, чтобы не было желания читать снова. Парни воюют с этой заразой, а я сижу дома. И враг мало-помалу наступает. Что ж, осталась неделя ожидания. Посмотрим…
10. Король Артур
Пятый день. Дела идут переменно – то черная, то белая полоса… Видимо, сейчас переходная стадия. Только что я узнал, что заболел очень близкий друг, хирург-онколог Артуро Баттиста, работающий в другом госпитале. Тоже одержимый. Если предложить Артуро выбор между обедом и очередным пребыванием в операционной, он, наверное, скажет: «Скальпель». Или: «Обработаем кожу». На сей раз его попросили не заглянуть в операционную, а дежурить в красной зоне. В последние две недели Артуро дежурил дважды. И вот я узнаю, что он дома – еле живой.
– Как ты себя чувствуешь?
– Привет! Одним словом?
– Нет, подробно.
(Одно слово, каким Артуро мог описать свое самочувствие, было нетрудно угадать, но я хотел получить более точную информацию.)
– Я чуть не умер в первую ночь. Резко поднялась температура. По-моему, до 390 или 400 по Цельсию.
– То есть до 39 или 40?
– Нет, болван, всё правильно! Я превратился в вулкан! Жена трижды за ночь полностью перестилала постель! Брат, я чуть не умер. Болели все суставы. Даже суставы пальцев. Вокруг глаз – полыхающий свет, сами глаза болели зверски, я не мог даже на миллиметр перевести взгляд. Всё болело, даже брови. Даже ноздри. Даже мысли. Начал болеть лоб – сильнее, чем когда я попал в аварию и мерился силами с рулем своей старой машины. Ту схватку я выиграл. А эту почти проиграл. Потом начался кашель – громкий, громче крика Тарзана.
– Так и будешь говорить метафорами?
– Ты сам не захотел, чтобы я обошелся одним словом.
– А КТ легких сделал?
– Еще нет. Пока наслаждаюсь общением с семейным врачом, который пришел ко мне на следующее утро. Знаешь, Эйнштейн однажды сказал гениальную вещь: «Безграничны только вселенная и человеческая глупость. Хотя в первом я не уверен». И действительно – врач меня выслушал, понял, что я работал в красной зоне, и поставил диагноз: острый фарингит…
(Необходимое примечание: при поражении новым вирусом фарингита обычно в чистом виде не бывает, только в сочетании с чем-то другим.)
…ну и что мне теперь делать? Я просил поставить ОРВИ! Чтобы ко мне ходили доктора, чтобы я мог на две недели уйти на изоляцию. А ведь у меня и вправду ОРВИ. Острая респираторная вирусная, мать ее, инфекция. Но с диагнозом фарингит я могу и должен выходить на улицу, ходить на КТ-исследование, продлевать документы о нетрудоспособности… И контактировать со всеми, кто мне встретится. А всё потому, что Эйнштейн был прав!
– Что же ты не попросил написать ОРВИ? Сказал бы, что ты тоже врач!
– Пытался! Он твердил, что уже поставил диагноз.
– Боже, какая тупость!
– Это не тупость! Это лень! Грязный ублюдок просто не захотел переписывать больничный лист.
Я
Мы знакомы со школы: вместе играли в футбол, пили вино, веселились на тусовках. Артуро крепкого сложения – но для этой дряни телесная конституция не имеет значения. Его иммунитет оказался слабее, чем агрессия вируса.
Будем надеяться… Но Эйнштейн действительно был прав.
11. Приглашение
Сегодня позвонил Андреа Чубелли.
– Доброе утро, не разбудил?
– Нет.
(Не разбудил, но оторвал от созерцания падающей капли, долго висевшей на ветке за окном. Так я и не смог насладиться последним мгновением существования этой капли. Я думал о том, что в ней могут находиться сотни тысяч вирусных частиц и столько же бактерий. Иными словами, целый мир, который будет убит земной гравитацией.)
– Вы по-прежнему готовы работать?
– Да, конечно. Я звонил пару дней назад, сказал, что с зубом всё в порядке, но мне ответили, что я пока в резерве, нет мест.
– Место есть. Я освободил от работы доктора Марио Седжио.
– Почему?
– Вы видели его нос?
– Только на фотографии. Поцарапан.
– Нет, не поцарапан. Он практически уничтожен. Еще немного, и начнется некроз кожи. Лицо будет вконец обезображено. Респиратор и очки слишком сильно давят на горбинку носа, с каждой сменой зрелище всё кошмарней. А затягивать маску слабее никак нельзя.
– Понял. Христианский поступок.
– Спасибо, что согласились. Жду на работе.
Андреа был явно доволен моим ответом. Но его поступок в самом деле заслуживал похвалы.
В понедельник приду в клинику, Анджело подпишет мой допуск в красную зону, и, так сказать, добро пожаловать в ад. Осталось решить одну проблему. Мой нос, отличавшийся прекрасной и величественной горбинкой, был щедрым даром природы. Я не имел к нему ни малейших претензий. Но обычный респиратор наверняка отправит меня, как Марио, на скамью запасных. Нужно подумать о чем-то более анатомическом. Этим я займусь завтра. А пока еще поразмышляю о судьбе мира, который был только что беспощадно разрушен земным тяготением.
Я уйду в зону, скорее всего, на два месяца. Семья будет жить в загородном доме, я – в городе. Буду скучать, особенно по маленькой Джельсомине. Завтра, если получится, напишу о том, что видел своими глазами.
В нашей клинике уже есть один умерший. Он поступил с большим опозданием, хотя давно мучился кашлем. Легкие оказались поражены более чем наполовину. Ему было за восемьдесят, много сопутствующих заболеваний. Пианист. Жил долго, умирал тоже долго. Врачи всем отделением старались как могли, не получилось. Очень жаль. Про себя думаю: дай бог и мне прожить 80 лет, а там видно будет, как предпочел бы уйти я.
12. Первый день
Сегодня первый день моей работы в красной зоне. Начну с мысли, пришедшей ко мне через час после того, как я надел защитный костюм и респиратор: «Жесть!» Потому что у меня начал чесаться угол правого глаза. Настоящий ад… Одна песчинка ни для кого в этом мире не имеет значения. Но если песчинка попадает в глаз снайпера именно в тот момент, когда он целится в противника, она тут же становится эквивалентом человеческой жизни. А если предположить, что это военачальник, от которого зависит ход войны, цена песчинки увеличится до нескольких сотен тысяч жизней. Примеры можно умножить: водитель грузовика, пилот самолета, идущего на посадку, и т. п. К счастью, от уголка моего глаза не зависели судьбы множества людей. Но легче от этого не было. Почесать нельзя: глаз под маской. Выйти из зоны и оставить отделение без врача тоже нельзя, однако и терпеть невозможно. Кроме того, еще через час я понял, что если обычный человек состоит из воды на 68 %, то во мне к настоящему моменту ее меньше половины. Через три часа я подумал, что пальцы, на которых несколько часов надеты две пары перчаток, стираются так, что, видимо, не дают отпечатков. Когда кончился последний час, я завершил обход, сделал все назначения, сел и задумался. Оказывается, не нужен гуру, чтобы научиться медитировать и выключать сознание, – достаточно провести четыре часа в костюме биологической защиты.
Что касается больных, то, к моей радости, двадцать восемь из двадцати девяти чувствовали себя намного лучше. Половина еще получала увлажненный кислород через носовые канюли, но состояние почти всех резко улучшилось. Пневмония отступала, мы отвоевывали всё больше сегментов легочной ткани больных.
Важный штрих: медсестры, помогая нам надевать костюмы, пишут наши имена маркером у нас на груди, чтобы пациенты могли к нам обращаться и понимали: перед ними врач или медсестра.
Сегодня мы работали с Николой Ламберти. Аритмолог и рентгенхирург выхаживали больных с пневмониями. Пути Господни неисповедимы, да. И работать с Николой – одно удовольствие.
Коллеги из отделения реанимации творили чудеса. Если в одной из крупнейших клиник города за месяц работы врачам удалось снять с трубы только трех пациентов, то у нас за неделю сумели вытащить пятерых и даже перевести из отделения на долечивание. Хвала вам, Андреа Галлисто и Мариза Романо! Одна просьба: берегите себя.
Есть и тревожная весть: наш сотрудник был госпитализирован. Мы все знаем, на что шли.
13. Первый опыт отдыха
Возвращаясь после дежурства домой, я прежде всего постарался никого не встретить ни в лифте, ни в подъезде. Это мне удалось. Далее предстояло решить три задачи. Во-первых, при надевании маски я буквально каждый раз вырывал себе пучок волос (не говоря уже о том, что чем волосы длиннее, тем выше риск инфицирования). Нужно было подстричься. Во-вторых, иммунная система человека полностью состоит из белков, и, соответственно, для ее обновления требуется постоянное поступление белков в организм. Нужно было как следует поесть. В-третьих – фактически во-первых, – нужно было отдохнуть! Я безумно хотел спать. Но начал всё-таки с того, что установил на машинке для стрижки длину восемь миллиметров и, затратив минут двадцать, подстригся. За красотой я не гнался: моей целью было укоротить волосы. Принял душ, поел, лег и попытался заснуть. Не спалось. Думал о пресловутом вирусе. История человека разумного насчитывает десятки тысяч лет – если же избрать отправной точкой цивилизацию шумеров или более известных египтян, то набирается около семи тысяч. Почти всё это время мы ничего не знали о вирусах. Впервые вирусы были описаны как патогены, поражающие табачный лист, только в 1892 году. Для нас они до тех пор не существовали, но в настоящий момент, хотя мы их по-прежнему не видим, их существование более чем реально.
Я открыл глаза через четыре часа. И снова закрыл от резкой боли:
Затем Siri по моей просьбе позвонила другой приятельнице, на чью доброту и отзывчивость я мог твердо рассчитывать. В самом деле, уговаривать не пришлось, и через каких-нибудь двадцать минут, пока я слушал «Nothing else matters» группы Metallica, у меня под дверью – «справа под рукой», как сказала моя спасительница, – оказался пакет с офтальмофероном, искусственной слезой и окомистином. До двери я добирался ползком. Будь у нас на лестничной площадке камеры видеонаблюдения, они запечатлели бы удивительную и забавную картину: в дверях появляется человек на четвереньках и с закрытыми глазами, ощупывает порог, нашаривает пакет и медленно ползет обратно.
Я долго собирался с духом, потом, преодолевая мучительную боль, разлепил веки и начал процедуру. Обкапал лицо, нос, рот, волосы… Кое-что попало и в глаза. Дополз до кровати, улегся. Теперь я знал, где находится центр необъятной вселенной: у меня в левом глазу. Собственно, вся вселенная вместилась в мой глаз: остального-прочего я не видел, ни в чем не нуждался и ничем не интересовался.
14. Отдых, уже всерьез
Утром меня разбудил ветерок, обдувавший спину. О, я жив, уже хорошо. Медленно, крайне осторожно приоткрыл глаза: не болят! Нос дышит. Глаза видят. Поверьте: больше ничего для счастья и не надо.
Никогда еще я не ел с таким наслаждением спагетти, не пил воду, не чистил зубы. Жаль, нельзя выходить из дома: на улице прекрасная погода, солнце.
Впереди был еще целый день отдыха – первый ушел на борьбу с воспалением глаз. Я провел его в идиллической обстановке: красное темпранильо и твердый сыр, старые фильмы, в том числе «Старое ружье» с Роми Шнайдер (если не видели, настоятельно рекомендую).
Тик-так, тик-так… Как там дети? Жена сказала, что старшая дочка заболела, ночью температура поднялась до 39. Но утром, можно сказать, пришла в норму. У младшей резались зубы. Сын, как всегда, не горел желанием делать уроки, предпочитая чтение книг и научные фильмы об исследовании космоса.
От коллег я узнал, что в клинике находится уже 150 пациентов. За вторую неделю умерли только двое: пианист, о котором я говорил, и преподаватель физики.
Беседуя с врачами из других клиник, мы с коллегами приходили к выводу, что у нас работа поставлена очень хорошо. Не зря Анджело задолго до приема инфицированных приложил столько сил, вникая во все детали организации. Не зря Бенедетто Аллини провел бессонную неделю, постоянно обновляя систему защиты. Не зря руководитель отделения реанимации проводил все дни вместе со своими докторами на работе. Кстати, Андреа Галлисто, Маризе Романо и их команде удалось снять с трубы уже пять человек. Просто фантастический результат, если учесть, что в других клиниках на трубе умирали не менее половины пациентов. У нас семь пациентов из пятнадцати уже были экстубированы. (Разумеется, дальнейшую судьбу этих больных и последствия для их здоровья предсказать не так-то просто. Но сейчас они спасены.)
Берегите себя, Андреа и Мария! Вы и ваши коллеги работаете в красной зоне сутки через сутки. А я жалуюсь, что у меня болит глаз…
15. Привыкаю
Сегодня заступаю во второй раз. Хорошо, что мы с Николой Ламберти уже спелись, составили своеобразный дуэт – я ведь тоже южанин.
Я пришел в клинику первым. Бодрый, довольный, шумливый Сандро, сдавая смену, растолковал мне важные детали, объяснил, какие манипуляции потребуются для каждого больного и т. д. Обменялись анекдотами: «пятый», сказал он, но я возразил: «сейчас больше подходит первый, про солнышко». Посмеялись, но по глазам Сандро я видел, что он хочет что-то сказать и ждет паузы.
– Муж Камиллы лежит в реанимации на трубе.
Последовало продолжительное молчание. Это был мой пациент: парой лет раньше я трижды оперировал ему сердце, подружился с ним. Камилла – врач из нашей клиники.
Мы молча разошлись по своим делам: Сандро отправился дезинфицировать маску, а я спустился сделать внутримышечный укол иммуномодулятора, который, по моей теории, должен был стать дополнительной степенью защиты – наряду с респиратором и противочумным костюмом. Потом я снова поднялся в ординаторскую, немного пошутил с Андреа и решил выпить кофе, который утром сварил Сандро.
Сандро позвонил через полчаса после того, как мы попрощались и он уехал.
– Ално… я потервул натаз… я не могу. Бартакц…
Он говорил так, словно его только что хватил инсульт.
– Что с тобой?
– Бде пдоко. Амне яго. Едь едь. Ееедь…
Кое-как мне удалось понять главное: Сандро внезапно стало плохо, его трясет, он развернул машину и пытается ехать обратно в клинику. Просит встретить его у входа с пульсоксиметром. Что, если он подцепил вирус, подумал я, и сейчас переживает цитокиновый шторм – резкий иммунный ответ, который действует на организм как колоссальная доза яда и способен убить человека за несколько десятков минут? Меня буквально парализовало от ужаса.
– Езжай в приемное отделение! Терпеть и дойти до цели! Понял?!
Кошмарное, нечленораздельное мычание в ответ…
Я позвонил в приемное отделение, рассказал о беде с Сандро и попросил быть наготове. Через пять минут я снова позвонил Сандро. Он ответил совершенно другим, почти нормальным голосом:
– Я доехал. Меня отпустило. Было очень страшно. Сузилось поле зрения. Всё поплыло. Я уже чувствовал косу старухи у себя в заднице. Что теперь делать, не знаю.
Голос Сандро меня немного успокоил.
– Иди в приемное отделение! Я там всех поставил на уши. Тебя ждут.
Сандро вышел на связь только через сорок минут, послав мне следующее удивительное сообщение: «Вылей это пойло из кофемашины и не вздумай его пить».
– Ты отравился кофе?
– Нет. Но это не кофе, а бомба. Вылей!
Чуть позже он позвонил и рассказал, что коллеги сделали ему анализ крови на глюкозу, измерили сатурацию кислорода в крови и давление. И пришли к выводу: из-за сильнейшего обезвоживания в ходе дежурства, не компенсированного достаточным потреблением воды, длительного голодания (он ел только ночью) и переутомления – в совокупности с бомбическим кофе – показатель глюкозы упал до значения 2,5 ммоль/л (норма 3,3–5,5 ммоль/л), и давление резко снизилось (отсюда «речь инсультника»). Рядом со мной в это время находилась наша врач-эндокринолог, подтвердившая, что дело вполне могло кончиться инсультом. Наверное,
Через два часа я пошел одеваться для красной зоны. Мы готовили к выписке очередных троих пациентов. Пока всё шло как мы планировали. Но муж Камиллы… тяжелая мысль. Вся надежда была на наших реаниматологов.
После двух часов работы в красной зоне я оставил напарника с больными и поднялся в реанимацию. Мой пациент был погружен в медикаментозный сон, вокруг него сновали врачи. Старшим по смене сегодня был Аттилио – прекрасный специалист, с опытом выхаживания пациентов после тяжелейших ожоговых травм. «Ну, Аттилио, не дай этому вирусу забрать хорошего человека», – попросил я его мысленно.
Спустился в наше отделение, начал обход с Николой Ламберти. Стандартный рабочий день в красной зоне. Вот только за час до окончания смены Никола повредил защитный костюм и был вынужден покинуть зону раньше времени. Он рвался обратно, не хотел оставлять меня одного, но было ясно, что возвращаться не имеет смысла: правильный выход из шлюза и обратный вход в красную зону занимают как раз примерно час.
Через полтора часа вышел из зоны и я. Помылся, облился с ног до головы всеми видами антисептиков. Теперь – есть, пить и спать. В два часа ночи снова зайдем в зону, и я обязательно проведаю мужа Камиллы.
16. Война план покажет
Сегодня мой десятый день в красной зоне. Всё чаще вижу тяжелых больных, всё лучше понимаю ужас происходящего. Мне никогда не случалось видеть стольких тяжелых больных одновременно. Хотя приходилось сталкиваться со страшными вещами, особенно во время работы судебно-медицинским экспертом. Видел я и мешки с телами погибших в авиакатастрофе, и трупы с десятками ножевых ранений, и жертв группового убийства, и так называемый колумбийский галстук. Как-то полиция принесла мне, фигурально говоря, одно лицо, оставшееся от человека, который попал под поезд, – прочее было срезано и размазано по вагону. Видел чудовищные ожоги, иногда – сухой, обугленный кровавый фарш. Осматривал утонувших, отравившихся, избитых до полусмерти. Это было жутко – и всё же, как принято говорить, в порядке вещей. Случается… А вот то, с чем пришлось столкнуться теперь, пугало совсем по-другому. Если бы тот человек не был пьян и вовремя увидел поезд, он остался бы жив. Если бы погибший в пожаре знал, что уснет и сгорит, он не стал бы курить в постели. Во всех подобных случаях между поведением человека и гибелью есть причинно-следственная связь. Теоретически можно избежать плачевного исхода. А тут – нет. Человек приходит домой, ужинает, садится смотреть телевизор с семьей, и в течение часа его температура взлетает до 38–39 градусов. Дальше – как повезет. Спору нет, восьми пациентам из десяти везет. Но как заранее узнать, в какой группе окажетесь вы?
В нашей цивилизации обычно высоко ценят человеческую индивидуальность, но история знает ситуации намеренного обезличивания, когда индивидуальность стирают, присваивая людям некий код – скажем, номер заключенного тюрьмы или концлагеря. В ослабленной форме это существует и в командных видах спорта (ср.: «у них особенно хороша "десятка"»). Врачи в обычное время, передавая друг другу информацию о пациенте, часто не называют имени и фамилии, говоря просто: «пятая палата, третий слева». Теперь это обезличивание, отчасти неизбежное в условиях многочисленности социальной группы, опиралось и на другой параметр – долю поражения легочной ткани. Например: «пятая палата, третий у окна, 67 %». Подчас это звучало не просто странно, но и страшно: «в пятой палате слева у окна было 35, а вчера стало 68». Что означает: у пациента при поступлении было поражено пневмонией 35 % общей массы ткани легких; сейчас – уже 68 %. То есть почти 70 % легких практически не работают. Легочная ткань – воздушная материя, одно легкое весит обычно около 500 г. Но когда каждое легкое начинает весить более 2 кг, это значит, что оно не просто не дышит, а стало источником чудовищного воспаления в грудной клетке, подобием ядерного реактора, сжигающего человека изнутри.
Поезд можно увидеть издалека. А здесь видимость часто лишь свидетельствует о том, что ничем не поможешь.
Десятый день всё-таки оказался хорошим и никого не добавил к двум пациентам, умершим раньше. Герои-реаниматологи продолжали спасать тяжелых больных, мы с Андреа Чубелли, со своей стороны, выписывали по три-четыре пациента в день. Может быть, мы хорошие врачи; может быть, нам везет. Война план покажет. А пока – будем радоваться каждому удачному дню.
17. Николетта
Сегодня утром не спалось, приехал на дежурство рано. Вообще привычный график сна и бодрствования пошел насмарку – хуже, чем при многочасовых перелетах.
Сандро и Никола Малатеста уже вышли из зоны и наводили марафет: мазали лицо цинковой мазью, чтобы бороться с жуткими опрелостями, возникающими там, где давят респираторы. В ординаторской чувствовалось спокойное, даже веселое настроение. Никто из врачей не заболел, на улице светило и уже ощутимо пригревало солнце, состояние больных в основном не внушало опасений, – только один, которого Сандро с его помощником во время прошлого дежурства перевели в реанимацию, оставался на ИВЛ. Но и ему не стало хуже.
За час до входа в зону меня вызвала по рации Николетта Ираче. Обсудили, как идут дела.
Врачей можно классифицировать на основании разных критериев. Хорошие и плохие, заботливые и безответственные, образованные и недоучки, терапевты и хирурги… В моей системе координат врачи делятся на три группы. Во-первых, «одержимые». Их в первую очередь интересует не зарплата и не условия работы, а сама медицинская проблема; их девиз – ввязаться в бой, а дальше видно будет. Во-вторых, профессионалы сферы медицинских услуг. Это по большей части хорошие специалисты, досконально знающие свое дело, добросовестные, но не лишенные трезвого расчета в том, что касается их действий, оценки рисков, учета карьерных перспектив и целей. В обмен на деньги (зарплату в государственных клиниках или оплату частных консультаций) они предоставляют больному профессиональную помощь. В-третьих, мерзкие, двуличные эгоисты, которые карабкаются по карьерной лестнице любыми средствами, пресмыкаясь перед начальством, тираня подчиненных и безнаказанно злоупотребляя властью над пациентами. Впрочем, примерно такую же картину, я думаю, можно наблюдать и в других профессиях. Врачи, к сожалению, не исключение.
Николетта, без тени сомнения, относится к первой категории. Ее одержимость иногда меня пугает, рядом с ней я чувствую себя каким-то корнцангом[1]. На редкость добрый, отзывчивый врач: все постоянно видят ее мчащейся к очередному больному. У нее двое детей и муж, но она без колебаний вызвалась работать на приеме инфицированных. И мы знали, что в приемном отделении будет
Вспоминаю недавний случай. Нас срочно вызвали коллеги из другого отделения, где у пациента подозревали острый инфаркт. Меня позвали как старшего хирурга после Бенедетто, Николетту – как старшего кардиолога отделения. Нужно сказать, что я дважды в неделю по 90 минут играю в футбол, почти без перерывов, и уверен в своей физической форме. Мы с Николеттой стартовали синхронно, у меня даже была небольшая фора, так как я в этот момент находился ближе к лестнице. После резкого стартового рывка я оглянулся: не сильно ли отстала хрупкая женщина? Сзади никого не было. И тут же я понял, что догонять, если я не хочу осрамиться, нужно мне. Лишь позже я узнал, что она в прошлом занималась легкой атлетикой.
Разговор с Николеттой, как всегда, зарядил меня энергией, и я отправился в зону, думая о том времени, когда клиника вернется к обычной работе. И о том, как эти трудные месяцы станут для всех нас предметом общих воспоминаний.
18. Татуировка
Сегодня у меня есть день на восстановление сил, и в качестве интерлюдии я расскажу замечательную историю, тем более что разрешилась она буквально сейчас, в дни пандемии.
Моя мама умерла очень рано, когда мне было восемь лет. В молодости я вытатуировал на плече ее портрет. Прошло лет десять, линии и тени на татуировке стали размываться, и я решил, что нужна реставрация. Однажды, глядя из окна своей ординаторской, я заметил тату-салон на противоположной стороне улицы. Мне очень хотелось, чтобы реставрацией занялась женщина, и, к счастью, такой мастер, по словам администратора, с которой я говорил по телефону, в этом салоне имелся.
Осталось договориться. Я отправил незнакомой женщине фотографии моего плеча и оригинального эскиза – и стал ждать ответного звонка. Позвонила она только через пять дней. По ее словам, она размышляла так долго потому, что не хотела браться за такой заказ: понимает, что для меня он имеет огромное значение, но не любит татуировать портреты – слишком сложное дело. Но (внимание: это важно!)почему-то– она сама не знает почему – ей хочется мне помочь.
Через неделю Тереза – так звали эту женщину – сделала свое дело. Качество исполнения привело меня в настоящий восторг. И когда спустя год у меня родилась дочка, которую в честь моей матери мы назвали Джельсоминой («жасмином»), я решил вытатуировать на другой стороне плеча цветок жасмина. Тереза встретила меня как приятеля и с удовольствием исполнила заказ «на чистой коже». Цветок вышел просто на загляденье. После этого мы расстались на год, не виделись и не писали друг другу.
Когда началась эпидемия, я получил от нее сообщение с просьбой оценить результаты чьей-то МРТ головного мозга. Я не нейрохирург, но эпикриз томограммы говорил, что пациент должен немедленно обратиться именно к нейрохирургу. Я позвонил Терезе, и тут же выяснилось, что томограмма принадлежит ей самой, что доктор объяснил эту картину следствиями перенесенного инсульта и что она делает МРТ каждые пять лет, «для контроля».
– Тебе отказывали руки, ноги, язык? Хоть ненадолго?
– Нет. Доктор сказал, что инсульт был бессимптомный…
– Бегом к нейрохирургу!!!
Про себя я подумал, что хорошо бы найти того доктора, после чего облить бензином и сжечь… его диплом.
Самостоятельно найти нейрохирурга Терезе не удалось: почти все городские больницы уже были закрыты на пандемию, очереди выстроились буквально на месяцы. Я помог ей при помощи правила одного рукопожатия: Мариза Романо поделилась со мной координатами хорошего специалиста, который не только диагностировал опухоль (подтвердив, что лестно для меня, мое предположение), но даже записал Терезу на следующую неделю в план операционных.
Началась работа в красной зоне, и я не сразу вспомнил о Терезе. А когда вспомнил, послал ей СМС: «Добрый день, мастер. Тебя уже должны были прооперировать. Я далеко не уверен, что ты сейчас можешь ответить, но спрошу: всё в порядке?» Ответ пришел через пять минут. Тереза уже восстанавливалась после операции, и через пару дней ее должны были выписать: «Спасибо, без тебя я бы не справилась. Ты был мне послан не случайно».
Я был несказанно рад. Написал было: «Не за что», но не отправил. Меня вдруг осенило. Мне стало ясно, что ни я, ни Мариза Романо, ни даже нейрохирург тут были в известном смысле ни при чем. Всё дело было в ней. В самой Терезе. Я удалил набранное сообщение и написал другое: «Всё решилось тогда, когда ты взялась татуировать портрет моей матери».
19. Партия с интересным эндшпилем
Сегодня отделение мне снова передавал Валентино Васкони. Он рассказал о каждом больном, после чего, по своему обыкновению, резко оборвал разговор и не спеша направился к шлюзу. У нас были два новых больных: физик и религиовед, то есть преподаватель истории религий и вероисповеданий. Не самая частая профессия. Сначала я зашел к физику.
– Как вы себя чувствуете?
– Так себе. Ощущаю каждую свою молекулу.
– Самый оригинальный ответ, который я когда-либо слышал от пациента. Кто вы по профессии?
– Разве по моему ответу не понятно?
– Химик?
– Нет, физик-ядерщик.
– Прекрасно; если вы не против, я позже задам пару вопросов.
– Спрашивайте о чем угодно, только не о Боге.
В его голосе ясно слышался сарказм.
В конце обхода у моего напарника Ламберти снова начались проблемы с замком респиратора, и я сказал, что последнюю палату обойду сам. С Ламберти мы прекрасно сработались, несмотря на разницу в возрасте (он старше меня лет на пятнадцать). Теперь я даже не представлял, как действовать в зоне без него. Вообще работа в зоне имеет свою специфику. В частности, тут не может быть речи о конкуренции: ведь забота о напарнике напрямую связана с собственной безопасностью.
В последней палате лежал историк религий, и это навело меня на мысль свести двух представителей разных родов знания. Я вдохновлялся фильмом «Если наступит завтра», в котором героиня играет в шахматы с двумя противниками, используя в партии с одним из них ходы другого, и наоборот. Я беседовал с физиком и религиоведом на тему сотворения мира, перенося их ответы из палаты в палату. Кто выиграл, судите сами. Запустил процесс, естественно, я, причем начал с религиоведа.
– Есть ли место для Бога в современной физике и астрономии?
– А как он им мешает?
– Мне надо кое-что сделать, но скоро вернусь. Продолжим позже.
– Есть ли место
Это был вопрос к физику, который дышал кислородом, поступавшим в носовые канюли.
– Не думаю. Бритва Оккама давно уже отрезала этого парня от реальности.
(Физик, понятно, исходил из того, что наиболее верным объяснением явления признается наиболее простое; принцип бритвы Оккама отсекает избыточные сущности.)
Далее следует «запись партии» без моего участия, начиная с ответа историка религий.
– По-вашему, человек, выдвинувший в XIV веке эту гипотезу, был более образован и умен, чем мы с вами?
– Дело не в том, каким он был. А в том, что современная наука объясняет вселенную с помощью проверенных научных методов, которые не нуждаются в понятии Бога.
– Не всё, что не проверено наукой, – фикция.
– Да, современные научные концепции не всё объясняют, но согласитесь, что наука напрочь срезала с человеческого сознания пласт примитивной мифологии. Вселенная – это звезды, планеты, водородная пыль и т. п. Никакого присутствия потусторонних сил в ней не обнаруживается.
– Насколько понимаю, вы предпочитаете язык науки. Хорошо, я перейду на ваш язык. Вы можете изложить кратко историю формирования Земли?
– Пожалуйста. После накопления критической массы водорода произошел некий взрыв, который привел к образованию Солнца и планет Солнечной системы. На начальном этапе формирования планет химический состав их атмосферы отличался от нынешнего. По крайней мере, в случае Земли. Доказано, что ее атмосфера состояла в основном из плотных слоев аммиака, сквозь которые не могли проникнуть солнечные лучи. Позже, благодаря протекавшим химическим и физическим процессам, это произошло, и образовалась вода. Поверхность материков стала охлаждаться, возникли мировой океан и атмосфера, содержавшая кислород. В так называемом первичном бульоне мирового океана образовались простейшие водоросли, сложились их колонии, появились более сложные многоклеточные растения. Выброшенные на протопочву, они продолжили существование там, образуя первые простейшие организмы, которые эволюционировали и привели к появлению организмов сложных – земноводных, птиц и так далее, вплоть до человека. Непросто, да, но в то же время понятно. Время, случай, материальные процессы сделали свое дело. Так возникли мы с вами и, среди прочего, этот вирус, с которым сейчас воюют врачи, спасая меня от смерти.
Религиовед, выслушав этот рассказ, дал мне своего рода задание. Он предложил мне прочитать книгу Бытия так, будто ее писал репортер, который находился на планете и описывал то, что видит, – но при этом заменять в синодальном переводе «день» на «эпоху», «Бог» – на «жизнь», «сказал» – на слово «создал». И как бы просматривать всю эту историю в ускоренном видеорежиме. Было интересно, чем кончится моя затея, и глубокой ночью, когда у меня появилось время, я нашел в Сети текст Бытия, скопировал, заменил указанные слова и, сократив, составил собственный ускоренный «репортаж». Вот он.
Вначале земля была бесформенной и пустой. Свет туда не проникал (помните про аммиак и плотные слои атмосферы?); потом [я увидел, что] свет проник на землю. И был день, и была ночь. И жизнь создала небо (атмосферу) среди воды, и отделила воду над небом от воды под небом (образовались мировой океан и, вследствие испарения воды из океанов, облака). Позже жизнь создала зелень, траву, деревья, приносящие плоды. Создала из воды пресмыкающихся, птиц, рыб, скот и зверей. И, наконец, человека, чтобы он господствовал над рыбами, птицами, скотом и над всею землею (как покажет эволюция, спустя несколько сотен тысяч лет именно так и произойдет).
Выполнив задание, я был приятно удивлен. Как уже ясно, физик и религиовед говорили примерно об одном и том же, но на разных языках.
Утром я отдал репортаж физику, попросил высказать мнение и сдал смену. К сожалению, его я больше не видел, так как через сутки после моего ухода он был выписан. Партия, по-моему, кончилась вничью.
20. Он вернулся
Как всегда, я заступил на смену в два часа дня. Впереди были первые часы пота, одышки, кашля, постоянного зуда в самых разных местах тела и т. п. Но накануне я получил сообщение от Камиллы: «Витторио перевели в отделение». Это была лучшая новость за последние две недели. И сегодня я спешил в красную зону, чтобы сделать обход и, ненадолго оставив отделение на доктора Ламберти, подняться в другое отделение, к Витторио. Перед тем я несколько раз заглядывал в реанимацию, но он меня не видел. Теперь я предвкушал момент, когда мы сможем посмотреть друг другу в глаза.
Я пошел одеваться. К этому времени механизм облачения в костюм был отработан – и, пожалуй, уместно его описать подробнее. В комнату надо входить в хирургической форме, надетой на голое тело. Клиника закупила носки и медицинские сабо, которые подвергались стирке и дезинфекции после каждого выхода из зоны. С нижним бельем дело обстоит сложнее, да это и понятно: если стерилизованные носки можно надеть без особых колебаний, то трусы или бюстгальтер, в которых побывали два с лишним десятка дорогих и любимых коллег, создают некоторый психологический барьер. Тем не менее без белья тоже никак. На посту выдаются очки, респиратор, шапочка, носки, два комплекта бахил, две пары перчаток. Нужно заправить штаны в носки – в противном случае после надевания противочумного костюма можно обнаружить край штанины в подмышке. Далее надевается слой за слоем вся амуниция воина добра и света: кольчуга, доспехи, перчатки. После чего нужно вернуться на пост, где медсестры обклеивают готового ратника специальным пластырем, устраняя мельчайшие лазейки для вируса. Представьте, каких усилий стоило сотрудникам, работавшим на посту, на протяжении суток выдавать средства защиты, тщательно обклеивать швы и стыки, а затем проводить инспекцию, которая должна была исключить вероятность заражения. Тяжелейший физический труд, не менее утомительный, чем пребывание в красной зоне. Кроме того, костюмы защиты имели разные размеры, в зависимости от производителей. С размерной сеткой европейских производителей (S, M, L, XL, XXL) всё было ясно. А китайские приготовили нам сюрприз. Скажем, мне по европейским меркам полагается размер M. Но если бы я втиснулся в китайский костюм этого размера, то к моменту выхода из красной зоны превратился бы в облысевшего прыщавого уродца, залитого потом…
В зоне меня ждали очень хорошие новости. Ранее к нам поступила молодая женщина в тяжелейшем состоянии. В буквальном смысле слова не могла дышать. У нее была огромная площадь – лучше сказать, огромный объем – поражения легочной ткани. Но самое страшное то, что заболела она спустя две недели после родов. И мысль о ее двухнедельном ребенке не давала покоя ни мне, ни Андреа, ни Валентино, который, представляя мне ее, был в глубоко удрученном состоянии: я даже видел конденсат пота
– Зайди к ней, посмотри, какая разница.
Стекла очков были чисты, маска слегка колыхалась – я, разумеется, не видел, но догадывался, что Валентино широко улыбается.
Да, женщина преобразилась. Это был совершенно другой человек. Ее доброе, спокойное лицо, казалось, не просто отражает солнечные лучи, но усиливает их яркий блеск.
– Как ты?
– Ой, доктор… Я так боялась. Мне действительно было нечем дышать. Когда температура уходила за 39, наступал полный кошмар. А сейчас – небо и земля.
Пульсоксиметр показывал 99 %. На КТ пневмония тоже отступила. Кислород уже отключили. Отлично.
Банальный вопрос: что такое счастье? Когда у тебя много денег? А если легкие съела пневмония? Когда ты здоров? А если есть нечего? Когда ты сыт и здоров, или даже так: богат и здоров? А если одиночество гложет? И т. д., и т. п. Я понял, что счастье – не длительное состояние, а те краткие мгновения, когда тебе абсолютно ничего не надо. Вообще ничего! Вот сейчас мы оба были совершенно счастливы. Ни она, ни я в эту минуту больше ни в чем не нуждались.
Сегодня, похоже, будет жарко. Изрядно припекает на улице, да и в самой клинике душновато. Я смог починить свою маску, нижний замок которой забарахлил во время прошлого дежурства. И Никола тоже. Позже мы заметили, что почти у всех начали портиться именно нижние замки.
Поступили новые больные. Один пациент выписывался. После начала работы нашего отделения, которое вообще-то считается отделением для тяжелых больных, мы вылечили двадцать человек. Я готовил очередную выписку и снова погрузился в цифры. У выздоровевшего пациента при поступлении объем поражения легких – 56 %. Через два дня поднимается до 100 %, далее снова опускается до 60 %, – а сейчас всё в норме, и мы, довольные им и собой, отправляем его домой. Что такое 100 % поражения? Полное воспаление ткани легких – оно дает ощущение тонущего человека, который захлебывается водой.
Выписался и физик. Я его не забуду, но сам у него в памяти не останусь – ведь я был для него время от времени появляющимися в поле зрения парой глаз за очками и приклеенным к моему костюму кусочком скотча с надписью: «доктор такой-то».
Прошло два часа дежурства, и в красной зоне началась настоящая жара. В герметично оклеенном противовирусном костюме и под маской, которая существенно затрудняет дыхание, – особенно если дело идет о счастливом обладателе такого носа, как у меня, – было очень неуютно. На улице только 22 градуса тепла, но средняя нормальная температура тела – 36,6, а возможность теплообмена исключена. Надо поддерживать мыслительную деятельность, а то, что два часа назад было мозгом, теперь больше похоже на гамбургер. Что дальше? Через пару недель начнется тридцатиградусная, если не больше, жара, – но больные по-прежнему будут болеть, а врачи будут работать. Противочумный костюм станет не столько средством защиты, сколько инструментом самоубийцы. Лучше об этом не думать…
Сегодня мы еще и забрали к себе больного из отделения реанимации, где ребята продолжили творить чудеса медицины. Он был экстубирован после полутора недель нахождения между здесь и «никто-не-знает-где». Подойдя к нему для первичного осмотра, я заметил небольшую рану с подсохшей корочкой. То был след от трахеостомы – микрооперации, во время которой делают разрез на шее и подключают больного к ИВЛ через трахею. Вид этой ранки говорил о том, что он пролежал на ИВЛ не менее десяти дней. Корка на ней показывала, что прошло еще дней пять после экстубирования (судебно-медицинский эксперт во мне никогда не умирал, лишь уволился по собственному желанию).
– Как вы себя чувствуете?
Этот стандартный вопрос в данном случае звучал не совсем обычно, ведь я задал его человеку, который только что вернулсяоттуда.
– Хорошо, доктор. Никогда не думал, что сидеть вертикально – такое счастье.
– Понимаю, – солгал я, уже обрабатывая шею счастливца.
Во время этого дежурства меня преследовали два ощущения. С одной стороны, сегодня был необычайно радостный день. Еще бы: мы готовили к выписке молодую маму, физика, приняли в отделение пациента после дюжины с лишним дней на трубе, и – самое главное для меня – Витторио вернулся. Он вернулся! Когда я зашел к нему, он не просто был в сознании, но уже ворчал, что его не переводят в отделение для менее тяжелых больных. (Хороший знак: гнев всегда лучше, чем отчаяние.) С другой стороны, в моей адски раскаленной маске, видимо – так мне, во всяком случае, казалось, – застряла какая-то ворсинка или перышко. При каждом вдохе верхнюю губу щекотала невесомая, но ясно ощутимая хрень (иначе не скажешь), словно проверяя мою выдержку и терпеливость. Я не поддался соблазну выкинуть респиратор в окно и как следует почесать губу. Но это не значит, что я соблазна не испытывал. При каждом вдохе я пытался думать о детях и жене, о пациентах, которые завтра собирались домой. Помогало? Если бы! И эта мука должна была продолжаться еще четыре часа.
А ведь мама мне говорила: стань пианистом…
21. Ура!
Пришли результаты тестирования медиков на наличие антител к вирусу. У меня, Валентино Васкони, Андреа Чубелли и Андреа Галлисто антитела в крови есть. Про остальных пока не знаю, но часть близких друзей и коллег уже в относительной безопасности. Открываю бутылку кьянти! Завтра снова дежурить. По-моему, скоро сотрудники начнут испытывать психологические проблемы; такой режим очень сильно выматывает. Хотя всё познается в сравнении: многие мои друзья из других клиник дежурят гораздо чаще. Надо отдать должное коллегам, которые грамотно организовали нашу работу. У нас даже есть резерв врачей и сестер – на тот случай, если кого-то из действующей армии заденет осколком.
В первый день после дежурства только ешь и спишь. А во второй – ешь, спишь и смотришь телевизор. Потом – снова дежурить. Как же мы все, хирурги, соскучились по операционным! Зато у нас есть антитела, прекрасная новость. Отсюда не следует, что теперь можно работать без маски и защиты, да никто нам и не позволит. Но теперь мы знаем, что между нами и вирусом, помимо уже имеющейся защиты, есть еще один слой, внутри нас.
22. Весенние голоса
Мы с Николой снова в зоне. На сей раз я допустил грубейшую ошибку: поменял маску, но при этом забыл обработать изнутри антифогом очки типа лыжных, с непрямой вентиляцией. В результате через двадцать минут нахождения в зоне визор очков полностью запотел. Удивительная вещь: мне довелось
В этот день нам пришлось несладко. Поступил очень тяжелый молодой больной (31 год). Он кашлял каждые три секунды, очень сильно, на грани рвоты. Мы с Николой в наши первые шесть часов с огромным трудом привели его в чувство. Между прочим, у Николы антител к вирусу не было. На меня ложилась двойная ответственность. Всё-таки я, в отличие от него, мог немного расслабиться. И еще: надо было держаться от напарника как можно дальше, когда мы выходили из красной зоны в зеленую.
Первые четыре часа прошли стандартно: выписки, обходы, раздача лекарств и пищи. Потом вышла на связь Николетта Ардини:
– Коллеги из 33-го отделения, есть свободное место? Госпитализирую к вам женщину из дома престарелых. Тест на вирус положительный.
– Состояние легочной ткани? Андреа в курсе?
– Легочная ткань поражена не очень серьезно. Но учитывай возраст: может стать хуже в любой момент. Чубелли в курсе.
Я был очень рад ее слышать. В «мирное время» мы с ней не раз вытаскивали неоперабельных больных и почти здоровыми отправляли домой. Она была не из моего отделения, но я ей доверял. И она мне была симпатична.
Женщину подняли к нам в отделение в тот момент, когда я находился в другом конце коридора. Дальнейшее я видел с расстояния, постепенно сближаясь с героями, причем в голове у меня – то ли из-за постоянной гипоксии, то ли из-за больной фантазии – зазвучали «Голоса весны» Иоганна Штрауса-сына. (Рекомендую читать следующий абзац, слушая этот вальс.)
Итак, в отделении появляются трое: медбрат и медсестра, они везут каталку, на которой лежит пожилая дама с короткой прической. Рядом с ней на каталке – завязанный пакет с личными вещами. Перемещаются они очень неторопливо, как в замедленной съемке. Медики озираются, ожидая помощи. В их глазах – обычная смесь страха, тревоги и некоторой растерянности. Медбрат идет впереди, медсестра сзади. Приближаются к посту, нервно ища глазами специалистов. И тут из палаты, мимо которой проезжает каталка, вылетают, как бы в знак приветствия, женские трусы: описав плавную дугу, они приземляются прямо перед каталкой (собственность одной из пациенток, с некоторыми отклонениями от психической нормы). Наше трио минует дверь веселой палаты, но в это мгновение им навстречу уже движется наша санитарка со шваброй в руках, которой она фехтует как шпагой, словно защищаясь от нечистой силы. Незабываемое зрелище! В то же время Ламберти срывается с места перед компьютером и спешит в палату к пациенту, только что потребовавшему полкилограмма соли, – тот убежден, что соль исцеляет гнойные раны, если ее смешать с медицинским раствором из хлорофилла (так: не хлорофиллипта!) и петрушки. Последний кадр, совпадающий с последними тактами замечательного вальса Штрауса: пациентка на каталке наносит сильный и целенаправленный удар ногой в грудную клетку медсестры, шедшей сзади. Та медленно, совсем как в голливудских фильмах, отлетает в сторону и опускается точно в кресло, стоящее рядом с постом.
– Почему она тебя ударила? – спросил я медсестру, надеясь, что это была какая-то дурацкая случайность.
– Не знаю. Она и в приемном отделении меня шарахнула, правда локтем, но туда же, в верхнюю часть грудной клетки.
– Почему всё-таки?
– Не понравилась я ей…
Я вошел в палату донны Кунг-фу (так мы ее и звали в дальнейшем), вежливым, мягким тоном поздоровался и спросил:
– Что вас беспокоит?
– Меня? Ты!!
23. Малика
Проснулся через восемь часов после дежурства – мятый, потный, рядом с телефоном и бокалом испанской гарначи. Очень хотелось есть. Обычно хочется есть по выходе из зоны, но утром я почему-то сел играть в шахматы с молодым врачом и забыл про голод. Мы сыграли весьма напряженную партию. Я играл белыми и выиграл с большим трудом. Люблю такие партии. Поел, начал разбирать сумку, с которой езжу на дежурства: вывалил на пол второй респиратор, защитные очки, маленькую аптечку (после случая с глазами я сделал запас глазных препаратов), всевозможные антисептики для разных участков тела, документы, противомозольные пластыри (они очень хорошо защищали от потертостей выступающие части лица: нос и скуловые кости). В сумке осталась упаковка от провизии, жадно поглощенной в день дежурства. И задумался: из каких ресторанов в клинику привозят пищу? Кто ее готовит? Кто обеспечил эти поставки, сколько они стоят? Кто вообще этим занимался? Я набрал номер Сандро, лучшего представителя моей внешней и внутренней разведки:
– Слушай, кто нас кормит? Кто всё это организовал? Анджело и Бенедетто не могут всем заниматься. Может быть, они отрядили какого-то врача или медсестру?..
– Не знаю. Ты по делу?
Сандро явно хотел еще полежать в кровати. Я попрощался. На самом деле я уже знал ответ. В моем поле зрения был только один такой человек, достаточно безумный, чтобы взвалить на себя эту работу. Малика. Я не сомневался, что этим занимается она.
Малика Аттени – дочь моей коллеги, с которой мы много лет работаем в клинике и давно дружим, отличного диагноста и организатора (известно, что организационную работу любит и умеет делать далеко не всякий). Малика всю жизнь живет в столице, но корни у нее арабские. Прекрасная восточно-западная смесь. Обаятельная, всегда приветливая девушка, даже с теми, кто этого вовсе не заслуживает. Я часто видел Малику в клинике в ночное время, когда ее мать вызывали по неотложным вопросам и она просила дочь отвезти ее на машине.
Казалось бы, с началом пандемии ей среди нас точно было нечего делать. Клиника закрылась, ночных выездов быть не должно. К тому же Малика
И сбором средств Малика не ограничилась. После открытия зоны она стала, фигурально говоря, стучаться в двери столичных ресторанов. Звонки, письма, детальные объяснения – почему помощь так важна. И нежелание сдаваться при первом отказе: упрямое следование евангельской формуле «стучите, и отворят вам». Вот почему мы были обеспечены во время дежурств хорошей и качественной пищей. Всего же замечательнее то, что владельцы ресторанов, которых в конце концов удалось уговорить, согласились кормить всю клинику совершенно бесплатно. А еще говорят, что на свете не существует добра…
И сейчас, когда я сижу дома и пью кофе, набирая этот текст, Малика снова мчит на машине, чтобы помочь другим. Просто потому, что хочет. И может.
24. Тик-так… тик-так…
Опять дежурство. Кажется, вчера был здесь. Вспомнил: три дня назад. Целых три дня. Много, мало? Как посмотреть. Я после дежурства успел только побыть дома, поесть и поспать. Написать несколько строк в этом дневнике.
В ординаторской было тихо и пусто. Я, как обычно, уселся в моем излюбленном уголке. Приготовил всё необходимое для дежурства и занялся просмотром лучших голов «Барселоны» за последние десять лет. Очень хотелось поиграть в футбол, как в старые добрые времена. Странно, что нет никого: обычно я успевал застать вышедших из зоны Сандро и Малатесту. Судя по отсутствию вещей, они уже ушли. Ладно, посплю до обеда, а потом – в зону. «Теперь ты понял, куда делись двое суток между дежурствами?» – мелькнула вполне резонная мысль… Через два часа я проснулся и увидел Ламберти с масками в руках. И мы направились в шлюз.
Спустя двадцать минут я пойму: чувство времени возникает только тогда, когда мы фокусируем на времени наше внимание. Для природы и вселенной в целом не существует таких понятий, как час, минута, секунда. Эти единицы измерения придумали мы.
И когда мы в детстве узнаём о секундах, то начинаем их видеть и даже чувствовать. Все вы не раз видели секундную стрелку циферблата, которая на одних часах ползет плавно, непрерывно, на других же сдвигается дискретно, раз в секунду. Почему между сдвигами такой стрелки ощущение времени различается в зависимости от того, какой сдвиг мы наблюдаем: первый или второй? Почему первая секунда всегда длиннее? Дело в нашем восприятии. Вначале мозгу не с чем сравнивать, а второй сдвиг стрелки мы уже сопоставляем с первым. Время всегда появляется только тогда, когда мы о нем думаем. Тик-так… Тик-так…
Я рассуждаю о времени по определенной причине: дело в том, что в этот день через светлое поле моего сознания прошли все шесть часов пребывания в зоне. Я даже ощущал, как у меня в голове тикают часы.
Итак, первый и второй час в красной зоне.
Мы встретились на посту с Васкони и Марио Седжио. Да-да, именно с ним! Он снова вышел на работу, молодец! По словам Васкони, трех пациентов выписали и трех приняли. Был один тяжелый, хотя и стабильный, за его состоянием приходилось следить. Нужно отнести на МСКТ[2] донну Кунг-фу, которая перестала калечить сотрудников клиники, но по-прежнему, мягко говоря, не питала симпатии к врачам и сестрам. А еще стояла задача образумить пациента, который отказывался принимать таблетки, – убедить его, что ощущение от интубационной трубки, давящей на основание языка, гораздо неприятнее, чем вкус этих таблеток. Его легкие еще не справлялись самостоятельно, и приходилось прибегать к самым разным врачебным уловкам. Васкони передал мне также список выздоровевших, которых мы завтра отпустим домой. Я должен был подготовить выписки. Единственный по-настоящему приятный момент в такой работе, который мне очень нравился, – та минута, когда можно зайти к пациенту в палату и объявить, что завтра он покидает наш храм здоровья, науки и любви. Я честно признаюсь, что работа в красной зоне была мне не слишком по душе, так как – вынося за скобки смертельный риск для всех нас – это было совершенно не то, чему я учился всю жизнь. Я хирург, мое дело – оперировать, а не совершать обходы в громоздком скафандре, уподобляясь символу компании «Мишлен»… Такие времена, что поделать.
Итак, трое новых больных. Я просмотрел их эпикризы, очень схожие по динамике заболевания. Всем им стало плохо уже за неделю до госпитализации. Всю неделю они боролись с подъемом температуры выше 38,5. Самолечение не помогло, и они всё-таки обратились к врачам. Поражение легочной ткани у всех превышало 60 %. Их лечение продолжалось десять дней – то есть, учитывая работу восьми врачебных и восьми сестринских бригад, были израсходованы 160 комплектов защитных средств (не забываем о Бенедетто Аллини, постоянно их добывавшем), около центнера еды (думаем о Малике), пара пакетов с таблетками и препаратами, добрый литр парацетамола. Не говоря об опрелостях на лицах медиков и прочих сопутствующих издержках; наверняка я многого не упомянул. И всё это ради того, чтобы они здоровыми ушли домой. А инфицированных в мире уже более четырех миллионов, – даже если лишь один миллион потребовал схожих усилий и затрат, есть над чем задуматься…
Третий и четвертый час в красной зоне. Тик-так… Тик-так…
Зазвучала рация:
– Красная зона, это Чубелли. Вы на связи?
– «Хьюстон, мы вас слышим».
– Надо отвезти ту женщину на МСКТ…
– Знаю… Но есть проблема. Мы с Ламберти пытались, не получается. Она сама не двигается и не встает. А мы ее поднять не можем. Она очень тяжелая. Если мы ее уроним, худо будет.
– И что же? Какой план?
– Мы можем остаться в красной зоне, а когда Васкони с Марио зайдут, вчетвером перенесем ее на каталку и отвезем на МСКТ.
Я предложил единственный вариант, безопасный для больной, и Андреа согласился.
Мы с Ламберти обошли
Пятый и шестой час в красной зоне.
Мы выписали всех выздоровевших.
В это дежурство меня снова посетило невидимое перышко с его дьявольской щекоткой. Я долго терпел, но к этому моменту понял: больше нет сил! Всё, хватит – сейчас сниму респиратор и маску, задержу дыхание и почешу это место. Вот только грязные перчатки надо тоже снять. Я уже предвкушал упоительное наслаждение…
– Давай отвезем ее на МСКТ! – прокричал Ламберти.
– А который час?
– Осталось работать двадцать минут. Парни одеваются уже, сейчас придут – и повезем.
Честно говоря, не знаю, рискнул бы я осуществить свое намерение или нет. Скорее всего, нет. Но, как бы то ни было, Никола меня очень вовремя отвлек. Расскажу ему как-нибудь об этом.
Валентино и Марио вышли из шлюза красивым мерным шагом, напоминая героев звездных войн. Вместе с ними мы вошли в палату донны Кунг-фу.
– Добрый день, – ласково поздоровался я с ней, на всякий случай держа левую руку около груди (рудиментарный навык, оставшийся от занятий боксом в молодости).
– Какой же он добрый? Чё надо? – донна была верна себе.
– Давайте поедем вместе, сделаем вам снимок легких. Что скажете?
Я разговаривал с ней как с пятилетней девочкой. Старики похожи на детей. Можно даже усмотреть в этом какую-то красивую жизненную симметрию. Мы приходим и уходим в одинаковом состоянии разума и души. Наивные и немного капризные.
– Давайте, – донна ответила сухо и коротко, но брыкаться не стала.
Мы отправились в кабинет МСКТ втроем; Васкони, как врач, на всякий случай остался в отделении. Всё прошло строго по плану. Мы переложили донну в томограф, вышли, дождались окончания, вернулись, переложили ее обратно на каталку. И тут произошло следующее.
В атеросклеротичных глазах этой очень старой женщины внезапно что-то блеснуло, и я увидел молодое и красивое «я», которым она когда-то была.
– Спасибо, мой милый… – произнесла она нежным и мягким голосом и положила ладонь мне на плечо.
Не успел я сказать что-то приятное в ответ, как она снова изменилась в лице и отвернулась. Как будто в пасмурный день густые облака на мгновение чуть расступились, давая теплому лучу солнца согреть твое лицо, – но тут же сомкнулись вновь. И ты напрасно ищешь глазами тот просвет, зная, что вернуть это мгновение невозможно: облака слишком плотные, а солнце слишком далеко.
Вот так же далека молодость этой женщины. Как безнадежно уродует нас время. Тик-так, тик-так…
25. Король вернулся
Артуро Баттиста был снова в полном здравии и так же жизнерадостен – и уже на работе! Он позвонил мне по видеосвязи, и в первое мгновение, увидев его на экране айфона, я не на шутку испугался. Дело в том, что мы одеваем больных в специальную чистую одежду, напоминающую хирургический костюм, и лежат они в масках. Когда Артуро появился передо мной именно в таком виде, на фоне медицинского кабинета и, что еще усилило эффект, почти лысым, у меня от испуга душа ушла в пятки. Наверное, я побледнел.
– Что с тобой? – удивился Артуро.
– Прости! Ты выглядишь как наши пациенты. Я решил было, что ты в больницу загремел.
– Рад, что так переживаешь за меня! Сам как?
– Ем, пью и валяюсь на диване.
– А почему ты всё время дома? Не можешь пойти в парк рядом? Или на пробежку?
– Могу, но неохота штраф платить.
Артуро попрощался, и я вернулся к шахматной партии, которую играл онлайн. Противник сделал ход. Силен, гад. Надо что-то придумать. Я проигрывал…
26. Дорога домой
Утром меня разбудило сообщение от Бенедетто Аллини: «Позвони, как сможешь». Обычно такое сообщение сулило либо дополнительную работу, либо нагоняй. Я тут же позвонил:
– Добрый день, профессор.
– Как твои дела, расскажи.
Голос был очень усталым, но я понимал, что Бенедетто меня внимательно слушает.
– Хорошо! Выписываем потихоньку людей. Больные тяжелые, но справляемся. Никого не потеряли.
– Работаем. Береги себя. Надеюсь, к семье не ездишь?
Я слышал, как разговаривают сотрудники и шелестит перебираемая бумага, – и надеялся, что Бенедетто не слышит, как я прихлебываю кофе.
– Нет. Я живу дома, семья за городом. Мы давно не виделись.
– И увидитесь еще не скоро, к сожалению. Эта дрянь поражает всё больше людей. Как остальные, держатся?
– Да! Спасибо вам, материалов достаточно! Всё есть: респираторы, костюмы. Как вы успеваете их добывать? Поесть удается?
– Ем, конечно… Когда получается.
Я не был уверен, что он говорит правду. В его возрасте сидеть с утра до ночи в клинике, постоянно ведя переговоры о новых поставках средств защиты, – каторжный труд.
– А домой успеваете ездить?
– Мне важно, чтобы домой ездилты…
К этому моменту красная зона работала уже ровно месяц.
27. Пчела
Ричард Фуллер – один из крупнейших американских архитекторов, дизайнеров, инженеров и философов науки. Когда пчела собирает пыльцу, пишет Фуллер, польза от ее деятельности для природы заключается не в том, что позже из пыльцы будет изготовлен мед, а в опылении огромного количества растений. Мед – это личное дело пчелы, по крайней мере до тех пор, пока вы не намажете его на сэндвич. Пчела заботится только об улье и меде. Но «побочный эффект» ее усердного труда – бескрайние цветущие просторы. И тут выстраивается пищевая цепочка: травоядные млекопитающие питаются растительной пищей, ими, в свою очередь, питаются хищники, чьи трупы затем становятся органической частью почвы, на которой растут цветы, производящие пыльцу. Если из этой цепочки изъять
– Добрый день, друг, рад видеть тебя здоровым, – приветствовал я одного из пациентов, которого мы собирались выписать завтра.
– Спасибо! Я вам так благодарен, доктор!
Он протянул мне руку. В последние два месяца мы перестали здороваться за руку, но я был полностью в амуниции, так что мне, как и ему, ничего не грозило. Я пожал его руку.
– Не за что. Доволен, что мы больше не увидимся. По крайней мере, я не увижу тебя в кровати, а ты меня в скафандре.
– Если бы не вы все, я бы наверняка умер.
– Ну, сроки жизненного кредита устанавливаем не мы. Мы лишь совершенствуем условия кредитования, так сказать.
– Да-да. Вы и ваши коллеги только целыми днями гуляли по отделению и мерили температуру, больше ничего не делали. А врачи, которые меня лечили на дому по телефону, были великими профессионалами. Но дома я почему-то чуть не умер, а отсюда иду домой здоровым.
– Открою секрет: у нас волшебные термометры.
– Знаете, кто я по профессии?
Пациент явно не хотел отпускать меня из палаты.
– Архитектор?
Я всегда так отвечал на этот вопрос, который пациенты задавали довольно часто. Идея следующая: если угадал (очень маловероятно), то и хорошо; если нет, готов дежурный комплимент: у вас-де развитый интеллект и видение перспектив не хуже, чем у профессионального архитектора.
– Спасибо. Я машинист метро.
Я впервые встретил представителя этой профессии и не скрыл восхищения:
– Ого!
– Да, профессия интересная. Но устаешь жутко. А бывает, зазевался диспетчер или сам машинист, и начинаются резкие торможения – такие, что пассажиры летают из одного конца вагона в другой. Вы меня вылечили, теперь на работу.
Было приятно ощущать себя пчелой, которая, выполняя свою работу (распределяя лекарства и процедуры), не только исцеляет больного, но и возвращает в цепь социальных связей полезную единицу.
Я пошел навестить 83-летнюю пациентку, которую также готовил к выписке. Тут нужно сделать небольшое отступление. СМИ твердили, что смертность больных из группы 80+ крайне высока. Ничего подобного. Смертность в этой группе крайне высока при наличии сопутствующих тяжелых патологических изменений. Но эта женщина, если не считать повышенного давления, серьезных патологий не имела, и на вид ей было максимум семьдесят. Из дуэли с вирусом она вышла победительницей.
– Завтра домой, как себя чувствуете?
– Очень хорошо. Надеюсь скоро вернуться к работе.
– А кем вы работаете?
– Я читаю лекции в университете. Специальность редкая: я преподаю сурдоперевод.
– Язык глухонемых?
– Именно. Удивлены?
– Еще бы. Всегда хотел знать, кто преподает эту науку.
– Теперь знаете. У меня много студентов, и далеко не все глухонемые. Работу я люблю.
– Очень хорошая специальность, вы делаете доброе дело.
– Работа как работа. С вашей не сравнить. Вы вытаскиваете людей с того света, дай бог вам всем здоровья. Молодые, внимательные. Постоянно обходили больных, заботились, следили за температурой.
Она протянула мне термометр. Температура и уровень сатурации были в норме.
– У вас всё хорошо, не беспокойтесь.
– В моем возрасте мало о чем беспокоишься.
Она слегка пожала мое предплечье. Очень теплое прикосновение. Я был рад отпустить ее домой, к студентам. К людям, которым она будет нужна.
Оставался последний пациент, выписывавшийся завтра, – молодой парень, который при поступлении к нам, без преувеличений, еле дышал, непрерывно кашлял и имел температуру 39,2. Сейчас он был розовощек, полон сил и планов на будущее.
Я измерил температуру и сатурацию, вновь слушая слова благодарности.
– Наверное, буду в первое время скучать по термометру. Привык!
Он улыбнулся и протянул мне термометр: 36,8.
– Я адвокат. Моя специальность – гражданские иски. Разводы, хулиганские нападения, мошенничества, разбитые машины. Если понадоблюсь, звоните – вдруг и я вам пригожусь. Сейчас у меня зависло около тридцати дел, люди ждут. Их жизнь буквально поставлена на паузу, а мне еще две недели сидеть в изоляции. Но после этого сразу смогу им помогать.
Я заполнял выписные эпикризы и думал о пчеле, меде, опылении. О косвенной пользе, которую пчела приносит природе и которая перевешивает то, что мы считаем ее основным делом. Думал, как много людей смогут теперь продолжать привычную жизнь только потому, что мы выписали машиниста, педагога и адвоката.
28. Мать
Проснулась рация:
– Поступила женщина пятидесяти лет. По данным МСКТ, поражение легких 60 %. Состояние тяжелое. Кто может ее принять?
– Мы готовы.
Мне показалось, что ответил Ламберти. Я повернулся к нему и понял, что это был именно он. Я притворился удивленным:
– Ты ее взял?
– Да. Чубелли согласен. И у нас как раз есть одно свободное место. Что-то не так?
– Нет, всё в порядке.
Через сорок минут к нам в отделение подняли женщину, у которой поражение легочной ткани составляло около 60 %. В сопровождении медсестры приемного отделения она подошла к посту, держа в руках пакет с вещами и мобильник. Я поздоровался и задал стандартный вопрос о самочувствии.
Реакция меня поразила: из ее глаз тут же хлынули слезы. Это был странный плач. Мне довелось видеть, как люди плачут после постановки диагноза, – начиная от моей собственной матери (я помню) до пациентов, которых я лечил в прежние времена. Такой плач похож, скорее, на плач ребенка, который не хочет подчиняться родителям, отправляющим его спать. Это плач сопротивления и страха. В ее же плаче я слышал горечь и обиду, что ли, – особое горе, которое она пыталась принять и даже, может быть, как-то себе объяснить.
– Что с вами? Не бойтесь, это всего лишь простуда. Обещаю: мы вас вылечим, выходим. У нас волшебные термометры, – попытался пошутить я.
– Доктор, у меня вчера умерла мама. А сегодня госпитализировали меня. Я даже не смогу попрощаться с ней завтра на похоронах.
Слезы текли по ее щекам. Тут шутки из врачебного репертуара были неуместны.
– Понимаю ваше горе. Моя мать умерла, когда мне было восемь лет, а ей – сорок девять. Сейчас вас отведут в палату, и мы немного поговорим.
Все сестры были заняты, мне самому пришлось проводить ее в свободную палату и на время удалиться, пока она переодевалась в чистую больничную форму. Я хотел ненадолго отодвинуть нашу беседу. Что поделать, мне всегда тяжело поддерживать разговор на эту тему. Но сейчас мое прошлое никого ни волновало. Даже меня. Надо было не дать стрессу и горю усугубить ее обширную пневмонию. Пришлось собрать волю в кулак и отправиться к новой пациентке.
– Можно вам дать совет?
– Да, конечно, – сквозь слезы, преодолевая тяжелый кашель, ответила больная.
– Прошу
Тут я вспомнил, что в этой палате лежит еще одна женщина, и ее моя задушевная речь может раздражать. Представьте: вы госпитализированы в тяжелом состоянии, с двусторонней пневмонией, а рядом помещают непрерывно рыдающую женщину, которую врач-недоумок еще и убеждает побольше плакать. Но я ошибался.
Соседка внезапно включилась в разговор:
– Дорогая, доктор прав! У меня тоже было несчастье несколько лет назад. Я решила быть сильной и подавляла в себе желание плакать и горевать. Что ты думаешь? У меня отнялись ноги. Меня таскали по больницам, переводили из одного неврологического отделения в другое – и ничего не могли понять. Не могли поставить диагноз. Только со временем вернулось нормальное состояние.
Я тоже успокоился. Всё правильно. Всё-таки интуиция – вещь недоказуемая, но реальная и полезная. У Чубелли хорошая интуиция. Он и сам не мог позже объяснить, почему согласился поместить эту женщину в наше отделение: «Ладно, пусть будет так»… Пусть.
– Почему она плачет? – спросил меня Ламберти.
– Мать вчера умерла.
– Ох… Может, успокоительное вколем? А то выдаст ночью криз.
– Чуть позже посмотри, как себя чувствует, сейчас смысла нет. Температура нормальная пока, сатурацию держит. Давление чуть повышено, но это понятно. Давай понаблюдаем.
– Хорошо, тогда ты занимайся обходом, а я ее оформлю.
Через пару часов, когда оставалось примерно полчаса до окончания первой смены, я незаметно заглянул в приоткрытую дверь палаты. Там было тепло. Не физически тепло, с отоплением у нас всегда порядок. Молодая пациентка сидела на краю кровати свесив ноги и говорила с соседкой, которая внимательно ее слушала. Они просто беседовали. По интонации, по словам, проникавшим сквозь глухую броню моего костюма, я понял, что она рассказывает о матери – какой та была хорошей, милой, как достойно прожила долгую (85 лет) и, возможно, даже счастливую жизнь. Всё-таки в правильном месте и в правильное время совпали интуиция Чубелли, мое прошлое, пережитое ранее, и совет выплакаться, добрая и сочувствующая соседка. Кто знает, как перенесла бы свое горе эта женщина, останься она дома?
За эти дни мы увидели не одну семейную драму. В больницу порой попадали целыми семьями. Нередки были и случаи, когда мужа и жену помещали в разные стационары. И в нашей клинике тоже. Правда, нам повезло, если можно так сказать. Жена, попавшая к нам, выжила. Но тяжело было смотреть на женщину, понимающую, что она больше не увидит мужа, умершего в другой больнице…
29. День сурка
Как вы помните, в одноименном фильме показан день, который постоянно повторяется. Каждое утро день героя начинается сначала. Так прожили этот месяц мы с Николой Ламберти. Правда, наш цикл состоял из трех дней.
Первый день. Дежурство
Завтрак.
Одеться и выйти из дома.
Сесть в машину и поехать в клинику.
Войти в клинику, где на входе измеряют температуру.
Переодеться и переобуться.
Подняться на наш этаж, надеть хирургический костюм.
Войти в ординаторскую.
Утренняя конференция. Обсуждение пациентов с Чубелли и коллегами.
Предыдущая смена уходит. Пока не ушел Антонио Авати, сыграть с ним в шахматы. (Очень силен. Общий счет 15:7 в его пользу! Негодяй! А еще мой ученик.)
Беседы с Ламберти на разные темы – от гвоздя до танка.
Начало сборов в красную зону. Борьба с желанием уйти домой.
Измерение температуры. Надевание защитного костюма, тщательная инспекция сомнительных мест, осуществляемая коллегами на посту.
Вход в красную зону. Обход, диагностика, лечение больных и события, о которых можно узнать из этих страниц.
Выход из красной зоны на отдых.
Есть, и побольше! Есть! Есть!
Отдых. Пара партий в шахматы на chess.com. Еще пара партий на других сайтах. Иногда просмотр фильма.
Есть! Пить!
Работа над диссертацией (ложь: вдруг Бенедетто заглянет в этот текст).
Сон. Остается час до входа в зону.
Возвращение в зону. Обход, диагностика, лечение больных и события, о которых можно узнать из этих страниц. На сей раз событий меньше, так как все спят.
Сидение на посту. Сидение на посту. Сидение на посту. Борьба со сном. Сидение на посту. Прогулка по отделению. Тщательный осмотр окружающих домов из окна. Прослушивание хорового храпения из мужских палат. Сидение на посту.
Выход из красной зоны.
Измерение температуры.
Есть! Пить! Пить! Есть!
Утренняя конференция. Обсуждение пациентов с Чубелли и коллегами.
Отъезд домой.
Второй день. Отдых
Приезд домой. Постараться ни с кем не встречаться в лифте или на лестнице. Если кто-то заходит в лифт, ждать следующего.
Душ. Стирка одежды. Есть!
Есть! Пить!
Спать!
Пробуждение в 20:00. Работа над диссертацией (на сей раз правда).
Просмотр фильма.
Партия в шахматы на chess.com.
Душ.
Спать…
Третий день
Пробуждение в пять утра.
Просмотр присланных в течение вчерашнего дня видеороликов с моими детьми.
Завтрак.
Общение с семьей. Требование прислать как можно больше видеороликов с моим цветочком (младшая дочка).
Еще один завтрак.
Загрузка посудомоечной машины.
Просмотр фильмов.
Работа над диссертацией (иногда правда, иногда ложь – опять-таки на случай, если будет читать Бенедетто).
Прослушивание джаза на виниловых пластинках (тошнота от игры в шахматы и работы над диссертацией) и бокал кьянти (тоже ложь, бокала три).
Душ.
Спать.
Не спится… а надо…
…98 овец, 99 овец, 100 овец…
325 овец… 326 овец…
Первый день. Дежурство
Завтрак.
Одеться и выйти из дома.
Сесть в машину и поехать в клинику.
Войти в клинику, где на входе измеряют температуру…
…А овец, между прочим, насчитывается в среднем 450.
30. Петля
Петля всё туже и туже. Всё больше коллег и друзей, подцепивших вирус. В разных районах города, в разных клиниках. Только вчера днем говорил со знакомым по телефону, а вечером он уже оказался в больнице с температурой 39. Или, с легкими симптомами, изолирован от общества. Среднего варианта течения болезни среди медиков я не встречал. Душно как-то. И страшно, что греха таить. Не за себя, за них. Хотя – тоже неправда. Страшно и за себя. Пока не
Кажется, половину пути мы уже прошли, это радует.
Не может же дождь идти вечно.
31. Последний дар
Мы с Ламберти снова сидим в ординаторской. Никого нет. Хотим кофе, но пить кофе за час до шестичасовой вахты – опрометчивый шаг. Что там делают Валентино и Марио, интересно? Честно говоря, не слишком интересно. У них свой день сурка, у нас свой.
Абсолютная, плотная, всепоглощающая скука. Это чувство всегда давит минут за двадцать до входа в шлюз. Потерпим. Хоть бы сегодня лицо не чесалось… Как мало нужно человеку для счастья. Чтобы не чесалось. И чтобы дышалось. А мы жалуемся: планшет у нас старый. Ладно, пора. Я говорил, что привык совсем не ощущать средства защиты? Человек ко всему привыкает, классик прав.
В красной зоне Васкони рассказал нам о состоянии пациентов. Состояние одного ухудшилось, другой отказывался дышать кислородом, третий не переставая лихорадил. Но меня больше всего интересовала пациентка, потерявшая мать накануне госпитализации. Можно сказать, ее история стала моим личным делом. И для начала я хотел повидаться с ней.
– Как вы сегодня?
– Ну как сказать, доктор… Сегодня родные и близкие попрощались с ней навсегда.
Она сморгнула слезу, но голос звучал спокойно.
– Но мне чуть лучше. Я, так сказать, приняла реальность.
– Разве вы боролись с реальностью, когда плакали? Совсем нет. Не поймите меня превратно: я от всей души желаю каждому прожить 85 лет так же, как прожила она. А у вас до конца жизни останется воспоминание о ней, согревающее душу, оно будет служить вам поддержкой в трудные минуты.
– Да, тепла было много, оно не исчезнет.
Больная смотрела в окно, но я был уверен, что она мысленно видит сейчас лицо матери.
– Сегодня вы выглядите намного лучше – и цвет кожи, и глаза…
– Да, со вчерашним не сравнить.
– Хорошо. Но почему вы обратились к нам так поздно? Болеете-то уже пять дней, с ваших слов.
– Не хотела в больницу, надо было за мамой ухаживать. Больше некому было, муж сам лежал в больнице с пневмонией. По-моему, это она не давала мне раскиснуть. В последние дни нужно было всё время сохранять тонус: переносить ее на руках, ухаживать за ней постоянно. Иначе я попросту свалилась бы рядом с ней, и моя пневмония оказалась бы куда более жуткой.
– Считайте, что это ее последний дар.
– Да, в каком-то смысле. Когда мужа выписали, он меня насильно погнал в больницу. И как раз на пути мне стало плохо, потому что я наконец расслабилась. А она ушла…
Я кивнул и молча вышел из палаты. История печальная, но всё-таки нашедшая какое-то разрешение – по-моему, не самое мрачное.
32. Туннель
Снова наступил день дежурства. И снова Валентино передал мне отделение, рассказав о трех новых пациентах.
– Два средней тяжести, обычная терапия. Один тяжелый, надо следить внимательно. Вот, ему хуже всех, – Валентино указал строку в списке больных.
– Хорошо… Тебе идет эта форма. Раньше я думал: как арабы узнают на улице женщин, у которых открыты только глаза? Теперь понял. С каждым выходом в зону дистанция, на которой я могу узнать людей, увеличивается.
Васкони ушел. Его, как и других коллег, я мог узнать на большом расстоянии: по походке. Я бы даже сказал – по тембру и длительности звука, который издавали бахилы, скользя по полу.
Я сразу направился к тяжелому пациенту.
– Добрый день. Меня зовут доктор Григорио. – На сей раз коллеги написали маркером на скотче, приклеенном к груди защитного костюма, только имя (иной раз могли написать фамилию или нарисовать сердечко). – Как вы себя чувствуете?
– Плохо. Очень плохо. Как жарким летом в раскаленной закрытой машине. И дышать нечем. Что-то вдыхаю, но это словно и не воздух. Даже не знаю, как дошел сюда…
Тут у него началась жуткая одышка. Частота дыхательных движений была около 25 в минуту (физиологическая норма – примерно 18). Как правило, одышка – полезный биологический механизм. Когда организм испытывает недостаток кислорода, он увеличивает частоту дыхательных движений, чтобы «проглотить» как можно больше молекул кислорода за единицу времени. Но у этих больных проблема была в самой ткани легких. Ее здоровые, не пораженные пневмонией участки испытывали слишком большую нагрузку. Я перестал расспрашивать, мы замолчали. Он мог только дышать, но отвечать на мои вопросы уже не мог. Действительно, когда тебе худо, температура 39 градусов, а в голове – то страшное, о чем днем и ночью твердит телевизор, – не очень хочется реагировать на вопрос «Как вы себя чувствуете?», который тебе задает какой-то ниндзя в белом костюме. Я перевернул его на живот и увеличил скорость подачи кислорода. Потом заказал ему «мартини без оливки» – так мы с сестрами называли внутривенную инъекцию парацетамола – и отправился смотреть других больных.
Вечером я снова подошел к этому мужчине. Одышка была заметно меньше, порядка двадцати дыхательных движений в минуту. Он спал, и я решил его не будить. Хотя понимал, что теперь смогу его увидеть только через три дня.
Три дня миновали мгновенно, и я снова стоял на том же месте, в то же время суток.
– Ну, по вашему лицу вижу, что вам лучше. Мы не договорили тогда, помните?
– Не просто лучше, а несравненно лучше! Я ведь чуть не умер…
– Будет вам. Пневмония всегда протекает тяжело. Но от смерти вы были далеко.
Я сам не знал, лгу я или говорю правду.
– Нет, доктор. Вы бы знали, как мне было худо. Три дня я лежал дома с высокой температурой, около 38 градусов, и кашлял. Сначала было не так тяжело. Но потом, очень резко, напали страшная слабость и кашель, уже без остановки. Я слабел буквально с каждым часом. Не мог дозвониться до скорой помощи – постоянное висение на трубке без результата. И я решил штурмовать ближайшую больницу, благо живу недалеко отсюда. Сел в машину и приехал сюда. Не помню даже, где машину оставил. Вышел из нее и пошел в сторону входа. Если бы вход был дальше, я, наверное, не добрел бы – вырубился и упал. Я видел название института и просто шел на свет в дверях. Очень страшное ощущение. Темнота по краям поля зрения, экран видения всёуже. Что дальше – практически не помню. Охранники встретили, потом появились медики в белом, и тут я
– Да, вам досталось. Отдыхайте…
Я измерил ему сатурацию и ушел.
«Экран видения всёуже»… Надо же такое почувствовать…
Думаю, мы его выпишем дней через пять. Непонятно только, куда он машину дел. Ничего, сам разберется.
33. Весы
Мне запомнились все пациенты, которые до этого момента побывали в красной зоне, но тот, о котором пойдет речь сейчас, запомнился, пожалуй, больше всех. Точнее, запомнились весы, о которых он мне рассказал.
Как известно, некоторые люди в силу своего положения – скажем, более высокая позиция в служебной иерархии, более почтенный возраст, более завидный социальный статус – соблазняются ложной мыслью о собственной особой умудренности. Не избегают подобного соблазна и лечащие врачи (я в том числе), которые порой снисходительно наставляют своих больных. Сама ситуация к этому подталкивает, еще бы: вы такой красивый, в белом халате или белом скафандре (внутри которого, однако, скорость потоотделения превышает скорость мышления), а он, в мятой рубашке, небритый и еле живой, лежит на кровати пластом.
– Добрый день, уважаемый. Поговорим немного. Вам полезно кое-что знать.
– Всё, что мне нужно, доктор, я уже знаю.
Его голос звучал как-то странно, я бы сказал, с отеческой мягкостью.
– Прекрасно. Но всё-таки: у вас поражены 70 % ткани легких. Не совсем безопасная ситуация. Наша с вами задача – постоянно дышать кислородом и не снимать маску, постоянно принимать все назначенные лекарства. Иначе мы рискуем оказаться в реанимации.
Я не люблю пугать пациентов, но в данном случае делал всё, чтобы настроить больного на сотрудничество.
– Буду всё делать, доктор, как вы говорите. Не волнуйтесь. Но и о моем местонахождении не беспокойтесь. Мы всегда находимся там, где нужно.
– Я тоже люблю философию, но сейчас нам не до нее.
– Абсолютно согласен. Дело не в ней, а в простых весах.
И он спокойно повернулся к стене.
Выйдя из палаты, я подумал: надо спросить, что за весы он имел в виду. Если за этим стоит какая-то интересная мысль, запомню ее «для собственного пользования».
За час до выхода из красной зоны я снова подошел к нему.
– Что за весы, скажите?
Он еле заметно улыбнулся.
– Обычные. Как знак зодиака или те, что в руках у Фемиды.
– Не понимаю, какая связь между весами и вашим местонахождением.
– Дело в том, доктор, что мы с вами почти ничего не контролируем в мире. И в собственной жизни. Всё, что случается, просто случается. Мы можем лишь контролировать наше отношение к происшедшему. Для этого нужны весы.
– Ну хорошо, вы заболели пневмонией. Пусть это будет отправной точкой. Как в данном случае работают ваши весы?
– Так же, как все весы. На одной чаше – то, что надо взвесить, на другой чаше – гиря, противовес. У меня на одной чаше весов – то, что я заболел. Чтобы принять это событие должным образом и не дать этой чаше утянуть меня вниз, я должен положить на другую чашу более тяжелый вес. В моем случае – это, скажем, поражение не на 70, а на все 90 %, как у моего соседа по палате. Такое ведь тоже могло случиться. А если на мою чашу ляжет реанимация, то на другую чашу я мысленно могу положить… Думаю, вы меня поняли.
– Да, конечно, это так называемое позитивное мышление.
– Именно так, доктор. Проблема в том, как заставить мысли развиваться в нужном направлении. Это не всегда легко. Особенно если вам страшно.
– Согласен. Продолжайте.
Теперь в белом халате был не я, а он.
– Я, в сущности, уже сказал. Если на другую чашу ложится что-то столь же вероятное, но более тяжелое, вы сразу чувствуете облегчение. И благодарность за то, что вы пока на этой чаше, а не на другой. Я хорошо объяснил?
– Да, спасибо. А кто вы по профессии?
– Я-то? Водитель такси.
34. Разочек
Этот молодой пациент поступил днем. У него невинный, ангельский и несколько извиняющийся голос.
– Добрый день. Скажите, вы контактировали с каким-нибудь больным?
В соответствии с протоколом ведения пациентов я приступил к составлению эпидемиологического анамнеза.
– Нет, доктор. Я всё время был дома. Только разочек ко мне приехал брат. Мы с ним посидели пару часов, потом он уехал.
– Он приезжал на своей машине?
– Нет, доктор. На такси.
– Хорошо. А вы ходили куда-нибудь в последнее время? На работу?
– Нет, доктор. Я на удаленной работе был. Только разочек съездил в магазин за продуктами. Недалеко от дома большой магазин. Там всё есть. Там всё и купил.
– Замечательно. А потом оставались дома? Когда появились симптомы?
– Да, всё время был дома. Симптомы появились три дня назад. И я разочек съездил в аптеку за лекарствами.
– Разочек?
– Да, доктор. А так – всё время был дома.
– То есть разочек к вам приехал брат на такси. Потом вы разочек съездили в магазин. И разочек в аптеку.
– Да, доктор. Я всё время был дома. Только разочек в магазин и в аптеку.
– Но всё время были дома.
– Всё время, доктор…
35. Финал
Самое плохое, как и самое хорошее, случается неожиданно. Кажется, наше путешествие в красную зону началось именно с этих слов.
Я проработал в красной зоне месяц и отпросился в резерв. Очень хотелось вернуться в семью. Благо уже полностью выздоровели другие сотрудники, которые заразились еще до того, как мы начали лечить инфицированных больных. Кроме того, около двух десятков врачей изначально были включены в резерв, и при первой волне больных, хлынувшей в клинику, их помощь была не нужна.
Итак, я выходил из шлюза в последний раз, и этот момент мне запомнился очень ярко и детально. Когда концентрируешь на чем-то свое внимание, время замедляется.
В душевой кабине я видел, как, словно снятые рапидом, отделяются от моей кожи капли воды. Я впервые толком разглядел чистые полотенца, красиво сложенные в лотке. И впервые пропустил через сознание детальный вид моих резиновых сабо, которые неспешно погрузил в раствор дезинфектора.
Красная зона осталась за спиной. Предстояли две недели обязательного карантина. А затем – наконец-то – возвращение в семью!
– Доктор, вы вышли или входите? – спросила медсестра на посту в зеленой зоне.
– Я ухожу! – В моих ушах эта долгожданная фраза прозвучала прекрасной музыкой.
– Минута, я вас запишу.
На посту вели контроль пребывания сотрудников в красной зоне, записывая время входа и выхода: никто не должен был оставаться там свыше допустимого.
– Делайте что хотите. Я – домой!
Я улыбнулся, давая понять, что это шутка
Оделся, поприветствовал коллег, шедших мне на смену, переобулся в гардеробной, оставив там навсегда свои личные сабо. Был чудесный день, солнечный, теплый. В уме я уже рисовал картину, которую рассчитывал увидеть спустя две недели: подъезжаю к дому, дети бегут навстречу, чуть поодаль ждет жена.
Да, это было интересное приключение. Опасное, но интересное. И я буду его помнить. И все мы: Ламберти, Васкони, Сандро, Малатеста, Чубелли, Галлисто, Романо, Баттиста, Ираче, Антонио, – все-все-все. И, конечно, Анджело и Бенедетто. И многотысячная армия медиков всего мира, продолжающая делать свое дело в красных зонах.
Напоследок я обработал руки раствором, надел кепку (волосы еще не отросли) и направился к выходу. Я был около раздвижных дверей клиники, когда услышал:
– Доктор, вы куда?
Нужно было, как обычно, измерить температуру.
– Я – домой!
– Понятно. Я вас долго не задержу.
Что ж, с этого полезного ритуала всё началось, пусть им же и закончится – почему нет? Я снял кепку, открыв лоб. Смотрел я не на молодую медсестру, а на улицу: ноги уже были готовы нести меня к машине. Сестра направила на мой лоб инфракрасный термометр, нажала на кнопку и спустя мгновение тихо, задумчиво произнесла:
– Ой…
Только что вы прочитали вымышленный финал. Кроме этой сцены, всё остальное в моем дневнике, как я сказал в самом начале, соответствует действительности. Дописывая последнюю страницу, я решил развлечь себя и возможных читателей искусственной концовкой. Создать, как говорится, некоторый саспенс.
Но иногда вымысел опережает реальность.
– Григорио, ты спишь? – позвонил мне наутро Сандро. Я посмотрел на часы и удивился, даже немного разозлился. Было только восемь часов.
– Лежу. Что случилось? – ответил я сквозь сон и хотел уже нажать на отбой, а затем отключить телефон.
Сандро быстро, четко, как и должно быть между профессионалами, ответил:
– Хорошо, что лежишь, – не упадешь. Пришли результаты наших вчерашних мазков. У тебя положительный тест.
– Ой…
И я, в отличие от вымышленной девушки, действительно задумался.
Примечания
1
Вид хирургического зажимного инструмента. –Примеч. редактора.
2
Мультиспиральная компьютерная томография. –Примеч. автора
Спасибо за чтение
Вернуться к книге