Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС

Пролог

Михаил Крутихин

Последние дни шахского Ирана Глазами корреспондента ТАСС

Иран снова выходит на переломный этап своей истории.

Мне повезло быть свидетелем триумфа монархии, которая в 1971 году с помпой отмечала 25 веков своего существования. А потом я наблюдал изнутри свержение шаха и становление исламского правления. И вот теперь в Иране снова назревает что-то серьезное.

В региональной политике, в которую режим вкладывает куда больше средств и усилий, чем в повышение уровня жизни населения, наблюдается провал за провалом. Контроль за соблюдением исламских норм внутри страны слабеет день ото дня. Идеалом образованных слоев населения становится Запад. Надежд на экономический рост нет. Выход из политической изоляции не виден. Напряжение внутри аппарата власти нарастает.

Впереди у Ирана большие перемены.

Обгоняя критиков: к этой книге у самого автора, как минимум, три претензии.

Во-первых, при редактировании дневника сохранен стиль изложения, характерный для советской журналистики того времени. Он, конечно, отдает казенщиной — особенно в тех местах, где языком сообщений ТАСС говорится о событиях в Тегеране и других городах. Надеюсь, читатели воспримут это как черту времени.

Во-вторых, через 46 лет после свержения иранской монархии очень трудно восстановить и привести точные ссылки на процитированные источники. Могу лишь сказать, что закавыченные места приводятся точно, а остальное — по памяти.

И в-третьих, прошу прощения за названия иранских городов, которые соответствуют написанию на советских географических картах. Отсюда — Решт вместо Рашта, Мешхед вместо Машхада и так далее. Это наследие еще царских времен, когда российских картографов консультировали не персы, а тюркоязычные драгоманы.

И еще: эта книга — не совсем дневник. Точнее, она была дневником, который я вел в Тегеране день за днем, однако потом я не раз прошелся по тексту, дополнив его информацией, которая стала доступна мне через какое-то время.

Необходимое разъяснение:

как я оказался в Тегеране

Если я когда-нибудь выберу время и напишу большую книгу о своей жизни, то каждую главу можно будет начать фразой: «Меня здесь вообще не должно было быть».

В декабре 1978 года советскому руководству и его советникам, отвечавшим за внешнюю политику, стало ясно, что события в соседнем Иране развиваются бурно и непредсказуемо, и Москва нуждается в поступлении оперативной и по возможности объективной информации из этой страны. От массовых выступлений иранцы были явно готовы перейти к настоящей революции.

В тегеранском корпункте ТАСС в то время числились по штату два человека, но работал только один, Николай Король, который на самом деле был сотрудником советской военной разведки ГРУ и отвечал не столько за репортажи с места событий, сколько за поддержание связи с иранской агентурой Кремля. Вторым корреспондентом ТАСС в Иране должен был стать тоже не вполне журналист, а сотрудник Первого главного управления КГБ с теми же примерно функциями, но он, как сказали автору в Управлении кадров ТАСС, пока только готовился к командировке (о содержании и смысле чекистской «подготовки» мне ничего не известно).

И тогда в ТАСС вспомнили обо мне.

По основному образованию я иранист-филолог, выпускник Института восточных языков при МГУ. Кандидатом исторических наук я стал позже, в 1985 году.

Сразу после окончания учебы в 1970 году меня призвали в армию и отправили на два года в Иран военным переводчиком с советскими специалистами: сначала преподавать 130-миллиметровую пушку М-46 в артиллерийско-ракетном центре в Исфахане, потом обучать иранцев стрельбе из гранатомета РПГ-7 в бронетанковом центре в Ширазе, а потом строить танкоремонтный завод на окраине Тегерана. Так что и язык, и специфику иранской жизни я знал на практике.

В тот момент я работал корреспондентом ТАСС в Сирии. Это была уже вторая подряд командировка. Летом 1975 года меня послали в отделение ТАСС в Египте, а в феврале 1976 года перевели в Дамаск, где освободилось место корреспондента, в пару другому корреспонденту, а на самом деле сотруднику ГРУ Анатолию Керженцеву. В Иран, где мне следовало бы работать в силу образования и квалификации, путь был заказан: оба места принадлежали спецслужбам, а я к ним никакого отношения не имел.

Я готовился к возвращению в Москву после Египта и Сирии и даже во время летнего отпуска 1978 года думал, что в Дамаск возвращаться не придется (надо было, как минимум, лечь на операцию и избавиться от штыря из нержавейки, который был вбит в кость моей голени после перелома в сирийской провинции Хама), однако начальство ТАСС по каким-то своим соображениям решило продлить мое заграничное житье. Меня это устраивало, тем более, что на место полуграмотного (писавшего «авиокомпания») и вороватого Керженцева из Москвы прислали Вадима Щенникова — давнего друга, а послом вместо неумного самодура Нуритдина Мухитдинова стал профессиональный дипломат и умница Юрий Черняков. Работать с обоими было легко и приятно.

И тут мне приходит телекс: «Не согласитесь ли вы стать временно исполняющим обязанности корреспондента ТАСС в Тегеране, поскольку обстановка требует усиления там журналистского присутствия?» Я загорелся и тут же согласился. Проводил жену и сына в Москву, а сам взял билет на прямой авиарейс Дамаск — Тегеран.

Народ и трон

Ты не смотри, что муж проворен и умен

Или игрой судьбы над миром вознесен.

Смотри, как слово дав, держать он будет слово.

Сдержал — он выше всех, хвалы достоин он.

Санаи[1]

Свою главную программную книгу последний шах Ирана назвал «Ворота в Великую цивилизацию». Выбор формулировки для него не случаен. Мохаммад Реза Пехлеви, Шахиншах Арьямехр («царь царей и солнце арийцев») искренне полагал, что вся его деятельность на троне служит превращению Ирана в мировую державу, в процветающее государство, достойное его великих исторических правителей Кира, Дария и Ксеркса.

На первый взгляд с этими планами все обстояло благополучно. Страна получала баснословные доходы от продажи нефти и тратила их на опережающее развитие экономики и укрепление вооруженных сил. Иранская армия по оснащенности ультрасовременной техникой вышла в ряды первых в мире и начала замахиваться на контроль над порядочной частью Ближнего Востока и Индийского океана. Иранские капиталы потекли и за границу: этой стране уже принадлежала солидная доля акций таких могучих промышленных объединений, как крупповская фирма в Германии. Финансовая помощь Ирана другим странам исчислялась миллионами долларов.

Внутри страны шаху тоже было что показать миру. Начатая им

Аграрной реформой шах сумел сделать помещиков-феодалов капиталистами-предпринимателями, заплатив им за переданные крестьянам латифундии акциями промышленных предприятий, ранее принадлежавших государству. Национализированы были леса и главное богатство иранской деревни — водные ресурсы. Не было ни одного населенного пункта, где не трудились бы учителя из «Корпуса просвещения» или фельдшеры из «Корпуса здравоохранения». Рабочие получили право на долю от прибыли предприятий. Строились электростанции, порты, дороги, заводы. Росли и богатели банки.

В начале 1970-х годов никто не мог предвидеть, что этот строй падет, и падет позорно. Я помню, как тегеранцы, заполнившие трибуны нового стадиона на сто тысяч мест, открытого в 1971 году по случаю празднования 2500-летия иранской монархии, сотрясали воздух над городом криком: «Шах вечен!» Нельзя было найти тогда не только ни одного дома, но и ни одной комнаты, где не красовался бы портрет монарха.

Любое инакомыслие преследовалось беспощадно, доносчики тайной полиции САВАК действовали повсюду, и это дало шаху повод заявить на одной из пресс-конференций: «Численность САВАК — 33 миллиона» — таково было тогда население страны. Политические партии шах создавал и распускал росчерком пера.

Близкого конца ничто не предвещало, и революцию, чей путь до победы занял немногим больше года, большинство самых чутких и знающих наблюдателей назвали непредсказуемой и уникальной.

Попытаюсь задним числом разложить по полочкам те весомые причины, которые привели могучий и быстро развивавшийся монархический Иран к краху.

Говоря об экономике, шах неизменно твердил, что Иран в ближайшее время непременно обгонит и Западную Германию, и бедную ресурсами Японию. На бумаге действительно все обстояло замечательно: с 1973 по 1976 год валовой внутренний продукт страны увеличился на 43%, а темпы прироста в объеме промышленного производства ежегодно превышали 10%. Однако на деле неудачи экономического развития, которые становились все более очевидными в каждом из секторов, покрывал приток нефтяных доходов. Срывались сроки строительства промышленных предприятий, заводы и компании терпели убытки. Делу не помогало привлечение тысяч иностранных специалистов и даже неквалифицированных рабочих из Филиппин, Южной Кореи, Пакистана.

Амбициозные планы шаха росли с каждым годом. В 1978 году ассигнования по ним составили почти 20 миллиардов долларов. Кроме того, с 1972 по 1978 год только на закупку оружия шах потратил 19 миллиардов долларов, а к моменту возникновения в стране революционной ситуации он вел переговоры о дополнительных закупках военной техники еще на 11 миллиардов. Такие расходы не покрывались даже нефтью.

Как в бездонную бочку проваливались деньги и в карманы чиновников, министров, придворных, родственников шаха. Любая сделка с иранцами требовала от иностранных инвесторов и поставщиков огромных сумм на взятки должностным лицам. По самым скромным подсчетам, в период с 1973 по 1976 год в результате коррупции в карманах чиновников осело не меньше полутора миллиардов долларов, и часть этих средств ушла на счета в зарубежных банках. Немало денег поглощал непомерно раздутый государственный аппарат, где на триста тысяч в какой-то степени нужных должностей приходился миллион чиновников.

На грани краха оказалось сельское хозяйство. С антифеодальной земельной реформы в рамках «Белой революции» 1960-х годов шах переключился на создание крупных агрокомплексов, что привело к бегству из деревень, оказавшихся ненужными крестьян. Доля сельскохозяйственного производства в ВВП сократилась с 18% в 1973 году до 8% к 1977 году.

Миграция сельского населения в города вызывала не беспокойство, а гордость шаха, который полагал, что это свидетельствует о превращении Ирана из аграрной страны в индустриальную. Но бывшие крестьяне пополняли гигантскую армию люмпен-пролетариата, лишенного и профессии, и крова, и средств к существованию. Бедные окраины иранских городов превратились в бомбу замедленного действия. Обездоленные копили ненависть к режиму, который позволял богатеть одним и нищать другим — тем, кто составлял большинство народа.

Атмосфера полицейского террора и слежки, в которой шах рассчитывал осуществить свою мечту о «Великой цивилизации», порождала молчаливый протест, который грозил вырваться на волю в любую минуту. Разрядить напряженность в обществе не помогали и шахские методы авторитарного руководства. Страдая патологической манией величия, шах не допускал и намека на критику.

Росла численность молодежи — грамотной и рвущейся не только к новым знаниям, но и к переделу мира. Несмотря на преследования, студенты, старшеклассники, молодые рабочие активно знакомились с революционными теориями и практиками других стран, чувствуя себя лишенными будущего в шахском Иране.

Подспудно зрело недовольство шахскими методами и в среде влиятельного мусульманского духовенства, не смирившегося с реформами, отдававшими антиисламским духом: предоставление женщинам все более широких социальных прав, приобщение иранцев к западной культуре, музыке, искусству, ограничение роли мулл и так далее. Аятоллы не простили шаху его высказывания о духовенстве как о «черной реакции, копошащейся в собственной грязи».

Вслед за нынешними иранскими историками начальным моментом революции, свергнувшей шахский режим, можно условно считать 7 января 1978 года.

В этот день в центральной газете «Эттелаат» появилась небольшая заметка об аятолле Хомейни, содержавшая грязные инсинуации. Как выяснилось впоследствии, текст был спущен редактору министром информации. В знак протеста в шиитском теологическом центре в городе Кум по инициативе богословов началась демонстрация. На улицы, подняв плакаты с антишахскими лозунгами, вышли тысячи учащихся религиозных школ и горожане во главе с муллами. Полиция и жандармерия открыли огонь, убив на месте, как утверждали оппозиционные источники, не менее 60 человек. Сотни участников были арестованы.

На сороковой день расправы в Куме митинги в память о погибших прошли в Тегеране, Мешхеде, Кермане, Ширазе, Исфахане и Ахвазе. В ряде случаев они вылились в стычки с блюстителями порядка. В Тебризе 15 000 участников траурных мероприятий отметили их погромами и поджогами. По данным противников режима (а данные такого рода, часто преувеличенные, широко распространялись по всей стране в виде слухов, помимо официальных источников информации), на улицах города около ста человек было убито и 650 арестовано. Начальника тебризской полиции шах обвинил в мягкотелости и срочно отозвал в Тегеран.

И двинулась лавина…

По шиитским нормам поминовение усопших приходится на седьмой и особенно — на сороковой день. Через сорок дней после событий в Тебризе массовыми траурными манифестациями было охвачено большинство крупных иранских городов. Снова пошли сообщения об убитых и раненых. Нескольких религиозных деятелей власти отправили в ссылку.

В апреле по Ирану прокатилась волна демонстраций студенчества. Молодежь вышла на улицы в знак солидарности с политическими заключенными, которые объявили голодовку в нескольких тюрьмах. Произошли столкновения с полицией.

Протестуя против расправы

В августе, с началом мусульманского ритуального месячного поста и активизацией проповедников в мечетях, демонстрации и митинги стали практически ежедневными. После вечернего намаза молившиеся устраивали шествия, требуя установить в стране исламское правление и вернуть из изгнания аятоллу Хомейни. Оппозиционно настроенный богослов уже 14 лет жил в эмиграции: сначала в Ираке, а в последнее время — во Франции.

12 августа в демонстрации в Исфахане приняли участие около пятидесяти тысяч человек. Распаленные толпы подожгли лучшую гостиницу города, несколько банков, кинотеатров и госучреждений. Войска и полиция открыли огонь, убив и ранив десятки человек. Такие же события отмечались и в других городах. Правительство заявило о крайней озабоченности по поводу безопасности американских и британских специалистов, работавших в Иране, и ввело военное положение в Исфахане, Неджефабаде, Шахрезе и Хомаюншахре.

Но массовые выступления было уже не остановить. Число их участников быстро росло. В противодействии шахской власти общий язык нашли очень разные, а в мирных обстоятельствах и противоборствующие группы населения: левые и демократы всех видов, религиозная оппозиция, либеральная буржуазия и прозападно настроенное чиновничество. Иранская молодежь — а в стране в то время больше половины населения было младше пятнадцати лет — откликнулась на оппозиционные уличные мероприятия с горячим энтузиазмом. Реакцию городской бедноты на призыв духовенства выйти на улицы можно сравнить со взрывом пороховой бочки от зажженной спички.

Начав осознавать размах протестного движения, шах попытался угомонить восставших «либерализацией». Он распорядился ослабить цензуру, допустив некоторую степень критики. Из заключения были освобождены деятели более или менее лояльной режиму демократической оппозиции. Народу были обещаны суровые кары коррупционеров и казнокрадов.

И в этот момент, 19 августа, в Абадане случилась страшная трагедия. Во время сеанса в кинотеатре «Рекс» сработало зажигательное устройство. Погибли от 377 до 420 человек. Власти заявили, что виноваты радикалы из числа исламистов и марксистов. Оппозиция же назвала другое число — 720 человек и посчитала это происшествие провокацией, имевшей целью дискредитировать противников режима как поджигателей и злодеев.

Настроения в стране были уже настолько горячи, что доказательств причастности шахских агентов к поджогу никто не собирался требовать. В виновности властей «улица» не сомневалась. В листовках в поджоге прямо обвинили группу офицеров-монархистов во главе с генералом Манучехром Хосроудадом. Как было на самом деле, неясно до сих пор, хотя доказано, что власти не спешили тушить пожар и оказывать помощь гибнувшим людям. В любом случае происшествие способствовало сплочению и радикализации антишахских сил.

Интересно, что, по свидетельству позднейших историков, в Вашингтоне именно в эти дни аналитики ЦРУ докладывали руководству Соединенных Штатов, что в Иране «нет революционной и даже предреволюционной ситуации».

Волнения пошли по нарастающей. Протесты стали общеиранскими.

23 августа — серия нападений на учреждения, банки, кинотеатры и ночные клубы. В погромах участвовали прежде всего фанатичные мусульмане, отстаивавшие «чистоту веры» от «засилья западной культуры». В тот же день иранское посольство в Нидерландах было захвачено студентами-иранцами.

24 августа — в день шиитского траура на иранские улицы вышли религиозные процессии. Их численность в одном только Тегеране оценивалась в сто тысяч человек.

26 августа — после разоблачительных выступлений депутатов меджлиса в отставку ушло правительство Джамшида Амузгара, просуществовавшее всего около года. Премьером был назначен Джафар Шариф-Эмами. По всей стране прокатились шествия поминовения жертв пожара в кинотеатре «Рекс». Разгоняя демонстрантов, власти проявили особую жестокость, были убитые и раненые. Бунтуют и иранские студенты за границей, устроившие митинги перед посольствами Ирана в Дели и Лондоне.

27 августа — воспользовавшись объявленной «либерализацией», о своем существовании объявили сразу 14 политических партий. Под невразумительным лозунгом «установления национального суверенитета» выступил с программой и старый Национальный фронт (главная политическая сила Ирана в 1950-е годы во время кампании за национализацию нефтяной промышленности), который возглавили Карим Санджаби, Шапур Бахтияр и Дарьюш Форухар. Во время демонстрации в Куме погибли десять человек. О жертвах сообщили и из других городов.

29 августа — снова демонстрации в крупных городах. Все уже потеряли счет поводам к массовому выходу людей на улицы. Седьмой день какого расстрела? Сороковой день памяти кого? Да поводов уже и не требуется. Настрой такой, что стоит бросить призыв — и колонны идут по главной улице. Неповиновение властям становится открытым. Так, ассоциация школьных учителей призвала преподавателей «не становиться рупорами правительственной пропаганды». Свои «Двенадцать требований» опубликовал и Национальный фронт. В их числе — роспуск САВАК, суд над виновниками расправ с демонстрантами, свобода слова и печати. В поддержку иранского режима внезапно выступил Китай. В Тегеран прибыл председатель КПК, премьер госсовета КНР Хуа Гофэн, который выразил солидарность с политикой шаха.

31 августа — численность участников демонстраций в пятнадцати главных городах Ирана достигает полутора миллионов человек. Главные требования — устранение шаха и провозглашение исламского строя.

1 сентября — в оппозиционное движение включились промышленные рабочие, которые стали устраивать забастовки. Работу остановили машиностроители Тебриза, выдвинувшие не только экономические, но и политические требования. Сообщения об убитых и раненых идут из разных городов, подогревая протестные настроения.

4 сентября — число жертв режима исчисляется уже сотнями, и это в Ид аль-фитр, мусульманский праздник разговения. Во многих местах демонстранты стали осыпать солдат цветами, призывая их присоединиться к народу.

5 сентября — забастовки становятся массовыми. В них участвуют металлурги Ахваза и машиностроители Арака. Национальный профсоюз рабочих потребовал изгнать всех «лишних» иностранных специалистов.

6 сентября — спасая лицо, правительство решило принять чрезвычайные меры, запретив все демонстрации, собрания и митинги.

7 сентября — словно в насмешку над запретом групповых мероприятий на тегеранские улицы вышли не менее миллиона горожан. Двигались они организованно, руководители предотвращали попытки погромов. Люди скандировали: «Мы разбиваем кумиров, а не стекла!» Страна бастует.

8 сентября — этот день вошел в историю Ирана как «черная пятница». Мирное шествие тегеранцев столкнулось с военными. Солдаты, получившие приказ разгонять группы численностью более двух человек, открыли огонь. На столичной площади Жале и в бедных южных кварталах было убито до трех тысяч человек, если верить протестующим. Правительство объявило, что погибло не более сотни демонстрантов, однако на опубликованной спустя полтора года фотографии с площади Жале виден вал из десятков трупов. Уже через час после расстрела жители столицы в

В двенадцати городах — Тегеране, Куме, Тебризе, Исфахане, Мешхеде, Ширазе, Джахроме, Казеруне, Казвине, Кередже, Ахвазе и Абадане — объявлено военное положение сроком на полгода. Военным комендантом столицы назначен генерал Голям Али Овейси. Введен комендантский час. По пятому параграфу закона о военном положении, принятого в 1950-м году, арестованы сотни человек. Президент США Джимми Картер связался по телефону с шахом и приветствовал применение силы против оппозиции, пообещав поддержку Соединенных Штатов. Разведуправление Пентагона выступило с докладом, где говорилось: «Шах, как полагают, останется у власти в течение ближайших десяти лет».

На протяжении следующих двух месяцев в Иране нарастало стачечное движение. Забастовку объявили тегеранские связисты, нефтяники юга страны, служащие Национального банка, рабочие, железнодорожники, учителя. Не прекратились и демонстрации. Когда 24 сентября открылись школы, учащиеся организованно примкнули к антиправительственным шествиям. В Букане и Керманшахе солдаты стреляли по шествиям школьников.

27 сентября — прекратила существование партия «Растахиз» («Возрождение»), учрежденная ранее шахом как единственная политическая организация страны. Пытаясь действовать и кнутом, и пряником, шах санкционировал публикацию «Кодекса поведения членов шахской семьи», поскольку в многочисленных скандальных делах о разграблении казны и взяточничестве были замешаны его родственники.

5 октября — аятолла Хомейни, которому иракские власти по просьбе шаха отказали в продлении вида на жительство, перебрался в Кувейт, но не получил и там разрешения на пребывание и вылетел во Францию, где открыл штаб-квартиру антимонархического религиозного движения.

7 октября — в день начала занятий в иранских вузах к демонстрациям присоединились массы студентов.

Кризис власти в Иране обозначался все острее. Встретившись с шахом, американский и британский послы увидели «не высокомерного монарха, но растерявшегося чиновника, который просил дать ему совет: кого и на какие посты назначить? Нужно ли поставить у власти военное правительство? Нужны ли крутые меры?» Шах не знает, что делать, писалаThe Washington Post, и растерянность его усугублялась тем, что он узнал о своей болезни — раке.

Между тем иранские генералы стали всерьез поговаривать о том, чтобы взять на себя прямую ответственность и управлять страной от имени шаха. Триста старших офицеров обратились к начальству с ходатайством разрешить им силовое подавление демонстраций. Откровенно рвался к власти молодой генерал Манучехр Хосроудад. Командующий ВВС генерал Амир Хосейн Рабии, который главной опасностью считал коммунистическую подрывную деятельность, жаловался, по свидетельству его знакомых: «Его Величество сам не свой. Он должен как-то утвердиться, и мы поможем ему в этом».

А шах шел на новые уступки. Он уволил 34 высокопоставленных офицера САВАК, обвиненных в пытках и других правонарушениях. В свой день рождения 26 октября он пообещал амнистировать политзаключенных и вообще прекратить аресты по политическим мотивам.

5 ноября — по Тегерану прокатилась самая мощная с начала выступления волна погромов. Толпы поджигали банки и магазины, кинотеатры и автозаправки. Нападение с поджогом произошло и в британском посольстве напротив посольства СССР. Вечером шах пригласил к себе послов США и Великобритании и сообщил им, что вынужден последовать рекомендации Збигнева Бжезинского, занимавшего тогда пост советника президента Картера по национальной безопасности, и дать военным возможность управлять Ираном с позиции силы. Помимо Бжезинского, по словам шаха, ему звонил бывший вице-президент США Нельсон Рокфеллер, который советовал «проявить твердость», а также бывший госсекретарь США Генри Киссинджер, якобы предлагавший снова отправить под арест освобожденных было политических противников режима.

6 ноября — власть в Иране перешла к военному правительству во главе с генералом Голямом Резой Азхари. В знак протеста против появления воинских патрулей в помещениях редакций журналисты прекратили выпуск газет и журналов. Улицы стали контролироваться армейскими патрулями на грузовиках и бронетранспортерах.

7 ноября — правительство объявило об аресте нескольких деятелей режима, обвиненных в особо тяжких преступлениях. С поста посла в Индии был отозван и заключен под стражу экс-глава САВАК Нематолла Насири. Он руководил тайной политической полицией до июня 1978 года — целых 13 лет. Арестованы шесть бывших министров и пять других высокопоставленных чиновников. Под арестом оказались Амир Аббас Ховейда, который занимал пост премьер-министра с 1965 по 1977 год, и десять мультимиллионеров.

Иранские события не обошли вниманием ни Вашингтон, ни Москва. Белый дом занял четкую позицию поддержки силовых акций шахского режима, и в мире заговорили даже о возможности американского военного вторжения в Иран. А Леонид Брежнев в интервью «Правде» 19 ноября заявил, что СССР будет рассматривать военное вмешательство в дела Ирана как затрагивающее интересы его безопасности.

Американцы продолжали заверять шаха в поддержке, однако посетивший его 21 ноября министр финансов США Вернер Майкл Блюменталь отметил «уныние и апатию иранского лидера». Вернувшись в Вашингтон, он сказал Картеру, что шах производит впечатление морально надломленного человека.

Помощник госсекретаря США по Ближнему Востоку Гарольд Генри Сондерс подготовил в эти дни для своего ведомства доклад об иранской оппозиции. Ознакомившись с докладом, пресс-секретарь госдепартамента Ходдинг Картер спросил:

— Вы только что перечислили буквально все слои иранского общества. Кто же за него?

— Военные, — ответил Сондерс.

В Иране ждали дней Тасуа и Ашура, когда мусульмане-шииты устраивают массовые траурные процессии в память о гибели в 680 году почитаемого ими исторического персонажа — имама Хусейна. Шествия эти по традиции сопряжены с крайними выражениями религиозных чувств вплоть до кровавого самоистязания, известного у русских как «шахсей-вахсей». В западной печати появились предположения о том, что церемонии приведут к новой вспышке насилия, бунту и даже свержению шаха. Однако шествия по всей стране были в основном мирными. Американский посол сообщил в Вашингтон: «Непосредственный политический кризис миновал».

12 декабря президент Картер сказал на пресс-конференции: «Думаю, шах останется у власти в Иране, а сегодняшние трудности будут разрешены. Предсказания катастрофы, с которыми выступали различные деятели, совершенно не оправдались. Шах пользуется нашей поддержкой, он также пользуется нашим доверием».

До бегства шаха из Ирана оставалось 35 дней, до ликвидации монархии, просуществовавшей 25 веков — 60.

Первая глава.

Агония генералов

Шах расписался в полном неумении.

Владимир Высоцкий[2]

25 декабря 1978 года

В «боинге» иранской авиакомпании, прибывшем из Дамаска, было всего шестнадцать пассажиров. Пока автобус двигался от трапа самолета к зданию аэровокзала, кто-то из них явно нервничал и все время терзал ненужными вопросами маленького сына: «Ну что, вот мы и дома? Завтра в школу?»

А я думал: шутит или не знает, что

Автобус шел непривычно долго: я не был в Тегеране больше шести лет, и летное поле за этот срок успело вырасти. Гигантскими пустыми залами встретило и незнакомое новое здание Мехрабадского международного аэропорта. Меня никто не ждал на выходе. Как выяснилось потом, встречающий перепутал время прилета.

Начав беспокоиться — скоро должен был начаться комендантский час — я одолжил в справочном бюро монетку и позвонил из автомата в посольство. Не прошло и сорока минут, как подъехал мой «коллега», и мы отправились в корпункт, который стал для меня и квартирой, и офисом.

Еще из самолета, заходившего на посадку, я нетерпеливо вглядывался в разноцветное переплетение уличных огней и вереницы машин на вечерних улицах и не мог понять, чем же отличается этот охваченный народными волнениями город от прежнего, так хорошо знакомого мне Тегерана. Ничто вроде бы не говорило о близком комендантском часе, демонстрациях, стрельбе. Не напоминали о революции освещенные улицы, на которых то и дело застревал в пробках наш автомобиль. Сюрпризы новый Тегеран приберег на завтра, решил я, но ошибся. Как только мы сели за ужин, погас свет.

Оказалось, что электроснабжение каждый вечер отключали забастовщики — как раз во время трансляции последних новостей по радио и телевидению, чтобы бойкотировать фальсифицированную информацию властей. Уже давно военные пытались найти организаторов бойкота и место, где они устраивали разрыв электросетей, но безуспешно. Популярным товаром в городе стали фонари на батарейках и керосиновые лампы.

К концу декабря забастовки приняли общенациональный характер. Население испытывало нехватку многих товаров. Нефть с промыслов поступала на переработку тонкой струйкой, и бензин тоже стал дефицитом. Если перекрестки главных улиц еще контролировались воинскими патрулями, то сами улицы были в полном распоряжении бунтующей молодежи.

Прихватив с собой коробок спичек и несколько свечей, я пошел устраиваться на ночлег. С винегретом в голове из воспоминаний, первых впечатлений, планов, персидских и арабских фраз я наконец уснул.

26 декабря 1978 года

Настоящие впечатления начались утром, когда напарник повез меня в посольство представляться. Не успели мы выехать из своего переулка с красивым названием Дарья-йе Нур («Море света»), как машина попала в затор. Движению мешали группы парней, которые весело и как-то по-деловому набрасывали на проезжую часть строительный мусор и подсовывали под «дворники» на ветровых стеклах написанные от руки листовки.

Совсем еще мальчишка прикрепил самодельную листовку и нам, а сам отскочил за спины приятелей и стал наблюдать за нашей реакцией. На листке бумаги синим толстым фломастером было выведено интернациональное —Yankee Go Home.

Город был совсем не таков, каким он мне помнился. Но разницу в восприятии создавали отнюдь не возведенные за последние годы мосты-путепроводы на центральных улицах и не новые роскошные магазины и банки. Нет, Тегеран хотел сказать мне другое: изменились мои обитатели, всегда по-восточному вежливые, спокойные и весьма меркантильные. Мостовые — в пятнах от костров из автопокрышек. Кучи нарочно наваленного мусора, а кое-где — обгорелые скелеты гостиниц и кинотеатров, разгромленная станция техобслуживания. И патрули солдат на перекрестках.

Зеркальные магазинные витрины забраны новенькими частыми решетками. Большинство лавок закрыты. Возле АЗС и пунктов продажи и обмена газовых баллонов — длинные очереди. Машин непривычно мало.

После обязательного визита в посольство началась работа. Москва ждала информацию.

Советский журналист — сеятель лживой пропаганды. Это клише я слышал очень часто. Я проработал в ТАСС двадцать лет с перерывом на аспирантуру и думаю, что мне здорово повезло с выбором честной профессии. Я не оговорился: именно честной.

При большевиках в «идеологических» организациях остаться порядочным человеком было сложно. Тогда требовалась либо абсолютная зашоренность коммунистическими идеями, либо циничная беспринципность.

Мне удалось, полагаю, максимально сократить вред от моей деятельности. Работая журналистом за границей, я должен был отсылать в Москву не пропаганду, а правдивую информацию да еще и аналитические записки, основанные на собственном мнении. Другое дело, что в печать из этого потока попадало не больше 25 процентов, а остальное пряталось в вестниках «для служебного пользования» или еще более закрытых изданиях.

В таких условиях можно было освещать гражданскую войну в Ливане или иранскую революцию, оставаясь при этом в целом объективным репортером. Именно «в целом», потому что последующий отбор информации для печати московскими редакторами предполагал известную ангажированность.

Получать правдивые сведения о происходящем в городе, не говоря уже обо всей стране, было непросто. Газеты не выходили. Радио и телевидение, где сотрудники тоже бастовали, вели передачи силами нескольких штрейкбрехеров и офицеров в штатском. О достоверности их информации говорить не приходилось. Источниками большинства отсылаемых в Москву материалов часто становились беседы на улицах, телефонные звонки иранским знакомым, пресс-конференции и интервью в разных организациях и ведомствах, обмен сведениями с коллегами-журналистами, а иногда и со шпионами, работавшими под прикрытием в советском посольстве и таких советских учреждениях, как Культурный центр, Больница Советского Красного Креста, «Аэрофлот», Агентство печати «Новости», РусИранБанк и так далее.

Очень помогали листовки многочисленных организаций и групп. Эти «издания» во множестве появлялись каждый день на стенах, несмотря на запреты военных властей.

Тегеранские стены во время выступлений против шаха и на долгое время после его свержения превратились в уникальное средство пропаганды и агитации. Не оставалось нетронутого места на поверхности заборов, ворот, мраморных и кирпичных стен, а краски — особенно в аэрозольной упаковке — стали дефицитом. Писали все и обо всем. Чаще всего был виден лозунг, под которым и шло народное движение: «Марг бар шах!» («Смерть шаху!»). Нередко слово «шах» изображали вверх тормашками в знак ненависти и презрения.

Много позже иранский литературный журнал «Наме-йе нур» опубликует большое исследование этих надписей, и в Тегеране пройдет не одна выставка фотографий революционных граффити. Пока же, в декабре семьдесят восьмого, они — не только оригинальная живописная черта иранской столицы. В такой форме выплескиваются наружу настроения масс.

Здесь и короткие сообщения вроде: «Вчера на площади Сепах солдаты расстреляли 17 человек», и призыв к развитию революции: «За шахом —

Помимо наглядной агитации хватало и событий. Пока мы были в посольстве, кое-где снова началась стрельба, продолжавшаяся часа три. Ядром для пары стихийных митингов стали очереди за керосином и газом. На улице генерала Захеди группа молодых ребят подожгла какой-то дом и грузовик. Солдаты снова разгоняли толпы гранатами со слезоточивым газом и выстрелами в воздух.

По слухам, в нескольких местах агенты САВАК в штатском открывали огонь по людям на улице с балконов и крыш. Несколько пуль попали в помещение в здании министерства науки и высшего образования, где в это время проходила сидячая демонстрация-забастовка ректоров и деканов столичных вузов. Там случайно был убит молодой профессор Тегеранского политехнического института Камран Неджатоллахи (его именем новые иранские власти назовут впоследствии одну из улиц).

Волнения продолжаются не только в Тегеране. Второй день в городке Шахпур около турецкой границы идут настоящие уличные бои. Жители разгромили восемь отделений банков, кинотеатр, помещения комиссии по борьбе с неграмотностью и палату ремесленных гильдий. Вспышка насилия была вызвана провокацией сторонников режима: наняв банду из числа крестьян близлежащей деревни Ахранджан, они учинили дебош в здании городской женской школы, откуда ранее начинались некоторые демонстрации оппозиционеров. В городе возникли пожары. Сообщили о восьми раненых.

Кстати, сельские жители, если и принимали участие в волнениях, то только на стороне властей. Их подвозили в города на автобусах, чтобы устраивать погромы и избивать демонстрантов. Почвы для революционных настроений в иранской деревне не было. Феодальный уклад исчез в результате шахской «Белой революции», бывшие батраки переселились в города и стали там люмпенами, а на земле во многих местах остался относительно немногочисленный персонал крупных механизированных хозяйств.

Попытки некоторых советских историков представить свержение шаха как «рабоче-крестьянскую революцию» критики не выдерживают. Да и рабочий класс примкнул к восстанию только когда бастующие служащие банков перестали переводить на предприятия деньги на зарплату.

Пятнадцать раненых насчитали в этот день среди участников демонстраций в курдском городе Сенендедж. В Мешхеде убит полицейский регулировщик уличного движения. Шествия состоялись в Тебризе, Секкезе и Кермане. Не прекращаются и забастовки.

А в Тегеране начались заседания специальной сенатской комиссии. Единственным результатом прений стало решение послать в провинции делегации для выяснения обстановки. Забегая вперед, скажу, что никакие делегации никуда не поехали.

Между тем с юга на столицу и северные регионы Ирана надвигается топливный голод. Рабочие промыслов и нефтеперерабатывающих заводов возобновили забастовки. Вместо прежних шести миллионов баррелей в сутки добыча нефти упала до 1,7 миллиона. Генерал-губернатор провинции Хузестан, где расположено большинство месторождений, в радиообращении призвал нефтяников подумать о судьбе жителей севера, которые могут жестоко пострадать из-за отсутствия топлива в зимнее время.

27 декабря 1978 года

Уже после февральского восстания один из сотрудников тайной полиции, занимавшийся по приказу шаха прослушиванием и записью телефонных разговоров высшего эшелона администрации, генералитета и даже нескольких членов шахской семьи, рассказал в интервью газете «Кейхан», как на следующий день после гибели профессора Неджатоллахи столица была охвачена таким негодованием, что даже САВАК потерял на какое-то время контроль над частью своих провокаторов, осведомителей и убийц-снайперов.

С утра в больнице Пехлеви собрался траурный митинг. На нем выступил один из руководителей возрожденного Национального фронта Дарьюш Форухар. Он впервые заявил открыто, что, если расправы над населением продолжатся, оппозиция возьмется за оружие.

Когда шаху доложили об этом выступлении, он в ярости отдал приказ арестовать Форухара и другого лидера Национального фронта Санджаби. Отказаться от этого приказа его якобы уговорил бывший премьер Али Амини, который считал, что аресты знаковых фигур еще больше накалят обстановку.

Старый политикан Амини, которого бывшие сотрудники ЦРУ в мемуарах откровенно называли «полностью наш человек» и утверждали, что премьером в 1961 году он был назначен только благодаря американской взятке шаху в виде крупного займа, был, разумеется, прав — недаром французские журналисты дали ему прозвище «Кассандра иранской революции». Но обстановка накалялась и без новых арестов.

Во время траурной церемонии в больнице появились два офицера и приказали разойтись, поскольку закон о военном положении не разрешает скопления людей. Когда собравшиеся плотной группой вышли за ворота, по ним без предупреждения был открыт огонь. Пять человек погибли на месте, десятки получили ранения. На раненых, пытавшихся укрыться в больнице и ближайших домах, началась охота. По рассказам очевидцев, солдаты врывались в больничные палаты и убивали беглецов. Медсестры и врачи смогли спрятать несколько человек в детском и инфекционном отделениях.

По городу поползли слухи, что среди солдат в больнице были израильтяне, которые якобы мучили пойманных беглецов, впрыскивая им в вены воду из-под крана. С такой «информацией» приходилось сталкиваться чуть ли не каждый день.

Бойня в больнице Пехлеви спровоцировала новую волну уличных выступлений. Тысячи тегеранцев собрались на кладбище Бехеште-Захра на юге города на траурный митинг. На улицах, несмотря на запреты и угрозы властей, стали появляться редкие пока баррикады и смрадные костры из автомобильных покрышек. Молодежь захватила и сожгла несколько полицейских и армейских автобусов. Группы юношей и девушек, вооруженных палками, попытались прорваться через охранников к американскому посольству, но по ним открыли огонь. Сведения о жертвах недостоверны и обрывочны.

По распоряжению военного коменданта столицы закрыты все детские сады и ясли. Родителей предупредили об «опасных последствиях участия детей в уличных сборищах». Школы не работают уже четвертый месяц, а вузы так и не начали занятия в этом учебном году. Кампусы окружены полицией, на крышах учебных зданий видны солдаты с пулеметами.

Забастовочное движение расширяется. Сегодня на улицы Тегерана не вышло ни одного рейсового автобуса. Отказались убирать и вывозить мусор водители и рабочие муниципальных служб. Полную забастовку объявили в иранской национальной авиакомпании «Хома». (Мне, выходит, здорово повезло с перелетом. Недаром в дамасском офисе «Хома» на меня смотрели, как на идиота, когда я заказывал билет за неделю до вылета.)

В попытке как-то нормализовать положение военное правительство принялось срочно менять руководство провинций. Министр внутренних дел жандармский генерал Аббас Гаребаги представил шаху новых генерал-губернаторов Семнана и Илама. Назначенный за день до этого военный комендант Исфахана стал задабривать жителей, выпустив из тюрем 60 заключенных, в том числе — популярного местного муллу-проповедника, арест которого спровоцировал бурные волнения с многочисленными жертвами.

Серьезные события происходили в Казвине. Поджоги вызвали пожары по всему городу. Во время нападения жителей на казармы жандармского полка три человека были убиты и двое ранены.

Военное правительство собралось на

Заседание кабинета проходило без участия премьера. Генерал Азхари оказался в постели после инфаркта, но успел пригласить к себе американского посла Уильяма Салливана и предупредить его, что режиму «грозит крах из-за нерешительности шаха».

Салливан, который еще в ноябре, через четыре дня после формирования правительства генералов, доказывал в телеграмме в госдепартамент, что власть военных — «последний шанс шаха обуздать революционный процесс», понял, что и этот шанс не имеет перспектив на успех. Поэтому он, не дожидаясь ответа госдепартамента и Белого дома на свои реляции и рекомендации, лихорадочно принялся проводить в жизнь собственные планы в отношении Ирана. Как он позже рассказывал в большой статье в журналеForeign Policy: «под его руководством сотрудники посольства предприняли ряд действий, призванных подготовить основные условия, на которых иранские вооруженные силы после устранения некоторых наиболее спорных руководителей стали бы приемлемыми для правительства Базаргана». (Посол уже тогда делал ставку на то, что после падения монархии к власти в Иране может прийти правительство либерального оттенка во главе с самым удобным и для либералов, и для мусульманского духовенства деятелем — инженером Мехди Базарганом).

«Достаточно сказать, — пишет Салливан, — что между вооруженными силами и революционными руководителями в Тегеране было достигнуто соглашение, разработанное во всех мелочах: в рамках этого соглашения кое-кому из высокопоставленных офицеров разрешалось покинуть страну вместе с шахом, а остальные вооруженные силы должны были принести присягу новому руководству. Поскольку контроль над новейшей военной техникой находился в руках Соединенных Штатов, эти последние могли обеспечить претворение в жизнь такого соглашения».

Но планам американского посла не суждено было сбыться.

Вечер. Пишу письмо домой при свече. Верные протестному расписанию забастовщики аккуратно вырубили свет в большинстве городских районов. Тегеран, вымирающий во время комендантского часа, погружается в полный мрак.

В городе установился какой-то странный распорядок: с утра и до обеда — демонстрации и митинги со столкновениями; после обеда — затишье с подведением итогов дня, а вечером и ночью — тревожная тишина, изредка прерываемая ревом военных грузовиков и бронетранспортеров.

28 декабря 1978 года

С утра в городе закрылись 18 автозаправочных станций. Вереницы машин у оставшихся колонок растянулись на целые кварталы, петлями поползли в переулки. В автомобилизированном сверх всякой меры Тегеране, где на 4,5 миллиона жителей приходится более 1,2 миллиона машин, нехватка бензина чувствуется особенно остро. Но нет худа без добра: воздух стал намного чище. Если прежде часам к десяти утра стена гор, поднимающаяся на севере, пропадала в пелене серых вонючих выхлопных газов, то теперь снег на скалистых вершинах и склонах виден целый день.

Руководитель нефтяной компании снова выступил по радио. По его словам, слухи о закупках нефтепродуктов за границей не соответствуют действительности. Затем он призвал мусульманское духовенство «выполнить священный долг перед народом и помочь прекратить забастовки».

В ответ тегеранский аятолла Махмуд Талегани попросил работников нефтяной промышленности проследить за тем, чтобы ни одной капли нефти не уходило за границу: цель забастовки — подорвать экономическую основу режима. Аятолла подчеркнул, что население должно соблюдать порядок в очередях за топливом и своим терпением помочь бастующим нефтяникам продержаться подольше.

Мрачные очереди растут не только возле АЗС. Толпы собираются около булочных и пекарен. Дефицитом стали мясо, пищевые жиры, сахар. Цены за последние два месяца выросли на 70%.

А молодые тегеранцы снова, как на работу, вышли на улицы. Толпы численностью от пятисот до тысячи человек собираются на перекрестках, перекрывают движение, требуют, чтобы водители в знак солидарности с ними включали фары и звуковые сигналы. Все чаще на стенах появляются боевые лозунги: «Все вооружимся, только погодите!» или «Американцев — в могилу!» На улице Эйзенхауэра сожжены две пожарные машины и грузовик. То и дело слышна стрельба в разных районах.

В Казвине, судя по отрывочным сведениям, военные мстили жителям за разгром жандармских казарм. На улицы вышли танки. Под гусеницами гибли женщины и дети. Солдаты обстреляли две больницы, где находилось больше трехсот раненых, разгромили десятки магазинов. Погибло не меньше ста человек. В городе увеличена продолжительность комендантского часа. Все жившие там американцы укрылись в армейских гарнизонах.

С новой силой вспыхнули выступления в провинциях. В Ноушехре народ сжег отделения всех банков, кроме Национального. В Ширазе подожжено и разгромлено здание Ирано-американского общества. В Тебризе, Резайе, Сарабе произошли столкновения с военными и полицией. В Амоле, Реште, Сенендедже, Джахроме — по одному убитому, в Рудсаре, Чалусе и Баболе — по два. В Нехавенде убиты шестеро и ранены 22 человека. В Ширазе убит один и ранены пять демонстрантов, ранены четыре офицера и пять солдат. Такую статистику я передаю в Москву каждый день.

Массовые забастовки парализовали всю иранскую промышленность. В этот день очередную сидячую забастовку объявили 2000 рабочих-угольщиков на шахтах Кермана, которые захватили местное отделение администрации металлургической корпорации. Начали стачку служащие международного телефонного узла. Бастуют таможни, банки, не собирают налогов сотрудники министерства экономики и финансов, закрыты почти все государственные учреждения.

Пока судьба монархии решалась демонстрантами и забастовщиками, пути «спасения отечества» искали и в либеральном крыле политической оппозиции. Одни из них, такие как Мехди Базарган и его единомышленники, как мы уже видели, при посредничестве американского посла за спиной шаха налаживали отношения с генералами в надежде на бескровный переход неразложенных революционным духом вооруженных сил на сторону народа в лице либеральных политиков. Другие проводили время в пустых разглагольствованиях.

Примечательной в этом смысле была утренняя пресс-конференция, организованная лидером политической группировки «Союз за свободу» депутатом меджлиса Ахмадом Баниахмадом в собственной квартире. Седовласые либералы-теоретики — адвокаты, врачи, университетские профессора — рассуждали о «единственно возможном» урегулировании национального кризиса и «единственной политической альтернативе насильственного пути». Смысл их предложений сводился к тому, чтобы уговорить шаха отречься от престола и сформировать некий совет «из числа образованных и облеченных доверием нации людей». Потом этот совет должен учредить временное переходное правительство, которое примет меры по нормализации обстановки и подготовит проведение всеобщих выборов в парламент.

Реформы, которые по замыслу «Союза за свободу» должно будет осуществить временное правительство, выглядели на бумаге красиво. Настораживало лишь отсутствие представления о будущем государственно-политическом и экономическом устройстве Ирана. Было только вот это: «Парламент после

Я обратился к помощникам Баниахмада — адвокату с немецкой фамилией Блюхер и известному тегеранскому врачу Саффари — с вопросом: «Вы пишете, что определять судьбу страны будут представители народа, но желаний этого народа не указываете, что странно для его представителей. Чего, по-вашему, хотят люди на улицах? Свержения шаха?»

Саффари с явной обидой заметил, что я рассуждаю, как марксист, а немец-иранец затащил меня в угол и стал «по секрету» рассказывать, что у «Союза за свободу» есть еще одна, тайная программа, где ставятся ультрарадикальные и архиреволюционные цели. Вот только программу эту публиковать сейчас не время, и приходится действовать мелкими тактическими шагами вроде сегодняшнего предложения.

Снова заглядывая вперед, скажу, что этой потаенной программы мир так и не увидел. Ни к чему не привели и три встречи Баниахмада с шахом, который прощупывал презираемых им оппозиционных либералов, оценивая перспективы формирования гражданского правительства. На пост премьера он рассматривал, в частности, кандидатуру лидера Национального фронта Карима Санджаби и других деятелей, однако в конце концов остановил выбор на другом деятеле.

Произошло это на секретном совещании в этот же день. Как позже выяснилось, вначале там обсуждался план операции по подавлению восстания, разработанный «ястребами» из генералитета совместно с американскими советниками. На первом этапе операции предполагалось на время передать исполнительную власть в правительстве кому-то из известных деятелей оппозиции, пообещать ему содействие армии в восстановлении порядка, а шаха с семьей отправить в отпуск за границу, передав полномочия монарха Регентскому совету.

Роль главы гражданского кабинета министров отводилась Шапуру Бахтияру — давнему активисту Национального фронта с наполеоновскими замашками. При этом инициаторов плана не интересовало, станет ли Бахтияр действительно продвигать какие-то социал-демократические реформы, поскольку цель операции заключалась в ином.

Шах, согласившийся на время оставить страну «ширме»-Бахтияру, полагался на верную ему группу высокопоставленных офицеров во главе с генералом Манучехром Хосроудадом, который командовал тактической авиацией сухопутных войск. Эта группа накопила опыт работы с оппозиционерами. Ее агенты занимались погромами, поджогами и убийствами на протяжении нескольких последних месяцев, стараясь дискредитировать революционное движение. На этот раз миссия Хосроудада была шире. Шах поручил ему расколоть антимонархическое движение путем провокаций и создать предпосылки для захвата власти военной хунтой.

По замыслу шаха, путчисты во главе с Хосроудадом и генералами Бадреи, Шефагатом и Моин-заде должны были после насильственного смещения Бахтияра установить режим жесточайшего террора и физически уничтожить по заранее приготовленным спискам 50 000 противников монархии из числа политиков и так называемого «радикального» исламского духовенства. Затем намечалось возвратить в Иран шаха, не запятнанного террором, в качестве символа единства нации. Некоторые американские советники убеждали шаха в том, что в итоге он сможет выступить в роли спасителя отечества и инициатора новой «революции», создав общенациональную политическую партию и пожертвовав наиболее одиозными генералами.

О том, как вообще возникла идея использовать Бахтияра, шах рассказал сам, дописав в изгнании последнюю главу книги «Мое служение родине». С этим дополнением книга вышла в США в 1980 году под названием «Ответ истории» (Answer to History).

Шах пишет о том, как Карим Санджаби обратился к нему через руководителя САВАК генерала Насера Могаддама.

«Выразив верность монархии и лично мне, — говорится в этих мемуарах, — Санджаби заявил о готовности принять пост премьер-министра на том условии, что я под предлогом каникул выеду из страны. Он не требовал ни формирования Регентского совета, ни вотума доверия обеих палат парламента, и во все ухудшающейся обстановке я отверг предложение Санджаби, занявшись поисками иного решения… Именно в этот момент другой член Национального фронта Бахтияр обратился ко мне через того же генерала Могаддама с просьбой об аудиенции. Я и прежде поддерживал с ним связь через бывшего премьера Джамшида Амузгара, и теперь, когда я вспомнил, что Бахтияр занимает умеренную позицию и хранит относительное молчание, я согласился его принять. Если не ошибаюсь, то как раз Могаддам и привез его ночью в неурочный час в Ниаваранский дворец.

Во время аудиенции Бахтияр неоднократно выражал верность монархии и приложил все усилия, чтобы доказать свои способности к формированию правительства в столь трудных условиях. Программа Бахтияра состояла в следующем: соблюдение конституции, мой отъезд из страны на отдых, создание Регентского совета и получение правительством вотума доверия в парламенте. Это меня устраивало вполне».

Шах не написал, что уехать не менее чем в двухмесячный отпуск первым из посторонних ему рекомендовал бывший британский министр иностранных дел Джордж Браун, у которого сложились дружеские отношения с иранским монархом еще в начале его царствования. Браун тайно приезжал в Тегеран и сказал шаху, что тот должен отказаться от власти — в противном случае в стране возникнет хаос. Пользуясь правами старого друга, англичанин выражался прямолинейно: новому правительству надо дать шанс все исправить. Именно тогда шах и принял решение покинуть Иран.

Пригласив к себе американского посла, писалаThe Washington Post, шах рассказал об этом решении, грустно помолчал немного, а потом спросил тихо: «Куда мне ехать?»

Советский посол Владимир Михайлович Виноградов рассказывал мне о нескольких аудиенциях в Ниаваранском дворце. Вызывавший его шах был, по словам посла, в полной растерянности и постоянно спрашивал: «Что же мне в этой ситуации делать?» — на что наш посол, по его словам, неизменно отвечал уклончиво, повторяя, что не может поставить себя на место монарха.

Виноградову как-то не везло со странами, куда его направляли в качестве чрезвычайного и полномочного посла. В Египте при нем президент Садат выдворил всех советских военных советников и специалистов, а в Иране рухнул шахский режим.

Владимир Михайлович был интересным собеседником, человеком разносторонним и увлекающимся. Он неплохо писал маслом, и в тегеранской резиденции можно было видеть на стенах много картин: не только пейзажей, но и портретов. Аятоллу Хомейни он изображал многократно и явно проникся к нему уважением.

— Ты только посмотри, что это за человек! — говорил он, вспоминая встречи с аятоллой. — И взгляд, и руки — ну прямо Лев Толстой!

Наши мнения о происходящем и возможные сценарии на будущее не всегда совпадали. (Он, помню, страшно рассердился, когда прочитал мой негативный отзыв о первом президенте Исламской республики Абольхасане Банисадре, отосланный в ТАСС, потому что буквально за день до этого отправил в Москву рекомендацию налаживать с ним связи как с перспективным деятелем. Прав оказался я — Банисадр через день сбежал из Ирана). Но с этим послом можно было говорить откровенно и честно.

29 декабря 1978 года

Военное правительство пытается справиться с топливным кризисом.

Бастующие нефтяники, напомнил он, не раз и устно, и письменно уверяли, что обеспечат внутренние потребности Ирана в нефтепродуктах, однако вслед за многочисленными угрозами агитаторов они прекратили работу. Среднесуточный объем добычи нефти сократился до 250–300 тыс. баррелей в то время, как потребности страны составляют 750 000, а в зимнее время — миллион баррелей в сутки.

В Тегеране возникли трудности с подвозом муки в пекарни: нет дизтоплива для грузовиков. Из-за экономии мазута на электростанциях сокращено число радиопрограмм и телепередач. Военные власти составили график потребления электроэнергии с веерными отключениями районов столицы, потому что электростанции в пригородах Рей и Лоушан прекратили работу. Остановились и те немногие предприятия, где пока не объявляли забастовку. В особом коммюнике военная администрация предложила жителям Тегерана собственными глазами убедиться, что нефтехранилища в городе пусты и никто не скрывает от них запасов мазута, бензина и керосина.

Вдобавок ко всему по городу поползли слухи о дефиците питьевой воды. Директор тегеранского водопровода был вынужден публично заявить, что воды достаточно и насосно-очистительные станции работают бесперебойно.

Появился расклеенный в виде листовок указ Хомейни, присланный из Франции. Аятолла уполномочил Мехди Базаргана выехать в составе делегации в южные провинции и добиться там решения топливного кризиса. Он призвал рабочих обеспечить нефтью внутренние потребности страны, не допускать утаивания нефтепродуктов армией и правительством, но одновременно взять под полный контроль нефтяной экспорт.

Проблема использования таких листовок для подготовки тассовских сообщений решалась на удивление просто. Срывать листочку со стены было, мягко говоря, неудобно. Переписывать — долго. Подхожу с маленьким кассетным магнитофоном и прошу кого-нибудь из публики быстро начитать текст, чтобы потом дома изложить содержание по-русски. Люди откликаются охотно, особенно когда узнают, что я советский журналист. Не отказывали ни разу. Наоборот, сразу обычно находилось несколько добровольных чтецов, а остальные следили, чтобы неожиданно не появился военный патруль. Спрашивали только, когда Московское радио передаст это по-персидски.

Радио наше, надо сказать, слушали иранцы жадно, не пропуская ни одной новостной программы. События в Иране из Москвы освещали в целом объективно, не допуская ни эмоций, ни намеков на поддержку или осуждение одной из сторон в конфликте. Не раз мне доставались благодарности за эти передачи, хотя можно было услышать и злобные высказывания от сторонников режима. Специальная группа сотрудников САВАК была выделена для того, чтобы рядом с антишахскими граффити изображать на стенах антикоммунистические лозунги якобы от имени народа. Несколько раз мне попадалось такое: «Смерть Московскому радио!» Эффект от такой агитации был, насколько я понимаю, обратным: передачи из СССР на фарси начинали слушать с повышенным вниманием.

Надо сразу отметить, что симпатии к Советскому Союзу и советским гражданам в противовес негативным взглядам на американцев сохранялись у иранцев недолго — лишь до того момента, когда Москва решила ввести войска в соседний Афганистан в декабре 1979 года.

Не обошлось без демонстраций и в этот день. Автомобили с трудом пробираются по тегеранским улицам через завалы из камней и мусорных контейнеров. Догорают машины — в том числе одна пожарная — на улице Эйзенхауэра, ведущей к аэропорту Мехрабад. Повсюду костры. Слышны выстрелы и рев патрульных вертолетов.

Только к вечеру удалось подытожить разрозненные сведения о положении в провинциях. Самое большое число жертв — 40 убитых — в Ахвазе, где войска расстреляли демонстрацию и прошлись по городу погромом после того, как участники шествия забросали солдат камнями. В Тегеране — 20 раненых. Сообщается о жертвах из Баболя, Хамадана, Решта, Амоля, Мараге, Рафсенджана и других городов. В Джирофте молодежные отряды убили помощника начальника полиции и ранили еще двух полицейских офицеров.

Страна затихает в комендантский час в тревожном ожидании нового дня, на который по призыву Хомейни назначена всеобщая забастовка в первую годовщину начала активных антишахских выступлений и в знак протеста против появления в Персидском заливе новых американских военных кораблей.

30 декабря 1978 года

Всеобщая забастовка. Здесь это не просто прекращение работы: закрытыми магазинами, учреждениями и предприятиями в Иране уже никого не удивить. Если кто-то и отваживается, скажем, начать торговлю в лавке, то очень скоро к нему подходит группа молодых людей и вежливо просит поддержать бастующих. Случается, что владелец магазина или конторы вызывающе заявляет, что политика его не касается и ничего против властей он не имеет. Молодые люди, все так же вежливо попрощавшись, удаляются, а вскоре с зеркальной витриной магазина происходит какая-нибудь неприятность. Штрейкбрехеров в Иране, как и везде, не жалуют. А знаете, сколько стоит новое стекло для витрины два на три метра, особенно когда оно стало дефицитом, а стекольные мастерские бастуют?

Всеобщая политическая забастовка — это еще и уличные шествия, и в этот день они особенно многолюдны. Только в Исфахане, если верить сообщениям с мест (часто с преувеличенной численностью), в них приняли участие почти полмиллиона человек, в Хамадане — 150 000. В Тебризе демонстранты подожгли здания американского и турецкого консульств, в Сари — мэрию. В Ширазе взорвали лучший кинотеатр города. В Торбет-Хейдарие жители штурмом захватили полицейский участок и тюрьму при нем, освободив заключенных, хотя и потеряли 15 человек убитыми и 27 ранеными.

Данные о жертвах столкновений с силами правопорядка растут изо дня в день. Но события, происходившие в этот день в Мешхеде, заставили ужаснуться даже военные власти, которые попытались как-то оправдаться по радио, обвинив горожан в немыслимой жестокости.

Попытки мешхедской полиции, жандармерии и войск разогнать сегодняшнюю демонстрацию провалились, и началось прямо-таки восстание. Безоружные горожане захватили четыре полицейских участка и начали разыскивать известных сотрудников охранки, а также штатных и добровольных осведомителей САВАК и вешать их на фонарных столбах. Нескольких пойманных стукачей толпа просто разорвала на куски — отнюдь не в переносном смысле.

На сторону восставших перешли до сотни солдат с оружием, начались уличные бои. Военный комендант в отчаянии принял решение вывести на улицы танки, но накал страстей был такой, что под гусеницы 52-тонных «чифтейнов» с криком: «Смерть шаху!» люди стали бросаться сами. По непроверенным сведениям, на одной только площади перед бронзовой статуей шаха было раздавлено до двухсот человек. Центр Мешхеда пострадал от огня и танковых орудий, но восставшим удалось поджечь два танка.

Темпы перерастания уличных шествий в настоящую революцию поражали. Уникальным явлением стало единство самых разных слоев общества и политических сил, осознание каждым участником личной ответственности за успех

По всей стране на демонстрации и митинги одновременно выходило по 10–12 миллионов человек, то есть треть населения, и авторы издававшихся на Западе книг, где иранцы были представлены как по-восточному ленивые эгоисты, столкнулись с явлением, никак не укладывавшимся в рамки высокомерных суждений. Эти «эгоисты» и «лентяи» кидались на цепи стрелявших залпами солдат и под танки, не защищая свою собственность или даже семью, а сознательно принося себя в жертву борьбе за освобождение страны от тирании.

В разгар революционного движения в Иране зародились зачатки органов народной власти — советы и комитеты. Как раз 30 декабря поступили сообщения о том, что на каспийском побережье в курортном городке Рамсар молодежь организовала самодеятельную группу охраны порядка, а в деревнях провинций Гилян и Мазендеран комитеты крестьян взялись за передел земли в крупных аграрных хозяйствах. В Амоле местный совет решил проводить всеобщую забастовку регулярно по понедельникам. Создавать местное самоуправление, не подчиняющееся шахским властям и порядкам, начали на всем севере Ирана, всегда славившемся революционными традициями (достаточно вспомнить движение дженгелийцев в начале ХХ века).

А на юге в этот момент шла борьба вокруг нефтепромыслов. Генерал-губернатор Хузестана удовлетворил главные требования бастующих нефтяников: ответственность за охрану промыслов и предприятий Иранской национальной нефтяной компании вновь возложена на самих служащих вместо солдат, войска покинули территорию охраняемых объектов. Военным пришлось освободить всех работников ИННК, брошенных за решетку по закону о военном положении. Но забастовка не закончилась, хотя на юг прибыла присланная аятоллой Хомейни делегация во главе с Мехди Базарганом, чтобы наладить снабжение страны топливом, гарантируя в то же время запрет на экспорт нефти.

Базарган как нельзя лучше подходил для такой миссии: давний критик шахского режима, он возглавлял ИННК сразу после национализации иранской нефтяной промышленности правительством Мохаммада Мосаддыка в 1952 году. Но встретили его на юге, мягко говоря, сдержанно, и переговоры с представителями забастовщиков немедленного результата не принесли, если судить по продолжавшемуся еще долгие недели топливному кризису.

О том, какой удар наносили рабочие юга шахскому режиму, лишая его доходов от продажи нефти, говорит сказочная сумма: 22 миллиарда долларов Иран получал ежегодно от нефтяного экспорта.

По уровню добычи нефти он отставал только от СССР, США и Саудовской Аравии. Именно эти доходы дали шаху возможность накупить уйму дорогостоящего военного снаряжения, начать строительство первой атомной электростанции, обзавестись ультрасовременным электронным оборудованием. Но именно эти доходы, вскружившие шаху голову, и сделали страну страшно уязвимой, а не самодостаточной, как мечталось монарху.

«Зачем нам развивать аграрный сектор? — спрашивал бывший министр сельского хозяйства Мансур Рухани. — Денег хватит, купим все, что потребуется, за границей». Открывавшиеся с помпой промышленные предприятия часто становились сборочными цехами западных компаний, а экономика Ирана, опиравшаяся исключительно на поступления от нефтяного экспорта, стала однобокой и уязвимой.

Нефтяники бастовали, поставив всю эту неустойчивую экономику на грань краха или даже отправив ее за эту грань. Люди в северных и центральных провинциях столкнулись с перспективой голодного замерзания. В иные зимние дни в Тегеране выпадает за ночь полуметровый слой снега, а дороги в горах и предгорьях становятся непроезжими. Без колесных цепей в верхние, северные районы иранской столицы попросту не въехать.

Очереди у бензоколонок, где продают и газойль для отопления, и керосин для примусов (о газе уже давно не слышно, и все пункты по обмену газовых баллонов закрыты на замок), не становятся короче, несмотря на безнадежность ожидания. Сквозь ручки канистр, бидонов и пластиковых бочонков пропускается длинная веревка, чтобы никто не мог влезть со своей емкостью без очереди. Дежурят в основном старые женщины и дети. Греются у костра, прячутся под зонтиками от мокрого снега и ветра. В одной такой очереди вижу сценку: двое бородатых мужчин носят вдоль вереницы людей Коран и заставляют на нем поклясться, что в доме у них действительно не осталось топлива. Так пытаются бороться со спекуляцией.

Но спекуляция все равно процветает. Соблазну нажиться на трудностях поддаются даже блюстители порядка. Полицейский офицер в участке рядом с железнодорожным вокзалом скопил у себя столько бензина для продажи, что в один прекрасный день весь участок взлетел на воздух. Погиб сам спекулянт, продававший бензин по десятикратной цене, пострадали несколько полицейских.

Однако настроения в очередях далеки от упадочнических. Никто и слова не скажет в защиту шаха. Проклинают его, шахских друзей и покровителей-американцев, генералов, САВАК, и все готовы терпеть любые тяготы и поддержать забастовку нефтяников. На улице Тахте-Тавус («Павлиний трон») вижу надпись на стене: «Лучше умереть от голода и холода, чем от пыток в застенках мясника Пехлеви!»

Шах в это время начал разработанную им с помощью советников операцию. Он снова позвал Шапура Бахтияра и уже официально поручил ему сформировать правительство, пообещав покинуть страну и предоставить премьеру всю полноту власти. Бахтияр согласился, и шах вызвал председателей обеих палат парламента, проинформировав их о своем решении.

Как только по радио объявили о новом премьер-министре, руководство Национального фронта исключило Бахтияра из состава этой организации и всех ее органов. Об этом сообщили по телефону всем иностранным корреспондентам, а на улицах была быстро расклеена листовка с коротким текстом решения.

Для меня каждый день этой необычной революции до сих пор помнится какой-нибудь особой черточкой. Вот и этот предпоследний день 1978 года… Угол улиц Лалезар и Манучехри. Начинает темнеть. Сквозь косые полосы падающего хлопьями снега вижу, как какой-то парнишка, с трудом удерживая в красных от холода руках фломастер, выводит на двери телефонной будки: «Бахтияр — новый придворный пес!»

Заканчивался день непривычно. Давно уже комендантский час не нарушался так открыто и массово. С утра, как всегда, на улицах появились колонны бронетранспортеров и военных грузовиков, слышались автоматные и пулеметные очереди и одиночные выстрелы, поднимался дым от костров и поджогов — это казалось чем-то рутинным. Но после девяти часов вечера, когда любой появившийся на улице человек рисковал оказаться в тюрьме и просидеть там без суда и следствия до отмены военного положения, колонны молодых демонстрантов двинулись прямо на цепи солдат на площадях. В тишине, не нарушаемой звуками моторов, далеко по Тегерану слышалось скандирование: «Смерть шаху!» и крики раненых после выстрелов.

31 декабря 1978 года

Последний день года стал последним днем в Иране для тысяч иностранцев. Еще несколько посольств предупредили граждан своих

«Пан Американ» совсем отменила полеты в Тегеран, и огромному числу американцев пришлось размещаться на ночлег прямо в не приспособленном для этого здании аэровокзала. Австралийцы и новозеландцы организовали для своих граждан спецрейсы. Британцы предпочитают бежать морским путем через Персидский залив или на военно-транспортных самолетах. Но больше всего среди эвакуирующихся американцев.

Сколько раз мне в эти дни в спину и в лицо, и с угрозой, и с насмешкой, говорили: «А ты что не удрал?» — принимая за американца (на перса или «турка», как в Иране называют азербайджанцев, я решительно не похож). Раза два не поверили на слово, когда я представился советским журналистом, и попросили показать документы. Потом, извиняясь, добавили: «Сейчас все американцы на всякий случай говорят, что они из Советского Союза».

Мне рассказывали, как телерепортеры из США выдавали себя на улице за французов, а когда акцент одного из них показался участникам демонстрации слишком подозрительным, стали говорить, что они «канадские французы». Сошло.

Американцев в эти дни ненавидели и проявляли ненависть открыто. Им вменяли в вину поддержку шахского режима, засилье в иранской экономике, а также права экстерриториальности: граждане США по соглашению с шахом вели себя в Иране намного вольготнее, чем даже у себя на родине, и не подчинялись местным законам. В них, если верить оппозиционным публикациям и листовкам, видели олицетворение империализма, превратившего Иран в агрессивную военную базу, в склад оружия, в экономический придаток международных корпораций. Шах и его американские друзья — для подавляющего большинства иранцев эти два понятия теперь, как никогда раньше, стали неразделимы и одинаково ненавистны.

К советским же людям отношение было в эти дни полностью противоположным (тем более, что до хамского вторжения СССР в соседний Афганистан было еще далеко).

В посольстве мне рассказали о смешном, но в целом поучительном случае. На одном из крупных объектов советско-иранского экономического сотрудничества (а объектов таких к середине семидесятых годов в Иране насчитывалось больше двухсот, от металлургического комбината в Исфахане до рыборазводных хозяйств на Каспии) бастующие рабочие на общем собрании со всей серьезностью решали важный для них вопрос: относить ли советских специалистов к иностранцам, против засилья которых народ поднял революцию. Решили голосованием, что «шурави» — не чужие. Более того, предложили им места в стачечном комитете, от чего те по рекомендации посольства отказались.

Машины с эвакуирующимися пробирались по улицам мимо куч мусора, догорающих автопокрышек, поваленных столбов и неподвижно застывших на перекрестках армейских патрулей. В этот день участники уличных шествий в столице по примеру мешхедцев перешли в наступление. В южном районе Джавадие был захвачен вместе с оружием 17-й полицейский участок, а на улице с поэтическим названием Бахар («Весна») народ разгромил один из «пыточных домов» САВАК.

Когда в здание ворвались нападавшие, они нашли там изощренные приспособления для пыток в подвальных камерах, налипшие на стенах клочья волос в крови, груды окровавленной одежды. Руководители САВАК поспешили окружить оставшуюся от разрушенного дома коробку часовыми, вывезти оттуда все материальные свидетельства преступлений и заявить, что здание принадлежало отставному полковнику САВАК Али Зибаи, который якобы развлекался на пенсии коллекционированием пыточного оборудования.

Да, недаром среди многочисленных листовок на тегеранских стенах появляются имена и адреса агентов ненавистной шахской охранки, живущих в том или ином районе. Можно быть уверенным, что после разоблачения жить доносчику или палачу САВАК остается недолго.

Вот что рассказал в интервью немецкому еженедельникуSternДжесси Джеймс Лиф, работавший с 1968 по 1973 год начальником иранского отдела в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли: «ЦРУ проводило семинары с сотрудниками САВАК, на которых персов обучали методам интенсивных допросов и инструктировали, как пытать людей». По словам Лифа, на семинарах изучались и методы гестапо. В числе технических средств, которые ЦРУ поставляло саваковцам, были орудия пыток.

Понятно, как на таком фоне иранцы воспринимали высказывания президента США Картера: «Мы благодарны шаху за продвижение к демократии. Мы знаем, что против его реформ выступают некоторые, кто не любит демократические принципы, но его прогрессивное правление очень ценно, я думаю, для всего западного мира».

«Оплот западной демократии на Востоке» опирался на страшную машину слежки и террора. Помню, как в начале семидесятых во время моей службы военным переводчиком в Исфахане иранские офицеры шутили: «У нас в стране правят четыре силы: шах, армия, САВАК и телевидение». И хотя в САВАК официально числилось примерно две тысячи сотрудников, из секретных бюджетных фондов охранка оплачивала услуги четырех миллионов осведомителей — по одному на каждых восьмерых иранцев.

За членами правительства и парламентариями следила тайная Шахская инспекция, а сверху за всеми — некое Специальное бюро, в которое входили 15 полковников, прозванных в народе «черными душами шаха». Помимо этих служб существовал и печально знаменитый «Комитэ» — Комитет по борьбе с подрывной деятельностью. В нем были представлены и САВАК, и полиция с жандармерией, и прокуратура, и военная контрразведка.

В центре Тегерана, в тюрьме «Комитэ», спрятанной от посторонних глаз за зданиями Главного управления полиции страны и столичного угрозыска, без следа пропали тысячи людей. На тайных судебных процессах и судьи, и свидетели были сотрудниками охранки, а защитников обвиняемым не полагалось вообще.

Но вернемся в последний день того года, когда на улицах и в застенках погибло, по самым приблизительным подсчетам, около 65 000 участников оппозиционных выступлений и не менее ста тысяч остались искалеченными на всю жизнь. Агония монархии сопровождалась зверским кровопролитием.

Мешхед. Здесь бои идут второй день. По свидетельствам очевидцев, посетивших больницы и морги города, убито триста и ранено почти две тысячи человек. Прямо на улице разъяренные горожане растерзали командира местной артиллерийской части, заместителя шефа отделения САВАК и двух его сотрудников, одного офицера, двух солдат и двух полицейских. Монархисты в ответ устроили погром в доме аятоллы Ширази и убили там несколько человек, включая известного преподавателя Мешхедского университета Саида Нешана.

Вслед за жестокой расправой над жителями Казвина солдаты устроили серию поджогов в затихшем городе. В огне оказались дома врачей, которые занимались ранеными, и нескольких мусульманских проповедников.

Страшные вести поступили из Керманшаха: сто убитых и четыреста раненых во время уличных столкновений. О жертвах сообщают из Верамина, Шираза, Исфахана, Боруджерда и других городов. Жестокий террор устроила в Нехавенде банда, собранная при попустительстве местных властей и возглавляемая атаманом — армейским старшиной с откровенно садистскими наклонностями.

В Тегеране представители двадцати трех бастующих министерств, учреждений и госкомпаний

Вечером шах принял больного генерала Азхари и попросил его не уходить в отставку, пока не будет сформирован кабинет Бахтияра. Едва отъехав от Ниаваранского дворца, Азхари перепоручил свои функции одному из адъютантов, сославшись на больное сердце.

Всем ясно, что Ираном в целом никто не управляет. Правительство генералов либо пакует чемоданы, либо пускается на отчаянные и безрассудные акции по сдерживанию (уже бессмысленно говорить — по подавлению) народных выступлений.

Вместе с Новым годом для Ирана наступил короткий период взлета и падения последнего шахского премьера, либерала и оппортуниста Шапура Бахтияра.

Вторая глава

«Иранский Керенский»

Ни суета, ни многоговоренье

Тебе не завоюют уваженья.

Браня людей, привета не найдешь;

Сам знаешь: что посеял, то пожнешь.

Саади[3]

1 января 1979 года

Утро нового года. Оставив машину недалеко от улицы Бахар, я пошел посмотреть на захваченный накануне «пыточный дом». Вокруг ничем не примечательного строения под номером 173 расставлены солдаты, которые просят не подходить близко.

Они сейчас в центре внимания: сегодня сюда идут толпы любопытных тегеранцев. И деревенские парнишки в солдатском обмундировании смущаются и краснеют. Видя такую реакцию, несколько смешливых девушек начинают задирать одного из них и доводят беднягу прямо-таки до свекольного цвета щек. В этот момент к стене подходит юноша в кедах и спортивной куртке и размашисто пишет на ней: «Мясницкая лавка Пехлеви». Солдаты делают вид, что ничего не заметили.

В нескольких десятках метров от этой новой достопримечательности Тегерана находится очень интересная стена, к которой и лежит мой путь. На ней постоянно вывешивают листовки и плакаты с самыми свежими сообщениями различных революционных организаций. Вот и сейчас я вижу, что люди собрались возле целой стенгазеты. На ней — сделанные «поляроидом» цветные снимки. Автор фотографий, пробравшийся в морг одной из больниц, снял трупы убитых участников демонстраций. Снимки страшные.

Кто-то кричит:

— Сарбаза-а-а! («Солдаты!»)

Отойдя в сторону, наблюдаю за следующей сценой. По середине проезжей части очень медленно движется грузовик с солдатами. Над кабиной торчит пулемет, вдоль бортов кузова — стволы винтовок. Около «стены новостей» машина останавливается, два солдата выпрыгивают из кузова и с каменными лицами принимаются сдирать агитационные материалы. Особенно крепко приклеенные листовки они замазывают, притащив из грузовика ведро с краской. Роста им не хватает, и самый верхний плакат остается нетронутым. На нем — издевательская пародия на приказы военных комендантов: «По распоряжению властей появление на улицах скоплений людей численностью более 34-х миллионов не разрешается». Выполнив задание, солдаты так же неторопливо и не обращая внимания на зрителей забираются в машину, которая тихо трогается с места.

А в корпункте снова ждет зловещая статистика. Керманшах — 18 убитых и 85 раненых, Решт — 60 убитых, Мешхед — 24, Дамган — 4, Боджнурд, Арак, Лангеруд, Мияне, Кередж… Обстановка такова, что многие иностранные наблюдатели всерьез опасаются широкой гражданской войны. Армия, на которую пока опирается режим (или только полагает, что опирается), остается загадкой. Никто не в силах предсказать, пойдет ли за командирами солдатская масса, примет ли она участие в братоубийственной гражданской войне.

В иранских «коридорах власти» между тем продолжается возня с планом, главной целью которого стало обуздание революционного движения и возвращение стране статуса «оплота западной демократии» в регионе. Шах официально подтвердил, что собирается в отпуск за границу, но дату отъезда не указал. Бахтияр впервые появился в эфире с изложением своей программы, но сказать много ему не удалось. На этот раз забастовщики не просто отключили подачу электроэнергии, но и организовали поломку передающей аппаратуры радиоцентра.

2 января 1979 года

Антишахское движение не ограничивается территорией Ирана. Иранские студенты за границей — в США, Франции, Великобритании, Западной Германии, Индии и других странах их десятки тысяч — всегда выступали в первых рядах оппозиции, и не случайно одной из главнейших задач САВАК было внедрение провокаторов в среду зарубежного студенчества и обезвреживание наиболее последовательных революционеров в молодежных группах и ассоциациях. Поступили сообщения о выходках иранцев в Соединенных Штатах. Молодежь попыталась напасть на виллу около Голливуда, где находилась в это время мать шаха и его сестра-близнец Ашраф Пехлеви. В толпу нападавших на скорости врезалась полицейская машина, были раненые.

В парижском пригороде Нофль-ле-Шато (так, кстати, назовут после свержения шаха тегеранскую улицу Сталина, ведущую к воротам нашего посольства) развернулась активная деятельность, самым непосредственным образом связанная с иранскими событиями. В доме, где поселился изгнанный из Ирана за 14 лет до этого аятолла Рухолла Мусави Хомейни, при полном попустительстве (если не поддержке) французских властей работает целый штаб во главе с сыном аятоллы Ахмадом. Сюда по телефону непрерывно поступает информация из Ирана, а обратно отправляются указания и распоряжения неформального духовного лидера иранских мусульман-шиитов.

В этот день на тегеранских стенах появились сразу два указа Хомейни, размноженных от руки, на машинке или в виде чертежных «синек» и машинных копий. Один призывал сельских жителей, стекавшихся со всей страны в столицу в поисках заработка, вернуться в деревни к аграрному труду.

Второе воззвание было обращено к участникам выступлений: «Будьте стойкими, помогайте друг другу в беде, но продолжайте забастовки, не платите никаких налогов шахскому государству, не вносите плату за электроэнергию, воду и телефон». Отдельно аятолла попросил торговцев не повышать цены, пользуясь трудностями, хотя бы этим помочь борющемуся против шаха народу.

Что касается забастовок, то они ширятся без всяких призывов. Во многих местах они сопровождаются сидячими демонстрациями.

Сидячая демонстрация, или тахассон — чисто иранское явление. И сто, и двести лет тому назад люди, желавшие выразить протест против чеголибо, садились в «бест», как было принято обозначать тогда этот прием политической борьбы.

Местом для тахассона выбирали мечеть, территорию иностранной миссии (еще в начале ХХ века), а позже — помещения государственных учреждений. Собравшиеся люди не кричали, не выступали с речами, они просто сидели на полу и этим выражали свое несогласие.

Участники антишахского тахассона занимаются тем, что пишут и вывешивают огромные плакаты с изложением причин протеста и своих требований. У порога канцелярии премьер-министра несколько дней кряду сидел в одиночестве протестующий человек, и никто не мог понять, в чем его беда, потому что для понимания требовалось прочесть несколько метров рукописной жалобы на рулоне ватманской бумаги, исписанной мелким кучерявым почерком.

В этот день участники продолжавшегося уже не первую неделю тахассона работников высшей школы решили усилить протест

Вечером узнаю: нижняя палата парламента (меджлис) одобрила кандидатуру нового премьер-министра, предложенную шахом. За Бахтияра проголосовали 140 депутатов из 165 присутствовавших. Проголосовавшее против меньшинство выступило с заявлением (также расклеенным на следующий день на улицах), что одобрение шахской кандидатуры делалось по приказу, а не демократическим путем.

Судя по всему, нарушения комендантского часа по ночам становятся традицией. Снова в тишине издалека доносятся крики и выстрелы. Засыпаю, только когда эти звуки, наконец, стихают. Сплю «сандвичем» между двумя толстыми матрасами: владелица дома, где находятся наши квартиры, совмещенные с корпунктом ТАСС, отключила отопление совсем, мотивировав свой негуманный поступок топливным кризисом, а в комнате одна из стен — сплошное окно, за которым где-то около нуля. Одеяла уже не помогают согреться.

3 января 1979 года

В Тегеран с секретной миссией прибыл заместитель командующего вооруженными силами НАТО в Западной Европе генерал ВВС США Роберт Хайзер. О том, какую роль в иранских событиях сыграл этот военный, станет известно много позже, но для понимания происходившего рассказать об этом надо здесь, в процессе редактирования дневника.

По газетным сообщениям того времени, президент Картер направил Хайзера в Иран, чтобы мобилизовать командование иранских вооруженных сил на поддержку правительства Бахтияра и спасение таким образом шахского режима. Однако непосредственный начальник этого эмиссара, тогдашний командующий вооруженными силами НАТО генерал Александер Хейг, как писала в январе 1980 годаThe Washington Post, в частной беседе утверждал, будто главной задачей миссии было не помочь Бахтияру, а нейтрализовать «ястребов» в иранском генералитете и в конечном счете ускорить свержение шаха.

Что касается генералитета шахиншахской армии, то в последние месяцы 1978 года военачальники постепенно стали разочаровываться в способности шаха справиться с восстанием и отнеслись с подозрением к искренности американских советников. Генерал Хосроудад, командующий ВВС генерал Рабии, а также командующий сухопутными войсками и одновременно военный комендант Тегерана генерал Овейси продолжали работать над деталями уже упоминавшегося шахского плана «кровавого урока мятежникам» — потопления революции в крови 50 000–100 000 человек, по их оценкам.

Часть генералов была потрясена намерением шаха покинуть страну. В Ниаваранском дворце появилась депутация высших военачальников, которые не просто просили шаха остаться. Они говорили, что «разнесут дворец, если он уедет, как намечено». Ранее глава военного кабинета Азхари столько раз мешал шаху принять решение об отъезде, что тот как-то спросил у него: «Я что, под домашним арестом?» (Об этих сценах более чем год спустя рассказал американскому журналисту Ричарду Сейлу высокопоставленный сотрудник госдепартамента США.)

По данным американской печати, к концу 1978 года планировались три независимых друг от друга военных переворота. Сейл пишет, что самый радикальный план разработали военновоздушные силы и воздушно-десантные войска. Перед захватом власти заговорщики собирались подвергнуть бомбардировке с воздуха священные для мусульман-шиитов религиозные комплексы в Куме и Мешхеде.

Генеральские проекты спасения Ирана появились еще и потому, что до военного командования дошли слухи: якобы шах, к концу года впавший в депрессию и потерявший способность принимать какие-либо решения, примерно 12 декабря в присутствии группы американцев подписал небезынтересный документ, хотя и попытался позже обратить свой поступок в шутку. В этой бумаге содержался план, разработанный двумя доверенными лицами Хомейни: аятоллой Мохаммадом Бехешти, из дома которого распространялась часть получаемых из Франции распоряжений Хомейни, а также видным юристом и членом Национального фронта Хасаном Назихом. Последний стал после свержения шаха главой Иранской национальной нефтяной компании, а потом, когда его обвинили в связях с США, бежал за границу.

По условиям этого плана, шах должен был покинуть Иран и оставить власть Регентскому совету в соответствии с конституцией. Совет предполагалось сформировать из четырех человек во главе с лидером Национального фронта Каримом Санджаби. На проведение свободных выборов в парламент отводилось три месяца, в течение которых монархия не ликвидировалась. Шах практически и начал выполнять этот план, однако поменял кандидатуру Санджаби на более покладистого Бахтияра.

Единодушия в оценке шахских планов, какими бы они реально ни были, не наблюдалось ни среди генералов, ни у американцев. Распри в оценках событий тех дней не стихали долго. То и дело в солидных изданиях появлялись взаимные обвинения американских государственных деятелей, отвечавших за сношения с иранским режимом. Каждый автор стремился доказать, что именно его действия могли бы «спасти Иран для Соединенных Штатов», а другие чиновники и военные это дело проиграли.

Рабочая группа по Ирану в госдепартаменте США поддержала предложения посла Салливана ориентироваться на приход к власти аятоллы Хомейни и готовить, в связи с этим, контакты с будущим иранским руководством. В интервью ряд американских дипломатов потом признают, что еще осенью 1978 года в Вашингтоне, НьюЙорке и Париже проходили встречи между представителями Хомейни и посредниками от администрации Картера. Салливан, по его утверждению, даже получил от госсекретаря Сайруса Вэнса документ с изложением основных пунктов, которые американский эмиссар с особыми полномочиями мог бы обсудить во Франции с Хомейни, и успел даже добиться утверждения этого документа шахом. Вэнс решил назначить этим уполномоченным генерального инспектора дипломатической службы, бывшего посла США в Афганистане и бывшего экономсоветника США в Иране Теодора Элиота, который мог бы «убедить Хомейни в том, что американский план продиктован самыми благородными и искренними намерениями».

Однако советник президента США по национальной безопасности Збигнев Бжезинский имел на этот счет иное мнение. Он в это время сопровождал Картера на рыбалке в Гваделупе, и именно там было принято решение свернуть подготовку к миссии Элиота и направить в Тегеран генерала Хайзера. Как утверждает Салливан, отвергнув шанс на переговоры с Хомейни, Бжезинский и Картер сделали ставку на «либеральное» правительство Бахтияра.

До этого Бжезинский целиком ориентировался на подавление массового движения в Иране силами шаха и его армии. Не доверяя Салливану, он к ноябрю 1978 года создал в Тегеране свое собственное «посольство» вокруг бывшего зятя шаха, иранского посла в Вашингтоне Ардешира Захеди. По просьбе Бжезинского Захеди (бывший, кстати, сыном того генерала Фазлоллы Захеди, который военным путчем в 1953 году помог американцам восстановить шаха на троне) выехал в Иран с поручением укрепить шаха в решимости к подавлению назревавшей революции. Ежедневно встречаясь с шахом, Захеди докладывал Бжезинскому о результатах встреч по открытому каналу телефонной связи, не останавливаясь перед секретным характером ряда сообщений.

По словам Салливана, шах понимал беспочвенность требований Бжезинского о расправе

И вот теперь Картер с Бжезинским сделали резкий поворот и бросились поддерживать Бахтияра.

В Иране же шаги приближающейся революции раздавались все слышнее. Мешхедские события после кровавой расправы над жителями города превратились в победу антимонархических сил. По требованию разных политических организаций из тюрем там были освобождены 164 заключенных. В демонстрациях в Сари, Куме и Бехбехане убито по одному человеку, в Хоммершехре — четверо. В Керманшахе сожжена остававшаяся нетронутой часть здания генерал-губернаторства.

Вечером Бахтияр устроил первую прессконференцию. В жарко натопленном зале на его большой вилле в респектабельном северном районе Тегерана собралось больше ста журналистов. За несколько часов до этого кандидатуру Бахтияра на премьерский пост утвердила и верхняя палата иранского парламента — сенат.

Интерес к новой фигуре у власти страны был огромен. Глава правительства — низкий худой человек с седоватыми волосами и резкими чертами лица. Говорить предпочитает не по-персидски, а по-французски (Франция для него и его семьи давно стала вторым домом, его сын принял французское гражданство и занял большой пост во французской полиции). За спиной Бахтияра — большой портрет Мохаммада Мосаддыка, который свита усиленно подталкивала на первый план, пока кинооператоры не попросили их не мелькать и не отсвечивать.

В углу зала — пыльный потрепанный зеленый штандарт с надписью блестками: «Партия Иран». В эту партию, которая была частью мосаддыковского Национального фронта, Бахтияр вступил в 1946 году и вскоре возглавил в ней молодежную организацию. К началу 1979 года она насчитывала, пожалуй, не больше полутора десятков активных членов.

Бахтияр заявил, что именно он воссоздал в эти дни Национальный фронт, а деятели, которые исключили ренегата из этой организации, только примазались к нему. Смысл доброй трети заявлений премьера перед журналистами: «Национальный фронт — это я!»

Бахтияр провозглашает свою программу. Вот несколько цитат из нее:

«У нас есть конституция и монарх. Конституцию нарушали с начала до конца».

«Надо примерно наказать тех, кто попирал законы в течение 25 лет».

«Его Величество уезжает по собственному желанию на неопределенный период, и на этот срок обязательно требуется сформировать Регентский совет».

«САВАК будет поделен на разведывательную часть и другую, без которой, я надеюсь, мы сможем обойтись».

«Не ожидайте чудес, чрезвычайное положение будет отменяться постепенно».

«Честное правительство с честными и принципиальными в политическом отношении деятелями».

«Свобода печати».

«Свобода партий, даже до некоторой степени левых, но не коммунистических».

Я не удержался и спросил Бахтияра:

— На стенах в Тегеране пишут: «Смерть Бахтияру!» И демонстранты скандируют то же самое. Как вы к этому относитесь?

Премьер отмахнулся:

— Толпа, она всегда такая. Сегодня они хором кричат: «Вива дуче!», а завтра — «Смерть Муссолини!» Не надо обращать внимания.

Один из интересных моментов, на которые с удовлетворением указал Бахтияр, — отсутствие реакции на его назначение со стороны религиозных лидеров оппозиции. Действительно, молчит в эмиграции Хомейни. Молчат самые авторитетные шиитские богословы Мохаммад Казем Шариатмадари в Куме и Махмуд Талегани в Тегеране.

4 января 1979 года

Тегеран производит впечатление помертвевшего города. Почти нет ни такси, ни автобусов. То и дело выключают электричество. Нет топлива, мерзнут люди. Около корпункта ТАСС на грузовик впопыхах наваливают сундуки и баулы уезжающие южнокорейские специалисты. На углу висит объявление на английском: «РаспродажаYankee Go Home— предлагаем мебель и одежду покидающих Иран граждан ФРГ». И рядом другое объявление: «Уважаемые отъезжающие! Просим обращаться в нашу фирму, где вы можете продать имущество оптом».

Бастуют медики Хамадана, юристы южных провинций. Пожарные службы объявили, что не желают тушить «пожары коррупции», и тоже присоединились к бастующим. Несколько политических групп провели в провинциях акции «политического траура» с протестом против режима военного времени. Общество иранских юристов во главе с Ахмадом Матин-Дафтари (внуком Мосаддыка) назвало гибель профессора Неджатоллахи 26 декабря «политическим террором».

В поддержку Бахтияра выступила пара политиков-ветеранов, но самые дальновидные монархисты бегут, как крысы с обреченного корабля. За границу перебрались глава военного правительства Азхари, сославшийся на состояние здоровья, и, после отставки, военный комендант столицы Голям Али Овейси.

Из-за отъезда Овейси в органах юстиции и полицейских службах вспыхнула полемика: стороны обвиняли друг друга в недосмотре. Дело в том, что фамилия генерала фигурировала в широко распространявшемся по Тегерану списке 178 видных деятелей шахского режима, якобы нелегально вывозивших за границу колоссальные суммы в иностранной валюте. Список предали гласности бастующие банковские служащие. В нем красовались фамилии генералов, шахских братьев и племянников, директоров государственных компаний, министров, депутатов обеих палат.

К концу существования режим был настолько разложен, что без казнокрадства и взяточничества не мыслилась деятельность ни одного хоть сколько-то заметного служащего. Иностранные фирмы платили «куртажи» за заключение контрактов в размере, обычно составлявшем от 15 до 25 процентов всей стоимости сделки. Уже после свержения шаха были опубликованы документы, из которых видно, что и шах, не стесняясь, запускал руки в казну, изымая из государственного бюджета крупные суммы на свадьбу дочери того или иного придворного вельможи.

Страной торговали оптом и в розницу. Шах и его приближенные довели Иран до того, что государство, ежегодно получавшее от экспорта миллиарды долларов (в основном от продажи нефти), оказалось вдруг в долгу, и немалом.

Ночные демонстрации в нарушение комендантского часа стали регулярными. Ядром выступлений часто становятся мечети, откуда после вечернего намаза и горячей проповеди люди выходят на улицы. Этой ночью демонстрации были посвящены памяти жертв расправы над восставшими жителями Мешхеда. Часть демонстрантов уже по привычке направляется к американскому посольству, но по дороге участников шествия останавливают войска, открывая огонь. По слухам, трупы вывозят куда-то по Кереджскому шоссе и тайком закапывают в ямах.

Вечером радио передает сводку о жертвах выступлений в провинциях. Убитые и раненые есть в Ларе, Лангеруде, Санкаре, Мараге, Бонабе и других городах.

5 января 1979 года

Кто-то ночью пытался выкачать бензин из бака моего потрепанного «датсуна», но потерпел неудачу. Топлива там было на донышке. Работы в корпункте много, и посвятить не меньше суток попытке заправить машину, выстояв на холоде очередь, нет возможности. Попросил бензина в посольстве — не дали. Говорят, у самих только НЗ. Хожу теперь пешком, что намного удобнее для чтения листовок на стенах. Беспокоит только нога, которую в позапрошлом году я сломал в Сирии. Но она должна выдержать — там после двух операций на голени внутрь кости вбит здоровенный штырь из нержавейки.

Похоже, что на какое-то время дневные шествия сменились в Тегеране демонстрациями в комендантский час. В светлое

По городу поползли слухи о скором военном перевороте. Говорят, что Овейси, которого на посту военного коменданта столицы сменил генерал Мехди Рахими, был принят в Вашингтоне Картером и просил американского президента помочь заговорщикам установить в Иране режим военной хунты. Новую пищу слухам дало выступление аятоллы Талегани. Текст быстро разошелся по городу. Аятолла предупредил, что силы революции не должны превращаться в «толпы линчевателей сторонников режима», чтобы, как он выразился, «не давать повода зловещим силам деспотизма».

Появляются свидетельства того, что власть генералов дает трещину. Генерал-губернатор провинции Хорасан генерал Азизи после событий в Мешхеде был вынужден подать в отставку. В Хормозгане глава провинции генерал Раззаки укрылся на военной базе в БендерАббасе. Сформированный жителями горсовет Баболя самостоятельно выбрал нового мэра.

Мусульманское духовенство по-прежнему не реагирует на Бахтияра. Более того, в беседе с корреспондентомBBCновый глава правительства уверенно заявил, что девять из десяти представителей высшего духовенства поддерживают его, но не решаются выразить ему поддержку публично. В этом есть смысл.

В среде иранских мулл бунтари вроде Хомейни или Талегани — одиночки. В целом же религиозные лидеры прекрасно уживались с шахским режимом, прославляли монархию и больше всего боялись выступлений народа. Страх перед массами, предъявляющими все больше требований, роднит их с Бахтияром. Высшее духовенство — «сонм великих аятолл» — с недоверием относится к решительно настроенному окружению Хомейни, который открыто призывает установить в Иране строй по образцу средневековой исламской общины, или к Талегани, чьи взгляды привлекают поборников «социалистических преобразований под знаменем исламской веры».

В такой обстановке создается впечатление, что антишахское движение развивается во многом стихийно, без вождей. Его лидерами местная печать называет руководителей старого Национального фронта Санджаби и Форухара, но деятельность этой организации, давно потерявшей связь с массами и их доверие, ограничивается нечастыми речами без формулирования четкой программы и реалистических целей движения.

Четкой программы нет и у богословской верхушки. Никакими теоретиками не намечены ни этапы революции, ни ее конечные задачи. Да и слова «революция» никто из видных иранских деятелей пока не произносит. Единственный политический лозунг, под которым выступают все — «Смерть шаху!».

Призыв покончить с династией Пехлеви объединил самые разные слои населения. Среди них оказались и потомки старых аристократов Каджарской династии, ненавидевшие выходца из конюхов Резу-шаха, и бывшие феодалы, потерявшие поместья в ходе земельной реформы «Белой революции», и либеральная интеллигенция из числа последователей Мосаддыка. Участниками движения стали базарные торговцы и ремесленники, оставшиеся в стороне от шахских преобразований, городской люмпен-пролетариат и, постепенно, рабочие.

Лозунг: «Марг бар шах!» сплотил в этом движении и вождей кочевых племен, и сепаратистов с национальных окраин, и религиозные группы, и левые партии, корни которых шаху так и не удалось вытравить долгими годами жестоких преследований.

Никакой позитивный призыв не смог бы направить в русло единого движения столь разные и даже противоположные по интересам, социально-экономическому положению, идеологии и программам группы. И именно эта разнородность антимонархического движения и политическая слабость составляющих его отрядов привела в конце концов к грандиозным сложностям послереволюционного периода.

6 января 1979 года

Бахтияр представил шаху свое правительство. Однако, судя по новым листовкам на тегеранских стенах, этому кабинету министров нелегко будет завоевать доверие населения. В одном из расклеенных по городу воззваний еще четыре депутата меджлиса заявили, что утверждение Бахтияра на пост премьера было фарсом и не имеет законной силы, поскольку депутаты пошли против воли народа, которую они должны олицетворять. Народ, подчеркнули авторы листовки, отверг всякий компромисс и сотрудничество с режимом, он требует свержения шаха.

Организация студентов и профессоров Тегеранского университета в листовке заявила, что формирование нового правительства осуществляется усилиями ЦРУ, которое получило задание сгладить противоречия между режимом и народом путем выдвижения коллаборационистов типа Бахтияра.

Большинство из тринадцати членов кабинета оказались технократами, сведущими каждый в своей области, но либо совершенно аполитичными, либо некогда заигрывавшими с оппозицией, но не имеющими никакого радикального прошлого. Самыми заметными назначенцами стали армейский генерал Ферейдун Джам, давно вышедший в отставку и живший в Париже, и опытный дипломат, бывший посол Ирана в Москве Ахмад Мирфандерески. Джам прилетел из Франции, но получасовой встречи с Бахтияром ему хватило, чтобы отклонить оказанную ему честь и первым же самолетом отправиться обратно.

Тем не менее правительство провело первое двухчасовое заседание, на котором новоиспеченный премьер попросил министров представить соображения по поводу программы действий.

Шах, принимая в Ниаваране новых министров, заявил, что намерен выполнить свои обязательства перед народом, и добавил, что вскоре выедет за границу для лечения, а в Иране его будет заменять Регентский совет, как и положено по конституции. Бахтияр, в свою очередь, заверил шаха, что министры уверены в полной поддержке монарха.

День появления нового правительства в Тегеране ознаменовался небольшими демонстрациями, участники которых скандировали: «Бахтияр — прислужник шаха!» и «Смерть придворному псу Бахтияру!» Солдаты быстро разогнали собравшихся выстрелами в воздух. Однако в городе Бане вспыхнули кровавые столкновения людей с войсками и полицией, и к вечеру там насчитали двух убитых и девятерых раненых.

Из южных провинций поступили первые сообщения о том, что нефтяники все-таки решили прекратить забастовку и обеспечить страну топливом. Одновременно железнодорожники согласились провести с юга на север эшелоны с нефтепродуктами и хлебом. Другие стачки, однако, не отменены. Число бастующих растет, и власти попросили иностранные авиакомпании не присылать самолеты в ночное время. Порты и аэропорты завалены грузами: бастуют и рабочие, и таможенники. В городе Базарган на границе с Турцией замерзающие в грузовиках дальнобойщики принялись вываливать в снег груз и уезжать восвояси. Бездействует метеослужба и все органы юстиции.

Военная администрация решила как-то отметить появление нового гражданского правительства. Военный комендант Тегерана Рахими объявил, что комендантский час начинается теперь не в 9, а в 11 часов вечера, но заканчиваться будет, как и прежде, в 5 часов утра.

Самым главным событием стал выход вечерних газет. Что творилось около редакций и возле газетных киосков! В одном месте толпа охотников получить хоть какую-то информацию о происходящем так разбушевалась, что в толчее несколько человек были задавлены насмерть. В другом районе очередь за газетами обстреляли солдаты, убив четырех и ранив двенадцать человек.

Газеты не выходили в Иране 62 дня. Писать под диктовку генералов журналисты отказывались, а выпускать правдивые материалы им не давали расположившиеся в редакциях военные. Что ж, теперь нам, корреспондентам информационных агентств, работать станет немного легче, хотя объем работы возрастает непомерно.

7 января 1979 года

Национальный фронт призвал организовать сегодня по всей стране траур в память жертв

«Наше движение, — заявили иранские богословы, — религиозное. Это мы должны призывать к трауру, а не Национальный фронт, который здесь не только не большинство, но даже и не меньшинство». Руководители Национального фронта поспешили согласиться: «Эти духовные пастыри слишком быстро осознали свое влияние на массы, и в настоящее время нам не остается ничего другого, кроме как следовать за ними».

Штаб-квартира бывшего могущественным в начале 1950-х годов Национального фронта располагает сейчас одним телефоном, небольшой конторой и крошечной, хотя и голосистой кучкой функционеров. А вот религиозное движение оказалось хорошо организованным. Его активисты, наладившие надежную связь с Хомейни, разделили Тегеран на 9 районов, контролируемых представителями высшего духовенства. Каждый из уполномоченных мулл, которые вместе составляют столичный совет хомейнистского движения, имеет в подчинении сеть проповедников, ведущих работу среди населения в мечетях и на улицах.

О роли духовенства в Иране стоит поговорить подробнее. Ислам здесь по преимуществу шиитского толка. Он предусматривает почитание большого числа святых и имеет разветвленную богословскую иерархию. Не совпадающий с суннитским исламом набор святых и святынь делает шиизм отдельной ветвью ислама. В Иране насчитывается не менее восьмидесяти тысяч мечетей и мест поклонения. Численность профессиональных мулл — до 180 000, и пополнение им готовят религиозные школы в Куме, Мешхеде и других местах.

Шиизм уделяет повышенное внимание обрядности, и жизнь правоверного шиита расписана правилами и ограничениями поминутно — от рождения до смерти. Глубоко укорененный в повседневной реальности верующего, этот вид ислама становится не просто религией, а формой существования. Влияние шиитского духовенства на умы и настроения простых людей трудно переоценить, особенно в обстановке преследования шахской властью любой иной общественной деятельности. При отсутствии партий, популярных профсоюзов, просвещения и сети культурных центров единственным местом проявления социальной активности иранцев стали мечети.

С раннего детства воспитанный по принципу, сформулированному в трудах шиитских богословов: «Найди себе источник для подражания среди духовных лиц и следуй его предписаниям без раздумий и сомнений», рядовой иранский мусульманин стал той силой, на которой строят свои расчеты соратники Хомейни. Приканчивая и без того прогнивший режим шаха многотысячными шествиями, выводя на улицы массы верующих, духовенство заполняет политический вакуум, чтобы в итоге организовать теократическое правление и полностью захватить власть в стране.

К призыву Хомейни организовать завтра национальный траур присоединился и аятолла Шариатмадари. Об этом деятеле, с которым позже мне довелось встретиться в Куме и провести не слишком приятную для обоих беседу, не мешает рассказать подробнее.

Пока Хомейни был в эмиграции, Шариатмадари оставался, пожалуй, самым авторитетным лидером мусульман внутри страны. Однако взгляды его были далеки от целей антишахского движения. Не выражая недовольства монархией в принципе, этот аятолла подвергал осторожной критике отдельные действия шаха и призывал к «восстановлению суверенитета конституции». Красноречиво его охарактеризовал в донесении в госдепартамент США один из сотрудников американского посольства в Тегеране, встретившийся с Шариатмадари 9 и 10 января: «Аятолла Шариатмадари был настроен весьма оптимистично в отношении будущих ираноамериканских отношений. Он выразил благодарность США за прошлую помощь и подчеркнул, что Иран так же нуждается в продаже нефти, как Америка — в ее покупке. Он указал, что сохранение Ирана от советского влияния требует американской помощи и заявил, что нынешняя критика американской политики происходит из того ошибочного мнения, что США якобы вмешиваются во внутренние дела Ирана».

На этом донесении, опубликованном после захвата американского посольства в ноябре 1979 года, рукой посла США Салливана было написано: «Весьма срочно, секретно».

Затихшие было демонстрации возобновились сегодня в Тегеране. О стычках с властями сообщат из Тебриза, Хамадана, Джирофта, Ардебиля и других городов. Военный комендант Тебриза, где вспыхнули многочисленные пожары, удлинил комендантский час — теперь он начинается там в 8 часов вечера. А в городе Илам жители ввели собственный комендантский час и сами начали патрулировать улицы, предотвращая грабежи и акты насилия, фактически отстранив от власти военных. В Лангеруде власть была в руках восставших только два дня, после чего ее снова захватила военная администрация.

В столице военные применяют новую тактику борьбы с народными выступлениями. Отдельным колоннам и группам из разных районов не дают сливаться в большую демонстрацию, преграждая им путь патрулируемыми заслонами. Снова видел баррикады и костры из покрышек.

После того, как в листовках стали появляться имена и адреса штатных сотрудников и добровольных осведомителей САВАК, на их квартиры участились налеты молодежных отрядов. Два таких нападения были особенно жестокими, и аятолла Талегани вновь призвал население воздерживаться от самосуда.

И последнее, о чем удалось узнать в этот день: шах принял группу генералов, которые снова — почти угрожающим тоном — просили его не уезжать. Он якобы «отфутболил» их просьбу американскому представителю — генералу Хайзеру.

8 января 1979 года

Горит Тебриз — историческая столица иранского Азербайджана. За сутки огонь уничтожил сотни помещений: отделения банков и учреждений, шесть из восьми городских кинотеатров, множество магазинов и один завод. Ветром огонь переносит и на жилые дома. Тегеранское радио сообщает о сотнях пожаров.

Из разных провинций поступают известия о столкновениях населения с силами безопасности. В Торбет-Хейдарие военные расстреляли демонстрацию, погибли 9 человек, в Сари — 12, в Ширазе в шествии приняли участие около 120 000, в Мешхеде, едва оправившемся от кровавых событий в конце декабря, — до 500 000. В Йезде жители напали на местное управление САВАК и сожгли его, хотя охрана успела застрелить четверых и ранить более шестидесяти нападавших.

Отправляю в Москву перечень городов, где сегодня идут демонстрации, их в списке девятнадцать. Судя по статистике, на улицы выходит все население, хотя статистике этой не всегда можно доверить. Так, в Исфахане, по данным газет, на городском стадионе собрался миллион человек (восемь лет тому назад, когда я жил и работал в этом городе, число его жителей не превышало полумиллиона).

Отличительной чертой антишахского движения стало полное отсутствие сепаратистских лозунгов, хотя многонациональный состав населения страны, казалось бы, создавал предпосылки для того, чтобы жители национальных окраин воспользовались хаосом и слабостью центральной власти и выступили если не за отделение, то хотя бы за повышение своей роли в управлении Ираном.

Я ни разу не встречал лозунгов националистического содержания и не видел сообщений о сепаратистских настроениях в провинциях. Лозунг с самого начала выступлений

Через несколько лет после победы хомейнистов появились утверждения, что та или иная этническая группа, тот или иной город стали якобы лидерами революционного движения. Для подкрепления этих домыслов начинают даже считать процент представителей того или иного этноса или отдельной провинции в составе революционных органов и окружения Хомейни.

Должен сказать, что в движении этом вообще не было заметных лидеров, за которыми шли бы массы, кроме, пожалуй, самого Хомейни. Нет смысла приписывать кому-то особые заслуги в свержении шаха. Кто дал революции больше? Муллы, заводившие толпы проповедями? Левые организации, распропагандировавшие молодежь? Бастующие нефтяники, поставившие режим перед лицом экономического кризиса? Отказавшиеся работать на шахскую власть служащие госучреждений?

Чем горящий Тебриз главнее расстрелянного Мешхеда для революции?

Вспышка беспорядков была вызвана тем самым общенациональным трауром, который объявил Хомейни. К траурным церемониям присоединились и деятели политической оппозиции, и правительство Бахтияра. Колонны демонстрантов возглавили муллы.

Около тегеранского дома аятоллы Талегани около пятисот человек, распахнув на груди одежду, пошли на цепи солдат с криками: «Мы ваши братья! Убейте нас, если сможете!» Обошлось, однако, без кровопролития. И в целом, если в провинциальных городах демонстрации прошли с размахом, в столице военным удалось предотвратить слияние колонн в общегородскую манифестацию. В стычках погибли «всего» шестеро тегеранцев, и в том числе — десятилетний мальчик, которого офицер якобы пристрелил из пистолета. Кроме того, на уличных фонарях повесили двух грабителей-афганцев.

Судьба правительства пока неясна. Газеты гадают о его шансах на успех и особо отмечают, что духовенство не осудило Бахтияра, призвав ограничиться во время шествий лозунгами против режима, а не против конкретных лиц. Громче всех ругают нового премьера его бывшие соратники по Национальному фронту. Бюллетень фронта «Хабар-наме» впервые сравнил его с Керенским. Надо сказать, похож.

Против Бахтияра сегодня выступил даже Хосейн Макки — ветеран Национального фронта, который за год до организованного американцами государственного переворота в 1953 году предал своего вождя Мосаддыка и переметнулся на сторону шаха.

Вечером, опять при свете свечи, пишу домой. Когда отправлю — неизвестно. Почтовой связи давно никакой нет даже в посольстве.

Бастуют и в тегеранском центре телексной связи. С Москвой нас связывает сейчас только телефон. И вот что интересно: если западным журналистам не всегда удается передать их материалы в редакции, потому что телефонистки отказываются обслуживать американцев или англичан, то к корреспонденту ТАСС отношение полностью противоположное. Часто завязывается разговор с иранскими телефонистами: они хотят узнать последние новости раньше, чем их передадут на фарси по Московскому радио.

В один из самых трудных для работы дней телефонистка, отчаявшись в попытках связаться с Москвой в течение четырех часов, привлекла в помощники и меня. Я поговорил по очереди с операторами станций в Риме, Цюрихе, Лондоне, Париже, Вене и, наконец, даже в Нью-Йорке, но связи с Москвой так и не получил. Повреждение линий было уже где-то на территории СССР.

После двух-трех, а то и четырех сеансов телефонной связи с Москвой к вечеру я уже терял голос от крика в трубку. К тому же вопить надо разборчиво! И уже в постели в голове вертятся переложенные на язык стенографисток иранские имена собственные: «Иван краткий, Елена, Зинаида, Дмитрий, вместе — Йезд» и так далее. А каково надиктовывать имена и фамилии с титулами: ходжатольэслам Али Акбар ХашемиРафсанджани, например?

9 января 1979 года

В Тегеране с утра сильный холод и обильный мокрый снег. Еду в северную часть города, на виллу лидера Национального фронта Карима Санджаби, где он устроил пресс-конференцию. Попадаю в пробку, потом на крутом подъеме к самому подножью возвышающихся над городом отвесных скал машина начинает буксовать по снегу из-за лысой уже резины… Словом, приехал с большим опозданием, но застал несколько занятных моментов.

Главное на этой пресс-конференции — даже не осуждение Бахтияра. Это теперь не ново. Санджаби предложил создать в Иране некий «Национальный совет» при поддержке Хомейни. Вот только на вопрос, каким ему видится будущий государственный строй Ирана, он отвечать не стал, бросив только: «Не время».

А из Парижа сообщают об интервью Хомейни газетеLe Monde. Во-первых, аятолла предупредил, что в Иране возможен военный путч — «как последний камень, который режим способен бросить в сторону народа». Во-вторых, он заявил, что иранский народ будет бороться против режима путчистов, пока не установит исламское правление. «Наш народ, — добавил он, — уже выразил свое пожелание относительно исламского способа правления, но если с юридической точки зрения потребуется референдум, то мы от него не откажемся». Хомейни указал на возможность созыва совета по подготовке к учредительному собранию, куда вошли бы и мусульманские законоведы.

Поругав по привычке политику США, аятолла сказал, что с Советским Союзом Иран будет иметь «дружественные отношения, как и со всеми странами, которые не вмешиваются в его внутренние дела».

День выдался урожайным, на прессконференции и интервьюLe Figaroпубликует беседу своего корреспондента с шахом. Тот выступил с резким осуждением коммунистической идеологии и явно пытался напугать Запад перспективой прихода к власти в Иране левых сил. «Если я ненадолго покину свою страну, — сказал он, — то правительство Бахтияра будет свергнуто духовенством… Ведущую роль в иранских событиях сейчас играют коммунисты, которые перестроились и используют ситуацию, созданную аятоллой Хомейни».

Le Figaroдобавляет от себя, что шах, повидимому, предполагает поступить по сценарию, использовавшемуся в 1953 году. Тогда после его бегства из Ирана армия осуществила на американские деньги и по американскому плану военный переворот, «положив конец анархии и кровопролитию».

Кроме того, сегодня в европейские газеты просочились первые известия об изменении американского отношения к шаху. Послу Салливану якобы даны указания «не противоречить шаху, если тот изъявит желание уехать из Ирана, но и не выступать с подобными рекомендациями». Этот мягкий намек, оказавшийся плодом непрерывных двухнедельных дискуссий Специальной группы по Ирану, созданной в Вашингтоне во главе с заместителем госсекретаря Дэвидом Ньюсомом, лишь в малой степени отражает закулисную лихорадочную деятельность, развитую в Тегеране генералом Хайзером. Тот разъезжает по городу в бронированном лимузине в сопровождении начальника американской военной миссии генерала Ф. Гаста, четырех телохранителей из спецотдела ВВС США и машины иранских охранников. Изо дня в день тянутся беседы с иранскими генералами и уговоры согласиться с отъездом (читай — устранением) шаха.

«Хайзер просто насел на них, — вспоминал позже один из американских военных советников в Тегеране в интервьюThe Washington Post. — Он не давал им опомниться». А иранский военачальник добавил в беседе с тем же журналистом: «Я видел Хосроудада, когда тот

Вот какие показания давал после свержения шаха на суде бывший командующий ВВС генерал Рабии:

— Начальник генштаба вызвал нас на совещание. Там был Хайзер. Он сказал: «Я прибыл, чтобы сообщить вам, что шах должен уехать». Вот так просто. Самому святому в моем мире был нанесен удар. Я впервые понял, что шах — это что-то вроде сооружения, опиравшегося на прогнившую и шаткую подпорку, что его можно, как мышь, взять и вышвырнуть прочь.

Хосроудад тоже выступил сегодня с интервью. Оно вылилось в предупреждение о возможности «падения страны в руки коммунистов», если шах уедет за границу.

Пока в газетах идет такая полемика, судьба страны решается на улицах. Несмотря на снегопад и слякоть, тегеранцы выходят на демонстрации, как на работу. И снова — слезоточивый газ и пули. Снова — столкновения в районе университета, где уже две недели продолжается тахассон, массовая сидячая демонстрация против режима, организованная научно-преподавательским составом столичных вузов. Университет, как и другие учебные заведения, блокирован войсками. На крышах — часовые, в небе — военные вертолеты. (Сегодня пикет солдат у ворот университета кто-то обстрелял из проезжавшей машины.) В здании ассоциации иранских адвокатов началась и другая сидячая забастовка. В этом тахассоне участвуют семьи политзаключенных.

Кстати, о заключенных. Перед отъездом шах пытается вновь показать себя либералом. Почти каждый день идут сообщения об освобождении тех, кто попал за решетку без суда и следствия: за нарушение комендантского часа, за участие в демонстрациях. Вот и сегодня вечерние газеты сообщают об освобождении 266 человек.

Между тем выступления в провинциях приобретают целенаправленный характер и напоминают уже не стихийные выражения народного протеста против угнетения, а сознательные попытки свержения режима. В Абадане сожгли дома трех жандармских офицеров. В Агаджари — полицейский участок и несколько учреждений, в Пираншехре — городской суд со всеми архивами. Жители Сусенгерда напали на офицерский клуб, охрана которого убила четверых и ранила девять человек. Список населенных пунктов, где сегодня шли демонстрации, не уменьшается.

10 января 1979 года

Первое за день сообщение — возобновили работу нефтеперерабатывающие заводы Тегерана, Шираза, Тебриза и Керманшаха. Результаты пока не чувствуются. Бензина в столице нет ни на одной колонке. За керосином очереди стали еще длиннее. Люди стоят в снегу, ждут. Очередь выглядит упорядоченной и спокойной, но стоит подъехать автоцистерне с керосином, порядок исчезает.

Участились перебои с электричеством, действует режим веерных отключений. Из-за отсутствия топлива остановлены три тегеранские электростанции, а после снегопадов повреждена и линия электропередачи от плотины и гидростанции «Великий Реза-шах». Родственники политзаключенных предупредили: жизнь узников тюрьмы Каср в опасности, там нет ни топлива, ни продовольствия.

Начатая шахом «либерализация» продолжается, хотя, по-видимому, уже поздно. Чтобы как-то сбить накал выступлений, принимаются новые меры. В Тегеране разрешено возобновить занятия в Промышленном институте, в Мешхеде освобожден 91 заключенный. В Исфахане и Кередже комендантский час сокращен. В Ширазе его вообще отменили, и вот тут-то и началось…

Жители Шираза, любимого мною города поэтов, роз и соловьев, где я когда-то служил в бронетанковом центре и объездил все окрестности, включая легендарный Персеполис, устроили бурный митинг у здания консульства США, сорвали американский флаг и в принятой на месте резолюции осудили американское вмешательство в иранские дела. В атаке на местное отделение САВАК погибли 6 человек, в том числе полковник и два сотрудника, 41 нападавший был ранен.

Несмотря на мощные снегопады, шествия прокатились по Рафсенджану, Баму, Мараге, Мобараку, Махабаду и Рахнане. В Джирофте сожжен дом армейского офицера. В городах Шуш, Андимешк, Мариван прошли похороны жертв режима. В Ахвазе рабочие-нефтяники собрались на массовый митинг, выдвинув политические требования. В Сирджане с пьедестала свалили статую шаха. Об убитых и раненых сообщают из Абадана, Шуштера и из северных районов Тегерана.

Военная администрация не способна что-то сделать для нормализации обстановки. О шахе тоже говорить нечего. Он давно умыл руки и никак не реагирует на происходящее. Власти в Иране нет. Некоторые генералы — каждый в своем районе страны — делают отчаянные попытки подавления демонстраций, но создается впечатление, что централизованного руководства их действиями нет.

Только Бахтияр все еще пыжится. Он словно дал себе обет: ни дня без интервью и заявлений. Вот и теперь, пригласив к себе корреспондентов французского телевидения, он рисует им картину «социал-демократического Ирана под руководством просвещенного монарха». Шаху, твердит он: «уготована роль, похожая на обязанности британских королей: царствовать, но не править». Это явный отрыв от действительности, поскольку уже ясно, что народ на такое не пойдет. Монархии в Иране приходит конец, какими бы косметическими средствами ни пытались ее приукрасить оппортунисты вроде Бахтияра.

11 января 1979 года

Главное событие дня: Бахтияр представляет кабинет меджлису и излагает там свою программу. Положение в стране новый премьер описал весьма оригинально:

— Хотя внешней причиной сложившегося кризиса кажутся действия иранских правительств, находившихся у власти на протяжении последних 25 лет, с каждым днем становится яснее, что за ними кроется широкий международный заговор, имеющий целью ослабление Ирана, покушение на само его существование и суверенитет.

Через несколько дней глава правительства разъяснит, что он имел в виду. «Заговор», по его мнению, плетут «силы международного коммунизма». Яснее свое отношение к народным выступлениям Бахтияр выразить не мог. До отчаяния народные массы, как он считает, довели не шах с его подельниками, не нищета трудового класса, не ужасы застенков САВАК. Виноваты во всем коммунисты, которых шахский режим старательно истреблял и гноил в тюрьмах.

Понятно, почему Бжезинский так настаивал на американской поддержке Бахтияра, даже ставя этим под угрозу возможность диалога с религиозной оппозицией.

Уступки Бахтияр сделал почти всем. Сторонникам Хомейни он дал понять, что рано или поздно шах уедет, но настаивать на этом прямо сейчас не стоит, чтобы не наткнуться на упорное сопротивление монарха. Американцев премьер заверил в готовности правительства дать самый решительный отпор проникновению левых сил во власть и сохранить вооруженные силы в прежнем виде. Своим бывшим коллегам по Национальному фронту он пообещал ликвидировать цензуру, распустить САВАК, обеспечить свободу политической деятельности и участие либералов в управлении страной.

В попытке побудить арабские режимы не помогать иранским революционным группировкам Бахтияр призвал к поддержке «арабского народа Палестины», разрыву отношений с Израилем и прекращению поставок нефти в Израиль. Парламенту он гарантировал, что не потребует роспуска и досрочных перевыборов обеих палат, но станет опираться на законодателей во всех начинаниях.

Кроме Вашингтона и его союзников, а также иранского генералитета, Бахтияра не принял никто. Да и генералы пошли

Государственные органы, начиная с министерств, бойкотируют новый кабинет. Центральный координационный совет правительственных и общественных организаций (объединяющий уже больше тридцати учреждений и компаний) принял решение продолжать всеобщую забастовку до полной победы революции и объявил, что осуждает Бахтияра за соглашательство с империализмом и шахской диктатурой. Бахтияровского министра просвещения демонстративно отказались признать деятели культуры Шираза и племена провинции Фарс.

По-прежнему бастуют работники радио и телевидения, а передачи ведут маленькие группы штрейкбрехеров. На бездействующих таможнях завалы товаров: в Джульфе на советской границе семь тысяч груженых вагонов, на границе с Турцией в Базаргане — пятьсот грузовиков, в портах — десятки простаивающих судов.

Многие из новых министров так никогда и не смогут войти в собственные кабинеты. Служащие в министерствах экономики и финансов, торговли, сельского хозяйства и других попросту не пропускают их в здания.

Звоню в телефонный центр, спрашиваю, верно ли, что служащие по призыву Бахтияра возобновили работу, как об этом заявил новый министр почт, телеграфа и телефона. Слышу в ответ:

— Врет он, этот ваш министр. — Трубка брошена.

По стране продолжаются попытки наладить жизнь по-новому. В Рамсаре контроль над силами охраны порядка окончательно взяли в руки жители. В Ширазе в отрядах по поддержанию порядка уже около трехсот человек. Весь Керманшах разделен на 13 округов, которые патрулирует Добровольческий комитет защиты города. Народная милиция сформирована в Ардебиле, Ноушехре, Тебризе, Арсанджане. В Реште появился комитет помощи неимущим, в Сари — горком, в деревнях Семнана крестьяне самостоятельно начали передел земли.

В Тегеране основана сеть из 25 «народных» кооперативов и 14 «народных» автолавок. Молодежь самостоятельно организовала уборку огромных куч отбросов, скопившихся у обочин в результате забастовки муниципальных служащих и отсутствия бензина для мусороуборочных машин.

«Исламский кооператив» — нечто непривычное. Торговец в одном из них с гордостью признается, что ежедневно терпит убытки на 40 000 туманов: продает населению кур и яйца дешевле, чем сам покупает их у оптовиков. Вот вам и меркантильные иранцы.

Революционный пыл сказывается и в отдельных происшествиях, о которых сообщают из провинций. В деревне около Шираза юноша убил пять человек «за невнимание к революции». В командующего тактической вертолетной авиацией Керманшаха и его заместителя стрелял какой-то авиатехник, но промахнулся. В Шехи убит постовой полицейский. В Изе народ освободил сосланного в этот город известного религиозного проповедника Рашеда Язди — тот был наказан за речь на траурном митинге в память расправы над жителями Тебриза 18 февраля прошлого года.

Родственники двухсот сорока политических заключенных, устроившие сидячую забастовку в Тегеране, добились освобождения шестидесяти пяти человек, в числе которых оказался прогрессивный журналист Шокролла Пакнежад. Однако освобожденные решили не покидать тюрьму до освобождения остальных своих товарищей.

Нужно сказать, что обещание освободить политзаключенных, сделанное Бахтияром, имело оговорку: «если они действительно политические». Это сразу породило недоверие. До самого последнего времени режим не признавался в наличии в тюрьмах хотя бы одного политического, и все они приравнивались к уголовникам. Никаких сведений об арестованных противниках режима не публиковалось, и только в разгар массовых выступлений появились страшные данные: за время правления отца и сына Пехлеви в среднем каждые 43 минуты в камере, пыточном застенке или на тюремном дворе погибал один человек. Западные защитники прав человека молчали о судьбе десятков тысяч иранских патриотов.

12 января 1979 года

Сегодня, как и каждое утро с 20 декабря, несколько студентов-добровольцев прошли мимо молчаливо наблюдавшего оцепления к административному зданию Тегеранского университета и поставили кастрюли с горячей пищей на порог у массивной стальной двери. Через несколько минут два небритых преподавателя забрали еду внутрь. Этого провианта хватает на день семидесяти вузовским преподавателям, которые проводят там тахассон, пока солдаты нарушают традицию неприкосновенности университетской территории. Профессора протестуют не только против этого нарушения, но и против «политики молчания и пассивности со стороны вузовской администрации, назначенной военным режимом и покорной ему».

В запутанной обстановке этих дней очень трудно сказать, с каких идеологических позиций выступают ведущие представители иранской интеллигенции. По сообщениям газет, они отстаивают академическую свободу, но в то же время очень сдержанно относятся к «безудержному движению мулл», как многие университетские преподаватели называют активизацию оппозиционного духовенства. Так или иначе, главная масса телеграмм поддержки и солидарности с тахассоном поступает в университет из США — там наконец проснулись поборники прав человека.

А в Вашингтоне решили публично порвать с шахом. Государственный секретарь Вэнс в интервью заявил: «В будущем Иране шах не сможет играть какой-либо роли».

Чтобы признать эту истину, не надо быть провидцем. На шахе поставлен крест. Но вот вокруг дальнейшей судьбы Ирана за океаном продолжается грызня. Хайзер шлет из Тегерана донесение за донесением, утверждая, что сдерживать генералов больше нет возможности и «военная альтернатива» становится все более реальной. В лучшем случае, указывает американский эмиссар, ему удастся удержать нескольких иранских военачальников от участия в путче, который непременно провалится, и США окажутся в абсурдном положении.

На основании донесений Хайзера министр обороны США Браун и советник президента Бжезинский настаивают на поддержке крупномасштабного и жестокого военного переворота. С ними не соглашаются посол Салливан и госсекретарь Вэнс. Салливан санкционировал встречу одного из сотрудников посольства с аятоллой Бехешти, которому была предложена сделка: Соединенные Штаты дадут гарантию нейтралитета военных, если Хомейни призовет бастующих вернуться на работу, прекратит демонстрации и даст Бахтияру возможность управлять страной. Бехешти ответил, что Хомейни не станет вести никакие переговоры, пока шах не отречется от престола — только тогда прекратятся забастовки и демонстрации — и заявил, что госпереворот не имеет шансов на успех.

В итоге в Вашингтоне по-прежнему царит сумятица в мнениях о политике в отношении Ирана.

Если в столице этот день прошел относительно спокойно, то в провинциях страсти бушевали по-прежнему. В столкновениях в Хосейнабаде около Исфахана убит агент САВАК, дом другого саваковца сожжен в Сардаште. В деревне Сейдун около Изе убиты семь человек, в числе которых оказались начальник жандармского участка, два сержанта и рядовой. В Чалусе и Фаса — по два раненых. В Реште состоялись массовые похороны солдата, застреленного командиром за отказ открыть огонь по демонстрантам.

Не унимается и монархическая реакция. В Хорремабаде устроен погром, участники которого в знак поддержки шаха сожгли школу и больницу.

Вечером комендантский час начался с забавного эпизода. По Тегерану прошел слух, что на лунном диске должно появиться изображение Хомейни. И вот, несмотря на заявление находящегося под домашним арестом аятоллы Рухани

13 января 1979 года

Суббота — начало рабочей и учебной недели после мусульманского выходного дня. С утра по решению властей должны были открыться высшие учебные заведения. Военным подразделениям был отдан приказ не вмешиваться, и иранская интеллигенция воспользовалась этим шансом на проведение большой манифестации.

Ни о какой учебе речи не было. По городу пошли колонны учащейся молодежи и преподавателей. Впервые я услышал в них песни, рожденные революцией. Почти каждая колонна пела свое. Двигаясь вдоль рядов, я успеваю уловить отдельные строчки:

«С иранским шахом говорить о свободе — ошибка…»

«Вы убили молодых патриотов, тысячи оделись в саваны…»

«Громкими голосами мы кричим “Смерть шаху!” — поднимайтесь на правое дело борьбы с безбожником-шахом…»

Над головами демонстрантов — портреты героев антишахского движения разных лет: Хомейни, Мосаддыка, Гольсорхи, Фатеми. Молодые, разгоряченные лица. На лужайке кампуса Тегеранского университета собирается 400-тысячный митинг. Выступают Санджаби и любимец тегеранского простонародья аятолла Талегани. Они приветствуют «победу» над военными властями, которые были вынуждены пообещать вузам восстановление автономии.

Автономия автономией, но на улицах — усиленные патрули. На крыше Политехнического института — тот же солдат в каске с пулеметом. Из дальних районов столицы сообщают о стрельбе и стычках. Демонстрации и митинги проходят во всех университетских городах.

Пока интеллигенция праздновала успех, Бахтияр направился в верхнюю палату парламента — сенат и представил свою программу там. На манифестацию в университете внимания он не обратил. Воспитанная в западном духе и выступающая за демократию европейского образца просвещенная прослойка общества не кажется ему противником. Он сам почти всю жизнь отстаивал идеалы такой свободы. Бахтияра куда больше тревожит вопрос, какой путь выберет «улица», то есть те слои, которые пойдут либо за радикальным духовенством, либо за левыми силами, исповедующими коммунистическую идеологию.

Беспокойство премьера отражается в его многочисленных выступлениях. В попытке привлечь к новому правительству симпатии Запада и иранской реакции он стал упрекать даже Хомейни в том, что тот во Франции якобы «окружен марксистами». Но видно, что иранская и западная пресса не слишком верит разглагольствованиям Бахтияра о концентрации советских войск на иранской границе, о потоке контрабандного советского оружия для иранских коммунистов.

Что до окружения Хомейни, то оно прилагает массу усилий, чтобы снять с себя обвинения в принадлежности к коммунистам. Объявлено, что аятолла отклонил предложения Организации освобождения Палестины во главе с Ясиром Арафатом о помощи в вооруженном свержении шахского режима. Хомейнисты всегда без восторга относились к тому, что палестинские организации приняли в прошлом самое активное участие в подготовке иранских левых организаций моджахедов и федаинов, которым были далеки идеалы установления в Иране власти духовенства: они требовали социалистических преобразований.

Старейший отряд левого движения — Народная партия Ирана (Туде) — в этот день опубликовала воззвание. Ее руководители из эмиграции заявили о необходимости начать вооруженную борьбу против шахского режима, создания единого фронта антимонархических и антиимпериалистических сил, а также отмены «грабительских» договоров Ирана с западными нефтяными компаниями. Судя по содержанию, воззвание было написано под диктовку Международного отдела ЦК КПСС, который финансировал и направлял Туде.

В советском руководстве, которое спонсировало партию Туде, а позже и Организацию партизан федаинов иранского народа, не было адекватного понимания иранских событий.

Партийная верхушка, которая принимала политические решения, исходила из оценок ситуации в Иране, которые поставляли из Международного отдела ЦК КПСС. За Иран и его арабских соседей в отделе отвечали заместители заведующего отделом Ростислав Ульяновский и Карен Брутенц. Умелые придворные, они загоняли оценки в привычные идеологические рамки через лозунги, понятные членам политбюро: «антиимпериализм», «некапиталистический путь развития», «национально-освободительные движения» и т.п.

Сквозь это «сито» до политбюро не могли пробиться реалистические оценки событий, хотя приток оперативной правдивой информации в Международный отдел не прекращался, как не прекращались и дельные рекомендации объективных аналитиков.

Вот и появлялись в выступлениях Брежнева такие оценки антишахского движения, как «демократическое», а Хомейни становился носителем прогресса и «антиимпериалистом». Отсюда проистекали и хаотические, не имеющие ничего общего с реальным положением дел инструкции, которые из Москвы получали иранские левые организации.

Подробнее о судьбе иранских коммунистов я попытался рассказать в книге «Игра в революцию. Иранские агенты Кремля», вышедшей в издательствеFreedom Lettersв 2024 году.

В Тегеране появилась газета «Навид» («Благая весть»), издаваемая молодыми кадрами сторонников Туде. Контрабандой в страну завозится газета Туде «Мардом» («Народ»). Старая и много раз разбитая партия явно пытается возродиться в новой обстановке, к созданию которой она не имела никакого отношения.

Крепнут и другие левые организации самого разного толка, привлекающие молодежь радикальными революционными лозунгами. Коммунистическое движение Ирана представляет собой что-то вроде лоскутного одеяла из десятков партий и групп. Единства среди них нет, как нет и опыта политической деятельности. В избытке только лозунги.

14 января 1979 года

Воодушевленные успехом университетской манифестации, тегеранцы с утра вновь хлынули на улицы. Сплоченного шествия не получилось, но лейтмотивом стало братание с солдатами. Если всего несколько дней тому назад из толпы кричали солдатам: «Военный, военный! Ты убил моего брата!», — то теперь, вслед за призывом Хомейни общаться с военнослужащими побратски, их стали засыпать цветами.

Впечатление это произвело такое, что иностранные журналисты стали срочно заполнять в своих репортажах «белые пятна» информации о настроениях вооруженных сил и рассуждать о скором переходе армии в ряды восставших. Однако до этого было далеко, хотя солдаты кое-где стали поднимать перед фотокамерами портреты Хомейни.

Хомейни же опять столкнулся на политической арене с Бахтияром. Премьер заявил: «Тяжеловат я для того, чтобы меня можно было вымести метлой!» А аятолла ему из Франции: «Регентский совет незаконен, и через несколько дней мы организуем свое правительство». Хомейни наконец осудил — пусть и не слишком крепко — Бахтияра за соглашательство и провозгласил сформирование Совета исламской революции.

Этот совет, который в советской печати называли также Исламским революционным советом, станет главным руководящим органом Ирана вплоть до выборов первого постмонархического парламента. В него вначале вошли известные шиитские богословы и проповедники, такие как Мохаммад ХосейниБехешти (главный связной Хомейни в Тегеране), Мортеза Мотаххари, Али Акбар Хашеми Рафсанджани, Мохаммад Джавад Бахонар, Мир-Хосейн Мусави и Абдолкарим Мусави-Ардебили.

Это ядро сторонников Хомейни вскоре разрослось. В состав совета они пригласили Мехди Базаргана, аятоллу Махмуда АлаиТалегани, аятоллу Али Хосейни-Хаменеи, аятоллу Мохаммада-Резу Махдави-Кани, а также «гражданских»: Абольхасана Банисадра, Ядоллу Сахаби, Ахмада Джавади, Али Акбара Моинфара и Садека Готбзаде. Именно Совет предложил кандидатуру Базаргана на пост будущего премьер-министра, и Хомейни согласился с этим предложением.

Объединяло

15 января 1979 года

С членами только что сформированного Совета исламской революции в контакт вступили представители военного командования, предложив провести переговоры. Об этом станет известно только через полтора года, но для удобства повествования такую деталь стоит включить в этот дневник, не претендующий на изложение событий в той последовательности, в которой они становились достоянием гласности.

Как рассказывал позднее аятолла Бехешти, предложение генералов было передано в Париж Хомейни, и через его сына Ахмада поступило «добро» на переговоры. Помимо Бехешти, во встречах принимал участи и Базарган. О чем там шла речь, сейчас сказать трудно, но результат был налицо.

То ли под влиянием рекомендаций Хайзера, то ли по согласованию с новоиспеченным ревсоветом начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Аббас Гаребаги объявил, что армия не предпримет попытки государственного переворота и после отъезда шаха. Генеральское обращение, однако, не содержало отказа от расстрелов демонстраций и подавления массовых выступлений. Военное положение в главных городах отменено не было.

Бурное развитие событий не могло не сказаться на иранских вооруженных силах, в которых я в 1970–1972 годах числился лейтенантом срочной службы, если верить нашивке на моей тогдашней полевой форме. Поступило первое сообщение о массовом присоединении военнослужащих к противникам военной администрации. На военно-воздушной базе Шахрох в Хамадане политическую голодовку объявили 2800 хомафаров.

Хомафар — звание в иранской военной авиации, присваиваемое квалифицированным техническим специалистам наземной службы, не имеющим офицерского диплома. Оно примерно соответствует нашему званию прапорщика. Молодые, грамотные и настроенные пореволюционному хомафары, как мы увидим дальше, сыграют ведущую роль в близком уже февральском восстании.

Объявивших голодовку поддержали почти сто тысяч хамаданцев, которые вышли на демонстрацию. Массовыми шествиями отметили это день жители Исфахана и Йезда. В Кермане убили американского полковника. В Пехлеви 15 000 демонстрантов подожгли здание отделения САВАК и несколько других госучреждений. В Резайе началась забастовка на местном радио и телевидении.

В Тегеране по призыву осмелевшего в последнее время Национального фронта в базарной Шахской мечети был проведен митинг. Выступившие на нем лидеры фронта Санджаби и Форухар обрушились и на шаха, и на Бахтияра. Но на фоне острых нападок на режим прозвучала мысль, которую все громче проповедует шиитское духовенство: население не должно давать предлогов к тому, чтобы столкновения между демонстрантами и военными можно было использовать как оправдание переворота и гражданской войны. Муллы пытаются несколько утихомирить население.

Что касается шаха, то о его нынешнем состоянии как нельзя лучше написал корреспондент французского еженедельникаLe Nouvel Observateur:

«Находится ли шах все еще в своем дворце Ниаваран или он уехал — этот вопрос здесь больше никого не интересует. Отныне это маловажная историческая деталь. Самый могущественный монарх мира, который хотел творить историю по собственному усмотрению не только в своей стране, но и в целом регионе, провалился, как плохой актер, который слишком долго оставался на сцене, хотя ему уже нечего было сказать. Теперь уже не он сам, а американец Сайрус Вэнс объявил миру о его отъезде.

В самом деле, вот уже два месяца шахиншах является не чем иным, как тенью, бродящей между различными группировками двора и армии, которые знают, что конец близок, и ожесточенно оспаривают друг у друга непонятное будущее. Самовластный государь, который в течение 25 лет заставлял дрожать все окружение, превратился всего-навсего в усталого, охваченного горечью человека».

16 января 1979 года

Страшно трудный, наполненный впечатлениями день. День, который вошел в иранскую историю.

С утра я договорился о встрече с Мехди Базарганом. Будущий премьер-министр, которого часто называют «муллой без чалмы», заканчивал утренний намаз в домашней мечети, и мне пришлось немного подождать. Интервью велось главным образом вокруг миссии, возложенной на него аятоллой Хомейни — обеспечение страны топливом. Он рассказал, как со второй или третьей попытки смог уломать забастовщиков на юге, и Тегеран сейчас получает до семидесяти процентов необходимого ему бензина, мазута и керосина.

Действительно, очереди стали намного короче. Кроме того, Базарган сформировал рабочую группу и с ее помощью начал переговоры с бастующими железнодорожниками о подвозе в столицу топлива и продовольствия.

Собеседник мой торопился двинуться в сторону университета, и часть пути от его квартиры за территорией советского посольства мы проделали вдвоем. Сухонький, очень маленького роста 70-летний Базарган шел пешком, несмотря на студеный ветер и неблизкую дорогу. Ни единого доброго слова о соседней стране — Советском Союзе ‒ я от него не добился, как не добился и мнения о политическом будущем Ирана. К советскому журналисту он отнесся с плохо скрываемой злостью, хотя перед западными корреспондентами при встречах прямо-таки лебезил.

Едва я успел после такого интервью добраться до корпункта, как подоспела важная информация. Парламент вынес вотум доверия правительству Бахтияра. Обсуждение его программы длилось 15 часов, да и число голосов «против» оказалось рекордным: 43 депутата меджлиса и один сенатор. Такой оппозиции не было даже у правительства генералов во главе с Азхари.

Дождавшись окончательного утверждения Бахтияра как премьер-министра, шах наконец покидает Иран. В час дня Мохаммад Реза Пехлеви в сопровождении шахини Фарах и главы протокольного отдела двора Афшара поднялся в Мехрабаде на борт личного «боинга», носящего название «Шахин» («Сокол»), сам сел за штурвал и взял курс на Египет. Там, в Асуане, его уже ждал старый друг президент Анвар Садат. Началось второе изгнание последнего иранского шаха (после первого бегства от народных выступлений в 1953 году его вернули на родину американцы, организовавшие военный переворот).

В Мехрабаде шаха и шахиню провожали Шапур Бахтияр, председатель сената Мохаммад Саджади, министр двора Алиголи Ардалан, высшие военачальники. Какой-то офицер свиты бросился на асфальт и стал целовать шаху ноги. Шахиня прослезилась, шах скривился, но до рыданий не дошел. Он демонстративно нес с собой в бело-голубой лайнер только мешочек с горстью иранской земли.

Мне не раз бывало стыдно за собратьев по перу, особенно не жаловал я любителя красивых фраз Мэлора Стуруа. В материале «Известий» мэтр советской журналистики в красках описал, как шах вылетел из Тегерана на маленьком частном самолетике, а за ним летел огромный «боинг», доверху груженый золотом и «горой брильянтов». Стуруа даже назвал этот самолет «пещерой Али-Бабы» и на этом построил всю статью, обвинив шаха в ограблении страны.

На самом деле шах никаких баснословных сокровищ с собой

Личное состояние шаха и его семьи на момент бегства из Ирана составляло не более сорока миллионов долларов. Его резиденция в Ниаваране в подметки не годилась какой-нибудь подмосковной вилле нынешнего нового русского. Кстати, и самолет свой вместе с экипажем шах отослал из Египта обратно в Тегеран.

Главные обвинения шаху иранцы предъявляли не за накопление личных богатств, а за создание ужасного аппарата преследований инакомыслия. Печально известная служба САВАК была создана в 1950-е годы с американской помощью, и ее первый директор Теймур Бахтияр быстро заслужил в народе репутацию палача. В начале 60-х голов шах уволил Бахтияра и заявил, что положил конец практике пыток. Когда один из журналистов спросил шаха в 1976 году о насилии над противниками режима, тот ответил: «В старом смысле: выкручивание рук и так далее — нет. Сегодня имеются интеллигентные способы допросов». Эти «интеллигентные» способы включали, по рассказам бывших узников, изощренные психологические пытки.

Еще одно расхожее обвинение в адрес шаха — предательство родины путем передачи Ирана в руки американцев. Заключалось это «предательство» в том, что Иран не только продавал нефть западным корпорациям, но и сбивал на нее цену, подводя партнеров по Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК), а на вырученные деньги покупал главным образом оружие, да еще и такое сложное, что и в Иране оно оставалось под контролем военных специалистов и советников из США. Страна стала «жандармом» обширного региона: шах зарился на контроль над западной частью Индийского океана, что усиленно поощрялось в Вашингтоне.

О том, как американская администрация относилась к шаху, говорят такие цитаты:

«Мы — товарищи по оружию» (Франклин Д. Рузвельт, 1943).

«В своих планах и мечтах об Иране он сосредотачивает надежды и чаяния своего народа» (Дуайт Д. Эйзенхауэр, 1959).

«Шах нес свое бремя двадцать лет и может пронести его еще двадцать» (Джон Ф. Кеннеди, 1962).

«Когда у нас есть такой человек, то шансы наши на мир возрастают… Я завидую тому, как вы обходитесь со своими студентами… Не обращайте никакого внимания на возню наших либералов» (Ричард М. Никсон, 1973).

«Под великим руководством шаха Иран стал островом стабильности в одном из самых беспокойных регионов мира» (Джеймс Э. Картер, 1977).

О шахе писали и пишут многие. Автор этого дневника еще со студенческих лет в иранской группе Института восточных языков при МГУ в 1965-1970 годах, а потом и в Редакции Востока ТАСС следил за ним как за явлением, за целой эпохой в истории Ирана, и тоже старался понять побуждения, которые двигали этим человеком, в ХХ веке самодержавно правившем большой и богатой страной. Не знаю, на чем сойдутся в будущем историки, но мне понятнее всего мнение о шахе, высказанное знакомым иранским врачом. Он сказал:

— Шах на всю жизнь сохранил психологию ребенка. Приучавшийся с раннего детства к роли монарха, он втянулся в нее настолько, что продолжал играть эту роль — именно играть — до самого конца. Он всерьез вообразил себя великим государем, подобным Дарию, и окружил свою персону колоссальным культом единоличной власти. Эта пышность, эти празднования 2500-летия монархии, эти коронации суть не что иное, как детская игра в великого и обожаемого монарха. Разубедить шаха в его мании величия и в любви к нему народа так и не смог ни один человек. А инфантилизм его психики доказывает маниакальная страсть к военным «игрушкам», которых он накупил больше, чем следовало.

Я побывал вскоре после этого в рабочем кабинете шаха в Ниаваране, откуда он уехал в аэропорт для отлета в Египет. На большом столе, кроме позолоченного телефонного аппарата, остались: Коран, парижскаяLe Mondeи большая стопка глянцевых проспектов всевозможных видов оружия: скоростные военные катера, пулеметы, торпеды… Он забавлялся военными «игрушками» до последнего.

Вот его слова перед отлетом:

— Я улетаю в Асуан, в Египет, и отдохну там несколько дней. Когда формировался этот кабинет министров, я уже говорил, что предприму поездку, если почувствую, что все идет хорошо и правительство установилось. Эта поездка и начинается сейчас. Сегодня меджлис вынес правительству вотум доверия, как и сенат. Надеюсь, что это правительство сможет рассчитаться с прошлым и заложить фундамент будущего. Для этого нам нужен период сотрудничества и патриотизма в высшем смысле этого слова. Наша экономика должна восстановиться, люди должны начать жить снова. Нам следует подготовить лучший план на будущее. Надеюсь, что нынешние мирные условия сохранятся. Могу лишь сказать, что я выполню свой долг, долг патриота.

Перед отлетом шах сделал широкий жест — распорядился освободить еще 240 узников, приговоренных к разным срокам тюремного заключениям военными трибуналами.

Реакцию иранцев на отъезд шаха журналTimeназвал «оргией восторга». Люди высыпали на улицы, целовались, кричали, размахивали букетами цветов и флагами. Появились экстренные выпуски газет с гигантской шапкой: «Шах уехал». Наплевав на бензиновый дефицит, тысячи водителей вывели машины и встретили праздник гудением и зажженными фарами. Меня на тротуаре подхватили под руки и хором потребовали: «Кричи “Смерть шаху!”». Кричал я, грешно признаться, с большим революционным подъемом. Энтузиазм толпы был так заразителен, и радость победы казалась безграничной.

Часть тегеранцев принялась сбрасывать шахские статуи с пьедесталов. Чтобы обрушить конную статую на площади Сепах, потребовалось шесть часов непрерывных усилий. Свалили ее, только обмотав телефонным кабелем в руку толщиной и взявшись все разом. Жители пустились обнимать и осыпать цветами солдат, которые со смущенным видом поднимали над головой врученные им портреты Хомейни.

Восторг доходил до безрассудства. Кто-то начал кромсать ножницами бумажные деньги, вырезая из них изображение шаха. Другие раскрашивали купюры оскорбительными надписями и рисунками.

За несколько часов улицы и площади лишились почти всех напоминаний о монархии. Портреты шаха, без которых прежде не обходилось ни одно помещение в учреждениях и ни один магазин, сменились фотографиями деятелей Национального фронта, погибших в шахских тюрьмах патриотов и, конечно, аятоллы Хомейни, который для верующих и издавна отделенных от политики иранцев стал даже не лидером, но знаменем всенародного движения.

Позже стало известно, что отъезд шаха вызвал ликование не только в Иране. Сотрудники иранских дипломатических миссий в других странах тоже отреагировали на это, начав забастовки и бойкот некоторых послов.

Но были и другие формы реагирования на это событие. В Ахвазе военные выбежали на улицы и открыли беспорядочный огонь

Проводив шахскую чету, Бахтияр поспешил в свою канцелярию, где должен был собраться Совет национальной безопасности с участием высших военачальников. Перед этим он принял нескольких представителей шиитского духовенства, среди которых оказались и доверенные лица Хомейни. Эта депутация уже не в первый раз прибыла просить, чтобы Бахтияр после отъезда шаха объявил о солидарности с революционным движением, принял всю полноту власти и сформировал бы совет в составе представителей духовенства, военных и не запятнанных служением монархии политиков. Этот совет мог бы заняться подготовкой референдума по определению будущего государственного строя Ирана.

Бахтияр неизменно отказывался, мотивируя нежелание тем, что столь резкие действия вызовут гневную реакцию военных и приведут к кровопролитию с неясным исходом.

На этот раз муллы поздравили премьера с отъездом шаха и даже поблагодарили Бахтияра за содействие в решении проблемы. Тот в свою очередь заверил их, что постарается всеми средствами воспрепятствовать малейшему шансу на возвращение шаха, но попросил, чтобы Хомейни «действовал умеренней и оказал бы поддержку начинаниям правительства и его реформам, требующим немалого времени». Он предложил направить во Францию «посланца доброй воли» для переговоров с Хомейни о сотрудничестве.

Во время этой встречи в комнату ворвался армейский полковник, который в страшном волнении доложил о разрушении статуй шаха. В присутствии мулл премьер отдал приказ вооруженным силам сохранять спокойствие и не препятствовать выражению народного гнева против шаха.

— Да, и доведите это решение до газет, — бросил он вдогонку полковнику.

В другом помещении премьерской резиденции у Бахтияра тут же состоялась встреча с депутацией молодых офицеров, создавших в армии некое социал-демократическое общество. Глава этого общества, майор, предложил содействие своих единомышленников и мобилизацию войск численностью до дивизии на помощь начинаниям нового правительства. Бахтияр, страшно довольный неожиданной поддержкой, рассказал офицерам о планах республиканской перестройки государственной машины. Но когда он упомянул о том, что в планы реформ посвящен начальник генерального штаба, бывший министр внутренних дел в военном правительства генерал Аббас Гаребаги, майор в негодовании воскликнул:

— Ну почему Гаребаги? Он же все испортит!

— Гаребаги знал о моих планах еще до отъезда шаха, но ничего не сказал ему. На него можно положиться.

— Шаху не сказал, а другому скажет обязательно, — упорствовал майор.

— Кому, например?

— Салливану, американскому послу.

Наивный офицер не мог знать, что этим же вечером после разговора с ним премьер сам в подробностях расскажет о своих замыслах американцам, с которыми поделится и тревогами по поводу бескомпромиссной позиции Хомейни. Приняв делегацию «общественности США» в составе бывшего министра юстиции Роберта Кларка и профессора Ричарда Фолка, он сказал им:

— Народ хочет революции. Но программа Хомейни туманна и опасна. Она может стать орудием в руках коммунистов и гораздо менее выгодна для страны, чем моя собственная программа создания в Иране упорядоченной либеральной демократии.

Итак — три встречи главы правительства. Три взаимно противоречивых набора высказываний. О Хомейни: муллам одно, а американцам другое. Об американцах: одна версия для молодых офицеров, а другая для Кларка. Шаху даются одни заверения, а представителям оппозиции — противоположные. Портрет политика готов.

Вечер перегруженного впечатлениями дня пришел одновременно с тремя сообщениями. Во-первых, военная администрация Тегерана предупредила о суровых мерах, которые она примет в ответ на попытки причинить ущерб государственным, военным и другим учреждениям и объектам. Во-вторых, энергетики объявили, что больше не будут прерывать подачу электроэнергии одновременно с передачей новостей по телевидению. И в-третьих, радио сообщило о сильном землетрясении в городе Каен в Хорасане. Полностью разрушены три деревни, погибло на менее 190 человек.

Третья глава

Без шаха

Подлец пребудет низок — пусть даже высоко

Воссядет на престоле царя и полководца.

И пыль низка — пусть даже противу естества

Взметенная бураном на небо вознесется.

Джами[4]

17 января 1979 года

Период после отъезда шаха как-то сразу начался с открытой вспышки противоречий внутри оппозиции.

В парижском предместье Нофль-ле-Шато аятолла Хомейни, услышав эту новость, произнес только: «Аллах велик». Однако потом, выступив перед репортерами, он заявил:

— Отъезд — еще не окончательная победа. Это пролог победы. Я поздравляю героический иранский народ с успехом. Мы должны считать, что победа станет не только уничтожением этой династии, но и концом иностранного засилья, и это намного важнее, чем ликвидация Пехлеви.

В новом послании к народу, расклеенном в этот же день на тегеранских стенах, Хомейни призвал к бдительности и заявил, что вскоре шах окажется перед народным судом. Выступая уже как фактический руководитель страны, он дал депутатам парламента указание уйти в отставку, а министрам — отказаться от постов в кабинете Бахтияра. Некоторые послушались. Правительство покинул, в частности, министр юстиции Садек-Вазири.

С другой стороны, с заявлением для печати выступили давно боровшиеся против режима и потерявшие немало соратников в тюрьмах и под пытками «Федаины народа». Эта организация, идеологически основанная на принципах марксизма-ленинизма, впервые выразила беспокойство по поводу того, что революционное движение «пытаются монополизировать».

Федаины, намекавшие на стремление шиитских богословов придать общенациональному движению видимость исключительно религиозного и отгородиться от антишахских и антиимпериалистических сил левого толка, указали, что подобные попытки носят раскольнический и реакционный характер.

Свою лепту в полемику вокруг сущности массового движения внес и Шапур Бахтияр. Выступая по радио, он снова завел речь о «подстрекателях и оппортунистах», «подрывных элементах» и «коммунистических заговорщиках». Премьер явно считает себя способным достичь компромисса с религиозными лидерами (вспомним переговоры генералов с членами Совета исламской революции), но боится тех, кто призывает не к неясному «правительству от народа для народа», а к радикальной перестройке социальной и экономической жизни.

Тегеранская улица, не ведающая о закулисной возне, наотрез отказывается верить в то, что Бахтияр может устоять. Началась новая волна митингов и шествий — стихийных, проводимых вопреки призывам мулл «не подавать повода».

Интересно, о каких «мирных условиях» говорил перед отлетом шах? По сообщениям газет, в одном только Тегеране сегодня погибли, в том числе под гусеницами танков, 30 человек, ранены — 84.

Мне довелось сегодня испытать на себе действие слезоточивого газа. Солдаты около университета бросили две гранаты, разорвавшиеся белыми клубами совсем рядом с группой молодежи, в которой оказался и я. Впечатление на редкость пакостное: по носоглотке словно прошлись наждачной бумагой, слез и вправду много. И самое противное — подступает тошнота. Я видел, как, захлебываясь в кашле, над арыком на колени упал старик. Теперь

И еще. Сегодня я разговорился на улице с водителем скорой помощи, который стал жаловаться:

— Условия работы жуткие. Ночью, в мороз, ездим с открытыми окнами, потому что иначе не услышишь приказ патруля остановиться и рискуешь получить вдогонку пулю, как уже случалось. То и дело возим раненых, про обычных больных считайте, что забыли. Тут на днях решили с напарником сэкономить время и припарковаться возле университета за спинами солдат, пока не появятся первые раненые, чтобы быстро везти их в больницу, не дожидаясь вызова. Спросили у солдатика, зачем стреляете? А он говорит, что есть приказ открывать огонь по любому, кто приблизится. Показались двое парней. Солдат говорит: «Вот так», — поднял винтовку и застрелил обоих. А другой солдат плакал, отвернувшись к стене.

Сегодня убитые и раненые в Дизфуле, Андимешке, Месджеде-Солеймане и других городах. В Доруде погромщики-монархисты ранили до двухсот человек, но сами понесли потери: трое из них были забиты до смерти разъяренной толпой. Как и в Ахвазе, верные шаху офицеры и сержанты устроили расправу над жителями нескольких городов. Предлоги для погромов выдвигались разные: от «попытки раздеть офицерскую жену» до «брошенных в гарнизон камней».

Но крепнет и антишахское крыло вооруженных сил. Третий день идет голодовка хомафаров на базе в Хамадане. В знак солидарности с ними голодовку объявили офицеры, солдаты и хомафары на военновоздушной базе Вахдати в Дизфуле.

В Тегеране с большим трудом удалось погасить пожар, начавшийся в результате поджога на столичном нефтеперерабатывающем заводе в южном пригороде Рей.

В целом впечатление таково, что с отъездом шаха борьба внутри Ирана не стихнет, но обострится, а обстановка станет гораздо сложнее и напряженнее. Во всяком случае, иностранцы продолжают бежать из страны.

18 января 1979 года

День массовых шествий. Похоже на репетицию. По приказу Хомейни они должны выйти на улицы только завтра, чтобы принять участие в траурных процессиях в Арбаин, сороковой день годовщины гибели в 680-м году самого почитаемого шиитами святого — имама Хусейна.

Демонстрации прошли в Араке и Кермане. В Тебризе насчитали больше ста тысяч демонстрантов, причем развитие событий в ходе этого шествия словно стало зародышем будущих проблем. Именно в тот день подспудные разногласия между двумя главными направлениями в антишахском движении вылились в открытый конфликт, в рукопашные столкновения. «Стенка на стенку» в Тебризе пошли сторонники левых сил и поборники «исламской чистоты» движения. Первые звали к антиимпериализму и установлению народной власти, вторые посчитали их «агентами коммунизма».

Примечательно, что в этом конфликте на стороне левых оказался сознательный пролетариат. Рабочие крупной промышленной корпорации «Ардж» потребовали предоставить свободу политических действий всем сражающимся против шаха и американцев партиям и организациям. Но пока левые набирали союзников среди рабочих и учащейся молодежи, религиозные лидеры закладывали основу своей будущей сети «исламских ассоциаций» — опоры теократической власти. За образец брали организации, некогда создававшиеся Базарганом и Талегани — что-то вроде профсоюзных объединений на религиозной платформе. Вот и теперь в газетах появилось сообщение о сформировании «Исламской ассоциации работников высшей школы» явно в противовес обществам либерально-демократических слоев преподавателей и студентов.

Либералы не сдают позиции. Известный публицист, активист движения за защиту прав политзаключенных Али Асгар Хадж-СейедДжавади объявил о создании политической группы «Джомбеш» («Движение»).

За день до Арбаина проявить себя успели все политические силы страны. В городе Доруд с погромом по улицам прошлись банды анархистов-«дубинщиков». Зародившееся в Иране в эти дни слово «чомагдар» («дубинщик») на долгое время станет названием целого социально-политического течения. Этим термином стали обозначать участников банд, вначале выступавших за шаха и направлявшихся непосредственно агентами САВАК, затем прикрывавшихся фиговым листком «защитников конституции», то есть той же монархии, а после революции — объединивших самые реакционные элементы под знаменем воинствующего ислама.

Пока же «дубинщики» устраивают самосуд над всеми, кто против шахской власти. На дорогах они превратились в настоящих разбойников. Прибывающие в Тегеран водители грузовиков рассказывают, что самодеятельные заставы на шоссе стали серьезной проблемой. Вооруженные бандиты, а чаще просто громилы с палками и камнями останавливают машины и допрашивают водителей и пассажиров. Если у кого-то находят портреты деятелей оппозиции, следует жестокое избиение. Часть находчивых путешественников возит с собой портреты и шаха, и Хомейни. Но можно и ошибиться…

От погромщиков не отстают и военные. После сообщений о кровавых событиях в Ахвазе и Дизфуле история повторилась в городе Месджеде-Солейман. Больницы там заполнены ранеными.

Такие сообщения идут фоном к новым высказываниям премьера. Бахтияр заявил, что в армии без его ведома и согласия ничего не делается, добавив: «Я никогда не покину окоп конституции».

Демонстрируя силу, Бахтияр приказал закрыть на сутки международный аэропорт Мехрабад. Он явно дает понять, что готов помешать прибытию аятоллы Хомейни, о возвращении которого именно в день Арбаин ходят упорные слухи.

Положение правительства неясное. С одной стороны, оно несомненно пользуется поддержкой всех тех, кто боится расширения массового движения и хотел бы вернуть старые порядки — пусть без обладающей реальной властью монархии, но с буржуазными свободами. В Дизфуле сегодня даже прошла демонстрация сторонников правительства. Газеты публикуют многочисленные письма злобствующих монархистов (почему-то в основном женщин). Лейтмотив других писем в прессу — беспокойство по поводу того, что шахскую диктатуру сменит диктатура богословов.

Лагерь противников народного движение непрочен. Армия, на которую так полагается Бахтияр после заверений генерала Хайзера, уже не выглядит надежной опорой. В знак солидарности с революционным народом голодовку объявили 200 военных моряков в каспийском порту Пехлеви. Численность участников голодовки на базе в Хамадане достигло шести тысяч. На двух авиабазах Тегерана арестованы 2300 военнослужащих (только после этого Бахтияру удалось закрыть воздушное пространство над Мехрабадом).

19 января 1979 года

Арбаин. Такого я еще не видел. В тегеранском шествии участие приняли, по очень приблизительным подсчетам, до двух миллионов человек. Колонны были организованы порайонно и двигались во главе с руководителями — чаще всего муллами из местных мечетей. Плотная масса людей текла по широкой улице Шах Реза, пересекающей почти весь город с запада на восток. Военных не было видно вообще. Люди спешат с окраин к центру, ловят попутные машины, атакуют автобусы и грузовики.

С возвышения под памятником Фирдоуси выступает мулла. На нем черная чалма — значит, он ‒ сейед, то есть прямой потомок шиитского имама Али — зятя пророка Мухаммеда и по отцовской, и по материнской линии. Удивительно, из-под чалмы вырываются огненно-рыжие волосы. И бородка так и сияет на солнце под веснушчатыми щеками. Откуда у сейеда

Заметно, что у демонстрации есть организаторы. Дойдя до гигантской площади Шахъяд, участники шествия устроили митинг и приняли резолюцию из десяти пунктов. Главное требование — возвращение Хомейни в Иран. Резолюции на иранских митингах принимаются просто: один из организаторов с трибуны зачитывает заготовленный текст, подает собравшимся сигнал: «Такбир!» («Величание!») после каждого пункта, и послушная толпа хором кричит этот самый такбир, то есть арабское: «Аллаху акбар!» («Аллах — величайший!»).

Забегая вперед, скажу, что подобным организованным образом митинги будут проводиться и после революции. Принять на них можно любую резолюцию. Согласованные крики хором по команде — прием, отработанный веками проповедей в мечетях.

Недалеко от площади Фирдоуси наблюдаю такую картину. Два сердитых муллы отнимают у демонстрантов транспарант с надписью: «Смерть империализму! Выведем Иран из агрессивного блока СЕНТО! Свободу партиям!». Со стены муллы срывают подборку портретов федаинов, погибших в борьбе с шахским режимом. Дискриминация и тут. Даже павшие герои — «свои» и «чужие».

То одна, то другая районная колонна по команде останавливается, все садятся на асфальт, и мулла выступает с речью или просто зачитывает цитаты из Корана. Потом все встают и идут дальше. Задние колонны терпеливо ждут.

Полоса участников шествия, то идущих к площади Шахъяд на западе города, то возвращающихся в восточном направлении, поделила Тегеран на южную и северную половины, прервав между ними сообщение. В посольство на машине мы с другим корреспондентом прорваться не смогли и сквозь толпы вернулись в корпункт.

По дороге замечаем на заборе свежие надписи: «Шах удрал, САВАК осиротел, теперь очередь Америки!»

Если в столице рекордная по числу частников демонстрация проходила спокойно (солдаты совершили сегодня только один налет на «исламский кооператив»), то в провинциях события были бурными. Какое-то представление о них дает простой перечень случившегося.

Табас. Начальник местной жандармерии лично открыл огонь по демонстрантам. Когда патроны у него кончились, его на месте забили до смерти жители города. Остальные жандармы отказались стрелять по безоружным людям.

Лангеруд. Демонстранты сожгли американский флаг.

Месджеде-Солейман. В ходе нападения на отделение САВАК число убитых и раненых превысило сто человек.

Боруджерд. В столкновениях ранено до двухсот человек, убиты три «дубинщика».

Нехавенд. Убиты одиннадцать человек, в том числе почему-то четыре врача.

Решт. Солдаты свалили с постамента все статуи шаха, которые до этого сами охраняли. В ряды демонстрантов, несмотря на протесты духовенства, влились члены левых организаций.

Исфахан. По данным репортеров, в шествии принял участие миллион человек (по статистике — это все население города).

Городок Харсин в провинции Керманшахан. Сторонники правительства мобилизовали крестьян. Получившиеся отряды они бросили на расправу с революционно настроенными жителями, атаковали автомашины с портретами Хомейни, пускали в ход камни и палки. Один человек убит, двое ранены.

Талеш около порта Пехлеви. Отряды «дубинщиков» прошлись по городку, меняя портреты Хомейни на изображения шаха и его семейства.

Хамадан, Йезд, Кум, Зенджан, Резайе, Сабзевар, Абадан — везде состоялись демонстрации, на которые вышло практически все население плюс жители окрестных деревень. Шествие устроили, вырвавшись из камер во двор, даже заключенные тюрьмы Кызыл-Хасар — как политические, так и уголовники. Из пяти тысяч заключенных убиты 5 и ранены 20 человек.

Драма разыгралась в Неджефабаде. На массовом митинге на стадионе провокаторы пустили слух, что на группу демонстрантов в четырех километрах от города напали «дубинщики». Но когда толпа подошла к указанному месту, в нее полетели палки и пули. 15 человек были убиты на месте, и еще 200 оказались в больнице.

Надежды либеральных сил оппозиции и американских политиков на нормализацию остановки после бегства шаха не оправдываются. Конфликты становятся острее, выступления — смелее и более массовыми. Впервые о возможности краха правительства заговорил и Бахтияр, который совсем, как шах, пригрозил: «Я не намерен передавать власть Хомейни. Мое свержение повлечет за собой кровавый переворот».

Опасность заставила эвакуироваться даже работавших в Иране японцев, которые обычно уезжают последними из охваченных волнениями стран. (Первыми почему-то бегут канадцы.) Объявлено об отъезде 900 представителей японских фирм и членов их семей.

И главная новость, которая не может не сказаться на обстановке в стране: Хомейни отверг предложение эмиссаров Картера о компромиссе и отказался от всех контактов с американцами.

До этого сотрудник посольства США в Париже Уоррен Зиммерман семь раз встречался с Ибрагимом Язди — фактическим главой штата секретарей аятоллы. Для конспиративных встреч Зиммерман снимал гостиничный номер на другую фамилию. Язди, как рассказывала впоследствииThe Washington Post, заверял этого дипломата, уполномоченного на контакты госсекретарем США Вэнсом, что рассчитывающая на приход к власти группа во главе с Хомейни будет занимать в пропаганде не только антиамериканские позиции, но и антикоммунистические. Что касается практических мер, то в Иране якобы будут разрешены американские капиталовложения, и нефть по «справедливой» цене будет по-прежнему поставляться любому покупателю, кроме таких режимов, как израильский и южноафриканский.

Трудно сказать, насколько заверения Язди, имевшего в кармане американский паспорт, отражали взгляды самого Хомейни, но о встречах аятолла знал. Его отказ от дальнейших контактов свидетельствует именно об этом.

В целом же, оценивая роль Джимми Картера в иранских событиях, надо признать, что американский президент немало содействовал приходу к власти исламских радикалов, уговорив шаха покинуть страну и обеспечив относительный нейтралитет армейской верхушки.

Сегодняшние демонстрации, организованные шиитскими богословами, в какой-то мере разочаровали революционно настроенных иранцев. Они ожидали, что в резолюции будет объявлено что-то конкретное, например, состав Совета исламской революции или «теневого правительства». Недовольство выражают молодежные группы и радикальное крыло духовенства, которое, по слухам, собирается направить депутацию к Хомейни, чтобы потребовать от него решительных действий.

Организаторы мероприятия в день Арбаин преследовали определенную цель. Хомейни объявил в эмиграции, что массовое участие иранцев в демонстрации и выдвигавшиеся на ней лозунги равносильны референдуму, провозгласившему его духовным лидером всего народа. Народ, утверждает он, выйдя на улицы в Арбаин, «проголосовал ногами» за исламское правление, и теперь деятельность Совета исламской революции и будущего правительства клерикалов прибрела совершенно законный характер. Незаконным отныне становится шахское правительство, парламент и Регентский совет.

«Ложку дегтя» к итогам демонстраций добавил и один из частных пресс-бюллетеней, распространяющихся в Тегеране. По словам его составителей, организаторы шествий и митингов в интересах массовости действовали не совсем демократическими методами. Так, в одном из городских районов муллы угрожали жителям лишением квот на получение керосина, если те не примкнут к колоннам демонстрантов…

20 января 1979 года

Голодовка на авиабазе Шахрох продолжается. Ее участники объявили, что командование ВВС панировало после отлета шаха подвергнуть Тегеран бомбардировке. Неясно, насколько такие сведения соответствуют действительности:

В поддержку военнослужащих на базах Шахрох и Вахдати демонстрацию провели хомафары и сержанты на 9-й авиабазе в БендерАббасе. Такая же демонстрация состоялась и на авиабазе Фарахабад в Тегеране — прямо у штаба ВВС Ирана.

Ливанская газета «Ас-Сафир» опубликовала актуальное интервью с помощниками Хомейни, усердно цитировавшими высказывания своего вождя. По их словам, аятолла назвал президента США Картера «самым злокозненным человеком на земле» и заявил: «Америка может дойти до такой глупости, как организация военного путча в Иране. Но Вашингтон должен знать, что последствия подобных действий окажутся более катастрофическими для него, нежели для нас». Кроме того, Хомейни объявил навсегда закончившимся «время привилегий для иностранцев в Иране».

Изучая выступления Хомейни, нетрудно заметить, что двумя главными мотивами для него постоянно являются личность шаха и привилегии иностранцев. Кстати, и выслан был аятолла из Ирана в 1964 году прежде всего за яростные нападки на «режим капитуляции», предоставленный шахом американцам, на безнаказанность американцев перед иранскими законами.

А в Тегеране между тем прошел относительно тихий день. Единственным инцидентом оказалось ночное убийство патрульного. На Кереджском шоссе, в промышленной зоне столицы, состоялась мирная демонстрация, которую провели совместно рабочие и университетские студенты. Одновременно в Промышленном институте прошел рабоче-студенческий митинг.

Нужно сказать, что иранский рабочий класс постепенно стал одной из главных сил революционного движения. По свежим данным, в стране бастуют три с половиной миллиона человек. И политическую окраску митингам бастующих придают зачастую агитаторы из числа студентов — членов левых организаций. Некоторые предприятия уже находятся под их полным контролем, там возникают рабочие административные советы, что вызывает раздражение мулл, которые намерены дать левым силам бой за перетягивание трудящихся на свою сторону.

По-прежнему неспокойно в провинциях. В Мешкиншехре сто убитых и раненых, в Кучане митинг был расстрелян прямо в мечети. О столкновениях с жертвами сообщают и из других городов. В Тебризе эвакуированы три из семи полицейских участков, в государственных ведомствах и компаниях стали ликвидировать «отделы охраны» — фактические филиалы САВАК. В Захедане, Ноушехре и других городах САВАК больше не существует.

В Нофль-ле-Шато к Хомейни прибыл председатель Регентского совета Джелаледдин Техрани, который привез послание Бахтияра. Аятолла отказался принять его, пока тот публично не откажется от поста в совете. Техрани послушался и написал аятолле письмо, в котором снял с себя полномочия председателя Регентского совета, но встретил новое требование: надо указать еще и причины, побудившие Техрани к уходу в отставку, то есть признать шаха «предателем народа и узурпатором трона». Выполнив и это условие, эмиссар Бахтияра получил доступ в резиденцию Хомейни.

Мне не удалось узнать, ознакомился ли аятолла с бахтияровским посланием. Известно только, что содержало оно шесть главных пунктов:

— Правительство весьма скоро перейдет в распоряжение Хомейни и будет выполнять его приказы, придав им законный характер.

— Принеся присягу конституции, премьерминистр намерен остаться верным ей. Более того, вооруженные силы также будут находиться под контролем правительства только до тех пор, пока оно выступает за конституцию.

— Единственный законный путь удовлетворения требований Хомейни правительством — признание аятоллой Регентского совета путем, например, назначения Совета исламской революции его коллективным советником. В этом случае правительство обязуется не предпринимать никаких шагов без предварительного одобрения ревсовета.

— Бахтияр не возражает против призыва Хомейни к отставке депутатов парламента, но не уверен, послушаются ли они. Без массовой отставки роспуск парламента возможен лишь по высочайшему повелению шаха. Если премьеру дадут время, он добьется у шаха роспуска законодательного собрания, срок полномочий которого и без этого истекает через несколько месяцев. Сторонники Хомейни на следующих выборах несомненно получат большинство голосов.

— В случае массового ухода депутатов в отставку может возникнуть опасная ситуация: реальной станет возможность вмешательства армии.

— Правительство не может согласиться с признанием демонстраций в качестве референдума. Претензии на такое истолкование не имеют законных оснований и не встретят международного признания.

При составлении своих тезисов Бахтияр не учел не только обстановку в стране, но и главное свойство характера своего противника — упорную бескомпромиссность, которая завоевала Хомейни широчайшую популярность в иранских массах, истосковавшихся при шахе по подлинно принципиальным и верным своему слову лидерам.

21 января 1979 года

Впервые открыто и под своими лозунгами на улицы Тегерана вышли левые организации во главе с федаинами. Эта подпольная молодежная организация беспощадно преследовалась шахским режимом, но смогла уцелеть в подполье и эмиграции.

Перед демонстрацией федаины направили послание аятолле Хомейни. Как редактор собственного дневника могу сказать, что они предсказали в нем главные черты курса, по которому пойдет религиозное руководство Ирана после захвата власти.

Цитирую: «Если в вашем понимании ислам и исламское движение представляют собой продолжение антиимпериалистической и антидиктаторской борьбы, то мы искренне приветствуем это понимание. Но если, напротив, цель обращения к исламу и его учению состоит в подавлении других идей и взглядов, в создании препятствий на пути свободного мышления людей, в возрождении цензуры взглядов, в осуществлении лозунга: «Партия — только партия Аллаха, вождь — только Рухолла», то мы уверены, что все иранские патриоты осудят такую цель».

Федаины назвали тех, кто срывает со стен портреты героев, павших от рук шахского режима, «реакционными и невежественными элементами» и потребовали очистить народное движение от всех стремящихся монополизировать его в корыстных и властолюбивых интересах.

В своем послании молодые активисты предупредили, что зачатки диктаторских замашек могут нарушить единство движения, направленного на свержение шахской власти, и являются поэтому империалистическим заговором.

Над колоннами привлеченных федаинами демонстрантов, численность которых наблюдатели оценили в тридцать тысяч, лозунги: «Мы свергли диктатуру шаха не для того, чтобы оказаться под исламской диктатурой». На других транспарантах — призывы к единству рабочих, крестьян и всех патриотических сил, адресованные Хомейни приветствия. Слышу крики: «И не за Бога, и не против его!»

На тротуарах много любопытных. Кто-то молчит, но раздаются и крики: «Это все коммунисты, бей их!», «Безбожники!». На углу улиц Лалезар и Шах Реза какой-то мулла истошно вопит в одиночестве цитату из Корана, которой на долгое время суждено стать символом подавления инакомыслия в будущем теократическом Иране: «Партия — только партия Аллаха!»

Но самую гневную ярость в толпе зрителей вызвали даже не транспаранты участников шествия. Взявшись за руки, вперемешку шли юноши и девушки. Девушки — без чадры. В колонну попытались с ходу въехать две машины: зеленый пикап и красная легковушка, но молодежь не дала смять ее ряды. У машин расколотили стекла, одного водителя вытащили из-за руля и избили, второй удрал. На улице Пехлеви вспыхнула массовая драка, демонстрантов рассеяли.

Хотя левые силы на первой своей открытой демонстрации и оказались в меньшинстве, зрелище это доставило мне огромное удовольствие. Я любовался лицами участников: открытые, честные, смелые, мыслящие.

Во второй половине дня в тегеранском районе Нармак на митинг собрались примерно семь тысяч человек. Выступал известный публицист, лидер когда-то существовавшего в Иране Движения сторонников мира, генеральный секретарь Демократического союза народа Ирана Бехазин (Махмуд Этемадзаде). Пока участники мероприятия, подняв над головами портреты Хомейни и других лидеров оппозиции, скандировали: «Единство — залог успеха!», в их ряды ворвалась группа противников (как потом выяснилось, агентов САВАК). Наряжены они были, как муллы. Организаторы стали призывать собравшихся разойтись, чтобы не давать повода к провокациям, но саваковцы окружили группу девушек и избили их.

Составляю сообщение в московскую редакцию:

«Враждебные иранской революции силы преследуют такими действиями сразу две цели: во-первых, они стремятся расколоть сплоченный фронт народного антишахского движения и развязать в нем междоусобицы. Во-вторых, реакция надеется путем провокаций дать военной клике шаха повод для кровавой расправы над революционными массами и восстановления деспотической монархии».

Вечером вспоминаю, что забыл пообедать. Переживаю впечатления и чувствую, насколько заразителен энтузиазм революционно настроенных иранцев. Все время ощущаю себя участником событий, а не посторонним наблюдателем. Страшно трудно оставаться объективным. Проблемой для меня стало удерживаться на пресс-конференциях от вопросов и высказываний, которые может позволить себе только иранский журналист, а никак не иностранец. Я так живо воспринимаю все происходящее, что постоянно ловлю себя на желании что-то разоблачать, против чего-то протестовать, словом, принять участие в революции. Но разумом понимаю — нельзя. Это будет вмешательством во внутренние дела чужой страны и неэтичным поступком со стороны чужака.

22 января 1979 года

Утром на стене неподалеку от корпункта обнаруживаю листовку необычного содержания. В ней говорится, что в отдаленных пустынных районах Ирана проходят подготовку вооруженные формирования, предназначенные для монархического переворота. Эти группы, говорится дальше, состоят из… обученных за границей коммунистических элементов.

Только перечитав эту ахинею трижды, понимаю, что передо мной образец тупой и неуклюжей контрпропаганды противников народного движения, попытка разжечь антикоммунистические настроения, и без этого подогреваемые представителями шиитского духовенства.

Что касается возможного военного путча, то об этом в Тегеране говорят все слышнее, тем более что в пятницу, 26 января, в годовщину шахской «Белой революции», население ждет приезда Хомейни. Атолла Талегани публично пригрозил, что, если армия устроит путч, народ возьмется за оружие. Неясно только, кто будет совершать переворот: о настроениях в вооруженных силах хотят противоречивые слухи.

С одной стороны, на сегодняшней утренней пресс-конференции начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Гаребаги выступил с заявлением, в котором указал, что армия не готовит вооруженный захват власти, а генералитет даже обратился ко всем военнослужащим с «умиротворительным» посланием. Гаребаги подчеркнул, что армия остается верной правительству Бахтияра.

За монархию по-прежнему выступает много военных. Характерный случай произошел сегодня в Резайе. Толпа, выходившая из мечети, помешала монархистам срывать со стан портреты Хомейни, и находившиеся поблизости солдаты открыли огонь. Из рядов мусульман тоже послышались выстрелы. В результате четверо солдат были убиты на месте. Стычки продолжались до вечера, причем офицеры силой заставляли горожан очищать стены и заборы от плакатов с изображением Хомейни. Дошло до того, что главная мечеть города подверглась артиллерийскому обстрелу. К ночи в Резайе насчитали 7 убитых и 50 раненых.

Хотя подавляющее большинство городских слоев в Иране приняли самое действенное участие в свержении шаха, заметная сельская прослойка оказалась под влиянием монархистов, и этим вовсю пользовались организаторы контрреволюционных акций. Вот и теперь из города Бисотун поступило сообщение: в местный корпункт газеты «Эттелаат» прибыла большая делегация крестьян из деревень Чам, Чамаль и Динвар. Они потребовали напечатать, что весь район поддерживает шаха.

С другой стороны, множится число демонстраций, митингов, голодовок и забастовок в воинских частях. К голодовке младших морских офицеров в Пехлеви присоединились сегодня солдаты и матросы срочной службы. Переходу военных на другую сторону «фронта» немало способствуют и новые методы, к которым прибегает население в общении с военными. Так, в гарнизон в Шахруде пришли представители горожан и осыпали военнослужащих цветами, призывая к братанию с восставшим народом. Командиры воинских подразделений города Кашмер по собственной инициативе начали переговоры с местными лидерами духовенства.

Противоборствующие силы начали в эти дни подготовку к решительной схватке. Кажется, не пройдет и недели, как случится что-то вроде пробы этих сил. Военные, столкнувшиеся с разложением в рядах монархистов, обязательно попытаются любой ценой обуздать всенародное движение.

23 января 1979 года

Корреспондентские пункты и отделения ТАСС во многих странах становятся чем-то наподобие клуба всех находящихся там журналистов из СССР и дружественных стран. И это естественно.

Корреспонденты ТАСС в отличие от представителей газет и журналов, работающих, мягко говоря, нерегулярно, обязаны ежедневно собирать и отправлять в Москву всю информацию, даже такую, которая им лично совершенно не интересна и для рядового читателя на родине не интересна тоже. Надо передавать в редакцию официоз о визитах государственных деятелей и всевозможных делегаций, о конференциях, симпозиумах и прочий информационный мусор протокольного плана, а не только творческие статьи и аналитические материалы.

Есть, разумеется, возможность в свободное время написать что-нибудь «для души», хотя такое побочное творчество в агентстве издавна называется почему-то «бодяжничеством», а написанные в таком ключе материалы считаются «бодягами».

Работающие ежедневно и ежечасно тассовцы становятся не просто коллегами, но и источниками самой свежей информации для других журналистов. В тегеранском корпункте собираются друзья: Ашраф Ахмедзянов из «Известий», Саша Филиппов из «Правды», болгарин Благой Дечев, Лайош Пич из Венгрии, Франтишек Вацлавик из Праги, кубинец Хорхе Тимосси и пара из Берлина — Эберхард Амме и его жена Рут. Сюда приходят люди, увлеченно занимающиеся политической журналистикой и анализом. Спорим о ходе и перспективах иранской революции. Не будь рядом искренних и понимающих друзей, работать было бы намного труднее.

Все коллеги сегодня сходятся в одном: Иран живет в ожидании главного события, когда из 14-летней эмиграции в страну должен возвратиться аятолла Рухолла Хомейни.

По слухам, сторонники аятоллы в Иране все острее ощущают настоятельную необходимость его приезда. В Нофль-ле-Шато направляются доклады с обоснованием этой необходимости. Вот основные доводы, которыми оперируют хомейнисты.

— Задержка позволяет левым силам организоваться и привлечь на свою сторону значительное число новых приверженцев, создать ядро оппозиции клерикальному направлению внутри антишахского движения.

— Либералы из Национального фронта и иранская интеллигенция в целом имеют

— Не исключено упрочение позиций Бахтияра, который способен сплотить вокруг себя те слои общества, которые не желают правления ни шаха, ни духовенства.

— Военные и службы безопасности получают время, чтобы опознать и, возможно, истребить физически активистов движения или — в качестве превентивной меры — проникнуть в их ряды с подрывными и провокационными целями.

— Растет число жалоб населения на перебои в снабжении, на проблемы, которые «множатся, пока аятолла спокойно и без забот сидит во Франции». Реальна возможность постепенного спада забастовочной борьбы.

— К решительным действиям зовут экстремисты в религиозном движении. Группы исламских фанатиков уже располагают оружием и готовы пустить его в ход против солдат шаха.

Все это, утверждают авторы докладов, адресованных Хомейни, заставляет надеяться на скорое возвращение его в роли вождя, спасителя и объединителя всенародной революции.

Все готовятся к встрече человека, ставшего не просто признанным лидером, но знаменем и символом революции. Бастующие сотрудники радио и телевидения призвали коллег выйти на работу, чтобы транслировать репортаж о прибытии аятоллы. Их стачечный комитет наладил контакты со служащими авиакомпаний, рабочими на электростанциях и связистами.

Заработала комиссия по встрече. Начавшаяся утром пресс-конференция Мехди Базаргана дважды прерывалась телефонными звонками в его квартиру из парижского штаба Хомейни. Видимо, идет какая-то лихорадочная закулисная возня. (Только через два года выяснится, что Базарган и его единомышленники противились приезду Хомейни и вели тайные переговоры и с Бахтияром, и с генералами, и с сотрудниками американского посольства.)

Враги Хомейни тоже готовятся. Чтобы продемонстрировать силу монархистов, в гарнизоне Лавизан прошел смотр ударных подразделений шахской гвардии — так называемых «бессмертных». Шах создал отряды под таким названием, подражая отборным войскам древнеперсидских царей.

Полторы тысячи солдат и унтер-офицеров выполняли перед иностранными журналистами различные упражнения: жонглирование винтовками, бег с препятствиями и так далее, и то и дело скандировали «Джавид шах!» («Шах вечен!»). Для них, судя по всему, обожаемый монарх и вправду находился временно на отдыхе, а не бежал с позором от собственного народа. После показательных упражнений на плацу появились бронетранспортеры, зенитки и гаубицы, тяжелые танки. Командир гвардейцев генерал Али Нешат обратился к журналистам:

— Нас учили защищать Его Величество. Когда шахиншах вернется, его верные войска будут служить ему, как и прежде, до последней капли крови.

Зрелище вышло внушительное. Я поневоле вспомнил помпезный «Парад веков», который шах устроил в 1971 году в Персеполе, отмечая 2500-летие монархии в Иране. Тогда и вправду мне казалось, что его правление на редкость крепко.

Бахтияр принимает меры, чтобы воспрепятствовать возвращению Хомейни. По радио объявлено, что аэропорт Мехрабад закрыт на 2 часа 40 минут, «чтобы предотвратить несанкционированные полеты, которые хотели организовать некоторые лица». Немного погодя передали другое сообщение: аэропорт закрыт изза плохой видимости. Погода между тем стоит ясная и безветренная.

На самом деле по приказу Бахтияра часть территории аэропорта попросту взяли штурмом. Ворвавшиеся на летное поле на бронетранспортере гвардейские офицеры устремились к самолету, который наземные службы готовили к перелету во Францию за Хомейни. Практически готовый к рейсу лайнер был быстро выведен из строя, в воротах, ведущих на поле, появилась вооруженная охрана. Армия сделала ход в запутанной иранской игре.

24 января 1979 года

Утром диктор Тегеранского радио зачитал новое официальное сообщение: не работает не только Мехрабад. До особого уведомления закрыты все аэропорты страны. А если верить городским слухам, 26 января Хомейни все-таки должен вернуться из изгнания. Причиной чрезвычайных мер правительство назвало необходимость профилактики оборудования.

Похоже, монархисты в самом деле решили дать — хотя и с большим опозданием — решительный бой противникам. Реакция действует нагло и примитивно. На улицах стало больше патрулей, причем гвардейских, а не состоящих из солдат срочной службы. А правительство призывает сформировать «движение в защиту конституции», разумеется, шахской.

Национальный фронт распространил заявление: «Сейчас в защиту конституции выступают как раз те, кто долгие годы ее попирал». Деятели фронта привычно призвали не поддаваться на провокации и не участвовать в мероприятиях «конституционалистов». С таким же призывом выступили и представители духовенства. А глава военной администрации генерал Мехди Рахими выпустил коммюнике, указав, что намеченные на завтра демонстрации и митинги в поддержку конституции проводятся с ведома и по разрешению руководства страны.

Бахтияр хорохорится. От имени правительства он представил в парламент два законопроекта: о частичном роспуске тайной полиции и об организации в будущем суда над бывшими шахскими министрами. При этом он вновь заявил, что не собирается покидать свое кресло. На самом деле интересным было только одно признание премьера: он сказал, что вступил в переговоры с Хомейни, хотя не добился пока ощутимых результатов.

В Тегеране прошла демонстрация пятидесяти военнослужащих вместе с членами их семей. Они скандировали: «Мы ждем тебя, Хомейни!» Выступившие на стороне народа военные провели митинги в Исфахане и Ширазе. В Бушире после демонстрации арестованы 80 военных летчиков.

Провинция оживилась. Жители отдаленных городов действуют зачастую так, словно уже захватили власть. В Ширазе по инициативе школьников открыли средние учебные заведения. В Семнане ликвидированы все полицейские участки и отделения САВАК. В Керманшахе члены Комитета гражданской безопасности арестовали нескольких лиц по обвинению в убийствах, и расследование поручили комиссии во главе с местным муллой при участии сотрудников прокуратуры и полиции. Работники Дворца молодежи в этом городе сменили вывеску на «Национальная организация молодежных дел» и объявили о солидарности с революцией.

Иранцы, которых много за границей, в большинстве своем присоединяются к восставшему народу. Сегодня обучающиеся во Франции студенты захватили здание иранского посольства в Париже. Ранее такие акции происходили в иранских дипломатических миссиях в других странах. В иранском культурном центре в Каире студенты устроили сидячую демонстрацию. Их лидеры во время выступлений демонстративно рвали портреты шаха, который за два дня до этого перебрался из Египта в Марокко.

25 января 1979 года

Еще три дня тому назад комиссия в составе ста пятидесяти высших офицеров во главе с генералом Рахими разработала план проведения массовой манифестации в защиту шахской конституции. На это мероприятие организована переброска на военных самолетах военнослужащих из провинций. В колонны демонстрантов предполагалось включить вооруженные группы провокаторов.

Организаторов «патриотического» шествия разоблачили авторы листовки, подписанной «армейскими борцами за свободу». В ней говорилось, что член комиссии якобы предложил Рахими организовать убийство Хомейни, однако генерал ответил: «Это преждевременно. Такой шаг будет осуществлен в недалеком будущем».

Газеты оценили численность участников сегодняшнего шествия в 150 000–300 000. Они прибывали с утра группами на оцепленную

Принятая демонстрантами резолюция показала, по каким направлениям намерены вести пропагандистскую кампанию монархисты. Она содержала призыв «показать миру, что иранцы выступают, как один, когда речь заходит об общенациональном деле». Заявив о необходимости «уважать как ислам, так и вооруженные силы», авторы призывали «осуществлять всю политическую деятельность в конституционных рамках, прекратить забастовки и спасти экономику». Не называя Хомейни по имени, они выступили против «создания культа отдельных личностей» и предупредили о попытках «установить в Иране новую диктатуру вместо прежнего полицейского режима».

Одним из «хитрых» лозунгов стали слова: «У шиитов только 12 имамов!» — в пику Хомейни, которого в народе все чаще стали величать имамом (титулом почитаемых шиитами двенадцати потомков пророка Мухаммеда).

Несмотря на мощную охрану подготовленной заранее манифестации, в нескольких местах участников шествия забросали камнями. По окончании демонстрации из колонн выделились несколько групп, которые пошли по центральным улицам Тегерана, разбивая витрины, где были видны портреты Хомейни.

Не все участники этого шествия явились на него по приказу. В одних рядах с провокаторами оказались представители иранской интеллигенции, которые всерьез опасаются прихода к власти новой диктатуры во главе с мусульманскими богословами. Власть мракобесов, подозревают они, может вернуть страну к средневеково-феодальным порядкам.

Если судить только по газетным сообщениям о событиях 25 января, можно подумать, будто противники шахского строя и его конституции на какое-то время прекратили выступления и отдали этот день манифестации монархистов. Нет, одновременно с шествием сторонников конституции во многих местах прошли массовые демонстрации. Даже в одном из столичных районов состоялся митинг нескольких тысяч бастующих рабочих, которые выдвинули политические лозунги по призыву независимого профсоюза текстильщиков. Но не унимается и реакция. В Астане-Ашрафие погромщики убили учителя, в ПолеДохтар при попустительстве сил охраны порядка банда монархистов убила трех человек.

Перехватив по пути с демонстрации бутерброд, спешу в корпункт слушать дневной выпуск новостей по радио. Над головой беспрерывно гудят военные вертолеты (и сразу возникает мысль: не забыть бы передать в Москву сообщение, что рабочие вертолетносборочной промышленности пригрозили начать забастовку, потребовав выгнать с предприятий американских специалистов и не использовать вертолеты в «антинародных целях»).

По радио — поток новой информации. Едва успеваю записывать передачу на магнитофон и одновременно составлять телеграммы в редакцию.

Во-первых, правительство обнародовало заявление: с завтрашнего дня на основании закона о военном положении в Тегеране запрещаются все демонстрации и собрания без предварительного разрешения властей. Добавило строгости и коммюнике военной администрации. В нем Рахими пригрозил, что власти уполномочены принимать самые жесткие меры в отношении недозволенных собраний и шествий, «поскольку оппортунистические и подрывные элементы в последнее время злоупотребляли хорошим отношением к ним со стороны сил безопасности, устроив ряд вредоносных демонстраций и акций, нарушающих спокойствие населения».

Во-вторых, диктор зачитал текст нового послания Бахтияра к Хомейни. По словам премьер-министра, если в его распоряжении будет необходимое время, он сможет осуществить свою программу, «включающую все цели, за которые в годы угнетения и преследований выступали Вы, другие борцы и павшие мученики». Назвав аятоллу «великим духовным вождем», Бахтияр указал, что для него будет «великим счастьем» посетить его. Но (и в этом «но» скрывается главный смысл послания), глава кабинета просит Хомейни отложить возвращение в Иран, которое «вследствие разнообразных агитационных акций и бунтарского духа среди групп сторонников и противников режима приведет к пертурбациям, способным помешать осуществлению программы правительства».

Отдельным абзацем в этом документе идет завуалированная угроза: «Если же по возвращении Вы объявите о сформировании политической организации, бросающей вызов конституции, то, несомненно, поставите правительство в весьма опасное положение, за последствия которого я не желаю нести ответственность».

Бахтияр впервые назвал 25 лет правления шаха (назначившего его премьер-министром) «годами деспотизма, абсолютного зверства и полного разложения», но пригрозил, что еще хуже этого времени может стать смута, которая возникнет, «если какие-либо перемены в режиме будут происходить не в мире и спокойствии, не на основе принятых во всем мире демократических традиций».

Судя по посланию, народная революция пугает ренегатствующего либерала даже больше, чем возвращение лидера духовенства. С Хомейни он еще надеется найти общий язык, и со старыми друзьями — уполномоченными аятоллы в Тегеране — поддерживает самые тесные контакты.

26 января 1979 года

Хомейни не прилетел, хотя упорные слухи о его возвращении именно в этот день ходили по городу. Вместо этого он продиктовал из Франции по телефону послание, в котором подтвердил отсрочку своего вылета на родину и подчеркнул, что не вступит ни в какие переговоры с «незаконным» правительством Бахтияра.

Послание было оперативно размножено и расклеено по городу. Оповестить все население столицы агенты Хомейни на смогли, и с утра на улицы хлынул народ. Несмотря на вчерашние угрозы правительства и военных по поводу демонстраций и митингов, десятки тысяч горожан отправились встречать аятоллу.

Подвожу на машине к центру города немолодую женщину в черной чадре. Настроена она весело:

— Все три зятя с моими дочками пошли, а я что же? Оставила внучку и тоже двинулась, как все. Но только Господин не приедет. Что он, в своем уме — ехать на верную гибель?

Часам к десяти пересечь на машине улицу Шах Реза, по которой на запад в сторону аэропорта идут сплошные толпы, уже невозможно. Иду пешком. Но когда до Тегеранского университета остается всего с полкилометра, навстречу толпе бросаются молодые люди:

— Дальше не ходите! Военные открыли огонь у университета!

Впереди слышны отрывистые одиночные выстрелы и очереди, бегут прочь женщины и дети. Постепенно толпа редеет. Подхожу к женщине, которая только что подбежала, запыхавшись, со стороны университета. Она рассказывает:

— Все было так быстро… Вот только что мы кричали: «Смерть Бахтияру!», как вдруг вижу: рядом со мной на асфальте лежит паренек в очках, а под головой у него — лужа крови.

По словам очевидцев, убито больше пятидесяти человек. Войска к университету были стянуты с раннего утра, причем состояли они в основном из унтер-офицеров гвардии, а не рядовых солдат.

Несмотря на усиленные патрули, размещенные на южных окраинах Тегерана, многие смогли добраться до пригородного кладбища Бехеште-Захра, где начался стихийный митинг. По мере того как поступали сообщения о расстрелах, митинг становился все более бурным. Пик выступления случился, когда на кладбище появились несколько человек, предъявивших толпе мешочки с какой-то кровавой массой. По их словам, это были части внутренностей доставленных в морг жертв столкновений около университета. Процедуру захоронения этих мешочков описать не могу —

Момент перехода шахской реакции в наступление уловили и в лагере левых сил. На расстрел толпы члены радикальных группировок решили ответить силой. Группа молодежи обстреляла в Тегеране армейский грузовик, ранив восемь находившихся в кузове солдат.

Вечером подвожу итоги. По официальным данным, в столице убиты 15 и ранены 150 человек. Среди пострадавших оказался и мой коллега изLos Angeles TimesДон Шанче, которому сломали ногу в толпе, ринувшейся прочь от выстрелов.

Столкновения произошли и в других городах. В Тебризе убиты 10 и ранены 25 человек, арестовано больше шестисот, причем у четырехсот из них полиция и военные изъяли холодное оружие: мотыги, косы и топоры. О жертвах корреспонденты сообщают из Казвина, Хорремабада, Парсабада.

Ночью военные власти арестовали пятерых тегеранских журналистов. Им предъявлено обвинение в подстрекательстве к антиправительственным акциям во время выступлений на кладбище Бехеште-Захра.

27 января 1979 года

Утром, только поднявшись, звоню в канцелярию аятоллы Талегани, чтобы узнать, состоится ли массовая демонстрация по случаю годовщины со дня смерти пророка Мухаммеда и почитаемого иранскими шиитами имама Хусейна. Как быть с запрещением собраний и шествий военными властями? Не станет ли вчерашняя расправа над мирными тегеранцами у ворот университета поводом для отмены шествия?

Секретарь аятоллы успокоил. По его словам, духовенство получило от военной администрации официальное разрешение на организацию традиционных траурных процессий.

Рано утром, до появления на улицах участников религиозных шествий, к Тегеранскому университету были направлены пожарные команды, которые струями из брандспойтов пытались смыть следы крови с тротуаров и мостовых. Полностью скрыть эти следы не удалось: утренний морозец превратил эти места в наледи. Днем горожане усыпали бурые пятна грудами алых гвоздик.

Военная администрация предупредила по радио, что силы безопасности не допустят проникновения в ряды траурной процессии «оппортунистических и подрывных элементов» и будут строго следить за соблюдением порядка. Но следить за этим военным пришлось только с вертолетов, потому что с первых утренних часов шествие стало принимать непредвиденно широкий масштаб, и армейские патрули были вынуждены убраться с перекрестков. Место военных заняли группы молодежи, которые регулировали движение.

Религиозная процессия, как можно было предвидеть, переросла в политическую. Над колоннами участников, число которых, по прикидкам, перевалило за миллион, поднялись плакаты: «Да здравствует исламская республика!», «Слава Хомейни!», «Независимость, свобода, исламская республика!» Особенно много оказалось матерчатых штандартов с вытканными на них цитатами из Корана — шествие все-таки организовывали муллы, и повод для него был чисто религиозный.

Настроенные по-боевому революционеры использовали это мероприятие в своих целях. В разных колоннах появились призывы к свержению монархии, упразднению соглашательского правительства Бахтияра и других органов шахской власти. «Нет — политическому соглашательству!», «Нет — шахской конституции!», «Единственный путь к свободе — вооруженная борьба!», «Долой американских пособников кровопийцы-шаха!», «Рабочие, крестьяне и революционное студенчество — объединяйтесь в общей борьбе!» — такие транспаранты подняли сторонники левых сил.

Члены молодежных организаций разбрасывали над колоннами листовки с заголовком: «Не позволим шахским ставленникам потопить в крови народную революцию!» Листовки призывали создавать боевые дружины.

Вдоль всего пути следования процессии витрины магазинов разбиты и разграблены: накануне вечером здесь прошли погромы, организованные, по словам участников сегодняшнего шествия, агентами САВАК.

Целый батальон понадобился властям, чтобы оцепить находящийся недалеко от улицы Шах Реза район «Еврейского агентства» — миссии, которая представляет в Иране интересы Израиля. В посольстве США охрана укрылась за стеной, окружающей территорию миссии.

На одном из перекрестков вижу, как забравшийся на багажник автомашины человек поднял над головой плакат: «Вчера в казармах Джамшидие расстреляли 160 летчиков и техперсонала ВВС». Размахивая этим листом бумаги, он кричит:

— В стране готовится переворот! Не выходите на улицы — или погибнут еще тысячи и тысячи!

Молодые регулировщики движения колонн без особых эмоций просят не обращать внимания на кричащего, но того и без предупреждения никто не слушает, хотя он, желая, очевидно, заручиться доверием аудитории, время от времени прерывает свои пророчества воплями: «Смерть шаху!»

Сотни тысяч тегеранцев прошли по привычному маршруту по улицам Шах Реза и Эйзенхауэр к площади Шахъяд у поворота к Мехрабадскому аэропорту. Там прошел митинг, участники которого приняли резолюцию из восьми пунктов: потребовали пересмотра конституции, роспуска парламента и Регентского совета, ликвидации препятствий к возвращению аятоллы Хомейни. Явно не без влияния левых сил, чьи решительные лозунги находят все больше поддержки в массах, муллы внесли в свой текст резолюции угрозу начать вооруженную борьбу в случае, если изложенные требования не будут удовлетворены в самый короткий срок.

На площадь Шахъяд прямо из морга доставили тела шестерых юношей, убитых накануне перед университетом. Там, где над головами проплывали завернутые в саваны и привязанные к носилкам трупы, возбуждение толпы доходило до исступления. Люди сбивали с ног тех, кто на вытянутых вверх руках нес погибших, рвались занять их место, пытались хотя бы дотронуться до саванов. После митинга тела на руках донесли до кладбища Бехеште-Захра на далекой южной окраине.

Не чувствуя под собой ног, добираюсь до корпункта, понимая, что там меня опять ждет тягостная статистика. По радио передают сообщения из провинций. Убитые, раненые, арестованные… Решт, Горган, Бирдженд. В Абадане войска открыли огонь по демонстрации, численность которой щедро оценивают в 300 000, забросав перед этим колонны гранатами со слезоточивым газом. Примерно то же произошло в Тебризе. Достоверность информации оценить невозможно, но волнения, судя по всему, происходят везде, где есть иранцы, включая другие страны.

Так, например, бастует весь состав посольства Ирана в Канаде, где главой дипломатической миссии состоит родственник Бахтияра. В Лондоне посольство оккупировано студентами. В Марокко студенты-арабы объявили забастовку, протестуя против появления в этой стране иранского шаха. А шах, судя по иностранным радиопередачам, находится в «удрученном и подавленном состоянии».

Вечером по радио и телевидению выступил Бахтияр. Он отверг слухи о казни военных летчиков и хвастливо заявил, что ни один премьер-министр в Иране не имел такой власти и авторитета в армии. А между тем на сегодняшней демонстрации мне на глаза попался и такой плакат, который подняли люди в солдатской форме: «Нас, военных, позавчера покрыли позором, силой заставив участвовать в бахтияровских шествиях».

Похоже, премьер проявляет, мягко говоря, неоправданную самоуверенность. Маловероятным представляется и другой проект Бахтияра: в течение 48 часов вылететь в Париж и встретиться там с Хомейни. Думаю, он просто старается выиграть время.

28 января 1979 года

Этот день иранцы потом назовут «кровавым воскресеньем». Словно в попытке взять реванш за уступку — разрешение провести массовую траурную церемонию в Тегеране — военные

Трудно сказать, как и почему солдаты открыли огонь по группам безоружных людей. Пытаюсь реконструировать последовательность событий.

По словам очевидцев, после распространения сообщений об отказе Хомейни вступать в переговоры с Бахтияром и его правительством молодежь в районе университета принялась возводить баррикады на проезжей части улиц.

Появившиеся неожиданно солдаты начали стрелять в воздух, а затем и по людям. После первых залпов люди разбежались по переулкам, но вскоре вернулись, когда стрельба стихла. Вооруженные камнями и палками, они попытались атаковать солдат. В это время другая группа горожан предприняла попытку ворваться в здание главного управления жандармерии на соседней улице, и охрана открыла по ним огонь с крыши и из окон.

Тегеран словно взорвался. Когда завыли сирены санитарных машин, я был в книжном магазине и, закопавшись среди стеллажей, полагал, что могу, наконец, хотя бы полчаса выделить отдыху с книгами. Бурю ничто не предвещало. Более того, утренние газеты рассуждали о «зарождающемся диалоге» между сторонниками Хомейни и Бахтияром, а духовенство призвало прекратить стачки и антиправительственные выступления до приезда аятоллы из Франции.

Со стороны университета опять побежали возбужденные люди. Один крикнул:

— Солдаты стреляют! Убили четыреста человек!

Как выяснилось позднее, число убитых в этот день в столице официально составило примерно 35 человек, раненых было в десять раз больше, но данные эти неполные. Дело в том, что друзья и родственники погибших в последние дни сами доставляли тела на кладбище, минуя морги и больницы, где велся хоть какой-то учет. Волна самодеятельных похорон была вызвана слухами о том, что власти препятствуют получению тел и тайком вывозят их за город, закапывая в вырытых бульдозерами траншеях.

В сторону университета было не проехать. С третьей попытки кордонам молодежи удалось остановить мой «датсун», и в конце концов пришлось ехать обратно в корпункт и передавать оттуда в Москву срочную информацию о разгуле военных. По дороге — возле центра переливания крови на улице Вилла — путь преградили выскочившие на проезжую часть молодые люди: — Нужна кровь нулевой группы! У вас какая?

Выяснив, что моя группа крови им не подходит, добровольные помощники врачей извинились и пропустили машину.

По улицам всю ночь носились автомобили с наполовину высунувшимися в окна молодыми людьми, которые размахивали собранными в аптеках и у населения перевязочными материалами. Добровольное движение помощи раненым возникло только вчера вслед за призывом аятоллы Талегани начать сбор донорской крови и распространилось по стране практически за несколько часов. В каждой больнице пожертвованными бинтами и ватой забиты по две-три комнаты.

Тегеранское радио в вечернем выпуске новостей распространило версию, явно подготовленную военной администрацией города. Получалось, что группа террористов, вооруженная автоматами, напала на Главное управление жандармерии примерно в три часа дня. Эта группа, заняв позиции на крышах близлежащих домов, открыла огонь по охране управления, убив одного и ранив другого жандарма. После того как нападавшие подожгли автобус жандармерии, на место происшествия были направлены войска для подавления беспорядков.

О том, как осуществлялось это «подавление», рассказали очевидцы, и часть этих свидетельств попала наутро в газеты.

Как пишетTehran Journal, солдаты применили особые боеприпасы, и следы на телах убитых похожи на раны от разрывных пуль. Большинство ран — в грудь и голову: стрелявшие получили приказ убивать, а не разгонять.

Иностранцы, оказавшиеся возле здания главного управления жандармерии и университета, опровергли официальную версию о выстрелах со стороны горожан. По свидетельству корреспондента газеты «Кейхан», инцидент спровоцировали сами солдаты, которые из военного автобуса обстреляли группу молодежи.

Окрестные улицы на какое-то время превратились в стрельбище для распоясавшихся военных. Отовсюду слышались крики раненых и новые выстрелы. Тремя пулями был ранен корреспондент итальянскогоL’EspressoДжан Чезаре Флеска. Люди, рядом с которыми падали их пораженные выстрелами товарищи, продолжали кричать на бегу: «Смерть Бахтияру!» и «Смерть шаху!»

Увидев на перекрестке двух мулл, молодежь принялась скандировать: «Дайте нам оружие!» Мулла помоложе ответил:

— Ну что же, если другого пути не останется, придет время взяться за оружие.

Раненая возле университета 20-летняя женщина, жена офицера, кричит с носилок:

— Почему меня не убили там, как других?!

Хладнокровие в этой обстановке сохраняли только убийцы. КорреспондентReutersФил Дейвисон видел, как за цепью стрелявших солдат один из офицеров смеялся и шутил с подчиненными.

Стычки в разных районах города продолжались в общей сложности шесть часов. С притоком раненых, которых подвозили заляпанные кровью внутри и снаружи машины, едва успевали справляться больницы. В морге клиники Пехлеви на полу рядом лежали трупы студента и солдата. Солдат, по рассказам нескольких очевидцев, был либо убит своими за то, что отказался стрелять в толпу, либо направил оружие на полковника и покончил с собой при виде происходящего.

Это не исключено. Разложение армейских рядов зашло уже далеко. Этому, надо сказать, в немалой степени содействуют обращения к военнослужащим со стороны духовенства. Так, только вчера аятолла Гольпаегани выступил с воззванием, объявив: «Всякий солдат, стреляющий в народ, стреляет в Коран».

Специальную декларацию опубликовали на днях ведущие богословы Наджафи-Мараши, Рухани и Шариатмадари. Они отвергли слухи о своем сотрудничестве с САВАК и официально отказались вступать в особый совет по наблюдению за соответствием конституции исламским нормам. (Такой совет полагалось создать по конституции 1906 года, но он никогда не действовал, и теперь предложение о его формировании стало новой уступкой народному движению со стороны монархистов и Бахтияра).

На верующую массу жесты и заявления духовенства производят сильное впечатление. Сегодня почти шесть тысяч вольнонаемных рабочих и техников пулеметных заводов Ирана провозгласили солидарность с народом и потребовали расторгнуть их трудовые договоры.

События поддаются, пожалуй, только эмоциональной оценке. Сколько-нибудь беспристрастного анализа обстановки сделать не получается. Вряд ли в Иране найдется сейчас сила, которая могла бы с уверенностью считать себя контролирующей положение. Слишком много всего происходит стихийно, и реалистического плана действий нет ни у Бахтияра, ни у сторонников Хомейни, ни у революционных групп всевозможного толка, вырастающих на иранской почве, как грибы после дождя.

Полная неразбериха заставляет делать такие выводы, к которым, например, пришло сегодня французское радио: «Положение в Иране вышло из-под контроля. Люди убивают бесцельно и люди погибают без причин в сумасшедшей обстановке».

По-прежнему много здесь рассуждают о возможном военном путче. Обилие таких слухов вызвало реакцию Хомейни, который в одном из посланий из-за границы написал: «К переворотам наш народ привык и не боится их».

Мне, однако, кажется, что для осуществления успешного заговора генералам уже не хватит сил. Армия распадается, народ рвется к решительным действиям, неоткуда взять новые

29 января 1979 года

День начался с пресс-конференции Бахтияра. Развалившись в кресле в зале своей канцелярии, премьер отвечал на вопросы журналистов на любимом французском. Дошел и до непечатных выражений, когда его стали спрашивать о политических противниках.

За спиной Бахтияра — шахский портрет, стыдливо задернутый киноэкраном, спущенным с потолка. Сбоку — бюст шаха на небольшом постаменте. На столе барельеф — шахский герб. С монархией глава правительства порывать определенно не спешит.

Начал он с того, что объявил об отказе от поездки во Францию к Хомейни. Аятолла, по его словам, потребовал в качестве предварительного условия встречи уход премьера в отставку, и это оказалось неприемлемым. Вместе с тем Бахтияр подчеркнул, что двери для переговоров остаются открытыми.

Из его ответов на вопросы выяснилось, что идею диалога шахского премьера с лидером религиозной оппозиции вынашивали такие деятели, как Базарган. Понятно, что их целью было сбить революционный накал масс, обеспечить плавный переход к республиканской форме правления. Однако аятолла, для которого все связанное с шахом было табу, не пошел на поводу у посредников. Судя по всему, он чувствует за собой такую силу, с которой можно захватить власть и без коалиции с Бахтияром.

Один из журналистов спросил, когда Хомейни сможет вернуться из эмиграции, и получил ответ: аэропорт с этого дня открыт, и аятолла «волен возвращаться хоть сегодня, хоть через десять дней».

Несколько высказываний Бахтияра для полноты картины.

— Надеюсь, забастовки прекратятся. Те, кто парализовал экономическую машину — преступники. Зачинщикам и участникам стачек не будет выплачено ни гроша за время простоя предприятий. Я намерен спасти экономику нации!

А отвечая на вопрос о том, как он относится к сравнению его с Керенским, Бахтияр сказал:

— Я весьма уважаю Керенского как государственного деятеля. Но ошибка его состояла в том, что он уступил власть большевикам. Со мной этого не получится.

Пока в канцелярии премьер-министра шла пресс-конференция, на столичных улицах разворачивались новые события. Тысячи людей пришли на кладбище Бехеште-Захра на похороны жертв вчерашнего расстрела демонстрантов. Возле могил состоялись бурные митинги, участники которых призывали не прекращать борьбу против шаха, Бахтияра и Регентского совета.

Вокруг площади, на которой сходятся улицы от университета и Главного управления жандармерии, вновь возникла стихийная демонстрация численностью около десяти тысяч человек. Они остановили и подожгли проезжавшую мимо машину начальника одного из управлений жандармерии генерала Таги Латифи, избили водителя. Сам генерал с многочисленными ножевыми ранениями доставлен в госпиталь. В окно офицерской столовой жандармского управления брошена бутылка с горючей смесью, но пожар был быстро погашен.

А университетский кампус давно превратился в «государство в государстве». Территория занята студентами, которые сами несут охрану зданий. Антишахское движение здесь уже победило. Это зародыш нового Ирана.

В разных аудиториях обосновались штабквартиры запрещенных организаций: моджахедов народа, федаинов народа, недавно возникших моваххедов («единобожников»). Отсюда направляются действия подпольных групп. Их члены на днях тяжело ранили выступавшего в поддержку шаха депутата меджлиса и американского майора, убили несколько сотрудников САВАК.

Рядом — своеобразные «клубы» религиозных организаций и групп либеральнодемократического толка. Кипят дискуссии, непрерывно размножают листовки копировальные машины и ротаторы. Повсюду развешаны фотографии раненых и убитых, бюллетени и воззвания.

В одной из больших аудиторий продолжается тахассон семисот вузовских преподавателей. Сегодня они выпустили заявление, где говорится, что шах практически свергнут и теперь его должен судить народный трибунал.

Неподалеку — сидячая акция примерно пятисот мулл. Только вчера к ним присоединился аятолла Махмуд Талегани. Они собираются сидеть здесь до приезда Хомейни.

Некоторые представители шиитского духовенства действуют не столь мирными средствами. После траурных митингов на кладбище они направили доведенную до неистовства толпу на «борьбу с грехом» — организовали жесточайшие погромы в южной части города. Группы фанатичных противников западной культуры сожгли знаменитое кабаре «Шокуфейе ноу» и расположенный рядом кинотеатр, почти полностью разрушили обнесенный высокой стеной квартал публичных домов, превратили в руины несколько ресторанов. Пожар вспыхнул на пивном заводе «Шамс», откуда пламя распространилось на большой район. Туда были брошены войска, потому что погромщики не давали тушить огонь и подожгли две пожарные машины. Зверски избита прибывшая на место происшествия съемочная группаNBC. Ножевое ранение в лицо получил французский журналист.

Некоторые тегеранцы не верят, что поджоги и погромы учиняются с ведома и по призыву мулл. Они обвиняют в таких акциях агентов САВАК.

Над городом поднимаются клубы дыма от пожаров. В центре — костры из автопокрышек. Солдаты сегодня не раз открывали огонь, но в морги Тегерана поступило всего четверо убитых. Газета «Эттелаат» вышла с гигантским заголовком: «Тегеран в крови и огне».

Бурлят и провинции. В Бушире войсками окружена 6-я база истребительной авиации, где прошли митинги военнослужащих в поддержку восставшего народа. Корреспондент французского радио, приехавший на машине из Турции, рассказывает, что «духом восстания охвачены даже крошечные деревни». Сторонники Хомейни и монархисты перегораживают шоссе кордонами чуть ли ни через каждые пять километров.

В Ширазе 20 000 человек прошли по улицам в белых саванах, демонстрируя готовность отдать жизнь за дело народа. В Куме в шествии «ожидающих приезда Хомейни» приняли участие до трехсот тысяч человек. Волнения продолжаются в курдских районах, хотя руководство Демократической партии иранского Курдистана объявило, что не преследует сепаратистские цели.

30 января 1979 года

По городу быстро распространили текст нового воззвания Хомейни. Он заявил, что нынешнее правительство ничем не отличается от предыдущих. «В Тегеране и провинциях оно начало массовые убийства. Палачи Мохаммада Резы набросились на неповинных людей, прикрываясь лозунгами закона, патриотизма и независимости. Это правительство — часть заговора, направленного на сохранение интересов колониализма в стране». «Главного предателя вы вынудили позорно бежать, — пишет аятолла. — Так продолжайте же борьбу и искорените его последышей, которые мешают нам, как чужеродное тело на арене действий». Армию, полицию, жандармерию и всех государственных служащих Хомейни призвал к неповиновению правительству, «узурпировавшему права народа».

Воззвание ясное, несмотря на неуклюжую риторику, но в нем ни словом не упоминается возможность вооруженной борьбы против остатков шахского режима и насильственного захвата власти. Дело ограничивается «неповиновением». Конкретнее позицию духовенства разъяснил аятолла Бехешти, который встретился с иностранными журналистами в качестве уполномоченного Хомейни в Тегеране. Через дом Бехешти проходит значительная часть указаний и воззваний из Франции, там у телефона постоянно дежурят люди, и сторонники революции на телефонном узле обеспечивают надежность связи с Нофль-ле-Шато.

Бехешти сказал:

Да, вооруженного народа духовенство явно побаивается. Бороться оно зовет за отставку Бахтияра и парламента, за ликвидацию Регентского совета, а не за установление народной власти. Муллы намерены менять аппарат управления Ираном. В этом свете, вероятно, надо рассматривать и слухи о тайных контактах уполномоченных Хомейни с генералитетом, а точнее — с генералом Гаребаги.

Богословов должно беспокоить пробуждающееся самосознание масс, которые уже хотят устроить страну по-новому. Профсоюз рабочих трубопроводной отрасли и связи обратился к религиозным лидерам с требованием уделить внимание программе будущего правительства. А рабочие-нефтяники заявили, что хотят видеть своего представителя в сформированном хомейнистами тайном Совете исламской революции.

Нефтяники, кстати, в начале месяца без особого уважения отнеслись к Базаргану, который прибыл от имени Хомейни уговаривать их прекратить забастовки и обеспечить топливом север страны. Из Ахваза часто поступают сообщения о внутренней борьбе среди забастовщиков: организованные и грамотные рабочие не желают верховенства исламистов в их среде.

Что касается оружия, то оно и вправду стало попадать в руки населения. На заборе университета плакат: «Если грянет беда, оружие можно получить у западных ворот». На площади Фирдоуси я видел, как молодой человек покупал у солдата — вероятно, дезертира — пистолет и патроны к нему.

Объявлено, что аэропорт Мехрабад открыт и самолет авиакомпанииAir Franceс Хомейни на борту может совершить посадку в Тегеране в любое время. Бахтияр и генералы пошли на компромисс, выбрав из двух зол меньшее. Оказавшись не в силах усмирить массовые выступления и предотвратить восстание вооружающегося народа, они прибегли к помощи духовенства, которое не меньше их боится революции и не устает повторять, что священная война не объявлена.

«Техническое обслуживание», из-за которого якобы закрывали аэропорт, оказалось обманом. Все это время в Мехрабаде взлетали и садились самолеты американских ВВС, эвакуировавшие военное оборудование и граждан Соединенных Штатов. То же происходит и в Исфахане, где сегодня во время аварии транспортного самолета погибли пять американцев.

Из сорок одной тысячи американских специалистов в Иране сейчас осталось всего десять тысяч, и посольство США призывает срочно уехать всех «ненужных». Причина спешки понятна. В ходе беспорядков убиты уже три американских военных советника, десятки избиты, и один из сотрудников консульской службы США получил на улице пару оплеух.

ГазетаKayhan Internationalопубликовала большое злое письмо англичанина Ричарда Бессета, работавшего в Иране по найму в одной из промышленных компаний. Обозвав американского президента «ханжой из Белого дома», а министра иностранных дел Великобритании «недоумком из Уайтхолла», Бессет упрекнул их в непонимании иранского народа.

«Политика поддержки шахского режима и замалчивания многочисленных нарушений прав человека в этой стране, а также выступления в печати против революционных сил Ирана — все это вызвало глубокую и оправданную ненависть в отношении американцев и англичан, — пишет он. — Мне неважно, сколько раз мне кричат поанглийски и по-персидски: “Янки, убирайся домой!”, хотя это и очень обидно. Неважно, что мне плюют в лицо на улице. Иранский народ вынес страдания из-за поступков моих соотечественников с Запада, и я принимаю эту ненависть. Она оправдана. Я — символ того, что им ненавистно, и откуда им знать, что я им симпатизирую?»

В первой половине дня в южной части столицы возобновились погромы с поджогами, хотя и не такие обширные, как вчера. Группа богословов во главе с Талегани выступила с осуждением погромщиков. В целом обстановку можно считать спокойной, но напряженность чувствуется во всем. О правительстве Бахтияра словно забыли.

Премьер выступил с программой экономических преобразований, но ее попросту не заметили. Министров не пускают в их кабинеты забастовщики. Экономики как бы и нет. Предприятия стоят. Не работают таможни, банки, все официальные учреждения (я разъезжаю по городу без иранского водительского удостоверения и аккредитационных документов — получить их негде). Неправительственный Центральный координационный совет национальных и государственных организаций Ирана объединяет уже 54 бастующих министерства и компании. Законодатели постепенно уходят в отставку, и число добровольно покинувших свои места депутатов меджлиса достигло тридцати двух человек.

В том, что страна стоит перед большими переменами, не сомневается никто. Группа профессоров Тегеранского университета опубликовала сегодня проект создания нового государства в Иране на федеральной республиканско-демократической основе. Кажется, он скопирован с кантональной системы Швейцарии.

31 января 1979 года

Тегеран живет в ожидании военного путча. Слухи о готовящемся выступлении армии подогрела демонстрация силы, устроенная военными властями столицы. Без причины и повода по центральным улицам прошла колонна набитых солдатами военных грузовиков, бронетранспортеров, танков, а также автомобилей полиции.

Из двигавшегося в конце колонны джипа офицер сделал несколько выстрелов по толпе на тротуаре. По слухам, были убиты два человека. Все, с кем я сегодня разговаривал, уверены, что военные могут захотеть залить восстание кровью. Чувствуют опасность и муллы. Аятолла Талегани снова призвал военнослужащих присоединиться к революции.

Воздействовать на армию пытаются и средствами агитации. Сегодня в городе появилась листовка без подписи, в которой сказано, что в окрестностях Тегерана якобы обнаружена братская могила 162 военнослужащих, расстрелянных гвардейцами за отказ стрелять в демонстрантов. Авторитетно подтвердить такие сведения никто не может.

Единства в армии точно нет. На базе ВВС в Бендер-Аббасе летчики и техники подняли мятеж, и на его подавление пришлось бросить гвардейцев из Тегерана. На такой же базе в Ширазе пять тысяч военнослужащих и членов их семей вышли на митинг в поддержку шахской конституции.

Днем узнаю, что Хомейни должен прилететь на следующий день. Узнал об этом и город. Молодежные отряды принялись наводить порядок и чистоту. Для ликвидации завалов мусора и баррикад на улицы вышли бульдозеры. Знакомый иранец по телефону сказал, что для встречи аятоллы в город приехали до двух миллионов человек из провинций.

А на экране телевизора снова появился Бахтияр. Уже в который раз он твердит, что в Иране — «одно правительство». Если же будут попытки завести страну в двоевластие, «ответственность за пролитую кровь падет на голову противников мирного пути преобразований».

С открытыми угрозами выступила сегодня через корреспондентаAssociated Pressне известная доселе «Партизанская организация бойцов конституции»: «Мы хотели бы предупредить всех, кто попытается противодействовать конституции, что начнем партизанскую войну и устроим беспрецедентную резню». Новоиспеченные «бойцы» предупредили, что располагают возможностями для ведения военных действий с воздуха и имеют как стрелковое, так и тяжелое вооружение.

За несколько часов до вылета Хомейни из Парижа Международная федерация пилотов авиалиний в Лондоне получила телефонное предупреждение: неизвестный,

Где-то далеко в городе стреляют. Не все, видимо, соблюдают комендантский час.

Четвертая глава

Великий аятолла

Давно меж мудрецами спор идет:

Который путь к познанию ведет?

Боюсь, что крик раздастся: «Эй, невежды!

Путь истинный — не этот и не тот».

Хайям[5]

1 февраля 1979 года

После четырнадцати лет и трех месяцев изгнания в Иран возвращается Хомейни. Встречать его вышел весь Тегеран плюс сотни тысяч людей, приехавших специально для этого из других городов и деревень. Водители автобусов и маршрутные компании организовывали специальные рейсы даже из таких далеких мест, как Ахваз. Плата за билет была чисто символической или попросту отсутствовала: страной в этот день правил дух благотворительности.

Все встречающие разместились вдоль длинного пути кортежа из аэропорта Мехрабад до кладбища Бехеште-Захра. Остальные улицы опустели. Солдат нигде не видно, и за порядком вдоль трассы следят тысячи добровольцев из «комитетов по встрече». Люди скандируют: «Див (злой дух) уходит, ангел грядет!»

Поглядев на улице Шах Реза на толпы возбужденных иранцев, я поспешил домой. По телевидению должны были транслировать прямой репортаж о встрече и выступлениях Хомейни, а на улице я увидел бы только промелькнувшую мимо вереницу машин или — в лучшем случае — один из эпизодов этого длинного дня.

Кажется, что правительство Бахтияра решило по мере сил и возможностей принять участие в торжественной церемонии. Объявлено, что власти разрешили выпуск шестидесяти газет и журналов, закрытых еще в августе 1976 года при премьер-министре Ховейде. Из тюрем освободили 355 человек, задержанных по закону о военном положении, но «не виновных в преступлениях против государственной безопасности». В течение трех дней разрешено проведение любых (!) демонстраций и митингов.

На телестудию вернулись забастовщики. За ночь они направили на перекрестки стационарные съемочные группы, организовали съемку с автомашин, наладили связь, проверили аппаратуру. Началась трансляция.

Вместо монархического гимна из динамика моего советского телевизора «Темп» раздалась революционная песня, написанная совсем недавно. А вместо обязательного перед началом передач портрета шаха появился знакомый всему Ирану герб национального радио и телевидения — два вставших на дыбы льва с переплетенными хвостами, но… в передних лапах они держали по цветку, а снизу шла неожиданная надпись: «Привет тебе, весна свободы!» Трогательный сюрприз, что и говорить.

Выездная съемочная группа успела показать посадку самолета компании «Эр Франс» и его приближение по рулежной дорожке к зданию аэропорта, когда изображение на экране погасло. Появился портрет шаха и зазвучал старый гимн. Растерянный диктор, глядя куда-то в пространство, пробормотал, что по техническим причинам прямая трансляция с церемонии встречи аятоллы не представляется возможной, и снятую пленку покажут в ближайшее удобное время.

От погрома телецентр спасло только то, что большинство тегеранцев находились в это время на улицах вдоль маршрута кортежа. В провинциях, как сообщали газеты, зрители выбрасывали телевизоры из окон.

Только к вечеру выяснилось, что «технические причины» — это вмешательство армейских монархистов в работу телевидения. Разозлившись на то, что портрет шаха не был показан и привычный гимн не прозвучал, группа офицеров ворвалась в студию и заставила прекратить прямую трансляцию, угрожая оружием.

И чтобы передать в Москву информацию о прилете аятоллы, потребовалось собирать сведения по крупицам из других источников. Всю церемонию в записи показали по телевидению только через несколько дней. Полностью ход событий мне удалось восстановить не сразу.

Самолет был зафрахтован канцелярией Хомейни за 130 000 долларов. Помимо антуража аятоллы, места в нем были предоставлены почти ста пятидесяти журналистам. Всего в лайнере французы разместили 189 человек — намного меньше нормы, потому что взяли на борт резерв топлива на случай, если придется возвращаться из Тегерана без дозаправки.

В салон первого класса, где сидел Хомейни, допускался только обслуживающий персонал мужского пола. В Париже остались жены и дети иранских пассажиров (опасались, что самолет могут обстрелять в воздухе). Вскоре после взлета аятолла попросил показать ему направление на Мекку, совершил намаз и уснул. Когда самолет вошел в иранское воздушное пространство, кто-то из журналистов приблизился к проснувшемуся и сидевшему у иллюминатора Хомейни и спросил:

— Что вы чувствуете, возвращаясь на родину после четырнадцати лет изгнания?

— Хич (ничего), — равнодушно бросил аятолла, и это было единственным интервью на борту самолета, совершавшего «рейс свободы», как писали иранские газеты.

Осторожный пилот кружил над Мехрабадом не меньше 25 минут, а на земле все было готово к приему. Примерно с 20 января в Иране стали стихийно возникать «комитеты по встрече», которые в конце концов были подчинены центральному штабу встречи. В штаб вошли 8 человек.

Духовенство было представлено известными богословами Мортезой Мотаххари и Мохаммадом Мофаттехом, а также прибывшим из Кума аятоллой Махаллати. За программу встречи и маршрут кортежа отвечал лидер либеральной группировки «Движение за освобождение народа Ирана» (ДЖАМА) Казем Сами, хотя главную работу за него выполнял связанный с Мехди Базарганом Хосейн Саббагиян. За безопасность внутри отведенной Хомейни резиденции ответственным был назначен Али Данеш-Монфаред, за охрану снаружи — А.А. Техранчи. Пропагандистская работа находилась в ведении Мохаммада Тавассоли и представителя гильдии торговцев и ремесленников тегеранского базара Бадамчи.

Центральному штабу предстояло в недалеком будущем превратиться в главный орган высшей власти революционного Ирана, обрасти комитетами и комиссиями, заняться не только размещением Хомейни и его сопровождения, но и другими делами: сбором и хранением оружия и боеприпасов, арестами и расстрелами монархистов, формированием правительственных структур и, разумеется, широчайшей пропагандистской работой.

Пока же штабу удалось найти место для резиденции Хомейни в помещениях религиозного общества «Рефах» и прилегавших к нему школьных зданиях. Аятолла пожелал поселиться в бедном районе старого Тегерана, а не в респектабельной северной зоне парков и особняков. Через мечети была набрана охрана для всего пути следования кортежа — 70 000 человек, взявшись за руки, должны были сдерживать натиск толпы и расчищать путь для машин. Пятьдесят человек стали личной вооруженной охраной религиозного лидера.

В «Рефах» провели дополнительные телефонные линии, установили телекс и даже наладили внутреннюю телевизионную сеть. Для перевозки Хомейни выделили мощный голубой «шевроле-блейзер».

В 9:30 самолет совершил посадку, и по трапу внутрь вошел Мортеза Мотаххари, которому центральный штаб доверил первым приветствовать Хомейни, а за ним и другие члены штаба. Хомейни спустился по трапу, опираясь на руку французского пилота, в сопровождении сына Ахмеда. Остальные сопровождающие —

На летном поле Хомейни с сыном плотным кольцом охватили неопытные телохранители, распихивавшие друг друга в стремлении оказаться к аятолле как можно ближе. В здании аэровокзала прошел скомканный митинг. Самодеятельный хор исполнил специально написанный к этому случаю гимн, восхвалявший Хомейни как мудрого имама — единоличного руководителя мусульманской общины.

В короткой речи аятолла главное внимание уделил «иноземцам и их агентам в Иране», пообещав «укоротить им руки». Как доносил начальству находившийся в зале сотрудник САВАК: «Хомейни в своем выступлении допустил оскорбление кодового номера 66 и высших военачальников» (под номером 66 в рапортах осведомителей охранки фигурировал сам шах).

С момента выезда вереницы машин из Мехрабада вся программа пошла насмарку. Толпу сдержать не удалось, и «блейзер» с Хомейни пробивался сквозь людское море больше шести часов. Охранники забрались на крышу автомобиля, свесив ноги на окна, за которыми виднелся помахивавший рукой Хомейни, и кричали не меньше встречающих. В толчее несколько человек получили увечья.

Поравнявшись с воротами Тегеранского университета, кортеж проследовал дальше без остановки. Приготовившимся к встрече богословам пришлось без всякой торжественности прекращать тахассон и расходиться по домам. Задуманная ими церемония воссоединения с вернувшимся из долгого изгнания собратом сорвалась. Этим демонстративным поступком Хомейни противопоставил себя тем представителям шиитского духовенства, которые оставались в Иране и ради сохранения своего положения шли на компромиссы с шахским режимом.

Демарш Хомейни не прошел незамеченным. Один из виднейших шиитских богословов аятолла Хасан Табатабаи-Куми с обидой заявил: «Ему хорошо было рассуждать о борьбе против шаха, сидя под яблоней в парижском предместье. Побыл бы он на нашем месте, под колпаком САВАК, и мы поглядели бы на эту бескомпромиссность!»

Добравшись наконец до кладбища, Хомейни сразу направился к печально известному участку № 17, где хоронили погибших участников демонстраций. Усевшись в кресло на невысокой деревянной платформе, он произнес ставшую потом знаменитой «Первую речь». Записи речи быстро разошлись по стране в магнитофонных записях.

Уже в первых фразах он объявил династию Пехлеви незаконной и сказал, что отец бежавшего шаха Реза был провозглашен монархом в «созванном на штыках» учредительном собрании. Здесь он явно погрешил против исторической истины: после свержения династии Каджаров Реза Пехлеви намеревался провозгласить себя президентом, следуя примеру Ататюрка, но именно лидеры шиитского духовенства чуть ли ни на коленях упросили его в 1925 году стать шахом, поскольку боялись республиканского, не освященного исламскими традициями правления. Муллы хорошо помнили слова Ататюрка: «Ислам — это свод законов и правил развратных арабских шейхов».

Аятолла объявил незаконными и обе палаты парламента, и назначенное шахом правительство как «органы, которых не желает народ».

Дойдя в речи до нефти, Хомейни продемонстрировал, что способен в нескольких словах дать свое понимание проблем.

— Что касается нашей нефти, то всю ее отдали Америке и прочим подобным ей. Взамен мы получили массу оружия, с которым эти самые господа и создали себе здесь базу. Ввезено столько оружия, что наша армия не в состоянии его полностью использовать. В итоге сюда хлынули военные советники… Молодежь Ирана, — продолжал он, — проливала кровь за свободу, сражаясь против тирании. Эта тирания не уничтожена, и поэтому нам следует отдать под суд преступников из правительства и парламента… Я, — сказал Хомейни, — сам назначу правительство, а этому правительству дам по зубам. Новое правительство будет определено при поддержке народа…

Здесь речь прервали крики многотысячной толпы, и аятолле пришлось на какое-тот время замолчать. Переждав, пока стихнут крики, он призвал продолжать борьбу до ликвидации остатков шахского режима и пообещал созвать учредительное собрание. Отдельно он обратился к военачальникам, предложив им «вернуться в лоно народа и сделать армию поистине независимой от американских советников».

Иностранные обозреватели обратили внимание на то, что религиозный лидер не провозгласил создание нового государственного строя. Корреспондент еженедельникаNewsweekпредположил, что сдержанность планов была вызвана нежеланием спровоцировать военный переворот.

С кладбища Хомейни по программе должен был направиться на вертолете прямо в подготовленную резиденцию, но пробиться к поднявшему тучи пыли вертолету удалось не сразу. Охрана разгоняла вопящую толпу ремнями с металлическими пряжками. Поднявшись в кабину, аятолла поступил по-своему и приказал пилоту взять курс на больницу «Пехлеви». Не поставленные в известность об изменении планов члены центрального штаба в течение нескольких часов не знали, где находится Хомейни, который посетил раненых, а затем преспокойно направился домой… к одному из друзей.

В «Рефах» он явился только поздно ночью, через заднюю дверь, совершенно неожиданно для организаторов встречи и прилетевших с ним из Парижа секретарей.

2 февраля 1979 года

Уже на следующий день Хомейни поменял резиденцию. Из здания школы «Алави» в комплексе «Рефах» он перебрался в соседнюю школу «Эслами», где имелся широкий двор, годившийся для массовых мероприятий. К новой резиденции, зажатой в тесных переулках сразу за зданиями меджлиса и мечети Сепахсалар, и устремились посетители.

Стража организовала две очереди — мужскую и женскую — и пропускала в школьный двор отдельные группы. Время от времени в открытом окне над двором появлялся Хомейни и жестами приветствовал собравшихся.

По всему Ирану с утра возобновились демонстрации, тем более что военные власти разрешили их проводить в течение трех дней. В колоннах скандируют лозунги за провозглашение «исламской республики». Это новинка. Еще за неделю до этого формулировка была — «исламское правление», что могло подразумевать и монархию.

К установлению республиканского строя находившиеся в Иране при шахе богословы не призывали, ратуя лишь за демократизацию режима. Кстати, и Хомейни, писавший в нескольких книгах об «исламской республике», до возвращения на родину не сказал ничего конкретного по этому поводу. Предложенный им созыв учредительного собрания — не совсем то же, что перестройка монархии на республиканский лад.

С приездом аятоллы на шахматной доске иранской политики выстроились фигуры, готовые к решающей партии. Игра, разумеется, идет не по правилам. Королю объявлен мат, и он покинул поле сражения, а за право стать у власти сражаются три ферзя.

Во-первых, это сторонники Хомейни. За ними — поддержка гигантских масс верующих, задавленных политической и культурной неграмотностью и лишенных при шахе всякой роли в определении судьбы Ирана. В понятных и доходчивых призывах аятоллы они видят путь к свободной и счастливой жизни.

Во-вторых, все решительнее рвутся к участию в строительстве нового Ирана левые организации, имеющие за спиной опыт политической деятельности и даже вооруженной борьбы против монархии. В «исламской республике» они видят опасность реставрации феодальных порядков и установления теократического строя во главе с обскурантами-богословами. Слабость данной «шахматной фигуры»

А третьим ферзем, располагающим немалой силой, остаются иранские вооруженные силы.

Поведение армии предсказать трудно. Слухи о непременном путче не стихают, и сообщения из-за границы продолжают их подпитывать. Информационные агентства отмечают, что через Испанию в Тегеран якобы перебрасываются большие партии американского напалма и технические средства для ведения уличных боев. Проверить такие сообщения невозможно.

Но если генералитет в целом поддерживает последнего шахского премьера, среди рядового и сержантского состава заметно ослабление воинской дисциплины. В соотечественников стрелять солдаты не хотят. Американские журналисты-очевидцы рассказывают: во время разгона шествия недалеко от университета один из солдат стал избивать молодого демонстранта, повалив его на землю. Другой солдат выстрелил товарищу по казарме в спину и спокойно смотрел, как демонстрант поднялся, взял винтовку застреленного и скрылся за углом. Рассказ этот журналисты подтвердили серией фотографий, появившихся в печати.

По мнению многих иностранных наблюдателей, армия могла бы подавить выступления, если бы вся была настроена, как четырехтысячная гвардия шахских «бессмертных» — отборные подразделения, дважды в день проводящие парады в своих гарнизонах или на лужайках перед дворцом Ниаваран. Но среди 285 000 военнослужащих сухопутных войск примерно 40% составляют рядовые срочной двухгодичной службы, не потерявшие связи с гражданским населением и не пользующиеся привилегиями кадрового состава. Хотя случаев дезертирства пока мало (по официальным данным за 8 месяцев их зафиксировано не более семисот), рядовые проявляют все более открытые симпатии к революционному движению.

Как пишет корреспондентNewsweekПол Мартин, еще с ноября прошлого года чуть ли не весь средний технический персонал военновоздушных сил Ирана пребывает в состоянии «полумятежа», а проверенные данные свидетельствуют о том, что 165 младших офицеров с пятнадцати авиабаз были отданы под трибунал.

Вся иранская охрана посольства США, состоявшая из шестидесяти рядовых и унтерофицеров, рассказывает Мартин, была снята после того, как один из них оскорбил американца. Отправляясь в казармы, солдаты охраны кричали: «Янки, убирайтесь домой!»

Обстановка в иранской армии беспокоит и Пентагон, который держит на территории этой страны большой арсенал современного оружия от самолетов «Томкэт» до секретных ракет «Финикс». Приняв меры по охране и возможной эвакуации этой техники (несмотря на то, что деньги за ее поставку Иран давно заплатил), американцы направили в Тегеран эксперта по тыловому обеспечению войск Эриха фон Марбода. Официальная задача его миссии заключалась в том, чтобы уговорить правительство Бахтияра на отсрочку запланированных поставок нового американского оружия. Однако, как полагает тот же корреспондентNewsweek, перед фон Марбодом стоит и другая задача: организовать вывоз возможно большего количества вооружений. Этим, кстати, тот же эксперт занимался во Вьетнаме в последние дни перед падением Сайгона.

И все же, памятуя о фанатичной преданности многих генералов шаху, здесь не исключают попытки путча. Газета «Аяндеган» сегодня поместила большую «инструкцию» по противодействию военным переворотам. В этом занимательном документе предусмотрен, в частности, переход демократических партий и организаций на нелегальное положение.

Главное же, пишет «Аяндеган»: «не верить обещаниям и заверениям империалистических сил, которые пытаются ввести демократические организации Ирана в заблуждение относительно их истинных целей». Газета прямо связывает присутствие в Тегеране американского генерала Хайзера с закулисной возней потенциальных путчистов.

Роберт Хайзер получил из Вашингтона разрешение покинуть Иран. Он уже не раз просился домой, так как получал по почте письма с угрозами физической расправы. По сообщениюThe Washington Post, генерал пытался выполнить последнее поручение министра обороны США Брауна: убедить иранских генералов пойти на захват армией южных нефтепромыслов и возобновить там добычу нефти.

Браун полагал, что срыв забастовки в этом важнейшем секторе экономики поможет поднять авторитет Бахтияра, но Хайзеру не удалось уговорить иранских генералов. Стоило ему привлечь на сторону плана кого-то одного, как тут же возникал другой с альтернативным планом. Отчаявшись, американский эмиссар сообщил в Вашингтон, что в случае переворота неопытные в государственных делах и политике иранские военные не смогут управлять страной. Он считал, что целесообразнее делать ставку на Бахтияра и его попытки «демократизации».

В высшем эшелоне американского руководства царила растерянность. Генерал Хейг требовал от комитета начальников штабов организовать через иранских военачальников военный переворот — с помощью Бахтияра или без него. Браун склонялся к тому же мнению, но не мог выбрать подходящий момент для действий.

Руководитель миссии американских военных советников в Иране Гаст встретился с Базарганом и просил помочь правительству Бахтияра справиться с забастовками. Посол Салливан посылал в госдепартамент депешу за депешей, пророча скорое падение бахтияровского кабинета. В государственном департаменте не знали, какие делать заявления: сказать о крахе политики Бахтияра означало ускорить его конец.

Кто-то из администрации Белого дома сказал журналистам, что последнее шахское правительство обречено, однако пресссекретарь Пауэлл выступил с опровержением: дескать, президент Картер не считает, что правительство Бахтияра падет. Трудно считать эту неразбериху последовательной и реалистичной политикой.

А в городе по ночам стреляют. Машины — кроме редких патрульных — не ездят во время комендантского часа, и в тишине, между выстрелами, слышны знакомые крики: «Смерть шаху!», «Аллах велик!» Я попытался несколько раз подняться на крышу здания, где разместился корпункт ТАСС, чтобы вживую послушать «голос города», но до смерти напуганная хозяйка дома просила не появляться наверху:

— Увидят, что вы чужой, подумают, что американец, а потом устроят погром.

В садике у дома мы нашли семь винтовочных пуль, а у входной двери — пистолетную гильзу.

3 февраля 1979 года

Сегодня мне впервые удалось поглядеть на Хомейни вблизи, а не на фотографиях или телеэкране. Журналистов позвали в «Рефах» на пресс-конференцию. Во двор школы «Эслами» через узкую щель ворот пропускали по одному, но, чтобы добраться до этой щели, требовалось изрядное терпение: толпами паломников были запружены все переулки. На увешанных фотоаппаратами и кинокамерами иностранцев из толпы смотрели с уважением: эти шли слушать имама!

Задержавшись во дворе, я смог застать сцену встречи очередной группы иранцев с их духовным вождем. В раскрытом окне стоял Хомейни, окруженный свитой. За его спиной были видны сын, внук, зять, а также ученики: Мофаттех и Лахути. Из скандировавшей приветствия толпы к окну протягивали детей, и аятолла гладил их по головам, сохраняя каменное выражение лица. Женщины старались дотянуться до одежды Хомейни платочками, а потом терли этими кусочками ткани щеки детей.

Пресс-конференция была короткой. Аятолла сел в кресло на сцене большого актового зала школы, где собралось больше четырехсот иранских и иностранных журналистов. По бокам на стульях разместились секретари-переводчики Ибрагим Язди и Садек

— Участием в многомиллионных демонстрациях против шахского режима иранские народные массы уже фактически проголосовали за упразднение монархии и отмену шахской конституции.

— Будущее государственное устройство страны должен определить народ. Если он согласится, в Иране будет провозглашена республика.

— Нынешнее незаконное правительство не должно предпринимать никаких шагов, которые потребовали бы объявления против него джихада — священной и беспощадной войны мусульман против неверных.

— Армия должна как можно скорее примкнуть к народу.

Итак, руководитель религиозной оппозиции не представил конкретной программы перехода к новому режиму. Каким путем пойдет смена правительства, неясно. Призыва к насильственному захвату власти тоже нет. Аятолла ограничился лишь угрозой джихада и требованиями не делать ничего, что может спровоцировать вооруженную борьбу. Уж не надеется ли он, что генералы и Бахтияр одумаются сами, и не желает прибегать к насилию?

Народ, по его мнению, должен выходить на демонстрации, подставляясь под пули, или возносить молитвы Всевышнему, но не захватывать силой оплоты монархии. «Кровь, — цитирует аятолла слова третьего из почитаемых шиитами имамов Хусейна, — одержит победу над мечом».

К тому же объявлять джихад не против неверных, а против других мусульман, мягко говоря, неудобно… Одним словом, Хомейни ждет, что власть над Ираном перейдет в его руки как бы сама собой.

Что же за человек этот аятолла, имя которого для миллионов иранцев стало знаменем борьбы против шахской тирании?

Рухолла Мусави родился 17 мая 1900 года (по другим данным в 1899, а по третьим — в 1902 году). Трудности с датировкой возникли при переводе дат трех календарей: арабского лунного, персидского солнечного и европейского. Хомейни — не фамилия, а нисба — указание на место рождения в деревушке Хомейн около иранского города Арак.

Его дед Ахмад Мусави долго жил в Индии, а отец Мустафа был землевладельцем средней руки. С именем матери Хомейни, которую звали Хаджжар Сакафи, связана легенда. Когда ее муж погиб от руки соседа-помещика в стычке из-за участка земли, вдова поехала в Тегеран и дошла до самого шаха, требуя возмездия. В изданной в Иране биографии Хомейни говорится, что Хаджжар стояла прямо под виселицей, на которой по ее требованию вздернули убийцу ее мужа, чтобы насладиться местью. Вместе с Рухоллой у нее осталось шестеро детей.

Сводный брат Хомейни (его мать была замужем четырежды) аятолла Мортеза Пасандиде рассказывает, что малолетний Рухолла был чрезвычайно скрытен и замкнут. С раннего возраста он пошел в религиозную школу — медресе, а затем стал учеником известного в то время аятоллы Абдолькерима Хаери.

Уже с 13 лет Хомейни носил чалму духовного лица — черную, чтобы показать, что является сейедом — потомком пророка Мухаммеда и имама Хусейна и по отцовской, и по материнской линии. С 27 лет он начал и сам преподавать ряд богословских дисциплин в теологическом центре в Куме, получив духовную степень ходжатольэслам («довод ислама», «аргумент ислама») вместо ученической сэгатольэслам («доверие ислама»).

В те годы начала проявляться главная определяющая черта характера будущего аятоллы — бескомпромиссная приверженность раз и навсегда принятой идее. Отсюда, как уверяют знающие его близко люди, возник и стиль общения. Хомейни на любой встрече говорит сам, не обращая внимания на слова собеседника. Убедить его в чем-то практически невозможно.

Ведущим стимулом всей деятельности Хомейни стала его фанатичная ненависть к шаху — сначала Резе, а потом и Мохаммаду Резе Пехлеви. Публично выступать против шахской власти он начал в 1941 году и с тех пор ни разу не отошел от своего главного тезиса: монархия Пехлеви тлетворна, ею управляют неверные-иноземцы, и заменить ее следует исламской системой правления в том виде, в каком она существовала в VII веке при пророке Мухаммеде.

Укреплению Хомейни в его убеждениях способствовали репрессии, которые Реза-шах еще в 1930-е годы обрушил на теологическую школу Кума. Тогда проявилась и другая характерная черта молодого богослова: отстаивая свое представление о роли и назначении ислама, он выступал и против виднейших религиозных авторитетов, если они, с его точки зрения, недостаточно последовательно отстаивали свои убеждения. Так, например, он находился в весьма натянутых отношениях с тогдашним главой иранских шиитов великим аятоллой Хосейном Боруджерди из-за того, что тот не желал конфликтовать с шахом. В 1944 году Хомейни стал известен как единственный кумский богослов, отказавшийся встать, когда в теологическую школу прибыл молодой шах Мохаммад Реза.

В 1950-е годы в разгар движения за национализацию иранской нефтяной промышленности Хомейни сначала приветствовал антиколониальную политику премьер-министра Мосаддыка и его оппозицию шаху, но позже отдал свои симпатии аятолле Абулькасему Кашани, который вышел из мосаддыковского Национального фронта и даже умолял шаха не бежать из Ирана от гнева революционно настроенного народа. Вслед за Кашани Хомейни проникся в тот период недоверием к либеральным лозунгам и окончательно противопоставил идеям национального освобождения и демократии тезис единства всех мусульман независимо от их национальности.

С тех пор он не раз повторял, что будущий строй в Иране должен быть не «национальным» и тем более «демократическим», называя оба термина «изобретением неверных с Запада», а исключительно исламским.

В конце 1950-х годов Хомейни заслужил степень моджтахеда — шиитского богослова, имеющего право высказывать свои суждения по религиозным вопросам, считающиеся непререкаемыми и обязательными для исполнения мусульманами. У суннитов такие суждения называются фетвой, а моджтахеды — муфтиями. Именно с этого момента он стал прибавлять к имени титул аятолла («знак Аллаха», «знамение Аллаха»).

Первую победу в противоборстве с шахским самодержавием новый аятолла одержал в ноябре 1962 года: возглавил движение духовенства за отмену высочайшего указа, разрешавшего присягу в суде не обязательно на Коране. Режим пошел на попятную.

Спустя несколько месяцев Хомейни вновь поднял голос протеста против действий властей. Поводом, и весомым, послужил налет полиции и солдат на медресе Фейзие в Куме, где были убиты 18 студентов-богословов. Грубое письмо аятоллы шаху и его публичные проповеди с призывами свергнуть «прогнивший режим» вызвали налет на его дом и домашний арест.

Но вскоре после освобождения из-под ареста Хомейни снова обрушился на шахский строй с крайне резкой критикой законопроекта, по которому американским военнослужащим в Иране предоставлялась экстерриториальность — право не быть судимыми иранским судом и по иранским законам. Аятоллу на этот раз продержали за решеткой полгода, а когда он во время свидания с премьер-министром Хасаном Али Мансуром отказался прекратить антиправительственные выпады, тот в ярости дал заключенному пощечину. Довольно скоро, 26 января 1965 года,

От физической расправы Хомейни спасли представители духовенства. Двое из восемнадцати шиитских богословов, носивших в то время титул аятолла-оль-озма («великий аятолла») — Казем Шариатмадари и МохаммадХади Милани — провозгласили его в тегеранской мечети Сепахсалар еще одним великим аятоллой. Этот сан давал Хомейни фактическую неприкосновенность.

В конце концов весной 1964 года его выслали за пределы Ирана в Турцию, откуда после конфликтов с местными властями он перебрался в Ирак, где вел богословскую преподавательскую работу в Неджефе. От своих последователей на родине и в других странах Хомейни ежегодно получал хомс — полагающуюся по шиитским нормам пятую часть их дохода, что составляло сотни тысяч долларов. Живя в обстановке чрезвычайной скромности, он расходовал эти средства на нужды религиозных учебных центров. В Иране же нелегально распространялись его зажигательные речи, записанные на магнитофон.

В 1977 году шахское правительство попросило иракские власти выслать Хомейни. Аятолла направился в Кувейт, но и там не встретил теплого приема и в результате вылетел в Париж. Французское правительство запросило Тегеран, и шах в ответ в раздражении ответил, что ему нет дела до того, что станет с аятоллой. Таким образом изгнанник открыл своеобразный штаб религиозной антишахской оппозиции в Нофль-леШато. Отсюда в Иран потекли его проповеди, воззвания и указы. Отсюда Хомейни и вернулся на родину общепризнанным вождем иранских шиитов.

Не без основания иностранные наблюдатели отмечали, что выйти в лидеры национального масштаба и завоевать такую популярность Хомейни помогла как раз его бескомпромиссность. Иранцы сейчас уже не верят в возможность взаимных уступок с шахскими властями, и Хомейни — единственный из религиозных деятелей — никогда не шел на компромисс.

Остается добавить, что жену его зовут Хаджийе, она дочь шиитского богослова. У него два сына, старший из которых погиб в 1970 году при неизвестных обстоятельствах, четыре дочери, 14 внуков и множество правнуков.

Среди ученых трудов аятоллы — 4 книги и 20 сборников проповедей и лекций. Некоторые из сочинений настолько непривычны и даже неприличны для немусульманина, что одно из них отважилось перевести (на немецкий) и издать полностью только издательство «Плейбой».

В этой книге под названием «Трактат о предписаниях» (такие нравоучительные сборники есть у каждого великого аятоллы) Хомейни отвечает на вопросы верующих и рассуждает о нормах шариата, затрагивая все: от самых интимных сторон жизни до особенностей употребления саранчи в пищу. Ряд суждений богослова не согласуется с современными научными представлениями о физиологии человека.

К категории неджес — то есть «нечистых» предметов, соприкосновение с которыми требует от мусульманина ритуального омовения, Хомейни относит не только кал, мочу, кровь, собак и алкоголь, но также любого немусульманина.

В других сочинениях, таких как «Правление богослова», аятолла изложил свои представления о справедливом бесклассовом обществе, основанном на моральных и социальных нормах средневекового ислама. В таком обществе, управляемом богословами, не исчезает ни частная собственность, ни эксплуатация человека человеком. Но богатый и бедный, считает автор, будут жить в согласии и мире, поскольку оба преисполнены любви к Господу и «по-исламски» делятся всем друг с другом.

Вернемся в третий день февраля 1979 года. Возвращение Хомейни из эмиграции не вызвало энтузиазма у других великих аятолл или, как их еще называют в арабском стиле в Иране, марадже-от-таклид («источники для подражания»). Часть из них не без оснований опасаются потерять былой авторитет и влияние. Многие верующие оставляют их и обращаются к бескомпромиссному изгнаннику, которого уже величают имамом. Снижается и размер денежных поступлений — иранцы предпочитают нести свой хомс прямо имаму, а не старым «источникам для подражания», отодвинутым на второй план.

Беспокойство верхнего эшелона шиитского духовенства нашло отражение в печати. Аятолла Шариатмадари был вынужден через газеты заверить свою паству, что «частные разногласия между аятоллами будут вне всякого сомнения урегулированы». Что ж, поглядим, как это получится у тех деятелей, которые славословили шахскую власть, пока неугомонный Хомейни завоевывал авторитет годами изгнания.

4 февраля 1979 года

Иранский народ, не дожидаясь приказа выступать, постепенно берет себе власть. С утра поступили сообщения о роспуске назначенных шахскими властями городских советов в Бордсире, Сирджане, Бигделе, Аране и других городах. В Шахиншахре, Калардаште и Асадабаде охрана порядка поручена молодежным революционным отрядам. В разных местах население взялось за самовольное переименование улиц и площадей: вместо Шахских и Пехлеви появляются улицы Мосаддыка, Хомейни, Свободы.

После того как Хомейни назвал незаконными правительство и парламент, в отставку подали уже сорок депутатов меджлиса. Однако сто других парламентариев пришли вчера вечером к Бахтияру и выразили ему поддержку.

В знак протеста против позиции депутатов-монархистов жители Шираза, Кашана, Кермана и Бехбехана потребовали отзыва своих депутатов из меджлиса. После встречи с Хомейни в отставку подал мэр Тегерана Джавад Шахрестани.

В Куме власть полностью перешла к представителям местной теологической школы. Сегодня там объявлено, что налоги будут отныне собираться в соответствии с нормами шариата, а не по шахским законам. По улицам города, заполненным жителями, прошла демонстрация солидарности с революцией персонала ВВС. Исламские законы вводятся и в Мешхеде — втором по значению теологическом центре Ирана. Там воров, например, уже судят по средневековым правилам, давая им по 25 плетей и отпуская потом на свободу.

Забастовки не прекращаются. В здании министерства иностранных дел тахассон устроили сотрудники дипломатического ведомства. Бастовать решил и персонал канцелярии премьер-министра.

Другой тахассон, в котором приняли участие больше двух тысяч человек, я наблюдал сегодня во Дворце правосудия — здании министерства юстиции и верховного суда. Это семьи арестованных за революционные выступления военнослужащих, преимущественно из военновоздушных сил. Они требуют освобождения заключенных. Несмотря на аресты, все больше военных публично выражают солидарность с восставшим народом: группа военнослужащих гарнизона в Саре-Поле-Зохаб, солдаты из Бехбехана и других городов. Кадеты из офицерского училища отказались приносить присягу шаху на выпускной церемонии.

Обстановка в стране несколько «потеплела». Военная администрация объявила, что продлевает на неопределенный срок разрешение на демонстрации и митинги. Другим широким жестом в сторону антишахских сил стал арест еще нескольких бывших министров-казнокрадов: Киянпура, Маджиди и Нахаванди. Директор планово-бюджетного ведомства Абдольмаджид Маджиди, кстати, в самом начале революционных выступлений создал бандитскую контрреволюционную организацию «Месть» для расправы над населением.

О поддержке Хомейни заявили несколько генералов, а Гаребаги открыто приветствовал возвращение аятоллы на родину. Надежды на плавный переход к новому режиму не исчезли, что подтвердили и слова генерала Ферейдуна Джама, отказавшегося от поста военного министра в правительстве Бахтияра: «Согласие между армией и духовенством предотвратит гражданскую войну».

Газеты полны сообщениями о контактах высокопоставленных военных с окружением Хомейни.

Что до Бахтияра, то он выступил сегодня с новыми заявлениями, явно полемизируя со вчерашней пресс-конференцией Хомейни. В беседе с корреспондентом французскойLe Matinон пригрозил: «арестовать и, возможно, казнить тех, кто призывает взяться за оружие и начать гражданскую войну».

— Если Хомейни в своих планах создания временного правительства перейдет от слов к делу, беды не миновать, — добавил премьер. — Они могут каждый день выходить на демонстрации, если хотят. Пусть себе, ведь когда-то надоест. Но мы откроем огонь, если они примутся выходить на улицы с оружием или бутылками с зажигательной смесью! А на следующее требование уйти в отставку я отвечу аятолле: «Дерьмо!» — продолжил Бахтияр. — Он может устроить себе в Куме свое правительство — очаровательный «иранский ватиканчик». Но настоящий кабинет я ему создать не позволю, и он это прекрасно знает».

Когда корреспондент попросил его прокомментировать политические взгляды Хомейни, премьер ответил довольно подробно: «Они абсурдны, поскольку для него все происходившее в течение последних 25 лет незаконно, включая национализацию иранской нефти. Я и сам говорил, что эти 25 лет были отвратительными, диктаторскими и продажными. Но перейти от одной диктатуры к другой, к диктатуре мракобесия? Нет! Я сделал все, чего желал Хомейни. Освобождение заключенных и гладко прошедший отъезд шаха — это все моя работа. Начинается следствие по делам уличенных в проступках лиц, провозглашена свобода печати… Ну чего же он еще хочет? Никто не знает, что такое эта “исламская республика”, но, если судить по старым книгам, можно только содрогаться. Он ведь не признает ни права других политических сил на существование, ни демократии!»

В другом интервью — телевизионной съемочной группе из Канады — Бахтияр заявил, что смена правительства должна происходить через свободные выборы, а не «толпой истеричного народа на улице». Вновь назвав свой кабинет единственным законным правительством Ирана, он подчеркнул: «На компромиссы я могу согласиться, если Хомейни заведет речь о свободных демократических выборах. Но в принципиальных вопросах я не пойду на уступки ни шаху, ни аятолле».

Заявления решительные, но они не подкреплены реальной силой. От иранского «Керенского» отворачиваются даже генералы, и спасти его реноме пытаются лишь старые приятели из лагеря буржуазных либералов вроде Базаргана. Тот, видимо, все еще верит в возможность как-то привлечь Бахтияра к участию в будущем правительстве.

5 февраля 1979 года

Сегодня в Тегеране появился еще один премьер-министр — пока, правда, без правительства.

Созвав в своей резиденции на прессконференцию больше полутысячи журналистов, Хомейни провозгласил главой временного кабинета министров того, чья кандидатура давно обсуждалась в кулуарах и даже в печати — Мехди Базаргана.

Чтобы понять, на основании чего аятолла счел себя вправе назначать премьера, приведу полностью текст его письма, зачитанного на пресс-конференции.

Во имя Бога, Милостивого, Милосердного.

Г-н Мехди Базарган!

По предложению Революционного совета, исходя из религиозных и юридических полномочий лидера движения, предоставленных мне абсолютным большинством населения Ирана на массовых митингах и широких демонстрациях, на основании Вашей приверженности священному учению ислама, на основании моей осведомленности о Ваших заслугах в национальной и исламской борьбе, без учета Вашей позиции в какой-либо партии или Вашей принадлежности к какой-либо определенной группе.

Я назначаю Вас главой временного правительства для надзора за делами страны и, в особенности, для проведения референдума по изменению политической системы в стране на исламскую республику, а также для созыва Учредительного собрания, состоящего из представителей народа, и для проведения выборов в Национальное собрание в соответствии с новой конституцией.

Вам надлежит с учетом изложенных мною конкретных условий как можно скорее назначить и представить членов нового правительства.

Все государственные служащие, армия и народ по своему долгу обязаны полностью сотрудничать с Вашим временным правительством и соблюдать дисциплину, необходимую для осуществления священных принципов революции и реорганизации страны.

Я молю Бога о Вашем успехе и успехе временного правительства в этот критический и исторический момент.

Рухолла Мусави-Хомейни

Свое письмо аятолла на преминул подкрепить и устно. «Новое правительство, — сказал он, — не обычный кабинет, а кабинет, созданный на основании исламских законов, и поэтому всякий, кто выступит против него, будет проклят Богом и наказан исламским судом».

Подчеркнув, что правительство Бахтияра не в состоянии вытянуть страну из кризиса, до которого Иран довела династия Пехлеви, аятолла ответил и на вопрос о возможном отказе армии признать Базаргана руководителем: «Армия этого на сделает. А если и сделает, то будет наказана Богом и мусульманским законом. О наказании виновных мы объявим тотчас же».

Базарган тоже зачитал короткое заявление, в котором согласился принять на себя перечисленные в письме Хомейни обязанности.

Журналистам не дали возможности задавать много вопросов. Новый премьер ответил только на два: отказался прокомментировать сообщения о своих контактах с Бахтияром и подчеркнул, что сделает кабинет не «теневым», а самым настоящим, несмотря на угрозы шахского премьера.

В заключение пресс-конференции Хомейни призвал иранцев выйти на следующий день на мирные демонстрации и выразить поддержку Базаргану и его будущему правительству. Не знаю уж каким образом, но этот призыв, как и известие о назначении Базаргана, молниеносно облетел Тегеран. Когда я вместе с другими журналистами покидал «Рефах», вокруг царило ликование. По переулкам бежали люди, крича: «Базарган, Базарган — премьер-министр Ирана!» На пыльном пустыре, где я оставил машину, собралась толпа. На экране переносного телевизора, поставленного на крышу чьего-то автомобиля, шла в записи только что состоявшаяся пресс-конференция: работала маленькая телестудия из штаб-квартиры Хомейни, транслировавшая передачи на близлежащие кварталы.

Кстати, покидать штаб хомейнистов журналистам пришлось необычным путем. Все переулки были перекрыты людьми, которые сразу откликнулись на призыв к демонстрации, и нас направили в обход… по крышам. Поднявшись по деревянной приставной лестнице на глинобитную крышу соседнего дома, спускаемся во внутренний дворик, где копошатся чумазые детишки и моют алюминиевые тазы невозмутимые женщины в чадрах. Оттуда через калитку гуськом переходим в соседний дом, а уже из него — в переулок.

Пресс-конференция закончилась, когда на город опускалась темнота. Ночью Тегеран долго не мог успокоиться. Несмотря на комендантский час, который никто не отменял, группы людей маршировали по улицам с криками поддержки Базаргана.

В этот день газеты пришли к выводу: страна еще на несколько шагов приблизилась к гражданской войне. Американский эмиссар Хайзер улетел из Ирана на

6 февраля 1979 года

Интересно посмотреть, как отреагировали на появление параллельного премьера все стороны иранского конфликта.

Бахтияр ерепенится. Вот что он наговорил в меджлисе, выступая после одобрения нижней палатой парламента двух законопроектов: о судебном преследовании «нарушителей прав человека» и о роспуске САВАК:

— Мне нечего сказать о правительствах, существующих лишь в воображении, пока они остаются шуткой или пустыми разглагольствованиями. Но если они дойдут до действия, то я отвечу противодействием. Я назову поименно и разоблачу тех, кто выступает против народа!

Думаю, долго искать антинародные элементы Бахтияру не придется. Выйдя на улицы, народ уже показал, за кого и против кого выступает. А иранскому «Керенскому» остается только повторять свой лозунг: «Иран — одна страна, одно правительство и одна конституция», — и заявлять, что он не перестанет быть премьерминистром, «даже если все депутаты парламента подадут в отставку». Что касается бахтияровских угроз, то они никого уже не страшат. Скорее, бояться надо ему. Ведь и на это заседание меджлиса ему пришлось добираться на военном вертолете: улицы полны народа, который приветствует его соперника.

Откликнулась на новый поворот событий и армия. Гвардейцы на грузовиках пытаются — довольно робко и без особой надежды на успех — продвинуться в район меджлиса и оцепить кварталы, где обосновался Хомейни со своим штабом. Войска охраняют теперь только ключевые объекты, не обращая внимания на шествия и скопления народа.

Штаб верховного главнокомандующего выступил с заявлением, в котором предупредил, что самые суровые меры будут приняты в отношении тех, кто в печати оскорбляет шахиншахские вооруженные силы и ослабляет их боевой дух.

Несмотря на отмену цензуры, военные не покидают редакционные помещения тегеранских газет. Но иранских журналистов это, по-моему, нисколько не смущает. Статьи и репортажи в печати появляются самые откровенные — и про шаха, и про генералов, и про Бахтияра. Военная администрация собралась было арестовать за несколько публикаций Али Асгара Хадж-Сейед-Джавади, руководителя либеральной политической группы «Джомбеш», но тот скрылся. По городу прошел слух об аресте этого популярного еще в шахские времена защитника попавших в тюрьму противников монархического режима, и поднялась буря протестов — и в печати, и в демонстрациях. Ордер на арест Хадж-Сейед-Джавади отменили.

Монархисты ответили на решение Хомейни созданием еще одной партии под названием «Фронт национального единства». Объявление об этом в печати стало, однако, единственным проявлением его активности. От прохожего на улице я услышал такой комментарий: «Коллективным членом туда записалась САВАК!»

Весьма сдержанно к назначению Базаргана отнеслись левые группы. Организация партизан-федаинов вновь напомнила об опасности попыток монополизировать революционное движение и оттолкнуть от строительства нового Ирана нерелигиозные политические силы. Революционный совет, говорится в заявлении федаинов, должен быть гласным, а не тайным и назначенным неизвестно кем, как сейчас. Его следует избирать миллионам участников забастовок, то есть теми, кто и изгнал шаха из страны.

В поддержку такого мнения выступил и аятолла Талегани, который провел не один год в шахских тюрьмах. Сегодня на встрече с журналистами он сказал:

— Наша революция никак не может быть против коммунистов. В борьбе против деспотии они отдавали жизнь, переносили пытки и долгие годы тюрьмы. Поэтому, несмотря на идеологические расхождения, между нами нет разногласий в общей борьбе.

Не в первый раз бросая вызов хорошо известным взглядам Хомейни, этот аятолла подчеркнул, что будущее «исламское правление» должно быть основано на принципах свободы и справедливости, и коммунисты в Иране могут быть свободными как в отношении идей, так и в организационном отношении. Талегани знает, о чем говорит. Ни один из представителей шиитской богословской верхушки не пострадал от шахского режима больше, чем этот невысокий спокойный человек с добрыми глазами за стеклами очков.

Журналистам, наводнившим в эти дни Тегеран, впору разорваться. На все интервью, брифинги, встречи и беседы никак не успеть. Из дома Талегани я спешу в штаб хомейнистов, где опять созывают пресс-конференцию. Это мероприятие, похоже, становится ежедневным.

На этот раз встречу с журналистами проводил прибывший с Хомейни в одном самолете из Парижа Ибрагим Язди. Иранец по происхождению и американец по паспорту, врач-онколог из Техаса примкнул к свите лидера иранского исламского движения совсем недавно, во Франции, в последние месяцы зарубежного пребывания аятоллы. Он быстро поднялся до статуса личного секретаря-переводчика и даже принял непосредственное участие в разработке принципов «исламской республики».

Вместе с Садеком Готбзаде, развязным и наглым модником, Язди выглядит «белой вороной» среди окружающих Хомейни «чалмоносцев».

Кажется, эти деятели нужны рвущимся к власти шиитским богословам лишь временно. Вот и сейчас Язди ведет пресс-конференцию под пристальным наблюдением двух сидящих по бокам мулл.

Нового он не сказал ничего. Зачитал поздравления Базаргану, поступающие со всего Ирана и из-за границы — в том числе от «лидера ливийской революции» Муаммара Каддафи и главы Организации освобождения Палестины Ясира Арафата.

Язди снова подчеркнул, что сторонники Хомейни рассчитывают добиться целей ненасильственным путем и прибегнут к вооруженной борьбе только в случае неудачи мирных методов. Отвечая на вопрос о возможном военном путче, он сказал:

— Угроза переворота близка и значительна. Перспективы далеко не розовые. Но раскол в армии делает шансы на успех переворота небольшими.

Поздно вечером слушаю радиосообщения о том, как прошли демонстрации в поддержку Базаргана в провинциях. Почти везде они завершились без инцидентов. Только в Захедане отмечены столкновения с войсками и полицией, три человека убиты, около тридцати ранены. Тринадцать раненых насчитали и на нефтепромыслах в Агаджари. Там положение осложняется тем, что между рабочими-нефтяниками происходят постоянные трения. Часть из них поддерживает Хомейни, а другая часть, вслед за левыми силами, требует участия забастовщиков в решении судеб страны и отказывается признавать полномочия присланных из Тегерана эмиссаров хомейнистского штаба.

7 февраля 1979 года

«Исламская республика» Хомейни постепенно становится более реальной в Иране, чем правление Бахтияра. Сотрудники министерств и ведомств, где по коридорам попрежнему расхаживают военные патрули, начали спешно разрабатывать рекомендации по работе для будущих членов правительства Базаргана. Делегации госслужащих зачастили в штаб хомейнистов с заверениями в преданности будущей власти.

Не дожидаясь формального перехода от монархии к республике, жители иранских городов и деревень перестраивают жизнь поновому. Муниципалитеты крупнейших центров, таких как Шираз, Исфахан, Мешхед, перешли под контроль местных комитетов, в которые включены как муллы, так и члены молодежных боевых дружин.

Штаб-квартира исламистов пополнилась профессиональными военными. Бывший начальник Главного управления кадров вооруженных сил генерал А. Назем сообщил, что предоставляет Хомейни сведения о закулисных махинациях в шахской армии. Видную роль там играет, по слухам, и генерал Мохаммад-Вали Гарани, уволенный шахом из армии

Но пострадавшие при шахе генералы — это одно, а занимающие высокие посты военачальники — совсем другое. Начальник штаба верховного главнокомандующего Аббас Гаребаги выступил сегодня перед выпускниками кадетского корпуса. Он предупредил: военные не должны вмешиваться в политику, памятуя о главной своей задаче — сохранении единства, сплоченности и боеспособности вооруженных сил. Помимо защиты независимости и территориальной целостности страны армия обязана поддерживать конституцию и законное правительство.

Недвусмысленная поддержка, которую по поручению всего генералитета Гаребаги выразил Бахтияру и шахской конституции, маскирует активную закулисную деятельность. Близкие к Хомейни лица и, в частности, Базарган не прервали общения с Бахтияром и представителями военного командования.Tehran Journalдаже пишет о «значительном прогрессе» на этих переговорах. Компромисса между религиозными экстремистами и экстремистами военными, считает газета, добиться несложно, их может объединить осознание общей угрозы в лице левых сил.

Газеты рассуждают о соглашении хомейнистов с Бахтияром как о близкой и реальной возможности. Бахтияр, предполагают иранские обозреватели, может через парламент или Регентский совет как-то оформить свою отставку — непременно «конституционным путем» — и передать власть Базаргану, оговорив для себя место в системе управления страной.

Через несколько месяцев брат известного публициста адвокат Ахмад Садр Хадж-Сейед Джавади опубликует текст заявления об отставке, якобы согласованный Бахтияром. Вот дословный перевод этого нескладного документа, который последний шахский премьер хотел подписать 8 февраля, но потом отказался от этого плана.

Вследствие того, что исламское движение иранского народа ценою крови, пролитой молодежью, стоит на пороге победы; поскольку решающее большинство иранцев выразило полное доверие своему великому вождю имаму Хомейни; по причине того, что правительство нижеподписавшегося д-ра Шапура Бахтияра не пользуется в настоящий момент поддержкой большинства народа; данное правительство заявляет о своей отставке народу, возглавляемому имамом Хомейни, и — ввиду своих заслуг в отстаивании высших национальных интересов за короткий срок своего существования — надеется, что и впредь сможет рука об руку с народом следовать по долгому пути грядущих успехов.

Примечательно, что следовать с иранским народом по пути «грядущих успехов» захотел и шах. Сегодня в марокканском городе Марракеш в интервью корреспонденту лондонскойDaily Mailон упомянул о желании «протянуть руку и начать диалог — будь то с правыми или левыми». После этого, по словам беглого монарха: «Все станет возможным, и все, что я сделал с 1941 года, окажется не напрасным».

Напомнив, что он остается правящим монархом и командует армией, шах признал, что «воры, мошенники и злоупотреблявшие властью привилегированные лица попирали ногами законы и разрушали Иран». После обещаний сурово наказать виновных в злодеяниях и злоупотреблениях он заявил, что «в течение 37 лет работал по 10 часов в сутки, чтобы вывести 35-миллионный народ из Средневековья в мир современных технологий». Призвав «не разрушать сделанное», он добавил, что его жизнь сейчас ограничена отдыхом и наблюдением за событиями в Иране.

Судя по высказываниям шаха, он попрежнему переоценивает свои силы и возможности. Пути назад, на родину, у него нет.

После обеда я еду на очередную прессконференцию в резиденцию Хомейни. На этот раз ее ведут два муллы — Мохаммад Мофаттех и Мохаммад Али Хади, оба — известные богословы. По их словам, выразить приверженность исламскому революционному движению к Хомейни приходят делегации не только рабочих, крестьян и служащих, но и военных в форме.

Другой интересный момент: они отвергли сообщения о переговорах между Базарганом и Бахтияром (никто из присутствующих журналистов им не поверил). Главный вопрос, который в растерянности задают друг другу иностранцы в Тегеране, — когда официально признавать правительство Базаргана их государствам? И надо ли его признавать вообще? Всем, кто пытается соблюсти дипломатический протокол, крайне мешает наличие двух кабинетов в Иране. Мофаттех и Хади ясного ответа на этот вопрос не дали.

Вечером узнаю еще об одном «подарке» военной администрации Тегерана его жителям: комендантский час сокращен еще на 60 минут и начинается теперь в 24 часа.

8 февраля 1979 года

Сегодняшняя пресс-конференция Шапура Бахтияра началась с обыска. Всех журналистов — а их набралось в зал канцелярии премьера не меньше двухсот — на входе подвергли тщательному личному досмотру. Да, видимо, у главы правительства и его охраны пошаливают нервы…

Привычно развалившись в кресле, Бахтияр принялся поливать грязью своих оппонентов и в первую очередь — шиитскую верхушку.

— Мои противники, — сказал он, — не имеют настоящей политической платформы. Их взгляды архаичны, полны фанатизма, догматизма и обскурантизма. Они ведут за собой массы людей, вооружая их лозунгами, которые те даже не понимают. Это не политика, это — диктатура.

Премьер сообщил, что через месяц намерен покончить с забастовками, а через шесть месяцев — провести всеобщие парламентские выборы. Но голосование, добавил он, можно будет организовать и раньше, если на улицах все будет спокойно. По словам Бахтияра, он готов согласиться на включение в свое правительство определенного числа сторонников Хомейни. Несколько дней тому назад между ним и Базарганом состоялся долгий телефонный разговор с обсуждением будущего страны, а сейчас контакты по телефону продолжаются с близкими к Базаргану лицами. С шахом у Бахтияра не было никаких контактов после его отъезда из Ирана.

Посыпались вопросы. Один журналист спросил, поддерживает ли правительство Бахтияра американская администрация. Премьер-министр долго изворачивался и в конце концов буркнул:

— Спросите Картера.

Бахтияра спросили, как он относится к захвату сторонниками Хомейни ведущих государственных учреждений и ведомств, включая даже министерство иностранных дел.

— Ну, МИД нам из всех министерств нужен меньше всего, — ответил он. — Кстати, правительство в стране должно быть одно. Я власть уступать не собираюсь, так почему бы Базаргану не передать свою власть мне? Об источнике своей «власти» — шахе — Бахтияр предпочитает не вспоминать и на все вопросы о нем отвечает привычными ссылками на конституцию и на свою ответственность за судьбу Ирана.

— Если я уйду, то пострадаю не я. Пострадают в первую очередь весь народ и хозяйство всей страны. Иран окажется на грани распада! Спросите народ! Спросите маленького мальчика, плачущего на улице из-за того, что его обидели сторонники методов террора. Спросите их: хотят ли они продолжения беспорядков?!

Народ, как мне представляется, спрашивать нет смысла. Он в эти дни ясно показал, за кем следует. Но вот плачущего мальчика на улице я действительно нашел, и притом совсем недалеко от канцелярии премьер-министра. Следуя рекомендации Бахтияра, я спросил его:

— Какие террористы тебя обидели?

Выяснилось, что причина слез — старшие братья, которые отказались взять его с собой на демонстрацию. Утерев рукавом глаза и нос,

Город сотрясает скандирование: «Привет назначенному имамом премьер-министру Базаргану!», «Да здравствует народный премьер!», «Долой американского прислужника Бахтияра!» По оценке иранских журналистов, в сегодняшнем шествии участвует около трех миллионов человек. На фоне людской массы как-то не смотрится проведенный вчера в зале для игры в бадминтон митинг сторонников Бахтияра и конституции. На том митинге объявили о создании еще одной партии — «народно-кооперативной».

Вчера собрание монархистов охраняли полицейские и солдаты, а сегодня вдоль трассы народного шествия порядок поддерживают группы молодых добровольцев с повязками на рукаве. Они же регулируют и движение транспорта — пока неумело, но с энтузиазмом. Войска и полиция не отважились появиться вблизи маршрута демонстрации. Только военные вертолеты продолжают кружить над городом.

Дойдя с колонной демонстрантов до главного входа на территорию университета, вижу занимательную сценку. На крыше машины рядом с большим громкоговорителем стоит молодой мулла в полном облачении и кричит в микрофон:

— Мусульмане! Не обращайте внимания на митинг в университетском городке! Он не религиозный! Все, кто пришел поддержать Базаргана — на площадь Свободы!

Площадью Азади (Свободы) участники революционного движения называют теперь площадь Шахъяд (Память о шахах), где высится арка, построенная в честь 2500-летия иранской монархии.

Пройти мимо кампуса после такой «рекламы» я, разумеется, не мог. И не пожалел, когда пробрался за ворота. Здесь собрались больше двадцати тысяч членов и сторонников Организации партизан-федаинов иранского народа. Их партия выросла и окрепла в годы страшных преследований всякого свободомыслия. В глубоком подполье, теряя молодых последователей коммунистической идеологии в застенках и пыточных камерах, федаины вели партизанскую борьбу против шаха и его американских покровителей. Вот и сейчас митинг, который они организовали в университетском городке одновременно с демонстрацией хомейнистов, посвящен девятой годовщине первого вооруженного столкновения федаинов с шахскими силами у местечка Сиякаль.

Рядом с портретами федаинов, павших от рук режима, вижу транспаранты: «Да здравствует героический рабочий класс Ирана!», «Пусть крепнет единство всех революционных сил страны!» Атмосфера бодрая, боевая. Призывами положиться в борьбе на волю Аллаха здесь и не пахнет. Это праздник для тех, кто верит, что классовая борьба за счастливое будущее иранского народа не кончилась с бегством шаха, что предстоят еще федаинам и бои, и подполье, и горечь поражений, и предательство бывших товарищей…

А колонны следуют мимо. Тон на демонстрации задают муллы, все больше входящие во вкус политической, а не только идейной власти над массами верующих мусульман. Организаторы из штаб-квартиры Хомейни предложили собравшимся на площади принять резолюцию, поддержав каждый пункт «такбиром» — троекратными возгласами: «Аллах велик!», что тегеранцы с воодушевлением и проделали.

Текст этого документа интересен как первая отчетливо сформулированная программа хомейнистов по захвату власти. Приведу его полностью.

Сейчас, когда героическая борьба мусульманского народа Ирана достигла нового накала и наш любимый вождь поставил во главе временного правительства одного из верных мусульман, мы принимаем следующую резолюцию:

1. Бегство шаха, возвращение вождя революции Хомейни на родину и провозглашение временного правительства мы рассматриваем как первые шаги к полной победе народной революции. В то же время мы считаем, что иранский народ должен продолжить борьбу до полной победы, то есть до полной ликвидации деспотического режима и провозглашения исламской республики.

2. Мы всесторонне поддерживаем решение вождя революции назначить Мехди Базаргана главой временного правительства.

3. Мы призываем силы порядка, вооруженные силы, жандармерию и полицию как можно скорее заявить о своем подчинении Мехди Базаргану и его правительству, которое поддержал весь иранский народ.

4. Мы призываем служащих канцелярии премьер-министра, министерств и других государственных организаций, уже заявивших о поддержке иранской революции, подчиняться только указаниям нового правительства, которое поддерживает весь иранский народ, и одновременно дать понять незаконному правительству, что его никто не признает.

5. Мы предупреждаем незаконного премьерминистра и его незаконное правительство, чтобы они больше не противопоставляли себя иранскому народу и как можно скорее ушли в отставку.

6. Мы требуем, чтобы все члены меджлиса и сената, которые были избраны незаконно, ушли в отставку и покинули здания, принадлежащие иранскому народу.

7. Мы объявляем всем странам мира, что с этого момента только те договоры и соглашения имеют силу в глазах иранского народа, которые были утверждены временным правительством.

Это уже не просто планы на будущее. Это ультиматум государственному и военному аппарату старого режима. Фактически это — провозглашение нового строя, опирающегося не на законы или вооруженные силы, а на многотысячные толпы, готовые на весьма решительные действия.

Силу за собой Хомейни почувствовал и не опасается больше военных переворотов или угроз Бахтияра. Сегодняшняя манифестация стала демонстрацией этой силы, ответом на парады гвардейцев в Ниаваране и полеты «фантомов» над Тегераном.

Одновременно шествия и митинги прошли во множестве городов, перечень которых занял целую колонку в вечерних газетах. Сообщения о жертвах столкновений поступили только из Гомбеде-Кавуса и одной деревни около Арака. Интересно, что у значительного числа участников демонстраций настроения далеко не мирные, и призывы к отказу от насилия при переходе к республиканскому строю многих не удовлетворяют. В ряде мест население выступило под лозунгом: «Да здравствует день, когда Хомейни объявит джихад!» Некоторые при этом потрясают оружием, захваченным при штурме полицейских участков и жандармских постов.

9 февраля 1979 года

С утра снова иду в университет, где должен выступить Базарган. Сейчас этот комплекс зданий в парке в самом центре Тегерана называют университетом только по привычке. Занятия давно не проводятся, и аудитории принадлежат многочисленным политическим группам и партиям — вооруженным и политическим, легальным и подпольным. У ворот — четырех причудливо изогнутых модернистских бетонных арок — привычная суета. Много торговцев с лотками на колесиках. Громче всех кричат продавцы излюбленного зимнего угощения тегеранцев — отварной свеклы. Едят ее горячую тут же, стоя, получив из рук лоточника порцию нарезанной на кусочки и присоленной свеклы в мисочке и пластиковую вилку. Тротуар заполнили наспех построенные киоски: здесь и горячий чай, и сок, и бутерброды. Здесь же торгуют книгами и магнитофонными записями.

Один из продавцов кассет специализируется на записях лекций Али Шариати. Группа молодых людей тщательно переписывает в тетрадки содержание огромного плаката, где сказано, в какой последовательности надлежит слушать и изучать эти 27 лекций общей продолжительностью около шестидесяти часов.

Умерший в Лондоне в 1977 году Шариати — личность весьма оригинальная. Молодой переводчик, социолог и публицист, он пытался соединить в своем учении принципы ислама и строительства справедливого общества в современном понимании. Результат — страшно популярная среди иранской молодежи теория «красного

Уже у ворот Тегеранского университета начинаешь понимать, почему одна из столичных газет назвала этот бывший вуз «Иранским Гайдпарком», а другая — «Дверью в революцию». То тут, то там видны группы оживленно спорящих людей. Главная тема — политика.

Антишахское движение чрезвычайно быстро политизировало иранцев. Если раньше, проходя по улице, чаще всего можно было слышать какие-то цифры: сколько чего, почем купил, продал, то теперь до слуха долетает: «прибавочная стоимость…», «Сартр и экзистенциализм…», «методы классовой борьбы и компромиссы…». Политика стала повседневной заботой каждого иранца, от нее не отмахнешься, стоя в лавочке за прилавком или протирая штаны в конторе.

На стенах учебных корпусов и на высокой ограде университетского городка объявления: «Речь г-на Банисадра», «Выступление аятоллы Лахути», «Требуются медикаменты для раненых». Рядом плакаты: «Долой кабинет Бахтияра!», «Даешь исламскую республику!», «Казнить американских наемников!», «Освободить арестованных летчиков!» Немного в стороне: «Кто срывает листовки и плакаты — боится свободного выражения воли народа!»

Студент-химик, окружив себя бутылями и мензурками, объясняет жадно слушающим подросткам, как делать самодельные бомбы и зажигательные смеси. Чуть подальше заросший бородой парень орет что есть мочи, взобравшись с ногами на свой лоток:

— Майки молодежные! Против пуль и танков!

Мне — дальше, к крыльцу университетской мечети, с которого выступит Базарган. Все ждали, что он огласит состав нового кабинета, но этого не произошло. Взамен «параллельный премьер» зачитал поэтапную программу:

1. Переход власти в руки временного правительства.

2. Нормализация обстановки и восстановление порядка.

3. Возрождение административных и хозяйственных органов.

4. Выборы в учредительное собрание и всеобщий референдум по утверждению новой конституции.

5. Выборы меджлиса.

6. Отставка временного правительства и передача власти президенту и новому кабинету.

Базарган призвал народ продолжать забастовки, но подчеркнул, что «оружие исламского движения — это истина, справедливость и вера». Армию и силы безопасности он пристыдил (так и хочется написать — «пожурил») за расправы над безоружными соотечественниками, но добавил, что вооруженные силы должны оставаться «едиными и мощными, неотделимыми от народа».

Правительство Бахтияра он подверг критике как «незаконное, назначенное незаконным шахом и утвержденное незаконным парламентом». Однако чуть ли не в следующем предложении Базарган предложил Бахтияру министерское кресло во временном правительстве при условии, что тот откажется от притязаний на власть.

Вслед за Хомейни Базарган предложил депутатам парламента признать, что они не представляют народ, и подать в отставку. По его словам, действующая конституция неприемлема, поскольку она категорически запрещает изменять два принципа: государственную религию Ирана и монархический строй правления, а как раз последний и ликвидируется сейчас народом.

И еще примечательный момент — будущий строй в Иране он назвал «исламской демократической республикой». В такой формулировке можно разглядеть противоречие с убеждениями Хомейни, для которого «демократический» — ненавистный и запретный термин.

После выступления Базаргана участники митинга числом до сорока тысяч прошли демонстрацией по нескольким улицам.

А на другом конце города на стадионе «Амджадие» состоялся еще один митинг. Там собрались сторонники бахтияровского правительства — снова под вывеской защиты конституции. Главный лозунг этого мероприятия — «Бахтияр, не оставляй свой окоп!». Хотя стадион охраняла чуть ли не рота солдат, автомашины участников, оставленные неподалеку вдоль тротуара у стены американского посольства, застряли там на ночь — почти у всех были проколоты шины.

Можно с полным основанием заключить, что к 9 февраля 1979 года иранская монархия, просуществовавшая два с половиной тысячелетия, фактически оказалась низложенной. Ни одна из весомых политических сил, если не считать крошечные группы фанатичных офицеров-роялистов, не помышляла всерьез о возвращении на трон Мохаммада Резы Пехлеви или, скажем, его сына Резы.

Главным содержанием событий стала жестокая, временами прорывавшаяся на улицы борьба за заполнение политического вакуума, который образовался после бегства шаха. Как выяснилось, основными соперниками в этой борьбе стали не Базарган с Бахтияром и даже не вооруженные силы. Схватка пошла между клерикалами — сторонниками теократического строя во главе с Хомейни и лагерем левых сил, лагерем многоликим и разобщенным, но все же предлагавшим иранскому народу перспективу улучшения жизни на этом свете, а не в обществе гурий после смерти.

Когда вечером 9 февраля в Тегеране появились первые грозные признаки начала восстания, хомейнисты не располагали инициативой в решениях и действиях и попрежнему ориентировались на мирную сдачу позиций сторонниками монархии и Бахтияра. С другой стороны, левые силы, представленные в основном моджахедами и федаинами, сыграли ключевую роль в ускорении событий — в мобилизации разгоряченных масс на захват власти в столице и других городах.

В ходе революции левые столкнулись с огромными вызовами. Шло открытое противостояние с муллами, со злобным антикоммунизмом большинства клерикалов, с настойчивыми попытками «оградить» антишахское движение от сторонников коммунистической идеологии. Большинство сознательных элементов в левых организациях было вынуждено обходить молчанием эту травлю и делать в пропаганде упор на необходимость консолидации движения на антиимпериалистической платформе. На это их, кстати, нацеливали и «кураторы» из Международного отдела ЦК КПСС.

Такая тактика левых, их призывы к единству на почве совместной борьбы за демократию и прогресс не встречала отклика — за исключением нескольких деятелей шиитской верхушки вроде аятоллы Талегани. Открыто призывать к захвату власти во имя строительства социализма левые группы не могли, понимая, что такой подход приведет лишь к открытой конфронтации с религиозными деятелями, а затем и с массами верующих, которые слепо пойдут за аятоллами.

Когда сформированная по инициативе армейской контрразведки и САВАК «Коммунистическая партия Ирана» во главе с авантюристом Азариюном 9 февраля потребовала — явно в провокационных целях, — чтобы Базарган заранее четко определил место коммунистов в будущей республике, и пригрозила бороться за свои права, руководители федаинов предупредили в ответ, что народ не должен поддаваться на обманные маневры «проамериканских компартий».

За событиями никак не уследить. Когда в полночь должен был начаться комендантский час, в казарме хомафаров при учебном центре на авиабазе Доушан-Тепе в тегеранском районе Фарахабад вспыхнули беспорядки.

Как рассказывали потом очевидцы, стычка началась в результате спора сторонников исламской республики с монархически настроенными военнослужащими, и поводом послужил показ по телевидению записи репортажа о прибытии Хомейни в Иран. Наблюдавшие за авиатехниками гвардейцы вызвали подкрепление, и на десяти грузовиках в Фарахабад было срочно направлено подразделение гвардии. Это заставило хомафаров прекратить споры и занять общую оборону в казарме. Территорию гарнизона оцепили снаружи.

Впервые с сентябрьского объявления чрезвычайного положения правила комендантского часа

Пока приближенные аятоллы уговаривали народ разойтись и не давать армии повода к расправе, дело революции взяли в руки федаины. Больше восьми тысяч вооруженных боевиков направила эта организация на помощь восставшим, и вокруг авиабазы завязался настоящий бой, в котором к утру погибли не менее шестидесяти человек. Выстрелом в грудь был убит ближневосточный корреспондентLos Angeles TimesМоррис, среди раненых оказался и фотокорреспондент агентстваFrance Presse.

Не спали в ту ночь и мы. Но пробираться сквозь патрули в далекий район Фарахабад было нельзя: присутствие советских граждан на том месте, где иранские коммунисты превращали беспорядки в вооруженное восстание, могло стать козырной картой в руках врагов как Ирана, так и нашей страны.

Пятая глава

Восстание

Когда в наступленье твой враг перейдет,

Пускай все уловки и хитрости в ход.

С врагами врагов заключай ты союз.

Врагу из подобных не выбраться уз.

Саади[6]

10 февраля 1979 года

Какая ирония! В городе, охваченном народным восстанием, газеты рассуждают о «тупике революционного движения». УтренняяTehran Journalсфокусировала внимание не на сути событий, а на мнении деятелей, не игравших заметную роль в событиях последнего времени, и выступила с любопытной редакционной передовицей:

Вопрос «Монархия или республика?» завел иранскую революцию в тихую гавань. После периода драматического взлета: отъезда шаха, возвращения Хомейни и провозглашения временного правительства — темп движения заметно снизился.

Два главных противника выступили с речами, которые ненамного продвинули нас вперед. Даже демонстрации в минувший четверг были относительно слабыми. Возбуждение стихает. Волна революции бьет в твердую стену, медленно размывая ее, но даже близко не доходя до разгромного конца. Стену отличий привычной монархии от загадочной республики быстро не разобьешь, как показывает нынешнее снижение темпа. Ни Бахтияр, ни военные этого допускать не собираются.

А силы оппозиции показали впервые, что у власти улицы есть предел, приняли это и перешли к медленному закулисному давлению. Вчерашняя речь Базаргана показала, что он, возможно, будет действовать по-своему, а не под полным контролем Хомейни, что он может оставить дверь открытой для компромиссов и секретных переговоров.

Эти аналитические выводы делались в тот момент, когда тегеранцы спешили на помощь восставшим в Фарахабаде авиатехникам. Концентрируя внимание на словопрениях политиканов — вступивших в коалицию с муллами базаргановцев и отстаивающих конституционную монархию сторонников Бахтияра — газета за формой не увидела содержания, не учла главные в этот час факторы революционного движения.

О том, что происходило в иранской столице в ночь с 9 на 10 февраля, неплохое представление дают опубликованные много позже тексты докладов, которые поступали в координационный центр военной администрации от агентов, находившихся на улицах. Во некоторые из этих рапортов:

«Полночь. Перед 14-м полицейским участком собралась толпа численностью до трех тысяч. Разошлись без инцидентов».

«01.00. В районе Шемиран проходят разрозненные демонстрации».

«01.00. На подступах к Фарахабадским казармам наблюдаются скопления горожан численностью до двух тысяч. Начались стычки. Ранен один из демонстрантов».

Перестрелки вокруг казарм прекратились к 4 часам ночи, когда гвардейцы, исчерпав запас патронов, отступили под прикрытие танков и бронетранспортеров. Ранним утром бой возобновился. Снова — донесения агентов военной администрации:

«06.00. У ворот Фарахабадских казарм из толпы открыт огонь по охране. Несколько человек ранено, в том числе полковник Тавана».

«08.30. Столкновения у ворот казарм с участием групп студентов и других демонстрантов».

«09.00. В результате выстрелов со стороны гражданских лиц ранено семь охранников. Танк гвардейцев подожжен бутылкой с горючей смесью. Огонь быстро потушен».

«09.07. У охраны казарм кончились боеприпасы. Нападавшие предприняли атаку».

«09.15. Начался штурм штаба военновоздушных сил в Фарахабаде».

«09.30. Вооруженное нападение совершено на посольство США».

«09.50. В гарнизоне Эшратабад ранен сержант, когда по построенному на плацу личному составу был открыт огонь из-за забора».

«10.00. Из ворот третьего гарнизона авиабазы в Мехрабаде вышла группа военных в форме. Скандируя лозунги в поддержку Хомейни, они направились в сторону центра города». «10.10. На улице Валиахд около тысячи солдат и офицеров ВВС устроили митинг. Лозунги — в поддержку правительства Базаргана. Около кинотеатра «Монако» некий «комитет имама Хомейни» начал раздавать населению винтовки. Оружие отобрано у часового на улице Незамабад».

«10.45. Перестрелки переместились внутрь территории штаба военно-воздушных сил. Охрана докладывает о невозможности дальнейшего сопротивления».

«11.00. Гарнизон авиабазы Доушан-Тепе захвачен. Военнослужащие, открыв арсенал, выбрасывают оружие через забор населению».

«11.00. Командир учебного центра ВВС капитан Нушафарин-Джами роздал оружие хомафарам и призвал их атаковать гвардейцев».

«11.00. Около Мехрабада примерно 10 000 летчиков и солдат ВВС устроили сидячий митинг вместе с горожанами. Неизвестной группой захвачена больница «25 шахривара». Убит водитель машины скорой помощи, а остальные водители объявили в знак протеста забастовку. Персонал нескольких больниц отказывается принимать раненых военнослужащих».

С утра я помчался в штаб-квартиру хомейнистов, рассчитывая узнать что-то дополнительное о происходящем. Проехать туда было непросто. Повсюду строились баррикады из мусора, камней, пустых бочек, какого-то металлолома и досок. Как огневые рубежи эти невысокие завалы оставляли желать много лучшего, но, по замыслу горожан, они должны были помешать продвижению войск. Слышу крики: «Гвардейцы не пройдут!» Большинство тегеранцев, по их словам, готовятся к ночным боям.

В наскоро оборудованном пресс-центре не оказалось никого, кто смог бы выдать журналистам — а я оказался там не один — хоть какую-нибудь информацию. Такого развития событий здесь не ожидал никто, и никто не знал, как реагировать на полустихийное восстание, тем более что начали его левые группы.

Снова иду на улицы, к людям. Баррикад стало больше. Чтобы проехать из центра на запад в сторону аэропорта, мне потребовалось часа два с половиной. Машину то и дело останавливают, направляют в объезд. В нескольких местах я вижу небольшие митинги, причем в ядре некоторых — по нескольку военных, в основном из состава ВВС.

Действия хомафаров в этой революции чем-то напоминают выступления кронштадтских моряков в октябре 1917 года. И те тогда оказались самой революционной прослойкой в вооруженных силах. Здесь же инициатором восстания стал технический персонал ВВС.

В сторону Фарахабада проехать нет никакой возможности. О событиях там позднее напишет американский посол Салливан:

Схватка, которой мы опасались, стала реальностью. Она

В тот день я до глубокой ночи вместе с нашими агентами среди революционеров пытался вызволить американцев из бункера, в котором они оказались, как в западне. Мои усилия уже были близки к успеху, когда мне вдруг позвонили по международному каналу связи и открытым текстом передали послание Бжезинского, который спрашивал, не смогу ли я организовать военный переворот в целях подавления революции. Очень жаль, но мой ответ нельзя воспроизвести в печати.

В Иране воцарился хаос. Армия развалилась. Оружие солдат попало в руки разнородных элементов в составе революционных сил, которые после отъезда шаха в свою очередь принялись конфликтовать друг с другом.

Базарган и его правительство были неспособны восстановить порядок, а Хомейни, стремясь остаться номинальным вождем революции, не хотел отдавать никаких распоряжений, наперед зная, что они все равно не будут выполнены.

Радиоприемник в машине я не выключал. И вот — передают очередной приказ военного коменданта столицы. По его распоряжению, запрет появляться на улицах 10 февраля должен вступить в силу намного раньше, с 16:30, и продолжаться до пяти часов утра. Рахими предупредил, что в случае необходимости комендантский час будет продолжаться круглые сутки.

Пока я ехал в корпункт, чтобы передать в Москву сообщение о ночных боях, строительстве баррикад и новых указаниях военных властей, с воззванием выступил и Хомейни. Как и ожидалось, оно было не революционным призывом, а только предупреждением и угрозой в духе предыдущих высказываний аятоллы.

Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!

Отважный народ Ирана! Уважаемые жители Тегерана!

Как вам известно, я настаиваю на мирном решении иранских проблем. Однако, поскольку аппарат тирании и насилия чувствует себя закономерно обреченным, он прибег к преступлению: напал на героический исламский народ в городах Горган и Гомбеде-Кавус, устроив там массовые убийства. В Тегеране гвардейская дивизия неожиданно атаковала примкнувшие к народу военно-воздушные силы, которые с народной помощью храбро победили ее.

Я осуждаю это бесчеловечное нападение гвардии. Путем такого братоубийства они желают сохранить в нашей стране засилье иноземцев и возвратить на место грабителей.

Хотя я еще не отдал приказ о священной войне и хочу сохранения мира и решения проблем народным единогласием в рамках закона, терпеть такое варварство не могу. Я предупреждаю: если вы не оставите это братоубийство и если гвардейская дивизия не вернется на место, если армейское командование не воспрепятствует этим проявлениям вражды, то я приму свое последнее решение, уповая на Господа. Ответственность ляжет на непокорных и преступников.

Я хочу, чтобы героический народ Тегерана сохранял спокойствие и порядок вкупе с бдительностью перед лицом происков врага, если силы напавших отступят.

Но надо быть бдительными и в готовности защитить ислам и мусульманские принципы. Сегодняшнее заявление военной администрации является вызовом и нарушением шариата, и народ ни в коем случае не должен ему подчиняться.

Дорогие братья и сестры! Не поддавайтесь страху, так как по воле Бога победит правое дело. Я прошу у Всевышнего победы для исламской нации. Мир и благословение Аллаха на вас.Рухолла Мусави-Хомейни.

Пусть установится строй исламской справедливости!

На роль вождя революции аятолла никак не претендовал и явно боялся вооруженного народа. Возбужденные и настроенные побоевому тегеранцы не обратили никакого внимания на призывы аятоллы к сохранению порядка и мирным методам. Они взяли из воззвания только сигнал к нарушению комендантского часа и интерпретировали его шире, чем хотелось Хомейни, решив продолжать уличные выступления в течение всего дня.

Со строительства баррикад молодежь переключилась на штурм опорных пунктов старого режима, поначалу — мелких. За день были захвачены и разоружены семь полицейских участков. Я видел, как после штурма участка на улице Шах Реза из его окон и дверей выбрасывали кучи бумаг, часть из которых имела гриф «Совершенно секретно». Документы усеяли тротуары и проезжую часть.

За здание Дворца правосудия шел настоящий бой, долгий и упорный. К пяти часам вечера все въезды в столицу контролировались вооруженными отрядами населения. Отряды эти ориентировались на слухи о приближении к городу бронетанковых колонн монархистов из других городов. В 22 больницы Тегерана поступило 175 убитых и 664 раненых.

Ход событий 10 февраля внушает тревогу — по весьма сходным или совпадающим причинам — как религиозному руководству во главе с Хомейни, так и наблюдателям-американцам. Вот что писал по этому поводу еженедельникTime:

Вспышка кровавых столкновений между солдатами и вооруженным населением привнесла два тревожных фактора в иранскую политическую ситуацию. Один заключается в том, что воинствующие марксистские силы могли оказаться сильнее, чем полагали посторонние наблюдатели. Второй фактор — возможность того, что Хомейни не располагал полным контролем над революцией, которую до сих пор он направлял со значительным искусством.

Аятолла не издал никаких призывов браться за оружие. Более того, многие муллы на улицах просто умоляли горожан понять, что время вооруженной революции не настало.

Автомобили с громкоговорителями, посланные, по некоторым данным, самим Хомейни, кружили по району около авиабазы, передавая настойчивые просьбы к демонстрантам — разойтись по домам, но слова из динамиков заглушались звуками боя и сиренами санитарных машин.

Разойтись по гарнизонам призывал гвардейцев и хомафаров аятолла Талегани. Призывы решать конфликт мирным путем поступили из Кума от аятоллы Шариатмадари.

Но делавшая революцию молодежь отказывалась повиноваться богословам, и шиитским лидерам пришлось задуматься над тем, как обернуть выходившие из-под контроля события себе на пользу и не потерять репутацию борцов против шахской деспотии.

Находясь на улице среди восставшего народа или сидя у радиоприемника, журналистам, конечно, невозможно было узнать о закулисной возне политиков. Лихорадочная деятельность американцев, Бахтияра, генералов и ближайшего окружения Хомейни стала проясняться только много времени спустя, когда в печать просочились свидетельства очевидцев или участников тайных совещаний и встреч.

Бахтияр поспешил созвать в своей канцелярии Совет национальной безопасности. На этом заседании, где большинство участников составляли военачальники, премьер-министр заявил, что вооруженные силы стоят перед выбором: либо защищать монархию и сражаться, либо капитулировать и согласиться на провозглашение республиканского строя, чтобы избежать колоссального кровопролития.

Это предложение буквально взбесило генерала Абдольали Бадреи — командующего сухопутными войсками и бывшего командующего шахской гвардией. По неподтвержденным сведениям, перед бегством из Ирана шах оставил Бадреи подписанный заранее указ, который назначал генерала главой правительства. Указ должен был вступить в силу в том случае, если военный путч окажется неизбежным ради сохранения монархии. После слов Бахтияра

— Я не предам шаха!

— Какого шаха? — ответил Бахтияр. — Шаха, который развалил эту страну? Кто стал величайшим негодяем и подлецом в мире?

Бадреи схватился за пистолет, но вмешавшийся в перебранку Гаребаги помог разоружить коллегу и выдворить его из комнаты.

После этого Бахтияр, который, видимо, верил, что армия повинуется его приказам, отдал распоряжение собрать всех военнослужащих в казармы и не вмешиваться в уличные беспорядки. Генералы, посовещавшись, объявили, что смогут выполнить это указание только через 24 часа. Бахтияр согласился и немедленно позвонил Базаргану и сказал, что готов уйти в отставку, но требует лишь полной публикации своего заявления об этом.

Однако события, а точнее — бросившиеся на штурм воинских гарнизонов отряды моджахедов и федаинов — сорвали договоренность политиков об упорядоченном и плавном переходе власти.

Последним оплотом Бахтияра на его посту оставались офицеры, которые видели в нем единственную, хотя и чрезвычайно слабую возможность сохранить монархию и монархические вооруженные силы. Когда же Бахтияр в присутствии генералов склонился к идее республики, они отвернулись от последнего шахского премьера и примкнули к Гаребаги, который давно вел переговоры с шиитской верхушкой. Республика Хомейни показалась армейскому командованию гораздо реальнее, чем правительство Бахтияра, заслужившее в эти дни в Тегеране меткое определение: «Нечто чуть большее, чем телефонный аппарат».

Журнал «Омиде Иран» без указания на источники информации впоследствии напишет, что за несколько дней до восстания Гаребаги договорился с представителями Хомейни о сдаче вооруженных сил. Противники той договоренности генералы Бадреи и Биглари были убиты при загадочных обстоятельствах в разгар восстания: один в собственном кабинете, а второй якобы личным шофером.

Призывы мулл к сдержанности и мирным путям решения проблем косвенно подтверждают наличие такой договоренности. Гаребаги от имени будущего правительства обещал другим генералам личную неприкосновенность в случае добровольной сдачи, но, как оказалось потом, спокойно сложившие оружие и не пожелавшие скрыться военачальники во главе с Рахими были, несмотря на гарантии, расстреляны. Сам Гаребаги исчез после восстания со сцены, однако, по свидетельству анонимных источников, стал на время кем-то вроде военного советника при хомейнистах — разумеется, инкогнито.

Днем Бахтияр выступил в сенате. Обвинив все иранские газеты во лжи, он заявил, что пресса использует предоставленную ей свободу для клеветы и подстрекательства. По его словам, ни одного военнослужащего не было отдано в последние дни под трибунал за участие в демонстрациях, как утверждали журналисты. (В штаб-квартире Хомейни сегодня я видел плакат: «Вчера за участие в демонстрациях расстреляли 245 авиатехников»).

Бахтияр сказал, что «чуждые элементы, оппортунисты и конъюнктурщики мешают проводить революцию в рамках законности и конституции», и продолжил: «Определенные силы пытаются осуществлять революцию внутри революции, чтобы поставить у власти нового диктатора… Хомейни, — добавил он, — потерял контроль над положением, но я буду любой ценой сопротивляться восстанию».

С какими силами премьер намерен сопротивляться воле народа, непонятно. Все свидетельства говорят о распаде армии. С одной стороны, широко распространилось дезертирство. На территории одного из столичных гарнизонов к вечеру осталось всего семь солдат. Большая группа военнослужащих опубликовала в газетах заявление солидарности с народом. Укрывавшиеся в воинских частях американцы стали бояться и иранских военных, предпочитая прятаться в городе. Часть из оставшихся в Иране семи тысяч американцев пришлось эвакуировать с базы Доушан-Тепе на вертолетах.

С другой стороны, некоторые из проамерикански настроенных иранских военных завершают переброску за границу самого ценного и секретного вооружения из накопленного шахом в стране арсенала. В Саудовскую Аравию перелетели истребители «томкэт» с ракетами «финикс». На транспортных «геркулесах» вывезена аппаратура со станций электронного шпионажа. Вся эта операция, по даннымFigaro, завершилась к 9 февраля.

Вплоть до этого дня американцы фактически хозяйничали на многих иранских военных объектах, и потому трудно сказать, насколько в этой эвакуации замешаны известные симпатиями к США некоторые члены Совета исламской революции. Во всяком случае, слухи об этом в Тегеране ходят упорные. Недаром Салливан в приведенном выше отрывке из воспоминаний указывает на своих «агентов среди революционеров», имея в виду непосредственное окружение Хомейни и Базаргана.

По сообщениям из провинций, столкновения шли повсюду. В поддержку восставших в Тегеране хомафаров выступили участники демонстраций в других городах. И везде — призывы к Хомейни объявить, наконец, священную войну. В Тебризе, Мешхеде, Исфахане, Керманшахе, несмотря на комендантский час, жители выходили на улицы, скандируя: «Превратим переворот в контрпереворот!» Пытался подсчитать общее число жертв на периферии, получилось около тридцати убитых.

11 февраля 1979 года

В этот день — 22 бахмана 1357 года по иранскому календарю — тегеранское восстание вступило в решающий этап.

Ночью начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Аббас Гаребаги созвал не собиравшийся уже много лет Высший военный совет в составе 50 военачальников. В ходе короткого совещания он добился согласия коллег на объявление о нейтралитете армии на основании «братства с народными массами».

Когда сообщение с текстом решения Совета было передано по радио, начальник штаба счел свою миссию выполненной, и когда другие генералы бомбардировали его телефонными сообщениями о столкновениях, арестах и налетах на воинские части, неизменно отвечал: «Армия объявила о нейтралитете. Я гарантирую, что вас никто не тронет».

Срочность совещания Высшего военного совета была продиктована стихийными выступлениями на улицах. Ранее Гаребаги планировал вечером 11 февраля принять участие в тайной встрече с членами Совета исламской революции, чтобы договориться о передаче полномочий и сохранении вооруженных сил в неприкосновенности.

Известие о нейтралитете армии было расценено на улицах как победа. В ряде районов демонстранты принялись скандировать лозунги с приветствиями военнослужащим. Агент САВАК в донесении даже предположил, что вслед за передачей по радио решения генералов сторонники Хомейни начнут возвращать оружие в арсеналы. Однако некоторым деятелям антишахского движения демарш Гаребаги показался половинчатым. Лидер «Джомбеш» Али Асгар Хадж-Сейед-Джавади опубликовал в газете «Эттелаат» комментарий, в котором обратил внимание на тот факт, что вооруженные силы объявили лишь о нейтралитете, а не о переходе на сторону народа, как хотелось бы радикальным группировкам оппозиции.

Приказам Гаребаги и решению Высшего военного совета подчинились не все. Позже в печати появились свидетельства о готовившемся военном перевороте во главе с генералом Мехди Рахими. Начало резни было намечено на 11 февраля. Шеф тегеранской полиции генерал К. Носрати так рассказывает об этом:

Генерал Рахими приказал силам армии и полиции открывать в полночь огонь по любой движущейся цели. Обсудив это распоряжение, мы вместе с шефом полиции страны генералом Д. Моулави решили взять порученную нам операцию под контроль.

Согласно приказу Рахими, все полицейские участки города должны были стать опорными пунктами переворота. Личному составу поручалось устроить

Таким образом, в большинстве участков восставшим не пришлось сталкиваться с серьезным сопротивлением, и к тому же они получили в руки оставшееся там оружие. После того, как был отдан последний наш приказ, я поспешил в полицейское училище, где обнаружил, что его помещения захвачены чужими полицейскими и солдатами, перешедшими на сторону восстания. Тут я оставил всякую мысль о нападениях и заговорах и уехал.

По плану заговора первым ударом предполагалось истребить до десяти тысяч человек. Отдельным пунктом приказа предписывалось убийство любого появившегося на улице журналиста, фотографа или кинооператора. Когда генерал Гаребаги узнал о подготовке путча, он подверг Рахими взысканию. Что касается самого Рахими, то он до самого расстрела переживал провал и в ошеломлении никак не мог понять причин неудачи.

Трудно установить достоверность таких рассказов. По другим источникам, упомянутый здесь генерал Моулави уехал из Ирана еще в январе.

Уже после восстания в захваченном штабе гвардии был обнаружен и расшифрован план города с пометками: часть районов Тегерана должна была подвергнуться интенсивному обстрелу стратегически размещенных артиллерийских батарей. В город направлялись более двухсот танков.

Журнал «Омиде Иран» опубликовал позже сведения о последних распоряжениях Бахтияра на иранской земле. Премьер-министр якобы отдал приказ командующему ВВС генералу Амиру Хосейну Рабии подвергнуть бомбардировке с воздуха расположенные в столице арсеналы, включая склад оружия около площади Жале в густонаселенном районе города, чтобы помешать восставшим вооружаться. Не выполнивший приказ Рабии в показаниях исламскому трибуналу перед расстрелом сказал:

— Если Бахтияр с Базарганом собирались установить республику, то какого черта делали мы? Бомбежка только ухудшила бы положение и привела к новым жертвам.

В течение самых напряженных суток революции в столице были захвачены все главные опорные пункты шахского режима. Под контроль молодежных отрядов перешли гарнизоны Джамшидие, Джей, Каср и, после длительного штурма, Эшратабад.

В штаб-квартиру Хомейни я ехал мимо ограды гарнизона Каср. Над зданием штаба болтался самодельный белый флаг, а из другого здания поднимался столб дыма, видный всему городу. Охрана находившегося здесь штаба верховного главнокомандующего сдалась без сопротивления. В гарнизоне Юсефабад были захвачены несколько генералов, в том числе глава военной администрации. В руки восставших перешел большой склад оружия и боеприпасов армейского управления тылового обеспечения.

Собравшимся в хомейнистском прессцентре журналистам зачитали решение Высшего военного совета о нейтралитете армии, а потом сообщили, что аятолла вновь призвал население к бдительности и «возможной обороне». Кроме того, Хомейни приветствовал «возвращение военных в казармы». Реакции на действия восставших не было никакой! Такое впечатление, что духовному лидеру забыли сообщить о происходящем на улицах.

Журналисты делятся информацией. В тегеранском пригороде Рей окопавшиеся вокруг гробницы Резы-шаха солдаты перед тем, как сдаться, застрелили около пятидесяти нападавших. На здании «Еврейского агентства», захваченном ночью, появилась самодельная вывеска «Посольство Палестины». Вместе с политическими заключенными из тюрем выходят тысячи уголовников. Захвачен исторический дворец Гулистан.

Еду на север к самой большой иранской тюрьме Эвин. Ее как раз в этот момент захватывают штурмом. Не успел — уже захватили. Прямо перед моим приездом несколько нападавших подорвались на мине, заложенной охраной с внутренней стороны ограды. С воем прибывают три машины скорой помощи. Юноши с белыми повязками на лбу — моджахеды или федаины — выносят на носилках трупы. Внутрь не пускают.

Побывав в корпункте и после долгих мучений со связью отправив в ТАСС свежую информацию, я поехал в сторону гвардейских казарм в Лавизане. Военных машин нигде не видно, проезжают только грузовики и пикапы, набитые молодыми людьми с оружием. Новоиспеченные боевики проносятся мимо по трое-четверо на мотоциклах. Разговаривать и давать интервью им некогда, они отмахиваются от журналистов, как от назойливых мух.

По дороге пришлось сделать большой крюк, чтобы объехать гарнизоны в Салтанатабаде, оцепленные молодежными отрядами. В Лавизан проехать тоже не удается, машину останавливают пикеты революционеров. Эти настроены совсем уж решительно и грозят застрелить, если я не поверну назад.

Уже после пяти часов вечера восставшие прорвались в телевизионный центр и захватили студии. Одновременно под контроль взяты все радиостанции Тегерана. Молодой диктор Али Хосейни, несколько месяцев не появлявшийся на работе вместе с другими забастовщиками, услышал о готовящемся захвате телецентра, когда с друзьями занимал один из гарнизонов в западной части города. Он тут же устремился на улицу Пехлеви и ворвался в свою студию вместе с первым вооруженным отрядом.

Оставив винтовку, Хосейни, еще разгоряченный боем, объявил всему Ирану, что отныне средства массовой информации находятся в руках революционного народа. На экранах вновь появилась заставка в виде львов с цветами в лапах и надписью: «Привет тебе, весна свободы!» Зазвучали революционные песни и марши.

Али Хосейни и его товарищи Масуд Айяз и Джамшид Адили быстро превратили телевидение и радио во что-то вроде координационного центра восстания. Одним из первых сообщений стало коммюнике нового органа власти с длинным названием «Временный оперативный штаб исламского революционного движения иранского народа».

Коммюнике, подписанное полковником Носратоллой Тавакколи, напоминало о решении генералитета объявить нейтралитет и о приказе военнослужащим вернуться в казармы. Штаб призвал создавать в каждом районе органы порядка, налаживать местными силами снабжение населения, регулировать уличное движение и пресекать «подстрекательскую деятельность врагов исламского движения».

Судя по всему, сторонники Хомейни решили вырвать инициативу у начавших восстание левых организаций и, опираясь на верующие массы, создавать свои органы власти взамен упраздненных шахских. «Доделывать» революцию будут теперь силы, вставшие на сторону шиитских богословов.

По радио и телевидению переданы требования к военному командованию: немедленно выявить лиц, виновных в перестрелках около Касре-Фируз, площади Бахарестан и Фарахабада. Дикторы зачитывают поступающие по телефону просьбы революционных формирований о подкреплениях в том или ином районе, сообщают о вспыхнувших на западе Тегерана больших пожарах, опровергают слухи о появлении в водопроводе отравленной воды, цитируют рецепты по проверке воды домашними средствами. То и дело слышны приказы воинским подразделениям, инструкции и распоряжения отдельным отрядам.

В перерывах звучит музыка — и старая, и новая. В число транслируемых записей попадает нечто курьезное: после «Болеро» Равеля пошла мелодия «Боже, царя храни» (по-моему, из звуковой дорожки фильма «Доктор Живаго»). Но вот и сюрприз. Передают «Революционную сюиту» неизвестного иранского композитора. Тревожная отрывистая музыка идет на фоне записей звуков ночных демонстраций. Оркестр

Эффект неожиданный и ошеломляющий. Именно это мы слышали каждую ночь в городе. Именно такая музыка, так и кажется, звучала в сердцах молодых иранцев, бросавшихся на цепи солдат. Как заметил корреспондент «Правды» Саша Филиппов, «революции делаются молодежью и поэтами».

Про комендантский час все забыли. Чрезвычайное положение исчезло вместе с военной администрацией. Когда стемнело, я снова выехал в город. За университетом подсаживаю спешащего парня. Он разговорился:

— Отслужил в армии после призыва уже семнадцать месяцев. Гарнизон мой свободен, и я решил помочь народу. Сейчас на Лалезаре возьму свой мопед, а оттуда — на площадь Жале. Там, я слышал, выдают оружие. — Помолчав, сквозь зубы, — Я их всех на кусочки…

Я не стал спрашивать, кого это «всех» он собирается разделать «теке-теке». Ясно было одно: солдат воспринимает дело, начатое восставшими, как свое личное, и врагов страны считает своими личными врагами.

На Лалезаре сажаю в машину двух бойких ребят лет по семнадцати, едем в сторону телецентра. Спрашиваю в шутку:

— А вы что же без оружия? Таких, вроде бы, сейчас в Тегеране не найдешь.

— А это видел?

Из-под пиджака появляются две банки — гранаты со слезоточивым газом. Это все, что досталось моим попутчикам при разгроме полицейского участка.

За полкилометра до телецентра машину останавливает пикет вооруженных людей. Седоки мои удалились, а мне пришлось открывать багажник и доказывать, что я не везу ни оружия, ни взрывчатки. В конце концов машину все-таки завернули обратно, нехотя объяснив, что группа офицеров предприняла только что попытку отбить телестудии.

Вернувшись к себе, сажусь к телевизору. Идут сообщения из провинций. В Дизфуле жители, потеряв двух человек убитыми, разоружили личный состав бронетанковой бригады. В Хамадане захвачена мэрия, в Иламе — канцелярия генерал-губернатора провинции, в Баболе, после долгого штурма, — летний дворец шаха. Ожесточенные уличные бои идут в Ширазе, где особенно много военных (база ВВС, воздушно-десантная бригада, учебный центр пехоты и бронетанковый центр, в котором пару месяцев служил и я). Там убито 40 и ранено 350 человек. К концу дня, открыв арсеналы, к восставшим присоединилось большинство военнослужащих. Бои идут в Абадане, в БендерАббасе к горожанам примкнули военные моряки. Всего за день в провинциях убито 230 человек.

А в столице за два дня столкновений число убитых достигло уже 654. Раненых — больше 2700. Больницы через радио и телевидение обращаются за помощью, прося кровь для переливания, перевязочные материалы, приглашая добровольцев-санитаров.

Жертв было бы больше, если бы не пассивный нейтралитет армии, который подкреплен и призывами Хомейни. В фетве, переданной по радио и телевидению, аятолла освободил всех военнослужащих от присяги, данной шаху. В результате многие гарнизоны сдались с белыми флагами.

В ряде случаев из-за инертности военных возникали парадоксальные ситуации. Я слышал рассказ офицера, который сдал гарнизон Джей восставшим. Когда он предложил мулле, сопровождавшему отряд восставших в роли уполномоченного хомейнистского штаба, ключи от помещений с оружием и боеприпасами и напомнил о нейтралитете армии, тот сделал вид, что не заметил офицера, и в революционном духе дал приказ инсценировать штурм арсенала, разбив двери. Однако в других местах революционерам пришлось вести настоящий штурм последних позиций монархистов.

12 февраля 1979 года

Власть в Тегеране окончательно перешла к сторонникам Хомейни. Бахтияр при неясных обстоятельствах исчез, и в его канцелярию на улице Пастера перебрался Базарган. Первым своим указом он назначил начальником Объединенного штаба вооруженных сил генерала Мохаммада Вали Гарани.

Одновременно объявлено о назначении трех заместителей премьера и временного начальника полиции. После этого Базарган распорядился закрыть на 24 часа все аэродромы страны.

Представители генералитета и командующие видами вооруженных сил объявили, что отныне армия стоит на стороне народа. Опубликован приказ, предписывающий всем офицерам и генералам, находящимся на действительной службе, явиться на следующий день в свои части, но в штатской одежде (во избежание инцидентов на улице). В этом же приказе говорится о роспуске контрразведывательных отделов в штабах и армейских трибуналов с подчиненными им следственными органами.

А вооруженные отряды продолжают захват стратегических объектов, однако инициатива перешла от левых организаций к Временному оперативному штабу во главе с Тавакколи.

О том, кто этот полковник, журналисты узнали только через несколько недель после восстания, когда в гостинице «Интерконтиненталь» состоялась прессконференция американского общественного деятеля Роберта Шонмана.

Предъявив в качестве доказательства магнитофонную запись своих бесед с Тавакколи, Шонман рассказал, что полковник принял его, приехавшего собирать сведения о зверствах шахской военщины, за сотрудника ЦРУ и обратился с просьбой: передать в Вашингтон содержание планов, разработанных группой иранских военных.

По словам Тавакколи, записанным за месяц до восстания, вооруженные силы не смогут подавить массовые выступления, поскольку окажутся разложенными после физического уничтожения ими 10-15 тысяч человек. По предложению полковника, Соединенные Штаты должны были оказать иранским офицерам помощь в сбережении армии, несмотря на все революционные пертурбации. Сохранив костяк вооруженных сил, воспитанных при шахе в проамериканском духе, офицерство сможет провести широкую пропагандистско-подрывную кампанию по дискредитации левых сил и религиозной верхушки, после чего, через шесть-семь месяцев, армия не распадется и в случае истребления ею полумиллиона человек. В итоге, как заявлял Тавакколи, к власти придут военные, которые обязуются обеспечивать интересы США в Иране и всем регионе.

Деятели базаргановского правительства, позже уличенные в связях с американцами, поспешили объявить Шонмана агентом ЦРУ и выставили его из Ирана. Тавакколи же ушел в почетную отставку: я видел его гуляющим по центральным тегеранским улицам. Именем генерала Гарани, которого Тавакколи называл в числе единомышленников, названа столичная улица после того, как тот погиб в апреле 1979 года от рук террористической группы «Форкан».

Но вернемся в 12 февраля 1979 года. Отряды, посланные из штаба Тавакколи, выполняют поставленную перед ними задачу: не допускать укрепления и вооружения левых групп, размещать своих уполномоченных в важнейших точках. К этой миссии привлечено много мулл.

Активность левых не на шутку беспокоит Хомейни. В переданном по радио и телевидению обращении он призвал горожан сдавать новым властям оружие, захваченное в арсеналах (по скромным подсчетам, за два дня в руках населения оказалось до трехсот тысяч единиц стрелкового оружия). Аятолла подчеркнул, что это оружие является «общественной собственностью» и никто не имеет права хранить, продавать или накапливать его. На использование оружия, добавил он, накладывается религиозный запрет за исключением случаев, когда имеется особое разрешение властей. «Армия находится

Как-то походя он провозгласил шахский режим павшим и добавил: «Победа близка». Он отметил, что страна находится на крайне чувствительном историческом этапе и сталкивается с серьезным кризисом. «Не давайте врагам просачиваться в ваши ряды, сохраняйте единство. Беспорядок должен быть прекращен».

Это обращение Хомейни, как и аналогичные призывы революционных органов власти, передавалось по радио и телевидению в течение всего дня. Новое правительство даже пригрозило использовать армию против тех, кто не сдает оружие, то есть, как отметилаKayhan International, «против тех, кто помог новым правителям прийти к власти».

Мне сообщили коллеги, что кое-где оружие не отбирают, а раздают, и делается это по прямому распоряжению Хомейни. Чтобы выяснить, в чем дело, направляюсь в штабквартиру аятоллы.

В помещении пресс-центра окна задернуты шторами, и на каждом красуется бумажка с надписью: «Осторожно, из окон не выглядывайте!» Несколько журналистов, конечно же, глядят туда, не отрываясь. Во дворе идет раздача автоматических винтовок. В одну кучу свалены приклады, в другую — стволы с затворами, в третьей видны магазины, чуть дальше — ремни и какие-то железки.

Ответственный за работу с прессой Насер Хакгу просит извинить его и убегает из комнаты. Возвращается он минут через пять с новенькой, еще в масле, винтовкой и вместе с журналистами рассуждает, как надо вставлять магазин с патронами — системаG3 Heckler Kochдля большинства из нас незнакомая.

Оказав с ливанским коллегой посильную безграмотную помощь иранцу, переходим к вопросам. Выясняется, что, стараясь отобрать оружие у левых группировок, хомейнисты одновременно вооружают своих сторонников. Винтовки выдаются не только здесь, но и в некоторых мечетях — тем, кто предъявляет свидетельство о прохождении воинской службы и ходатайство-рекомендацию за подписью районного муллы. Формируются отряды, передаваемые затем либо районным «революционным комитетам», либо центральному оперативному штабу.

Несколько не соответствуют положению вещей и призывы Хомейни не нападать на гарнизоны и военнослужащих. В течение дня захвачены расположения воинских частей в Салтанатабаде, Лавизане, шахские дворцы Саадабад и Ниаваран, базы Мехрабада. Призывы аятоллы направлены на срыв помощи населения отрядам левых, на монополизацию захвата власти исключительно силами клерикальной направленности.

В очередях за оружием я вижу много солдат с нашивками гвардейской дивизии на рукаве. Совсем недавно они считались главной силой при подавлении антишахских выступлений и расстрелах демонстраций. Ну что же, это не единственный парадокс иранской революции. Пора бы уже и привыкнуть.

В Салтанатабаде и Мехрабаде на военных объектах арестованы несколько американских офицеров, в том числе три генерала. Их с триумфом доставили прямо к Хомейни, который распорядился отпустить иностранных пленных на все четыре стороны.

В гвардейском гарнизоне Лавизан подразделения «бессмертных» заняли круговую оборону, поставили кольцом танки и бронемашины, укрепили огневые точки брустверами из мешков с песком. Два часа революционный отряд не решался на атаку, а когда все-таки пошел вперед, гвардейцы без единого выстрела подняли руки и белые флаги. Устрашающие парады — в прошлом.

Пять тяжелых танков, загородивших вход на территорию последней резиденции шаха — Ниаваранского дворца, тоже не сделали ни одного выстрела. Солдаты, сложившие оружие перед представителем Хомейни в лице муллы из соседней мечети, были в шоковом состоянии, как рассказывают очевидцы. Еще утром, часов в семь, на импровизированном параде они хором клялись положить жизнь за обожаемого монарха, а теперь их разоружает отряд гражданских численностью около сорока человек. На башнях «чифтейнов», застывших у ворот, плясали мальчишки, пока гвардейцев выводили из дворцового парка.

При взятии штаб-квартиры САВАК в Салтанатабаде несколько человек погибли, подорвавшись на минах во дворе. Но не обошлось и без курьезов. Рядом со зданием нашли вход в большой туннель и решили, что это начало каких-то секретных объектов: застенков, казематов и тому подобного. Пригласили съемочную группу, которая потратила уйму пленки, делая сюжет о тайнах САВАК с соответствующими туманными комментариями репортера. А секрета не было. Туннель представлял собой часть канализационного коллектора системы, строительство которой началось за несколько лет до этого. Тегеранцы, незнакомые с такими системами (все строения столицы стоят над глубокими выгребными ямами), естественно, не могли сразу определить назначение «таинственного» объекта.

Одной из интересных находок в саваковской штаб-квартире стала коллекция альбомов с фотографиями колонн демонстрантов, отснятых совсем недавно. Большинство участников шествий были уже опознаны, к каждому фото прилагались списки с именами, фамилиями и адресами.

Двери в коридорах тюрьмы Эвин взрезали ацетиленовыми горелками, так как замки с электронными запорами не поддавались. По телевидению несколько раз передавали призывы тем, кто знаком с планами тюрьмы, помочь группам, медленно продвигающимся по подземным лабиринтам. Среди находок в Эвине — пыточные камеры и приспособления для пыток узников: железные кровати с захватами для рук и ног и вмонтированной в сетку электрической жаровней, плети с подведенным к ним электропроводом и многое другое.

Передав по телефону в ТАСС свежую информацию, снова еду в хомейнистский центр. Там журналистам удалось встретиться с Язди. Он рассказывает, что по всему городу вооруженные отряды захватывают большое число пленных — солдат, полицейских, осведомителей САВАК. В штаб-квартиру движения, добавил он, поступают частые запросы по телефону: что желать с задержанными, на что дается один ответ: «Отберите у них оружие, поцелуйте и скажите, что с этого момента они служат не шаху, а народу».

Но часть арестованных, как я мог убедиться, выйдя в переулок из пресс-центра, доставляют именно сюда. В открытом пикапе везут саваковца. Он укутан одеялом, но все равно видно, как дрожит: температура на улице ниже нуля. А молодые боевики с винтовками, сидящие рядом с ним в кузове, не мерзнут в своих жидких курточках. Разгоряченные участием в революции, они холода просто не чувствуют. На лице у задержанного бессмысленное, какое-то баранье выражение. Такие же лица и у одиннадцати гвардейцев, окруженных боевиками. Это одна из последних групп, стрелявших на улице в народ.

В штаб-квартиру Хомейни доставили и деятелей шахского режима, находившихся в момент восстания под арестом в гарнизоне военной полиции Джамшидие. Интервью с некоторыми из них стало гвоздем вечерней тегеранской телепрограммы.

Вот на экране появляется бывший руководитель САВАК генерал Нематолла Насири. Голова и горло у него небрежно перевязаны, говорить он почти не может, так как его возле тюрьмы ранили при захвате, повредив штыком горло. Вместо слов слышится сипение. Однокашник и сверстник шаха, ставший главным палачом и мастером пыточных дел, изворачивается под настойчивыми и злыми вопросами скрытых за камерой людей.

Насири утверждает, что бюджет САВАК и его штаты были крайне малы, что сам он только выполнял административные функции и не

Глава военной администрации генерал Мехди Рахими, напротив, держится спокойно и с достоинством. Видимо, сказываются гарантии, данные ему генералом Гаребаги. Он заявил, что остается верен присяге, данной им шаху, и своему воинскому долгу. И ему, и Насири через два дня предстоял расстрел на крыше резиденции Хомейни — без формальностей и следствия.

А городу между тем было далеко до восстановления порядка. По улицам далеко за полночь продолжали носиться машины с вооруженными людьми как из левых организаций, так и из штаба Тавакколи, подчиненного Совету исламской революции и лично Хомейни. Группы военнослужащих-монархистов еще затевали кое-где перестрелки, атакуя узловые стратегические объекты в столице.

В больницы по-прежнему поступали раненые, в морги — убитые. После 11 часов вечера опять начались пожары, на этот раз в восточной части Тегерана. По слухам, горят одновременно до полутора тысяч строений, включая жилые дома. Повсюду появляются самодеятельные патрули и пикеты. Меня в машине дважды останавливали и обыскивали вооруженные парни, которые отказались назвать свою организацию.

13 февраля 1979 года

Военачальники шахской армии, неожиданно для себя оказавшиеся за какие-то двое суток в составе «исламских вооруженных сил», возобновили службу в новой обстановке. В здании штаба в гарнизоне Каср, охраняемом молодыми боевиками, с утра стали собираться офицеры в штатском, повинуясь приказу никому доселе не известного полковника Асгара Каеммакани, подписавшего приказ о сборе так:

«Преданный советник иранских революционеров по военным вопросам без принадлежности к какой-либо организации».

Всеми делами в штабе заправляет генерал Мохаммад Вали Гарани, которому помогают генералы Бахшиазар и Дженаб. По соседству с их кабинетом без передышки координирует действия хомейнистских вооруженных сил полковник Тавакколи. Отдельное помещение заняла группа отставных офицеров, называющих себя «военное крыло революции».

Вопреки ожиданиям генералов шахского режима, потерпевших поражение в схватке с революционерами, их встречают в штабе с распростертыми объятиями и чаем с пирожными, как рассказал в газете «Аяндеган» свидетель происходившего.

По его словам, генерал армии Табатабаи Вакили, некогда прославившийся лекциями о незыблемости шахского строя, потребовал у денщика воды для омовения, а потом принялся в углу вестибюля демонстративно совершать намаз.

Генерал Ваджади, едва войдя в штаб, бросился к первому попавшемуся человеку, причитая:

— Поверьте, я лично ничего дурного не совершал!

Другой генерал поправил его:

— Ваше превосходительство! Вы каетесь перед дневальным по офицерскому нужнику!

Собрав в зале для совещаний напуганных и наперебой выражавших приверженность новому режиму генералов, Гарани объявил, что все желающие продолжить службу могут явиться в штаб 16 февраля, а остальным разрешается подать рапорты об отставке и получении пенсии.

В зале в тот момент находились и те военачальники, которые отдавали приказы открывать огонь по безоружным демонстрантам, офицеры контрразведки и гвардейцы-монархисты. Из факта такого общения новой власти с бывшими противниками в армии можно сделать вывод: план Гарани и Тавакколи, основанный на сохранении шахской армии ради будущей расправы над революционными элементами, проводится в жизнь. Создавать вместо старых войск народные вооруженные силы, к чему призывают левые организации, соратники Хомейни определенно не желают.

В свежем обращении религиозный лидер, который стал фактическим главой государства, призвал всех дезертиров вернуться в казармы. По опубликованным позднее данным, к 13 февраля в вооруженных силах насчитывалось не более сорока процентов личного состава, а остальные солдаты и офицеры примкнули к восставшему населению. Порядка 85 процентов оружия и военной техники было расхищено или неисправно.

Хомейни снова потребовал сдать находящееся у населения оружие в специальные пункты, открытые в пятнадцати тегеранских мечетях. Однако результаты попыток разоружить горожан оказались более чем скромными. Сдано, как пишетTehran Journal, всего 1100 винтовок и автоматов. Молодежь, открыто бравировавшая оружием, исчезла с улиц, но огнестрельное оружие перекочевало в тайники.

Организация федаинов, открывшая на территории университета крупный центр тренировки боевых отрядов, категорически отказалась разоружать своих сторонников. Федаины направили Хомейни письмо, в котором заявили, что оружие в одностороннем порядке они не сдадут, но будут готовы войти вместе с членами Совета исламской революции в комиссию по решению проблем, связанных с изъятием оружия у гражданского населения. В ответ аятолла назвал всякое неповиновение его приказам «расколом в рядах революции» и подчеркнул, что этот раскол может лишить иранский народ надежд на окончательную победу. «Сторонники фракций — либо дураки, либо иностранные агенты, — добавил он, — Все иранцы должны немедленно приступить к восстановлению страны, пострадавшей от землетрясений, иноземцев и врага».

Переход от восстания к восстановлению будет, как ясно уже теперь, долгим и нелегким. Пока же иранцы, в большинстве своем ошеломленные стремительным поворотом событий и не до конца понявшие, что за фигуры оказались у власти, подводят тяжкие итоги последних дней. Вот какой разговор мне невольно довелось подслушать на улице возле одной из тегеранских школ:

— Послушай, Али, что вы проходили в первый день занятий?

— Сначала мы вырывали из учебников портреты шаха, его сына и шахини. Потом положили цветы на парты Фарзина и Хушанга: их убили во время демонстраций.

Согласно официальной статистике нового режима, за время антишахской революции убито до 65 000 человек и более 100 000 получили увечья. Западные источники оценивают число погибших в 10 000–20 000. ЖурналистыTehran Times, занимавшиеся практически ежедневным подсчетом жертв, пришли к выводу о том, что за 15 месяцев революционных выступлений погибло по меньшей мере 10 000 иранцев, а за 48 часов тегеранского восстания убито 860 и ранено 3500 человек (в столице и провинциях). Как бы то ни было, все данные говорят о страшной цене, которую заплатили иранские патриоты за освобождение от деспотичной монархии.

На этом месте в рассказе о поражении и падении шахского строя можно поставить точку. Новые власти принялись создавать собственный государственный аппарат. Вместо непримиримых противоречий, раздиравших Иран на враждующие лагеря и повлекших за собой революционный взрыв, на авансцену выступили противоречия новые, на сей раз — между самими участниками антишахского движения. И на новом этапе внутренней борьбы победу надолго одержали хомейнисты.

Далеко не эпилог

«Три революции» аятоллы Хомейни

Жизнь моя тяжела: в беспорядке дела,

Ни покоя в душе, ни двора, ни кола.

Только горестей вдоволь судьба мне дала…

Что ж, Хайям, хоть за это Аллаху хвала.

Хайям[7]

В нескольких публичных выступлениях Хомейни охарактеризовал процесс превращения духовной власти в стране в государственную как «три революции».

Первой из них он назвал свержение династии Пехлеви, а

Чтобы понять, как история с американскими заложниками повлияла на укрепление теократического режима, надо рассмотреть проблему глубже. На волне вспыхнувшей в тот момент и усердно раздувавшейся антиамериканской кампании религиозной верхушке удалось избавиться от временного правительства Базаргана. Входившие в кабинет либералы-технократы, оказав богословам помощь на первом послереволюционном этапе организационного строительства, стали помехой на пути исламизации иранского общества и были устранены с политический сцены, обвиненные в проведении выгодного США курса.

Теократов не устраивали попытки базаргановцев установить в Иране демократический режим западного образца. В таком Иране «чалмоносцам» отводилось место духовных наставников, а не политических заправил.

О методах закрепления хомейнистов у власти говорят эпизоды, свидетелем которых стал автор.

Первым большим мероприятием нового режима стал всенародный референдум по определению будущего государственного устройства. Несмотря на протесты демократических сил, духовенство сформулировало обращенный к населению вопрос по-своему: что вы предпочитаете — монархию или исламскую республику? Другого выбора предложено не было. О республике демократической или тем более социалистической речи не шло. Употребление любого их этих терминов немедленно предавалось муллами жесточайшей травле.

Многие партии и группы объявили о бойкоте такого референдума, но большинством голосов (возвращения к монархии почти никто не желал) 1 апреля 1979 года в стране был провозглашен исламско-республиканский строй.

Число проголосовавших, кажется, превысило число иранских избирателей, и вот почему.

На площади Бахарестан у старого здания меджлиса перед разбитой на газоне палаткой — избирательным пунктом — сидит на стуле молодой мулла. Он занят: старательно отрывает зеленый купон каждого бюллетеня, где говорится «да» исламской республике, и бросает его в урну, а красный купон голоса за монархию швыряет на землю. И так бюллетень за бюллетенем, десятками. Не смущаясь присутствием иностранного журналиста, он продолжает усердно трудиться, чувствуя полную безнаказанность, и даже предлагает проголосовать мне. Один из бюллетеней он дарит мне в качестве сувенира.

В сельской местности с голосованием было еще проще. Ни о каких тайных выражениях мнения никто в иранской деревне не слышал. Не желавшего голосовать за исламскую республику там прямо на площади возле урны объявляли коммунистом, а этого обвинения иранские крестьяне боялись издавна. Успех муллам был обеспечен.

Примерно тем же образом впоследствии, хотя, пожалуй, не так явно, в Иране проводились выборы в парламент, в совет по разработке конституции и выборы президента. Сама конституция не обсуждалась. Ее в готовом виде предложили народу, которому оставалось сказать только «да» или «нет» всему тексту в целом.

Обеспечив своим сторонникам всеми правдами и неправдами большинство в законодательном собрании, приняв новую конституцию, которая окончательно закрепила за богословами верховную власть, Хомейни счел себя готовым к «третьей революции».

Ею он назвал отстранение от власти последнего оплота либералов и социалдемократов — президента Абольхасана Банисадра. Опять-таки под лозунгами борьбы против американцев теократы развернули атаку не только на него, но и на все политические силы страны за исключением шиитского духовенства.

Помимо пропаганды, в ход пошли методы прямого подавления инакомыслия. Наиболее радикальные группы ответили на это террористическими акциями — убийствами деятелей режима, взрывами, саботажем. Пошли массовые аресты и групповые расстрелы противников теократического режима, приговоры которым выносили исламские трибуналы после двух-трех часов заседания. Казалось, в Иране может вспыхнуть гражданская война.

Расправа над всеми несогласными с исламским правлением, «третья революция» аятоллы Хомейни, была в целом завершена. Исламизация всех сторон общественной жизни пошла полным ходом. Все силы и средства Ирана, весь его экономический потенциал были поставлены на службу хомейнистской идеологии.

Идеология эта заключалась в как можно более широком распространении «исламской революции», а иными словами — шиитской формы ислама. Позже это направление деятельности иранского режима вылилось в создание так называемой «оси сопротивления»: шиитской общины Ирака, сирийского режима Башара Асада, террористической организации «Хезболла» в Ливане и йеменской группировки хуситов.

Для сплочения этой «оси» и мобилизации иранцев на социально-экономические жертвы во имя достижения целей такой идеологии требовался враг, и хомейнисты провозгласили им Израиль, а заодно и «главного шайтана», по выражению аятоллы, то есть Соединенные Штаты Америки.

Как показали события 2024 года и последующего периода, идеология хомейнизма потерпела полный крах, а Иран оказался в тяжелейшем политическом и экономическом положении.

И о себе. После приезда я быстро втянулся в освещение иранских событий, и наш посол на очередной нашей встрече порадовался, что мы успели отлично сработаться, но в ответ услышал, что это ненадолго, потому что на мое место «временно исполняющего обязанности» должен прибыть другой, постоянный корреспондент ТАСС («Вы же в курсе, чье это место»). Посол спросил, не хотелось бы мне продолжить работу в Тегеране, и я ответил утвердительно. Через пару дней Владимир Михайлович уехал на несколько дней в Москву, а мне неожиданно пришел приказ из ТАСС о назначении полноправным постоянным корреспондентом. Это явно было делом рук посла.

Конечно, Первое главное управление КГБ все-таки прислало вскоре в тегеранский корпункт своего человека, но иранцы объявили, что их квота на ТАСС закрыта, и отправили его восвояси. Резидент КГБ в Иране в должности советника посольства Леонид Шебаршин изумился такому повороту событий и даже спросил, не хочу ли я выполнять некоторые поручения, свойственные этому ведомству, но получил отрицательный ответ.

А через несколько месяцев иранские власти вдруг решили, что для корпункта ТАСС достаточно одного корреспондента, и попросили удалиться моего напарника. Черед изумляться и огорчаться пришел представителям военной разведки в посольстве, но выхода у них не было.

Получилось так, что вместо двух фальшивых журналистов в тегеранском корпункте ТАСС я, не имевший к спецслужбам никакого отношения, остался в одиночестве и проработал там до окончания командировки в 1981 году.

Судя по многим признакам, моя работа в революционном, а потом в исламском Иране была нужна не только послу, но и ТАСС. Осенью 1979 года я попросился в отпуск, но редакция долго не соглашалась и разрешила прилететь в Москву только после того, как из управления кадров отправили кого-то в больницу, где лежала мама, проверять, действительно ли она при смерти.

А в Москве меня в управлении кадров ТАСС подозвали к телефону, и незнакомый голос попросил явиться на следующий день в КГБ для беседы.

В маленькой комнатке на втором этаже здания в Фуркасовском переулке, где подъезд обозначен табличкой «Отдел пропусков», сотрудник органов, представившийся то ли Иван Ивановичем, то ли Николай Петровичем, предъявил мне три листочка бумаги. Два из них были копией одного и того же текста на персидском языке, а третий представлял собой очень хороший перевод этого текста на русский.

Главное, что его интересовало, не считаю ли я, будто подброс бумажек мог организовать мой напарник по тегеранскому корпункту ТАСС, который на самом деле был сотрудником ГРУ, то есть конкурирующей конторы. Но в этом деле я помочь гипотезами не мог, хотя с грушником этим у меня сложились непростые отношения, а однажды пришлось даже пойти в посольство к его начальнику, резиденту ГРУ в Иране, и пожаловаться…

Сошлись на том, что в КГБ будут еще расследовать происшествие, а мне лучше пока не возвращаться в Иран. Это меня устраивало, тем более что командировка была уже третьей без перерыва и сильно затянулась.

Однако через три дня начальник управления кадров позвонил и сурово поинтересовался, почему я еще не взял билет в Тегеран. Пришлось звонить тому же «Ивану Ивановичу» и объяснять обстановку. Прошел еще день, и из КГБ меня заверили, что примут меры по обеспечению моей безопасности силами своей агентуры в Иране и сотрудников посольства. Я им не поверил, но поехал, и проработал там еще почти год — с женой и сыном. Похоже, в фабрикации «приговора» чекисты все-таки уличили своих военных коллег…

Небосвод, который правды никому не говорит,

И султана, и красавца в прах жестоко превратит.

Пей вино, ведь долгой жизни никому он не дарит

И того, кто мир покинул, вновь сюда не возвратит.

Хайям[8]

Тегеран — Москва — Осло

Примечания

1

Перевод Г. Плисецкого.

2

В Международном отделе ЦК КПСС, где знакомились с первоначальным вариантом «Дневника корреспондента ТАСС» в 1981 году, этот эпиграф отвергли как «легковесный». Автор не согласен с такой оценкой.

3

Перевод В. Державина.

4

Перевод С. Липкина.

5

Перевод В. Державина.

6

Перевод К. Чайкина.

7

Перевод Г. Плисецкого.

8

Перевод автора.