Роксана де Бастион

Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост

Часть 1. Музыка

Роксана де Бастион

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC.

* * *

Посвящается Рихарду и всем тем, кто не знает, где их дом и какой язык их родной. Всем, кто носит в себе древний страх и чувство несправедливости и кто, возможно, сейчас ощущает это отчетливее, чем когда-либо.

Мои дорогие дети

Берлин 2020

В моей семье есть рояль. В правом верхнем углу – крошечные отметины там, где мой папа грыз дерево своими молочными зубками. Годы спустя, когда отец исполнял свои композиции, я играла под инструментом и впитывала звуки, пока мои руки не стали достаточно длинными, чтобы дотянуться до клавиш.

Сейчас я сижу за этим роялем, и, если постараться, пальцы растянутся почти на целую октаву. Я могу охватить эти восемь нот целиком, но я не могу заставить разум осознать, что мой папа только что умер.

Он ушел из жизни в этой гостиной, и рояль стоял без дела, пока сюда не переехал его очередной хранитель. На смену напряженности последних недель пришла тишина – мой папа никогда не хотел становиться обузой для других. Поэтому он выбрал для смерти подходящий момент, редкую минуту, когда никого из нас, ни мамы, ни сестры, ни наших партнеров, ни меня, не было с ним в комнате. Были только он и рояль.

Рояль появился раньше, чем я его помню. Он всегда был с нами, и в какой-то степени я воспринимала его существование и общение с ним как должное. Но такая огромная потеря рисует все в новом, более суровом цвете. Сейчас, когда я смотрю на инструмент, я вдруг отчетливо осознаю его возраст. Он не блестит черным лаком, как большинство роялей. Напротив, его дерево состаренное, матово-коричневое, со светлыми пятнами там, куда через жалюзи на него светило солнце, как пигментные пятна на лице старика. Тонкие клавиши цвета слоновой кости словно выцвели от прикосновений, а над ними потускневшими золотыми буквами написана марка:Blüthner[1]. Кажется, что ему место в музее, но он стоит в доме моих родителей в пригороде Берлина, где я выросла.

По особым случаям папа открывал верхнюю панель этого миниатюрного рояля. Для меня в детстве это было самым волшебным превращением: внутри инструмента пряталась целая потайная вселенная: напоминавшие арфу золотые струны удерживались светлыми деревянными молоточками, и тонкий темный цоколь на каждом конце, позволяющий приподнять верхнюю панель и обнажить яркие внутренности. С открытым роялем звук становился более ярким и певучим и звучал более молодо и живо.

Большую часть времени рояль стоял со спокойным и вызывающим видом. Он хоть и авторитетный, но добрый, и позволяет малышам барабанить по клавишам липкими пальчиками. Он ненавязчиво подбадривает, приглашая играть любого исполнителя, как профессионала, так и любителя. Есть в нашем инструменте что-то такое, что раскрывает лучшие качества в его исполнителях, а в моей семье их было уже четыре поколения.

Семейная легенда гласит, что мой прадедушка Аладар купил этот рояль в 1905 году в Венгрии в подарок своей будущей жене Катице в честь их помолвки. Она, в свою очередь, передала его своему сыну, Стефану, а после его смерти инструмент переехал сюда.

Я умею играть, но не так, как мой отец. Теперь, когда его не стало, ухаживать за фортепиано придется мне. Я певица и автор песен, живу в Лондоне в эпоху потокового воспроизведения музыки и размышляю о том, смогу ли я когда-нибудь купить себе дом, достаточно большой, чтобы в него поместился рояль. Я представляю, как кран натужно поднимает его в мою съемную квартиру, и могу предположить, что скажет хозяин. У меня хорошо получается писать песни и петь, но я никогда не смогла бы так красиво импровизировать или играть на фортепиано, как папа с его абсолютным слухом и чуткостью – идеальным сочетанием ума и сердца. Теперь, когда он больше не сидит рядом со мной и не подкрепляет мои возвышенные мелодии правой руки своими успокаивающими басами, я чувствую себя потерянной.

В этом доме хранятся и более необычные предметы. Стены увешаны семейными портретами. Самый большой висит прямо над роялем. Это темная прямоугольная картина, на которой изображена очаровательная молодая женщина. У нее короткие темные волнистые волосы, розовощекое личико в форме сердечка и маленькие, круглые, блестящие глазки. Ее эффектное серебристо-серое платье оторочено темным мехом и демонстрирует обнаженное плечо. На ней длинное жемчужное ожерелье, подходящие к нему серьги и такой же браслет. Ее улыбка – смесь кокетства и скуки. Думаю, она хотела хорошо выглядеть на портрете, но, скорее всего, устала позировать.

На рояле стоит маленькая черно-белая фотография молодого человека; его руки лежат на клавишах того же рояля, перед которыми сижу я. На нем пиджак от сшитого на заказ костюма, из-под которого выглядывает белоснежная рубашка. Выражение его лица безмятежно, взгляд устремлен вниз.

Портреты всегда становились предметом разговоров, когда кто-нибудь приходил в гости в первый раз. Ни у кого из моих друзей на стенах не висели портреты умерших родственников. Когда я была маленькой, они становились хитом на вечеринках с ночевкой: мои друзья представляли себе, что лица в рамках – это привидения, которые могут ожить, пока мы укладываемся спать.

– У тебя богатая семья? – однажды в школе спросила меня девочка, когда я рассказала, что у нас дома стоит рояль.

– Нет. Думаю, мы были богаты, но когда-то давно, – ответила я. Мне тогда было семь лет.

Великолепие портретов и рояля резко контрастирует с окружающей обстановкой. Моя мама – социальный работник на пенсии, а папа, о котором мне трудно говорить в прошедшем времени, – музыкант, подрабатывающий преподаванием. В перерывах между уроками он выступал с концертами, в разных группах или как сольный автор-исполнитель. Мои родители – дети шестидесятых и семидесятых: либеральные, импульсивные, не ориентированные на бизнес или карьеру. Тем не менее они часто спорили из-за денег. В каком-то смысле миниатюрный рояль и семейные портреты не давали им покоя. То были призраки ушедшей эпохи, намекавшие на потерянное

Корневая нота любого музыкального ключа называется «дом». В песне «дом» – это якорь. Когда мы его слышим, интуитивно ощущаем, что достигли цели и находимся в безопасности. Мне никогда не приходилось задаваться вопросом, чем я хочу заниматься в жизни. Каким бы расплывчатым ни было мое представление о своих истоках, я всегда была уверена в том, куда иду. В возрасте 4 лет, после того как меня познакомили сThe Beatles, я решила, что буду заниматься музыкой. Я была одержима идеей писать собственные песни и предпринимала первые неуклюжие попытки играть на нашем рояле, подражая в равной степени папе и Джону Леннону.

Найти дом за пределами музыкального контекста было сложнее. Где бы я ни оказалась, я везде остаюсь иностранкой. Как и мама, я родилась здесь, в Берлине. Папа родился в Англии, в Западном Мидленде, как и моя сестра. Мы всей семьей переезжали с места на место, и ни одна из стран не казалась нам подходящей, но либеральный Берлин в итоге одержал победу над чрезвычайно консервативным Западным Мидлендом. Мама так и не смогла привыкнуть к тому, что ее дети носят форму, и к тому, что не принято обращаться за повторной консультацией к врачу, чтобы узнать еще одно мнение.

Принадлежность к двум культурам и владение двумя языками на одинаковом уровне несет в себе уникальный набор преимуществ и недостатков. Я могу отделить звучание слова от его значения. Как автор песен, я бы не хотела этого упускать. Сравнивать фразеологизмы – отдельное удовольствие (в немецком языке мы ходим вокруг горячей каши, а не ходим вокруг да около). Но существует предел тому, насколько полно я могу выразить себя на любом из этих языков, и, когда общаюсь с кем-то, кто отождествляет себя только с одной из этих культур и языков, какая-то часть меня всегда остается в тени.

А еще, помимо немецкого и британского, есть третий, скрытый слой моей личности – реликвии и предания. Портреты, рояль – все они говорят на своем языке, еще больше усложняя мой ответ на часто задаваемый вопрос: «Откуда вы?», «Дом», как клавиша «до», для меня гораздо более простое понятие.

Я с раннего детства знала, что артефакты в нашем доме – рояль и портреты – необычны. А чуть позже поняла, что также необычно иметь дальних родственников, разбросанных по всему земному шару. Ребенком я полагала, что у каждого есть множество родственников в разных уголках мира, таких как Канада, США и Австралия. Я мало задумывалась о том, почему мы все живем так далеко друг от друга. Все старшие родственники со стороны моего папы говорят с разным акцентом, и у всех более одной национальности. Во всех есть что-то, что выдает в них «иностранцев».

Большинство этих родственников давно умерли, но я помню, как бабушка и мой двоюродный дедушка Лорант говорили друг с другом по-венгерски. Для меня их разговоры звучали как фантастический анимационный сериал. Единственный надежный оплот, связывающий мою семью с ее корнями, – двоюродная сестра моего отца, Юдит. Она живет то в Венгрии, то в Швеции. И акцент у нее другой: когда она говорит, ее английский представляет собой довольно отчетливую смесь родного языка и языка той страны, в которой она в данный момент проживает. Поскольку Берлин находится где-то по пути между Венгрией и Швецией, она нас часто навещала. Она всегда здоровалась с моим папой на том тайном, утраченном языке:Szervusz dragam. Хотя для него этот язык тоже был тайной, он знал, что ее слова означают: «Здравствуй, дорогой».

Я не помню, в какой момент узнала, что семья моего отца, все эти лица на портретах и фотографиях, были евреями. Я словно всегда осознавала этот факт, как будто основой для их портретов служил какой-то определенный оттенок краски. В целом, мы почти не обсуждали, что значит быть евреем, но в нас жило смутное представление, что именно по этой причине мы, семья, спустя два поколения оказались в совершенно разных местах, как физически, так и метафорически.

Папа никогда не считал себя евреем, как бы ни настаивала его двоюродная сестра Юдит на принадлежности к этой национальности, нравится ему это или нет. Он подчеркивал, что даже мои дедушка с бабушкой и прадедушка никогда не исповедовали иудаизм. Мы росли в семье, где не было предписанной религии. Мама хотела, чтобы мы с сестрой доросли до определенного возраста и сами решили, хотим ли мы посещать какую-либо церковь. В итоге мы так ничего и не решили. Отношение отца к вероисповеданию было более сложным. Он так же, а может быть, и более решительно настаивал на том, что мы должны жить без религиозного ярлыка, но по причинам, которые даже он сам до конца осознал лишь много позже. Моему отцу потребовалась целая жизнь, чтобы принять и понять, сколько в нем накопилось унаследованного страха. В конце концов его пылкие попытки избавиться от «еврейства» оказались тщетными: он умер в Йом-Кипур, самый священный день еврейского календаря.

В доме моего папы есть ящики и коробки, набитые старыми кассетами, компакт-дисками, письмами, документами, книгами и фотографиями. Он в шутку окрестил себя «Рихардом-регистратором» и приобрел репутацию хранителя всего, что связано с историей семьи. Каждый раз, когда умирал кто-то из старших членов семьи, все негласно соглашались: «Что ж, Рихард этим займется». Каждый раз, когда его сестра, моя тетя Юлия, проживала фазу расхламления (а это случалось так часто, что я всегда удивлялась, откуда у нее вообще берется беспорядок и где она находит предметы, которые нужно выбросить), она отправляла папе стопки документов и фотографий вместе с запиской, написанной уверенным размашистым почерком: «Дорогие, вот фотографии мамы и папы в отпуске и еще несколько незнакомых мне лиц – пусть они принесут вам радость. С любовью, Юлия». Большую часть своей жизни моя тетя ощущала физическое присутствие вещей, особенно тех, что касались истории семьи, как тяжкий груз.

Мы со старшей сестрой обескуражены тем фактом, что жизнь нашего папы теперь является частью растущей семейной истории; его документы, фотографии и личные вещи хранятся вместе с вещами его родителей и тех, кто был до них. Он умел собирать и накапливать случайные обрывки информации и хранить их в самых невероятных местах, что превращало разбор его вещей в эмоциональное минное поле. Как я могу выбросить телефонный счет, если на его обороте нацарапан набросок стихотворения или песни? Я открываю крошечную коробочку, спрятанную в глубине ящика, – в ней камешек, скрепка и зуб: «О да! Разве ты не знаешь эту историю?»

Я один за другим открываю ящики шкафчика для бумаг, который стоит на столе. В нем – идеально сложенные кассеты. Некоторые из них пустые или подписаны незнакомой рукой, а большинство помечены четким почерком папы, а не неразборчивыми каракулями его сестры. Его почерк аккуратный, равномерный. Я смотрю на него, и на душе становится тепло.

Стефан – Радужные комнаты, 1957.

Стефан – 1907–1920.

Стефан – в сентиментальном настроении.

Стефан рассказывает свою военную историю. Часть 1.

Стефан рассказывает свою военную историю. Часть 2.

Стефан рассказывает свою военную историю. Часть 3.

В эти первые дни горевания у меня возникает так много, казалось бы, случайных, незначительных мыслей. Когда я нахожу кассеты, меня переполняют эмоции: не любопытство по поводу их содержимого и не радость от того, как много интересного мне предстоит там обнаружить, а удивление, как аккуратно все сложено и как грамотно организованы ящики. В такие моменты я как никогда ощущаю свою неполноценность. В отличие от папы, я не умею поддерживать в доме порядок.

Позже тем вечером я прослушиваю одну из неподписанных кассет и натыкаюсь на знакомый звук нашего рояля. У него неповторимый, теплый, мягкий тембр. Но играет не папа. Судя по звучанию, запись слишком старая, а игра чересчур витиеватая и классическая: точно не его.

Я не знала Стефана, моего дедушку, того самого щеголеватого мужчину на фотографии на крышке «Блютнера». Для меня он – абсолютная загадка. Однажды я его все-таки видела, но мне было всего несколько месяцев от роду, и я его не запомнила. Поэтому впитывала рассказы и впечатления других людей о нем, но они были сбивчивыми и рисовали противоречивый образ.

На более поздних фотографиях, запечатлевших его в оранжево-коричневых тонах 1970-х и начала 80-х, он выглядит уязвимым. Его лицо добрее, чем на более ранних черно-белых снимках, но я чувствую, каких усилий ему стоит неподвижно сидеть в кресле и улыбаться на протяжении всего процесса съемки. Фотография, на которой он играет на фортепиано, демонстрирует спокойную уверенность. У него есть то, что я называю «глазами артиста»: взгляд, который устремлен в зал, поверх голов людей, не фокусируется ни на чем конкретном, но дает каждому находящемуся в зале ощущение, что его видят. Такой образ дедушки мне нравится.

Кассета, которую я слушаю, – это копия записи, сделанной с помощью феррографа в 1954 году. Стефан играет свою композицию под названием «Сны старой мельницы»[2]. Возможно, это единственная его композиция, с которой я знакома. Хотя сквозь призму удушающего горя мне кажется, что слышу ее впервые.

Мелодия начинается угрожающе тихо и медленно. Она полна печали и как нельзя лучше отражает мое душевное состояние. Затем Стефан деликатно перебирает клавиши, создавая звук, который мы могли бы услышать в старом фильме, когда главный герой засыпает. Музыкант плавно проводит слушателя через весь спектр эмоций, от романтики до хаоса, от драмы к разрешению. В конце композиции раздается щелчок и появляется голос. Вероятно, Стефан делал запись поверх предыдущего дубля – на заднем плане под его словами звучат призрачные аккорды фортепиано. С современными технологиями это было бы сделать легко: я бы записала две отдельные дорожки в цифровом формате, одну с игрой на фортепиано, другую – со своим устным сообщением, и наложила бы их друг на друга с помощью программы, регулируя громкость каждой отдельной дорожки. А в 1954 году это, вероятно, было достигнуто благодаря чистой случайности. Каким-то образом, когда Стефан перемотал кассету и записал на нее свое сообщение, оно, должно быть, не полностью стерло то, что было на этой пленке. Словно по волшебству, звуки призрачного рояля идеально подчеркивали его послание:

Это история о старой мельнице, одиноко стоящей в поле. Голос у него глубокий, а запись зернистая. У него резкий венгерский акцент, который удлиняет букву «о» в слове «одиноко».

Летней ночью, в полнолуние, ей приснилось, что она снова молода. Она пела песню о любви своей юности и чувствовала, как ее колеса крутятся все быстрее и быстрее. Она пела и радовалась от всего сердца. Внезапно сон прошел, но мельница не хотела в это верить. Она хотела продолжать жить, оставаться молодой. Она снова и снова заставляла свои колеса крутиться, но колеса не могли… больше. Они остановились. Старая мельница снова замерла в лунном свете, утратив всякую надежду и осознав, что молодость не вернется.

В конце жизни папа не смог поддерживать «колеса» в движении. Однако, в отличие от старой мельницы, он никогда не терял своей молодости. Мои мысли прерывает очередной щелчок на кассете. И снова этот голос:Дорогие дети. Моя история подошла к концу. Завтра Рихарду исполнится семь лет. Пусть Бог даст тебе и твоей любимой младшей сестренке Юлии здоровья и счастья на всю жизнь.

Когда я слушаю, как дедушка поздравляет моего папу с днем рождения, время замирает. Я мысленно протягиваю руки и обнимаю того семилетнего мальчика. Затем я сосредотачиваюсь на глубоком голосе с иностранным акцентом. Интересно, какую историю он рассказывает. В «Снах старой мельницы» в девять минут, кажется, уместилась целая жизнь. Жизнь, полная грубых вмешательств.

Я знаю, что Стефан был обаятельным, хотя некоторые описывают его как человека с тяжелым характером. Мне рассказывали, что он порой разговаривал в резком тоне и произносил жестокие слова. Знаю, что до войны он был пианистом и добился определенного успеха. Я знаю, что его отправили на принудительные работы в Россию и что он каким-то образом это пережил, как и заключение в концлагере. Знаю, что он запретил моему отцу возвращаться в Венгрию и папа исполнял его волю до самой смерти Стефана. Я знаю, что Стефан записал пережитое во время войны на кассеты. Я никогда не чувствовала себя готовой это услышать. Знаю, что, когда он в 1948 году эмигрировал в Англию, Иштван стал Стефаном. Он изменил нашу фамилию с венгерской «Бастай Хольцер» на «де Бастион», которая звучала немного по-французски. Я всегда считала, что это многое о нем говорит. Должно быть, он уже сильно устал и не хотел ассимилироваться, но в нем еще оставалось довольно энергии и гордости, чтобы не желать полностью сливаться с толпой. С

Размышления над всеми совпадениями, принятыми решениями, случайными встречами, поворотами, которые привели к нашему индивидуальному существованию, порой ошеломляют. Для представителей второго и третьего поколений, переживших Холокост, это еще более важно. Даже печатая это последнее предложение, я чувствую, как по венам растекаются остатки папиной травмы и медленно оседают в кончиках пальцев. Вслух он бы никогда не назвал себя выжившим во втором поколении. Он не стал бы использовать слово «Холокост» и каким-либо образом связывать его с собой и своей личностью. Но у меня есть дар держать дистанцию. И в своем горе я испытываю растущую потребность в общении, мне хочется больше узнать об этих недостающих фрагментах моей личности. Я хочу поближе узнать своего дедушку и понять, сколько во мне от него и моего отца. Я хочу узнать, что произошло и кем мы были до того, как стали «иностранцами». Папа считал себя музыкантом и творцом. Он видел в рояле положительную часть себя, связывающую его с бурным прошлым его семьи. С этого я и начну. Я хочу откопать все истории, которые способен поведать наш рояль о самом талантливом из своих пианистов и о том, как они выжили вместе.

Итак, я упаковываю кассеты, фотоальбомы, письма и увожу их обратно в Англию. Вернувшись в свою квартиру, я включаю очередную кассету: «Стефан рассказывает свою военную историю. Часть 1».

Глава 1. Пришли мне телеграмму

Музыка – это призвание, и 29-летний Стефан де Бастион, или Иштван Бастай Хольцер, как он себя тогда называл, всегда это чувствовал. Официально Стефан работал на своих родителей, занимаясь бухгалтерией и другими административными делами в семейной текстильной фирме. В некотором роде он был профессиональным светским львом, наделенным заразительным обаянием и неутолимой страстью к игре на фортепиано.

Он был старшим из четырех детей, и поэтому ему было особенно неловко вернуться домой к родителям после тяжелого развода. Его брак продлился недолго и был лишен взаимной любви. Этот союз оставил Стефану чувство уязвленного самолюбия и готовность идти на поводу у страстей.

Казалось бы, проживание с семьей стеснит стиль завидного холостяка, но не тут-то было: это был необычный дом. Его семейство владело многоквартирным домом на углу площади Святого Стефана (вот так совпадение!) в центре Будапешта. Квартира его родителей занимала весь третий этаж. Окна выходили прямо на базилику Святого Стефана, неоклассическую церковь, которая отбрасывала великолепный свет, отражающийся от бледного камня, в большое эркерное окно в закругленном фасаде здания. Все семнадцать комнат отличались величественным интерьером с дорогими тканевыми обоями, изысканными драпировками, мебелью искусной работы, написанными маслом картинами и люстрами. В столь роскошном пространстве риск столкнуться с матерью или отцом после позднего возвращения домой был практически исключен. Его сестра Энни только что переехала к своему новому мужу (в прихожей висела свадебная фотография в рамке, на которой она была запечатлена вместе с матерью Катицей и братьями Стефаном и Лорантом на свадьбе), а младший брат Георг уехал учиться в университет. Почти вся квартира находилась в полном распоряжении Стефана.

Его почти всегда можно было найти в одной и той же комнате. В задней части здания располагалась гостиная, в которой семья развлекалась и принимала гостей. Именно там стоял миниатюрный рояль «Блютнер». Сколько Стефан себя помнил, инструмент всегда был частью их семьи, и музицировать было его любимым занятием. В детстве он часами играл, что-то изучал и сочинял. И даже теперь, когда он повзрослел, это осталось частью повседневной жизни – он играл на «Блютнере» в течение часа после обеда с родителями, отрабатывал дневную смену, погрузившись в мечты, а вечер снова посвящал музыке.

Будапешт бурлит, до краев наполненный юношеским энтузиазмом. Один из крупнейших городов Центральной Европы, он превратился в оживленный культурный центр, и за особое великолепие его окрестили «Жемчужиной Дуная». Будапешт – это город, состоящий из двух половин, Буды и Пешта, расположенных на берегу реки Дунай и соединенных несколькими мостами. В то время как западная часть славится более живописным пейзажем, а ее холмы простираются на юг к озерам, в восточной части, на которой оказался Стефан, кипят страсти. Здесь есть все – театр, музыка, выпивка и яркая ночная жизнь. В обеих частях города царит атмосфера благополучия, изобилия и оптимизма.

Стефан чувствует себя в Пеште как дома, среди художников и интеллектуалов, посещающих многочисленные кофейни и светские тусовки; он намерен по максимуму использовать свою вновь обретенную свободу.

* * *

Однажды вечером 1936 года Стефан вместе друзьями отправился в один из самых изысканных ночных клубов Будапешта. Он был одет в шелковую рубашку на пуговицах и черный пиджак, сидел за круглым столом, уставленным пепельницами и полупустыми бокалами. В воздухе витал оживленный гул голосов, но Стефан его словно не замечал.

Его друзья продолжали наполнять бокалы вином, жестикулировали с зажатыми в пальцах мундштуками, обменивались анекдотами и флиртовали, склонив головы друг к другу. Но Стефан был занят другим: его взгляд был прикован к пианисту, который играл в другом конце зала.

Здесь, в «Паризьен Гриль», модная молодежь Будапешта до рассвета могла демонстрировать свои наряды, слушать живую музыку, танцевать, пить и наблюдать за выступлениями кабаре и танцевальных номеров. Этот огромный клуб занимал два этажа. В центре зала мерцал танцпол, освещенный огромными люстрами в стиле ар-деко. По обе стороны от сцены тянулись красивые винтовые лестницы с резными деревянными перилами, соединявшие нижний этаж с верхним балконом. Вдоль лестниц были расставлены круглые столики и стулья, и свободных мест почти не осталось. Сегодня здесь не было танцевальных номеров или кабаре и играл обычный домашний музыкальный коллектив.

Пианист исполнил неприметный вальс, закрыл крышку инструмента и встал, чтобы сделать перерыв. Воспользовавшись моментом, Стефан, как обычно, оставил свой напиток и направился к белому роялю, жестом приглашая друзей следовать за ним. Кивнув персоналу за барной стойкой, он сел, открыл крышку и начал играть. Прекрасные импровизации переплетались с попурри из популярных песен того времени. Несколько друзей образовали вокруг рояля полукруг, а другие посетители бара быстро последовали их примеру.

Стефан был прирожденным музыкантом, который с легкостью мог произвести впечатление на окружающих своей игрой. Редко можно было увидеть, чтобы кто-то играл без нот, но Стефан делал это легко, по памяти, с полной самоотдачей. Это был его особый талант, и

– Иштван, это было так красиво… – Георг, один из его знакомых, налил Стефану еще бокал вина, когда тот вернулся за стол после своего импровизированного выступления.

Принимая комплимент, Стефан опустил ладонь на плечо друга и перевел разговор в другое русло.

– Итак, – обратился он к Георгу, – расскажи нам, какие увлекательные приключения ты сегодня пережил?

– О! – с улыбкой воскликнул Георг. – Сегодня я сходил в полицию и забрал паспорт. Наше трио только что наняли для выступления в театре Кюхлин в Базеле. Я, мой пианист и барабанщик в следующем месяце переезжаем в Швейцарию!

Над столом раздался звон бокалов и поток добрых пожеланий.

– Ну, если с этим вашим пианистом что-то не срастется, – произнес Стефан, пытаясь за ухмылкой скрыть уже вспыхнувшую внутри искру, – пришли мне телеграмму.

Глава 2. Так и было…

Когда мой папа был маленьким, он попытался написать историю своей жизни. Продвинулся недалеко, но уже в его первых словах сквозит такая щемящая глубина, которую способна дать только невинность детства: «Я родился и сразу рассмеялся».

Однако этого нельзя было сказать о Стефане, которому его мать Катица рассказала, что он никак не желал появляться на свет. 19 мая 1907 года, после нескольких дней мучительных родов, его извлекли из нее металлическими щипцами. Столь трудное рождение первенца натолкнуло ее на мысль, что вся его дальнейшая жизнь окажется вовсе не такой благословенной, как можно было ожидать, учитывая благополучие семьи.

Когда он, наконец, появился на свет, у него был распухший и абсолютно плоский нос, что напугало новоиспеченную мать. Видимо, она вслух обрадовалась, что Стефан не девочка, а мальчик, и сумеет устроиться в этом мире даже без носа. Врач поспешил заверить ее, что для новорожденного это нормальное явление и что через несколько дней у ее ребенка будет нормальный и красивый носик.

Так и было!делится Стефан в своих записях.Я по-прежнему горжусь своим носом, который не слишком кривой и не слишком длинный. На мой взгляд, нос у меня красивый.

Через несколько лет после этих событий мать родила его братьев-близнецов, Лоранта и Аладара (названный в честь отца), за которыми последовала сестренка Энни и, наконец, младший брат Георг. Близнецы росли болезненными, и Аладар умер в младенчестве. Мой двоюродный дедушка Лорант всю жизнь говорил, что он так и не понял, кто он на самом деле – он сам или его брат-близнец, ведь нерадивая няня могла запросто их перепутать, и никто бы не заметил.

У семьи был успешный текстильный бизнес, и они жили очень комфортно. В доме с большой террасой в Сегеде размещались библиотека, салон, где Катица и Аладар развлекали гостей, не в последнюю очередь с помощью рояля «Блютнер», столовая, кухня и помещения для прислуги, а также несколько спален. В конюшне за домом Аладар держал лошадь, а в специальном загоне – охотничьих голубей. Прислуга состояла из кучера и его жены, повара, горничной и няни для присмотра за детьми – или фройляйн, как называл их Стефан, поскольку обычно они были немками.

Я не был приветливым или общительным мальчиком.

Стефан нечасто делится воспоминаниями о своем детстве. Его ранние годы наполнены, на первый взгляд, случайными и незначительными моментами, но я не могу не видеть в них глубокий смысл. В каждом из них кроется ключ к пониманию того, каким он был человеком.

В одном из таких обрывочных воспоминаний Стефан гулял по городу со своей тетей Антонией и они встретили местного раввина. Этот уважаемый человек не только был духовным лидером, но и занимал пост в Палате магнатов, венгерской Палате лордов. Смущенный Стефан постеснялся открыть рот, когда его попросили представиться, и вместо этого пнул раввина в голень. Антонии стало ужасно стыдно: это ее взрослое смущение передалось и мальчику, благодаря чему он запомнил эту историю и описал в своих дневниках более полувека спустя.

У каждого из нас есть такие ранние воспоминания, которые остаются на всю жизнь, словно прилипнув. Когда мне было 3 года, я в приступе ярости ворвалась на кухню (хотя и не знаю, что могло так разозлить трехлетнего ребенка), выхватила из холодильника целый пакет молока и, глядя маме прямо в глаза, швырнула его на пол. Он лопнул, и молоко пролилось на пол, в щели между линолеумом. Рассказывая эту историю, мама смеется, но, слушая ее, я чувствую, как внутри смешиваются смущение и затаенная ярость. На глаза наворачиваются горячие, колючие слезы. Я плачу из-за пролитого молока.

В квартире моей тети Юлии в Западном Мидленде висит портрет Стефана в детстве. К сожалению, картина так и не была дописана. На портрете он сидит в красном плетеном кресле, скрестив ноги и подперев подбородок рукой. На его лице застыло выражение болезненного нетерпения. Я представляю, как он ерзает в кресле, как плетеный узор оставляет неприятные отпечатки на его коже, как он ждет, чтобы испытание поскорее закончилось и его отпустили играть. Для маленького мальчика сродни пытке сидеть неподвижно часами, пока незнакомый человек рисует его непонятно для чего. Я представляю, как кто-то из старших родственников или, возможно, няня говорит, какой он неприветливый мальчик.

Самые счастливые воспоминания Стефана о раннем детстве – это семейные праздники. Весь клан, включая бабушек и дедушек, тетушек, дядюшек и двоюродных братьев, регулярно отправлялся на отдых либо на термальные курорты, такие как Мариенбад (Марианске-Лазне) или Франценсбад (Франтишкови-Лазне) в Чехословакии, либо на побережье Адриатического моря, чтобы приятно провести время вместе. Для детей это означало играть в военные игры. Стефан вспоминает один случай, когда другие двоюродные братья и сестры, не сказав ему, переоделись солдатами. Стефан, недовольный тем, что оказался единственным в простой полосатой футболке (ни каски, ни армейской куртки), решил проблему, став первым погибшим. Он упал на землю и лежал неподвижно, пока кровавая битва за домик для отдыха не завершилась.

По его голосу я слышу, что он до сих пор гордится тем, как удалось выйти из положения, и его забавляет, каким он был в юности. Стефан не любил дуться или чувствовать себя обиженным и ущемленным. Ему нравилось находить лазейки в системе. Он использовал любую возможность проявить творческий подход и выделиться, делая все по-своему.

Война стала суровым атрибутом жизни Стефана, будь то в игре или в реальности. Ему было всего 7 лет, когда началась Первая мировая и его отца Аладара отправили на сербский фронт. Семья была настроена патриотично, и Аладар, хотя и был мягким человеком, считал защиту Венгрии своим

Именно четвертый врач наконец-то диагностировал у него дифтерию (за 7 лет до того, как эпидемия достигла своего пика) и интубировал его, чтобы мальчику стало легче дышать. Несколько недель Стефан находился в спальне, укутанный в простыни, пропитанные морской солью, чтобы облегчить дыхание и ускорить выздоровление. Когда он полностью поправился, мать подарила миниатюрную форму венгерского солдата. Гусарская форма состояла из красных брюк, красной фуражки и темно-синей курточки. С патриотической гордостью Стефан, надев обмундирование, играл дома, расставляя своих солдатиков и невинно проигрывая в воображении все то, что его отец переживал в жестокой реальности. По крайней мере, в этих сражениях понарошку Стефан больше никогда не был неподобающе одет.

Стефан не был отличником, зато, как он сам с гордостью отмечал, учился «гораздо лучше, чем Лорант!». Он и его младшие братья посещали строгую католическую гимназию пиаристов. Стефан держался там изо всех сил, время от времени все-таки вступая в стычки с одноклассниками или учениками из конкурирующей школы. Он обладал спортивным телосложением и не боялся ударить для самозащиты: «Возможно, я был жестоким по натуре мальчиком», – размышлял он.

Хотя Стефан и был трудным юношей, это никак не проявлялось в его игре на фортепиано. С раннего возраста он обладал большой чувствительностью и творческим потенциалом, что позволяло импровизировать. Младшие братья и сестры любили собираться вокруг рояля и слушать, как их мама и брат исполняют Шопена. Скорее всего, музыка отвлекала их от переживаний за Аладара, который в то время воевал, теперь уже на итальянском фронте. После четырех лет службы отца досрочно отправили домой из-за обострения артрита. Вскоре после этого война была проиграна. Было много горечи из-за того, что столько солдат погибли зря. В воздухе витало чувство беспокойства и жажды перемен.

Однако какое-то время в Сегеде продолжалась спокойная жизнь.

Поскольку Стефан проявлял такие способности и энтузиазм в игре на фортепиано, Густав, его дедушка по материнской линии, решил попробовать приобщить к музыке и других своих внуков. Он организовал для Энни уроки пения, купил Лоранту виолончель, а Георгу – скрипку. Помимо этих подарков он также снабдил семью домашним питомцем – маленькой желтой канарейкой. И в то время как у Энни обнаружился прекрасный голос, а Георг прилежно осваивал скрипку, Лоранта крошечное существо в латунной клетке интересовало гораздо больше, чем инструмент, без дела простаивающий в углу столовой. Как и его отец, он страстно увлекался природой.

В выходные дни распределять родительские обязанности стало проще: каждое воскресенье Аладар брал Лоранта с собой кататься на лошадях, гонять голубей и стрелять в тире, а Катица оставалась в доме, музицировала и рисовала со Стефаном, Энни и Георгом.

Однако в 1923 году семья переехала поближе к родителям Аладара, сменив дом в Сегеде на квартиру в Будапеште. Должно быть, для Стефана было волнительно перебраться в столицу как раз на пороге взрослой жизни: ему исполнилось 16 лет. Пока младшие братья и сестры жадно разглядывали игрушки в детском магазине на площади рядом с их многоквартирным домом, Стефан рассматривал блестящие грампластинки.

В музыке «напряжение» – это термин. Он обозначает предвкушение, которое мелодия создает в сознании слушателя в ожидании расслабления или разрядки. Пианист может создать его, например, с помощью постепенного движения, перехода на более высокий или низкий тон, искусно усиливая динамику или умело играя с консонансом и диссонансом. Взрослая жизнь Стефана в самом начале определялась таким напряжением – мягким и постоянным перетягиванием каната между призванием и ожиданиями.

Повинуясь воле отца, Стефан изучал текстильное и машиностроительное дело. Особого интереса ни к тому, ни к другому он не проявлял(я никогда не любил и не понимал машины, а в Сегеде в те времена едва ли можно было увидеть автомобиль!),но все равно начал учиться в престижном политехническом университете Цюриха.

Моя природа толкала меня в противоположную сторону – к музыке, которой, как мне казалось, было легко следовать.

В университете целеустремленность Стефана возросла, а время, проведенное в кругу сверстников, только укрепило его решимость. Он впитывал в себя все, что могла предложить студенческая жизнь, кроме, собственно, самих занятий: он их не посещал. Стефан часто сталкивался с сокурсниками в коридоре: они направлялись на утренние лекции, а он шел спать, возвращаясь после ночных вечеринок и музицирования.

Стефан участвовал в разных спортивных мероприятиях, которые предлагал университет. Овладев навыками бокса и игры в теннис, он стал участвовать в соревнованиях. В летних круговых турнирах в Швейцарии он был представлен в обеих дисциплинах и выступал за университет, в котором практически не учился. Из его рассказа становится понятно, что Стефан очень гордился своей физической формой. Он подчеркивает, что родители даже пришли поболеть за него в финале, с гордостью вспоминая этот момент.

Что касается учебы, то, как признается Стефан,мне было неинтересно, и поэтому я ничего не достиг,после чего добавляет:я провел три замечательных года в Цюрихе.

Все закончилось тем, что отец нанес Стефану неожиданный визит и обнаружил его в кресле, погруженным в глубокий сон, в костюме, который был на нем накануне вечером, и с пустой бутылкой вина рядом. Когда ему удалось поднять сына, одеть его и поговорить, он попросил провести экскурсию по университету. Стефан с трудом отыскал дорогу от своего жилья до лекционных аудиторий, зато показал Аладару все кофейни, рестораны и ночные клубы города. В окнах этих заведений висели фотографии Стефана, рекламируя его еженедельные выступления. После этого визита Аладар сдался, осознав, наконец, что напрасно тратит деньги на курсы по текстильной промышленности.

За неудачной учебой последовали стажировки в оптовых компаниях Лондона и Парижа. В свои двадцать с небольшим Стефан был исполнен юношеской самонадеянности и предпочитал тратить силы на музыкальные проекты, нежели на работу, которая, по его мнению, не соответствовала его талантам.

Его пребывание в Лондоне было типичным для молодого Стефана, который не осознавал своего привилегированного положения. Аладар финансировал его образ жизни за границей, выплачивая по 20 фунтов стерлингов в месяц – весьма щедрую

Мистер Шпильман был радиолюбителем и быстро удалялся в свою комнату, чтобы предаться своей страсти, а миссис Шпильман отдавала свою страсть мне. Она была симпатичной, жизнерадостной ирландкой. Одному богу известно, что они друг в друге нашли, что заставило их пожениться.

Подобное высокомерие Стефан проявлял и на работе. Благодаря деловым связям отца, Стефан получил стажировку в текстильной компанииMullen Brothers. Однако уже на третьей неделе он начал возмущаться из-за обилия рутинных обязанностей. В частности, ему приходилось таскать тяжелые чемоданы с одеялами и шарфами по магазинам на оживленной Оксфорд-стрит.

Я подошел к мистеру Маллену и сказал ему, что нанялся не грузчиком, а изучать экспорт/импорт! Так что мы расстались полюбовно.

Стефана всегда волновала только его музыка. Именно страсть, напористость и изобретательность привели к тому, что он стал стучаться в двери музыкальных издательств на лондонской Денмарк-стрит.

Я отправился в издательство Dix Publishing Group и представил свою композицию. Она называлась «Вверх и вниз по шкале жизни»[3]. Им понравилось, они все приняли и опубликовали. Я получил 50 фунтов за исполнительские права – огромное достижение! Венгерский парень 23 лет от роду против опытных акул с Денмарк-стрит.

Композиция Стефана звучала по радио, ее даже исполнил лидер одной из известных в те времена групп Джек Пейн. Но как бы захватывающе она ни звучала, она не стала той ступенькой в карьере, на которую он рассчитывал.

Проведя за границей почти 6 лет, Стефан вернулся в Будапешт. Мама очень по нему скучала и, когда он снова заехал в семейную квартиру, с нетерпением провела его в гостиную, где уже поджидал отец.

– Чему ты научился? Расскажи нам все, – попросила она.

– Я вам лучше покажу! – самодовольно воскликнул Стефан и бросился к роялю. Он сел на табурет и принялся играть чарльстон.

Глава 3. Помогите, я получил наследство!

Некоторые мечты слишком сокровенны, чтобы делиться ими с окружающими. Как бы Стефану ни хотелось порадовать родителей, в глубине души он всегда желал стать профессиональным пианистом. И вот, в один прекрасный вечер, незадолго до того, как ему исполнилось 20, судьба предоставила шанс воплотить эту мечту в реальность.

Стефан проводил время в своем любимом месте – Британо-венгерском обществе. Раз или два в неделю он приходил туда по вечерам и наслаждался роскошью светского клуба. В свете эффектных люстр представители венгерской богемы собирались на танцполе, обставленном богато украшенной мебелью, а официанты в парадной форме разносили напитки и канапе.

Несмотря на то, что именно здесь Стефан встретил свою теперь уже бывшую жену (двумя годами ранее, вскоре после возвращения из заграничной командировки), его любовь к этому заведению не угасла. Молодая и хорошенькая девушка по прозвищуBaba, что в переводе с венгерского означает «Кукла», была дочерью производителя бренди, который очень хотел, чтобы она вышла замуж за парня из уважаемой семьи, такой как Хольцеры. Однако для нее Стефан оказался не совсем подходящим партнером: его страсть к музыке намного перевешивала стремление заниматься бизнесом. Вскоре после их свадьбы молодая жена закрутила роман с местным дистрибьютором напитков, после чего подала на развод и ушла от Стефана к мужчине, который был старше его на десять лет.

Ненадолго вспомнив о ней, он опрокидывает в баре рюмку коньяка. Сегодня он чувствует, что все было к лучшему, и намерен в полной мере насладиться своей свободой. В дальнем углу зала Стефан замечает пустой рояль. Он садится на обтянутый бархатом табурет и начинает игриво исполнять синкопированную версию «Гроши с небес»[4]. Когда он доходит до той части песни, где Бинг Кросби поет «Вот для чего созданы бури. И вам не стоит их бояться», он резко замедляет темп и перемежает аккорды витиеватыми импровизированными гаммами. Стефан замечает, что прямо к нему из переполненного бара движется эффектная женщина в кремовом платье в пол и легкой меховой накидке. Мастер создавать музыкальное сопровождение в зависимости от обстановки, он плавно переходит к медленной, приукрашенной версии «Как ты выглядишь сегодня»[5].

– Почему я раньше не слышала, как вы играете? – спрашивает она.

Продолжая играть, Стефан смотрит на женщину и улыбается. Еще один драматический аккорд, и он заканчивает игру, вскакивает на ноги и знакомится с Ирен Агей.

Ирен уже знаменита. Ей и представляться нет надобности: Стефан прекрасно знает, кто перед ним. Уроженка Будапешта, Ирен в детстве была актрисой театра и кино и сумела развить свою карьеру и в зрелом возрасте. Ее последняя роль в популярном спектакле «Эмма» вывела ее на новый уровень обожания. Она выглядит как кинозвезда 1930-х: короткие золотисто-каштановые волосы аккуратно уложены волнами, а сердцевидное лицо подчеркнуто тонко подведенными бровями и эффектно накрашенными губами. После обмена любезностями она указывает на барную стойку и говорит:

– Идемте! Вы должны познакомиться с моим мужем!

Ее слова застают Стефана врасплох: по его мнению, Ирен с ним флиртовала. Однако он следует за ней в бар.

– Иштван, – она подводит его к высокому мужчине в костюме, – познакомьтесь с Иштваном!

Его тезка, который сейчас стоял с теплой улыбкой и протянутой для приветствия рукой, – кинопродюсер Иштван Секели. Этот Иштван старше его на десять лет, его приветливость и обходительность подкреплены чувством собственного достоинства. Как и Ирен, он одет безупречно. У него маленькие круглые очки и густые темно-коричневые усы.

– Прекрасная игра! Такая чувственность! Где вы учились?

Стефан любит такие вопросы. Он знает, что честный ответ «О, я музыке не учился. Я самоучка» производит впечатление. Эта часть светской беседы отрепетирована им гораздо лучше, чем любая из его композиций. Хорошо поладив, троица продолжает пить и болтать до тех пор, пока в окна Общества не проникают первые лучи рассвета. Утром, по дороге домой, Стефан ощущает умиротворение и эйфорию. Ночь прошла удачно, и он чувствует, что из нее выйдет что-то интересное.

Разумеется, вскоре после этой встречи Иштван предлагает Стефану написать музыку к его последнему фильму, романтической комедии «Помогите, я получил наследство!»[6]. Режиссера не беспокоит, что Стефан с трудом переносит свои композиции на бумагу: его креативность и характер с лихвой компенсируют его несколько нестандартный подход.

2 августа 1937 года Стефан нервно поправляет галстук перед зеркалом в прихожей,

– Водитель ждет, и красивее ты уже не станешь, – поддразнивает он брата.

– Все хорошо, правда? – Стефан улыбается ему в ответ, отворачивается от своего отражения и спускается вслед за братом вниз по лестнице. Их гулкие шаги усиливают предвкушение Стефана.

–Edes drágáim![7] – Катица обхватывает голову руками, любуясь своими мальчиками и переводя взгляд с них на Аладара, как это делают родители в моменты гордости, с мечтательным выражением «Представляешь? Мы это сделали».

Своего старшего сына мать уже привыкла видеть нарядным, зато любящий природу Лорант почти все время проводил на природе и носил заляпанные грязью кожаные куртки. Сегодня на нем костюм-тройка с фалдами и всем прочим, а на голове большой цилиндр.

Они садятся в машину, которая везет их в будапештский кинотеатр «Метро», где вечером состоится премьера фильма «Помогите, я получил наследство!».

Семья Бастай-Хольцеров прекрасно вписывается в компанию ярких звезд, актеров, журналистов и других приглашенных гостей. Стефан представляет Ирен и Иштвана своим родным, которые с энтузиазмом рассказывают о талантах своего сына.

Режиссера, актрису и композитора провожают к красной дорожке, чтобы сфотографировать, а Катица, Аладар и Лорант вместе с остальными гостями проходят в кинозал и занимают свои места.

Гаснет свет. На большом экране появляются вступительные титры, зал заполняет музыка, и Стефан нервничает. Он благодарен темноте, так как не хочет, чтобы его волнение заметили окружающие. Титры проходят, и зрители громко аплодируют. Его композиция пришлась им по душе. Стефан с изумлением поворачивается к Иштвану, и тот удовлетворенно кивает. Ирен же перегибается через мужа и крепко сжимает ладонь Стефана.

На протяжении всего фильма музыка Стефана, как и исполнение Ирен, вызывают овации. По завершении финальной сцены, когда в зале снова гаснет свет, зрители взрываются аплодисментами, вскакивают со своих мест и продолжают аплодировать фильму стоя.

Позднее в тот же вечер, когда родные, отпраздновав успех мероприятия, поехали домой, оставив его одного на вечеринке, Стефан оказался наедине с Ирен. Нарушив редкую минуту молчания, она спросила:

– Ну что, молодой композитор, у тебя есть холостяцкая берлога?

Непривычно взволнованный, Стефан растерялся.

– Я… простите…у меня нет, – спотыкаясь, пробормотал он.

– Что ж, тебе лучше что-нибудь подыскать, иначе ты не сможешь отвезти меня домой.

Надо ли говорить,рассказывает записанный на пленку дрожащий дедушкин голос,что уже через 24 часа я снял квартиру, полностью меблированную. Я имею в виду, что я купил всю необходимую мебель, так что желание Ирен и мое собственное были исполнены.

Я слушаю эту запись в поезде, направляясь на другое шоу. Если бы я незадолго до этого сделала глоток кофе на вынос, который стоит передо мной на пластиковом подносе, без сомнения, выплюнула его. Я на мгновение задумываюсь о том, какую мебель Стефан считал необходимой, и задаюсь вопросом, было ли в первой холостяцкой квартире моего деда что-нибудь, кроме кровати. Интересно, как восприняли его столь внезапный переезд Катица и Аладар? В любом случае, приятно осознавать, что в конце концов он покинул родительский дом и обзавелся собственным жильем, отважившись на большой переезд через Дунай из Пешта в Буду. Полагаю, что критерием выбора квартиры было то, как быстро она освободилась и мог ли он позволить себе арендную плату с его доходами от съемок, а все остальное было второстепенным.

Меня одновременно озадачивает и поражает легкость, с которой Стефан совершает прелюбодеяние. Я прослушиваю эту часть записи несколько раз, чтобы убедиться, что не ослышалась.

Стефан рисует живописную картину бурного любовного треугольника: актриса, продюсер и композитор, все – яркие звезды, известные в городе личности, которых фотографируют как знаменитостей мирового кинематографа в ночных клубах, ресторанах и кафе Будапешта. Для меня странно, что Стефан делится этой историей как на пленке, так и в письмах. Естественно, здесь присутствует элемент показухи, но еще важнее то, что он сочиняет свою историю, добавляя мерцающую мелодию правой руки в качестве легкого рельефа и цвета перед сменой на более низкую и темную тональность, которая должна произойти. Он помещает свой роман в контекст богемного мира искусства, в котором чувствовал себя как рыба в воде:

Люди театра – отдельное кредо. Никаких угрызений совести, очень естественные и прямолинейные… когда два человека друг другу нравятся, они занимаются любовью, и больше ничего. Любовные романы бывают постоянными, но и один раз – это то же самое. Я не помню никого, кто ходил бы грустным и мрачным; все всегда были полны оптимизма, всегда были улыбчивы и дружелюбны.

Я смотрела этот фильм. Его легко найти в обычном поисковике, в интернете хранятся записи нашего разрозненного прошлого. Наткнувшись на него, я была заворожена и очень удивилась тому, что по крайней мере некоторые работы моего дедушки, о которых я не знала, являются общественным достоянием. Начинается саундтрек, звучит барабанная дробь, добавляются драматичные звуки труб и деревянных духовых инструментов, и появляются черно-белые титры. Вот она, надпись мультяшным шрифтом:Zene (музыка) by Istvan Bastyai.

Мы с сестрой начинаем разбирать некоторые из многочисленных коробок на чердаке родителей. Самая большая заполнена нотными листами, концертными брошюрами и рецензиями, а также стопками кассет с записями фортепианной игры Стефана. Я листаю одну из папок и вижу вырезки из венгерских газет – выцветшие, пожелтевшие от времени, они спрятаны за прозрачным защитным пластиком. На некоторых есть пометки пером, обводящие определенные абзацы. Выделенная часть одной рецензии на фильм «Помогите, я получил наследство!» гласит:

Иштван Секей блестяще справился с режиссерской задачей. Иштван Бастай, новый композитор, представил себя очень ярко – это серьезный талант, на которого точно стоит обратить внимание.

Другой обведенный кружком абзац на следующей странице гласит:

В фильме также появился новый композитор по имени Иштван Бастай. Это искусный музыкант, две композиции которого наверняка быстро обретут широкую популярность.

Рецензия завершается словами:

Изобретательная музыка свидетельствует о таланте Иштвана Бастая. Мероприятие имело оглушительный успех.

Я достаю толстую книгу формата А4 и понимаю, что держу в руках оригинальный сценарий к фильму. Фильму, который стал первой ступенью на пути к музыкальной карьере в захватывающей отрасли, все еще находящейся в зачаточном состоянии. На момент этого счастливого стечения обстоятельств Стефану 30 лет – не самый типичный возраст для новичка в обожаемой молодежью музыкальной индустрии, особенно по сегодняшним меркам. С другой стороны, в жизни Стефана было не так уж много обычного.

Глава 4. В блаженном неведении

– Телеграмма для Иштвана Хольцера.

Человек в форме вручает Стефану

Иштван, отправляю телеграмму согласно инструкции: к новому сезону нам нужен кто-нибудь из пианистов. Не мог бы ты приехать сразу? Подтверди, если да.

Стефан знает, что примет предложение своего друга. Но понятия не имеет, как сообщить об этом родителям. Сразу после смены он приступает к работе и впервые в жизни испытывает радость от разного рода бюрократических мелочей: продления срока действия паспорта, подачи заявления на разрешение на работу в Швейцарии и упаковки вещей. Это уже не нудные задачи, а необходимые шаги на пути к следующей главе его жизни. Стефан не сбивается с ритма.

Аладар и Катица не с восторгом, но принимают решение сына без каких-либо серьезных разногласий и душевных терзаний (возможно, Стефан не так уж сильно помогал им в бизнесе, и мысль о том, что они потеряют его как сотрудника, их не испугала).

– У тебя не так много своих денег, чтобы путешествовать и жить в Швейцарии, Иштван, – по-матерински обеспокоенно напоминает Катица. – Как ты собираешься выживать?

– У меня есть это! – Стефан поднимает руки. – Мои руки – мои деньги! – восклицает он взволнованным, самоуверенным тоном.

Через три дня Стефан едет в поезде в Базель.

Конечно, я думал, что умею играть на рояле…

Перед первым выступлением трио Стефан листает ноты и надеется, что охватившая его паника не отразится на лице. Это его первое оплачиваемое живое выступление в качестве профессионального музыканта – настоящий прыжок в глубину. Они втроем, Георг, Пол и Стефан, одетые в смокинги, готовятся выйти на сцену и развлекать двести гостей.

– Ты ведь знаешь, что наше выступление будет транслироваться по радио на всю страну, правда, Иштван? – Георг улыбается, испытывая нервы пианиста-новичка.

– Да, Пол мне рассказал. – Стефан улыбается в ответ, изо всех сил стараясь не поддаться на уловку.

Ослабив галстук, он выходит вслед за двумя другими музыкантами на сцену, садится за рояль, делает глубокий вдох и ждет, когда Пол начнет отсчет. Звучит ритм, и музыка течет своим чередом. Там, где за нотами уследить трудно, Стефан полагается на свой слух и интуицию. Зрители в зале, а также те, кто сидит дома, склонившись к радиоприемникам, никогда не узнают, что он играет не совсем то, что написано на нотном листе. А вот Пол и Георг это знают.

– Чтение нот никогда не было моей сильной стороной, – вытирая лоб, признается Полу Стефан, получив после концерта довольно резкий отзыв от своих коллег по группе.

– Постарайся сделать так, чтобы к следующему выступлению это стало твоей сильной стороной, – парирует Пол.

Стефан не возражал против строгости Пола. Он даже был благодарен, что кто-то подталкивал его совершенствовать свою технику. Трио выступает дважды в день: в обеденную пору и вечером. Репертуар группы обширен и меняется каждые две недели с появлением нового приглашенного певца. Это изнурительный график, музыкальный лагерь, в котором Пол выступает в роли самозваного старшего сержанта. Настоящим лидером группы, по мнению Стефана, является Георг, которого он помнит, какпотрясающего, разностороннего музыканта и очаровательного молодого человека.

Их вечерние выступления наполнены громкой музыкой, весельем и, порой, бурными эмоциями. Атмосфера напоминает гедонистический коктейль из беззаботности и юношеского задора.

Артисты, которым они аккомпанируют, варьируют от исполнителей классической музыки и кабаре до танцовщиц и стриптизерш. Каждый из них привносит в программу свою музыку, которую группа должна изучить, и свою неповторимую индивидуальность, удивляющую и очаровывающую требовательную публику.

Стефан все еще с трудом читает ноты с листа и часто по утрам заучивает новые произведения, чтобы исполнить их на следующий день по памяти.

Иногда во время выступлений Пол отходит от ударной установки и начинает играть на аккордеоне, присоединяясь к Георгу, который солирует на скрипке. Когда они исполняют танго, толпа испытывает бурный восторг. Стефан наблюдает за Полом, одновременно забавляясь и восхищаясь, когда тот выходит на авансцену и начинает отбивать на подиуме чечетку, а аккордеон болтается у него на шее. Его артистичность приносит группе восторженные отзывы, а Полу – дополнительные концерты.

Кроме того, Стефан упоминает об эксцентричности их барабанщика,он был отличным преподавателем, и я многому у него научился. Он был добросердечным человеком, который пытался скрыть это за грубыми разговорами.

Когда сезон и их трехмесячный контракт подходят к концу, Стефан возвращается в Венгрию уже опытным исполнителем. После успеха прямого эфира по всей стране он становится востребованным как в Швейцарии, так и на родине, и заключает контракты и с трио, и в качестве сольного исполнителя.

Граждане Венгрии – Стефан и его коллеги по группе – должны выезжать из страны каждые 9 месяцев, чтобы не превысить срок действия разрешения на работу. Эти вынужденные перерывы он использует не для отдыха или развлечений. В отличие от своих коллег, Стефан выступает везде и всегда, где только может, собирая свою аудиторию в Будапеште, а также в Австрии и Швейцарии.

Его записная книжка пестрит контактами креативных людей. Один из таких – кинопродюсер Эмиль Мартонффи. Он нанимает Стефана для создания музыки к очередной романтической комедии. Уже из одних только названий, «Временно беден»[8] и вышеупомянутого «Помогите, я получил наследство!»[9], следует, что классовая и социальная мобильность была в духе того времени.

Я прочно обосновался в театральном мире. Я создал себе дом – и был счастлив.

В одном из фотоальбомов Стефана есть страница, заполненная фотографиями женщины по имени Роззи. Хотя подробно мне о ней никто ничего не рассказывал, все в моей семье знают ее имя. Если я упомяну о ней, скажем, в беседе с тетей Юлией, она кивнет и произнесет что-нибудь вроде: «Да, Роззи. Настоящая любовь отца».

Роззи, бесспорно, красива. Фотографии черно-белые, но по контрасту легко догадаться, что волосы у нее светлые. Она стрижет их коротко и укладывает волнами, согласно моде того времени. На одном из портретных снимков она в шляпке-таблетке с наброшенной на лицо шикарной вуалью. Сквозь нее женщина смотрит прямо в объектив. На полях почерком Стефана написано: «Роззи: 1938–1940 гг. МОЯ НАСТОЯЩАЯ БОЛЬШАЯ ЛЮБОВЬ». Это страстное признание, написанное большими буквами, наверняка причинило бы боль любой последующей женщине.

Стефан знакомится с Роззи в Британо-венгерском обществе. Роззи – «старлетка», как называет ее Стефан: молодая актриса, которая то тут,

Может, в студенческие годы у меня и случались любовные переживания, но тут все было по-настоящему.

Роззи родом из скромной рабочей семьи, у нее нет формального образования, и она новичок в светской жизни Будапешта. В ней есть то, что Стефан называет «природными мозгами», описывая ее как «добродушную, за исключением тех случаев, когда она выходила из себя». В этом отношении они, должно быть, отлично друг другу подходили.

Их отношения быстро становятся серьезными. Роззи переезжает из материнского дома в холостяцкую квартиру Стефана. Катица очень полюбила Роззи. Две главные женщины в жизни Стефана проводят много времени вместе, особенно когда он уезжает выступать в Швейцарию.

Любовь, которую он испытывает к Роззи, переносится на все его окружение. Стефан с любовью отзывается о Будапеште, подчеркивая, чтожизнь в этой жемчужине Дуная была прекрасна. Город все еще в расцвете и может похвастать высокой культурой – искусством, кино и музыкой на любой вкус и цвет. Стефан чувствует энергию, которая пульсирует здесь круглые сутки: от клубов и баров до ресторанов, где можно пообедать и выпить после ужина.

Все это было частью повседневной жизни в Венгрии, с тоской вспоминает он. В перерывах между музыкальными выступлениями в Швейцарии он и Роззи проводят драгоценное время вместе, впитывая все, что может предложить Будапешт.

В одном из фотоальбомов Стефана есть несколько страниц, на которых прекрасно запечатлено это время. Они заполнены небольшими черно-белыми групповыми снимками, на которых Стефан и его друзья лениво принимают солнечные ванны. Эти фотографии пропитаны непринужденной легкостью юности и чем-то неподвластным времени: женщины загорают на траве в модных купальниках, мужчины позируют без рубашек у бассейна. На полях почерком Стефана написано: «Немного поиграл в теннис и посетил городскую купальнюPalatinus Strandна острове Маргит».

Однако в его родном городе присутствуют и более суровые аспекты жизни. Полиция в Будапеште известна своей жестокостью в поддержании правопорядка. «Не очень вежливые полицейские», как называет их Стефан, больше похожи на военных, и все их боятся.Если бы тебя привели на допрос,говорит Стефан,то сначала несколько раз ударили бы по голове и лишь потом спросили, как тебя зовут!На пленке короткая пауза, после которой он с ухмылкой добавляет:Но в обхождении с горячими венграми этого, полагаю, было не избежать.

В марте 1938 года Германия аннексировала Австрию. Стефан упоминает об этом вскользь, комментируя, с какой готовностью австрийское правительство и население объединили свои усилия. Приход немцев, по его словам,привел австрийцев в экстаз.

Тем временем Венгрия принимает целый ряд антиеврейских законов, имитирующих расовые, принятые тремя годами ранее в Германии. Самое главное, был согласован документ, определяющий «евреев» как расу, а не религиозную принадлежность. Даже если человек полностью ассимилировался или перешел в другую религию, в глазах закона он все равно остается евреем, если, например, можно доказать, что его бабушка или дедушка принадлежали к еврейской общине. Смешанные браки между евреями и неевреями больше не разрешались, и евреи не допускались к некоторым профессиям, например, к государственной службе. Однако в среде актеров и музыкантов к евреям по-прежнему относились терпимо. И Стефан продолжает играть.

Мне казалось, будто я пребывал в каком-то блаженном неведении и ничего не замечал. Моя жизнь шла своим чередом.

Стефан и его окружение рассматривали принятые венгерским правительством законы как простой акт дипломатии, мелкие жесты, целью которых было ублажить немцев. На тот момент казалось невозможным, чтобы Венгрия зашла слишком далеко. Стефан и мысли не допускал, что страна предаст свой народ. Наполненный этой уверенностью, он продолжал курсировать между Швейцарией и Венгрией, стремясь к той жизни, о которой всегда мечтал.

Одни чувствовали, как накаляется политическая ситуация, другие приспосабливались к постепенному повышению температуры. Оглядываясь назад, я не в силах беспристрастно оценить историю моего дедушки. Я смотрю на загорающих у бассейна людей, на их беззаботные лица, и сердце разрывается. Мне хочется крикнуть им всем, сквозь время и выцветшие чернила: «Вылезайте из воды, становится слишком жарко».

Но даже если мы осознаем растущую угрозу, то насколько все должно быть плохо, чтобы мы вырвали себя с корнем, собрали все свои вещи, схватили за руку близких и бросили все, что так привычно и хорошо знакомо?

Летом 1938 года некоторые венгерские евреи именно так и поступают. Среди них – Иштван Секели и Ирен Агай. Они планируют переехать в Америку и направляют приглашение Стефану.

– Видишь ли, у меня есть все права на показ фильма на международном уровне, – говорит Стефану его тезка за чашкой крепкого черного кофе. – Мы отправимся в турне, станем выступать во всех городах, где поселились венгерские иммигранты – в Вашингтоне, Денвере, вплоть до Калифорнии. Это растущий рынок, – добавляет он, и от Стефана не ускользает мрачный подтекст его слов.

– Слушай, я хочу, чтобы после фильма были выступления… Ирен будет петь и танцевать. Ты должен быть с нами! Будешь музицировать, играть на рояле!

Некоторые говорят, что я повел себя как безумец, не поехав с ними, что это была возможность, какая выпадает раз в жизни. Они говорили, я сделал это потому, что не хотел покидать Роззи. В этом была доля правды, но мне почему-то казалось, что это безвозвратно отдалит меня от родителей, которых я обожал, – это был мой главный мотив. Что ж… в Америку я не поехал.

Вместо Стефана Иштван и Ирен приглашают к себе одного из младших сценаристов:кто-то, кто помогал бы со сценариями и заваривал чай, смеется Стефан. Я точно не знаю, звучат ли в его голосе нотки обиды. Думаю, что да, но чувствую, что его обида направлена не на человека, который поехал вместо него, а скорее на свое собственное несчастье, вызванное этой неиспользованной возможностью.

Знаете, оказалось, что он женился на Веронике Лейк, рассказывает Стефан, и его голос теперь легкий, с той шутливой интонацией, к которой я начинаю привыкать.Так что я тоже мог бы жениться на Веронике Лейк.

Где-то в этом вихре музыкальной активности Стефан знакомится с Альвией Сули, американской певицей с венгерскими корнями. Приехав в Будапешт навестить семью, она знакомится со Стефаном через его друзей-кинопродюсеров. В своих

Стефан и Альвия решают сотрудничать, и он создает аранжировки, соответствующие ее музыкальному стилю и диапазону. Они заключают контракт с престижным рестораном «Дунакорзо» на берегу Дуная[11], где каждый вечер выступают перед четырьмя сотнями гостей. Это настоящий аншлаг и, безусловно, самый крупный концертный контракт, который Стефан получил в родной Венгрии.

У меня есть фотографии этих выступлений: они наполнены светом. На одной из них Альвия в серебристом платье с блестками и струящимися рукавами средней длины стоит перед роялем. Она вытянула руки и в движении завела их за спину. Голова слегка наклонена набок, ее доброе лицо озаряет улыбка, а волосы уложены волнами и украшены головным убором с блестками подходящего тона. На Стефане костюм, накрахмаленная белая рубашка и галстук-бабочка. Он сидит за роялем позади Альвии и смотрит в камеру с той же безмятежной улыбкой, которую я узнаю на других фотографиях, где он играет на рояле. Присмотревшись внимательнее, я замечаю на снимке небольшой столик сбоку от сцены, уставленный, кажется, стаканами с виски. И вспоминаю историю, которую однажды рассказал мне папа.

По его словам, многие зрители хотели угостить Стефана напитками в знак признательности, но он никак не мог выпить их все и при этом продолжать играть. Поэтому, как гласит история, он заключил сделку с барменом: зрители заказывали для Стефана напиток, а бармен знал, что вместо алкоголя в стакан нужно наливать воду или сок. В конце вечера Стефан и бармен делили деньги, вырученные в результате этой нехитрой схемы.

Улыбаясь этому воспоминанию (полагаю, папа рассказал мне эту историю, когда увидел, что зрители предлагают виски на моих концертах, и, возможно, хотел направить меня в правильное русло), я делаю вывод, что стаканы на столике на фотографии, скорее всего, наполнены водой.

Катица и Аладар приходят в «Дунакорзо» посмотреть, как их сын выступает на публике. Вместе с его братьями и сестрой родители занимают место за столиком возле сцены. Они видят, насколько популярен Стефан, и испытывают потрясение. Когда в конце выступления зрители вскакивают на ноги и аплодируют ему стоя, а он встает из-за рояля и кланяется Альвии, Катица и Аладар смотрят друг на друга с родительской гордостью.

По истечение срока первого контракта Стефан возвращается в Швейцарию. Ему предстоит выступать с другим трио, на еще более престижном концерте. У них контракт с пятизвездочным отелемLausanne Palace, в котором, по словам Стефана, проживает, в частности, король Испании в изгнании.

Этот концерт, хотя и престижный, проходит не так весело, как предыдущие. Стефан вспоминает сдержанную, официальную обстановку, когда музыка служит мягким и ненавязчивым фоном для ужина аристократов. Иногда после трапезы публика чинно танцует под джазовые номера, которые Стефан и его группа исполняют позже вечером. Размышляя об этих выступлениях, он говорит следующее:Скрипка там была самым важным инструментом, а рояль большой роли не играл, и делает вывод:Мне не очень понравилось… зато мне понравилась Лозанна!

Сезон подходит к концу, и Стефан решает остаться. В Швейцарии сольные исполнители на фортепиано – большая редкость, и сейчас, когда его репертуар включает в себя все, от Бетховена до самых разных популярных и народных песен, оперетт и композиций собственного сочинения, Стефан находится в таком положении, что может выбирать из множества предлагаемых ему контрактов. В качестве сольного исполнителя он подписывает контракт с отелемDe La Paix, с богато украшенных балконов которого открывается потрясающий вид на Женевское озеро и Альпы.

Стефан считает, что ключ к успеху в качестве сольного исполнителя – наличие обширного репертуара и умение читать и улавливать энергетику зала. По его мнению, это не менее, а может быть, и более важно, чем само качество игры на фортепиано: идеальное с точки зрения техники исполнение может стать скучным, если музыкант не на одной волне с аудиторией.

Мне нравится слушать, как Стефан вспоминает свои выступления в отелеDe La Paix. Он рассказывает, как играл Шопена, Баха, Моцарта, Шуберта и Чайковского, а также увертюры и песни из популярных оперетт и музыкальных театральных постановок того времени. Стефан подчеркивает, как важно глубоко знать джаз, и упоминает об исполнении произведений Гершвина и Коула Портера. Рассчитывая на международную аудиторию, он разучивает и исполняет народные песни и национальные гимны со всей Европы, а для людей старшего поколения включает в программу мелодии, написанные еще в 1902 году.

Все это было необходимо, чтобы создать себе имя и заработать деньги.

Во второй половине дня Стефан может свободно бродить по Лозанне. Он любить гулять в одиночку, наслаждаясь местной кухней, развлечениями и живописными пейзажами. В один из таких дней Стефан, довольный, хотя и слегка хмельной, проходит мимо танцевального зала. Желая укрыться от плавящего тротуар августовского солнца, он решает зайти пропустить стаканчик и посмотреть, что это за заведение.

Его удивляет царящая там шумная атмосфера. Играет большой оркестр, люди танцуют, а перед сценой собралась группа возбужденных девушек. Он следит за их взглядами и вскоре понимает, из-за чего весь сыр-бор. На сцене Пол; он отбивает чечетку с аккордеоном на шее. Широко улыбаясь, Стефан занимает место у барной стойки и наблюдает за тем, как его друг делает свое дело. Закончив выступление, Пол бросается к бару. Увидев Стефана, он театрально хватается за сердце, словно не верит своим глазам. Стефан вскакивает с места, и они заключают друг друга в крепкие объятия.

– Привет, друг! – с волнением восклицает Пол. – Я не видел тебя уже… сколько времени прошло… больше года?

– Знаю, время летит незаметно, когда отбиваешь чечетку! – смеется Стефан. – Кстати, у группы отличное звучание, – признает Стефан, указывая на пустую сцену, пока бармен протягивает Полу напиток за счет заведения.

– Так вы все это время были в Швейцарии? – спрашивает Стефан.

– Вообще-то, да! – вытаращив глаза, отвечает Пол. – Эта группа – швейцарская… Иштван, это здорово: я свободен от каких-либо ограничений! Мистер Коул, лидер группы, просто сказал властям, что я ему нужен и что в Швейцарии больше нет никого похожего на меня… И все!

– В Венгрии тоже нет никого похожего на тебя! – поддразнивает его Стефан и поздравляет с успехом.

Какими бы искренними ни были пожелания, в отношениях между коллегами всегда присутствует элемент соперничества.

– Как Георг? О нем что-нибудь слышно?

– Да… я… кое-что слышал, – кричит Пол, драматично подчеркивая каждое слово стуком бокала о деревянную стойку бара, что свидетельствует о том, что сейчас прозвучат хорошие новости. – Георг уехал в Америку! Ты же знаешь, что у него маленький сын? Ему всего пять лет, но угадай что? Он играет на барабанах! И очень хорошо! И вот что, Иштван, они вместе выступают в эстрадных шоу, и, по-моему, у них отлично получается.

Стефан недоверчиво вскидывает брови и разражается смехом, когда друзья начинают вспоминать, как они вместе выступали на сцене. И только когда Стефан спохватывается, вспомнив о времени, и говорит, что ему пора возвращаться в отель к вечернему выступлению, Пол понимает, что даже не спросил, чем он занимается в данный момент.

Когда Стефан говорит, что работает как сольный артист, его друг поспешно перебивает:

– Сольно? Ты не можешь выступать сольно, Иштван; ты же знаешь, что для этого требуется обширный репертуар.

– У меня большой репертуар, – с легким раздражением отвечает Стефан.

– Недостаточно большой! – комично восклицает Пол, ударяя кулаком по воздуху. – Иди за мной! У меня куча нот, которые ты можешь взять себе.

Стефан решает подшутить над своим другом и следует за ним за кулисы. Из дальнего угла комнаты Пол выносит большой чемодан, набитый нотами, и ставит его на пол перед Стефаном.

– Вот! Этого должно хватить… Можешь взять, они мне больше не нужны.

Он улыбается, а Стефан понимает, что независимо от того, нужно ли ему такое количество нот, у него нет другого выхода, кроме как принять предложение Пола.

Он подарил мне огромный, набитый нотами чемодан. Я его едва унес. Старый добрый Пол… Я использовал лишь малую часть этих произведений.

В конце концов Стефан и Пол теряют друг друга из виду. Большая группа мистера Коула переезжает, а вместе с ними и Пол.

Прослушав эту историю о Поле и его группе, я вспоминаю коробку с нотами на чердаке отца. Улыбаюсь, понимая, что, скорее всего, это те самые ноты. Чем глубже я погружаюсь в прошлое Стефана, тем больше меняется мое представление о себе. Я выросла с его роялем, среди всех этих удивительно хорошо сохранившихся сокровищ, и даже не представляла, сколько воспоминаний они хранят. Я не подозревала об их существовании, но теперь каждая нотная запись и каждая фотография оживают и наполняются смыслом.

Я иду по следам Стефана, по крайней мере, виртуально. К моему удивлению, отелиLausanne PalaceиDe La Paixдо сих пор работают и считаются высококлассными пяти- и четырехзвездочными отелями. Я нахожусь на сайтеDe La Paixи рассматриваю фотографии номеров. Снимок вида с балкона вызывает у меня громкий вздох. Эту картину я уже где-то видела. Достаю один из фотоальбомов Стефана и осторожно перелистываю страницы. На одной из фотографий Стефан опирается на балконные перила, одна его рука согнута под углом, другая вытянута. Он наклонил голову вправо и улыбается, слегка щурясь на солнце. Я осторожно вынимаю снимок из альбома и переворачиваю его. «Лозанна, 1938 год».

Я – Стефан де Бастион, звучит спотыкающийся голос.Я проверяю этот магнитофон, потому что, к сожалению, десять лет назад мой голос был гораздо сильнее и громче. Прежде чем я продолжу свою историю, я хотел бы выяснить, есть ли вообще смысл говорить в этот микрофон!

Так начинается кассета с записью «Стефан рассказывает свою военную историю. Часть 1». В конце первого предложения голос Стефана срывается на слабый, но очаровательный смех. В последнем слове он делает ударение на первый слог, растягивая букву «и» в слове «микрофон». Слушаю, как он берет кассетный магнитофон и тянет его к себе по поверхности, напоминающей потертую деревянную столешницу. Раздается щелчок кнопки «пауза», наступает тишина, затем второй щелчок, и он добавляет с заметным подъемом в голосе:Похоже, запись неплохая! Я собираюсь рассказать о годах войны и о том, что произошло со мной в 1939–1944 годах.

Но он этого не сделал. Хотя мой дедушка и сел записывать свою историю войны, он не удержался и рассказал сначала свою личную историю, которую я слишком хорошо знаю. Поразительно, как много от моего папы и от меня самой я нахожу в стремлении и страсти Стефана к музыке. Я слышу папу в размеренной речи Стефана (хотя он говорит с резким венгерским акцентом, а у папы был классический голосBBC Radio 4[12]), в его выдержанном, авторитетном, мягком тоне.

Когда я осознаю, как много общего у нас со Стефаном, мое сердце переполняется в равной степени красотой и печалью. Мы с ним оба – музыканты и с разницей в 80 лет пережили столь схожие события. Жаль, что мы не можем побеседовать у рояля за бокалом вина.

Глава 5. В великолепной изоляции

Наверное, где-то в августе Роззи пришла меня навестить.

На кассетах Роззи упоминается лишь мимолетно, но в одном из писем Стефан делится их историей. Эта история разобьет сердце ими обоим и станет одним из немногих решений, о которых Стефан по-настоящему пожалеет. Роззи беременна, и Стефан выдает вовсе не ту реакцию, которую она, возможно, ожидает или, по крайней мере, на которую надеется.

Нам обоим было трудно, пишет Стефан почти полвека спустя,ей было сложно убедить меня, а мне – решить, стоит ли прислушаться к своим чувствам и оставить ее и ребенка или послушать разум и не жениться на ней.

Стефан опасается, что, если решит жениться, это поставит под угрозу его разрешение на работу в Швейцарии, где он зарабатывает приличные деньги и создает себе устойчивую репутацию. Он не хочет от этого отказываться. Его также посещают сомнения по поводу целесообразности рождения ребенка в мире, балансирующем на грани войны. Более честные причины, по которым Стефан не хочет заводить семью, носят личный характер.

Вероятно, шрамы, которые оставил мой последний брак, еще не зажили и я не чувствовал, что смогу позаботиться о семье, признается он. На данном этапе жизни Стефан попросту не желает отказываться от независимости, которой он добивался с таким трудом. Сейчас он зарабатывает деньги в качестве профессионального пианиста как дома, так и за рубежом, и боится, что роль отца серьезно ограничит его возможности. Он приходит к следующему заключению:при обычных обстоятельствах

После их расставания на вокзале в Цюрихе Стефан начинает испытывать угрызения совести, у него появляется незнакомое ощущение тяжести внизу живота. Они оставляют все как есть, хотя в глубине души оба понимают, что их роман завершился и, скорее всего, восстановлению не подлежит. Должно быть, для Роззи это была трудная дорога домой, с разбитым сердцем и в одиночестве несущей бремя их отношений.

Глядя сквозь призму XXI века, я не могу не чувствовать потребности защитить Роззи и вижу ее уязвимой в этих отношениях. Она – молодая девушка, влюбленная в мужчину старше себя на 12 лет. Стефану ничего не стоит вернуться к рутине и продолжить жить своей жизнью, какой бы реальной и глубокой ни была боль, которую он испытывает в связи с окончанием их романа. Он выбрал себя и свою независимость, и для Роззи это имело серьезные последствия. Ее ситуация безвыходная: аборты в Венгрии на тот момент все еще запрещены, но растить ребенка вне брака, будучи матерью-одиночкой – такой вариант общество тоже не одобряет. Независимо от того, хотела ли 19-летняя Роззи ребенка или нет, она не видит другого выхода, кроме как незаконно прервать беременность. Позже Стефан узнал, что она сделала рискованный аборт на поздних сроках и на несколько недель попала в больницу.

Первого сентября объявили войну, мы решили, что она вернется домой и посмотрит, что принесет нам будущее. Ее возвращение – это конец прекрасной любовной связи.

Пока Стефан лечит разбитое сердце, Швейцария готовится к вторжению, которое так и не состоялось. В течение нескольких дней мобилизуются тысячи военнослужащих, но Германия не нападает, и Швейцария остается независимой. Страна, которую Стефан избрал своим домом, сохраняет нейтралитет, что позволяет ему продолжать жить, не обращая особого внимания на мировые потрясения. К тому же он по-прежнему озабочен собственными переживаниями.

Сентябрь подходит к концу, и Стефану приходит пора искать работу на зимний сезон. Через друга он узнает о вакансии в отеле «Централ» в живописной альпийской деревушке Виллар-сюр-Оллон и достает телефонный номер владельца отеля, мистера Фейвора. По телефону мистер Фейвор немногословен, не желает тратить на Стефана время и выдавать лишнюю информацию. Он подтверждает, что им нужен пианист на зимний сезон. Когда Стефан спрашивает, какой будет зарплата, мистер Фейвор отвечает: «Приезжайте ко мне, покажите, на что вы способны, и тогда поговорим».

В назначенный день Стефан поздно вечером, когда уже стемнело, прибывает в отель в традиционном альпийском стиле на живописном склоне горы. На фоне ночного неба темным силуэтом вырисовываются вершины на дальнем краю долины. Стефан поднимается по ступеням, открывает дверь и направляется к стойке регистрации. Стены и потолки отделаны светлыми деревянными панелями, которые сочетаются с массивными, украшенными резьбой деревянными стульями, столами и скамьями. Ресторан на первом этаже представляет собой красивый пивной бар с круглым каменным камином в центре зала. Администратор объяснил Стефану, что мистер Фейвор сам готовит фондю. Стефана просят подождать, пока хозяин не будет готов его принять, и он садится на одну из многочисленных массивных деревянных скамеек. Во время долгого ожидания мистер Фейвор несколько раз заглядывает в комнату. Он извиняется, говорит, что сильно занят в ресторане, и просит Стефана еще немного подождать. Выступающий музыкант часто попадает в странные ситуации. Стефану начинает казаться, что это, возможно, одна из таких ночей, полная сюрреалистических и прекрасных обстоятельств. Он улыбается про себя, отмечая, насколько внешность хозяина соответствует голосу, который он услышал по телефону: мистер Фейвор – грузный мужчина. Рукава его рубашки закатаны выше локтей, а фартук перепачкан мукой.

Когда он, наконец, приходит поприветствовать Стефана, на часах уже почти десять часов вечера. Он ведет гостя через ресторан в тускло освещенную комнату. Обычно Стефан умеет сохранять хладнокровие и держать свои карты при себе, но тут его охватывает трепет: восхитительный пейзаж вокруг наполнен спокойствием и красотой. Большие прямоугольные окна этого отделанного деревянными панелями помещения выходят на Альпы. Широко раскрыв глаза, Стефан с благоговением видит, как величественно мерцают в ночи заснеженные вершины, освещенные яркой полной луной. Гости сидят за деревянными столами и наслаждаются напитками после ужина. Кажется, они не меньше него заворожены этим видом.

– А вот и рояль, – хрипловатый голос мистера Фейвора возвращает Стефана в настоящее.

Я услышал его голос у себя за спиной. В комнате воцарилась тишина. Я сел как зачарованный.

Стефан садится за рояль. Он смотрит в зал и видит мерцающий свет свечей, желтые блики над темным морем столов. Он испытывает умиротворение, которого не было с тех пор, как расстался с Роззи; это именно то место, где он должен быть. Подобные музыкальные приключения – красота окружающей обстановки, предвкушение выступления, ощущение, что сегодня ночью может случиться все что угодно, – вот призвание Стефана. Это та самая жизнь, которая ему нужна.

Когда он начинает играть, ему кажется, что он в трансе и не контролирует движение пальцев. Некоторые выступления просто волшебные. Это совокупность многих составляющих – душевного состояния исполнителя, восприимчивости аудитории, обстановки, звука. Когда они все объединяются, мы переживаем музыку в ее лучшем проявлении, испытываем настоящую, духовную связь. Зал оживает, и Стефану кажется, что его игра зажигает все вокруг. Сквозь него и зрителей будто проходит ток: они вскакивают и пускаются в пляс. Рядом со Стефаном появляется бармен и спрашивает, что он хотел бы выпить. И быстро возвращается с самым лучшим виски.

Я все играл и играл. Народу было полно, все танцевали и хлопали.

Стефан играет ночь напролет. Энергия не покидает его до самого утра. Наконец, в четыре часа он поднимается в свой номер после того, как последние гости закончили танцевать.

На следующее утро Стефан чувствует себя счастливым. Ему кажется немного странным, что он все еще на своего рода прослушивании в отеле, но, когда мистер Фейвор просит его поиграть часок за чаем, музыкант соглашается. После выступления к сидящему за роялем Стефану подходит хорошо одетый бизнесмен и, наклонившись, спрашивает:

– Как долго вы здесь будете играть?

– Вам придется спросить у мистера Фейвора! – смеется Стефан. – Он еще не предложил мне контракт.

Мужчина кладет на крышку рояля щедрые чаевые и бормочет что-то вроде:

– Надеюсь, вы задержитесь здесь надолго. – И неверной походкой выходит из комнаты.

В течение следующих нескольких дней Стефан живет в отеле «Централ», выступая и выполняя обязательства своего рода контракта. Мистера Фейвора он видит лишь мельком. Тот вечно куда-то спешит, разносит горшочки с пузырящимся расплавленным

– Мистер Фейвор, – говорит Стефан и поправляет рубашку. – А как же мой контракт?

Спокойным и деловитым тоном, не лишенным легкого раздражения, мистер Фейвор указывает за спину Стефана и говорит:

– Идите в мой офис и продиктуйте секретарше ваши условия. Она их зафиксирует, а я подпишу. Я бы хотел, чтобы вы остались до конца апреля. Постарайтесь, пожалуйста.

Стефан не злоупотребляет доверием мистера Фейвора и просит разумную зарплату. Однако он добавляет в свой контракт необычное условие: просит, чтобы не было комендантского часа, чтобы он мог играть столько, сколько душе угодно: всю ночь, если ему так хочется.

Я оказался в великолепной изоляции. В горах войны не было.

В эти зимние месяцы Стефан исполняет витиеватую мелодию отрицания. Он подпитывается красотой окружающей природы и беззаботностью туристов, наслаждающихся лыжным отдыхом. В горах он вкушает плоды своей популярности. После окончания рабочего дня гости часто приглашают его в свои шале, где вечеринка и выступление Стефана продолжаются до рассвета. Во второй половине дня его приглашают пообедать или выпить, он наслаждается мимолетными интрижками, и все это в перерывах между экспрессивными выступлениями в отеле «Централ». Вдобавок к гонорару гости оставляют щедрые чаевые, особенно в темное время суток.Я никуда не выезжал из этих гор, пишет Стефан,так что я много экономил.

Свидетельства этих вечеринок и популярности Стефана можно обнаружить в его фотоальбомах. В одном из них этому периоду посвящены шесть страниц. Многие черно-белые фотографии представляют собой групповые и моментальные снимки молодых мужчин и женщин, позирующих на фоне заснеженных горных вершин. На полях подпись Стефана: «Я и мои друзья, много друзей». Одна из фотографий – портрет изумительно красивой женщины. Она опустила голову на костяшки пальцев и устремила взгляд вниз. Я осторожно отрываю ее от страницы и переворачиваю, чтобы посмотреть, нет ли там какой-нибудь подсказки. Но на обратной стороне написано: «Одна из моих поклонниц». И все.

Больше всего мне нравятся две большие фотографии самих шале. На белых стенах, над плетеными креслами и деревянной барной стойкой, изображены партитуры композиций Стефана, нарисованные отдыхающими в окружении маленьких декоративных нот. Музыка Стефана оставляет свой след в буквальном смысле слова.

В начале весны Стефан время от времени совершает однодневные поездки с шофером в Лозанну, где посещает рестораны и спа-салоны. После дня отдыха автомобиль доставляет его обратно в горы, чтобы он успел к вечернему выступлению в отеле.

Наступает апрель, и его контракт с отелем «Централ» заканчивается. Прежде чем Стефан покидает горы, мистер Фейвор предлагает ему контракт на следующий зимний сезон. Стефан соглашается и возвращается в маленькую съемную квартиру в Лозанне с ежедневником, заполненным запланированными выступлениями на ближайшие 12 месяцев. Очарованный Альпами, он потерял счет времени. Он понимает, что находится в Швейцарии уже 11 месяцев и срок действия его разрешения на работу скоро истечет.

Власти, которые, возможно, погрязли в бюрократии из-за конфликтов, не стали смягчать правила для Стефана и отклонили его просьбу продлить разрешение, к его большому огорчению. Стефан в ударе и не хочет прекращать выступления. Он боится, что, если надолго покинет Швейцарию, потеряет этот бесценный карьерный импульс, поэтому не оставляет попыток убедить власти сделать для него исключение. Вежливая настойчивость приносит свои плоды, хотя и частично. В конце концов они соглашаются сократить срок изгнания и позволяют ему вернуться в Швейцарию после одного месяца перерыва вместо обычных трех. Посчитав, что это слишком короткий срок, чтобы вернуться в Венгрию и планировать там концерты, Стефан берет перерыв: впервые с тех пор, как погрузился в этот бесконечный круговорот выступлений. Он накопил много денег и решает себя побаловать: вместо того чтобы вернуться домой в Будапешт, от отправится в отпуск. Поддавшись минутному порыву беспечности, Стефан заходит в туристическое бюро и спрашивает, какие есть предложения.

– Где вы хотите отдохнуть, сэр? – спрашивает женщина в униформе за стойкой.

Стефан, никогда не упускающий возможности покрасоваться, улыбается и поднимает брови в игривом напряжении.

– Одну минутку, пожалуйста. – Он закрывает глаза и проводит указательным пальцем по карте Европы, разложенной под стеклом на столе между ним и турагентом. Он наугад опускает руку и открывает глаза, чтобы посмотреть, куда угодил его палец.

– Рапалло: я бы хотел поехать в Италию.

В Рапалло было пустынно: шла война, и туристов не было.

Стефан остановился в отеле на итальянской Ривьере. Он доволен своим номером, из которого открывается вид на море. Он арендует рояль и лихорадочно сочиняет музыку, желая, чтобы его изгнание, хоть и в столь живописном месте, поскорее подошло к концу.

В прибрежном итальянском городке пугающе тихо: туристов немного. Мало кто чувствует себя достаточно беззаботно, чтобы уехать отдыхать в нынешней политической обстановке. Во время прогулок Стефану трудно определить, кто из прохожих – настоящие туристы, а кто – тайная полиция.Меня это не беспокоило…Вернее, поправляет он себя,они меня не беспокоили.

Целыми днями он плавает, исследует пустынные, мощенные булыжником улицы и осматривает достопримечательности. По вечерам выпивает много местного красного вина, что часто приводит к беззаботному летнему флирту с немногими оставшимися отдыхающими. Но ощущение легкости в воздухе не задерживается. Италия, союзник Германии в войне, по своему усмотрению девальвирует иностранную валюту. Швейцарские франки, которые Стефан привез с собой, с каждым днем теряют ценность, и он вынужден все глубже зарываться в сбережения, чтобы позволить себе этот отдых.

Однажды вечером Стефан сидит за территорией отеля, откинувшись на спинку того, что он называетLiegestuhl.Это немецкое слово, означающее «шезлонг». Его рубашка расстегнута, рукава закатаны; по вечернему небу все еще разлит жар послеполуденного солнца. Из вестибюля выходит женщина и направляется к Стефану. Накануне вечером они распили бутылку вина и непринужденно поболтали в баре отеля. Она молча садится на стул рядом с ним и устремляет свой взгляд в звездное небо. На ней длинный шелковый халат, элегантно накинутый поверх купального костюма. Дама ведет себя более сдержанно, чем накануне вечером, и Стефану трудно расшифровать выражение ее лица. В конце концов, заметив его взгляд, она поворачивается к нему и нарушает молчание:

– Ты слышал, что Гитлер вторгся в Бельгию?

На следующее утро Стефан звонит домой. За ночь Италия закрыла свои границы со Швейцарией. Мать уговаривает его поехать в Геную и сесть на корабль до Америки. Но

Глава 6. Генеалогическое древо

Папа всегда говорил, что Катица и рояль созданы друг для друга. Где бы в доме ни стоял рояль, как бы ни переставляла мама мебель и ни делала ремонт, – портрет Катицы всегда висел так, что она смотрела через плечо на свой миниатюрный рояль «Блютнер».

Мне даже неловко от того, сколько мне было лет, когда я поняла, что генеалогические древа патриархальны, женщины появляются из ниоткуда и ни к кому не привязаны, кроме мужчин, за которых выходят замуж. Вскоре после начала века Катица Шварц стала Катицей Хольцер, а рояль стал частью нашей семьи.

До замужества жизнь Катицы наполняла иллюзия независимости. Она росла одной из шестерых детей в Кечкемете, городке средней величины, расположенном на полпути между Будапештом и Сегедом. Моя прабабушка была невероятно одаренной ученицей и первой еврейской девочкой, сдавшей экзамены в гимназию для мальчиков. В то время уже существовали законодательные ограничения на доступ к высшему образованию для еврейских детей. А еврейские девочки достигали этого еще реже. Она хорошо училась, но ее настоящая страсть и талант лежали в области искусства. Она была первой пианисткой в семье и оживала, проявляя свои творческие способности, будь то игра на музыкальных инструментах, живопись или сочинение стихов. Ее отец, Густав Шварц, позволил дочери поступить в университет. Она изучала искусство в Будапеште и была студенткой венгерского историка литературы Жолта Бети[13]. Во время учебы она ездила в Италию, где занималась живописью. Две написанные в то время картины в рамках висят среди семейных портретов в нашем доме в Берлине. Моя любимая – вертикальный пейзаж, похожий на стены итальянского городка. Краски нанесены обильно, землисто-коричневые оттенки прекрасно иллюстрируют солнечный свет, отражающийся от башни в центре картины. Перспектива нарушена, но две крошечные фигурки у входа в башню до того милые и изящные, что мой нетренированный глаз ни за что не догадался бы, что это работа студентки. Я выросла в полном неведении, что эта картина кисти прабабушки. Это не значит, что мне никто об этом не рассказывал. Наверняка об этом упоминали, но пока я не взялась за написание этой книги, сложно фиксировала информацию, касающуюся моего семейного древа. Тяжесть его ветвей каким-то образом ослабляла мою память на имена и детали. Сколько бы раз мне ни показывали семейное древо, я часто указывала на один из портретов, в окружении которых росла, и спрашивала отца: «Напомни, кто это такой?» или смотрела на имена и говорила: «И кем они нам приходятся?»

Было крайне необычно, чтобы женщина училась в университете, но, полагаю, отец Катицы счел бы искусство приемлемым предметом для леди с определенным социальным статусом. «Определенный социальный статус» был в новинку для семьи Шварц, которая совсем недавно поднялась по социальной лестнице со скромного уровня сельскохозяйственной деятельности. Как бы ни преуспевала Катица в учебе, она не закончила курс и бросила учебу, когда Аладар предложил ей выйти за него замуж.

Сейчас я понимаю, что знаю свою прабабушку Катицу только через призму мужчин в ее жизни. Ее отца, мужа и сына, которые, несомненно, очень ее любили. В их рассказах она предстает как уверенная в себе, откровенная, умная и талантливая женщина. По крайней мере, ее снабжают эпитетами, выходящими за рамки ее физических качеств, чего нельзя сказать о большинстве женщин в пересказе моего деда. Я никогда не узнаю, как она относилась ко всему этому в те времена, насколько сильно переживала, что не закончила учебу, что после свадьбы бросила свой дом, переехала в Сегед и забросила все свои интересы.

По словам Стефана, Катица никогда не переставала страстно рассказывать о Флоренции и Риме.

Ее муж, Аладар, был чрезвычайно мягким, нежным и добрым человеком. Я вижу это по его румяным щекам и искрящимся карим глазам на портрете. Врожденная чуткость позволила ему выбрать для будущей жены особенно продуманный подарок на помолвку. Он знал, что это понравится его независимой партнерше, любящей искусство и музыку. Что-то значимое.

Что касается отношений Аладара и Катицы, то фотографии и передаваемые из поколения в поколение истории указывают на то, что они были довольны друг другом и их связывала хотя и не страстная любовь, но добрые приятельские отношения. Разводы и вторые браки не были редкостью по обе стороны семейного древа, но мои прабабушка и прадедушка оставались вместе до самого конца.

Это могла быть история Катицы-пианистки. Но у меня нет записей ее игры. Насколько мне известно, она никогда не выступала перед публикой. Если она и сочиняла песни, а я сердцем чую, что она это делала, то мелодии затерялись во времени. Это также могла быть история пианистки Энни, единственной дочери Катицы, которая была не менее одаренной, любила играть на фортепиано и писать стихи так же, как и петь. Как и ее мать, Энни пошла по пути, продиктованному социальными нормами, принятыми в отношении ее пола. Она никогда не занималась музыкой профессионально и рано вышла замуж за мужчину почти вдвое старше себя из соображений безопасности. Так что это история не Катицы, не Энни, а ее первенца. Возможно, ему и не была предоставлена абсолютная свобода сделать музыку своей карьерой, но благодаря тому, что родился мужчиной, он смог этой свободой воспользоваться.

Мир, в котором появились на свет Стефан, его братья и сестры, и тот, частью которого стала Катица, выйдя замуж, настолько мне чужд, что кажется выдумкой. Когда я думаю о том, какой была эта семья в дни своей славы, благородная семья Бастай Хольцер, воображение рисует фантастические образы роскоши, своего рода каталог изысканного текстиля, мебели искусной работы, персидских ковров, апартаментов с высокими потолками, заполненных антиквариатом, семейными портретами и нашим роялем. У семьи Хольцер даже есть собственный герб. Мы повесили его в рамке над дверью в доме моих родителей в Берлине: три бастиона на щите и золотой лев с мечом поверх короны. Цвета короны – красный и синий.

Странное ощущение – видеть, как личная история твоей семьи так аккуратно вписывается в историю Холокоста. Чтобы придать дополнительный контекст жизнеописанию Стефана, его пути и пути тех, кто был до него, я приобрела книгу с мрачным названием «Политика геноцида: Холокост в Венгрии» Рэндольфа Л. Брэма. Я читаю ее

Семейное древо Хольцеров имеет глубокие корни. Его ветви переплетаются с историей города Сегед и прослеживаются уже со второй половины XVIII века. История взлета и падения компании «С. Хольцер и сыновья» начинается с Якоба Хольцера. У меня нет описания его внешности, но у представителей этого рода темные волосы, тонкие черты лица и небольшой рост. Считается, что Якоб – первый венгерский член семьи. Он переехал в Сегед с территории современной Чехии в период ранней волны иммиграции в XVII веке.

Вполне вероятно, что причиной миграции Якоба в Сегед стало желание спастись от погромов, антисемитских расправ и нападений, которые происходили на протяжении XVIII и XIX веков в Восточной и Центральной Европе. Антисемитизм присутствовал в общественном дискурсе и политической жизни многие века.

В новой стране, которую он избрал своим домом, Якоб торговал тканями как независимый уличный торговец. Вместе с женой они были одной из одиннадцати еврейских семей, получивших официальное разрешение на поселение. Жили скромно, родив двух сыновей и двух дочерей. Именно старший сын, Соломон, в 1848 году основал компанию «С. Хольцер и сыновья», и эта дата не случайна. В 1848 году в Венгрии людям, исповедующим иудаизм, разрешили владеть бизнесом. До этого такая деятельность была под запретом.

Благодаря тому, что его отец разбирался в тканях, Соломон начал торговать из дома. За 10 лет компания значительно выросла. Но пока семейство Хольцеров и их бизнес процветали в Сегеде, на мировой арене происходили более масштабные события. В том же 1848 году тысячи мирных жителей пострадали от антисемитских нападений в более чем тридцати городах Венгрии. Тем временем в континентальной Европе нарастала напряженность между старой феодальной и новой парламентской системами. В порыве перемен Венгрия стала третьей страной в Европе, которая ввела новые законы в пользу более прогрессивного демократического правительства. Когда император Австрии и король Венгрии Франц Иосиф I отменил эти законы в горделивой попытке подавить движение, конфликт обострился. Военная интервенция привела к мощному националистическому настрою и началу Венгерской войны за независимость.

Около 40 % солдат Венгерской революционной армии составляли представители этнических меньшинств, и Соломон Хольцер был одним из них. Он испытывал огромную гордость за родную страну, которую его родители избрали своим домом. В то время как отец и мать говорили и переписывались в основном на немецком и идише, Соломон ассимилировался и считал себя в первую очередь венгром. Он по-прежнему играл активную роль в религиозной общине, но выступал за модернизацию внутри нее. Так, во время войны за независимость Венгрии Соломон солдатом-добровольцем сражался за свою страну. Однако после целого года боевых действий могущественная объединенная русско-австрийская армия разгромила венгерские войска, и Венгрия вновь оказалась под властью короны.

Вернувшись домой, Соломон обнаружил, что компания «С. Хольцер и сыновья» процветает. В его отсутствие жена, Франциска, управляла бизнесом и присматривала за их пятью детьми.

Соломон мирно скончался в своем доме в 1886 году в возрасте 75 лет. Компания продолжала существовать, а его старший сын, Якоб (названный в честь деда), возглавил ее и превратил кустарное производство в империю.

Якоб Хольцер был необычайно трудолюбивым человеком. Он жил чрезвычайно экономно, а все, что зарабатывал, либо реинвестировал в компанию и пускал на создание будущего для своих детей, либо возвращал обществу. По семейным преданиям, он зашивал карманы брюк и пиджака, чтобы не носить деньги с собой, и не поддавался искушению потратить их на что-то, что считал легкомысленным. Все, что оставалось в конце налогового года, он вкладывал в недвижимость, открыв несколько филиалов по всей Венгрии и за ее пределами, на территории современных Сербии и Румынии, а в конечном итоге стал покупать доходные дома в Сегеде, Будапеште и Берлине.

Иммигрант в третьем поколении, чей дед приехал в Венгрию уличным торговцем, вывел семью в высший средний класс, Якоб расширил компанию, открыв розничный магазин готовой мужской одежды, а также ателье по пошиву униформы и костюмов по индивидуальным меркам. Кроме того, была налажена торговля подкладочными тканями и галантереей, а также шляпами, пуговицами и фурнитурой. У компании появились международные оптовые клиенты в Лондоне и Вене, а венгерская королевская семья заказала у них церемониальные костюмы для визита короля в Сегед. Флагманский магазин одежды располагался в Сегеде на улице, которая сегодня носит имя Ференца Деака. Якоб купил все жилое здание целиком, а магазин разместился на первом этаже и выходил окнами во двор.

В семье Хольцеров шутки передавались из поколения в поколение. Большинство анекдотов о моих предках состоят из их острот и колких высказываний. Как бы серьезно Якоб ни относился к бизнесу, он был известен своей веселой натурой. Моя тетя Юлия помнит передаваемую из поколения в поколение историю о том, как Якоб, довольно крупный мужчина, сидел, выпятив живот, и указывал тростью на дверь своей квартиры на верхнем этаже, в шутку приказывая лошади с повозкой подъехать и забрать его с дивана.

Якоб был исключительной личностью и нашел равного себе человека в лице своей жены, Юлии Грубер. Уверенная в себе, высокообразованная женщина с чувством собственного достоинства, Юлия посвятила свою жизнь благотворительности, которая в становлении семьи Хольцер сыграла не менее важную роль, чем сам текстильный бизнес. С 1867 года она являлась активным членом правления одной из крупнейших благотворительных организаций – Женского общества, а позже была избрана его президентом. В этой роли она курировала бесчисленные благотворительные проекты, такие как строительство сиротского приюта и богадельни. Вместе с мужем и шурином она даже учредила стипендию для детей, которая позволила бы им учиться в университете. Компания «С. Хольцер и сыновья» также бесплатно снабжала одеждой местные семьи малоимущих.

У Юлии и Якоба родились шестеро детей, три сына и три дочери. Сыновья, Тивадор, Эмиль и мой прадед, Аладар, получили в компании равные доли и стали четвертым поколением в семье, работавшим в текстильной промышленности в Сегеде. Сыновья также стали владельцами семейной недвижимости. Дочери не получили никакой доли ни в бизнесе, ни в собственности, но о них «финансово позаботились».

Юлия любила искусство и прекрасно в нем разбиралась. Она состояла в Сегедском обществе любителей искусства, документально подтверждено, что она страстно коллекционировала картины, мейсенский и жолнайский фарфор, изделия из муранского стекла, брюссельское кружево и антиквариат. Все самое лучшее. Помимо коллекционирования, Юлия заказывала портреты

Портреты Юлии и Якоба хранятся в нашем доме и являются моими любимыми, если не считать великолепной картины Катицы, написанной маслом. Юлия похожа на королевскую особу. Ее светло-каштановые вьющиеся волосы уложены в стильную прическу и украшены крошечными жемчужными маргаритками. На ней эффектный светло-голубой жакет с пышными рукавами и большими, красиво расшитыми лацканами в тон кремовой блузке с воротником-стойкой. Верный своему характеру, Якоб одет гораздо проще – в черный плащ, черный галстук и белую хлопчатобумажную рубашку. Зато он щеголяет закрученными кверху усами. В усах, как и в коротких темно-коричневых волосах, мелькает седина. На снимках Якоб смотрит влево, а Юлия – вправо, так что, если их правильно повесить, они будут смотреть друг на друга.

Семья Хольцеров внесла большой вклад в развитие города Сегед: наряду с благотворительной деятельностью им приписывают основание местной футбольной команды и финансирование первого общественного пляжа на берегу реки. Именно поэтому венгерская королевская семья присвоила им почетный дворянский титул. Тот самый монарх, против которого воевал его отец, теперь чтил достижения его семьи и признавал их венграми, ценными членами общества. Хольцеры на протяжении многих поколений шутили, что королевская семья даровала им этот титул, чтобы не платить за текстиль.

Якоб Хольцер умер в 1906 году. Юлия несколько лет руководила фирмой, после чего передала ее сыновьям. Она дождалась внуков. Она заказала картину маслом, на которой изображен маленький Стефан, изнывающий от нетерпения сидя в плетеном кресле на балконе квартиры Юлии. Думаю, Катица прекрасно ладила бы со свекровью, разделяя ее страсть к искусству и будучи такой же открытой и независимой женщиной.

Изучение истории компании «С. Хольцер и сыновья» далось мне легко. Едва я начала писать эту книгу, как узнала, что синагога в Сегеде включила Хольцеров в новую выставку, посвященную известным в городе семьям. Как будто Стефан каким-то волшебным образом дирижировал мной, с легкостью проводя через симфонию своей жизни. Из буклета выставки я узнала, что компания официально закрылась в 1948 году, ровно через 100 лет после основания. Буклет представляет собой темно-синюю брошюру формата А5, содержащую отсканированные фотографии и документы. Текст на венгерском языке, с приблизительным английским переводом. Меня особенно поразило одно предложение: «В 1945 году Эмиль Хольцер умер от голода в богадельне». Должно быть, жизнь семейства Хольцер приняла мрачный оборот.

Словно по трафарету, история моей семьи продолжает аккуратно вписываться в эволюцию антисемитизма в Венгрии. Возможно, одной из причин, почему Аладар был так непреклонен в том, чтобы Стефан поступил в университет, было то, что именно тогда, когда он должен был поступать, новые антиеврейские законы ограничили долю студентов-евреев до 6 % (предполагаемый эквивалент общего процента венгерских евреев; в действительности он составлял 5 %). Кстати, Венгрия стала первой европейской страной, принявшей в XX веке такой закон, и опередила Германию. Несмотря на это и растущую расистскую пропаганду, а также усиливающееся давление со стороны нацистской Германии, либеральные, состоявшиеся семьи, такие как моя, чувствовали себя в безопасности. Они были убеждены, что страна их не предаст. В какой бы малой степени Аладар, Катица и их дети ни ассоциировали себя со своим еврейским наследием, как бы сильно они ни идентифицировали себя как венгры и какой бы вклад в общество ни вносили, их место в нем никогда не было само собой разумеющимся.

Первые два поколения венгерской семьи Хольцер продемонстрировали большую изобретательность перед лицом дискриминации и преуспели настолько, что открыли бизнес и обеспечили своих родных. Торговля на улицах и из дома являлась способом выжить. Неудивительно, что Якоб, иммигрант в третьем поколении, придавал такое большое значение бизнесу и владению собственностью. Зная, что его отец жил в то время, когда подобное было невозможно, он не стал бы воспринимать это как должное. Якоб и Юлия неустанно трудились в условиях постоянной правовой и социальной дискриминации и, хоть и на краткий исторический миг, превратили компанию «С. Хольцер и сыновья» в настоящую империю.

Этот краткий миг совпадает с тем, что историки называют «золотым периодом», охватывающим примерно 50 лет, в течение которых венгерские правящие круги (высшие слои общества и консервативное аристократическое руководство) заняли толерантную позицию по отношению к евреям, поскольку в те времена это устраивало их по экономическим и политическим соображениям.

Стефан родился в эпоху то затихающих, то нарастающих волн антисемитизма, когда беспорядки были нормой. Богатство, благополучно передаваемое из поколения в поколение, – это не еврейская история, и это не та история, которую рассказывает мое генеалогическое древо. Это история иммиграции, ассимиляции, восхождения вопреки постоянной дискриминации и быстрого, жестокого падения. В конечном счете, привилегии, которых Якоб и Юлия добивались с таким трудом, оказались мимолетными: никакое количество недвижимости и филиалов, ни даже благотворительность и гербы не спасли семью от предстоящей участи.

Глава 7. До поры до времени

Я рискнул и вернулся в Венгрию.

Путешествие на поезде от западного побережья Италии в Будапешт длилось долго. По дороге Стефан перебирает в памяти все отговорки, которые он озвучивал Катице, доказывая, что поездка в Америку – плохая идея.

«Я никого там не знаю». Это была откровенная ложь. Разумеется, он знал нескольких музыкантов и людей из киноиндустрии, которые переехали в Америку и добились там успеха, кто-то большого, кто-то малого. Он перебирает их в памяти, представляет, как жил бы среди них, и думает, какие из незначительных связей и знакомств могли бы перерасти в этой альтернативной реальности в дружбу.

«У меня нет с собой ничего из моих вещей!» Стефан считает, что без документов ему вряд ли разрешили бы остаться в Америке. Он не какой-то там беженец, – заявил он своей матери. Стефан считает нецелесообразным эмигрировать, не взяв с собой свое имущество.

«Как я буду там выживать? У меня не хватит денег!» Это было совсем не похоже на его прежний запал и оптимизм, когда он махал руками перед родителями, уверенный в себе и своих способностях.

«Я заключил контракт и должен выполнить его условия!» Это было правдой. Стефан был обременен контрактом на сопровождение Альвии Сули в «Дунакорзо» в период стремительно приближающегося летнего сезона.

«Мне нужно давать концерты» и «Я не могу оставить свою семью» – вот те мысли, за которые он держится и которые повторяет как мантру, пока поезд не прибывает в Будапешт.

В музыке повторение крайне важно. Повторение определенной мелодии или связки на протяжении всей композиции помогает объединить композицию и делает любое

На какое-то время Стефан с удовольствием погружается в рутину сочинения и репетиций. Он поглощен мыслями о Роззи. Хотя он об этом не говорит, я уверена, что надежда на возможное примирение с ней была еще одним поводом вернуться домой, в Будапешт. Стефан почти каждый день заглядывает в «Гранд-отель Рояль», в то время – место главной тусовки будапештских кино- и театральных деятелей, на всякий случай: вдруг он встретит там Роззи.

Я тогда очень сильно переживал, что позволил ей уйти.

Стефан так долго мечтал о том, чтобы перед его глазами развернулась эта сцена, что когда это произошло, он даже не сразу осознал реальность. Он вышел во внутренний двор отеля и увидел там Роззи; она сидела с другой женщиной за одним из круглых металлических столиков. Все сдерживающие барьеры разом рухнули. Он бросился к ней и упал на колени. Не смущаясь и не обращая внимания ни на незнакомку за столом, ни на наблюдавших за ним представителей богемы, Стефан стал умолять Роззи простить его и вернуться.

Как и Стефан, Роззи, несомненно, тоже прокручивала в голове эту сцену, считая ее весьма вероятной, ведь у них был практически один круг общения. Но к столь нехарактерному проявлению уязвимости она не была готова. Девушка украдкой переглядывается с подругой, пока Стефан продолжает ее умолять.

– Иштван, пожалуйста, – говорит она, пытаясь его успокоить.

С грустной улыбкой она терпеливо и ласково объясняет, что не может к нему вернуться и что Стефан, разумеется, это понимает. По мере того как он продолжает умолять, ее тон становится все более суровым.

– Все кончено, я не вернусь, – говорит она, пристально глядя на него. – И это к лучшему.

Он замолкает и кивает ей, после чего отходит и садится за другой столик, спиной к ней. Стефан чувствует, как разрастается рана в его груди.

Смирившись с тем, что ему не удастся ее вернуть, Стефан решает съехать из своей холостяцкой квартиры, где они были счастливы вместе. В стремлении начать все с чистого листа он переезжает обратно из Буды в Пешт и снимает студию в фешенебельном, недавно построенном районе Липотварош. В то время как большая часть архитектуры Будапешта состоит из богато украшенных многоквартирных домов в стиле барокко, Липотварош был построен в современном немецком стиле баухаус. Из этого района легко добираться до центра города, и он привлекает к себе в основном работающих специалистов, подавляющее большинство из которых – евреи.

После этого случая Стефан и Роззи встретятся еще несколько раз. Бывшие любовники будут обмениваться любезностями и поддерживать дружеский, хотя и поверхностный, контакт, но в конце концов окончательно разойдутся. Связь с Роззи не пропадет благодаря Катице. Вскоре Стефан узнает от матери, что Роззи влюбилась в оператора: они поженились, и у них родился мальчик.

* * *

Я оставался дома и играл, пока меня не призвали строить железную дорогу в Трансильвании.

Однажды утром после особенно бурной и продолжительной ночи, спустя три месяца после того, как Стефан предпочел Америке родину, он заметил грозный на вид официальный конверт. Видимо, накануне его небрежно сунули в почтовый ящик. Перед глазами все поплыло: Стефан медленно нагнулся и взял его. Не сводя с письма подозрительного взгляда, Стефан прошел по квартире и опустился в зеленое расшитое кресло, на спинке которого со вчерашнего вечера висел его черный смокинг.

Стефана призывали на так называемые военные учения. В письме утверждалось, что он один из немногих венгров, которые в молодости пропустили призыв в армию; вероятно, это произошло потому, что он в то время находился за границей. Ему предписывалось через три недели явиться на железнодорожную станцию в Фоте, небольшой деревушке в округе Пешта к северу от центрального Будапешта. «Военные учения» должны были проходить в недавно аннексированной Венгрией Северной Трансильвании и продлиться три месяца, с середины сентября до середины декабря.

Что-то в этом письме кажется Стефану странным, но в тот момент он не понимает, виновато ли в этом содержание послания или его собственное похмелье. Обсудив это с несколькими знакомыми, которые тоже получили подобные уведомления, он соглашается принять участие в военных учениях. В конце концов, если соседние страны уже находятся в состоянии войны, Стефан не исключает, что и Венгрия захочет подготовить своих граждан к ней. Не так давно в армию призвали Лоранта: он помнит, что брат рассказывал о своей военной подготовке. Она тоже продолжалась три месяца. За это время Лорант научился обращаться с винтовкой, мастерить матрас из соломы и маршировать в строю. Учитывая опыт брата и тот факт, что и отец служил на благо своей страны, эта военная реальность была от Стефана не так уж далека.

В Венгрии систему трудовой повинности ввели за двадцать лет до призыва Стефана. Изначально она предназначалась для мужчин так называемого призывного возраста, которые по той или иной причине считались непригодными к армейским будням, и не обязательно носила дискриминационный характер. До этого момента мужчинам, проходящим трудовую службу, платили столько же, сколько и военнослужащим, их одевали, кормили и в общем и целом о них заботились. Возможно, именно знание этого или некоторая толика бравады способствуют тому, что Стефан не сильно беспокоится. Он продолжает готовиться к этому резкому перерыву в осеннем сезоне. Стефан собирает вещи и говорит друзьям, работодателям и коллегам, что с сентября по декабрь будет занят и не сможет выступать. Он с неохотой сообщает Альвии и «Дунакорзо», что не сможет присоединиться к ним на осенний сезон, и договаривается о сотрудничестве с ними в течение зимы, с начала декабря.

Стефан не знает, что его призыв в армию совпадает с решающим событием: венгерское правительство делает резкий поворот вправо, уступая как внутреннему, так и внешнему политическому давлению и осознавая, что Третий рейх хочет получить что-то взамен за земли, которые он вернул Венгрии.

Именно тогда, когда Стефана вызывают на так называемые «принудительные работы», как он шутливо их окрестил, крайне правое правительство Венгрии использует существующие законы о трудовых услугах как юридическую основу для того, чтобы сделать такой труд обязательным, манипулируя им в интересах определенной группы людей. Сам по себе принудительный труд был почти вторичен по отношению к главной цели:

Когда Стефан прибывает на вокзал в городе Фот, он узнает среди собравшихся несколько лиц: это знакомые из самых разных областей его жизни, например, приятели из теннисного клуба, коллеги-музыканты и друзья семьи. Среди мужчин Стефан замечает одного из своих приятелей, чуть более высокого и значительно более прилежного, Ласло Шомодьи. Семья Ласло также занимается текстилем, но, в отличие от Стефана, Ласло нашел свое призвание в этом деле и упорно трудился, чтобы открыть собственный магазин текстиля, которым он управляет вместе с женой. Заметив друг друга, друзья обнимаются и болтают перед посадкой на поезд. В целом атмосфера на платформе вокзала скорее напоминает волнение перед экскурсией, небольшим приключением, которое позволит ненадолго отвлечься от напряженной жизни. Когда они садятся в поезд, Стефан замечает фотоаппарат, висящий на шее Ласло на толстом кожаном ремешке.

– Собираешься сделать несколько качественных праздничных снимков? – смеется Стефан.

– Что-то вроде того. Я решил задокументировать наше приключение, – говорит Ласло и засовывает фотоаппарат под куртку.

Ласло рассказывает Стефану, что благодаря связям ему удалось получить должность личного помощника командира и вместо физической работы на него взвалят административные обязанности и обязанности секретаря. Поэтому он и решил, что у него будет возможность сделать своего рода фоторепортаж.

Поездка на поезде занимает почти весь день. Наговорившись с Ласло, Стефан закрывает глаза. Даже если последующие месяцы и отнимут драгоценное время от выступлений и сочинения музыки, по крайней мере, он будет в хорошей компании. Именно так думает Стефан.

По прибытии мужчинам кажется странным, что им не выдали униформу и не снабдили инструментами. Вместо этого их заставляют носить нарукавные повязки со звездой Давида, обозначающие, что они евреи. Большинство повязок желтые, а у тех, кто обратился в христианство, – белые.

Я не очень понимаю, почему было сделано такое различие,признается Стефан, ведь нам всем приходилось выполнять одну и ту же физическую работу.

Как и следовало ожидать, ни у кого из группы Стефана нет опыта прокладки железнодорожных путей. Это тяжелый ручной труд, включающий в себя очистку болот и установку тяжелых металлических элементов, и лишь немногие мужчины в группе физически готовы к таким испытаниям. Их одежда, жилеты и очки больше подходят для вечерней прогулки по городу, а не для работы десятичасовыми сменами, переноски и укрепления железнодорожных путей.

Все это напоминало смешную пародию.

Утешает то, что, несмотря на тяжелую работу, здесь нет жесткой дисциплины или даже пристального надзора. Пока мужчины послушно выполняют свои ежедневные обязанности, перетаскивая через высушенное болото металл в перепачканных грязью кожаных ботинках, их командир занимается бумажной работой в своем деревенском доме. Ласло быстро понимает: офицер считает, что руководить такой гражданской группой, как они, ниже его достоинства. Хотя, как по мне, так заниматься административными делами куда приятнее. Стефан не завидует положению Ласло: помимо прочего, в его обязанности входит выносить ночной горшок командира.

Мне бы не понравилось выносить и опорожнять ночной горшок капитана. Я предпочитал работать, но вскоре это оказалось труднее, чем я ожидал.

Хотя работа тяжелая, она «совсем не похожа на ту, что была позже», признается на пленке повзрослевший Стефан.

Мы, несколько человек, крепко сдружились (среди нас был и Ласло Шомодьи). Думаю, нас было семеро, и мы по-настоящему сблизились.

Стефан, по его собственным словам, «силен как бык», и годы тренировок по боксу, плаванию и теннису пришлись как нельзя кстати. Лишь однажды он достиг предела своих физических возможностей: один кусок железной дороги оказался настолько тяжелым, что ему пришлось позвать на помощь других людей. Чтобы поднять его, потребовалось восемь человек. В воздухе висит осенняя прохлада, но Стефан и его товарищи сбрасывают пальто и теперь без рубашек, потные, с подтяжками, болтающимися на натруженных икрах, объединяют усилия, чтобы донести груз до места назначения. Поклажа с грохотом падает на землю, и, вытерев со лба пот и произнеся все знакомые отборные ругательства, они опускаются на колени и вбивают фрагмент железнодорожных путей на место. Крик командира возвещает о долгожданном перерыве на обед. Пробираясь по грязи, мужчины выбираются из расчищенного болота и направляются к полевой кухне, устроенной в старых развалинах на склоне холма. Впереди Ласло Шомодьи держит перед лицом фотоаппарат. Когда он снимает людей, стоящих в очереди за хлебом насущным, один из них его окликает.

– Ласло! Твоя жена приедет тебя навестить?

Ласло поворачивается с фотоаппаратом в руках.

– Да! Эдит… А как твоя?

Поскольку Стефан был холост, никому не пришло в голову сообщить ему, что свидания с супругой разрешены. Он тоскует по дому, и у него появляется идея.

– Эй… эй, Ласло! – Стефан привлекает к себе внимание друга. – А Эдит не может привезти сюда Катицу, мою маму? Они могли бы вместе поехать из Будапешта.

– Почему бы и нет? – Ласло пожимает плечами и становится в конец очереди. – Попробую с ней связаться и спрошу.

Стефан задумчиво последовал за приятелем. Из-за всех этих выступлений и переездов он почти не проводил времени с семьей с тех пор, как два года назад впервые уехал в Швейцарию, и перспектива увидеться с матерью – то, что поможет ему пережить следующие недели.

Только представьте, какие у нас были привилегии! Шесть жен и семь друзей – столько человек могли нас навестить!

В конце октября, в середине срока трудовых работ, Стефану и другим мужчинам разрешают взять по этому случаю отгул. Они целый день могут принимать гостей, гулять в близлежащей деревне и, если захотят, нормально поесть в местных заведениях. Это приятная перемена по сравнению с обычной миской супа из походной кухни. Стефан легко мирится с тяжелым физическим трудом, но для него, как для человека, который ценит в жизни все самое лучшее, помои, подаваемые в качестве ежедневной еды, невыносимы.

В маленькой деревушке в трансильванском округе Колож тихо. В холодный, но солнечный день Стефан и Ласло направляются в деревенский ресторан отеля, где они договорились встретиться с Эдит и Катицей. Пребывая в прекрасном расположении духа, мужчины довольно долго ждут, изучают меню, обсуждают, что заказать и насколько хорошим здесь может оказаться вино. Обычно гладко выбритое лицо Стефана теперь покрывает кустистая борода. Ему она нравится, и, к его изумлению, она отливает рыжиной. На мгновение он задумывается, узнает ли его мама. По его воображаемому сценарию, он помашет ей рукой через весь ресторан, и она улыбнется лишь после того, как во второй раз оценит суровую внешность своего сына.

Дверь со скрипом открывается, и в комнату входит

– Иштван, это Эдит. – Зная своего друга, Ласло распознает каменное выражение лица Стефана и предвидит неизбежную вспышку гнева.

Стефан едва заметно кивает и молчит, откинувшись на спинку стула. От прежней веселости не осталось и следа.

Мне знакомы те доли секунды, в течение которых я пытаюсь разобраться в эмоциях; мысли снуют туда-сюда так быстро, что это почти незаметно даже для меня самой. После минутного молчаливого внутреннего спора, во время которого Эдит и Ласло созерцают меню на противоположной стороне стола, Стефан решает не сохранять самообладание:

– Где моя мама? Почему вы ее не привезли?

– Думаю, для нее это было бы слишком тяжелым путешествием, не так ли? – Хотя Эдит и говорит строгим тоном, она сохраняет спокойствие, в отличие от своего оппонента. В результате Стефан еще больше повышает голос.

– А по-моему, не тебе решать, – огрызается он и продолжает дуться в одиночестве до конца ужина.

Так уж случилось то при первой же встрече моих бабушки и дедушки между ними разгорелся жаркий спор – один из многих. По-видимому, спорить они не переставали никогда.

Вот так мы познакомились и так поговорили.

В ту ночь они все остановились в простенькой деревенской гостинице. После ресторана пара поспешно попрощалась со Стефаном и удалилась в свой номер.

Конечно, я и не предполагал, что они будут играть там в карты.

Стефан заказывает в баре полбутылки коньяка и внезапно остро осознает свое одиночество. Разочарованный, он забирает напиток со стойки, поднимается в свой номер и ложится на кровать, но как только его голова касается тонкой подушки, раздается тихий стук в дверь. Стефан встает, приоткрывает дверь и видит горничную. Она застенчиво спрашивает, не может ли быть ему чем-нибудь полезна, и он приглашает ее войти.

Хорошие отношения Ласло с руководством идут Стефану на пользу. К середине ноября он все больше беспокоится о своем контракте в «Дунакорзо». Зимний сезон на носу, и Стефан понимает, что к первым декабрьским представлениям не успеет. Он изо всех сил пытается объясниться с командиром, и Ласло замолвил за него словечко. Ко всеобщему удивлению, Стефану предоставляют отпуск на несколько дней, чтобы выполнить условия контракта в Будапеште. Он должен был вернуться в течение недели и отработать оставшиеся две недели в Трансильвании.

Я оказался в Будапеште – и на службу больше не вернулся.

Стефан не получает никаких известий от начальства и полагает, что ему удалось избежать принудительных работ без дальнейших последствий. Он с радостью забывает о железнодорожных путях и ежедневных помоях вместо еды, продолжая жить своей жизнью. Он быстро теряет связь с новыми друзьями, которых завел в Трансильвании:Мы увиделись только гораздо позже, рассказывает Стефан. По его словам,все вернулось на круги своя… Наступает долгая пауза. Я слышу щелчок, когда он нажимает на кнопку паузы, а потом добавляет:до поры до времени.

Глава 8. Они танцевали, пока не наступил конец света

Ограниченное число нот порождает бесконечное количество мелодий. Ребенком я играла на рояле, не подозревая, что мои пальцы давят на те же клавиши, что и пальцы Стефана за много лет до меня. Я благоговела перед звучанием инструмента. Интуитивно я знала, хотя и до конца не осознавала, что всегда можно найти новое сочетание нот, подобрать новую мелодию. Папины пальцы ставили мои детские пальчики на среднюю «до», третью ноту выше и пятую еще выше той, и папа знакомил меня с основами теории музыки. Однако для меня этот язык так и остался иностранным, как венгерский для папы. Он куда больше преуспел в том, чтобы научить меня быть свободной, находить счастье в пении, игре, обучении и сотрудничестве. Странно, но меня утешает то, что Стефан был таким же. Он тоже был свободен в своей музыке, уверен в своей способности чувствовать, импровизировать и создавать мелодии без ограничивающих теоретических знаний или фундаментального образования. Я представляю, что он тоже пристрастился к поиску новых композиций, когда из ничего создаешь что-то, что находит отклик у окружающих.

На протяжении всего 1941 года Стефан посвящает себя написанию песен, создавая впечатляющее портфолио композиций для будущего в музыке, которому не суждено было сбыться. Это самое плодотворное время в его жизни как композитора, кульминация творческой деятельности, которая совпала с ростом политического напряжения и отражала ощущение надвигающейся катастрофы.

Он сотрудничает с несколькими поэтами-песенниками, которые кладут слова на музыку Стефана. Наиболее значимое сотрудничество – с Иваном Сенешем. Есть что-то особенное в этом творческом союзе Стефана и Ивана, которому на тот момент всего 16 лет. Несмотря на юный возраст, стихи он пишет легко и естественно. Этот дар он унаследовал от своего отца Андора, который недавно безвременно ушел из жизни. Андор был хорошим другом Аладара, и у Стефана остались приятные воспоминания о том, как они вместе музицировали на семейных вечеринках, когда семейство Хольцер-Бастай только переехало в Будапешт. Именно жена Андора предложила им сотрудничать в память своего супруга. Стефану эта идея понравилась, и он не раздумывая согласился. Во время первой рабочей сессии Стефан рассказывает Ивану о том, как они с его отцом, пусть и в шутку, начали писать музыкальную комедию. «Разве не было бы здорово, если бы мы воплотили ее в жизнь?»

Они приступают к работе, сочиняя музыку в квартире-студии Стефана, а также за «Блютнером» на площади Святого Стефана. Там же они одновременно наслаждаются сытными ужинами с Катицей и Аладаром, которые всегда с радостью слушают мелодии, сочиненные в этот день. Стефан и Иван пишут несколько песен, а, когда творческий процесс замедляется и им требуется передышка, приступают к созданию музыкальной комедии. Вместе они заключают договор на выпуск нескольких своих композиций, которые записывают разные певцы и оркестры.

У меня есть несколько кассет с этими записями, так что все, кому интересно, могут их послушать!

– Мне интересно! – громко кричу я и ставлю кассету на паузу.

Это настолько интимное ощущение – слушать рассказы Стефана, «проводить» с ним время, что на краткий миг я забываю, что дедушка меня не слышит. Я просматриваю кассеты, которые взяла с собой в Лондон, но эти композиции найти не могу. Я делаю мысленную пометку спросить сестру и тетю Юлию: может быть, они знают,

Весной 1941 года заканчивается контракт Стефана с «Дунакорзо», где он аккомпанировал Альвии Сули. Как и Ирен с Иштваном, она в поисках безопасности тоже решила переехать Америку. В один из последних совместных концертов она просит Стефана исполнить популярную венгерскую песню «Мрачное воскресенье». Хотя она была написана в 1936 году, вскоре стала мировым хитом благодаря джазовому исполнению Билли Холидей. Вот в чем особенность песен: никогда не знаешь, когда они найдут отклик у публики и неожиданно окажутся на вершине мирового успеха. Композиция настолько своеобразная, что ее часто называют «песней венгерских самоубийц». Городской миф гласит, что под нее сотни венгров наложили на себя руки. В течение следующих нескольких лет песня станет настолько известной в западном мире благодаря своим «интонациям», чтоBBCзапретит ее в своем эфире, посчитав, что она подрывает моральный дух военного времени. Альвия, как характерная певица, привносит в песню комический, почти абсурдный оттенок. Преувеличенным жестом руки она указывает налево, в сторону Дуная, подразумевая, что прыгает в воду и тонет в соответствии с текстом произведения:

Ангелы мне тебя не вернут,

так неужели они рассердятся,

если я присоединюсь к тебе?

Премьер-министр Венгрии граф Пал Телеки 3 апреля 1941 года покончил с собой. Стефан узнает об этом из газеты. Поначалу все недоумевают, зачем ему понадобилось сводить счеты с жизнью.

«Я помню его как очень приятного человека и очень эрудированного» – пишет Лорант в телеграмме своим родителям. Лорант был студентом Телеки еще в бытность того профессором географии в Будапештском университете, и парню грустно слышать о его кончине. Новость сотрясает страну, и вскоре расползаются слухи о том, что, возможно, здесь имела место нечестная игра. Подробности выясняются не сразу.

А произошло вот что: премьер-министр Венгрии недавно подписал мирное соглашение с Югославией и попал в затруднительное положение, когда Германия стала оказывать на его страну давление с целью пропуска немецких войск через территорию Венгрии для вторжения к соседям. Тем временем Британия угрожала ему дипломатическими санкциями, если он не выступит против немцев. Столкнувшись с двумя вариантами, один хуже другого, Телеки выбрал третий и покончил с собой. Его предсмертная записка гласила: «Мы нарушили свое слово из трусости… Нация это чувствует, мы совсем позабыли про честь. Мы вступили в союз с негодяями… Мы станем похитителями тел! Нацией отбросов. Я не удержал вас от этого шага. Я виноват».

Любовь Лоранта к Телеки олицетворяет всю сложность личных ценностей и политической идентичности. Важно отметить, что Телеки действовал, скорее, из чувства слепого патриотизма, чем из какого-либо морального превосходства. В начале своей политической карьеры, в период мира и процветания Венгрии, Телеки относился к евреям с пониманием; по крайней мере к тем, кто полностью ассимилировался. В то время он заявлял, что «с социальной точки зрения венгерские евреи уже не евреи, а венгры». Но это была лишь временная поддержка. Его отношение изменилось, как только начались политические волнения и границы Венгрии оказались под угрозой. Внезапно он увидел в евреях «проблему жизни и смерти венгерского народа». Фактически именно он принял первые антисемитские законы после Первой мировой войны, ограничив число студентов-евреев, которым разрешалось посещать университеты. По иронии судьбы Лорант, один из его любимых студентов, был одним из них.

Вскоре после смерти Телеки Лоранта призывают обратно в армию. Его задача – управлять грузовиком, ведущим колонну в Югославию. Когда они прибывают на место после восьмичасового переезда, югославские жители встречают их в нарядах традиционных венгерских цветов и бросают в окна машины букеты голубой сирени.

Хотя смерть Телеки – главная новость последнего времени,в целом, отмечает Стефан,в Венгрии, похоже, ничего не изменилось.Это не значит, что среди населения не растут напряженность и беспокойство. Германия и ее союзники начинают вторжение в Советский Союз. Вопрос о том, в какой степени Венгрия должна в этом участвовать, является горячей темой в обсуждениях политиков. В конце июня новый премьер-министр, Ласло Бардоши, при поддержке регента Хорти (который с 1920 года занимал пост регента Венгерского королевства) объявляет войну Советскому Союзу.

Стефан отмечает значительный приток в Будапешт еврейских беженцев из Германии, Австрии и Польши. Какими бы тревожными ни были постепенно расползающиеся новости о зверствах Гитлера против евреев, тот факт, что столь многие, кому удалось бежать, ищут убежища здесь, еще больше укрепляет веру Стефана: в его любимой Венгрии он и его родные в безопасности.

Это убеждение впервые подвергается сомнению, когда в конце лета Стефан возвращается в горы. Он заключает контракт в северо-венгерском горном районе Кекеш, в отеле, где живут в основном армейские офицеры и генералы: клиентура, заметно отличающаяся от леворадикальных любителей искусства, театра и музыки, которым обычно нравится исполнение Стефана. Он подъезжает к отелю, выходит из автобуса и идет по подъездной дорожке. Его приветствует персонал в форме, подняв руки в нацистском приветствии. Он замирает. В этот момент Стефану трудно скрыть, насколько он потрясен.

В однородности таится своя опасность. Общество, в котором вращался Стефан, вся эта богема и интеллектуалы внушили ему ложное чувство безопасности. До этого момента его мелодии звучали в красивой, но опасной эхо-камере. Его соотечественники приветствуют Стефана немецким характерным окликом, что становится для Стефана ужасным сюрпризом. Он оправляется от шока, но в ту ночь не может уснуть. Лежит в своем номере и думает о том, что ему хотелось бы сказать или сделать в ответ на приветствие, и досадует на себя, что застыл. Стефан выполняет условия своего контракта, который длится 6–8 недель. В отличие от предыдущих своих гастролей, он сводит общение к минимуму и чаще всего остается один в перерывах между выступлениями, не желая привлекать к себе внимание. Ему не хочется вступать в политические дебаты или конфронтацию, поэтому он, играя, смотрит на черно-белые клавиши рояля и не поднимает головы, вместо того чтобы общаться с залом.

Я не пожалел, что приехал сюда – это открыло мне глаза.

Как бы Стефан ни цеплялся за воспоминания о своей довоенной жизни, рост напряженности не вызывает сомнений. Шестого декабря он отправляется дальше в горы и прибывает в отель «Кекес». Этот высокогорный роскошный курорт приютился среди заснеженных, лишенных деревьев вершин. Гости, преимущественно евреи, проводят здесь зимние месяцы, катаются на лыжах и наслаждаются всеми удобствами, которые может предложить курорт, включая лучшую живую музыку. Стефан очень рад, что заключил контракт. Отель «Кекес» славится хорошим отношением к своим артистам. Скользя на обледенелой земле, Стефан приближается ко входу, персонал его приветствует и

Великий исполнитель должен быть очень чувствительным и тонко улавливать эмоции, чтобы понимать и развлекать аудиторию. Когда Стефан начинает выступать в отеле «Кекес», он быстро улавливает бешеную энергию. Далее следует вечер деликатных встреч: он играет в мягкой минорной тональности и замечает, как люди, сбившись в кучки, тихо переговариваются. Он смотрит в зал и видит обеспокоенные лица; некоторые, насколько он может судить, с трудом сдерживают слезы. Во время игры на рояле он наблюдает, как зрители читают газеты и обмениваются экземплярами, указывая на определенные строки и тревожно переглядываясь. По ходу вечера настроение меняется. Это атмосфера когнитивного диссонанса и обостренных эмоций. По мере того как клиенты заказывают бутылку за бутылкой, Стефан набирает темп и увлекает свою публику на ночной танцпол.

В первые недели декабря мир словно вращается быстрее и каждый день приносит с собой необычайные потрясения глобального масштаба. Япония бомбит Перл-Харбор. Америка объявляет войну Японии, Германии и ее союзникам. Германия, в свою очередь, объявляет войну Америке. Россия принимает ответные меры на нападение Германии. Гитлер объявляет указ «Ночь и туман» (нем.Nacht und Nebel), направленный против любого жителя оккупированных территорий, который каким-либо образом подрывает военные усилия Германии. Несоблюдение этого указа карается смертной казнью. Гитлер незаконно присвоил своему указу это название: оно принадлежит самому известному немецкому поэту Вольфгангу Гёте, который использовал данное выражение для обозначения тайных действий, скрытых туманом и ночной темнотой.

В этой суматохе Стефан играет на рояле – то песню непокорности, то жалобную мелодию, а венгерские евреи танцуют, пьют и поют. Несмотря на скорость, с которой вращается мир, Стефан с удовольствием выступает в отеле «Кекес». Возможно, он сердцем чует, что пройдет какое-то время, прежде чем он снова сможет выступать. Поэтому он с наслаждением впитывает каждую минуту игры и вечерних развлечений. Здесь, на вершине горы, он часто музицирует всю ночь напролет, наблюдая, как восходит солнце и как переполняется банка с чаевыми. Живая и благодарная публика балует Стефана, бросая ему деньги и не страшась того, что может принести завтрашний день.

Мне присылали ящики с коньяком и виски, и мне это было необходимо! Чтобы не уставать от безостановочной игры, я выпивал минимум одну бутылку за вечер.

Было увлекательно наблюдать за этим самообманом и быть его частью, размышляет он,но в то же время я испытывал страх перед тем, что ждет всех нас, собравшихся в отеле «Кекес», в будущем.

В течение зимнего сезона многие его друзья и члены семьи отправляются на выходные в горы, чтобы посмотреть, как он играет, и составить ему компанию. Среди многочисленных посетителей – Ласло и Эдит Шомодьи.

Стефан уже выпил несколько бокалов вина, когда заметил в зале Ласло. В перерыве между композициями он подошел к нему с распростертыми объятиями. Приятель демонстративно поднялся со стула и шагнул вперед, чтобы поприветствовать Стефана.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Стефан, всем своим видом показывая, что он приятно удивлен.

– У нас выдался свободный вечер, а мы наслышаны о здешней живой музыке, – ответил Ласло.

Стефана глубоко тронул этот сюрприз, и еще больше его смутил последовавший за ним промах: когда он, подвыпив, повернулся к Эдит, то принял ее за жену своего кузена, Теклу. Застенчивая Эдит просто улыбнулась, когда он назвал ее неправильным именем, после чего осознал свою ошибку и рассыпался в извинениях. После неловкого молчания он присоединился к паре, чтобы выпить и поболтать о том о сем, пока не наступила пора возвращаться к работе. Он поспешно заказал бутылку вина и отправил ее за столик Шомодьи, после чего снова уселся на удобный табурет напротив рояля и начал исполнять страстную инструментальную версию песни Дюка ЭллингтонаI Got It Bad (And That Ain’t Good).

Проходят дни, и ночи в отеле «Кекес» становятся все более шумными. Стефан помнит решимость в глазах зрителей, когда они исполняли свой прощальный танец и затягивали ночь настолько, насколько могли. Размышляя над этими сценами, Стефан ссылается на Ветхий Завет и сравнивает бегство еврейской знати с побегом только что освобожденных египетских рабов. Это та часть Ветхого Завета, где Моисей поднимается на гору и получает там послание от Бога. Чем больше времени проходит, тем больше людей начинают терять веру и тем сильнее они сомневаются в том, что он вернется. Обезумев от смятения, они предаются гедонизму и разврату (по сути, устраивают массовые вечеринки), пока их спаситель не возвращается и не выводит их из пустыни. Это далеко не идеальная аналогия, но она подразумевает, что все знали о надвигающейся тьме и что несмотря на это в отеле «Кекес» каждый вечер пили, пели и танцевали пред лицом этого мрака.

Теперь Моисея не было[14], пишет Стефан,поэтому они танцевали так, словно завтра наступит Судный день.

Пришла весна, тают льды, и одновременно заканчивается контракт Стефана. Он покидает отель «Кекес» 10 апреля 1942 года и возвращается в Будапешт как раз вовремя, чтобы попрощаться со своим братом Лорантом, которого в очередной раз призвали в ряды венгерской армии и готовились отправить на восток. На этот раз пунктом их назначения стала Украина, где они перевозили грузы для поддержки венгерских военных на фронте. В альбоме Стефана есть фотография колонны Лоранта, длинной змейки грузовых и легковых машин, выезжающих из Будапешта. На полях надпись: «Колонна Лоранта в Россию: 1942 год». Фотография сделана с высоты, как будто Стефан и его семья собрались, чтобы попрощаться с Лорантом и пожелать ему всего наилучшего.

Весной 1942 года Венгрию сотрясают очередные серьезные политические изменения. Премьер-министра Бардоши сменяет на посту более умеренный Каллай. Это попытка венгерского правительства создать определенную дистанцию между собой и гитлеровским режимом. В других странах Европы евреев уже заставляют носить в общественных местах «желтую звезду». Стефан об этом еще не знает, но Германия усиливает давление на правительство Венгрии, требуя от него соблюдения таких же жестких правил и выдачи им своих граждан-евреев. Пока это вызывает сопротивление, и Стефан может свободно жить дальше.

Я получил столько чаевых, что их количество во много раз превышало мой реальный гонорар, размышляет Стефан.Когда я спустился с гор, у меня было столько денег, что я не знал, как ими распорядиться.

Излишки доходов он тратит на модные вещи, покупая себе и родителям самые лучшие пальто, обувь, шляпы и рубашки. Себе покупает и быстро поглощает бутылки элитных вин и

И ВОТ ЭТО СЛУЧИЛОСЬ, заглавными буквами пишет Стефан.Меня призвали. На этот раз мы все чувствовали и знали, что все серьезно.

В октябре 1942 года Стефан становится одним из 1070 венгерских евреев, призванных на принудительные работы на советском фронте. В письме ему предписывалось явиться на железнодорожную станцию в северной части Венгрии. Разрешалось взять с собой один рюкзак и запастись теплой одеждой.

Неспетая песня – это песня о расставании. Этот момент в рассказе Стефана примечателен отсутствием эмоций. Он не упоминает о том, как попрощался с родителями. Я знаю, что это, скорее всего, имело место: грустный последний вечер вместе, пропитанный тревогой и печалью воздух. Должно быть, тогда он в последний раз пробежался пальцами по клавишам «Блютнера».

Когда наступает страшное утро, Стефан взваливает на плечи рюкзак и запирает дверь в свою квартиру в районе Липотварош. По дороге на вокзал Будапешта он сталкивается со своим дядей Эмилем, который оглядывает племянника с ног до головы и сурово спрашивает:

– Что ты на себя напялил?

– Что ты имеешь в виду? – наивно отвечает Стефан.

– Иштван, ты едешь в Россию, а на тебе короткий плащ! – Он с раздражением указывает на наряд племянника.

– В Трансильвании все было в порядке! И там со мной тоже все будет в порядке, не волнуйся. – Стефан ободряюще улыбается.

– Что ж. – Эмиль на мгновение замолкает, задумчиво подыскивая на прощание подходящие слова: – Покажи этим русским, какие мы, венгры!

Возможно, Эмиль, как и его племянник, все еще опасно недооценивает надвигающуюся на них угрозу. А может быть, прощание с дядей – это своего рода боевой клич. Иногда вера, даже на грани отрицания, – это все, за что мы можем ухватиться.

Я снова встретил тех же людей, с которыми работал в Трансильвании (все семеро снова были вместе), только на этот раз никто не улыбался.

Стефан и сотни других мужчин оказываются в Северной Венгрии, недалеко от границы с Чехословакией. Оглядевшись по сторонам, он понимает, что худо одет: все остальные закутаны в толстые зимние пальто и увешаны баулами, которые выглядят гораздо тяжелее, чем его рюкзачок. На месте сбора их делят на пять групп, по 250 человек в каждой.Насколько я помню,говорит Стефан и перечисляет номера групп:109/38, 109/39, 109/40, 109/41, 109/42… Кажется, я был в группе 109/40.В это время распределение по группам кажется чисто административным.Мало кто догадывался,говорит Стефан,что для большинства из нас это означало смертный приговор.

На следующее утро, после тяжелой бессонной ночи в лагере, Стефана и еще 1069 человек (все они были еврейскими художниками или предпринимателями) запихивают в вагоны для скота. Солдат лающим голосом раздает инструкции, и все в вагоне поворачивают головы в его сторону. «Видите этого человека?» Солдат указывает на, казалось бы, случайного человека, оказавшегося ближе всего к двери. «Если кто-то из вас попробует сбежать из поезда, его пристрелят. Ясно? Вспоминайте об этом каждый раз, когда вам захочется уклониться от выполнения обязанностей». Мужчины обмениваются испуганными взглядами, после чего дверь вагона захлопывается и поезд рывками трогается с места.

Глава 9. Ты плохо утеплился

Они посадили нас в вагоны для скота и заперли двери. Речь Стефана стала медленной и монотонной, и он сам как будто стал старше и уязвимее.

Воображение и память – удивительные, странные существа. Эту главу его истории я усвоила в таком раннем возрасте, что мои воспоминания о ней остались детскими. Я почему-то всегда представляла себе эту поездку на поезде такой, какой я знаю ее сейчас – с мягкими сиденьями, удобными поручнями, а, возможно, даже с напитками в пути. Я слушаю эту оцифрованную магнитофонную запись в поезде, когда еду из лондонского района Марилебон в Западный Мидленд навестить свою тетю Юлию, и от фразы «вагоны для скота» этот ложный образ, так долго хранившийся в моей голове, разбивается вдребезги. Стефан произносит эти слова с трудом, как будто они что-то ломают и внутри него.

Стоя в тесной темноте вагона, Стефан не знает, что его возвращение даже не планируется. Его и других 1069 человек отправляют в качестве залога, в рамках страшной сделки между венгерским и немецким правительствами. Возможно, до этого момента Венгрия и защищала свое еврейское население, но в итоге уступила, выдав будапештскую элиту и отправив ее погибать в Россию.

Отправка их на фронт для принудительных работ не только помогает удовлетворить потребности армии, но и выполняет определенные идеологические задачи, включая так называемое «решение» еврейского вопроса. Они нацелены на тех, кто играет важную роль в своих общинах; особое внимание уделяется призыву богатых, выдающихся профессионалов, мыслителей, художников, а также религиозных лидеров. Изменение политики Стефан ощущает по напряжению между солдатами-надзирателями и подневольными рабочими. Оно пронзает атмосферу, как холодное, острое лезвие.

Когда вагон для перевозки скота отъезжает от станции и колеса со скрипом катятся по рельсам, копившийся месяцами ужас густым осадком забивает внутренности Стефана. Судя по нервным и подавленным взглядам окружающих, остальные чувствуют то же самое. Они стоят плечом к плечу и вертят в темноте головами в поисках случайного человека, который поплатится жизнью, если кто-то из них попытается сбежать.

Собраться с мыслями времени нет. Не успевает Стефан привыкнуть к новому, странному окружению, как поезд начинает замедлять ход. Естественно, мы пока еще в Венгрии, думает он. Поезд с грохотом останавливается на последней станции перед словацкой границей. Сначала он думает, что ослышался, но затем голос становится громче и отчетливее.

– Бастай? Бастай, Иштван? – Должно быть, голос принадлежал мужчине, который шел вдоль всего поезда, разыскивая его.

– Да! Здесь, – нерешительно отвечает Стефан и поворачивается лицом к запертой двери, из-за которой доносится этот бесплотный голос.

Окружающие с затаенной тревогой смотрят то на Стефана, то друг на друга. С толчком и громким скрипом дверь вагона распахивается, и внутрь врывается свет.

– Бастай, Иштван? – Теперь голос свободно проникает в переполненный вагон.

– Здесь! – кричит Стефан, стараясь придать голосу как можно больше уверенности.

– На выход! – приказывает голос. – Живо!

Стефан с трудом пробивается сквозь толпу и выходит на платформу. Голос, как

– Документы, – говорит он, и в его голосе нет ни малейшего намека на то, о чем идет речь.

Стефан роется в рюкзаке, показывает повестку и паспорт. Мужчина не берет документы в руки. Ему достаточно взгляда на имя. Он кивает и разворачивается, жестом приглашая Стефана следовать за ним, и они бодро шагают к зданию вокзала.

– Тебе придется поторопиться, хорошо? Мы не можем задерживать поезд, и ты должен на него вернуться. Иначе мне придется за это заплатить. Понятно?

Не успел Стефан собраться с мыслями, как увидел их. Там, в здании станции, сидят его родители. Катица и Аладар выглядят встревоженными и усталыми, как будто не спали несколько дней. Но главная эмоция, которую Стефан читает на их лицах, – облегчение. Этот момент, как, бы невероятным он ни был, длился одновременно и долю секунды, и целую вечность.

Я не знаю, почему мне всегда хотелось обнимать папу так осознанно и с таким желанием. У нас было так много по-настоящему добрых, значимых объятий. Некоторые из них случались в обычные дни, когда мы желали друг другу спокойной ночи после веселого совместного музицирования и я отправлялась спать намного позже, чем следовало бы школьнице. Другие были более пронзительными, например, когда мы прощались на парковке перед вылетом из аэропорта Берлина. Он тогда уже болел, а мне нужно было уезжать, возвращаться к своей замкнутой жизни в Англии. В каждом из этих объятий я всем своим существом присутствовала в моменте. Я буквально впитывала его, полная решимости запечатлеть каждую черточку в своей долговременной памяти, сохранить внутри, дарить и принимать столько любви, сколько смогу. Самое странное, что иногда ощущения от тех объятий и сейчас нет-нет да и нахлынут на меня, словно из ниоткуда. Я ощущаю их в моменты отчаянной грусти и безудержной радости. Мое тело внезапно и словно по волшебству наполняется тем всепоглощающим чувством, которое я испытывала, обнимая своего папу. Ничто не сравнится с объятиями тех, кого мы любим больше всего на свете.

Стефан, Катица и Аладар обнимаются. Они плачут. Целуют друг друга. Закрывают лица руками. Прежде чем Стефан успевает подобрать слова, чтобы осмыслить происходящее, мать сует ему в руки толстую овчинную шубу.

– Ты плохо утеплился, – говорит она.

После пары напутственных слов и последних торопливых объятий Стефана провожают обратно в поезд, а Аладар и Катица смотрят ему вслед. Они неподвижно стоят, пока не стихает стук колес по рельсам, ведущим на север. Они благодарят командира, садятся в ожидающее их у вокзала такси и возвращаются в Будапешт.

Вагон для скота продолжает свой путь на северо-восток. Они останавливаются лишь изредка, чтобы «справить нужду», как говорит Стефан, или быстро перекусить, для чего к поезду подвозят передвижную кухню. Ему все труднее определять время, когда в вагон почти не проникает свет, а места едва хватает, чтобы сесть на пол, когда устают ноги. Вскоре он окончательно теряет счет времени и уже не знает, сколько дней они находятся в пути.

В семьях слухи распространяются быстро. Стефан не знал, что его дядя сразу после своей рабочей смены зашел к Катице и Аладару и доложил им, что в представлении сына «теплая одежда» – это тонкий укороченный плащ. Потрясенная этой новостью, Катица приступает к действиям. Как только Стефан прибывает в лагерь на севере Венгрии, она поспешно закладывает кое-что из своих драгоценностей. Получив деньги, бежит к ближайшему портному и поручает ему сшить самое теплое пальто, какое только возможно и как можно быстрее. Через 24 часа дубленка, подбитая толстым слоем кремовой шерсти, готова. На оставшиеся деньги родители оплачивают такси и подкупают водителя, чтобы он ехал быстрее, чем того требовали соображения безопасности. В результате они догнали и перегнали поезд, в котором ехал их сын.

У матерей удивительная интуиция. Я сама видела, как моя мама вскакивала и начинала носиться с небывалой скоростью, словно кто-то тянул ее за волшебную нить, которую остальные не замечали. Уверена, с Катицей происходило то же самое: ее материнские суперспособности направляли ее с молниеносной скоростью. Это действительно невероятная удача или, как говорит Стефан, первая из многих ситуаций «когда словно сам Бог протянул ему руку помощи», что Катице и Аладару удалось прибыть на железнодорожную станцию на словацкой границе раньше поезда. Еще большая удача, что дежурный по станции оказался старым знакомым Аладара и отцу удалось убедить его отдать приказ остановить поезд и вывести Стефана хотя бы на пару минут.

Правда в том, что никакие деньги или социальный статус не спасли бы Стефана от высылки, но у его родителей, по крайней мере, были драгоценности, которые можно было сдать в ломбард, и связи, на которые можно было опереться, чтобы исправить глупость Стефана. В дубленке у него были хотя бы какие-то шансы пережить русскую зиму.

Наконец, поезд достиг пункта назначения. Запертые на засов двери снова распахнулись, на этот раз под какофонию сердитых голосов, приказывающих мужчинам выходить. Они медленно выходят на платформу. Хруст ботинок по свежевыпавшему снегу кажется пугающе громким. Они находятся неподалеку от Старого Оскола, небольшого советского городка, расположенного примерно в шестистах километрах к югу от Москвы. Пейзаж вокруг станции пустынный, и ничто не заслоняет горизонт кроме бескрайней пелены серо-белого снега. Оглядевшись по сторонам, Стефан понимает, что некоторые подготовились гораздо более основательно, чем он. Несколько мужчин догадались прихватить с собой санки, на которые теперь сложили свои сумки, чтобы тянуть груз за собой. Стефан поспешно застегивает пальто. Бегло осмотрев окружающих, он приходит к выводу, что находится в лучшей физической форме, чем многие другие. Уже смеркается, но, несмотря на наступление ночи и стужу, им приказано продолжать путь пешком. Может, взять с собой сани он и не догадался, думает Стефан, зато у него есть силы.

Следуя приказу, они движутся в юго-восточном направлении. Не аккуратной линией по одиночке и не парами (ведь их группа очень велика), а безмолвной, хаотичной толпой. В воздухе висит напряжение, и холод его только усиливает. Как долго им еще идти? Куда они направляются, что их там ждет? Венгерские солдаты ничего не объясняют, только отрывисто приказывают идти вперед, изредка побрякивая винтовками и вертя дубинки в облаченных в перчатки руках. Совсем скоро становится заметно, что некоторые мужчины обессилели: их рюкзаки тяжело свисают с плеч, делая каждый шаг еще более грузным.

– Вам помочь? – Стефан протягивает руку к мужчине, который заметно его старше, и жестом указывает на его рюкзак.

–Istanem Igen[15], – отвечает мужчина, поспешно передает ему свои вещи и

Этот жест доброты распространяется по всей группе. Мужчины начинают друг другу помогать и по очереди несут тяжелые сумки, чтобы хоть ненадолго облегчить жизнь тех, кто в этом нуждается. Они идут несколько часов. Уже глубокой ночью Стефан обнаруживает, что тянет за собой двое саней, на каждом из которых по четыре-пять мешков. Он устал, хотя не признался бы в этом даже самому себе. Он чувствует, как сгущается ночь, как холодеет воздух, как тяжело ему дышать и как трудно идти. Но их путешествию по-прежнему не видно ни конца ни края. Он чувствует, что его усталость перерастает в гнев, и тут его мрачные мысли прерываются.

Словно из ниоткуда выныривает знакомое дружелюбное лицо. Ласло Шомодьи, сидящий верхом на лошади.

– Привет! – ухмыляется он.

Венгерский язык богат на бранные слова, и Стефан выдает ряд особенно красочных. Он в шоке от разыгравшейся перед ним сцены и не верит своим глазам.

– Как?! – кричит он, неистово пожимая плечами и на мгновение забыв о боли, но потом спохватывается. – Хотя знаешь что? Все в порядке, мне не обязательно это знать.

Лошадь Ласло тянет телегу. Наверное, он либо случайно наткнулся на упряжку и украл ее, либо сумел кого-то подкупить; возможно, ближайшего фермера, договорившись с ним на пальцах. Как бы то ни было, когда они с Ласло погрузили в телегу санки и рюкзаки, Стефан испытал облегчение, как после крепкого многочасового сна. Загрузив повозку, они смеются и обнимаются, прежде чем продолжить свой путь в ночи.

Где-то в передних рядах группы возникает переполох, и до приятелей доносится ропот. Кто-то умер. Они не знают, кто именно, но вскоре видят: мужчина, сравнительно небольшого роста, лежит на земле лицом вниз. Сердце отказало, шепчут люди.

– Ты знаешь, кто он такой? – Стефан спрашивает у Ласло, не сводя глаз с безжизненного тела на снегу.

– Нет, – глухо отвечает тот.

– И что… мы просто продолжим путь? – недоверчиво спрашивает Стефан, наблюдая за тем, как остальные, не отрывая глаз от земли, проходят мимо.

Ответом на его вопрос становится очередная резкая команда солдата:

– Шевелись! Давай! Или хочешь присоединиться к нему?

Переглянувшись, они продолжают идти, оставив безымянного незнакомца позади.

Ранним утром путники, наконец, находят какое-то укрытие и им разрешают отдохнуть. Стефан не может вспомнить никаких подробностей о том месте и не может с уверенностью сказать, сколько они прошли в ту первую ночь. Зато в его памяти сохранилась перемена, которая произошла после того, как в их рядах случилась смерть.

Это было удивительное открытие, пишет Стефан,как изменились люди с того момента, как нас посадили в вагоны для скота. Добрые, культурные, образованные, они превратились в безжалостных, бездушных индивидуумов, которые за пределами привычной цивилизации пустили все свои силы, физические и духовные, на самосохранение. Они не придали значения смерти этого человека. И нельзя их в этом винить,продолжает он.Можно винить только обстоятельства, в которые их загнали другие люди.

На следующее утро пропали лошадь и повозка Ласло, а также дух товарищества, царивший среди мужчин. Отныне каждый несет свою ношу сам. Переход продолжается весь день. В конце концов они оказываются где-то возле реки Дон, и их размещают в одной избе, которые Стефан называет «крестьянскими домами». В моем представлении это скромные избы, которые либо были разрушены, либо, что более вероятно, их хозяев насильно выгнала венгерская армия. Стефан сворачивается калачиком на полу, отыскав себе свободный уголок. Ему очень хочется помыться, переодеться в свежую одежду, но здесь нет ни водопровода, ни отопления, и он слишком устал. Пытаясь найти хоть сколько-нибудь удобное положение, он впервые замечает во внутреннем кармане шубы какой-то предмет. Осторожно, чтобы не привлечь внимания, он опускает взгляд и проводит рукой по ткани. Внутри лежит золотая цепочка с изумрудным четырехлистным клевером. Стефан на мгновение ощущает тепло материнских объятий. Он убирает цепочку обратно в карман и закрывает глаза.

Вскоре его сон грубо прерывается. Наступает рассвет, и дом наполняют сердитые голоса. Они приказывают мужчинам собраться на улице в соответствии с группами, которые были назначены им еще в Венгрии. Я не знаю, как расстались в то утро Стефан и Ласло. Наверное, они поспешно попрощались, возможно, просто кивнули друг другу, как это делают друзья, ожидая, что скоро увидятся снова. Тогда они еще не знали, что выпавшие им номера стали, как позже назовет их Стефан, «смертельной лотереей». Как бы они ни расстались, эта встреча стала для них последней.

Каждой из пяти групп, состоящих из 214 человек, была поставлена отдельная задача. Для одной из групп эта задача стала мгновенным смертным приговором: их отправили разминировать минные поля. Двести четырнадцать жизней ни в чем не повинных евреев венгерская армия сочла справедливой ценой за разминирование поля. В то время как эти люди нашли быструю смерть, другим, пишет Стефан годы спустя,пришлось ждать своего часа.

Глава 10. Преследуемые и затравленные

Стефан хватает тяжелый мешок с только что прибывшего поезда и, кряхтя, перекидывает его через плечо. Он пробирается по мокрому от грязи снегу к куче мешков с припасами, которая растет в противоположном конце лагеря. С глухим стуком опускает мешок на землю и бежит обратно, как того требуют от него надзиратели, и быстро хватает следующий мешок, чтобы повторить процесс.

Где-то между Старым Осколом и рекой Дон группа 109/40 проживает в трудовом лагере и работает круглосуточно, загружая и разгружая боеприпасы, провизию и другие армейские грузы. Расписания нет: вблизи линии фронта поезда прибывают по мере возможности.

Это тяжелый и бесконечный труд.

Стефан видит, что рядом с ним работает молодой человек из его группы. Он замечает, что тот переносит по два, а иногда и по три мешка за раз. Стараясь не сбавлять скорость, Стефан наклоняется на ходу и шепотом спрашивает:

– Эй, зачем ты это делаешь? Зачем так много носишь?

Мужчина выглядит встревоженным; он боится, что его накажут, если застанут за болтовней. Избегая смотреть Стефану прямо в глаза, он шепчет сквозь стиснутые зубы:

– Мне нужно, чтобы они знали, что я полезен, понимаете? Что я могу работать.

Стефан это понимает и, добравшись до поезда, тоже хватает два мешка. Несколько часов подряд он вынужден бегать туда-сюда, таская эти пятидесяти- и стокилограммовые мешки. Все это время солдаты насмехаются над ним и осыпают словесными оскорблениями. Вскоре Стефан понимает, почему этот человек так боялся, что с ним заговорят. Солдаты неторопливо прогуливаются вдоль лагеря, держа в руках длинные палки с шипами. Любой, кто осмелится остановиться или замедлить

На мгновение он наивно полагает, что заход солнца будет означать, что его смена наконец-то завершена, но по мере того как дневной свет угасает, территория заливается резкими искусственными лучами прожекторов и работа продолжается. Ночью температура падает значительно ниже ноля. В таких условиях одежда почти не греет.

В лагере нет никакого жилья, кроме одной хижины, в которой ютится столько мужчин, сколько поместится. Они согревают друг друга в ожидании прибытия следующего грузового состава. Единственный источник тепла – дровяная печь. Из-за отсутствия дымохода поддержание тепла превращается в жестокую игру на выносливость. Человек остается в хижине, пока в состоянии терпеть дым. Мусор, используемый для разжигания огня, превращает его в густое, угрожающее черное облако.

Я до сих пор чувствую этот невыносимый запах дыма, но вопрос стоял так: замерзнуть или нет.

После изнурительных 11 часов работ солдаты приказывают им выстроиться в шеренгу, чтобы получить свой паек: кусок хлеба и миску разбавленного водой супа, который из теплого превращается в ледяной прежде, чем ложка доходит до рта. Их ведут в ближайшую деревенскую избу. Стефан предполагает, что ее прежние обитатели либо бежали, либо их вывезли насильно. Все быстро находят себе свободное место на полу и расстилают узкие грубые одеяла. Стефан садится, укрывается дубленкой и закрывает глаза. Вязкая рутина заполняет дни и становится его новой реальностью.

Фотографии лагеря у меня нет, но почему-то я четко представляю его в своем воображении. Поляна, деревья обрамляют ее полукругом, как полумесяц. Подъезжают поезда, и мужчины гнут спины под тяжестью мешков. Грубые ботинки хрустят по мягкому снегу. В воздухе витает угроза, а из деревянной хижины валит черный дым.

Весь ноябрь и декабрь в голове Стефана формируются застывшие, как уголь, воспоминания. На фронте продолжается «жизнь», которую он старательно заключает в кавычки. Еды не хватает. Почти все время занимает непосильный физический труд в условиях мороза, возможностей помыться и отдохнуть катастрофически мало. Вскоре лагерь уже кишит вшами. Стефан всегда спит в одежде. Раздеваться слишком холодно и опасно. Кроме того, его часто неожиданно будят: либо нужно идти работать, либо солдаты врываются в избу и выгоняют их всех, когда им нужен дом для себя и своей «личной жизни», как язвительно пишет в одном из своих писем Стефан. В этой пустующей избе солдаты принуждают женщин из соседней деревни к близости, иногда в обмен на горстку еды.

Солдаты заключают множество нечестных сделок ради своей личной выгоды, эксплуатируя как сельских жителей, так и подневольных рабочих. Развивается довольно прибыльная подработка, в ходе которой военные, собирающиеся уходить в отпуск, в обмен на деньги отправляют близким рабочих записки как доказательство того, что человек жив. Стефан не участвует в этом не потому, что не верит в реальность, а потому, что не женат и ему некому отправить записку.

Это так не похоже на Стефана: что он не захотел отправить своей маме записку, даже если и не было никакой гарантии, что она дойдет. Возможно, гордость не позволяла ему участвовать в каких-либо солдатских затеях. Но в его словах чувствуется горечь, а в записи – усталость. Такое отношение венгерских солдат к собственному народу оставляет шрамы более глубокие, чем от ударов палкой по спине.

На рояль, на котором никто не играет, оседает пыль. Она проникает в его внутренности. Когда слой становится достаточно толстым, он притупляет удар молоточка по струнам. Звук получается приглушенным. Лютый мороз, едкий дым и жестокость налипают на мысли Стефана, как пыль. Многочасовая работа, унижения, нехватка еды, антисанитария – все накладывает свой отпечаток.

После короткого, но крепкого сна Стефан просыпается в холодном поту. Он отбрасывает в сторону засиженное блохами одеяло, отчего половицы под ним сотрясаются, и поворачивается почесать зудящее плечо. Слышны сердитые крики, приказывающие ему приниматься за работу. Когда подъезжает первый поезд, желудок Стефана сжимается в жгучий узел. Взваливая на спину привычные два мешка, он чувствует, как этот узел затягивается, а живот сводит судорогой. Бледный как полотно, он заставляет себя пережить этот день. Бисеринки пота замерзают на коже, пока он бегает по лагерю, перетаскивая груз.

У Стефана дизентерия – кишечная инфекция, вызванная зараженной пищей или водой. Он видел, что солдаты делают с теми, кто начинает медленнее работать. Изо всех сил скрывая свою слабость, он продолжает таскать мешки по снегу. Стефан молится, чтобы начальство ничего не заметило, и надеется, что никто на него не донесет в стремлении оказаться в более выгодном положении. Он ненавидит эту мысль и пытается выбросить ее из головы. Сосредоточен только на том, чтобы ставить одну ногу перед другой, удерживая на плече мешок с боеприпасами. Краем глаза он видит солдатские сапоги и устремляет взгляд вдаль. На его бледном, покрытом липким налетом лице – пустота.

Поезд отходит. Вечереет, садится солнце. Ледяной ветер хлещет в лицо. Снежинки прилипают к бороде и кристаллизуются, поблескивая в ярком свете прожекторов. Стефан вбегает в хижину, и остальные расступаются, освобождая ему место, а он сидит и дрожит от холода. Среди людей он быстро согревается, но глаза начинает щипать, когда дым от костра пропитывает лицо, одежду и цепляется за волоски в ноздрях. Указывая на поляну, на растущую стену припасов, один пожилой мужчина говорит: «Это как сцена из фильма, где египтяне строят пирамиды с помощью рабов-евреев.

– В Египте хотя бы было жарко, – сухо отвечает Стефан.

Редкие взрывы хриплого смеха заполняют избу. По телу Стефана пробегает знакомое ощущение, похожее на теплый электрический ток: ему приятно развлекать людей. Повинуясь инстинкту, он смеется вместе со всеми, но в этот момент густой черный дым забивает горло и устремляется в легкие. Он громко кашляет.

Теперь все были равны, всех преследовали и на всех охотились.

Стефан просыпается от оглушительного взрыва бомбы. Он вскакивает с пола и пытается сориентироваться в царящем вокруг хаосе. Выстрелы, крики на множестве языков, шаги и скрежет поезда. Стефан понимает, что его надзиратели в панике отступают. Жестокая бравада в их гулких голосах исчезла, и теперь он слышит нервные выкрики: «Они прорвались!», «Они перешли реку!» И наконец приказ: «Каждый сам за себя».

Чья-то рука поднимает Стефана за воротник пальто и толкает его вперед, едва не сбивая с ног. Это один из мужчин, с которыми он подружился еще в Трансильвании. Сейчас он пытается бежать из лагеря в сторону леса. Стефан догоняет его, разворачивается, берет свой рюкзак и следует за ним. Теперь, перейдя на бег, Стефан замечает и четверых других; они опережают

– Что нам делать? – спрашивает один из них. Каждое слово прерывается тяжелым вздохом.

– Сдаться? – предлагает другой.

– Ужасная идея! – хором возражают Стефан и остальные.

В молчаливом согласии с тем, что другого выхода нет, они пристегивают рюкзаки к саням и продолжают путь.

В этот вторник, 13 января 1943 года, Стефан идет сквозь ночь. Он точно знает, какой сегодня день, и запоминает его. Это день рождения его мамы.

Солнце село, и ему ничего не остается, кроме как продолжать идти, чтобы не замерзнуть.Если бы не ее дубленка, думает Стефан,я бы точно умер.

Глава 11. Либо ты, либо я

Если кассетным пленкам не хватает фактических деталей, они восполняют их нюансами, недосказанными и подразумеваемыми. Все тонкости речи Стефана, его венгерский акцент, паузы, которые он делает перед тем, как закончить мысль, молчание, придающее последнему слову предложения дополнительный смысл. Его написанные от руки письма обычно заполняют пробелы в фактах. Они изобилуют именами, географическими названиями, точными датами и содержат гораздо больше сокровенных мыслей и чувств Стефана. Однако ни кассеты, ни письма не выдают его конкретного местонахождения на территории СССР и не отражают в полной мере глубину его страданий. Я все лучше узнаю своего дедушку и начинаю понимать, когда он упускает какие-то факты, а последствия угадываются в его деликатных интонациях. Уж не знаю, для чего – чтобы защитить себя или тех, кто его любит, может, и для того, и другого, самые острые углы в его пересказе сглаживаются. Тем не менее Стефан – искусный рассказчик и умеет грамотно намекать на невысказанную глубину. Некоторые из его приемов я использую в своих произведениях, когда передаю неудобную правду в прозе, позволяя нам делиться ею и жить, но не уничтожить нас.

Я изучаю неприятные подробности, намеренно упущенные моим дедушкой. Еврейские работники на фронте подвергались чудовищной жестокости. Они страдали в десять раз сильнее из-за командовавших ими венгерских офицеров и солдат. Около 80 % евреев из трудовых лагерей так и не вернулись домой, став жертвами сражений, плена, болезней и откровенных убийств, совершенных военными.

Из рассказов очевидцев, других выживших, я узнаю о многих ужасающих практиках, которые имели место в трудовых лагерях, подобных тому, в котором находился мой дед. Под командованием особо жестоких офицеров-садистов еврейские рабы подвергались так называемой гимнастике. Так, после 11-часовой смены их заставляли кувыркаться и прыгать. Мужчин унижали, избивали, пытали и убивали. Часто ими заменяли лошадей, умиравших от истощения. Некоторых заставляли тянуть тяжело нагруженные повозки, чтобы «сберечь энергию животных», жизни которых считались более ценными, чем жизни евреев.

Когда я читаю эти подробности, наваливается тоска. Скорее всего, Стефан пережил все эти ужасы, даже если он никогда не был готов об этом говорить. Но я чувствую это своим нутром. Как любой опытный рассказчик, он намекает на оставшиеся за кадром жестокости, доверяя слушателям самим заполнить пробелы с помощью воображения и почувствовать боль, проходящую через их собственное сознание.

Условия, в которых жили и работали в трудовых лагерях венгерские граждане, были особенно жестокими на оккупированных фашистами землях Украины и России. Причиной тому были крайне антисемитские настроения, которых придерживались многие охранники и командиры рот. Их поведение отражало не только собственные взгляды, но и указания начальства на родине, не говоря уже о годах ядовитой антисемитской пропаганды, которой они подвергались в повседневной жизни. Обращение с рабочими в трудовом лагере было настолько ужасным, что многие после прорыва намеренно сдавались Советам и попадали в систему содержания военнопленных, считая, что хуже, чем с собственными соотечественниками, им уже не будет. К сожалению, из тех, кто попал в плен, выжила только четверть.

После прорыва Советской армии часть еврейских рабочих была уничтожена венгерскими войсками. В Дорошевичах 600 рабочих заперли в сарае и сожгли заживо: отступая, солдаты подожгли сарай. В официальном отчете говорилось, что пожар возник по вине самих евреев, которые курили сигареты.

Кстати, почти вскользь упоминает в своем письме Стефан,капрал, который нами командовал, перестарался со своей жестокостью и после войны был осужден.

Однако далеко не все преступники столкнулись с последствиями своих действий. Я читала о венгерском лейтенанте Липоте Мурае, которого приговорили к смертной казни за зверства, совершенные в качестве командира еврейского трудового батальона. Какова вероятность того, что он повинен и в жестоком обращении с моим дедушкой? Так это или нет, но факт остается фактом: большинство венгерских рабочих-евреев, погибших на Восточном фронте, лишились жизни в результате намеренно жестоких или небрежных действий венгерских войск.

Это не значит, что не было исключений. Не все элементы системы одинаковы. В сентябре 1942 года генерал Вильмош Надь стал министром обороны Венгрии и был потрясен, когда узнал, как обращаются с венгерскими служащими в трудовых лагерях. Посетив ставку Гитлера под Винницей, он издал ряд инструкций в попытке добиться перемен. Эти директивы предусматривали, что с рабочими больше не должны обращаться как с военнопленными, что больных и престарелых из армии нужно увольнять, продовольственный паек следует усовершенствовать, чтобы мужчины могли работать, а телесные наказания и жестокое обращение любого рода должны быть немедленно прекращены. Проблема заключалась в том, что за пределами Венгрии на его указ не обращали внимания. Неудивительно, что попытка генерала изменить курс оказалась непопулярна в венгерском правительстве. Его высмеивали и обзывали «еврейским лакеем»Zsidóbérenc. Он постоянно подвергался нападкам со стороны крайне правых политических сил, чьи взгляды к этому времени значительно перевешивали. В течение нескольких месяцев Надь был заменен генералом, более благосклонно настроенным к Германии. По иронии судьбы самые невыносимые страдания выпали на долю военнослужащих во время правления Надя, которое совпало с советским прорывом и последовавшим за ним хаосом. Однако ни одна форма сопротивления не является бесполезной. Каждый голос против ненависти имеет значение и в итоге будет услышан. Действия Надя получили признание. Он стал первым венгром, удостоенным звания «Праведник мира»: этим почетным званием государство Израиль наделяет неевреев, рисковавших во время Холокоста своей жизнью, чтобы спасти людей от уничтожения нацистами.

История Стефана прочно вплетается в мою повседневную

Я повторяю эту фразу про себя, а потом в ужасе кричу через всю квартиру своему мужу:

– Он был в Воронеже!

В голову пришла одна идея, и я сразу почувствовала, что она должна была возникнуть раньше. Я открываю окно поиска на ноутбуке и ввожу дату «13 января 1943 года», а также простые запросы вроде «Россия» и «Вторая мировая война». Мне интересно, найду ли я какие-либо записи об этом роковом дне в истории Стефана. Конечно, вот она: терпеливо поджидающая меня информация: 13 января 1943 года началась Острогожско – Россошанская наступательная операция. Стефан стал свидетелем первого из трех этапов военного наступления Советской армии на Восточном фронте под названием Воронежско – Харьковская стратегическая наступательная операция.

Стефан об этом не знал, но пока он работал в лагере, советские солдаты ежедневно продвигались примерно на 10 километров. Как только венгерские солдаты начали отступать, Стефана и тысячи других еврейских подневольных рабочих попросту бросили на произвол судьбы, оставив без еды и других припасов в условиях русской зимы.

Я прочитала в статье следующий отрывок:

В хаосе, последовавшем за разгромом в Воронеже, многие роты трудовых лагерей распались. Командиры и охранники покинули свои посты, оставив евреев либо под контролем горстки подчиненных, либо бросив на произвол судьбы. Оставшиеся в живых рабочие трудовых отрядов, закутанные в зараженные вшами тряпки и одеяла, подвергались во время долгого отступления невероятным унижениям и пыткам. Из-за разлада в логистике их лишили даже тех скудных продовольственных пайков, которые они получали, пока их роты были еще относительно целы. Иногда немецкие или венгерские солдаты выгоняли евреев из их убежищ; они были вынуждены идти всю ночь, чтобы не замерзнуть насмерть. Истощенные голодом и холодом, зараженные вшами, многие подневольные рабочие, пережившие эту катастрофу и спасшиеся или избежавшие плена Красной армии, подхватили разные болезни. В отсутствие больниц и лекарств многие из них умерли в пути.

Я испытываю странную смесь грусти и удовлетворения, когда узнаю, что история моего деда так характерна для этой части нашей коллективной истории.

Стефан слабеет. Его состояние ухудшается, и он вынужден идти медленнее – делать короткие, но все более частые передышки. Он бредет по заросшим кустарником заснеженным полям, и пятеро мужчин впереди него то появляются, то исчезаю, из поля зрения. От усталости он плохо видит. Он останавливается, наклоняется вперед и упирается руками в варежках в колени. Пар от тяжелого дыхания обволакивает его лицо. Он поднимает глаза и видит, что его спутники тоже остановились. Они оглядываются на Стефана, жмутся друг к другу и о чем-то переговариваются. После неловкой паузы, в течение которой они переглядываются, жестикулируют и перешептываются, один из мужчин медленно подходит к Стефану. Назначенный представитель наклоняется к Стефану и ловит его взгляд.

– Иштван, прости… ты нас сильно задерживаешь.

Его слова повисают в воздухе. Стефан стоит, словно прирос к одному месту. Вокруг мертвая тишина, если не считать его тяжелого дыхания и затихающего хруста мужских шагов впереди. Он наблюдает, как пять силуэтов удаляются к серому заснеженному горизонту, пока наконец не исчезают.

Какими словами они обменялись и как они были восприняты, остается только догадываться, опираясь на подтекст и тон. В своем письме Стефан называет этих людей «друзьями», заключая это слово в горькие кавычки. На кассетах его слова произнесены с холодным сарказмом, когда он описывает, как они «провели короткое совещание», после чего сообщили, что он слишком их тормозит. Меня вдруг поражает отсутствие их имен. Истории Стефана изобилуют именами, но «друзья», которых он завел в трудовом лагере, за исключением Ласло, остаются безымянными. Как будто он стер их из памяти из-за предательства. Я мысленно ухожу внутрь себя и пытаюсь почувствовать то, что, должно быть, ощутил в тот момент он, но мне впервые это не удается. В голове звучат зловещие вступительные аккорды «Старой мельницы». Они вдруг напоминают тяжелые шаги по снегу. Я вспоминаю, как впервые услышала его голос: этот глубокий венгерский акцент и призрачные звуки фортепиано, кружащиеся на заднем плане: старая мельница «стояла одинокая и всеми покинутая».

Стефан заставляет себя идти дальше. Он в одиночку пробирается по покрытым снегом полям. Медленно, с трудом идет 6–8 часов подряд и чувствует, что его рюкзак становится все тяжелее. Он оттягивает ослабевшие плечи, и каждый шаг требует все больших усилий. Начинается внутренний монолог, в котором он взвешивает все «за» и «против» отказа от своего скудного имущества. Где-то между Воронежем и украинской границей Стефан останавливается.

Я не собираюсь жертвовать жизнью ради вещей, думает он и бросает рюкзак на землю. Он поворачивается к нему лицом и стоит неподвижно. Стефан открывает рот, и с его потрескавшихся губ слетают слова, собираются в ледяное облако и исчезают в холодном воздухе: «Или ты, или я!»

Глава 12. Добыча каждого

Я был полон решимости вернуться в Венгрию.

Обстоятельства крепко держат в тисках, зато душа непобедима. Я всегда чувствовала в себе огромную решимость. Раньше думала, что этому способствует юношеская наивность, то есть незнание того, насколько велики шансы не в мою пользу, позволяет мне шагать по миру уверенно. Но папа доказал, что я ошибалась. Он был полон прекрасной решимости, хотя и знал слишком много. Решимость сидит глубоко внутри нас. Мы сохраняем упорство даже тогда, когда шансов почти нет.

Стефан намерен продолжать идти, пока его держат ноги. Его тело измотано, сильные эмоции захлестывают: новые волны гнева, цепкое одиночество и кратковременные вспышки паники. С заходом солнца серьезность его положения становится очевидной. Температура падает до смертельных минус сорока двух градусов – странно, но Стефан упоминает в записях конкретно эту цифру. Заснеженное поле вокруг него темнеет, и в отсутствие света тишина становится звонче, обостряя его чувства и пронзая мысли. Стефан уверен в одном: он больше не хочет передвигаться ночью пешком. Придется найти убежище, иначе он замерзнет.

Подобно нарастающей мелодии, решимость

Наступили сумерки, и я заблудился. Я совершенно потерялся. Вокруг был только снег, и ничего, кроме снега, и я, один, посреди этой пустоты. Тогда я взмолился к Богу, чтобы он подсказал мне дорогу, и, словно услышав мою молитву, вдалеке вдруг забрезжил свет.

Стефан особенно подчеркивает последнее слово. Воодушевленный этой картиной, Стефан ускоряет шаг, направляясь к мерцающему впереди огоньку. Он издали различает тени деревьев, а подойдя ближе, видит, что они обрамляют тропинку, в конце которой ярко горит свет. Волна возбуждения прерывается мыслью: кого бы он там ни встретил, тот вряд ли проникнется к нему сочувствием. Но Стефан колеблется всего пару секунд: по позвоночнику пробегает сомнение и тут же исчезает. Он продолжает свой путь, зная: другого выбора, кроме как довериться судьбе, у него нет.

Свет льется из окон небольшого домика на перекрестке тропинок. Соблюдая осторожность, он выбирает конюшню. Онемевшей от холода рукой Стефан поднимает засов на железной двери и осторожно открывает ее. Вздох облегчения вырывается из груди, когда он обнаруживает, что он тут совершенно один, если не считать лохматой лошади в дальнем углу, которую его присутствие совершенно не беспокоило. Стараясь издавать как можно меньше звуков, он зарывается в сено, чтобы согреться, и ненадолго проваливается в глубокий сон.

Проснувшись, Стефан решает, что разумнее остаться незамеченным, и до рассвета отправляется в путь. В условиях полнейшего одиночества все громче звучит его внутренний монолог. Он идет, мысленно торгуясь с самим собой и в конце концов обещает себе, что будет идти только до полудня, чтобы осталось достаточно времени на поиск убежища: пока не наступили сумерки и температура не упала до невыносимых значений.

Верный своему слову, Стефан придерживается этого распорядка. Несколько недель подряд он каждый день проходит примерно по 20 километров и находит себе убежище до захода солнца. Но впервые с тех пор, как я взялась изучать историю Стефана и делиться ею, книги по истории не идут по его следам. Эта одинокая прогулка по далекой стране – история, которую пережил только мой дедушка и еще несколько человек, чьи версии событий с течением времени оказались по большей части утрачены. Все, что у меня есть, – это кассетные записи. Мы остались вдвоем: Стефан, излагающий свою историю, и я, цепляющаяся за каждое его слово.

На пленке долгая пауза, прерываемая только громкими помехами. Я будто слышу, как думает Стефан. Наконец его голос вновь звучит в торжественном заключении:

То, что со мной случилось, было смертельно опасно… то, что я остался совершенно один. Я бы не хотел снова такое пережить.

В удачные дни он спит в конюшнях и свинарниках, поскольку там лучше всего сохраняется тепло. К тому же, как без обиняков заявляет Стефан, с его внешним видом ему там «самое место». Мыться негде, и он ежедневно покрывается новым слоем грязи, которая прилипает к его единственному комплекту одежды и обмороженной, изъеденной вшами коже. Его отросшие темные волосы и рыжеватая борода топорщатся, скрывая от холода тонкие черты лица. Чтобы не умереть с голоду, Стефан питается объедками, которые находит в конюшнях и свинарниках, в основном гниющим картофелем и луковой шелухой. Изредка незнакомцы помогают ему, предлагая корочку хлеба или свежие овощные объедки. Он быстро усваивает, что чем беднее люди, тем больше вероятность того, что они проявят доброту. Путь Стефана к дому – не самый быстрый и не самый прямой. Он движется зигзагами, поначалу огибая населенные районы, изредка, когда это кажется безопасным, спрашивает дорогу, чтобы убедиться, что идет на запад.

Чтобы не замерзнуть и отвлечься от тошноты и ноющей боли в животе, Стефан представляет себя в другом месте. Шагая по обдуваемой всеми ветрами снежной пустыне, он видит себя снова в Лондоне, на углу Оксфорд-стрит и Риджент-стрит, продающим шарфы оптовикам. Или видит слева от себя реку Дунай и прогуливается по набережной Будапешта после позднего шоу в «Дунакорзо».

Чтобы измерять время, Стефан прокручивает в голове музыкальные фрагменты; за время своего «удвоенного вечернего выступления» он проходит примерно от восхода до полудня и в этот момент уже знает, что пора подыскивать себе укрытие. Меня вдруг осенило, что это и моя привычка тоже – использовать музыку для измерения времени. Этому приему научил меня отец, когда я была маленькой. В частых длительных автомобильных поездках мы с ним, чтобы скоротать время в пути, иногда напевали знакомые и любимые мелодии (чтобы исполнить все песни из альбомаHelp!группыThe Beatles, если петь в правильном темпе, потребуется 33 минуты и 55 секунд). Что, если эта особенность зародилась здесь, в снежной изоляции Стефана? Что, если мой отец научился этому у своего?

Перед Стефаном возникают разные лица. Когда он думает о Роззи, его сердце замирает. Глубина испытываемой сердечной боли заставляет его сосредоточиться. Он переключает свои мысли на Будапешт, на возвращение домой. Представляет, как входит в квартиру родителей, обнимается с ними и садится за рояль. Его тело наполняется теплом, и он ускоряет шаг. Но тут его охватывает холод иного рода. Даже если он сам вернется, другим наверняка повезет меньше.

Местонахождение Ласло Шомодьи не дает Стефану покоя. На пленках его имя встречается часто – гораздо чаще, чем имена братьев, сестер и близких друзей. Он прерывает свое повествование, резко и неожиданно сворачивает в сторону и предается размышлениям о том, какая судьба могла постигнуть друга и товарища по несчастью. Он задается вопросом, не сдался ли тот русским. Некоторые, по его словам, обсуждали такую возможность в тихих разговорах еще в трудовых лагерях. Стефан считает, что вряд ли кому-то удастся вернуться в Венгрию, отправившись на восток, но, признаться, в тот момент и его мечта вернуться домой казалась столь же несбыточной.

По двадцать километров каждый день. Наступил март, а я все еще шел…

Стефан не знает, что русская армия продвигается в том же темпе. Даже с учетом его отклонений от

Я был всеобщей добычей – все были настроены против меня. Любой мог убить меня на дороге без всяких последствий.

В апреле пейзаж вокруг Стефана постепенно меняется: на смену деревенской заснеженной пустоши приходит более населенный пригород. Он впервые отваживается пройти прямым путем, через маленькую деревушку, а не тратить время и силы на ее обход. Когда он влачит свое истерзанное тело по центральной улице, дети останавливаются и показывают на него пальцем. «Дьявол! Дьявол!» – кричат они.

Будь у Стефана зеркало, он бы тоже испугался своего отражения. Все более урбанистические пейзажи вокруг так же, как и он, являются жалким подобием себя прежних. По дороге он проходит по разрушенным улицам и мимо заброшенных домов.

Он отбрасывает ногой обломок и слышит знакомый звук – обрывок разговора на венгерском языке. Воспоминания о доме охватывают все его существо. Однако он быстро вспоминает, что в эти дни столкновение с соотечественниками не всегда гарантирует безопасность, и сдерживает свое радостное волнение. Только когда он оборачивается и видит, что голоса принадлежат таким же оборванным персонажам, решается вступить в диалог.

– Добрый день.

Робкое приветствие срывается с его губ, и он вспоминает, что уже несколько дней ни с кем не разговаривал вслух. Впервые за долгое время слова Стефана находят отклик у других людей. Один из мужчин отвечает:Jó napot bátyám! («Добрый день, мой брат!»), его голос грубоватый, но теплый, в нем чувствуется удивление от того, что он наткнулся на еще одного венгра. Они представляются друг другу и вкратце рассказывают о себе. Вскоре они уже идут небольшой группой и, наконец, добираются до ночлега: разбомбленного железнодорожного вокзала на окраине Киева.

Стефан больше не один, и, осознав это, он падает на колени. Быстрым движением снимает с шеи золотую цепочку матери, скатывает ее в шарик и засовывает между зубами и щекой, после чего теряет сознание.

Глава 13. Как все интересно складывается

Разбомбленный вокзал на окраине Киева…

Фашисты вторглись на украинскую землю в июне 1941 года, за девятнадцать месяцев до прибытия туда Стефана. Поначалу немцев встречали с распростертыми объятиями: украинцы думали, что союзничество поможет им обрести независимость. Быстро выяснилось, что это предположение ошибочно. Всего за несколько дней организаторов движения за независимость Украины арестовали и отправили в концентрационные лагеря. Культурная деятельность была подавлена, а образование ограничили уровнем начальной школы. Нацисты также проводили свою «расовую» политику. Стефан рассказывает, что раньше на Украине было много евреев, но практически все они были убиты немцами. Из его пленки я узнаю жуткую деталь: евреев выстраивали в ряд, заставляли раздеваться догола и рыть себе могилы, в которых их потом и закапывали, расстреляв. По оценкам, в общей сложности было убито полтора миллиона украинских евреев, а более восьмисот тысяч были вынуждены покинуть свои дома.

Стефан находился в Киеве в самый напряженный период. Советская армия приближалась, воздух отяжелел от ощущения надвигающегося хаоса. Вскоре немецкие солдаты начали медленное отступление с Украины, оставляя после себя массовые разрушения.

Мы не воспринимаем время линейно. Часто оно что-то предвосхищает, что-то повторяет, подкрадываясь незаметно и заставая нас врасплох. Иногда оно останавливается. Сегодня утром я словно была маленькой. Я хорошо помню, как сидела рядом с мамой в общественном транспорте, смотрела на свои худенькие ножки и думала:Запомни это! Однажды тебе захочется вспомнить, как твои ножки даже не доставали до земли.

И вот я здесь, и мне столько же лет, сколько было Стефану, когда он лежал без сознания на полу разбомбленного вокзала в Киеве.

Опыт Стефана, со всеми мрачными эмоциями, неизбежно передается его детям. Возможно, у меня нет учебников истории, которые подтвердили бы этот период биографии Стефана, зато у меня есть рассказы папы и тети. Что такое песня, если не правда, передаваемая из поколения в поколение? К сожалению, порой мелодии бывают мрачными.

– Упоминает ли он о том, что был свидетелем, как солдаты насиловали женщину? – спрашивает меня Юлия, когда мы сидим на диване.

Ее вопрос застает меня врасплох. Я на мгновение задумываюсь и прокручиваю в голове эту главу истории Стефана. Прихожу к выводу, что он об этом не упоминал, и прошу ее рассказать подробнее. Юлия говорит, что в какой-то момент ее отец признался, что однажды, когда он прятался на разрушенном вокзале в Киеве, увидел, как группа немецких солдат загнала в угол и изнасиловала женщину. Конечно, если бы он вмешался, это повлекло бы за собой его смерть. Чувство вины за бездействие не покидало его до конца жизни.

Когда мой папа и Юлия были маленькими, Стефан рассказывал им сказки на ночь: истории о человеке, который прошел через русскую зиму, такую холодную, что единственным способом выжить было не переставать двигаться. В этих сказках Стефан, бывало, упоминал, как он проходил мимо трупов мужчин, которые спустили штаны, чтобы «сделать свои дела», и мгновенно замерзли насмерть. Этот образ плясал перед глазами папы, когда он безуспешно пытался уснуть. В детстве Рихард и Юлия любили рассказы своего отца и одновременно жутко их боялись. Для них Стефан был героем, достойным персонажем их детских книг: «сильный, как бык», мускулистый и рыжебородый, побеждающий любые трудности. Эти рассказанные на ночь истории о выживании зарождают в них тонкий слой беспомощности и чувства вины. На протяжении всего детства и во взрослой жизни они будут бороться с чувством собственной неполноценности и обиды, внушенным им отцом.

Стефан приходит в себя. Ясное безоблачное небо над ним то появляется, то исчезает из поля зрения, когда он понимает, что жив и все еще лежит на полу разоренного вокзала. Остальные замечают, что он шевелится, и один бросается на колени рядом с ним, держа наготове чашку молока.

– Иштван! Друг, я рад, что ты очнулся!

Стефану требуются все его силы, чтобы приподняться и открыть рот. Прежде чем он успевает задать волнующий его вопрос, человек рядом с ним уже дает ответ:

Для Стефана все вокруг по-прежнему как в тумане. Слишком много энергии уходит на то, чтобы не заснуть. Время от времени подходит его знакомый, чтобы проведать и подлить в чашку молока. Однако большую часть дня он сидит неподвижно, в одиночестве и оцепенении. Внезапно он испытывает желание размяться. Он выползает из станционного домика на пустынную улицу и видит кирпичный колодец. На четвереньках ползет к нему. Добравшись до колодца, Стефан заглядывает через край и видит металлическое ведро, плавающее в небольшом бассейне с темной водой. Стефан озирается по сторонам, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, хватает веревку и начинает тянуть. Руки пронзает боль. Преодолевая ее, он поднимает ведро до середины колодца, но сдается и роняет его в мутную жидкость. Измученный, но довольный собой, он заползает обратно в здание станции и с тяжелым вздохом валится на пол. Этот тайный обряд Стефан теперь исполняет каждый день: выползает к колодцу, пробует свои силы и возвращается отдохнуть. И каждый раз чувствует, что он все ближе к себе прежнему.

Разумеется, я держал это в секрете; никому не рассказывал, чтобы меня не стали использовать для чего-то другого, что мне бы не понравилось!

Стефан держится особняком, опасаясь, что его заставят работать, если кто-то неподходящий узнает, что он восстановился. Его дух, возможно, и готов действовать, но тело продолжает сопротивляться. Помимо дизентерии, Стефан, как и многие тысячи других подневольных рабочих, подхватил брюшной тиф. Без должного лечения эта бактериальная инфекция влечет за собой множество медицинских осложнений.

Стефан – далеко не единственный среди мужчин, кто нуждается в медицинской помощи. Некоторые, как и он раньше, лежат без сознания. Другие ранены и не могут пошевелиться. Многие бредят: кричат и проклинают невидимых врагов или умоляют избавить их от бремени жизни. У Стефана тоже начинаются галлюцинации. В моменты полубессознательного состояния ему кажется, что он снова в Будапеште, что осталось пройти еще одну улицу и он окажется дома. В одно из таких мгновений бреда его будит пролетающий над головой советский самолет, внезапное и жестокое напоминание о текущей реальности.

Когда Стефан шумно фыркает, пытаясь отдышаться после очередных занятий у колодца, перед ним возникает тот же безымянный мужчина:

– Эй! Здесь еще один венгерский солдат.

Стефан в тревоге поворачивает голову.

– Нет, не волнуйся: нас эвакуируют! Он хочет отвезти нас в военный госпиталь. Здесь, в Киеве. Чтобы мы немного восстановились, прежде чем продолжить путь домой. Это недалеко – ты сможешь дойти пешком?

К этому времени на разбомбленной станции собралось уже около двухсот человек. Тех, кто в состоянии идти без посторонней помощи, в том числе и Стефана, один из солдат объединяет в группы и присваивает им номера, отчего он чувствует себя крайне неуютно. Воспоминание о том, что произошло в прошлый раз, когда ему присвоили произвольный номер, пронзает больное тело. Несмотря на сопротивление и гнев, он понимает, что нет другого выбора, кроме как проглотить свои чувства и подчиниться в надежде, что так появится шанс вернуться домой.

Несмотря на свои сомнения, Стефан быстро замечает, что солдат, который везет их в Киев, совсем другой по характеру и, кажется, серьезно настроен помочь им. Это не что иное, как счастливый жребий. В те дни генерал Вильмош Надь все еще занимает пост министра обороны Венгрии и приказал собрать и вернуть домой всех своих солдат, включая подневольных рабочих. Приказы непопулярного лидера редко выполняются, и антирасистские приказы Надя многие пропускают мимо ушей.

Мужчины добираются до военного госпиталя, но их не пускают. Находящийся там командир не допускает евреев в свой штаб. Госпиталь предназначен только для солдат, и это его последнее слово. На пленке в повествовании Стефана слышна горечь, когда он упоминает, как им отказали в медицинской помощи, потому что они не были «чистокровными». Он голосом заключает эти слова в гневные кавычки.

Стефана и других мужчин из его группы приводят в заброшенную, полуразрушенную школу на противоположной стороне площади. Она плохо оборудована, но предметы первой необходимости в ней есть: носилки и элементарные медицинские принадлежности, присланные Красным Крестом. Здесь нет врачей и медсестер, которые могли позаботиться о подневольных рабочих. Однако среди них есть врач. Благодаря ему Стефан наконец-то получает необходимую помощь.

Вода задерживалась в моем организме, и я начал отекать. Конечно, все дело было в сердце, которое не могло нормально функционировать.

За пару недель до смерти у моего папы начали отекать ноги. Это были дни сильнейшего когнитивного диссонанса. От слов Стефана я чувствую, как каждая молекула в моем теле возвращается туда, заново переживая момент, когда я впервые заметила распухшие папины лодыжки под натянутыми джинсами. Это были мгновения самых сильных переживаний. Мы выжали из них все – любовь и радость – до последней капли.

– Какой бы ты хотела видеть свою жизнь? – спросил меня однажды папа.

Я была подростком и каждый день меня огорчало то одно, то другое. Я была безутешна, но у папы был особый дар достучаться до меня своим добрым прагматизмом.

– Ты бы предпочла, чтобы твоя жизнь была похожа на ровное поле: была приятной, но скучной и предсказуемой?

Я оторвала взгляд от своих рук и с любопытством посмотрела на него.

– Или ты бы хотела, чтобы твоя жизнь была похожа на городской пейзаж, с захватывающей линией горизонта, полной резких взлетов и падений?

Я никогда не переставала думать об этой метафоре.

* * *

Очередная волна гнева и разочарования от того, что ему отказали в помощи, утихает, когда Стефан кладет голову на носилки в этой временной медсанчасти. Он слишком изможден, чтобы зацикливаться на неудаче, и сосредотачивается на окружающих звуках: приглушенных голосах, грохоте запряженной лошадьми повозки где-то на площади и реву советских самолетов над головой. Его лихорадит, и он опять теряет сознание. Его посещает одно и то же повторяющееся видение:

Я мечтал вернуться домой. Вот мне остается перейти еще одну улицу, и я окажусь у родителей. Естественно, осознав, что я не в квартире мамы и папы, а в киевской школе, я испытал

Благодаря отдыху и лекарствам здоровье Стефана улучшается, как и погода за окном. На дворе апрель, и Стефан снова придумывает свой собственный ритуал, чтобы ускорить выздоровление. Каждый день он встает и прогуливается по школьному двору, чтобы оценить свои силы, как он проделывал это с ведром в колодце. Но в основном он отдыхает и в течение дня по несколько раз погружается в дрему. Один особенно чуткий сон прерывается, когда в здание вбегает тот самый солдат, который сопровождал их в школу, и кричит, что прибыл поезд и что начальник станции высылает за ними экипажи.

– Мы едем домой. Если у вас есть вещи, собирайте их! – торжествующе вопит он, резко разворачивается и спешит обратно на площадь дожидаться экипажей.

В этот момент лихорадочный сон становится реальностью. Стефан впервые за несколько месяцев испытывает глубокое облегчение. Воодушевленный, он решает еще раз прогуляться по школе. В тот день скованности в конечностях при ходьбе он почти не ощущает.

Сначала возникает звук, затем картинка: великолепный стук копыт по булыжной мостовой и скрежет тормозящих колес. Он с восторгом наблюдает, как во двор въезжает командир, за которым едут несколько карет, запряженных лошадьми. Командира приветствует солдат, руководящий школой. Стефан стоит далеко и не слышит, о чем они говорят, но повышенный тон солдата и его бурные жесты не сулят ничего хорошего. Что-то явно пошло не по плану. Стефан подкрадывается чуть ближе, но вплотную подойти не решается. Командир отворачивается от солдата и идет в противоположном направлении, к военному госпиталю. Когда Стефан догадывается, что происходит, у него возникает неприятное, но знакомое чувство: приказ строго предписывает вернуть на родину венгерских солдат, а не подневольных рабочих. По крайней мере, командир предпочитает интерпретировать его именно так. Стефан безвольно наблюдает, как его билет домой ускользает, как полупустые вагоны и тот долгожданный поезд отправляются в Будапешт без него.

Я ставлю кассету на паузу. Прежде чем продолжить слушать историю Стефана, я на минутку позволяю себе ощутить ярость, которую он так элегантно опускает в своем пересказе. Я сижу в тишине и думаю о том, до чего же легко натравить друг на друга людей. Как мало времени требуется, чтобы убить в человеке способность сопереживать и наполнить его страхом. Спасал ли командир свою шкуру или искренне считал себя выше моего деда и других мужчин в медсанчасти – неважно. В тот момент власть находилась в его руках. Я нажимаю кнопку воспроизведения и продолжаю слушать дедушку. Его тон меняется, словно он почувствовал, что я нуждаюсь в утешении. Горькое разочарование в его голосе исчезает, сменяясь радостным предвкушением.

Первая же фраза снова затягивает меня в его рассказ:

Сейчас. Как все интересно складывается в жизни… Я расскажу вам, как выбрался.

Глава 14. Пианист из Будапешта

Не зная, какой эмоции предаться, Стефан как вкопанный стоит на месте. Он еще долго не двигается после того, как последнее эхо стука копыт по булыжной мостовой стихает вдали. Он смотрит, как солдат разочарованно пинает кусок щебня и садится во дворе на скамейку. Ему невыносима мысль о том, что он вернется в школу и ляжет на те же носилки. Стефан решает еще раз пройтись по двору, просто так, потому что больше нечем заняться. Он бездумно переставляет ноги и кружит по двору. Затем, все еще не готовый войти в здание школы, он обходит импровизированный медицинский пункт. Не успев и глазом моргнуть, он оказывается в том же месте, откуда начал. Он замечает, что солдат все еще сидит на скамейке и смотрит вдаль. Однако теперь его взгляд устремлен на человека в форме, свернувшего с главной дороги во двор. По реакции солдата Стефан понимает, что это неожиданный визит. Человек в форме обращается к солдату, и тот вскакивает на ноги. Стефан в равной степени хочет и послушать, и остаться незамеченным, поэтому осторожно подходит ближе.

Он слышит, как неожиданно появившийся офицер спрашивает:

– Здесь остались венгры? У меня поезд, который возвращается в Дебрецен.

Удрученный недавним отказом, солдат отвечает:

– Военных не осталось, только рабочие. Их около двухсот. Они в школе.

Проследив за рукой солдата, который каким-то ленивым жестом указал на школу позади себя, командир замечает Стефана, и на краткий миг их взгляды пересекаются.

– Ну, – говорит он, переводя взгляд на стоящего перед ним солдата, – они ведь венгры, да?

Далее все происходит как в замедленной съемке: двое мужчин продолжают беседовать и кивают друг другу; солдат поворачивается и идет в сторону школы, а Стефан, проходя мимо, ободряюще кивает, как бы говоря:На этот раз все по-настоящему. Неожиданный посетитель идет в противоположном направлении и выходит со двора, чтобы позвать кареты. Стефан беспокоится, что и этот план провалится, что кареты не приедут. Но через некоторое время он слышит все тот же стук подков по булыжникам и вместе с другими мужчинами, восстанавливавшими свои силы в импровизированной санчасти, они забираются в повозки и едут на железнодорожный вокзал.

Сидя в вагоне вместе с солдатом-надзирателем, Стефан узнает, насколько удачным (он называет это «Бог протянул руку помощи») оказалось появление этого неожиданного офицера: поезд, на котором они ехали, вообще не должен был останавливаться в Киеве. Его маршрут изменили, так как железнодорожные пути на юге оказались повреждены минами. Прибыв в столицу Украины, офицер (Стефан не помнит его звания и называет его то командиром, то лейтенантом) решил найти военный госпиталь и узнать, есть ли там какие-нибудь венгры, которых он мог бы взять с собой, раз уж все равно туда едет.

Они прибывают на вокзал. Стефан стоит в очереди на посадку в поезд. Командир стоит в тамбуре и считает, сколько человек садится в поезд. Стефан забирается в вагон, и их взгляды снова пересекаются.

– Подождите. – Он останавливает Стефана. – Простите, вы не Иштван Бастай? Пианист из Будапешта?

Стефан ошеломлен. С бритой головой и в грязной, безразмерной красной рубашке, в которой утопает его болезненно тощее тело, он не понимает, как кто-то мог его узнать.

– Да, – с нерешительным недоумением отвечает он. – Да, это я.

Лицо командира расплывается в широкой улыбке.

– Невероятно! – говорит он, не в силах скрыть свой восторг, и даже ударяет кулаком по двери вагона. – Вы меня не помните? – Он выжидающе смотрит на Стефана.

– Нет, я… Мне очень жаль. – Стефан измучен и, как и любой другой человек в такой ситуации, немного смущен.

Разобрать имя человека на кассетах очень сложно. Прослушивая записи снова и снова и просматривая венгерские имена и фамилии,

– Я так рад, что нашел вас! – говорит он и вдруг задает довольно-таки глупый вопрос: – Вы в последнее время много играли?

– Нет. Зато я много гулял, – отвечает Стефан. Его венгерское чувство юмора такое же острое, как и выпирающие из-под шеи ключицы.

– В первом вагоне есть рояль! Вы просто обязаны прийти и сыграть для нас! Садитесь! Поезд тронется, и я за вами через какое-то время приду, хорошо?

Стефан поначалу протестует, опасаясь, что его пальцы и сердце слишком слабы для игры на рояле, но в конце концов соглашается, когда Зеринд дает понять, что в поезде также в изобилии имеется красное вино и музыканта угостят, если он согласится дать концерт.

Стефан садится в вагон. Он наблюдает, как другие мужчины забираются в поезд и, шаркая, проходят мимо него. Наконец двери поезда закрываются, и он, дернувшись, трогается с места.Я еду домой.Он позволяет этой мысли овладеть собой. Все еще не веря, что кто-то узнал его в таком состоянии, Стефан думает о грядущем выступлении и вдруг начинает нервничать. Он понимает, что уже более полугода не прикасался к инструменту и что это самый долгий перерыв в его жизни. Как странно, думает он, что его возвращение домой ознаменовалось столь внезапным воссоединением с роялем. Погруженный в свои мысли, он не замечает, как проходят часы. Вскоре Зеринд просовывает голову в вагон и зовет Стефана. Исполненный радостного предвкушения, Зеринд ведет его через весь поезд к двум передним вагонам. Все пространство заполнено офицерами в форме. Они сидят в вежливом ожидании. Зеринд подводит Стефана к маленькому роялю.

Продолжая нервничать, Стефан садится и поднимает крышку. Он чувствует странную конфронтацию со своим прежним «я». Черно-белые клавиши перед ним – жестокое напоминание о том, как далеко обстоятельства отбросили его от жизни и музыки. После недолгой паузы Стефан опускает руки на клавиши и играет длинную, витиеватую гамму, чтобы проверить качество настройки и звук инструмента. На полпути его пальцы спотыкаются. Он наклоняется к Зеринду и смущенно шепчет:

– Мои руки не в лучшей форме.

– О, это неважно… Играйте, играйте! – говорит он ободряющим, но слегка пренебрежительным тоном.

Его голос звучит раскатисто и звучно. Все, кто находится в поезде, пережили войну, но не все испытали то, что довелось Стефану. Зеринду не суждено узнать ни о тяжелом пешем странствии Стефана, ни о том, как жестоко он пострадал от рук венгерских солдат. Поэтому он просит музыканта повернуться к роялю и продолжить игру:

– Давай, выпей!

Зеринд указывает на стоящий возле рояля бочонок с красным вином. Он хватает торчащую из него резиновую трубку и вставляет другой конец в рот Стефану. Стефан делает несколько больших глотков. Вино помогает, и после «ржавого» начала сочетание мышечной памяти и эмоций берет верх.

Музыка – это сила. Она способна изменить энергетику помещения, наполнить холодные сердца сочувствием и напомнить нам о том, что значит быть человеком. Вначале Стефан чувствует усталость и тревогу от выступления перед группой солдат, одетых в такую же форму и, вероятно, разделяющих те же взгляды, что и те, кто издевался над ним на фронте. Но постепенно он возвращается на свое место и растворяется в звуках, развлекая благодарную публику. Это блаженство.

Идентичность – это перевертыш. Человек меняется, приспосабливаясь ко времени, месту и обстоятельствам. Для некоторых мужчин, сидящих по обе стороны от него, Стефан всего пару дней назад был прежде всего евреем – предателем, заслуживающим тех оскорблений, которые они с такой готовностью на него обрушивали, и издевательств, которым они его подвергали. Но теперь, в этом вагоне, их не волнует ни его звание (солдат он или подневольный рабочий), ни то, какие пытки он перенес. Для тех, кто едет в вагоне, Стефан опять пианист, который исполняет радостный саундтрек к их возвращению домой. Вновь обретая уверенность, он погружается в попурри из композиций. Его собственные и любимые всеми мелодии легко, как вино, вливаются в сердца пассажиров первых двух вагонов.

Для исполнителя время – это все. Великий музыкант знает, когда нужно вернуть мелодию «домой». Примерно через 45 минут радостного творческого подъема Стефан инстинктивно понимает, что больше не может играть, что пора заканчивать. Его слушателей это приводит в ужас, но после короткого протеста Зеринд инициирует шквал аплодисментов и заявляет: «Ладно, все. Давайте расходиться, пора спать».

Стефан, Зеринд и остальные зрители медленно расходятся, покидая первый вагон и проходя дальше по поезду. Солдат предлагает проводить Стефана до его купе. Когда он желает музыканту спокойной ночи, раздается оглушительный взрыв. Стефан инстинктивно прикрывает голову, из багажного отсека падают сумки.

Весь поезд содрогнулся, и никто не понял, что произошло.

Они внезапно остановились. Стефан открывает глаза и оглядывается по сторонам, обмениваясь испуганными взглядами с теми, кто стоит рядом. Кажется, что прошла целая вечность (на самом деле около 20 минут), а они сидят в тишине и ждут, не смея пошевелиться. Наконец в вагон входит солдат и сообщает:

– Мы подорвались на мине. Нам придется оставаться на месте, пока не будут устранены повреждения.

– Кто-нибудь ранен? – спрашивает у солдата один мужчина.

– Несколько человек получили легкие ранения, им оказывают помощь. Два передних вагона полностью уничтожены, но в них никого не было, так что, к счастью, обошлось без жертв.

Стефан сидит в трансе, переваривая услышанное, и фразы «два передних вагона» и «полностью уничтожены» эхом повторяются в его сознании.

Всё в тех вагонах, включая рояль, за которым он сидел всего несколько минут назад, исчезло, разлетелось на мелкие кусочки. Он вспоминает то острое чувство, подсказавшее ему, что пора прекращать игру. Прежний он никогда бы не поддался усталости. В отеле «Централ» он настоял на том, чтобы в его контракт добавили следующий пункт: если он захочет, то сможет играть всю ночь. Ирония в том, что в данном случае именно его собственные физические ограничения спасли ему жизнь, и это поражает до глубины души. Он задается вопросом, неужели усталость, которую он ощущал, заставила его прекратить игру?Время,думает он, сидя в оцепенении, –решает все.

В конце концов им удается продолжить путешествие. Рано утром состав останавливается на станции на юге Польши, чтобы все немного передохнули. Стефан смотрит в окно со своего места и замечает на противоположной платформе тот самый поезд

– Извините, сэр. – Охранник смотрит на Стефана. – Вы знаете, что случилось с пассажирами в этом поезде? С венгерскими солдатами?

– О, – поднимает брови охранник, явно удивленный вопросом, – их разместили в военном госпитале. – Он указывает вдоль пустынной платформы. – Это был наш конечный пункт назначения.

Наступает неловкая пауза, во время которой охранник пристально смотрит на Стефана, недоумевая, почему эта информация привела его в замешательство. Хрупкий на вид мужчина перед ним словно прокручивает в голове целую вереницу мыслей, и охранник нерешительно прерывает его размышления:

– Я могу вам чем-то помочь?

– Нет… спасибо. – Стефан неловко машет рукой и возвращается к своему составу.

Садясь в поезд и устраиваясь на своем месте, он размышляет о том, что несчастье, когда его не пустили в первый поезд, вовсе не оказалось таковым. Поезд Красного Креста так и не отправился в Будапешт. Поезд, в котором ехал Стефан, тот самый, который не должен был идти через Киев и не должен был привозить домой подневольных рабочих, направлялся в Венгрию, за вычетом первых вагонов, зато с моим дедушкой. Позже до Стефана дойдут слухи, что венгерских солдат, попавших в польский военный госпиталь, советские войска вскоре взяли в плен.

Пересекая венгерскую границу, Стефан облегченно выдыхает. Он и не подозревал, насколько был напряжен, пока не выдохнул и не заметил, как побелели костяшки пальцев. Он разжимает потные ладони, которыми крепко цеплялся за край сиденья. Наконец поезд подъезжает к Дебрецену – крупному городу на северо-востоке Венгрии. Их высаживают и ведут в помещение, где мужчины моются, избавляются от вшей и получают чистую смену белья. Отсюда солдаты организуют автобусы, чтобы отвезти их в военный госпиталь в Будапеште. В нашей жизни порой случаются такие повороты, какие и не снились фантастическим сюжетам. Стефан заходит в автобус и видит на простенке между водителем и пассажирами большой плакат с рекламой фильма «Помогите, я получил наследство!» (Segítség, örököltem!). Его имя, Иштван Бастай, написано крупным жирным шрифтом.

Как же все интересно складывается в этой жизни…

В военный госпиталь в Будапеште Стефан прибывает в октябре 1943 года. Он весит всего 42 килограмма, за три месяца пешего пути потеряв половину своего веса. По оценкам Стефана, он прошел через русскую зиму полторы тысячи километров, от места, где его оставили умирать, до окраины Киева, где он потерял сознание. Из 1070 еврейских мужчин, призванных на фронт для выполнения этой самоубийственной миссии, он один из восьми, кто вернулся – по одному на каждую ноту гаммы.

Глава 15. На горизонте сгущаются тучи

Из-за напряжения и усилий, которые я прилагал, чтобы выжить, я сильно похудел. Потребовалось некоторое время, чтобы набрать килограммы.

Во время своего долгого пути Стефан крепко держался за мысль о возвращении домой. Тщательно продуманное, воображаемое возвращение, в котором он пешком подойдет к родительскому дому, теперь кажется наивным в суровом, мерцающем свете военного госпиталя. Повозка доставила мужчин прямо к больничным дверям. Здесь Стефан получает медицинскую помощь и столь необходимый ему отдых. На восстановление уйдут месяцы. Единственная приятная мысль, которой он утешает себя, пока выздоравливает, – его ближайшие родственники живы и здоровы. Вскоре после прибытия власти заверили его в этом и сообщили, что они уже извещены о том, что он жив. К нему не пускают посетителей, но знание того, что с его родителями и сестрой все в порядке, является самым действенным лекарством.

Катица почти каждый день приходит навестить сына. Стоя на улице, она смотрит на него через окно и машет рукой. Какую странную гамму эмоций, должно быть, вызвало это воссоединение. Мать была в равной степени обрадована новостью о возвращении первенца и шокирована видом его тела, больше напоминавшего скелет.

Для Катицы и Аладара прошедший год был ознаменован как душераздирающими прощаниями, так и трогательными встречами с сыновьями. За пару месяцев до возвращения Стефана счастливые родители и Энни встретили Лоранта на вокзале Южной Буды. У него был совсем другой опыт, чем у Стефана. Его спасло прохождение обязательной воинской повинности и вступление в армию. Каким-то образом признанный частью военной машины, Лорант, в отличие от брата, не подвергался столь жестокому обращению и дискриминации. Когда я впервые прочитала рассказ Лоранта о его службе в армии, он показался мне странным. Почему к одному брату относились как к венгру, а к другому – как к еврею? Это хороший пример того, как по определению несовершенна и бессмысленна система, которая делит людей на расы.

Пролежав какое-то время в госпитале, Лорант полностью выздоравливает. Было решено, что он и бойцы его подразделения, отправленные для пополнения, не должны возвращаться на восточный фронт. Вместо этого Лоранта, как и его младшего брата Георга, отправляют работать в недавно построенный в Будапеште аэропорт имени Ференца Листа. Это тоже принудительный труд, но Лоранту и Георгу разрешается по вечерам покидать стройплощадку и возвращаться домой к родителям, при условии, что они прибудут в казармы до восхода солнца.

Истинное воссоединение, которое произошло в тот день, когда Стефана выписали и вся семья снова собралась вместе, пусть даже под покровом ночи, на пленку не записано и остается очень личным моментом для всех его участников.

Я должен рассказать вам об одном случае, который был не только значимым, но и очень редким.

Надев свой лучший двубортный костюм и стильное твидовое пальто, Стефан прибывает в административный офис, расположенный в деревне на окраине Будапешта. Вскоре после выписки из госпиталя он получил письмо, в котором ему назначили явиться на встречу и оформить свое освобождение из венгерской армии. Стефан считает это простой формальностью, и, когда звонит в дверь безлюдной приемной, он уверен, что у него достаточно времени, чтобы забрать бумаги, вернуться в город и поужинать с родителями.

Из подсобки нехотя появляется женщина средних лет, называет Стефана по имени и велит ему ждать. Время тянется медленно, как это обычно бывает в пустой приемной, но Стефана, наконец, вызывают к сержанту. Доверительно и слегка нетерпеливо Стефан рассказывает ему свою историю: об унизительной поездке на поезде и пешем броске до реки Дон, об условиях в лагере, о событиях 13 января и долгом, мучительном путешествии обратно в Будапешт. Он подробно описывает дату, когда его

– Пожалуйста, подождите снаружи.

Чем дольше Стефан ждет, тем больше волнуется. Что-то начинает казаться ему ужасно неправильным. Его мрачные размышления прерываются, когда, наконец, в дверях появляется солдат. Коротким, агрессивным тоном он приказывает Стефану войти:

– Ты! Заходи сюда…

Встревоженный, Стефан не может придумать, что ему делать, кроме как последовать за солдатом. Его ведут по коридору и заводят в комнату. Переступив порог, он сразу понимает, что не должен был этого делать, но было уже поздно: солдат закрывает дверь и встает между ней и Стефаном. Комната пуста, а пол устлан соломой.

Стефан оказывается в импровизированной тюремной камере.

– Мы не принимаем вашу историю. – Солдат растягивает последнее слово, изображая руками в воздухе грубые кавычки.

Возможно из-за того, что он только-только восстановился после истощения, Стефан на удивление неразговорчив. Он не выдает ни остроумного ответа, ни уверенной реплики. Он никак не ожидал, что по возвращении столкнется с подобной ситуацией.

– Ну же, трусливый еврей! Ты наверняка сбежал из своего батальона. – У мужчины одутловатое лицо, и он брызжет слюной, произнося эти сердитые слова. Поскольку его обвинение встречено лишь недоверчивым взглядом, он смягчает тон и растерянно добавляет: – Оттуда еще никто не возвращался.

Ошарашенный Стефан не отвечает, и солдат, потеряв терпение, возвращается к своему резкому тону:

– Да ладно, признайся, ты бросил свой пост! Наши люди все еще там, поэтому мы отправим тебя обратно! Прямо в Россию! Предатель!

Неуклюже спотыкаясь, он выходит из комнаты и запирает за собой дверь. На мгновение воцаряется тишина. Стефан в отчаянии поднимает и опускает руки. Он слышит еще голоса – за дверью переговаривается группа охранников. Возвращается способность соображать, и он обращается к голосам:

– Это нелепо! На каком основании вы меня здесь держите? Не думайте, что я не знаю своих прав в этой стране, за которую сражались я, мой отец и отец его отца. Это незаконно! Я требую, чтобы вы позволили мне сделать телефонный звонок!

Тишина, затем бормотание и – чей-то голос:

– Вы можете позвонить.

Дверь распахивается, и Стефана подводят к телефону. Он звонит надежному человеку – своей маме, и описывает ей сложившуюся ситуацию.

– Мало того что меня называют перебежчиком, так еще и говорят, что меня нужно немедленно отправить обратно в Россию.

Он изо всех сил старается подавить дрожь в голосе, когда произносит последнее слово. В данный момент худшего места Стефан и представить себе не может. Ему только предстоит узнать, что для него самое худшее еще впереди.

У Катицы есть план. Она уверяет Стефана, что поговорит с Лорантом, у которого хорошие связи в армии.

После телефонного звонка Стефану приказывают вернуться в комнату, похожую на камеру, и ждать. Картина полна контрастов: Стефан в своем наряде, скрючившийся на покрытом сеном полу. Когда Лорант узнает, в каком положении оказался его брат, он сообщает об этом высокопоставленному офицеру, который немедленно соглашается встретиться со Стефаном. Обладающий бесспорным авторитетом, он отвергает претензии солдат и советует им немедленно отпустить Стефана.

Это была вовсе не шутка!

Впервые в постаревшем голосе Стефана я слышу гнев. Рана от предательства со стороны его же соотечественников становится все глубже.

Мне угрожали, что отправят обратно. Что я чувствовал после того, как прошел через все эти ужасные испытания, и все это на оккупированной советской территории… и лишь для того, чтобы меня выслали обратно?..

Гнев в его голосе стихает, и он снова погружается в задумчивость. Я слышу, как он откинулся на спинку старого кресла. Размышляя о горьком опыте, Стефан приходит к заключению:Если бы у меня не было брата и его связей, я не знаю, что бы со мной стало.

Третьего декабря 1943 года Стефан идет из своей холостяцкой квартиры в Буде в магазин Эдит. Он считает нужным нанести ей визит, рассказать, когда он в последний раз видел Ласло, и узнать, получала ли она известия о его местонахождении. Когда он открывает дверь магазина, звенит колокольчик. Он входит внутрь и за прилавком видит Эдит. Их глаза встречаются. Некоторые моменты более насыщенные и плотные, чем другие. Одного взгляда достаточно, чтобы между ними произошел бурный обмен информацией, из которого становится ясно, что у Эдит нет известий о Ласло Шомодьи. Увидев Стефана, она наконец-то дает выход чувствам, и в ней поднимается гнев, который она не в силах сдержать.

– Ты?! – кричит она, голос срывается от гнева. Она выскакивает из-за кассы и грозно шагает к Стефану, а он инстинктивно отступает назад.

– Одинокий, бездетный, высокомерный музыкант – ты вернулся, а мой муж нет?! – Она стоит перед ним, дрожит всем телом, и ее гнев переходит в отчаяние.

– Это несправедливо. Что мне делать? У меня дети. У меня бизнес, которым нужно заниматься. А я одна. Ласло здесь нет, Иштван, и я ничего о нем не слышала.

Я вспоминаю первую встречу Эдит и Стефана в Трансильвании, которая произошла тремя годами ранее в ресторане. Тогда на нее обрушил свой гнев разочарованный Стефан. Нынешняя встреча, словно написанная недоброжелательным поэтом, тоже пропитана гневом, и основной удар ее ярости приходится на Стефана. Хотя остается только догадываться, почему и как именно чувство вражды между ними угасло, я точно знаю, что это произошло довольно скоро. Вскоре Стефан получает от Эдит приглашение посетить ее новогоднюю вечеринку.

Мой дедушка часто включает в записи диалоги: кто что сказал, когда и как. Конечно, мне следует иметь в виду, что почти всегда это происходит исключительно через призму его восприятия. Память – переменчивый и ненадежный друг. Однако в данном случае я могу с уверенностью сказать, что эти слова – правда. Эдит находится рядом со Стефаном, когда он записывает свои кассеты. Она – тихий фон, мягкое шипение пленки за его глубоким голосом.

Я нечасто виделся с мамой, у нас у каждого была своя жизнь. Ей нужно было заниматься бизнесом и присматривать за детьми. Я играл на рояле.

После той встречи 3 декабря Эдит и Стефан ненадолго расходятся, и жизнь, несмотря на все потрясения в мире, продолжается. Перед самым резким диссонансом наступает момент краткой передышки. В поисках ощущения нормальности Стефан возвращается к музыке. Бар «Колибри» – просторный и шикарный андеграундный клуб, расположенный в подвале жилого многоквартирного дома, всего в

Наступает канун Нового года, Стефан и Лорант приезжают в квартиру Эдит с вином в руках. Когда вспоминаю этот момент, у меня на душе становится тепло: мои бабушка, дедушка и двоюродный дедушка веселятся и празднуют, с размахом провожая тот ужасный год. У Эдит в квартире есть маленькое пианино, на котором учится играть ее сын. Когда Стефан упоминает на кассетах моего дядю Питера –маленький Питер, которому в то время было шесть лет, брал уроки игры на фортепиано, – мое сердце замирает и, как и тогда, когда я впервые услышала, как Стефан упоминает моего семилетнего папу, время для меня останавливается.

Эдит просит Стефана сыграть на пианино, и он, естественно, соглашается. Вдохновленные радостным попурри из любимых песен, они поют и танцуют, встречая новый судьбоносный год с самой мощной силой, к которой мы, люди, способны обратиться: это единство песни, счастья и надежды. И чем мимолетнее эта передышка, тем слаще ее осознавать.

Мы прекрасно провели время, хотя на горизонте уже сгущались тучи.

Сколько бы раз я ни слушала композицию Стефана «Старая мельница», меня всегда захватывает ее драматизм. После медленного и уверенного нарастания бешеная энергия достигает своего пика, когда мелодия правой руки закручивается дикими кругами и перемежается полифонией синкопированных контрмелодий и резких, диссонирующих аккордов.

События последующих трех месяцев схожи по драматическому накалу с этой композицией. Действие разворачивается медленно и словно исподтишка вплоть до марта 1944 года, когда, кажется, происходит все и сразу.

Стефан по-прежнему часто выступает в «Колибри», а все свободное время проводит с Магдой и своей семьей. Он максимально пользуется свободой, которой пока обладает. На мировой арене Гитлер опасается потерять еще одного союзника. Италия изменила своей позиции как раз в тот момент, когда Стефан восстанавливал здоровье в военном госпитале Будапешта. Сражаясь бок о бок с Гитлером, Венгрия к этому времени потеряла десятки тысяч солдат, и правительство начинает пересматривать свои взгляды. Важно отметить, что перемена взглядов имеет мало общего с какой-либо моралью. (Министр Каллаи, который на тот момент еще защищал венгерских евреев от самого худшего, призывает к «радикальному решению еврейской проблемы» после войны.) Скорее это вызвано трезвым осознанием того, что в войне они оказались на стороне проигравших. Пытаясь подражать Италии, правительство Венгрии допускает частичное ослабление введенной рейхом цензуры, что, в свою очередь, быстро приводит к тому, что оппозиция требует выхода страны из войны. Правительство Венгрии по глупости игнорирует данные разведки, утверждающие, что немецкое вторжение неизбежно. Каллаи больше обеспокоен приближением русской армии и потенциальной угрозой статус-кво со стороны большевиков и не прислушивается к призыву союзников защищать границы страны от возможной немецкой оккупации. В то время как большинство венгерских евреев, включая Стефана, совершали роковую ошибку, продолжая верить (даже теперь, после того как их лишили всех прав), что государство их не предаст, правительство Венгрии испытывало такое же ложное чувство безопасности, не допуская мысли, что Германия возьмет страну силой.

Двенадцатого марта Адольф Гитлер заявил примерно следующее: «Уже некоторое время мне и правительству рейха известно, что венгерское правительство Каллаи подготовило предательство Венгрии по отношению к европейским нациям. Евреи, которые контролируют в Венгрии все сферы жизни, и отдельные реакционно настроенные или частично еврейские и коррумпированные элементы венгерской аристократии поставили венгерский народ, который был хорошо к нам расположен, в такое положение».

Девятнадцатого марта немецкие войска вторглись в Венгрию и оккупировали ее. Неудивительно, что вина за страдания, которые принесло стране и ее народу гитлеровское вторжение, возложили на плечи самых уязвимых и без того гонимых. Миклоша Хорти оставили у власти, а министра Каллаи сменил фанатичный сторонник Германии, генерал Дёме Стояи. Под его руководством крайне правая ультранационалистическая партия, известная как «Скрещенные стрелы», вводит режим жестокого и произвольного террора против евреев Будапешта. Тут же – Адольф Эйхман, «архитектор Холокоста». Возглавляя специальное подразделение, он следит за реализацией «окончательного решения», то есть за депортацией и систематическим массовым уничтожением венгерских евреев.

В течение нескольких дней после вторжения принимается целый ряд дополнительных антисемитских указов. Принадлежащие евреям или управляемые ими предприятия экспроприируются. Банковские счета закрываются, а деньги конфискуются. Евреям больше не разрешается пользоваться телефонами и радиоприемниками. Следует задекларировать все свои ценности; часто их вынуждают их отдавать, в том числе обручальные кольца, портсигары, то есть все, что имеет денежную ценность. Евреев заставляют носить на одежде желтую звезду Давида, что делает их легкой мишенью для оскорблений и насилия в общественных местах. По всей стране еврейские семьи вынуждены покидать свои дома и переселяться в городские гетто, где в одной квартире ютятся несколько семей. Иногда гетто занимают территорию бывшего еврейского квартала, иногда – одно здание: жилой многоквартирный дом, фабрику или школу. В некоторых венгерских городах евреи даже вынуждены жить под открытым небом, без крыши над головой и каких-либо санитарных условий. Продовольствия и воды катастрофически не хватает. Гетто охраняются жандармерией, и отдельные сотрудники полиции нередко пытают запертых внутри людей и вымогают у них ценные вещи с целью личного обогащения. Музыкальные инструменты часто «проскальзывают» сквозь сетку, и ими разрешают пользоваться. Не стоит недооценивать силу музыки.

В течение нескольких недель мою семью, как и тысячи других людей со схожей судьбой, лишают прав человека и вырывают из ткани общества – той самой ткани, которую они помогали ткать на протяжении последних 200 лет. Аладар и Катица вынуждены провести тщательную инвентаризацию всего своего имущества, на что уходит несколько дней. Все, что имеет отношение к их бизнесу, а также документы и ключи от любой недвижимости должны быть переданы властям. Бедная Эдит, оставшаяся одна с двумя маленькими

В первые недели оккупации сотни евреев – как мужчин, так и женщин – подвергаются жестоким избиениям, преследованиям, изоляции и убийствам со стороны банд «Скрещенных стрел». По всей Венгрии семьи, подобные моей, пытаются мобилизоваться, спрятать и максимально сохранить свое имущество. Измученная частыми набегами нацистских чиновников, во время которых они то законно, то незаконно конфискуют все, что им заблагорассудится, Катица решает отдать на хранение Магде некоторые из своих самых ценных вещей – украшения, одежду и пару персидских ковров. Позвольте мне на мгновение прервать этот тревожный рассказ и упомянуть о том, что среди вещей, переданных любимой девушке Стефана, была его огромная коллекция парадных рубашек. На записях Стефан вспоминает, что подарил ей семьдесят своих шелковых рубашек, которые, по всей видимости, были нужны ему «для концертов и выступлений».

Отношения Стефана и Магды, разумеется, постепенно перешли в разряд незаконных, поскольку евреям запретили общаться с неевреями. Однако поначалу они продолжают демонстративно встречаться.

– Зачем тебе понадобилось семьдесят шелковых рубашек? – смеюсь я и спрашиваю вслух, на мгновение забыв, что Стефана нет со мной в комнате.

Когда я была маленькой, папа рассказывал, как некоторым членам нашей семьи приходилось принимать в своих домах незнакомых людей, потому что иметь свободные комнаты стало незаконно. Вряд ли я тогда осознавала исторический контекст этого события, зато отчетливо помню чувство несправедливости, которое я ощутила, узнав об этом факте. Для моего детского ума это было верхом унижения и ужасающей мыслью: представьте, что совершенно незнакомые люди появляются на вашей кухне, пользуются вашей ванной и, возможно, даже играют с вашими игрушками. Естественно, созданный мною образ не соответствовал гораздо более мрачной реальности, в которой иногда до двадцати изголодавшихся и отчаявшихся людей были вынуждены жить вместе в одной комнате, спать на стульях и полу. Действовал строгий комендантский час, еще более строгий для еврейских женщин, позволяющий им покидать свои тесные каморки лишь на пару часов в день.

В то время как некоторым моим родственникам приходилось открывать двери своих домов для посторонних людей, другие были вынуждены отказаться от своих. Квартира Аладара и Катицы на площади Святого Стефана находилась в слишком привлекательном и престижном месте, чтобы превращать ее в еврейское гетто. Их переселили в одно из многочисленных зданий, отмеченных «желтой звездой». Им пришлось оставить свой дом и почти все, что в нем было – мебель, семейные портреты и рояль «Блютнер». И хотя они надеялись, что это временные меры и позже им разрешат вернуться домой, неопределенность давила на сердце тяжким грузом.

Наш рояль не является разумным существом – я это знаю, – но я верю, что у него есть память. Часть Стефана никогда не покидала эту квартиру. Сочинение песен – таинственное ремесло, которое в лучшем своем проявлении вовсе не ремесло. Самые гениальные идеи предстают перед творцом в первозданном виде, отыскав для этого подходящий момент. Подобно электрическому току, они проходят через его существо, просачиваются сквозь его опыт и, наконец, выплескиваются через кончики пальцев на клавиши из слоновой кости. Обмен энергией столь же реальный, сколь и волшебный. Как бы мучительно ни было расставаться с роялем, он хранит в себе память обо всех, кто на нем играл. Он стоит, наполненный эмоциями своих музыкантов, и желает их земным телам всего наилучшего в их путешествии. Он тихо поет песню памяти и терпеливо ждет их возвращения.

Сквозь диссонансные мелодии бесчеловечности, эхом отдающиеся в столице Венгрии, пробивается песня сопротивления. Многие берут на себя ответственность за спасение жизней преследуемых и вступаются за тех, у кого нет права голоса. Несколько швейцарских и шведских дипломатов начинают выдавать еврейским венграм защитные паспорта в попытке их спасти. Один из самых известных – шведский архитектор и бизнесмен Рауль Валленберг, который, занимая пост специального представителя Швеции в Будапеште, умудряется выдавать сотни защитных паспортов и начинает обустраивать убежища для венгерских евреев в зданиях, которые он объявляет шведской территорией.

Его швейцарский коллега, Карл Лутц, организует в общей сложности 76 конспиративных квартир по всему Будапешту. Самая известная из них, «Стеклянный дом» (бывший стекольный завод), находится прямо за углом от жилища Аладара и Катицы на площади Святого Стефана. Помимо того что в нем нашли приют до трех тысяч венгерских евреев, он также служил штаб-квартирой еврейского молодежного подпольного движения.

Когда нацистское правительство начинает депортировать венгерских евреев в лагеря смерти, Карл Лутц быстро заключает специальную сделку и получает разрешение на выдачу охранных грамот восьми тысячам венгерских евреев. Лутц намеренно неверно истолковывает свои полномочия – он выдает бумаги восьми тысячам семей, а не восьми тысячам отдельных лиц, спасая десятки тысяч дополнительных жизней.

Мне посчастливилось получить такой швейцарский сертификат, который, разумеется, был выдан с моей фотографией.

Стефану удается раздобыть охранную грамоту, выданную Красным Крестом. Лорант получает документы, а Георг – временный документ, подтверждающий, что нужные бумаги уже оформлены. Не совсем понятно, почему одни члены семьи получили безопасные документы, а другие – нет. Похоже, это была своего рода лотерея. Да и наличие этих бумаг не гарантировало надежной защиты. Хотя они должны были оберегать от самого худшего, но они не спасли Стефана от необходимости переехать в дом с «желтой звездой». В начале апреля его заставляют покинуть свою квартиру и приказывают явиться в ближайшую школу. Без телефонов и радиоприемников еврейским гражданам теперь гораздо сложнее поддерживать связь с семьей и близкими. Военная изоляция приводит к разрушению сетей передачи любой информации, как личной, так и политической. Распространение новостей становится крайне рискованным делом, влекущим за собой потенциально тяжелые последствия.

Поэтому Стефан со своей семьей почти не общается. Их судьба ему неизвестна, и это лишь усугубляет его страдания. Тем более примечателен один случай, о котором он рассказывает в своих записях. Однажды вечером в школе он слышит свое имя. Голос знакомый, но от неожиданности Стефан не сразу понимает, о ком идет речь. Нахмурившись, он прислушивается к голосу, который все громче раздается в коридоре и неустанно повторяет один и тот же вопрос:

– Простите, вы знаете Иштвана Бастая?

В ответ на это незнакомцы бормочут, что не знают. Когда Стефан наконец узнает голос, он вскакивает и бежит на звук. Протиснувшись в дверной проем и выглянув в коридор, он видит его: смотрителя дома Аладара и Катицы. После краткого радостного мгновения, когда мужчины обмениваются рукопожатием и обнимаются, Стефан замечает, что лицо мужчины бледное и покрыто капельками

– В чем дело? – спрашивает Стефан, широко раскрыв глаза.

– Ходят слухи… – встревоженно отвечает мужчина. Нервно оглядевшись по сторонам, он подходит к Стефану вплотную и продолжает: – В здании с желтой звездой, где живут твои родители… ходят слухи, что всех жителей того здания завтра депортируют.

Целый рой чувств захлестывает Стефана: благодарность информатору, гнев на бесчеловечность происходящего и беспомощность при мысли о том, что же он может предпринять, чтобы самый большой его страх не воплотился в реальность. В его голове возникает идея, чистая и ясная, как это часто бывает в критические моменты.

– Можете подождать здесь? – поспешно спрашивает он у смотрителя, положив руку ему на плечо.

Смотритель вытягивает шею, как бы проверяя, не помешает ли ему кто-нибудь, и отвечает: «Да, конечно». И с этими словами Стефан разворачивается и скрывается в комнате, которую он делит с бесчисленным количеством других людей.

Он опускается на колени перед своей койкой, повернувшись спиной к комнате так, чтобы никто не видел, что он делает. Из внутреннего кармана пиджака он достает сложенные бумаги – свои швейцарские документы. Осторожно разворачивает их перед собой и кладет на кровать. Из носка он достает кожаный бумажник и извлекает из него единственную фотографию, которую носит с собой.

– Вот. – Стефан возвращается в коридор и протягивает документ смотрителю, который поспешно забирает его и кладет в карман пальто. – Не могли бы вы им это сейчас отнести? Пожалуйста! Надеюсь, так они будут в безопасности, – говорит он и добавляет: – И это. Пожалуйста, отнесите и это тоже.

Он тянется к шее и передает ожерелье своей матери; маленький золотой четырехлистный клевер мерцает в унылом коридоре. Смотритель обещает без промедления отправиться к ним и желает Стефану всего наилучшего.

Я не слишком заботился о себе и своей безопасности, но, безусловно, меня очень беспокоила безопасность родителей. Поэтому я убрал свою фотографию и заменил ее фотографиями отца и матери, чтобы этот сертификат защищал их, а не меня.

Я этого не знала. Когда я впервые слышу эту историю Стефана, меня переполняют эмоции от этого откровения, приходится приостановить запись и дать волю слезам. В общих чертах я представляю, чем обернется для Стефана эта жертва. Неизвестно, в какой степени он осознавал тогда, каковы будут последствия подделки документов на имя его родителей, но я уверена, что никакой другой вариант Стефан не рассматривал. Их шуба спасла его; его швейцарские документы должны были спасти их.

Происходит странное: расстояние между мной и дедушкой сокращается. Эмоции, которые я испытываю, настолько сильны, а мои реакции настолько живы, что они уже словно не только мои собственные, а наши общие. Позволяя им меня направлять, я следую за Стефаном и заполняю пробелы в его рассказе интуицией и знаниями, передаваемыми из поколения в поколение.

И все же какая-то часть меня порой сомневается, насколько Стефан надежный рассказчик. Возможно, это естественно – испытывать недоверие к человеку, история которого изобилует фантастическими случайностями, совпадениями, роковыми промахами и проявлениями героизма. Но чем больше историй я читаю, особенно написанных детьми и внуками тех, кто пережил Холокост (то есть такими, как я), тем больше убеждаюсь, что я не одинока в своих сомнениях. Это механизм самосохранения, как будто подсознание изо всех сил старается уберечь меня от боли, вызванной переживаниями прошлого. Мне легче думать, что Стефан приукрасил некоторые жуткие подробности и что на самом деле он не видел, как люди умирали, едва спустив штаны на снегу. Легче думать, что он никогда не стоял перед выбором – спасать себя или своих родителей. Сомневаться легче, чем принять и прочувствовать весь спектр эмоций, включая, как следствие, собственную вину за выживание. По правде говоря, чувство собственной значимости и даже эгоизм – вот черты, которые многие выжившие члены моей семьи приписали бы Стефану. Поэтому я невольно, пусть и ненадолго, задумываюсь о том, не является ли это элементом самовосхваления в его рассказе (возможно, он со временем слегка приукрасил эту историю), или же он действительно пожертвовал собой ради спасения родителей. Конечно, легко говорить, что я поступила бы так же, но, в отличие от Стефана, у меня не хватает самонадеянности считать, что я точно знаю, как бы я поступила в ситуации, которая находится далеко за пределами моего понимания.

Спустя несколько месяцев после того как впервые прослушала эту часть истории Стефана, я посетила Венскую библиотеку Холокоста в Лондоне. Я пришла сюда, чтобы заниматься исследованиями и писать, а также просмотреть некоторые хранящиеся здесь фотоальбомы Стефана. Пару лет назад я сопровождала Юлию, когда она передавала альбомы на хранение в библиотеку. Поднимаюсь по лестнице и вхожу в красивый читальный зал, меня встречают приветливые сотрудники, которые уже извлекли фотоальбомы Стефана из бескрайнего подвального архива. Я впервые просматриваю эти фотографии с тех пор, как начала свое путешествие по его местам. Я осторожно переворачиваю страницы и вижу один снимок. Среди фотографий юного Стефана, его выступлений, друзей и подруг непринужденно расположился снимок. На нем пять человек на фоне пейзажа идут по широкой улице навстречу фотографу. Вторую и четвертую фигуру кто-то вырезал, оставив прямоугольные отверстия по всей длине фотографии. При ближайшем рассмотрении я вижу, что крайний справа мужчина – это Лорант, облаченный в солдатскую форму. Красивая девушка в платье длиной три четверти слева – Энни. Статный мужчина в центре – Юзеф, муж Энни. Справа от этой странной фотографии с вырезанными фигурами находится фрагмент документа, на котором наклеена фотография Катицы, явно вырезанная и взятая из того группового снимка. На фотографии и фрагменте бумаги вокруг нее стоит штамп, похожий на швейцарский флаг. На полях этой страницы фотоальбома почерком Стефана написано: «Фотографии матери и отца спасли их от депортации».

В течение следующих двух месяцев почти 440 000 венгерских евреев будут депортированы в более чем 145 поездах. Многих из них отправят в Освенцим, самый печально известный лагерь смерти. Около 8 000 человек отберут для принудительных работ. Мой дедушка окажется одним из них.

В конце апреля Стефана и других обитателей школы собирают и сажают в вагон для перевозки скота. Не имея при себе никаких охранных документов, он не в силах убедить власти не делать этого. Поезд движется на запад и доставляет его в крупное гетто в городе Шопрон в Венгрии неподалеку от австрийской границы. Стефану снова повезло оказаться в хорошей компании. Среди его товарищей – несколько знакомых, а также его двоюродный брат Бела, сын его дяди Эмиля. Условия содержания в Шопроне суровые. По прибытии заключенным

Гетто в Шопроне охраняется не слишком строго. Маленький «цыганский мальчик», как описывает его Стефан, проникает в гетто и выходит из него незамеченным, предлагая заключенным в обмен на небольшую сумму денег маленькие радости – сигареты и алкоголь. Благодаря невысокому росту и худощавому телосложению ему удается проскальзывать в Шопрон и выбираться из него так, что никто из охранников этого не замечает. Вдохновленный его наглостью, Стефан решает рискнуть.

Я был очень смел. Потому что хотел увидеть женщину, которую любил.

В сердце Стефана до сих пор звучит мелодия непокорности, когда однажды утром он срывает с рукава желтую звезду и засовывает ее в карман брюк. Он бесшумно снимает деревянные башмаки и надевает уличную одежду. Затем не торопясь выходит из Шопрона и садится на поезд до Будапешта, чтобы встретиться с Магдой в ее квартире. Он осознает, на какой риск идет: если его поймают, то, скорее всего, он погибнет от рук членов партии «Скрещенные стрелы».

Гордыня Стефана пронизывает всю эту историю: маленький мальчик, притворяющийся мертвым на земле и саботирующий детские игры; юноша, воздевающий руки к небу и заявляющий своей матери, что «мои руки – это мои деньги», как подтверждение его веры в себя как музыканта; непокорный заключенный с железной решимостью выжить. Я представляю, как он крадет обратно свою свободу, и думаю о том, что риск, на который мы идем, и решения, которые принимаем, становятся нашей историей. Всем моим родственникам присуща определенная доля безрассудства, и я задаюсь вопросом, не он ли спровоцировал эти волны. Все мы, безусловно, обладаем склонностью следовать своим путем, вопреки нормам и ожиданиям. Стремление к риску в лучшем случае проявляется в смелых жизненных решениях, подкрепленных непоколебимой верой в себя, но порой оно принимает и более уродливые формы. Мы не умеем заботиться о себе и обеспечивать свою безопасность. Наши приоритеты лежат в другой плоскости – в работе или благополучии других людей. Мы склонны доводить себя до предела, а зачастую – выходить за эту грань. Что-то внутри заставляет нас ощущать потребность оправдать свое существование, оправдаться за все страдания, которые были испытаны до нас.

Стефан неоднократно сбегает из гетто в Шопроне, чтобы провести время с Магдой и насладиться каждым мигом свободы. Он прекрасно понимает, что рискует жизнью всякий раз, когда срывает с пиджака желтую звезду, засовывает ее в карман и выскальзывает из гетто, чтобы успеть на поезд в Будапешт. Он часто подумывает о том, чтобы попытаться найти родителей, но для этого придется посещать еврейские укрытия, а это, по его мнению, слишком опасно. Он рад рискнуть жизнью, но ему невыносима мысль о том, что он подвергнет опасности своих родных. Если бы его поймали, то, несомненно, убили бы. Если бы его застали в компании родителей или братьев и сестер, то и их жизни оказались бы под угрозой. Его нееврейская подружка кажется более безопасным партнером для дерзких бунтарских выходок.

Я склонна полагать, что мой дедушка никогда по-настоящему не любил Магду. Учитывая временные рамки, кажется вероятным, что их отношения были мимолетными и родились в результате безумного стечения обстоятельств. Суровая реальность – подходящая почва для бурных фантазий. Возможно, Стефан также испытывал сильное желание не повторить ошибок, совершенных им в отношениях с Роззи, и направил все усилия на то, чтобы не потерпеть неудачу в других отношениях. По какой-то причине дистанция между Стефаном и Магдой начала увеличиваться, несмотря на рискованный характер их романа, а может быть, именно из-за него. Он уже некоторое время чувствует, что она отдаляется, и однажды в назначенное время подходит к двери ее квартиры, но Магда не открывает. Стефан не решается стучать слишком громко или звать ее по имени из опасения, что его заметят соседи: стоит кому-нибудь из них позвонить куда следует – его арестуют и, скорее всего, убьют. Вместо этого он нажимает на дверную ручку и легонько толкает дверь плечом. К его изумлению, она оказывается незапертой и легко открывается. По телу Стефана пробегает волна адреналина, когда он закрывает за собой дверь и задвигает щеколду изнутри. Он медленно проходит по квартире. Там пусто, Магды нигде не видно. Не успел он выдохнуть, как тут же подскакивает от испуга: во входную дверь громко и сердито стучат.

– Полиция!

Стефан замирает и, вытаращив глаза, смотрит на дверь. Еще один резкий стук костяшек нарушает тишину, и по спине Стефана пробегает волна паники.

– Эй! Есть кто-нибудь дома? Откройте дверь!

Стефан еще шире распахивает глаза. Он поражен жестокостью, которой наполнен голос невидимого человека за дверью. Ответом на его ледяное молчание становится ропот, как будто один человек что-то бормочет и уговаривает другого.

Теперь добиться реакции пробует второй голос, менее громкий и агрессивный.

– Полиция. Откройте дверь!

Наконец, шаги удаляются, и в голове Стефана проносится множество мыслей. Самый главный вопрос: почему здесь нет Магды, ведь они договорились о встрече. Он понимает, что их отношениям пришел конец и что Магду Гутфройнд он, скорее всего, больше не увидит. Еще более мучительный вопрос заключается в том, была ли она слишком напугана и у нее не хватило сил заявить ему об этом в лицо или же это был преднамеренный, смертоносный обман. Стефан так никогда и не узнает, донесла Магда на него властям или нет.

Вернувшись в Шопрон, он узнает, что она встречается с другим. У меня нет возможности услышать ее версию истории, как нет и желания гадать о ее намерениях, но я знаю, что никто из моих родных Магду больше не видел. Она исчезла из этой истории вместе с драгоценностями Катицы и семьюдесятью шелковыми рубашками Стефана, оставив его с ощущением неоправданного риска. Судьба распорядилась так, что это был последний раз, когда Стефан нарушил правила.

Ситуация в Шопроне накаляется. Стефан вспоминает два случая, когда нацистские командиры пытали и убивали просто для того, чтобы продемонстрировать свою власть. Однажды ему и другим заключенным приказали выстроиться у траншей, которые они рыли, отчего их деревянные башмаки пропитались грязью. Нацистский командир проходил вдоль шеренги, произвольно останавливался и расстреливал каждого десятого. Тела падали в свежевырытые траншеи.

В другой раз охранник начал стрелять наугад в толпу. Одна из пуль едва не задела макушку Стефана. Он ощутил

Можете представить наш ужас, когда мы пережили подобный инцидент.

Ночью Стефан лежит без сна и смотрит на верхнюю койку. Он настолько погружен в свои мысли, что почти не замечает, как в барак проскальзывает его кузен Бела. Стефан поворачивает голову и встречает взгляд кузена. Перед ним предстает любопытное зрелище: Бела стоит, одетый в нарядное пальто, шляпу и парадные туфли, его уверенная фигура смотрится комично и неуместно среди изможденных лиц тех, кто еще не успел заснуть.

– Ты разве не идешь? – спрашивает Бела, обращаясь к Стефану.

– Куда я не иду? – с иронией спрашивает тот.

– С меня хватит. Я ухожу! – Бела произносит это так непринужденно, как будто решил пораньше покинуть праздничный ужин. Стефан садится, не сводя с него вопросительного взгляда.

– Я планирую сбежать, вернуться в Будапешт и скрываться, – на полном серьезе объясняет Бела. – Ты со мной?

Мы – это решения, которые мы принимаем, и риск, на который идем. В тот момент у Стефана нет сил искать лазейку. Выстрел из пистолета и недавний отказ Магды снижают его тонус, и на него наваливается туча мрачной реальности: глубокий страх за семью, ненавистный, жестокий, вынужденный отрыв от нее и безнадежность собственного положения. Стефан решает, что на такой риск он не пойдет.

– Я не могу, – медленно произносит он, словно перебирая в уме варианты. – Мне некуда идти! А что ты собираешься делать? Куда ты идешь? – в нем поднимается легкое раздражение.

– У меня есть девушка. Она меня спрячет, я остановлюсь у нее.

У меня никого нет,произносит голос в голове Стефана, и его охватывает чувство одиночества. Он не произносит эти слова вслух; он молча кивает, изображая полуулыбку, и встает попрощаться с двоюродным братом.

А Бела в тот день рискнул. С гордо поднятой головой, одетый в парадный костюм, он вышел за пределы Шопрона. Он осуществил свой план и успешно скрывался в Будапеште, после чего нашел убежище и обосновался в Южной Америке.

Я выросла в недавно воссоединенной Германии. В школе на разных этапах обучения я изучала возвышение Гитлера и невообразимые зверства Холокоста. Помню, как один из одноклассников поднял руку на уроке политологии в 12-м классе (британский эквивалент шестого класса), когда учитель объявил, чему будет посвящен первый семестр:

– Мы ведь уже изучали это в десятом классе. Зачем нам снова проходить Холокост?

– Чтобы такое больше никогда не повторилось.

Ответ учителя прозвучал так незамедлительно и резко, что запомнился мне на всю жизнь. Он продолжил, теперь уже гораздо спокойнее и нарочито медленно:

– Здесь, в Германии, на нас лежит ответственность. Вы должны изучить все подробности того, как Гитлеру удалось законным путем прийти к власти, чтобы быть уверенными, что при вашей жизни подобное не повторится.

В восьмом классе (в возрасте 14 лет) я уговорила родителей написать мне записку, в которой они освобождали меня от обязательной школьной поездки в концентрационный лагерь. Я тогда не могла выразить это словами, но было сильное чувство, что бабушка и дедушка, которых к тому времени уже с нами не было, не хотели, чтобы я приближалась к концлагерю. Пережитая ими травма отзывалась в каждой клетке моего тела.

Я долгое время откладывала прослушивание следующей части истории Стефана.

Глава 16. Чтобы это больше не повторилось

Но давайте вернемся к серьезному… к серьезным событиям.

Вскоре после ухода Белы весь Шопрон эвакуируют. Однажды утром, в конце мая или начале июня, Стефану и другим заключенным приказывают собраться и выдвигаться. Нацистские чиновники ведут их к австрийской границе. Там к ним присоединяются еще несколько групп еврейских мужчин, женщин и детей со всех уголков Венгрии. Стефан, один из пяти тысяч, движется по австрийскому округу Бургенланд, через деревни, города и поля, направляясь к месту назначения. История назовет эти походы маршами смерти, что является убедительным и леденящим душу описанием того, что пережил мой дедушка. Их проводят через населенные пункты, и бывшие соседи и друзья становятся свидетелями страшных зверств.

Их ставят вдоль дорог, по обе стороны от них – солдаты в форме; у одних в руках винтовки, у других – дубинки. Когда они начинают произвольно избивать заключенных, начинается паника. Охваченные ужасом люди бросаются врассыпную в своих неуклюжих деревянных башмаках. Многие, и без того истощенные месяцами жестокого обращения и недоедания в трудовых лагерях и гетто, падают и умирают прямо на дороге. Марш смерти продолжается весь день.

Представьте себе: люди бегут… некоторые падают сами, а некоторых толкают. Каждого, кто оказался на земле, застреливают.

Солнце садится, и дорогу перед ними заливает холодный серебристый свет. Нацистские офицеры сгоняют их с дороги в поле, как скот, и приказывают выстроиться в шеренгу. Стефан отчетливо помнит, что под ногами была грубая, сухая земля, а на небе светила полная луна.

– Ну вот и все, – бормочет себе под нос Стефан, оглядываясь по сторонам в попытке рассмотреть людей, рядом с которыми, как он думает, ему предстоит умереть. Он не сомневается, что всех их убьют.

Но это не так; это лишь способ запугать бедных беззащитных людей.

Их заставляют стоять в поле, дрожа от холода, пока не взойдет солнце. Затем марш смерти продолжается до тех пор, пока они не добираются до железнодорожной станции где-то к югу от Вены. Тех, кто прошел этот путь, снова запихивают в вагоны для скота. В поезде так тесно, что невозможно пошевелиться. Они стоят там часами, плечом к плечу, в темноте, и лишь потом чувствуют, что поезд тронулся. На протяжении всего пути им не дают ни еды, ни воды, не устраивают санитарных перерывов.

Поезд стоял уже много часов. Пришли охранники и тех, кто умер от голода, попросту выбросили из вагонов. И все.

В концентрационный лагерь Маутхаузен они прибывают ночью. Когда Стефана наконец выпускают из поезда, он так голоден, что в отчаянии вырывает из земли пучки травы и съедает их.Как скотина, шутит он в своем рассказе, и по моей спине пробегает холодок.

В год, когда умер мой папа, листья держались на ветвях необычно долго, так что, когда мы его хоронили (мне до сих пор кажется странным называть это похоронами, ведь это было радостное празднование его жизни), в середине ноября, листва все еще оставалась красивой, ярко-красной и оранжевой. В конце концов листья засохли и опали, принеся в мой мир зиму. Часть

Стефан мало что рассказывает о концлагере. Его монотонный голос лишен эмоций, он за несколько минут подводит итог следующего года, упоминая лишь несколько деталей, ни одна из которых не дает полного представления о том, что ему пришлось пережить, если верить различным историческим хроникам. Ноты, которые мы предпочитаем пропускать, не менее важны, чем те, что мы играем.

До сих пор Стефан брал меня за руку и вел по своей жизни, начиная с самого первого ряда: его детства. Затем следовала его музыкальная карьера, любовные отношения, трудности и этапы выживания… но сейчас он меня с собой не берет. Осознав это, чувствую, как меня охватывает печаль; я оплакиваю его одиночество. Как и многие другие люди, пережившие подобное, Стефан никогда не рассказывал об этих ужасах.

Маутхаузен – один из самых жестоких и суровых нацистских концлагерей. Заключенные страдали не только от недоедания, переполненных бараков, постоянных издевательств и побоев со стороны охранников и капо, но и от исключительно тяжелого труда.

Я нахожусь на сайте мемориала Маутхаузена. Изучаю подробности и испытываю странное ощущение. В глубине души я понимаю, что Стефан не хочет, чтобы я об этом знала. Это своего рода грубое вторжение в его личную жизнь. Ему не хочется, чтобы я знакомилась с жестокой историей концлагеря. Его нежелание так реально, что пульсирует внутри: меня знобит, потом накатывает волна усталости. Это невыполнимая задача – говорить о невыразимом. Я все думаю и думаю, и никак не решу, стоит ли мне с пониманием отнестись к молчанию Стефана и поделиться только тем, что он сам записал на пленку, или же его историю нужно подкрепить отвратительными фактами. Понимаю, что часть меня все еще боится связать свою семью с этой тьмой. Я надеюсь, что Стефан меня простит, если я приоткрою завесу и покажу все ужасы, которые происходили вокруг него в лагере. Отменить прошлое мне не под силу, но я хочу использовать историю Стефана, чтобы помешать прошлому стать будущим.

Каждый день в Маутхаузен прибывают новые заключенные. Это крупное предприятие со сложной иерархической структурой, чьи паучьи лапы исполняют волю далекой головы. «Я просто выполнял приказ», – уродливая фраза, до сих пор живущая в немецкой психике. Поначалу в Маутхаузене содержались в основном политические противники, те, кто подвергал сомнению нацистский режим, и советские военнопленные. Однако вскоре в лагерь начинают депортировать евреев со всей Европы. В мае 1944 года из Освенцима прибывает первая группа из примерно восьми тысяч венгерских евреев. Я не могу найти никаких записей о марше смерти из Шопрона в Маутхаузен, но вполне вероятно, что Стефан прибыл в лагерь примерно в это время.

По прибытии заключенных выстраивают в ряд и оценивают их состояние. Их делят на две группы, каждую из которых отправляют в разные душевые камеры. Признанных годными к работе раздевают догола, моют и бреют, удаляя все волосы до последней пряди. У них отнимают все, что еще связывало человека с его прежней жизнью (одежду, очки, волосы), выдают тюремную форму, присваивают номер и отправляют на работу – в новое, голое существование. Другую группу, признанную бесполезной, уничтожают в газовых камерах.

Стефан рассказывает, что по его прибытии в Маутхаузен лагерь уже был переполнен. В бараках не осталось свободных мест, и он спал в палатке, в которой каждую ночь искали укрытия сотни заключенных, лежа бок о бок на замерзшей грязи. Большинство заключенных были вынуждены спать на улице и жались друг к другу в поисках тепла под обрывками одеял. В палатках он видит много знакомых, но изможденных лиц. Это самые мрачные встречи из всех возможных.

Я встретил многих своих старых друзей, еще со школьной поры и даже с того времени, когда я жил в Будапеште.

Холокост приносил серьезные деньги, эксплуатировать подневольных рабочих было делом выгодным и прибыльным. Заключенные помогали немецким военным, их сдавали в аренду на близлежащие фермы и заводы, медицинские корпорации ставили на них эксперименты. У них отбирали все ресурсы, включая деньги, имущество, вплоть до последнего кожаного ремня и сапог, до золотых зубов, кожи и костей. На сайте мемориала Маутхаузен говорится, что «его производственные мощности не имели себе равных».

Лагерь был построен вокруг гранитного карьера и каменоломни, в которой тысячи заключенных были вынуждены работать в изнурительных одиннадцатичасовых сменах в самых суровых условиях. Расположенный в горах, лагерь отличался экстремальными перепадами температур, что привело к бесчисленным смертям, когда заключенные теряли сознание от жары или замерзали насмерть. Первоначально тех, кто больше не мог работать, перевозили в ближайший крематорий на уничтожение. Со временем это стало дорогим удовольствием, и в Маутхаузене соорудили собственные газовые камеры и крематорий для умерщвления узников и утилизации трупов.

Некоторые подробности принудительного труда в Маутхаузене словно взяты со страниц мрачной греческой мифологии. Я прочитала о «лестнице смерти»: 182 ступени, которые вели от основания каменоломни к вершине скалы, так называемой «стене парашютистов». Заключенных, несущих тяжелые каменные глыбы, заставляли взбегать по лестнице друг за другом. Многие срывались и разбивались насмерть, увлекая за собой тех, кто находился позади. Выживших выстраивали на краю обрыва и под дулом пистолета заставляли принять решение: либо быть застреленным, либо столкнуть с обрыва следующего в очереди человека.

Одна из немногих деталей, которыми делится Стефан, – как мало им давали еды. По его словам, каждый день им подавали «что-то вроде супа». По жестокому плану этого количества не хватало, чтобы насытились все заключенные. Заключенных заставляли бороться друг с другом за последние капли.

– Кто знает, что он сделал, чтобы выжить? – монотонно, почти как Стефан на пленке, произносит Юлия, глядя вдаль, пока мы обсуждаем эту часть его истории.

Стефан не упоминает о том, что ему приходилось делать или с чем он сталкивался в лагере. Каким-то образом ему удавалось справляться с работой. Средняя продолжительность жизни заключенного в Маутхаузене – шесть месяцев. Стефан провел там чуть меньше года. За это время он обнаружил у

В альбоме Стефана есть фотография юноши, которого я не узнаю. Это мог быть официальный школьный портрет. На мальчике костюм и галстук. У него светлая кожа и темные волосы, он носит круглые очки с толстыми стеклами, столь распространенные в еврейских общинах. Вначале я решила, что это фотография Стефана. Но хотя черты лица у этого мальчика тоже тонкие и красивые, он совсем не похож на моего дедушку. Снимок ниже, на котором запечатлен Стефан без рубашки, в боксерских перчатках и со стальным взглядом, подчеркивает их различия. Просматривая фотоальбомы Стефана, я часто задумывалась об этом снимке. Обычно Стефан дает довольно подробные описания на полях, но эта страница, на которой уместились всего две фотографии, озаглавлена просто: «Я, каким я был тогда», что поначалу навело меня на мысль, что на фото юный Стефан, застигнутый на странной стадии полового созревания. Похоже, никто не знает, что это за мальчик, и я удивляюсь, зачем Стефан сохранил эту фотографию. Сейчас, когда я пишу эти главы и в очередной раз просматриваю альбом, осторожно снимаю защитную пленку и поднимаю фотографию со страницы. Я переворачиваю ее и вижу почерк Стефана: «Мой школьный друг из Сегеда. Умер в концентрационном лагере Маутхаузен после того, как я его там встретил. Его звали Лесли ПАРТОС».

Теперь я понимаю, зачем Стефан сохранил эту фотографию и разместил ее рядом с фотографией своей юности. Одному мальчику суждено было заполнить собой множество страниц фотоальбомов, а другому повезло меньше. Лесли – это тот самый «я», которым так легко мог стать Стефан.

Из-за скученности и жутких условий, а также преднамеренных заражений, вызванных инъекциями, которые делали работавшие в лагерях садисты-медики, среди заключенных распространилось множество болезней. В том числе брюшной тиф. Многие погибли, но Стефан выжил. Он об этом в то время даже не догадывался, но уже переболел тифом после возвращения с принудительных работ в России, и у него выработался иммунитет.

В какой-то момент среди заключенных распространяется слух, что печи, используемые для кремации тел тысяч мужчин, женщин и детей, убитых в газовых камерах, сломаны. Для сотен уставших и больных заключенных это означает, что благодаря удачному стечению обстоятельств их жизнь будет продлена.

Я не могу найти никаких документов, подтверждающих пребывание Стефана в Маутхаузене. В Венской библиотеке хранятся свидетельства о его заключении в Шопроне, но без тюремного номера, выданного в концлагере, в архивных записях Маутхаузена его не найдут. Я узнала, что из-за переполненности лагеря многие заключенные (особенно те, что жили в палатках), так и не были должным образом зарегистрированы. К тому же прибывавшие в лагерь часто получали номера убитых. Кроме того, большая часть лагерной документации и улик была преднамеренно уничтожена.

Однако мне все-таки удалось отыскать свидетельства очевидцев и ссылки на следующую часть рассказа Стефана. В апреле 1945 года Маутхаузен трещит по швам, заваленный истощенными, похожими на трупы фигурами. Тем временем приближается русская армия, и 14 апреля комендант Маутхаузена принимает решение об эвакуации лагеря.

Через два дня после принятия этого решения Стефан попадает в первую из трех групп и отправляется в очередной марш смерти. Они идут на юг от Маутхаузена, пока не попадают в близлежащий городок Энс. Оттуда направляются на запад и движутся мучительные четыре дня, пока не достигают лесов вокруг самого нового «филиала» Маутхаузена – Гунскирхена.

Пытаясь избежать голодной смерти, Стефан на ходу хватает все, до чего может дотянуться, и запихивает в рот пучки травы, листья и крапиву. Многие вокруг него падают. Всех, кто отстает или не попадает в шаг, расстреливают. По дороге в Гунскирхен Стефан становится свидетелем того, как нацистские офицеры убивают бесчисленное количество заключенных. Некоторых из них грубо хоронят, других бросают прямо на обочине, оставляя за собой зловещий след.

Повествования более словоохотливых очевидцев дают самое мрачное представление о том, что пришлось пережить Стефану в пути. Один мужчина рассказывает, как пятьдесят человек оправили вперед рыть могилы для погибших. Нацистский солдат не одобрил работу одного из копателей и приказал ему встать в могилу. После этого он забил несчастного до смерти. Очевидец рассказывает, что «можно было разглядеть внутренность черепа узника – так сильно он его бил. Это был ужасное зрелище. Затем остальные засыпали его землей».

Многим довелось стать свидетелями маршей смерти, подобных этому. Замученных людей часто водили по населенным пунктам, по деревням и городам. На фотографиях того времени запечатлены зеваки, собравшиеся на обочинах или наблюдавшие за происходящим из безопасных мест – например, из своих домов. Некоторые даже принимали в этом участие, выкрикивали оскорбления и швырялись предметами из открытых окон.

Из всех ужасов, о которых он рассказывает, именно это – соучастие публики – вызывает у Стефана отчетливые эмоции. В его голосе слышится дрожь, и он впервые звучит подавленно:

Население оставалось холодным и невосприимчивым к подобным сценам, и некоторые из них, должно быть, видели и нас, потому что мы тоже проходили через деревни.

Гунскирхен – небольшой лагерь, расположенный на поляне посреди густого леса. Он состоит из одиннадцати бараков, один из которых служит жильем для нацистских офицеров. Лагерь рассчитан на содержание около четырех тысяч заключенных, но к моменту прибытия туда Стефана за выживание в самых тяжелых условиях борется в три раза больше узников.

Стефан видит, что лагерь покрыт грязью и уже усеян трупами. По пути к одному из бараков он поскальзывается в грязи. Среди заключенных царит жуткое спокойствие, все силы уходят на то, чтобы цепляться за жизнь. Их сердца бьются медленно и безропотно. Стефан ощущает бешеную энергию командиров, когда они несутся по лагерю, а по пятам за ними бегут собаки, немецкие овчарки и доберманы, оскалившие зубы и обученные по команде рвать людей на части. Охранники ведут себя непредсказуемо и стреляют в людей за самые незначительные нарушения: за то, что посмотрели не в ту сторону, или за то, что стояли слишком прямо.

В Гунскирхене нет принудительного труда, а также практически нет еды, воды и санитарных условий. Стефану кажется, что их отправили сюда умирать. Изредка им подают суп из репы, но не каждый день. В лагере два ржавых крана, и когда Стефан набирает скромное количество воды, то не может решить, что с ней делать – выпить или умыться. В лагере нет

Стефан рассказывает эту историю не на своем родном венгерском языке. Я замечаю, что в его иммигрантском английском часто проскальзывают немецкие слова. Описывая эту деталь, он использует немецкое слово, означающее «сидеть на корточках», и при первом прослушивании я этого даже не замечаю. Английский и немецкий плавно перетекают друг в друга, и это и есть мой родной язык. Сладостный момент утешения в горькой симфонии: знать, что это у нас общее.

Людям приходилось справлять нужду, «садясь на корточки». Будь то женщина или мужчина, разницы не было никакой…

Стефан не знал, сколько дней он провел в Гунскирхене, но догадывался, что наступил май. Появились слухи о приближении американцев. Последние дни в лагере он, скорее всего, провел за тем, что собирал разбросанные повсюду мертвые тела. Более сильным заключенным приказали вырыть братскую могилу и сбросить в нее трупы.

Однажды утром он проснулся от звенящей тишины. Он привык к тишине, царящей в бараках для слабых и умирающих, но отсутствие немецких голосов снаружи лагеря сбило с толку. Стефан с трудом перелез через тела и выбрался из деревянной хижины. Перед ним открывается сюрреалистичная по своей безмятежности картина. Немцы ушли. Стефан об этом не знал, но последние охранники ушли еще до рассвета, покинув лагерь и растворившись в ночи в гражданской одежде. Вокруг не было никакого движения, если не считать немецких овчарок, которые теперь бесцельно и бесхозно бродили по лагерю. Стефан неуверенно зашагал дальше по территории лагеря. Те, у кого еще остались силы ходить, вскоре выползли из барака следом за ним. Они сгрудились и стояли в растерянном молчании, которое внезапно прервал грохот. Вдалеке показались джипы и американские флаги.

– Кто-нибудь говорит по-английски? – осведомился капитан Дж. Д. Плетчер.

Несколько человек указали на Стефана:

– Он говорит!

Стефан удивленно посмотрел по сторонам. Он знает, что не он один мог общаться на английском, но прежде чем успел ответить, американский солдат протянул ему руку.

– Как вас зовут, сэр?

Стефана поразило, что его встретили с уважением, а протянутая рука и вовсе застигла его врасплох. Когда он открыл рот, чтобы заговорить, голос прозвучал грубо и хрипло, как будто он не пользовался им много лет.

– Стивен, – произнес он, употребив английский вариант своего имени, и в этот момент к нему вернулось чувство собственного достоинства.

Солдат пожал ему руку, представился и попросил рассказать о том, что он пережил. После краткого рассказа солдат спросил, достаточно ли у Стефана сил, чтобы показать им лагерь. Стефан ответил торжественным кивком.

Тем временем вокруг американцев столпились похожие на скелеты фигуры; они выражали благодарность и просили воды. Те, у кого сил не осталось, добирались до джипа ползком. Солдаты выглядели потрясенными. Один из них по своей наивности протянул очередному скелету сигарету и пришел в ужас, когда тот в отчаянии засунул ее в рот и съел. Эти несчастные души, мужчины, женщины и дети, выжившие там, куда их отправили умирать, остро нуждались в помощи. Американцы вызвали подкрепление. Еда, вода и медицинская помощь были уже в пути, и они пытались донести это до отчаявшихся и умирающих. Для многих помощь пришла слишком поздно. Некоторые из тех, кто держался за жизнь в надежде на освобождение, умерли на глазах у американских солдат. Другие, обезумевшие от голода и пережитых ужасов, отказывались ждать медицинской помощи и пытались бегом покинуть лагерь, но падали и испускали дух на обочине.

Видя безуспешные попытки наладить контакт и панику в глазах солдат, опасающихся потерять доверие и терпение толпы, один из заключенных подошел к солдату, который разговаривал со Стефаном, и спросил, можно ли ему сесть в джип и обратиться к толпе, чтобы перевести новости на венгерский язык. Солдат согласился и помог тощему мужчине забраться в машину. В джипе тот преобразился: теперь он не пленник, а своего рода политический лидер, который успокаивает и направляет толпу, сообщая ей на родном языке, что помощь уже в пути и что они должны оставаться на месте и освободить путь для американцев. Когда толпа подчинилась, солдат снова повернулся лицом к Стефану. Дружелюбным, но строгим тоном он приказал:

– Теперь ты – начальник лагеря… Со мной здесь двести немецких пленных. Прикажи им очистить лагерь, сжечь бараки и похоронить мертвых.

…а мертвых было много, добавляет Стефан после долгой паузы в своем повествовании.Все вокруг было пропитано грязью и вшами.

Стефан взял себя в руки и отдал приказы немецким пленным. На уборку и закрытие лагеря ушло немало времени, но, как и в остальном рассказе о самой мрачной главе своей жизни, Стефан не вдается в подробности и не говорит о том, как он воспринял этот необычный поворот событий.

Для меня остается загадкой, как Стефану удавалось сохранять силы. Я полагаю, что этому способствовала добрая доза адреналина, гордость и осознание того, что он в шаге от того, чтобы вернуться домой. Все это удерживало его тело и разум от разрушения.

Я знаю имя капитана не потому, что Стефан его помнит, а потому, что мне попался его рассказ об освобождении Гунскирхена. Читая его, я испытываю своего рода эйфорию: он ссылается на Стивена, человека, который прекрасно говорит по-английски и помогает им осмотреть лагерь. Сборник историй очевидцев, повествующих об освобождении Гунскирхена, описывает некоторые ужасные подробности, которыми Стефан делиться не стал. В предисловии генерала Уилларда Г. Уаймана говорится:

В этой брошюре собраны изобличающие доказательства против нацистских военных преступников, найденные в лагере Гунскирхен, в надежде, что извлеченные в Германии уроки не скоро окажутся забыты демократическими странами или отдельными людьми, которые боролись за свержение правительства, построенного на ненависти, жадности, расовых мифах и убийствах. Это правдивый отчет. Я сам видел лагерь Гунскирхен еще до того, как 71-я дивизия приступила к выполнению своей задачи по освобождению. Ужасы Гунскирхена не должны повториться. Постоянный и честный отчет о совершенных там преступлениях будет служить всем нам напоминанием в будущие годы о том, что свободу и привилегии, которыми мы пользуемся в демократической стране, необходимо ревностно оберегать и защищать.

Другой очевидец, майор Кэмерон Коффман, описывает увиденное им по прибытии в лагерь так:

Маленькая девочка, скорчившаяся от изнурительной голодной боли, жалобно взывала о помощи. Рядом с ней разлагался труп мужчины. Англоговорящий еврей из Огайо пропел «янки наступают» и разразился рыданиями. Еврейский раввин споткнулся о мертвое тело, когда бежал ко мне с силой, которую он, должно быть, берег для прибытия союзных войск. Он

Наши действия зачастую оставляют на земле шрамы, но даже они со временем зарастают. Я смотрю на фотографии Маутхаузена тогда и сейчас, и, хотя это место сохраняется как музей (как напоминание о том, какими мы можем быть в наших худших проявлениях), природа берет свое. На земле, где были убиты и жестоко лишены человеческого достоинства тысячи людей, растет трава. Я смотрю на снимки Гунскирхена: сквозь обсаженную деревьями дорожку пробивается солнце. Это диссонансный аккорд: великолепное высокомерие природы, скрывающее все наши страдания. Выбитая на камне мемориальная доска кажется недостойной того масштаба ужасов, которые здесь происходили.

Только через Гунскирхен прошло около двадцати тысяч заключенных. Подавляющее большинство из них составляла еврейская элита Венгрии: врачи, профессора, религиозные деятели, художники и писатели. По оценкам, около шести тысяч евреев погибли во время маршей смерти из Маутхаузена в Гунскирхен. Из ста девяноста тысяч человек, содержавшихся в концентрационном лагере Маутхаузен, по меньшей мере девяносто тысяч были убиты. Всего за период Холокоста было убито около шести миллионов евреев.

Глава 17. Я лучше вернусь в Венгрию

Американцы были очень дружелюбны и пригласили меня с ними пообедать. Конечно, они не подозревали, в каком голодном состоянии я находился. Они предлагали еду, которая была для меня слишком тяжелой. Но я ел, не зная о последствиях.

Стефана и других выживших отвозят в соседний город для оказания им первой медицинской помощи. Исключительно из лучших побуждений американские солдаты награждают его за старания сытным обедом из блюд американской кухни.

В последующие дни он остается с 71-й дивизией и добровольно помогает. Солдатам нравится Стефан: они предоставляют ему временное жилье, еду, питье и джип, на котором он выполняет их поручения.

Однажды ему поручают отвезти в госпиталь свежую одежду для выживших. Солдат грузит все в джип и дружески похлопывает Стефана по костлявому плечу, после чего исчезает в их импровизированном офисе. Стефан проезжает небольшое расстояние, чувствуя себя свободным и целеустремленным. Выполнив поручение, он решает прогуляться, прежде чем снова сесть в джип. Дойдя до площади, замечает, насколько нетронутым остался центр деревни: аккуратный узор из булыжников на мостовой, корзины с цветами, подвешенные за витиевато украшенными оконными рамами, восьмиугольный фонтан. Его охватывает странное чувство. Что-то в этой тишине и спокойствии вызывает у Стефана тревогу. На мгновение он замирает, вглядывается в окружающую обстановку и прислушивается к тихому щебету птиц на ближайших деревьях. И тут он слышит другой звук – громкий лязг, за которым следует негромкое бормотание, и один из голосов, он уверен, говорит по-венгерски. Похоже, что шум доносится из темной и пустующей на вид церкви на противоположной стороне площади, ее тяжелая деревянная дверь слегка приоткрыта. Повинуясь инстинкту, Стефан быстро идет к церкви. Он вглядывается в темноту и осторожно открывает дверь. Луч солнечного света проникает в проход и падает на скамьи. В жалком закутке за кафедрой прячутся люди. Стефан узнает в них командира Гунскирхена и пару венгерских нацистских офицеров.

Не проронив ни слова, Стефан выбегает из церкви, прыгает в свой джип и мчится обратно, чтобы доложить о них американцам.

Я знаю только, что их арестовали… Остальное мне неизвестно, и я не знаю, что произошло.

Я ищу, кто руководил лагерем во время его освобождения. На австрийском сайте, посвященном Маутхаузену, читаю, что комендант лагеря – Карл Шульц (сайт переводит его служебное звание какChief Assault Leader[16], что кажется вполне подходящим описанием). Естественно, я полна предубеждений, но, когда вижу фотографию его лица, содрогаюсь: у него глубоко посаженные глаза, темные, зачесанные назад волосы и злобный оскал. В Еврейской виртуальной библиотеке я обнаружила судебный документ, датируемый 1948 годом, в котором он упоминается. Из документа следует, что его обвинили в преступлениях против человечества, но осудили всего на пять лет тюремного заключения, начиная с 8 мая 1945 года. Беглый поиск показывает, что Шульц прожил долгую жизнь, по большей части свободным человеком, как ветеран войны с наградами.

Заместителем командира в Гунскирхене является Генрих Хегер. Глядя на его фотографию, я вижу человека с отблеском страха в глазах. Представляю, как он сидит, съежившись, на скамье подсудимых. Генрих Хегер был пойман и отправлен на суд в сроки, которые позволяют предположить, что в тот день Стефан увидел именно его. Он был приговорен к смерти американским военным трибуналом в Дахау и два года спустя казнен. Третьим лицом, ответственным за Гунскирхен на момент его освобождения, является доктор Герман Рихтер, врач лагеря. Рихтер совершил самое бесчеловечное из преступлений, собственноручно убив сотни людей. Предполагается, что в том же месяце он покончил с собой под Линцем. Можно предположить, что за кафедрой стоял именно он. Перепугавшись последствий своих действий и впав в панику, он, возможно, решил взять дело в свои руки.

Я долго, очень долго не получал известий от своей семьи. Наверное, больше года. Я не знаю, выжили они или нет и что с ними произошло.

На следующий день Стефана вызывают в офис американцев. За столом сидит крупный, жизнерадостный мужчина в военной форме. Он указывает Стефану на стул напротив себя и приветливым, звучным голосом приглашает садиться.

– Послушай, Стефан, если хочешь получить гражданство США, ты его получишь!

Откинувшись в кресле, он даже не сразу замечает, что эта новость, хотя и озвученная с благими намерениями, не вызывает ожидаемого ликования. Пытаясь расшевелить Стефана, лейтенант снова наклоняется вперед и объясняет:

– Ты можешь в любой день сесть в самолет… Из Парижа прямиком в Нью-Йорк. Мы организуем для тебя сопровождение в аэропорт, никаких проблем.

Стефан тихо благодарит. Лейтенант смеется.

– Ты хочешь вернуться в Венгрию, да?

Радуясь, что ему больше не придется объясняться, Стефан с облегчением вздыхает и говорит медленно и деловито:

– Я должен вернуться домой и найти свою семью.

Его слова были встречены молчаливым пониманием. Лейтенант, желая сделать для Стефана хоть что-то, отводит взгляд в сторону, а затем шлепает ладонями по столу.

– Вот что я тебе скажу, Стефан. Собери группу людей – всех, кого знаешь, кто тебе нравится и хочет вернуться домой. И я отвезу вас домой.

Как взволнованный ребенок, он быстро добавляет:

– Мы загрузим все необходимое… все, что вам понадобится или что

Я сказал этому человеку, этому чиновнику, что лучше вернусь в Венгрию.

Позже в тот же день Стефан и четырнадцать его выживших товарищей собрались на улице, чтобы встретиться с лейтенантом. Перед ними стоит большая пустая цистерна для воды. Широко улыбаясь, лейтенант подводит Стефана к задней части цистерны. Цистерна тянет фургон, доверху набитый сахаром, папиросами, сигаретами и кофе.

– Это на некоторое время избавит вас от неприятностей, – смеется лейтенант и указывает на сложенные в фургоне коробки.

Все его благодарят, и Стефан обращается к лейтенанту.

– Кстати… – Он понижает голос. – Как насчет русских?

– О, с ними у вас не должно возникнуть никаких проблем. С вами все будет в порядке, бояться нечего. Кстати, я подготовил для вас все документы, документы беженцев.

Все, включая Стефана, продолжают восхищаться фургоном со всем его великолепным содержимым. Волнение перед предстоящим путешествием домой ощутимо.

– Итак, устраивайтесь поудобнее в фургоне. А помимо него для вас есть еще одна машина. – Он поворачивается на месте и указывает на автомобиль.

Сверкая глазами, Стефан обращается к лейтенанту и заявляет:

– Я сяду на крышку цистерны для воды!

Лейтенант смотрит на него в недоумении, нахмурив брови.

– Ну знаете… вернуться в Венгрию с триумфом!

Стефан комично размахивает руками. Лейтенант смеется и протягивает руку, чтобы попрощаться.

– Всего четыреста километров – что может пойти не так? Я сажусь верхом на цистерну…

Так я и сделал!– говорит мне на пленке повзрослевший Стефан.

Я бы хотела, чтобы на этом история закончилась. Это было бы похоже на заключительную сцену одного из детских походов Юлии и Рихарда в кино: герой удаляется из кадра, подняв над головой сжатую в кулак руку, и уносится в закат. Но, безусловно, путешествие Стефана так и не привело его в Голливуд.

Глава 18. Комната без стен

Когда они пересекают реку на юго-востоке Австрии, их останавливают советские солдаты. Стефан восседал на крышке цистерны для воды, и этого, несомненно, было достаточно, чтобы проверить их чудную компанию.

Всем приказано выйти из машин.

– Слезай! Слезай! – кричит охранник, указывая на Стефана, который соскальзывает с цистерны и присоединяется к остальным удрученным мужчинам.

Раздаются сердитые крики, сначала на русском, потом на английском с сильным акцентом:

– Документы! Дайте мне ваши документы!

Стефан отдает все: свою американскую визу, написанное американским командиром письмо, документы беженца, но русские охранники на них даже не смотрят. Они разрывают бумаги в клочья. Мужчинам приказывают построиться в шеренгу. Когда солдаты начинают рыться в грузе, Стефан обменивается с остальными испуганными взглядами: тихое обещание друг другу, что они не попадут в плен.

На пленке голос Стефана звучит взволнованно:

Они отогнали фургон, порвали все наши документы и заставили нас маршировать в неизвестном направлении.

Наступает долгая, напряженная пауза, когда пленка продолжает крутиться, растягивая неизвестность.

Улучив момент, когда солдаты отвлеклись, мужчины бросились бежать. Они разделились и мчались так быстро, как только позволяли их измученные тела. Когда на пленке вновь слышится голос Стефана, он звучит категорично:

Факт остается фактом: я убегал с остальными ДЕВЯТЬ РАЗ между местом, где мы переправились через реку, и Веной, куда я прибыл, не знаю, через сколько дней. Естественно, нам пришлось идти пешком.

Я ставлю кассету на паузу, чтобы обдумать слова Стефана, и невольно представляю себе эту сцену карикатурной, как нелепую игру в кошки-мышки. Полагаю, что в реальности солдаты, которые остановились арестовать Стефана и группу беженцев, вскоре отказались от погони. Эта травмирующая и шокирующая встреча служит тяжелым уроком того, что документы беженцев не гарантируют безопасное продвижение и что, хотя война официально закончилась, несправедливость не прекращается в одночасье. Стефан и его товарищи по побегу справедливо опасались любого человека в форме, с которым им доводилось столкнуться на своем нелегком пути в Вену. Под девятью побегами, скорее всего, имеются в виду девять стычек с солдатами, когда они пересекали занятую советскими войсками территорию.

В Вене Стефан чувствует себя в большей безопасности, хотя она тоже под оккупацией. Они идут по австрийской столице, улицы которой завалены обломками, а подвергшиеся недавним бомбардировкам районы покрыты слоем черной копоти. Наконец, они обращаются за помощью в центр для беженцев. Власти размещают их в гостинице и начинают подготовку новых документов.

Эта фраза бросается мне в глаза. Когда я пишу эту книгу, предоставление беженцам временного жилья является в Великобритании актуальной темой. Я смотрю новости и почти ежедневно вижу репортажи о том, сколько денег налогоплательщиков уходит на размещение беженцев в гостиницах и как это лишает британцев возможности заниматься бизнесом. Эта гнусная риторика тщательно сформулирована власть имущими, чтобы отвлечь внимание от их недостатков и некомпетентности. Их бесчеловечная политика разжигает вековой пожар. Спустя всего два поколения я читаю ту же пропаганду, слышу те же фразы и вижу тот же поднятый широкой общественностью расистский факел, что и мой дедушка при жизни. Мы знаем, к чему это приводит, и все же каким-то образом коллективно решаем игнорировать все знаки, скатываясь вниз по одной и той же темной спирали.

Стефан лежит на односпальной кровати в своем гостиничном номере. Он замечает знакомое ощущение сдавленности в лодыжках, опускает взгляд и видит, что его ноги распухли. Возможно, пеший поход до Вены, думает он, оказался слишком утомительным для его ослабленного организма. Внезапно он чувствует головокружение и покрывается холодным потом. Он закрывает глаза и погружается в глубокий сон. Стефан отдыхает несколько дней, пока не набирается сил, чтобы продолжить свое путешествие. Ему выдают новые документы беженца, в которых на русском и немецком языках четко написано, что он вернулся из концентрационного лагеря.

Тогда я набрался смелости и покинул Вену.

Стефан садится на поезд до Будапешта. Из его воспоминаний складывается впечатление, что он едет один. Остальные выжившие, возможно, раньше восстановились и уехали домой. Он не смеет расслабить ни один мускул. Мир вокруг бешено кружит, в нем царит послевоенный хаос, в воздухе витает угроза анархии и агрессии. Советские солдаты все еще арестовывают австрийцев и немцев, забирая их в качестве военнопленных. Стефан смотрит в окно поезда и думает, что они берут людей наугад. Он наблюдает, как несколько пленных украдкой бросают на пол скомканные листки бумаги – оставленные для близких подсказки, чтобы сообщить, что их забрали. Это заставляет его задуматься о собственной семье. Чем ближе к дому, тем сильнее охватывает тревога при мысли о том,

Поездка в Будапешт, говорит Стефан,прошла без приключений, если можно так выразиться. Я прибыл по плану.

В Будапеште Стефан направляется прямиком в ведомство, специализирующееся на учете граждан во время войны. Он настолько поглощен беспокойством за свою семью и необходимостью выяснить, что с ними случилось, что в полной мере не замечает разрушений вокруг. Прибыв в отделение, он называет свое имя, и его регистрируют как «живого и вернувшегося». Ему требуется вся сила воли, чтобы набраться храбрости и спросить о своей семье.

– О да, они искали вас повсюду, звонили почти каждый день. Они все живы и здоровы.

Все, выдох. Когда мелодия, побродив по гамме, попадает в корневую ноту, мы ощущаем умиротворение. Мы чувствуем себя как дома. Стефан рассыпается в благодарностях, не адресованных никому конкретному. Государственный служащий, привыкший сообщать новости – как хорошие, так и плохие – и реагировать на самые разные эмоциональные проявления, просто улыбается и ободряюще произносит:

– Вам очень повезло.

Стефан уже почти вышел за дверь, когда государственный служащий, отвернувшийся, чтобы просмотреть документы, поднял голову и окликнул его:

– Сэр, не ходите в квартиру ваших родителей на площади Святого Стефана, она сильно пострадала. В настоящее время ваша семья проживает в квартире вашей сестры. Отправляйтесь туда.

Опьяненный хорошими новостями, Стефан не сразу понимает, что полностью потерял ориентацию. Ноги сами несли его к Дунаю, но чем ближе он подходил к реке, тем больше шокировала его степень разрушения. Во время его отсутствия город находился в очаге конфликта. Пятидесятидневная осада Будапешта, прекратившаяся всего за три месяца до возвращения Стефана, была жестокой и унесла жизни сотен тысяч людей. Растерянный и ошеломленный, он шел по улицам, заваленным обломками, и вдоль Дуная, мимо рядов разрушенных зданий. Он дошел до места, где когда-то находилась переправа, и увидел остатки моста, наполовину погруженные в мутную воду. Вокруг безвольно свисающих тросов плавали вздувшиеся трупы.

Все семь мостов, соединявших две половины города, были разрушены в ходе боев. После того как оккупированная немцами Венгрия окончательно капитулировала, советские солдаты призвали венгерских мужчин призывного возраста соорудить временный понтонный мост, чтобы воссоединить Буду и Пешт. Стефан прошел по нему, осторожно переставляя ноги, пока наконец не ступил на левый берег Дуная.

Идя к квартире Энни он прошел мимо площади Святого Стефана и, не удержавшись, стал рассматривать разрушения. Первое, что увидел, – крыша базилики Святого Стефана, стены и башни которой были сильно повреждены. Он повернулся направо, к дому, в котором жили родители, и посмотрел вверх. Вся внешняя стена отсутствовала, и дом демонстрировал прохожим свои внутренности. Стены почернели от пепла, а все оставшиеся внутри вещи, которые не успели украсть до бомбардировки, были сожжены или уничтожены… кроме одной. В дальнем левом углу стоял он, рояль «Блютнер». Невредимый, он вызывающе поблескивал и с теплотой встречал своего вернувшегося владельца.

Это было довольно забавное зрелище – комната без стен и только рояль, горделиво стоявший в одиночестве. Стефан невольно рассмеялся, подумав о прекрасной абсурдности этого зрелища. Он на мгновение забыл о слабости своих исхудавших мышц и о напряжении в затекших ногах. Он не испытывал ничего, кроме чистой, безудержной радости, и гордился тем, что его любимый инструмент, очевидно, не менее стойкий, чем его музыкант.

Она открыла дверь и увидела меня. Естественно, радость тут же сменилась испугом.

Стефан подходит к дому Энни. Входная дверь открыта, он медленно и решительно поднимается по лестнице. Стучит в двойную деревянную дверь. Энни открывает, на руках у нее новорожденная малышка Юдит. При виде брата у нее перехватывает дыхание. По квартире рикошетом, от Энни к сидевшим в столовой за ее спиной Катице и Адалару, разносится ласкательный вариант его имени – «Писта!». Родители вскакивают и бегут к двери. Стефан переступает порог и падает.

Глава 19. Все вместе

Я не знала Стефана, зато помню бабушку Эдит. Я знаю, каково это – находиться рядом с ней, в ее теплой, элегантной компании. Ее волосы всегда были уложены безупречными серебристыми волнами, а сама она всегда была изысканно одета. Даже на меня, маленькую, ее особенные манеры и чувство стиля производили неизгладимое впечатление. Она была совершенно очаровательна, и у нее был звонкий и восхитительный девичий смех.

Несмотря на то что бабушка всегда была мягкой и приятной, иногда она казалась подавленной в присутствии маленьких детей. Я и мой двоюродный брат играли под роялем «Блютнер», и она от этого испытывала стресс. Она блистала за обеденным столом, баловала нас своими вкуснейшими, сытными, венгерскими блюдами и пыталась научить меня, нерадивую шестилетку, правильно нарезать тосты.

Как и Стефан, по-английски она говорила с сильным венгерским акцентом. Ее акцент был сладким и напоминал пение птицы. Иногда она выражалась по-венгерски, и эти непроизвольные фразы выделялись на фоне ее иммигрантского английского. Я помню, как она, обхватив руками свое красивое, овальное лицо, восклицала:O Istanem!(«О Боже мой!»).

Десять лет назад мои родители нашли документ – напечатанный на машинке текст, составленный Эдит. Я отчетливо помню, как на Рождество мы собрались в уютный кружок на полу в гостиной: я, мама, папа и сестра. Это было невероятно трогательно: вместе читать рассказ бабушки об ужасах, через которые прошла моя семья.

Этот текст, длинное письмо, было адресовано ее брату, который после учебы в Лидсе поселился в Англии, пропустив войну на родине. Письмо было написано 10 марта 1946 года. Эдит только что пережила столько горьких потрясений, что поразительно, как ей удалось описать все ужасы так красноречиво и даже поэтично. Мне и тогда было больно читать это письмо, но теперь, когда я прожила большую часть жизни, испытала горе и слишком хорошо осознаю страшный исторический контекст ее рассказа, письмо ранит мой разум так же сильно, как и сердце.

Письмо Эдит я привожу здесь почти полностью. Оно изобилует деталями и слишком пронзительно, чтобы их опускать. Это ее история, история Ласло, ее детей Элизабет и Петера (которых она называет их венгерскими прозвищами «Мучи» и «Пистике») и ее семьи. Цель письма становится очевидной ближе к концу: Эдит написала его, чтобы попросить помочь вывезти ее и ее семью из Венгрии.

Мой дорогой брат!

Я с радостью прочла твое письмо от двенадцатого февраля,

Мы счастливы знать, что ты не пострадал и тебе не пришлось пережить ужасы, которые выпали на нашу долю. Жизнь избавила тебя от этого, тебе помог Бог, и у тебя все сложилось так, как ты планировал. Ты представить себе не можешь, как мы гордимся тобой и тем, что ты сумел создать свое будущее и организовать свою жизнь в чужой стране без чьей-либо помощи и содействия.

Я хочу описать тебе все, что произошло с нами с тех пор, как мы расстались. Это будет нелегко, но я постараюсь. Когда началась война, у нас были свои тревоги и дурные предчувствия, но мы не очень-то боялись, знали, что мы молоды, и надеялись, что Бог нас не оставит.

Лаци призвали в армию в сентябре 1940 года. Он три месяца служил в Трансильвании, а я во время его отсутствия вела дела. Для меня это не составляло большого труда, потому что я уже освоила все рутинные действия и до некоторой степени вникала в бизнес, так как постоянно находилась в магазине. В декабре Лаци демобилизовался из армии, и все пошло своим чередом. Однако к тому времени антиеврейские настроения начали приобретать серьезные очертания, один за другим стали выходить строгие указы. В августе 1941 года, несмотря на все наши ходатайства и борьбу, нас лишили права заниматься оптовыми продажами текстиля. Все наши запасы изъяли. Они завладели ими и передали христианским оптовикам по ценам гораздо ниже реальной стоимости. Вряд ли я смогу описать, какие серьезные финансовые потери мы понесли. Это была первая звонкая пощечина, и она досталась нам лишь потому, что мы евреи. Это означало, что с текстилем для нас все кончено. У нас оставались тесьма, драпировки и ковры. Ими мы пока еще могли торговать, поскольку этого правила не касались. Можешь себе представить, как трудно было Лаци так быстро перестроить весь бизнес. Но он не был бы Ласло Шомодьи, если бы испугался. Он работал больше, чем когда-либо, и бизнес расширился. Как будто Бог решил позаботиться о нас заранее, чтобы нам было на что жить в течение следующих четырех-пяти лет. Но не буду предвосхищать события. Все, что было хорошего в моей жизни, закончилось. Дорогой мой, я была очень счастлива: дети прекрасно росли и развивались, Лаци успешно работал, у нас был прекрасный дом, и отец гордился нами, потому что мы так славно живем. Разве бывает большее счастье? Не бывает ведь, верно? У меня было все. И я всегда молила Бога не лишать меня этой прекрасной счастливой жизни.

Его снова призвали, и 26 ноября его повели на верную смерть. Мы уже тогда прекрасно понимали, что тот, кого заберут, оттуда не вернется. Это не было секретом. Очевидно, что цель заключалась в истреблении евреев. Моя голгофа началась, когда я в последний раз увидела его в вагоне, когда его увозили. Это было ужасно. Я не могу описать, как сильно я страдала вначале. Но, несмотря ни на что, во мне теплилась надежда. Он был сильным и торжественно обещал мне, что вернется, даже если ему придется пересечь Китай. Эти его слова до сих пор звучат в моей голове.

После этого моей единственной радостью стала работа, не считая, конечно, детей. Я с головой ушла в бизнес и стремилась доказать, что могу стоять на своем. Я хотела доказать, что достойна Лаци, чтобы он мог мной гордиться, когда, с Божьей помощью, вернется домой. Я очень много работала, и все шло, как если бы он был рядом. Отец мной гордился. А люди не переставали удивляться, как мне удается управлять таким большим и серьезным предприятием. В то время наш бизнес все еще оставался большим и серьезным. Конечно, мне это давалось вовсе не так легко, как казалось людям: у меня не было ни помощи, ни поддержки. Дорогой мой, пожалуйста, восприми это именно так, как я пишу: у меня не было ни помощи, ни поддержки. Рядом со мной не было никого, кто мог бы дать мне совет.

В 1943 году фронт полностью развалился и я начала сильно беспокоиться за Лаци, потому что с января не получала от него никаких вестей. Тогда я отправила тебе телеграмму с просьбой попытаться навести о нем справки, но уже тогда я чувствовала, что он, возможно, попал в плен.

Вот так, в тревогах и печали, прошел 1943 год. Увы, последующие годы показали, что это еще были не тревоги. Никогда бы не поверила, что у меня могут быть более глубокие страдания и страхи, чем из-за того, что рядом со мной нет Лаци! Но именно так и произошло. Насколько тебе известно, 19 марта 1944 года на нашу территорию вторглись немцы, и это ознаменовало конец спокойной и безопасной жизни. От нашей личной свободы не осталось и следа. Дорогой, я никогда не смогу описать тебе, а ты никогда не поймешь (слава Богу!), что значит жить под немецкой гегемонией. Только тот, кто это пережил, в состоянии оценить тот страх и те страдания. А человек со стороны, даже наслышавшийся обо всем этом, не сможет составить себе представление о ситуации. Тут-то и начались настоящие страдания: каждый день вводились новые постановления, которые постепенно лишали нас всего нашего имущества. Все началось с того, что в апреле прошлого года нам пришлось закрыть помещение и оставить весь товар в том виде, в каком он был. Представь, как болезненно я все это восприняла. Результаты упорного труда оказались уничтожены и превращены в ничто.

Больше всего мне не хватало самой работы. Было ужасно вставать по утрам и не идти на работу, а сидеть дома взаперти, поскольку за указом о ношении желтой звезды последовал и другой указ, ограничивающий выход на улицу. Отныне ходить по городу разрешалось только с 11 утра до 2 часов дня. Даже мои дети вынуждены были носить звезду, потому что им уже исполнилось шесть лет. За этим последовали предписания, касающиеся квартир. Определенные дома выделили как «еврейские жилища», и сами здания тоже пометили звездой. Дом 12 по улице Фалька Микши, где мы в то время жили, стал одним из таких домов-звезд. Поскольку у меня была четырехкомнатная квартира, мне пришлось принять еще три семьи; в каждой комнате обитало по десять-двенадцать человек. Это было жутко. Возможно, это была самая мягкая из пыток, но тогда

Тем временем наступило лето, и мы жили в полной неопределенности, не зная, что нас ждет. Началась депортация евреев из провинций, и мы с трепетом узнали, что наших родственников и знакомых вывезли в Германию. Семьдесят-восемьдесят человек, запертых в одном железнодорожном вагоне: как сложится их судьба, мы тогда не знали. Мы понимали, что, если нас не спасет какое-то чудо, та же участь постигнет и нас, и мы отчаянно пытались найти (в буквальном смысле хватаясь за каждую соломинку) способ спасти свою жизнь.

Кто-то приобретал фальшивые личные документы и скрывался. Сделать это было нелегко. Для этого приходилось идти на огромный риск, ведь если бы кто-то узнал их, что-то заподозрил, на них донесли, а это означало бы конец. Хотя риск был велик, он того стоил, потому что надежды выиграть игру честным путем почти не осталось. Я постоянно ломала голову над тем, как защитить детей, чтобы хотя бы они остались живы. В то время я все еще надеялась, что с Божьей помощью Лаци вернется в конце войны и найдет детей. В тот момент ситуация была такова, что, если Лаци сидел в тюрьме, он, вероятно, находился в лучшем положении, чем мы. Как и ты, мой дорогой; мы с тоской думали о тебе, о том, как удачно ты оказался там и ни о чем не подозревал. Мы радовались, что хотя бы ты выживешь, единственный из нашей семьи.

После тягостных раздумий я решила отправить детей за город с фальшивыми документами. За деньги я раздобыла для них документы, подтверждающие, что они христианской веры. Я научила их откликаться на новые имена. Они такие умненькие и так прониклись ситуацией, что мне это не составило большого труда.

Дядя порекомендовал мне человека, который был готов взять их к себе за деньги. Для меня это было трудное решение, но поскольку выбора не было, я согласилась и рассталась с ними. Мое сердце обливалось кровью. Я полагала, что в деревне, на свежем воздухе, им будет лучше, чем сидеть взаперти в комнате, что они будут лучше питаться и, самое главное, у них появится шанс выжить. К сожалению, поехать с ними я не могла, поскольку мои черты лица вызвали бы подозрения. Местная жандармерия, которая следила за каждым, кто казался хоть немного подозрительным, обнаружила бы еврейское происхождение, и я, таким образом, создала бы проблемы для детей. Сами они совсем не похожи на евреев, и, надеюсь, Бог их защитит.

Я рассталась с ними в июне и пошла работать на фабрику, которую объявили военным предприятием. Отец, мать, дядя и тетя тоже работали там. Мы все считали, что на тот момент это было самое надежное убежище. Хочешь узнать, чем я занималась? Я работала на кухне, представляешь? Тетя была главным поваром, а я вместе с четырьмя другими кухарками ей помогала. Там царили настоящая военная строгость и дисциплина. Мы жили в общих помещениях и спали на соломенных мешках. Нас запирали, как в военных казармах. Готовили на семьдесят человек, рабочих и руководителей. Отец и дядя были такими же работниками, как и мы, с той лишь разницей, что им предоставили отдельные спальные комнаты, по четыре человека в комнате. Иногда мы незаметно пробирались к ним и тайком съедали несколько вкусных кусочков, которые контрабандой доставляли для отца и дяди на фабрику. Но эта относительно спокойная жизнь продолжалась недолго. Когда первых евреев Будапешта собрали и депортировали в железнодорожных вагонах, мы жутко испугались и с разрешения начальника цеха покинули фабрику. И правильно сделали, так как через несколько недель все еврейские рабочие и их еврейское начальство завода были депортированы.

Лето 1944 года закончилось сильными волнениями. Дети оказались в опасности, и их вернули мне. Жандармы осмотрели моего Пистика, у них возникли подозрения, и детям пришлось удрать, чтобы избежать встречи с жандармами. Представь, какие эмоции я пережила, пока дети снова не оказались рядом со мной. В то время я жила с мамой, и, не будь ее рядом, я бы сошла с ума. Все это время мы переживали страшные воздушные налеты. Думаю, мне не нужно вдаваться в подробности, ведь у тебя был схожий опыт. В некоторые дни мы переживали от четырех до пяти налетов, в результате которых обрушивались целые ряды зданий.

Страданиям не было конца. Я кратко опишу наше финансовое положение. Нам пришлось сдать все драгоценности и ценные вещи или, по крайней мере, их задекларировать. Например, как я уже упоминала, наш бизнес конфисковали вместе со всем имуществом, зданиями и всем остальным. Все это нужно было задекларировать, а значит, ничем нельзя было пользоваться и уж тем более продавать. На что же мы жили более полугода? Немного денег я припрятала у одного моего сотрудника-христианина, и он приносил мне деньги, когда я в них нуждалась. Кроме того, банк, в котором был открыт предпринимательский счет, имел право ежемесячно перечислять очень скромную сумму с «замороженного» счета. Этих денег хватало нам на то, чтобы не умереть с голоду. Кроме того, большую часть своих драгоценностей я разместила у разных друзей и знакомых, и когда сталкивалась с большими расходами, то покрывала их, продавая что-нибудь.

И вот наступило 15 октября. То, что происходило до этого, было детским лепетом и праздником по сравнению с тем, что ожидало нас после. Поверь, все, что мы пережили до тех пор, было ужасно и страшно, но пойми: даже ужасное может стать еще хуже. Пятнадцатого октября Венгрия намеревалась капитулировать. Хорти заявил, что мы больше не будем воевать, что немцы ввели нас в заблуждение, русские подошли к нашим границам, нам с ними не справиться, а Германия помогать не станет. Поэтому мы готовы сложить оружие. Как же мы были счастливы! Господи, мы верили, что все наши страдания из-за войны закончились, по крайней мере, для нас. К сожалению, это было не так. Как же мы были разочарованы, как напуганы, когда услышали по радио сообщение о том, что немцы передали всю власть и руководство партии «Скрещенные стрелы» и теперь они продолжат борьбу. Вот так вся страна была разорена, лишена всего, а евреи, те немногие, кто еще оставался в живых (в провинции евреев не осталось, и лишь небольшая горстка жила в Пеште), были депортированы или попросту убиты. Началась борьба за жизнь. Мы метались туда-сюда, как загнанные дикие звери. Мы не знали, что делать. Несколько зданий были отведены под приюты

Так я надеялась спасти их жизни. Я ни на секунду не верила, что нас пощадят, раз мы живем в защищенных домах. Казалось, что это переходный этап, нужно подождать и посмотреть, что будет дальше. Сорок человек жили в этом приюте в трехкомнатной квартире, и мы с трепетом ждали дальнейшего развития событий. Мама занималась кухней. Мы вместе готовили для всех. Мать все очень грамотно организовывала. Это было нашим единственным занятием, и за ним мы проводили все свое время.

Когда-то у меня был очень достойный помощник в нашем бизнесе. Он был честным, надежным, простым христианином, отцом двоих детей, и он очень мне помогал, всегда снабжал нас едой, даже когда нам уже запрещалось общаться с представителями христианской веры. Этот мой помощник по имени Джено приходил каждый день. Он постоянно говорил, что предоставит мне христианские документы и что мне придется скрываться, так как я должна спастись ради своих двоих детей. Я должна остаться в живых, потому что Лаци вернется, и он должен найти нас среди выживших. Он любил Лаци и хотел спасти всех нас любой ценой. Я не верила до конца в его предложения и не чувствовала в себе силы вступить в опасную игру. Но постепенно я осознала, что он прав и нет другого выхода, кроме как последовать его совету. Через несколько дней он принес мне документы своей родной сестры, свидетельство о браке своих родителей и свидетельство о крещении своих родителей. Это были превосходные документы, лучшее, что можно было получить. Я не знала, что делать. У дяди была невестка-христианка, которая согласилась, чтобы я жила у нее на правах арендатора под псевдонимом. И поскольку все было хорошо подготовлено, мне ничего не оставалось, как собраться с духом и скрыться. Вечером 1 декабря я тайком сбежала из приюта, в котором прожила две недели. Даже мама об этом не знала. Она была на кухне и готовила ужин. Я до сих пор слышу ее голос, когда выскальзываю из коридора: «Эдит, Эдит, где этот несносный ребенок? Кто-нибудь ее видел?» Это были последние слова, которые я от нее услышала. Это было ужасно. Я едва не разрыдалась. Но я никак не могла подойти к ней и попрощаться, потому что остальные бы заметили и мой план бы провалился. Вот так я ее оставила. В тот момент я не знала, что больше никогда ее не увижу. Очень часто, вспоминая об этом, я испытываю угрызения совести и виню себя. Я все думаю, что если бы я ее не оставила, то бедняжка, возможно, была бы еще жива и ее не забрали. Выходит, я стала причиной ее несчастья. Но, опять же, пути Господни неисповедимы, и кто знает, выжили бы мы, если бы я не сбежала. Одно можно сказать точно: она знала о моих планах и всегда уговаривала меня уехать ради детей и не переживать за нее, потому что она все равно бы там не осталась. Бабушка с семьей жила в закрытом доме на улице Татра, дом 6, мама собиралась переехать туда. И мы сами жили неподалеку от них. Но прежде чем описать трагедию мамы, я должна рассказать, что случилось с евреями, пока мы жили в приюте. Еще до того, как мы туда переехали, через несколько дней после 15 октября к власти пришла партия «Скрещенные стрелы». Из еврейских домов были отобраны все мужчины в возрасте от шестнадцати до шестидесяти пяти лет. Я уже упоминала, что евреям полагалось жить в специальных домах, помеченных желтой звездой, поэтому найти их и собрать в кучу не составляло труда. Естественно, они могли взять только тех, кто еще оставался в живых, поскольку большинство возрастных групп, в основном от восемнадцати до сорока и даже пятидесяти, были призваны раньше. Частично их забрали на советский фронт в 1942 году, а позже их отправили на принудительные работы в Венгрии. Забрали даже тех, кому посчастливилось вернуться. Другими словами, всех мужчин увезли в железнодорожных вагонах, а многих увели пешком. Всех их вывезли из страны. Затем они попали в нацистские лагеря смерти, где большинство из них погибло. Следующий шаг касался женщин в возрасте от восемнадцати до сорока лет. Все должны были уйти, и тот факт, что я осталась на месте, можно считать исключительной удачей. Излагать все подробности я не стану, это слишком долго. Этих несчастных женщин тоже вывозили из страны, частично выводили пешком, частично заталкивали в железнодорожные вагоны, как и мужчин. Их местом назначения тоже были немецкие лагеря смерти. Возможно, ты о них слышал.

Девяносто процентов еврейского населения было вывезено в октябре-ноябре. Те немногие из нас, кто жил в укрытиях, на какое-то время избежали худшего. Но бандитам из «Скрещенных стрел» все было мало. Только мы обустроились в укрытии, как они начали освобождать здание и выводили людей одного за другим. Некоторых увезли в гетто. К тому времени гетто уже было создано и располагалось между улицей Киралы, Карольским кольцом, кольцом Эржебет и улицей Дохань. Эта территория была отведена под гетто: туда должны были переехать те, кто еще оставался дома и не жил в приютах. В основном это были старики и все те, кто по воле случая остался в стороне от общей массы, от тех, кого увозили. Когда я осознала, что проживание в закрытом доме не гарантирует никакой защиты, я решила уйти, но подумала, что как-нибудь раздобуду документы и жилье для мамы, чтобы спрятать и ее. Но после моего бегства у мамы не было желания оставаться. Она во что бы то ни стало хотела переехать к бабушке. И когда через несколько дней я отправила к ней тетю Йолан (это была христианка, невестка человека, у которого я тогда жила), мама уговорила ее поехать с ней на

К сожалению, нам пришлось пожить у Джено больше месяца, так как мостов не было, а переправляться через реку на лодке было опасно. Но я начала получать кое-какие вести из дома. Я узнала, что с отцом и семьей все в порядке, что мой офис полностью разграблен, а моя квартира, хотя и пострадала от взрыва, все еще на месте, и мне не о чем беспокоиться. Семья терпеливо нас ждала. Для них жизнь в Пеште начиналась заново: нам рассказали, кто выжил, а кто исчез. Только о маме не было никаких новостей, и меня это беспокоило. И лишь накануне того дня, когда я наконец смогла перебраться на другую сторону, Джено сказал, чтобы я ее не искала, так как в декабре ее депортировали. Вот так я и узнала… Понимаешь, что я чувствовала? Она была и твоей матерью, но, пожалуйста, не осуждай меня. Я любила ее больше, и ее потеря причинила мне много боли. И пока я жива, я буду испытывать угрызения совести за то, что, возможно, пожертвовала ее жизнью, чтобы спасти свою. Я ее бросила. Если бы я этого не сделала, мы обе могли бы остаться в живых. Как я узнала позже, из того приюта никого не забирали. Люди либо сбежали, как я, либо остались там, и тех, кто остался, освободили. Разве мог кто-то предвидеть, чем все обернется?

Папа тоже сильно страдал. Кажется, он писал тебе, что скрывался у тети в Пеште. Их схватили бандиты из партии «Скрещенные стрелы» и отвели в один из своих домов, где тетя покончила с собой. Отец спасся чудом, но ты не представляешь, в каком состоянии он был… Когда мы впервые встретились, он так ослабел от голода и побоев, что еще долго не мог встать на ноги. Но прошло время, наступила весна, и «радость жизни» вернулась. Я вернулась к работе. Открыла свой разграбленный магазин, где среди мусора обнаружила несколько ценных вещей, остатки моих огромных запасов. Я начала заново отстраивать мой крошечный бизнес, и я была свободна. Могла ходить где угодно и сколько угодно. Никто не останавливал меня на улицах для проверки, не спрашивал, почему я не ношу желтую звезду. Люди начали забывать об ужасах прошлого. Мы с нетерпением ждали возвращения тех, кто был депортирован. К сожалению, их вернулось очень мало, и никаких новостей о маме мы не получили. Меня огорчало и то, что и о заключенных нам ничего не удалось узнать. Постепенно жизнь вошла в прежнюю колею. К концу мая у нас снова появилось электричество. К июню мы провели на кухню газ. Стали ходить трамваи, погрязший в руинах город постепенно восстанавливали. Только наши сердца никак не могли обрести покой. По улицам бродило столько несчастных людей. Кажется, что пострадали все. У одной пропал без вести муж, у другой родители, у третьей дети. Многие остались совершенно одни. Я благодарю Бога за то, что он спас моих детей и отца. Но мы никогда не примиримся с потерей нашей дорогой мамы. Разве тебя удивляет, мой дорогой, что после всего вышесказанного я прошу тебя (в том, моем, первом письме) помочь нам отсюда уехать? Разве можно быть счастливыми здесь, где каждое здание, каждая улица пропитаны горькими воспоминаниями? Я вынуждена каждый день ходить по улице Татра и думать о том, что бедную маму увезли прямо отсюда на смерть. Я вынуждена смотреть в воды Дуная, ставшие могилой для стольких несчастных, и жить среди убийц, преступников, которые разгуливают на свободе, поскольку лишь немногих из них поймали и казнили. Как это вынести? Стоит ли здесь жить? Стоит ли создавать здесь новое существование лишь для того, чтобы через несколько лет его у меня снова отняли? Уверена, тебя не удивляет, что мне хочется покинуть это место. Уехать в любую точку мира, где нас примут, где я буду честно работать, как и здесь, и где смогу вырастить детей. Меня здесь ничто не держит. Здесь нет даже могилы, на которой я могла бы поплакать. Одному Богу известно, где похоронена моя бедная мать. Я до сих пор не знаю, жив ли мой муж, или он тоже покоится где-то в русской земле. Я ничего не знаю и ни на что не надеюсь, кроме как на то, что с Божьей помощью мне удастся отсюда выбраться. А теперь мне пора заканчивать. Прости меня, мой дорогой, прости, что этот рассказ получился таким долгим. Я многое оставила за скобками. Я могла бы написать вдвое больше. Тем не менее я писала это письмо целый месяц и сделала минимум пять подходов, потому что в моей жизни трудно выделить время для таких занятий. Сейчас почти полночь. Я с ног валюсь от усталости, а утром рано вставать. Я боюсь, что это письмо окажется тяжелым и не дойдет до тебя. Будем надеяться, что оно все же дойдет. В

Я часто думаю о матери Эдит, моей бедной прабабушке Илоне. В юном возрасте я узнала, что она погибла в концлагере Берген-Бельзен. Мне не дает покоя мысль о ее беззащитности и невинности. Я представляю себе близорукую, добрую, безобидную женщину. Она идет с улыбкой по улице и попадает прямо в руки эсэсовцев. Ее близорукость была вызвана редким наследственным заболеванием глаз. Я унаследовала это заболевание и прекрасно ее понимаю: я тоже не могу разобрать, кто идет мне навстречу – друг или враг.

Мы знали только эту историю, и у нас никогда не было конкретных доказательств того, что случилось с Илоной в концлагере. Помню, однажды мама смотрела документальный фильм о Холокосте. Вдруг она вскочила с дивана и схватила пульт. Громко воскликнув от удивления, она поставила передачу на паузу: «Смотрите!» – воскликнула она, широко раскрыв глаза. На экране застыл список имен, список погибших в Берген-Бельзене. Здесь, в середине алфавитной колонки, указано ее имя: Райх, Илона (Будапешт).

* * *

Слава Богу, что наша семья сохранилась в целости и сохранности, и после окончания войны мы все воссоединились.

Тот факт, что вся семья Стефана пережила войну, можно назвать настоящим чудом. Примерно в то же время, когда его отправили в гетто Шопрона, Лорант и Георг попали на работу в будапештский аэропорт имени Ференца Листа. Когда Германия вторглась в страну, их группу принудительного труда расформировали, но по пути обратно в квартиру их сестры, где к этому времени находились остальные члены семьи, их арестовали члены партии «Скрещенные стрелы» и повели на железнодорожный вокзал Будапешт-Йожефварош, где венгерских евреев сажали в поезда и отправляли в Освенцим.

Лорант и Георг оказались одними из немногих счастливчиков, которым удалось сбежать из поезда. На этом этапе конфликта филантроп Рауль Валленберг и его люди пытались уберечь от депортации как можно больше венгерских евреев. Они стояли среди солдат «Скрещенных стрел» на вокзале и в буквальном смысле вытаскивали людей из поезда перед отправлением. В их юрисдикцию входило забирать любого, у кого были безопасные документы. У Лоранта такие бумаги были, а у Георга – нет. Подробности остаются неясными: но то ли благодаря успешной мольбе, то ли настойчивости, то ли наглости, то ли простому везению, но обоих братьев высадили из поезда.

Чудом спасшись, Лорант и Георг добрались до квартиры своей сестры в специальном еврейском убежище на улице Катона Йозефа. Вместе с другими жильцами дома семья пережила оставшуюся часть войны, ютясь в подвале здания: Катица, Аладар, Лорант, Георг, Энни, ее муж Юзеф и их малышка Юдит. Даже во время самых жестоких бомбежек им приходилось сохранять тишину и бдительность, поскольку иногда солдаты «Скрещенных стрел» врывались в дома с целью украсть деньги, часы и все остальное, что попадалось под руку. Припасов было мало, а выбираться на улицу в поисках еды было слишком рискованно. Однажды, когда рядом с домом от бомбы погибла лошадь, они пошли на риск. Они так изголодались, что, вооружившись кухонными ножами и ведрами, выбежали на улицу и разделали убитое животное на куски, а потом отнесли их в подвал и там приготовили. Однажды в дверь подвала постучали. Открыв ее, они увидели русского солдата с мешком за плечами. Когда он открыл мешок, достал большую темную буханку хлеба и протянул им, они поняли, что война точно закончилась.

Юдит была слишком мала, чтобы запомнить бурное начало своей жизни в подвале еврейского убежища. Но несмотря на это она всегда осознавала, насколько необычным было то, что ее семья осталась целой и невредимой. Из всех еврейских детей в ее школе в Будапеште только у одного мама и папа пережили войну. У меня в голове не укладывается, в какие неспокойные времена довелось родиться Юдит. Она появилась на свет в октябре 1943 года и первые полтора года своего существования провела в борьбе за выживание.

Во время одного из наших разговоров я воскликнула:

– Ничего не скажешь, вот так начало жизни!

– Да, – улыбнулась она в ответ, слегка пожав плечами. – Зато у меня есть моя жизнь!

А после небольшой паузы добавила:

– Нам очень повезло.

Глава 20. Какими мы были людьми?

Должен отметить, что мой вес снова снизился до сорока двух килограммов, так что за три года я дважды резко терял в весе.

После обморока Стефана срочно доставили в больницу. На этот раз его семья была рядом. Его состояние оценивалось как критическое. Помимо желтухи и высокой температуры, у него появились загадочные желто-розовые круги по всему телу. Поначалу врачи не могли их объяснить. Круги покрыли живот и спину, их размер варьировал от 6 до 20 сантиметров в диаметре. Стефан обращался к разным врачам, чтобы они поставили правильный диагноз и определили характер его странной сыпи. В конце концов американский врач сообщил ему, что это последствия сильнейшего голодания и крайнего истощения, которому Стефан подвергался в лагере. Тяжелая, жирная пища, которой его из лучших побуждений угощали солдаты сразу после освобождения, разрушила его организм и вызвала редкое нарушение.

Младший брат Стефана, Георг, встретился с Эдит вскоре после его поступления в больницу и сообщил ей как о возвращении Стефана, так и о его критическом состоянии. Она начала регулярно его навещать. Связанные страстным желанием выжить, Стефан и Эдит постепенно сближаются. Все девять месяцев, что он восстанавливается в больнице, Эдит заботится о нем, приносит ему домашнюю еду и составляет компанию. Они рассказывают друг другу истории, делятся радостями и горестями и, прежде всего, желанием начать все сначала.

Чувства, которые Эдит испытывает к Стефану, вступают в противоречие с чувством горя и утраты, которое она переживает по поводу Ласло. Ее любовь к нему так очевидна в письме. Чем больше она поддается своим чувствам к Стефану, тем меньше у нее остается надежды на то, что муж вернется. Как бы то ни было, Ласло навсегда останется связанным с ними двумя.

Эдит отправляет письмо своему брату, а потом встречается со Стефаном в больнице в день его выписки. Я понимаю, почему она не упомянула об их отношениях. Они просто были слишком новыми и незначительными в общей картине вещей. После того как она на протяжении всей войны не общалась с братом, ей нужно было рассказать ему о стольких ужасах и страданиях, что было бы неуместно докладывать ему о зарождающемся романе.

Напоследок врачи посоветовали Стефану придерживаться мясной диеты, чтобы бороться с сыпью и продолжать восстанавливать силы.

– Если хочешь отведать отличные мясные блюда, – щебечет подслушавшая совет доктора Эдит, обнимая Стефана, когда они вместе отправляются на последнюю прогулку по территории больницы, – у моего дяди есть ресторан на холмах! Почему бы нам не сходить туда вместе? Все будет за счет заведения, и, насколько я помню, у них даже есть рояль.

– Было бы здорово, – улыбается он.

Музыка и память неразрывно связаны между собой. Мелодия проникает сквозь время и возвращает слушателя в тот период, когда он ее впервые услышал. Иногда песни – это единственное, что остается у нас от утраченной любви.

Королевства Венгрия (или «эпохи Хорти», как ее часто называют в учебниках истории) больше нет. Оно распалось, и вместо него 1 февраля 1946 года в городе Дебрецен была основана Вторая Венгерская Республика. Новое правительство состоит из непростой коалиции: Независимой партии мелких землевладельцев и Венгерской коммунистической партии. Хотя на выборах 1945 года первая получила явный перевес голосов, в сложившихся условиях было решено, что ключевые посты в кабинете министров займут члены просоветской коммунистической партии. С этой выгодной точки Венгерская коммунистическая партия продолжала успешно подрывать авторитет своих оппонентов.

Стефан не может вернуться домой. Его холостяцкую квартиру заняли: нацистский офицер, уверенный, что хозяин не вернется, просто забрал ее вместе с мебелью и всем остальным. С помощью Эдит Стефан затевает длительный судебный процесс, пытаясь вернуть квартиру. А пока живет у родителей в их временном жилье, поскольку их разбомбленная квартира по-прежнему непригодна для обитания. Зато в ней терпеливо стоит рояль «Блютнер». Но нет худа без добра: Стефан оказался гораздо ближе к Эдит, которая живет с отцом в его квартире, вместе с двумя детьми и маленьким роялем, всего в паре улиц от него.

– Давай, играй! Пожалуйста, – упрашивает его Эдит, заметив, что Стефан перестал прислушиваться к ее речи и вместо этого внимательно разглядывает инструмент.

Стефан не колеблясь делает шаг вперед и, проходя мимо нее, слегка сжимает ее ладонь. Придвигает к себе табурет и садится. Он обеими руками осторожно поднимает крышку инструмента и смотрит на черно-белые клавиши. Проводит большим пальцем по слегка затертой средней «до». Он вдруг сомневается, не знает, что играть, с чего начать после стольких лет.

Стефан решает, что Шопен подойдет для этого случая как нельзя лучше – вальс в память о детстве, чтобы вновь погрузиться в себя. Он поворачивает голову, улыбается Эдит и опускает руки на клавиши. Он играет вальс «Минутка» – мелодию, которой научила его мама. Она обычно играла триоли для левой руки, а он растягивал свои маленькие пальчики и наигрывал мелодию для правой руки так быстро, как только мог. На этот раз он не торопиться и набирал скорость постепенно, по мере того как в нем росла уверенность в себе.

В последующие месяцы Стефан провел за этим роялем много времени. Эдит, а иногда и маленькие Петер и Лиз были его слушателями. Более полувека спустя Петер все еще вспоминал некоторые мелодии, сочиненные и сыгранные здесь, например, песню о любви «Огненно-красная роза» (Fire Red Rose).

Ранней весной 1946 года я регулярно ходил в магазин мамочки [Эдит], просто чтобы побыть с ней.

18 мая 1946 года должно было стать счастливым днем. Стефану исполняется 39 лет, и в этом году, как ни в один из предыдущих дней рождения, достойно празднования само его существование. День начинается просто замечательно. Светит солнце, и Стефан бодро шагает по городу, спеша навестить Эдит в ее магазине. Он открывает входную дверь, просовывает голову внутрь и комично подражает уже знакомому звону колокольчика. Эдит напевает поздравительную мелодию, выходит из-за прилавка и, танцуя, движется навстречу ему, пока они не обнимаются.

– Может, ты хочешь прогуляться до ювелирного магазина? – предлагает она.

– С чего бы? Я только что совершил долгую и приятную прогулку, чтобы увидеть тебя здесь!

– Да, но… кто знает, может, там тебя ждет подарок на день рождения? Кто-то мог выбрать для тебя что-нибудь приятное, – поддразнивает она.

– Кто-то? – Он улыбается. – Этот кто-то звучит очаровательно, ты не находишь?

– О да! – соглашается она.

Стефан отправляется в путь и забирает щедрый подарок на день рождения (часы с гравировкой) от новой и неожиданной любви в его жизни. Его мысли настолько заняты Эдит, что он не замечает, как за ним следят двое полицейских. Они останавливают его, только когда он снова оказывается у магазина Эдит. После краткого обмена репликами они заявляют, что хотят забрать его на допрос, но подчеркивают, что это не повод для беспокойства. Услышав шум (низкий, хрипловатый голос Стефана имеет обыкновение разноситься далеко), Эдит выбегает из магазина.

– Извините, а в чем проблема? – спрашивает она, сурово глядя на полицейских.

Но прежде чем последнее слово срывается с ее губ, один из полицейских протягивает руку и удерживает ее на расстоянии.

– Госпожа, это ваш муж? – спрашивает он, не глядя на Эдит.

Застигнутая врасплох, она невнятно бормочет «нет», и полицейский рявкает:

– Тогда, боюсь, вас это не касается.

Стефан пытается успокоить Эдит и говорит спокойно и деловито:

– Все в порядке, они просто хотят задать мне пару вопросов.

Встревоженная Эдит спрашивает полицейских, сколько времени, по их мнению, это займет. Ведь у Стефана день рождения, подчеркивает она, и у них есть планы.

– Все в порядке, – наивно отвечает Стефан. – Я отлучусь совсем ненадолго.

* * *

Меня воспитывали в антинационалистическом духе. Я инстинктивно, из-за своего разрушенного войной генеалогического древа, понимаю, что концепция национального государства – опасная выдумка. Я росла в Берлине на рубеже тысячелетий и никогда не видела, чтобы где-то гордо демонстрировались немецкие флаги, пока в 2006 году Германия не приняла чемпионат мира по футболу. Увидев эти флаги повсюду, я пришла в ужас. Некоторые соседи не опустили свои флаги даже после празднования. Они медленно и подозрительно шевелятся на ветру, когда я прохожу

Я никогда не видела ничего привлекательного в начерченных на песке произвольных линиях. Моя идентичность никогда не была привязана к какой-либо нации или стране. Я понимаю местный патриотизм, романтизацию родины и чувство гордости за свою общину. Мне не свойственно придавать какое-либо значение национальной гордости. Я словно до мозга костей пропитана предательством, которое пришлось пережить Стефану.

Стефана приводят в комнату для допросов. Перед ним стоит невысокий, но крепкий на вид полицейский, на его форме красуются военные медали, а в руках он держит тяжелую деревянную доску. Мужчина обвиняет Стефана в целом ряде выдуманных преступлений и угрожает его избить, если тот не признается. Стефан его узнает: мальчишками они учились в одной католической школе. Стефан стоит на своем, решительно отметая все обвинения. Его бывший школьный товарищ пытается добиться от него ложных признаний, постоянно избивая его доской.

Стефана арестовывают и бросают в тюремную камеру. Полнейшая беспомощность – вот все, что он испытывает в тот момент.

Могу сказать, что в тюрьме я оказался в лучшей компании, – с горечью произносит Стефан на пленке.

Он оглядывается вокруг и видит, что лица других угнетенных ему знакомы. Все эти люди – представители еврейской нации. Те немногие, что выжили, а особенно те, кто обладает каким-либо богатством или влиянием. Владельцев бизнеса и недвижимости, людей известных и влиятельных, арестовывают, избивают и заставляют давать ложные признания в разных произвольных преступлениях. Такой обманный способ правительство использует, чтобы не возвращать своим еврейским гражданам украденное имущество. Судимость, пусть даже незначительная, часто указывается как причина для отказа в удовлетворении требований о возмещении ущерба.

Когда я перехожу к этой части истории, в памяти всплывает фраза, которую я прочитала давным-давно:Эмиль умер в доме для бедняков в 1945 году. Возникает особое чувство родства поколений, и теперь я понимаю, как это могло произойти. Я представляю себе Эмиля Хольцера в таком же положении, избитого и скрюченного в углу тюремной камеры. Его бизнес захвачен, дом конфискован, а сын, Бела, находится так далеко.

То, что Стефан оказался в тюрьме, в то время как многие из главных организаторов Холокоста даже не предстали перед судом, – верх несправедливости.

Такие судебные процессы подвергались критике, поскольку большинство обвиняемых были оправданы или получили мягкие приговоры. Кроме того, тысячи нацистских чиновников и преступников так и не предстали перед судом, а многие вернулись к профессиям, которыми занимались во времена Третьего рейха. Так, в течение нескольких десятилетий после войны большинство судей в Западной Германии являлись бывшими нацистскими чиновниками.

Именно здесь, в тюремной камере, сердце Стефана окончательно разрывается. Он неподвижно стоит, отрешается от действительности и видит себя маленьким мальчиком, играющим в гусарской форме. Он вполголоса читает стихи, которые написал в десятилетнем возрасте, оды потерянным территориям Венгрии. Он помнит их все. Он чувствует, как его разум соединяется с телом, и вглядывается в окружающую обстановку, устанавливая зрительный контакт с собратьями и обмениваясь с ними понимающим взглядом. На записях речь Стефана становится более выразительной, его интонации звучат не менее драматично, чем в некоторых его композициях. Даже спустя столько лет и сквозь старую, затертую пленку это воспоминание остается исключительно острым и четким. Стефан делится тем, что происходило тогда в его голове:

Я оказался в положении, когда мне пришлось бороться за свою жизнь в СССР, затем в Маутхаузене. А вдобавок ко всему оказалось, что даже так называемое новое демократическое правительство, как прежде нацисты, не терпит таких людей, как мы!

Последовала тяжелая пауза:

А какими людьми мы были?

Мы были патриотичными предпринимателями. Мы были образованными, культурными людьми, ценителями искусства и музыки. Мы даже получили титул от короля Австро-Венгерской монархии. Разумеется, мы были законопослушными. Мы даже приняли христианство! Евреи – это религия, а мы всегда были в первую очередь венграми.

На протяжении всей жизни Стефана его идентичность прежде всего была связана с тем, что он был гордым националистом. Но теперь, стоя в тюремной камере, он окончательно сдается. Он дает себе клятву покинуть Венгрию и никогда сюда не возвращаться.

Именно тогда я по-настоящему решил, что уеду из Венгрии, как только смогу.

Только благодаря неустанным усилиям Эдит и Катицы Стефана после трех месяцев заключения выпустили на свободу. В конце концов им удалось убедить адвоката взяться за дело, и вскоре все обвинения были сняты. У обвинителей не нашлось доказательств, подтверждающих какие-либо из их обвинений, и дело было быстро закрыто.

Примерно в сентябре меня освободили, все обвинения были сняты. Ничего страшного, я всего лишь три месяца просидел в тюрьме.

Стефан почувствовал облегчение, приняв решение уехать. Отбросить участь своей идентичности, которая так прочно привязана к его родине, оказалось проще, чем он думал. Более четверти зданий Будапешта полностью разрушены, в городе по-прежнему царит хаос, обломки и руины притупляют блеск жемчужины Дуная. Раны города заживут, но для Стефана шрамы останутся навсегда. Он больше не узнает свой родной город и не отождествляет себя с тем человеком, которым он когда-то был в нем, с той версией себя, которая чувствовала себя здесь свободной и счастливой. По иронии судьбы, как только он начинает разрывать связи с родиной, она в ответ осыпает его похвалами и признательностью.

Глава 21. Помни меня

Успех часто настигает нас в тот момент, когда мы перестаем к нему стремиться. История поп-музыки изобилует рассказами о музыкантах, которые отказались от больших амбиций после долгих лет упорного труда и вдруг неожиданно попадали в десятку, добиваясь успеха. «Чтобы стать успешным в одночасье, требуется десять лет», эту фразу я слышала много раз в течение десяти лет своих беспрерывных выступлений.

Стефан просматривает почту, видит какое-то официальное письмо и смотрит на него с подозрением. Он привык, что чернилами на бумаге обычно излагаются плохие новости. Однако в данном случае текст письма вызывает у него восторг. Его издатель сообщает, что один популярный исполнитель записал и собирается выпустить одну из его песен. По иронии судьбы песняEmleksel Meg(«Помни меня»), которую Стефан написал вместе с Иваном Сенешем в 1941 году, стала хитом.

Слова припева в ней до жути пророческие:

Помнишь ли ты,

сколько великих чудес мы ждали.

И как мы прервали свое путешествие на полпути,

Ты и я.

Это настоящее волшебство – то, как порой меняется смысл текста. Великая песня берет за основу искреннюю эмоцию, глубоко личный опыт

Для Стефана это волнующее ощущение – повернуть выключатель радиоприемника и услышать, как сквозь помехи выплывает романтическая мелодияEmleksel Meg. Чуть больше года назад закон запрещал его семье иметь радиоприемник, а теперь его мелодия звучит в домах по всей стране, как будто радио сообщает всем о том, что Стефан выжил.

Они записали это музыкальное произведение, и, конечно, оно имело большой успех. У меня есть запись, так что я могу поставить ее всем, кому будет интересно послушать.

Я слушаю записьEmleksel Meg. Самую популярную ее версию исполняет знаменитая венгерская джазовая певица Като Фенеш. В 1946 году Фенеш – большая звезда. Она выступает в самых престижных театрах, клубах и посольствах и первой из венгерских артисток открывает для большой аудитории песни Фрэнка Синатры и Джуди Гарленд. Фенеш начала свою карьеру в музыкальном театре еще в 1936 году. Во время войны она и ее муж спасли несколько еврейских семей от преследований, спрятав их в своей будапештской квартире и в загородном доме.

Ее запись песни «Помни меня» открывается крещендо сочной струнной и духовой оркестровки, которое ниспадает и изящно изгибается, как волна, под сопровождение фортепиано и вокала. Композиция невероятно проникновенная и пропитана ностальгией, тоской и романтикой. Ее голос привносит легкость и сладость в грустную атмосферу песни. Мечтательный оркестровый проигрыш в середине песни вызывает в памяти образы пылких влюбленных, раскачивающихся в такт музыке на позолоченном танцполе.

На одной из кассет Стефан делает то же, что и я сейчас, – переписывает свои композиции с одного носителя на другой, стремясь сохранить их для будущих поколений. Записывая с винила на кассету, он представляет каждый трек перед его воспроизведением. Размышляя о песне «Помни меня», он говорит:

Музыку написал я, а слова – Иван Сенеш. Песня была создана в 1940 году. Незадолго до… до Холокоста.

Есть что-то тревожное в том, как Стефан произносит это слово. Его манера говорить застает меня врасплох, и благодаря его акценту (удлиненные гласные и, угрожающе тихая «х», как будто само слово задохнулось, повисло в воздухе), слова еще ярче запечатлеваются в памяти. Сладость последующей песни, с ее романтической оркестровкой и мечтательной мелодией, создает с его тоном разительный контраст.

Есть что-то зловещее в том, что песня называется «Помни меня». Временами Стефан не уверен, помнит ли он себя. Трудно вспомнить, кем он был, когда сочинял эту композицию. Трудно вспомнить, на что он надеялся и о чем мечтал. После всего, что он пережил, ему неприятно находиться в центре внимания, быть востребованным. Понятно, что Стефан встречает свой успех с недоверием и чувством оправдания в равной степени, когда романтичная и тоскливая «Помни меня» становится хитом по всей стране. От нее нигде не скрыться: песня звучит повсюду, словно Венгрия предпринимает последнюю попытку уговорить пианиста остаться.

* * *

– Итак! Музыкальная комедия во французском стиле!

Иван Сенеш хлопает в ладоши и откидывается на спинку стула. На столе перед ним – листы с нотными записями и две чашки эспрессо. Стефан и его партнер-песенник сидят в кофейне, решив воспользоваться моментом и поработать над новой музыкой.

Успех «Помни меня» стал прекрасной возможностью возобновить отношения с Иваном (и он, и его мать живы и здоровы) и продолжить сотрудничество с того момента, где они остановились. Их первая встреча прошла в кругу семьи и представляла собой радостное воссоединение, хотя и не без мрачных моментов. За ужином на пониженных тонах много говорят о двоюродной сестре Ивана, Ханне. Ханна Сенеш, блестящая поэтесса, присоединилась к антинацистским группам активистов и боролась за спасение венгерских евреев от депортации в концентрационные лагеря на оккупированных территориях. Во время парашютной операции в Югославии ее арестовали венгерские фашистские солдаты из «Скрещенных стрел» и подвергли пыткам. Она отказалась раскрывать подробности своей миссии. Ее осудили за государственную измену и в ноябре 1944 года казнили.

В кофейне Стефан и Иван обсуждают один из своих грандиозных проектов – музыкальную комедию, которую они начали писать еще до войны. Стефан смотрит на свои незаконченные композиции и опускает гладко выбритый подбородок на руки.

– Как же много времени прошло с тех пор, как я думал об этом в последний раз, – говорит он.

Он тянется за своей чашкой. Оглядев кофейню, он делает глоток и добавляет язвительным тоном:

– Мне как-то было не до комедий.

– Не ты выбираешь момент, друг мой, а он выбирает тебя! – с улыбкой отвечает Иван. – Это потрясающе! У нас есть хит!

Иван исполняет припев песни «Помни меня».

– Как я мог забыть? Она же теперь повсюду, – шутит Стефан.

В течение следующих месяцев Иван и Стефан большую часть времени работают над пьесой, оформляя слова и музыку в традиционном французском стиле. Стефан обещает, что закончит и исполнит комедийную оперу вместе с Иваном. Он не делится с другом своими планами, не рассказывает о том, что намерен покинуть страну и что, скорее всего, это будет их последняя совместная работа.

Эдит планирует эмигрировать. С помощью брата она получает документы, позволяющие обосноваться в Англии. Лежа в постели, Стефан и Эдит начинают обсуждать возможность того, чтобы он присоединился к ней и они вместе начали новую жизнь.

Глава 22. Спи, мой малыш

Пока на деревьях увядают и опадают листья, новая жизнь уже на подходе. Эдит беременна. Все мое существо наполняется теплом, когда я думаю о том, что появление на свет моего отца – символ начала новой жизни. Такое ощущение, что он специально выбрал такое время.

Остается неясным, когда именно Стефан принял решение эмигрировать с Эдит: до или после получения этой новости. Откровенно говоря, в своих записях Стефан моего отца вообще не упоминает. Возможно, он и не думал об этом говорить (ведь он записывал историю своего выживания), а может, он поддался давлению общества, решив, что внебрачная беременность – это не то, чем нужно

Для нее это непростой шаг. Чтобы выйти замуж за Стефана, Эдит должна объявить Ласло мертвым. Груз этого решения будет лежать на ее душе до конца жизни. Обида, смятение и боль будут сопровождать ее двоих детей от первого брака. В конце жизни она часто говорила моей матери: «Джо, дорогая, что мне делать, когда я умру? Меня будут ждать там двое мужчин!»

Подхваченные ледяным вихрем событий, Стефан и Эдит судорожно сворачивают свою жизнь в Будапеште. Восьмого февраля мои бабушка и дедушка поженились в ЗАГСе. Свидетелями на этой торопливой и простой церемонии выступили младший брат Стефана Георг и подруга Эдит.

Это был холодный день. Боюсь, цветы простояли недолго. Это была сирень, я помню…

В так называемую брачную ночь, как он называет ее в своих записях, Стефан играет на Будапештском оперном балу. В этот вечер каждый зал роскошного оперного театра превращается в бар, кофейню или ресторан и в каждом звучит живая музыка. Это престижное мероприятие: выступление Стефана транслируется в прямом эфире по национальному радио. Помимо множества композиций собственного сочинения и популярных песен того времени, он исполняет «Помни меня», приводя в восторг очарованную публику. Эдит сидит дома одна и слушает по радио выступление своего нового мужа.

Это была необычная брачная ночь для нас обоих.

Одиннадцатого февраля, всего через три дня после свадьбы, моя бесстрашная бабушка покидает страну, уезжает, отрываясь от семейного древа и ступая на новый путь. Она уезжает как раз вовремя. В Венгрии растет напряженность между избранным правительством и усиливающимся коммунистическим движением. Коммунисты готовили переворот, который откроет новую главу беспорядков и насилия в и без того разрушенной столице.

Одновременно с нарастанием новой угрозы Стефан интенсивно развивает свою карьеру. Он активно сочиняет и выступает, до последней капли впитывая все, что мог предложить ему в музыкальном плане Будапешт. Вскоре после отъезда Эдит в будапештском театреMedgyaszayсостоялась премьера музыкальной комедии «Леди-обещание» (Igéret Hölgeje), поставленной Стефаном и Иваном.

Спектакль имел большой успех, без обиняков заявляет Стефан на пленке и добавляет:Конечно, очень жаль, что мама не смогла присутствовать.

Вскоре после премьеры Стефан втайне от всех разворачивает деятельность по получению паспорта. Несколько недель спустя оперетта все еще идет и получает восторженные отзывы. Стефан готовится к отъезду. В течение следующих месяцев ему предлагают новые выступления и записи, но он уклоняется и не соглашается.

А в самый длинный день в году Эдит родила. На записях Стефан не упоминает о том, что он почувствовал, когда до него дошла эта новость. Но я нашла ноты написанной им песни, и, когда я читаю написанный его рукой текст, мое сердце переполняется эмоциями. Со страницы так и веет отцовской любовью:

Спи, спи, маленький мальчик

Автор музыки и стихов Стефан де Бастион – Бастай Иштван

Ко дню рождения малыша Рихарда

Спи, спи, малыш, пусть тебе приснятся веселье и радость.

Ангелы играют с тобой по ночам, спи, мое маленькое дитя.

Пусть тебе приснятся счастливые дни, сказки и добрые короли,

И множество игрушек, которые порадуют твое сердце,

так что спи, мое дитя.

Ночью, когда стемнеет, папа будет за тобой наблюдать.

Он позаботится о том, чтобы все твои мечты сбылись.

Однажды ты вырастешь, но папина любовь никогда не иссякнет.

Ты услышишь во сне эту мелодию и вспомнишь обо мне.

Глава 23. Прощание с Будапештом

– Ты не сказал Ивану, что уезжаешь? – спрашивает Катица Стефана за ужином, обсуждая его переезд.

– Нет, – отвечает он, не отрывая глаз от тарелки с печеным картофелем с паприкой. – Я никому не сказал об этом, кроме членов семьи. Дело не в том, что я не доверяю Ивану. Я просто не хочу, чтобы слухи распространялись. Мне не нужны неприятные сюрпризы.

Катица тянется через стол и сжимает ладонь сына. В этот момент на него обрушивается вся тяжесть его решения эмигрировать. За последние годы Стефан столько раз рисковал жизнью ради того, чтобы быть со своей семьей, даже в ущерб собственному благополучию. По мере того как перспектива отъезда становится все более реальной, в нем растет осознание того, что он с ними прощается.

Я всегда была благодарна за возможность выражать себя через музыку. Это один из величайших подарков в моей жизни. Я считаю, это прекрасно – записать свой путь в виде мелодии. Запечатлеть эмоции и переживания, превратив их в песню, чтобы их было легко запомнить и переслушивать сколько угодно раз. Иногда истинный смысл композиции становится понятен лишь задним числом, подсознание исполнителя мерцает в тексте, что-то предвещая. В других случаях автор испытывает жгучее желание запечатлеть то или иное чувство в реальном времени. В ошеломляющем порыве целеустремленности и непосредственности художник бросается к своему инструменту и начинает лихорадочно творить.

Вечером Стефан оказывается у рояля в своей квартире. Ему есть что сказать. Стремясь подвести черту, он пишет песню. Последнее музыкальное произведение, которое мой дедушка сочинил на родине и в котором излил все свои разочарования, – это горько-сладкая ода прощанию. «Прощание с Будапештом» – это катарсис: честные строки, полные любви и претензий, легко ложатся на мелодию:

Когда-то здесь было жить хорошо, но теперь и до того дня, когда я уеду, я лишь гость в своей собственной стране, резюмирует дедушка текст песни «Прощание с Будапештом» на пленке.

Он доволен произведением: оно записано и назначена дата выхода. Но издатель в последнюю минуту в панике откладывает релиз, посчитав текст песни слишком критичным. Цензура его прощальной песни – последнее оскорбление, которое Стефан перенесет перед тем, как покинуть страну.

К сожалению, песня подверглась цензуре и не была записана. Но она хранится у меня здесь, в Англии.

«Прощание с Будапештом» – единственная песня, которую я не могу найти среди множества кассет и стопок нот. Кроме упоминания и описания Стефаном этой песни на кассетах, у меня нет о ней никаких записей. Возможно, со временем она всплывет, но пока, в некотором смысле, она так и остается под цензурой.

Сырым ноябрьским утром вся семья тайком собралась, чтобы проводить Стефана в аэропорт. В последнее время было так много пугающих и неуверенных прощаний. Но это – совсем другое. Они обнимаются и ощущают общий трепет, но в то же время и чувство

Вся моя семья стояла на террасе. Я помахал им в ответ.

Стефан запечатлел этот момент в своем сознании. Он будет снова и снова обращаться к этому воспоминанию, к этой счастливой картине: его братья и сестра, мать и отец, все улыбаются и желают ему добра, когда он прощается с Будапештом. Это не грандиозный побег и не особенно счастливый конец. Скорее, это сентиментальное прощание с тем, что было и что могло бы быть, если бы жизнь сложилась иначе.

Когда Стефан откидывается в своем кресле в самолете, в его душу снова закрадывается беспокойство. Он сосредотачивается на окружающей обстановке, не веря в то, что он в безопасности и что побег окажется успешным. Советский самолет, советский пилот и экипаж в гражданской одежде – все это вызывает у него тревогу. На протяжении всего полета он оставался напряжен, и только когда шасси коснулись посадочной полосы в Праге, его пальцы разжались. Здесь ему предстояло пересесть на другой самолет. На это уходит некоторое время. Русский экипаж провожает его до терминала. Он старается вести себя неприметно, то и дело оглядывается через плечо, проверяя, нет ли за ним слежки. Стефан боится, что его путешествие снова сорвется, как бывало уже много раз.

Наконец он садится на стыковочный рейс из Праги в Лондон. Напряженный узел в желудке ослабевает, когда экипаж приветствует всех на борту самолета. Стефан занимает свое место. Шасси самолета авиакомпанииKLMотрываются от земли, и Стефан наконец выдыхает.

Только когда самолет взлетел, я почувствовал, что наконец-то свободен и что у меня получилось. Я сделал это, чтобы начать новую жизнь.

Глава 24. Для тех из вас, кто слушает

В первые месяцы 1949 года Аладар и отец Эдит заказывают фургон для переезда и заполняют его портретами, мебелью и безделушками, которые вскоре станут реликвиями ушедшей эпохи. Центральное место среди сокровищ занимает рояль. Незадолго до прихода коммунистов к власти в Венгрии миниатюрный рояль «Блютнер» переезжает из сгоревшего здания в Будапеште в муниципальный дом на окраине Стратфорда-на-Эйвоне. Здесь он начинает новую жизнь и играет мелодию о своем музыканте, которому удалось выжить.

Но я не собираюсь описывать эту жизнь, потому что большинство из вас уже знают, как мы жили, что делали и что с нами случилось в нашей новой стране, Великобритании.

Расскажу одну историю из жизни после Будапешта. Середина шестидесятых, Стефан и Эдит в Лондоне сидят за столиком в шумном итальянском ресторане. Они решили побаловать себя после долгого дня, посвященного закупке товаров для их магазина в Стратфорде-на-Эйвоне. В переполненном зале гостей развлекает странствующий оркестр, лавируя с инструментами вокруг озабоченных официантов. Переведя взгляд от меню на оркестр, Стефан замечает, что скрипач пристально смотрит на него.

– Что он на меня уставился? – Стефан бормочет себе под нос, направляя взгляд Эдит на мужчину. К их удивлению, он улыбается и идет к ним.

– Я вас знаю! – восклицает он, широко улыбаясь Стефану.

Проходит мгновение, в течение которого Стефан безуспешно пытается вспомнить лицо этот мужчины.

– Я тот мальчик, который приносил вам сигареты в лагере в Шопроне.

Стефан ошеломлен. Он смотрит на мужчину, потом на Эдит и наконец понимает, что все еще сжимает в руках меню. Он решительно откладывает его и поворачивается к мужчине. Он его узнал. За взрослыми чертами лица он разглядел юношу, который незаметно для охранников входил и выходил из лагеря, вдохновив Стефана сделать то же самое.

– Поразительно! – говорит он. – Как вы меня узнали?

– По вашим глазам. У вас такой особенный взгляд, – объясняет мужчина.

Для тех из вас, кто слушает…Я выпрямляюсь, когда дедушка обращается непосредственно ко мне, сквозь время и пространство, посредством этой древней кассетной записи.Прошу прощения за то, как я изложил эти события… Я не профессиональный рассказчик.

Из моей груди вырывается непроизвольный, громкий смех. Смех облегчения. Какой редкий момент ложной скромности со стороны моего деда, с которым я познакомилась, хотя, после его смерти, благодаря его рассказам и музыке.

Свою историю мой дедушка завершает так:

Сегодня второе февраля 1987 года. Я завершаю эту запись, которую сделал для будущих поколений.

Кассета щелкает, и я инстинктивно понимаю, что сейчас произойдет. Но прежде в моем сознании раздаются первые слова, которые я от него услышала:

Мои дорогие дети, я закончил свою историю.

И тут я слышу скрип табурета напротив рояля.

Пальцы Стефана скользят по клавишам; сквозь романтический перебор гамм я вижу, как поднимается занавес, я вижу коктейль-бар. Ноты сменяют друг друга беззаботно и легкомысленно. Я вижу его молодым человеком в шелковой рубашке и смокинге, аккомпанирующим гламурной певице, разодетой в перья и блестки.

Всплеск оптимизма сменяется минорной тональностью. Темп замедляется, и те же гаммы теперь напоминают падающий снег, пространство между нотами заполняет тяжесть. Песня почти замирает, пока, словно издалека, не прорывается мелодия «Помни меня». Появление этой темы наполняет воздух эйфорией, а мелодия все нарастает и становится четче, как приближающийся издалека образ, в котором угадывается старый добрый друг. Узнав его, мы бежим ему навстречу. Кода – это вариация темы, игривое стаккато, как в детской игре, а затем – цветущее крещендо, которое нарастает, пока не достигнет своего финального завершения, и мы не вернемся домой, в песню.

Стефан умер через полтора года после того, как записал свою историю на пленку, 13 августа 1988 года.

Эпилог

Стефан и Эдит, в остромодной одежде, с резким иностранным акцентом и загадочным прошлым, так и не впишутся в новое окружение. Жизнь в Британии 1950-х годов была омрачена

Необходимость обеспечивать семью, непростая задача начать жизнь с нуля и тонко завуалированная ксенофобия не позволили Стефану продолжить музыкальную карьеру в новой стране, которую он избрал своим домом. Естественно, играть и сочинять он никогда не прекращал, и его талант был неоспорим. Подозрительность соседей сменялась благоговением, когда вечерний воздух наполняла чудесная игра Стефана на фортепиано. Чаще всего по вечерам он исполнял свои композиции на «Блютнере», убаюкивая соседей. Мой папа любил засыпать под игру своего отца, а я, в свою очередь, засыпала под его игру. Я очень дорожу воспоминаниями об этом и храню их в самой ценной коллекции впечатлений.

Есть одно телевизионное выступление на каналеITV Midlands, в котором Стефан был музыкальным гостем, – это шоу под названием «Радужная комната», которое вела популярная телеведущая детских программ Джин Мортон. У меня есть запись этого выступления. Моему папе оно никогда не нравилось, он на уровне инстинктов всегда чувствовал снисходительное отношение к своему отцу. Прослушав запись, я поняла, что он имел в виду.

– Это было что-то типично венгерское, не так ли? – спрашивает его Джин на бодром королевском английском.

Ее тон свидетельствует о том, что для нее человек за роялем и музыка, которую он играет, – это прежде всего что-то иностранное.

– Да, – несколько смущенно отвечает Стефан и добавляет: – Я сочинил ее специально для этого шоу.

– О, как мило, – говорит она, и я вздрагиваю.

Как бы это ни было принято в моей семье, я сомневаюсь, что Стефан подолгу сожалел о своих решениях. В записях он не раз повторяет, что переезд в Америку не гарантировал бы ему успешной музыкальной карьеры и что приоритетом для него всегда оставалась семья. Как бы то ни было, Юлия вспоминает, как ее отец часто указывал на титры, когда они вместе смотрели фильмы:

– Я его знаю! – повторял Стефан, глядя на имена венгерских композиторов и продюсеров, которые, в отличие от него, рискнули и переехали в США. В такие моменты сонный городок Стратфорд-на-Эйвоне, должно быть, казался очень далеким от Голливуда.

* * *

– Странно, – задумчиво произносит Юлия, прочитав черновой вариант первой главы. – Ты так красиво пишешь о моем отце, но изображаешь его в каком-то романтизированном свете… Насколько я помню, он был не такой.

– Но, дорогая, – вмешивается моя мама, выделяя последнее слово со своим сильным немецким акцентом, – эта глава описывает его жизнь еще до всех травмирующих событий.

– Да, я знаю, – отвечает Юлия, продолжая смотреть в пустоту. Ей требуется мгновение, чтобы сопоставить человека, которого она знала, с главным героем этой истории.

Наверное, это странное ощущение – видеть, как ее отец оживает глазами другого человека. Она так пристально смотрит вдаль, что мне кажется, будто я читаю ее мысли. Этот разговор вдохновляет на размышления о том, каким я изобразила своего дедушку. В последующие дни, по мере приближения Рождества, эти мысли просачиваются все глубже. Я никогда не собиралась редактировать резкие выпады Стефана и его высокомерие, его самоуверенность и грубость. Безусловно, в этой книге он ожил благодаря мне. Эта история – отражение Стефана. Как и в музыке, когда один музыкант оживляет произведение другого, исполнение получается разным, хотя мелодия одна и та же.

Несомненно, Иштван Бастай был совсем не тем человеком, что Стефан де Бастион. На протяжении всей жизни мы неизбежно меняемся, независимо от того, красиво и предсказуемо наше бытие или наполнено экстремальными взлетами и падениями. То, что Стефан пережил во время Холокоста, оставило в нем много гнева. Гнев вырывался наружу в громких, грубых выкриках на венгерском языке, которые могли быть безобидными по смыслу, но Рихарда и Юлию эти резкие тона тайного языка их родителей приводили в ужас. Особенно чувствительный к холоду и любым запахам, отдаленно напоминающим ему серу и дым, Стефан резко реагировал приказами и комментариями вроде «Закрой окно!» и «Яйцо воняет!» – кстати, это две из немногих венгерских фраз, дошедших до моего поколения.

Именно Элизабет и Петер, дети Эдит от первого брака с Ласло Шомодьи, возможно, испытали на себе худшие проявления Стефана и тяжесть его самых резких высказываний. Петера даже зовут не Петером. Настоящее имя Петера – Стефан. Я не помню, сколько мне было лет, когда я об этом узнала, но помню, что это буквально взорвало мой мозг. Видимо, с появлением нового мужчины в доме нашлось место только для одного Стефана, поэтому сына Эдит заставили привыкать к новому имени. Не могу отделаться от ощущения, что это все, что нужно знать, чтобы получить представление о масштабах моего деда. Это отбрасывает длинные тени и отражает общую картину того, что получили от отчима дети Эдит.

После смерти Аладара в 1955 году Катица переехала в Англию, чтобы жить с сыном и его семьей. У моего папы сохранилось много ярких воспоминаний о матери в последние годы ее жизни. Они рисуют печальную картину, которую я узнаю в историях других, переживших Холокост. Их души продолжали жить, но болели, истерзанные тяжелой утратой и оторванные от всего, что они знали. Это песня безмолвного страдания, тихий и болезненный плач, горечь утраченных личностей и пережитого опыта. Это такой грубоватый, лишенный блеска заключительный акт для сильной и артистичной Катицы. В Англии она доживает до преклонного возраста, но это приносит с собой горькое одиночество. Изолированная из-за незнания языка и культуры, она проводит большую часть дней в своей комнате над рестораном, выкуривая одну сигарету за другой. Перепачканными никотином пальцами она хваталась за ручку трости и колотила по доскам, призывая к себе работавших внизу членов семьи. Иногда она играла на рояле, перебирая клавиши скрюченными от ревматизма пальцами и наигрывая слабый вальс. В те дни Катица неожиданно нашла в Петере друга. Они оба так ценили, когда им было с кем

Каждый в семье, кто получил новую фамилию «де Бастион», нес тяжкое бремя: не зная языка, не понимая, как себя вести и что делать, страдал в одиночестве. В конце жизни Эдит однажды призналась моей матери, что ей часто снится один и тот же сон. Почти каждую ночь она видела, как сидит на крыльце многоквартирного дома в Будапеште, а безликие солдаты в форме подходят и забирают ее.

Я не хочу знать, какие кошмары посещали Стефана.

Разбирая с сестрой очередную коробку с фотографиями, я наткнулась на пару великолепных снимков с новогодней вечеринки в Стратфорде-на-Эйвоне. Стефан и Эдит позируют в центре группового снимка с тремя друзьями. Улыбки, фужеры с шампанским и праздничные шляпы. Эдит сияет. Ее темные волосы уложены в прическу и прекрасно оттеняют фарфоровую кожу. На руке сверкает массивный браслет, что придает ей особенно моложавый вид. Она широко улыбается и выглядит уверенной в себе и счастливой. Стефан выглядывает из-за ее спины и ухмыляется, демонстрируя все свои другие черты характера: обаяние, чувство юмора, остроумие и теплоту. Все мы – существа сложные, и Стефан не исключение. Глядя на него, запечатленного в этот момент, я чувствую уверенность в том, что правильно рассчитала баланс.

В этом не было необходимости, но через пару дней после нашего разговора Юлия отозвала меня в сторонку и сказала, что, по ее мнению, это прекрасно, как я отражаю образ Стефана, что она дает мне свое благословение и я должна и дальше следовать зову сердца, прислушиваясь к своему инстинкту.

На протяжении всего этого процесса я испытывала огромную благодарность за то, что у меня есть кассеты. Слышать, как Стефан рассказывает свою историю, знакомиться с его голосом, со всеми его интонациями и выводами – поистине невероятный опыт. Величайший подарок – знать, что он хотел, чтобы его история была рассказана. Вскоре после того, как я начинаю путешествие, Стефан прерывает рассказы о детстве своей мамы и обращается непосредственно к слушателю. Его тон легкий, а последнее слово переходит в смех.

Надеюсь, вы не просто шутите, лишь бы чем-то меня занять. Надеюсь, вы действительно используете это для чего-то полезного.

Многие поколения пытались получить компенсацию за то, что случилось с моей семьей. В начале 1990-х и мой папа, и Петер пытались заставить Венгрию вернуть украденное в Будапеште имущество, но безуспешно. При поддержке Офиса по материальным претензиям евреев они прошли через долгие и утомительные судебные разбирательства. В конце концов моему отцу предложили компенсацию в размере 250 евро за жилой дом на площади Святого Стефана в центре Будапешта. Он отказался.

Германия отказалась выплатить нашей семье компенсацию за многоквартирные дома, которыми владел отец Аладара, Якоб Хольцер, в Берлине, сославшись на долги его сына Эмиля и якобы имевшуюся у него судимость в качестве основной причины отказа.

По оценкам, около четверти миллиона немцев принимали непосредственное участие в убийстве евреев, и это не считая миллионов солдат и гражданских лиц в странах-союзницах, которые с готовностью к ним присоединились. Для геноцида необходимо активное согласие миллионов. При таком количестве виновников и бенефициаров Холокоста истинную стоимость утраченного невозможно ни оценить, ни возместить. Одни люди продвигались по карьерной лестнице, занимая вакантные рабочие места евреев, которых насильно сместили с их должностей, а другие за бесценок скупали недвижимость и предприятия, принадлежавшие ранее евреям, и никогда не сталкивались с последствиями. Так украденное богатство до сих пор передается из поколения в поколение.

Большинство лиц, виновных в Холокосте, так и не предстали перед судом за свои преступления. Хотя нескольких высокопоставленных нацистов судили сразу после Нюрнбергского процесса, большинство так и не были привлечены к ответственности. В большинстве своем эти люди попросту вновь стали членами общества и продолжили жить, сохранив свои личные и профессиональные позиции.

Для переживших Холокост и их детей нет справедливости, даже если они и получили компенсацию. Нет справедливости и в мире, где политический маятник снова качнулся в сторону ультраправых. В то время как судебные дела против Германии и Венгрии, возбужденные выжившими евреями, продолжаются по сей день, антисемитизм и общее невежество шагают по всему миру. О какой справедливости можно говорить, если совершенные преступления в значительной степени вычеркнуты из учебников истории и нашего коллективного сознания? В 2019 году газетаGuardianопубликовала результаты опроса, проведенного по заказу Фонда памяти жертв Холокоста в Великобритании. Он показал, что каждый двадцатый взрослый британец вообще не верит в то, что Холокост имел место. Аналогичный опрос показал, что каждый десятый молодой американец (в возрасте от 18 до 39 лет) либо считает Холокост мифом, либо никогда о нем не слышал.

До завершения первого черновика этой книги оставалась пара недель. Я сидела на заднем сиденье такси, направляясь на вокзал Мэрилебон. Болтливый и дружелюбный водитель, родом из Албании, рассказал мне, что он и его семья живут в Великобритании уже почти двадцать лет. Только я собралась спросить, чувствует ли он себя здесь желанным гостем, учитывая усиление в стране антииммигрантской риторики, он совершенно серьезно и неожиданно произнес:

– Жаль, что Гитлера больше нет.

Поначалу я решила, что ослышалась. Я опустила руку на подголовник пассажирского сиденья перед собой и даже не пыталась скрыть растерянность и шок, написанные на моем лице.

– Что вы сказали?

– Он был мощным лидером! Знаете, нам сейчас таких не хватает…

– Но он убил шесть миллионов евреев. – Я стараюсь преподнести эту реплику так, как артист преподносит кульминационный момент.

– Да, но в каждой стране есть свои плюсы и минусы, – ответил он.

Я откинулась на спинку кресла и произнесла:

– Гитлер посадил моего дедушку в концлагерь.

Мои слова звучат по-детски и, кажется, исходят откуда-то изнутри.

Водитель ошеломленно замолчал. По его глазам я вижу, что он поражен. Мне хотелось видеть в его взгляде сочувствие, хотя, возможно, это было смущение. Он явно не ожидал, что столкнется с человеком, которого лично затронула эта тема. В этот момент мы подъехали к месту моего назначения.

– Возможно, это и к лучшему, что мы здесь и сейчас, – рассмеялась я, пытаясь снять напряжение. – Знаете, – я открыла дверцу и отстегнула ремень безопасности, – Гитлер действительно вторгся в СССР… и это не принесло ему ничего хорошего.

Он ответил, что не знает и что мне следует зайти в кафе на севере Лондоне, где работает его жена, и выпить там бесплатный кофе. Но я этого так и не сделала.

* * *

Рояль «Блютнер» стоял в гостиной большого дома с террасой

Из Стефана не получился ни хороший учитель, ни приятный коллега-музыкант. Его шрамы были слишком глубоки, а эго слишком уязвлено. Вот в чем особенность реверберации[17]: то, что делает гармонию еще прекраснее, делает ошибку еще более грубой; неверные ноты застревают в памяти на время более продолжительное, чем следовало бы. Мне бы хотелось, чтобы он с радостью воспринял увлечение моего отца и дал ему чуть больше свободы.

Рояль тоже жаждал свободы. Он достался моему папе после смерти Стефана, и в 1990-х его перевезли в Берлин. Рояль оказался всего в паре километров от того места, где началось его путешествие почти 100 лет назад. В семидесятых годах мой папа переехал на утопический остров под названием Западный Берлин и построил музыкальную карьеру, но не с фортепиано, а с гитарой, на которой играл левой рукой, вверх ногами, как Джими Хендрикс.

Рояль прошел полный круг, по крайней мере, с географической точки зрения, и, как только это произошло, вместо бархатных кулис пал железный занавес. Берлинская стена рухнула, когда я училась ходить, играла на рояле свои первые ноты, а мир передо мной только открывался. Я представляла третье поколение переживших Холокост и была девочкой, которой посчастливилось вырасти в уютном, либеральном и добром уголке этого мира. Рояль пережил настоящее возрождение благодаря десятилетиям, наполненным любовью, сочинением, исполнением и записью мелодий. Папа был моим главным защитником и надежной опорой. Он поощрял мой интерес к музыке и изливал всю свою любовь на нас, свою семью, на рояль и всех многочисленных друзей, которые на нем играли.

Сентябрь 2019 года. Папа умирал, хотя продолжал излучать жизнь. В феврале нам сообщили, что его рак вернулся, на этот раз он однозначно неизлечим, и пациента ждет смертельный исход.

– Разве не всех нас ждет смертельный исход? – заметил папа, продолжая заполнять свой дневник музыкой и приключениями. Одно из них имеет важное значение для этой истории.

Двоюродная сестра моего отца, Юдит, дочь Энни, организовала нечто особенное: семейную встречу в Венгрии с участием двадцати пяти человек, большинство из которых я никогда не видела. Все они являлись родственниками по линии Катицы.

Я прилетела из Лондона в Будапешт и встретилась там с папой, сестрой и тетей Юлией, которые приехали из Берлина на поезде. На одну ночь мы остановились в отеле «Бастион»: ничего личного, просто причуда судьбы, своеобразная шутка поколений. Вечером мы насладились блюдами традиционной венгерской кухни в ресторане за углом. Когда официант подошел принять наш заказ, папа тут же стал болтать с официантом на свободном венгерском языке.

– Ну, значит, он где-то внутри! – Он пожал плечами и улыбнулся, а мы все уставились на него во все глаза. Видимо, для того чтобы открыть в себе этот тайный язык, ему нужно было вернуться на родину.

На следующее утро мы поехали знакомиться с городом на такси. Попросили водителя ненадолго остановиться, чтобы мы погуляли по площади Святого Стефана. В отличие от многочисленных туристов, мы смотрели не на собор, а на окна на верхнем этаже жилого дома. Я должна была что-то почувствовать, глядя на великолепную квартиру в самом сердце Будапешта, которая когда-то принадлежала моей семье. Я должна была ощутить укол несправедливости по отношению ко всему, что было украдено и не возвращено. Но тогда я могла думать только о том, что вскоре мне предстоит пережить гораздо большую потерю, чем утрата семейного богатства.

Во второй половине дня мы встретились с Юдит и выпили кофе в ее доме в Будапеште. Это традиционная довоенная квартира. Обеденный стол накрыт старомодной кружевной скатертью, а стены увешаны картинами, похожими на те, что висят у нас дома в Берлине. Я сразу почувствовала себя здесь как дома. Что-то в этой будапештской квартире показалось мне знакомым, словно я уже побывала здесь во сне. Тогда я еще не была знакома с историей Стефана, но, заново переживая воспоминания, я понимаю, что, переступив порог и войдя в квартиру Юдит, я оказалась на том самом месте, где Стефан упал после возвращения из концлагеря.

Вместе с Юдит мы отправились в местечко Банк, где должна была пройти семейная встреча, и на следующее утро начали прибывать люди.

Все волновались. Некоторые родственники жили в Венгрии и никуда не выезжали, другие приехали из Швеции, Франции, а некоторые даже из Австралии. Большую часть лиц я узнаю, хотя встречаю этих людей впервые. В потомках я узнаю нежное личико Катицы в форме сердечка, ее маленькие темно-карие глаза и волнистые волосы. Мы расселись большим кругом в гостиной и решили по очереди представиться и в двух словах рассказать о том, чем занимаемся. Вскоре стало ясно, что у нас гораздо больше общего, чем хрупкое телосложение и лица в форме сердечка. Каждый из нас посвятил свою жизнь либо музыке, либо гуманитарным наукам, либо тому и другому вместе. К тому времени как половина родственников высказалась, я начала сомневаться в самой концепции свободы воли. Наша связь друг с другом ощутима, осязаема, и в этом чувствуется восхитительный вызов. «Какими же людьми мы были?» – слышу я голос Стефана, который звучит у меня в голове, когда я размышляю над этим необыкновенным опытом. «Мы по-прежнему все те

Вечером мы вместе поужинали в соседнем отеле – в таком наверняка сыграл бы Стефан. Юдит забронировала для нас небольшой зал с роялем. После ужина Карен, одна из австралийских родственниц, распаковала свою скрипку. Мой папа сел за рояль, я устроилась рядом с ним. Мы объединились в музыке, сыграв попурри из наших композиций. Когда Карен исполнила красивое соло в одной из песен моего папы так, словно они играли вместе уже несколько десятилетий, я осмотрелась по сторонам и меня охватило глубокое, первобытное чувство покоя и удовлетворения, родовой вздох облегчения от того, что мы здесь, вместе. Мы существуем и поем.

Благодарность

Мой путь к созданию этой книги – поистине волшебная история. 29 марта 2021 года я опубликовала серию твитов с кратким описанием истории моего дедушки и показала его рояль с хэштегом «Международный день рояля». Это произошло спонтанно, и я сделала это без всякого умысла. Однако два дня спустя я получила сообщение, которое стало судьбоносным:

Привет, я литературный агент в Morgan Green Creatives, и мне понравилась ваша история с роялем… Я хотела бы узнать, не думали ли вы написать книгу? С удовольствием пообщаюсь с вами, если это вас заинтересует. Кирсти

Я хотела бы поблагодарить своего агента Кирсти Маклахлан за то, что она нашла меня и эту историю и так элегантно провела меня через весь процесс. Я не знала, насколько мне было необходимо написать эту книгу, пока вы не предоставили мне такую возможность.

За то, что вы увидели в этой книге потенциал и воплотили его в жизнь, я бы хотела поблагодарить своего редактора Эмму Смит и всех сотрудников издательства Little, Brown. Вы подарили мне ощущение того, что эта очень личная история находится в надежных и чутких руках. За доставку книги в США я благодарю Джессику Кейс из издательстваPegasus Books. А за то, что эта книга попала в Венгрию, я хочу сказатьköszönöm szépen[18] Барбаре Беше из издательстваLira Books.

Я признаю, что это не только моя история, и от всего сердца благодарю своих родных за то, что они благословили меня поделиться ею. Я чувствовала огромное давление и очень старалась сделать все правильно, надеюсь, что вы остались довольны результатом. Особая благодарность – моим тете Юлии, сестре Джеральдине и маме Сюзанне, а также Юдит, Петеру и Лиз. Вы все помогли мне создать эту историю, вы делились со мной мыслями, чувствами и воспоминаниями, и я очень благодарна вам за помощь и поддержку.

Еще одна особая благодарность – моей кузине Николь, без которой было бы невозможно так подробно рассказать историю Стефана. Именно она побудила Стефана записать свою историю на кассеты, и за это я ей бесконечно признательна.

Раз уж речь зашла о семье, я хотела бы поблагодарить моего мужа Шона за огромную поддержку. Он сам – одаренный писатель – всегда первым читал каждую главу и часами допоздна беседовал со мной, обсуждая все, что я исследовала, что думала, чувствовала, переживала и открывала для себя. Наверное, мне также следует поблагодарить его за то, что он терпел, когда я занимала наш общий кабинет.

За поддержку и доступ к архивам я хотела бы поблагодарить Венскую библиотеку Холокоста в Лондоне. Это прекрасное место для исследований и написания книг, и я настоятельно рекомендую читателям там побывать. Я также рекомендую книгу моего дяди Лоранта «Мемуары мастера соколиной охоты» (Memoirs of a Master Falconer, опубликована посмертно ограниченным тиражом Британским архивом соколиной охоты в 2014 году). Она содержит множество деталей этой истории и является восхитительным чтением, в котором безграничная любовь Лоранта к природе, диким животным и птицам, особенно хищным, затмевает трудности, перенесенные во время войны.

Я хотела бы отметить прекрасную, неопубликованную автобиографию моего отца «Почти по-английски» (Almost English), которая, по сути, является продолжением этой книги и служит для меня важным источником вдохновения. Мы с сестрой надеемся, что когда-нибудь она увидит свет.

И на этой ноте (еще один музыкальный каламбур) я выражаю самую большую благодарность моему любимому папе за то, что он до сих пор меня направляет.

Сноски

Далее – «Блютнер». Blüthner – производитель фортепиано и роялей, расположен в Гросспезне (Лейпциг, Германия). Одна из старейших семейных компаний по производству фортепиано. Основана в 1853 году Юлиусом Блютнером (1824–1910) (здесь и далее прим. пер.).

An Old Mill is Dreaming (англ.).

Up and Down the Scale of Life (англ.).

Pennies from Heaven (англ.).

The Way You Look Tonight (англ.).

Segítség örököltem (венгер.).

Милые мои, ненаглядные (венгер.).

Temporarily Poor (англ.).

Help, I Inherited! (англ.).

Знаменитая певица, исполняющая песни речитативом.

Dunakorzó (венгер.), Дунакорзо – центральная набережная Дуная в Будапеште. Находится в Пеште, на правом берегу реки.

BBC Radio 4 – британская радиостанция, транслирующая разговорные программы (новости, драмы, комедии, наука и история).

Жолт Бети (1848–1922) – венгерский историк литературы, критик, профессор, член Венгерской академии наук. Был одной из ведущих фигур венгерской литературы на рубеже XIX века.

NO MOSES NOW(англ.).

О Господи, да!

Главный штурмовик (англ.).

Реверберация – это эффект, придающий звуку ощущение пространственной глубины и ширины за счет отражения звуковых волн.

Большое спасибо (венгер.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге