Операция «Ш. Э.»

П. Бондаренко

Операция «Ш. Э.»

Документальная повесть

ВЕЧЕРНИЙ ЗВОНОК

I.

Рабочий день давно кончился, и сотрудники районного отдела милиции разошлись по домам. Пользуясь тишиной, лейтенант Владимир Михайлович Костенев решил поработать пару часов. Хотелось сегодня закончить проверку накопившихся документов, чтобы завтра с утра приступить к делу, ради которого он приехал в этот район.

Костенев сидел у раскрытого окна, углубившись в чтение бумаг. День угасал. Синие сумерки растеклись по селу. Откуда-то с дальних полей прилетел теплый ветерок. Он принес с собой хмельной аромат дозревающих хлебов, смешанный с пряными запахами цветущей полыни и чебреца.

Было приятно вот так, облокотившись на стол, сидеть в широком кресле, вдыхать бодрящий аромат полей и думать. Костеневу почему-то вспомнилось сейчас далекое детство, родное село, тихая речонка, заросшая густыми камышами, кудрявые вербы у самой воды.

Детство. У многих из нас не было его вовсе. Чуть окрепнув на ногах, мы уже становились старшими в семьях, принимали на свои худенькие, по-детски щуплые плечи заботы по дому и хозяйству, работали в поле, у станка, заменяя ушедших на фронт отцов. А подросли, расправили плечи — и пошли на смену отцам и братьям отстаивать Родину-мать от врага.

Но сколько б морщин на лбу не отложило время, мы всегда с волнением вспоминаем годы детства и юности: и густую поросль молодого лесочка, в котором отдыхали по пути на реку, и жаркое пламя костра в ночном, и ржаные кудряшки девчонок, в которых влюблялись тайком друг от друга, и серую змейку дорожки, по которой впервые в жизни, взявшись за руки, шли с девчонкой, тревожно прислушиваясь к шорохам листьев в уснувшем саду и ударам счастливого сердца.

…Резкий звонок телефона вывел Костенева из задумчивости. Он снял трубку, прислушался:

— Милиция? — волнуясь, спросил детский голос.

— Да, милиция, — ответил Костенев.

— Дяденька, это говорит сын сторожа. Из села Почепского. Приезжайте, дяденька, к нам, пожалуйста, поскорее…

— Погоди, дружок, — перебил его Костенев. — Расскажи все по порядку. Что там у вас произошло?

— Я, дяденька, правда сын сторожа. Ну, того, который магазин охраняет. Честное пионерское — не вру…

— Верю, верю тебе, — улыбнулся Костенев. — Ты мне расскажи, что случилось…

— Папа охраняет магазин, — снова зажурчал в трубке детский голосок. — А сегодня вечером он пошел поужинать. Ведь еще совсем-совсем было все видно, и папа ушел только на минутку, а магазин обокрали, — всхлипнул малыш. — Стенку проломали и влезли туда…

— Где же твой папа? — насторожился Костенев. — Почему звонишь ты, а не он?

— А он же магазин охраняет… Дяденька милиционер, приезжайте к нам побыстрее. Нам очень страшно, и мама плачет…

Костенев, как мог, успокоил малыша, положил трубку на рычаг аппарата, поднялся из-за стола. Как-то не верилось в то, что ему сказал мальчик. Обычно преступники выбирают для своих дел такой час, когда все спят. Значит, на этот раз действовали люди, хорошо знающие обстановку в селе и расположение магазина. Известно им было и то, что именно в этот час сторож отлучается с поста.

Костенев позвонил по телефону, попросил начальника отдела милиции Ретюнского срочно явиться. Через несколько минут тот пришел хмурый, явно недовольный тем, что его оторвали от домашних дел.

— Черт его знает, что творится, — сердито бросил он с порога. — Не иначе, как розыгрыш. Ну какой дурак, средь бела дня полезет в магазин…

— Однако давай съездим на место. — Костенев надел фуражку, шагнул к двери. — Раз есть сигнал, надо его проверить…

Синий газик с красным пояском на кузове с места взял скорость. Миновав мастерские, он спустился с оврага в разлапистую балку и, тяжело выдохнув на подъеме клубок серого дыма, вырвался на большак. Вдоль грейдера потянулись густые заросли черной смородины, ощетинившегося колючкой крыжовника, шеренга уже отяжеленных плодами яблонь колхозного сада.

Теплый ветер бился о лобовое стекло машины, лизал боковые поручни, тонкими струйками просачивался в щель кабины. Откинувшись на спинку заднего сидения, Костенев напряженно думал о предстоящей встрече со сторожем и директором магазина, который, наверное, уже прибежал на место происшествия и сейчас ходит вокруг здания, вздыхает под сочувственные взгляды неизбежных в таких случаях зевак. Только бы он не вздумал раньше времени войти в магазин…

Село встретило путников необычной в этот час тишиной. Казалось, нежданное происшествие напугало людей, они наглухо закрыли ставни и двери хатенок, чтобы не быть свидетелями всего, что случилось. Но у магазина было шумно и многолюдно. Как и полагал Костенев, здесь уже успела сойтись порядочная толпа любопытных.

Сторож на этот раз оказался на высоте положения. Выставив перед собой древнюю и, очевидно, уже не стреляющую берданку, он стоял в нескольких метрах от пролома в стене, никого не подпуская к магазину. Рядом с ним сидела на траве немолодая женщина. Часто всхлипывая, она что-то быстро говорила.

Все это Костенев схватил одним взглядом, решив, что женщина, очевидно, имеет какое-то отношение к тому, что произошло здесь несколько часов назад. Но он не стал задерживаться и отвлекаться. Надо было сразу, по горячим следам, осмотреть место преступления и потом уже решать, по какому пути вести розыск преступников.

Есть у криминалистов одно святое правило. Прежде чем строить версию совершенного преступления и разрабатывать оперативную схему, надо обязательно осмотреть место, где оно было совершено.

Человеку, не посвященному в тайны оперативной работы, иногда кажется, что прибывший к месту происшествия представитель милиции уж больно робко передвигается по магазину или квартире. Прежде чем шагнуть через порог, он долго разглядывает дверную ручку, будто опасается, что преступник затаился где-то в уголке и может неожиданно напасть на него.

Но это далеко не так. Осмотр места происшествия — целое искусство, сложное, требующее от исполнителя огромного напряжения и зоркого глаза. Подобно следопыту в лесу, оперативный работник в хаосе опрокинутых ящиков, разбросанных вещей, разбитых стаканов, оброненных листочков бумаги, чуть заметных на паркете отпечатков сапога или ботинка узнает «почерк» преступника, находит оставленные им улики.

Да, именно оставленные, потому что в жизни не бывает такого преступника, который бы не оставил после себя «памятку» в виде отпечатков пальцев на дверной ручке, забытого второпях «инструмента», брошенного окурка, не заметных на первый взгляд царапин на щечках дверного замка.

Костенев хорошо знал это правило. Несмотря на то, что Владимир Михайлович всего лишь три года работает в уголовном розыске, на его счету уже немало раскрытых преступлений.

Но в райкоме партии, куда Костенев пришел становиться на учет, прочли его личное дело и рассудили иначе.

— Посоветовались мы с товарищами и решили послать тебя в милицию, — сказал ему секретарь райкома.

— В милицию? — удивленно вскинул брови Костенев. — Вот уж чего не ожидал…

— А что, по-твоему, работа в милиции позорное дело? — вспылил секретарь. Он вышел из-за стола, достал из портсигара папироску, раскурил ее. Но, сделав затяжку, бросил в урну: вспомнил о том, что дал слово жене больше не курить. — Будем откровенны, — снова заговорил секретарь. — Работа в милиции не ахти как приятна. Дело придется иметь с особой категорией людей — с преступниками. Но именно эту работу и должен выполнять человек кристальной чистоты и принципиальности, способный понять человеческое горе, отличить роковую ошибку от злого умысла…

…Начальник Областного управления милиции и начальник уголовного розыска встретили нового работника очень тепло. И это сразу растопило в душе лейтенанта ледок настороженности, с которым он шел сюда.

— Секретарь райкома партии уже говорил мне о вас. Очень рад, что пришли к нам работать, — начальник шагнул навстречу Костеневу, протянул руку, пригласил сесть.

Лейтенант окинул взглядом кабинет. Все в нем было просто, по-военному строго. Большая комната залита светом. На стене карта области, в строгой багетовой рамке портрет Ленина. С правой стороны широкого стола — несколько жестких стульев, рядом с ними мягкий диван.

— Познакомьтесь, это ваш будущий руководитель, — начальник представил лейтенанту полковника. Широкоплечий мужчина в темно-синем костюме гражданского покроя поднялся со стула, крепко пожал руку лейтенанту.

— Он расскажет вам о ваших обязанностях и правах, — продолжал начальник управления. — Я лишь только сообщу, что, посоветовавшись с офицерами, мы решили послать вас в научно-технический отдел. Пока у вас нет еще необходимых навыков и опыта оперативной работы. Но там вам будет не менее интересно. Деятельность лаборантов незаметная, но очень кропотливая. Иногда по одному надрезу дерева надо определить, каким инструментом орудовал преступник, по отпечатку пальцев узнать «старого знакомого».

В правильности этого вскоре убедился и сам Костенев.

Десятки кропотливых экспертиз, сделанных им, приучили Костенева к строгому правилу: какое бы преступление ты не начинал расследовать, прежде всего осмотри внимательно место, где оно произошло. Не доверяйся первому впечатлению: оно может быть обманчивым. Нередко преступник, как лиса, путает следы, нарочно оставляет такую «визитную карточку», которая выведет тебя на ложный путь. Надо уметь сразу разгадать этот ход, не пройти мимо незначительных, мелких на первый взгляд примет, которые потом могут исчезнуть навсегда, и это затруднит твою работу.

Лейтенант молча обошел вокруг магазина в надежде найти отпечатки обуви на земле. Но их оказалось так много и были они такие разные, что просто невозможно было определить, какие же принадлежат преступникам. Зато в другом месте Костенев обнаружил любопытные следы. В нескольких шагах от магазина раскрыла темную пасть глубокая воронка. По всему было видно, что здесь когда-то разорвалась тяжелая авиабомба. Но отлогие края воронки уже заросли лебедой, пахучей ромашкой и густой щеткой мягкой щирицы. Она-то и привлекла внимание лейтенанта. С одной стороны зеленый ковер щирицы был смят, поломанные стебельки поникли и уже успели привянуть. Костенев опустился в воронку и здесь заметил четкие следы. По всему было видно, один из преступников лежал здесь в засаде. Вот острые отпечатки от носков, круглые — от коленок, чуть повыше — следы локтей. А что это за вмятина треугольной формы? Какой предмет оставил ее? Топор? Лом? Нет, не похоже. Мелькнула догадка: такие треугольники на песке и глине обычно оставляет в окопе приклад винтовки, поставленной солдатом на ребро. Неужели у преступников было оружие?

Костенев взял у сторожа ружье, сделал прикладом отпечаток и удивился своему открытию. Два следа были так похожи друг на друга, будто сделаны они одним и тем же прикладом. А может, это сам сторож лежал здесь, охраняя преступников от постороннего глаза? Но нет, рано делать выводы, можно жестоко ошибиться. Надо до конца осмотреть все, а потом строить версию.

Рядом с проломом в задней стене здания, через который преступники проникли в магазин, на земле валялся металлический ломик «фомка». Ломик был совсем новый. Синий налет окалины на нем, не стертый рукою человека, говорил о том, что сделали «фомку» недавно и пользовались им в первый раз. Значит, изготовлен он где-то здесь, может быть, даже в колхозной кузнице. На острых гранях «фомки» белели крапинки налипшей извести, смешанной с глиной и песком.

Лейтенант бережно завернул ломик в бумагу, спрятал в оперативную сумку. Заодно отломил от стены магазина кусочек штукатурки и положил в металлическую коробочку. Потом в лабораторий специалисты сделают анализ и точно определят, эта ли штукатурка осталась на «фомке».

Окинув взглядом пролом, Костенев задумался. Там, где бандиты взломали стену, когда-то было окно. Вот и лутка, уже изрядно подточенная сыростью и грибком, и кирпичи, которыми был когда-то заложен оконный проем. Но ведь вся стена была заново оштукатурена и побелена. Значит, преступник знал об окне, иначе он не мог бы выбрать именно этот квадрат стены.

Осмотр самого магазина ничего существенного не прибавил к тому, что уже знал лейтенант. Как всегда в таких случаях, бандит торопился, разбросал на полу и полках не нужные ему куски ситца, опрокинул коробки с печеньем, раздавил баночку монпасье, вместе с замком вырвал планку ящика в столе, видимо, надеясь найти здесь деньги.

Никаких следов на столе или ящиках найти не удалось. Очевидно, «работали» в перчатках. И это окончательно убедило Костенева в том, что он имеет дело с бывалыми, расчетливыми бандитами.

Лейтенант приказал участковому уполномоченному милиции взять магазин под свою охрану, заведующей — той самой женщине, которую он заметил в первую минуту своего приезда, — завтра же в присутствии понятых сделать переучет, точно установить, что похищено бандитами и на какую сумму.

II.

В этот вечер полковник решил уйти со службы немножечко пораньше. Он давно обещал жене сходить с нею на премьеру спектакля «Алексей Кольцов». Еще вчера она купила билеты, а сегодня уже дважды звонила ему по телефону. Полковник бросил взгляд на часы. До начала спектакля оставалось не так уж много времени. Он сложил в сейф бумаги, повернул ключом мелодично звякнувший замок, вызвал из гаража автомашину.

Но на пороге кабинета его остановила продолжительная трель междугородного телефона. Полковник вернулся к столу, поднял трубку.

— Так.

Полковник положил трубку на рычажок, немного подумал, потом снова поднял и набрал номер.

— Алло. Маша, это ты? — спросил он. — Да, еще не выезжал. Дела, дорогая… Да, неожиданно. Ну не сердись, такая уж наша работа вся — из неожиданностей. Ты иди в театр одна. Я подъеду к самому началу. Постараюсь не опоздать…

Полковник осторожно опустил трубку на рычажок, тяжело вздохнул. Эх, жены, жены, до чего же тяжело и неуютно живется вам с нами, работниками милиции. Всю войну ждали вы своих мужей, жили надеждой, что настанет такой день, когда снова, как в молодости, вы пройдете об руку с любимым человеком по аллеям парка, сядете рядом в залитом лучами прожектора театре или вечерком после работы будете мирно беседовать о домашних делах. Настало это счастливое время, но только не для вас… С одного фронта ваши мужья попали на другой. Правда, он не гремит артиллерийскими залпами и фугасными взрывами. Фронт этот невидимый и тихий, но его солдаты нередко рискуют жизнью. Они не знают покоя ни днем, ни ночью. В будни и праздник несет свою нелегкую службу человек в скромной милицейской форме. От его бдительности и отваги зависит спокойствие, а иногда и жизнь советского гражданина.

…Через несколько минут полковник уже докладывал начальнику управления о случившемся и о принятых им мерах.

— Правильное твое решение, — выслушав его, сказал начальник. — Беленький, пожалуй, вполне подходит для роли ревизора. Парень с виду простоватый, но очень неглупый.

Он нажал кнопку, вызвал секретаря.

— Немедленно заготовьте младшему лейтенанту Беленькому соответствующие документы. Позвоните в гараж, пусть приготовят машину. К утру он должен быть в Почепском. Подробные инструкции получит у полковника Перова.

III.

Развернувшись у ажурной арки, что стоит на выезде из города, старенький газик осторожно сполз с накатанного грейдера, бросил два ярких луча в темноту, высветлил ленту молодой лесопосадки, желтую щетину скошенной пшеницы и, нащупав тонкую змейку проселочной колеи, убежал в степь. В кабине, рядом с шофером, закутавшись в темный прорезиненный плащ, какие обычно носят люди, постоянно кочующие по командировкам, положив пухлый кожаный портфель на колени, молча сидит Беленький. Вряд ли кто из сослуживцев Андрюши сразу смог бы узнать в этом расслабленном, полусонном человеке с кожаной кепкой на голове стройного, всегда подтянутого младшего лейтенанта. Так изменила весь его облик и фигуру эта необычная одежда. И сама роль Андрюши на этот раз была необычной. В село Почепское ехал не уполномоченный уголовного розыска. В машине следовал срочно командированный для ревизии магазина представитель областной торговой организации. Задача его проста и лаконична: присутствовать при переучете товаров. Ни во что не вмешиваться, не давать никаких указаний. Только наблюдать и все фиксировать в уме.

Бегут впереди машины два желтых снопика. Подминают колеса под себя темную ленту дороги. А по бокам тянется серая стена темноты, и кажется, что движешься ты не по дороге, а по бесконечной штольне. Лишь изредка, когда машина подпрыгнет на выбоине и бросит луч света в сторону, промелькнет у самого стекла одинокий ствол уснувшего дерева или пирамида соломенной скирды, и снова потянется лента тоннеля.

Вот уже полгода Андрюша Беленький служит в уголовном розыске, но никак не может свыкнуться со своей работой. Нет, он пошел сюда добровольно, с большим желанием и ничуть не жалеет, что избрал эту трудную профессию. Дело совсем в другом. Там, в пограничном отряде, где служил старший сержант Беленький, все было ясно и понятно. Ты лежишь в секрете у самой границы. За спиной у тебя Родина. А впереди — рубеж, который не имеет права перейти ничто живое. И если ты видишь, движется в твоем секторе человек — значит, это нарушитель, враг. Его надо задержать.

А здесь все иначе. Враг может ходить с тобой рядом, сидеть за одним столом в кафе, танцевать в клубе, так же, как и ты, заразительно смеяться в кино.

Бандит не менее опасен, чем нарушитель границы. Он, как и диверсант, покушается на спокойный труд, отдых, а иногда и жизнь советского человека.

Младший лейтенант уголовного розыска самостоятельно не раскрыл еще ни одного преступления. Но там, на границе, в Заполярье, где служил старший сержант Беленький, он не раз встречался в единоборстве с нарушителями наших рубежей. За один из таких подвигов Андрей и сейчас носит на груди значок отличника пограничной службы, а дома хранит вырезку из окружной газеты и прекрасные лыжи.

Случилось это ранней весной. На юге уже цвела сирень и по утрам жаркое солнце смахивало росу с лепестков травы, а здесь, в Заполярье, еще лежал глубокий снег, озера и реки были скованы тяжелым льдом, над лесом гуляли свирепые вьюги. В это время особенно тяжела и сурова служба пограничника. Долгая ночь стелет по тайге серые тени, и под их прикрытием враг может в любую минуту перейти границу. Но не спит застава. Лежат в секретах солдаты, чутко вслушиваются они в шорохи леса.

В одну из таких ночей и нес службу сержант Беленький. Завернувшись в белый маскировочный тулуп, он неподвижно лежал под развесистой елью. И если бы кто мог посмотреть на него сбоку, то, пожалуй, не сразу бы понял: человек это или снежный сугроб. Только маленькая струйка пара поднималась у самого ствола ели и, подхваченная ветром, таяла, как папиросный дымок.

Неожиданно до Андрюшиного слуха донеслось мерное поскрипывание. Андрей осторожно приподнял капюшон, прислушался. Что это? Может быть, дерево стонет под ударами ветра? Но нет, у сосны и ели совсем другой «голос». Тогда что же это? Лыжи? Да, только лыжи так поскрипывают на сухом от мороза снегу. А вот и удары палок о твердый наст: четкие, размеренные — раз-два, раз-два. Андрюша сам отличный лыжник, ему хорошо знакомы этот шуршащий звук лыж и четкое постукивание палок. Он может по слуху определить, как идет человек: торопится или нет, устал или только что вышел в путь.

Беленький прикинул в уме: кто же это может быть? Для смены караула еще не настало время, да и прийти она должна не от границы, а с тыла, с нашей стороны. Старший сержант чуть приподнялся на локте, посмотрел вдоль

Вдруг чуть левее того места, где лежал Беленький, по нашу сторону границы, появился человек. Широко размахивая палками, он быстро шел прямо на пограничника. Сержант невольно залюбовался его четким размеренным шагом. Лыжи так ловко скользили по насту, что казалось: они неотделимы от человека, являются как бы органической его частью. Опытным взглядом Беленький определил, что перед ним отлично натренированный спортсмен.

На границе есть такой закон: солдат, лежащий в секрете, прежде чем принять какое-нибудь решение, должен все взвесить, хорошенько обдумать. Но на размышления ему даются считанные секунды. Плох тот пограничник, который раньше времени откроет себя нарушителю. Он лишится самого ценного преимущества в единоборстве — внезапности. И стрелять здесь можно только в крайнем случае. Убить преступника, перешедшего рубеж твоей страны, — дело не столь трудное: оружие у советского солдата всегда действует безотказно. Надо взять нарушителя живым, узнать, зачем он шел к нам, кто его послал, с какой целью.

Это хорошо понимал старший сержант. И он, затаившись, терпеливо ждал. Но лыжник внезапно круто повернул направо, спустился к подножию сопки и пошел вдоль границы. Потом он, прячась в густом ельнике, обогнул небольшую высотку и, как бы замыкая круг, снова появился на старом месте, затем опять пошел вправо от Беленького. «Ясно, — отметил в уме старший сержант, — следы прячет. Ничего, петляй, петляй, теперь не уйдешь!» Беленький подал условный сигнал соседнему секрету. Но там уже заметили чужого человека. Линию границы мгновенно облетел сигнал: «Внимание! Нарушитель пересек рубеж!»

За непрошенным гостем из-под каждого куста теперь следили зоркие глаза часовых. Они фиксировали каждый его шаг, каждый взмах палок. А он упорно кружил и кружил от перелеска к перелеску. Беленький понял: нарушитель ищет чужую лыжню, старается замкнуть свой след плотным кольцом и, переступив на новую лыжню, уйти в глубь страны.

Теперь Беленький принял твердое решение. Он сбросил тулуп, стал на лыжи и пошел вслед за нарушителем.

Над тайгой занимался ясный, безоблачный день, предвещавший первую оттепель. Но пока еще легкий морозец держался в тени сопок, надежно сковывая снег упругой коркой. Воздух был необычайно чист и прозрачен, дышалось легко. Старший сержант, не выпуская из поля зрения нарушителя, легко скользил на лыжах, маскируясь кустарником. Он рассчитывал обойти врага с тыла, отрезать ему путь к отступлению. Беленький отчетливо видел, как из-за соседних деревьев вышли еще два пограничника. Но их заметил и нарушитель. Он круто повернул назад и побежал к сопке, за которой пролегла невидимая черта государственной границы. Теперь уже скрываться не было никакого смысла. Старший сержант выстрелил в воздух и, увеличивая скорость, пошел за преступником. Беленький мог бы с одного-двух выстрелов «достать» его. Но он знал: этого делать сейчас нельзя, надо попытаться во что бы то ни стало взять нарушителя живым.

Только теперь, выйдя на открытую лыжню, старший сержант понял, как хорошо натренирован нарушитель. Чуть подавшись вперед всем корпусом, он бежал легко и свободно. Вот, повернув вправо, он пошел по крутому склону сопки. Андрей вмиг сообразил: противник рассчитывает подняться на вершину и оттуда с ветерком спуститься к заветной черте, за которой уже не действуют наши законы. Видно, нарушитель отличный слаломист, если рассчитывает на такой прием. По почерку палок и строгой, как струнка, лыжне Беленький сразу оценил мастерство противника. Здесь, на северных границах, люди особенно ценят лыжи. Они в Заполярье такая же неотъемлемая часть боевого снаряжения, как винтовка или автомат. Без лыж не выйдешь за околицу села: утонешь в глубоком снегу, замерзнешь в тайге.

Старший сержант был лучшим лыжником в части. Не раз в соревнованиях сильнейших скороходов он выходил победителем, на его тумбочке в казарме стояло несколько почетных кубков — награды чемпиона. Но особенно любил он слалом. Не было во всей части солдата или офицера, который бы мог быстрее Беленького спуститься на лыжах с головокружительной высоты. И вот теперь, прикинув на глаз расстояние, отделявшее его от нарушителя, старший сержант понял, что борьба будет трудной. Он бросил на снег подсумок, снял шапку и, оттолкнувшись сразу обеими палками, быстро побежал к сопке. Когда он подошел к ее основанию, нарушитель уже успел подняться до половины.

— Стой! — громко крикнул Андрей и выстрелил в воздух. Но нарушитель даже не замедлил шага. Он только ниже опустил голову, энергичнее заработал палками.

Тяжело переводя дыхание, Беленький поднялся на вершину сопки, на секунду задержался, выбирая направление броска. Отсюда ему была хорошо видна маленькая деревушка соседнего государства. Острый шпиль костела, группка людей на площади. Старший сержант глянул вниз и мгновенно оценил обстановку: склон сопки, по которому спускался теперь нарушитель, упирался прямо в густой кустарник, и чтобы его минуть, надо у самой подошвы резко затормозить. Здесь еще советская земля.

Но был и другой путь для спуска. Чуть правее березовой рощицы, что лежит с правой стороны сопки у самой границы, есть узкая просека. Деревья на ней стоят так тесно, что только человек хладнокровный и мужественный отважится на головокружительной скорости проскочить в эти своеобразные ворота. Зато здесь можно не снижать хода, выиграть те несколько секунд, которые так необходимы сейчас старшему сержанту…

Резким движением палок Беленький бросил тело вправо и, ускоряя ход, устремился к березовой рощице. Он видел, как нарушитель налегает на палки, сбивая ход перед кустарником, как следом за ним тянется широкий шлейф снежной пыли.

До границы оставались считанные метры. Нарушитель, видимо, чувствовал теперь себя в полной безопасности. Спокойно объехав колючие ветки кустарника, он вышел на поляну и тут лицом к лицу встретился с пограничником. Черный глазок автомата грозно смотрел на непрошеного гостя…

Через несколько дней на вечерней поверке командир пограничного отряда полковник Свиридов вручил Андрею Беленькому почетный значок отличника и подарил на память те самые лыжи, на которых задержанный Андрюшей диверсант пытался перейти границу.

Мерно покачивается машина, как шмель, гудит мотор. Бегут мысли одна тревожнее другой. Что ждет там, в селе? Судя по рассказу полковника, преступники, ограбившие магазин, хитры и расчетливы. Они хорошо знали, куда и зачем шли, долго готовились к нападению. А может, это простая симуляция? Бывает ведь и так: залезет человек в государственный карман, растратит деньги, а потом сам же выбьет окно в магазине, разбросает по полу товары и бежит в милицию: «Караул! Обокрали, ловите вора!»

До села Почепского Андрей Беленький добрался к утру. Разминая затекшие ноги, он прошел в кабинет председателя

— Что-то я не припоминаю вас, товарищ, — пробежав бумажку взглядом, недружелюбно сказал председатель. — Десять лет работаю в этой системе, всех по имени-отчеству знаю, а вас вроде бы не доводилось встречать…

— Новенький я, — нашелся Андрюша. — Недавно окончил торговый техникум. Это, можно сказать, моя первая серьезная командировка. Приказано присутствовать при переучете магазина…

— Ну, коли так, присутствуй себе на здоровье, — поднялся со стула председатель. «Черт дернул их послать на такое дело молокососа, — про себя подумал он. — Его же, как пить дать, обведут вокруг пальца…»

IV.

Звенит наковальня под дробными ударами молотка. Басовито вторит ей мягкий постук молота по раскаленному добела куску металла.

Брызжут огненные искры, впиваются в темные углы кузницы и долго блестят там, как светлячки в ночном лесу.

Начальник районного отдела милиции Ретюнский перешагнул порог кузницы, прикрыл ладонью глаза, крикнул:

— Василий Степанович, выйди сюда!

— Погоди, болт сварю, — не оборачиваясь, ответил кузнец.

Через минуту к Ретюнскому и Костеневу вышел широкоплечий мужчина в синем комбинезоне, заправленном в сапоги, кожаном фартуке и такой же фуражке на большой широколобой голове.

— Видно, и твоя коняка расковалась, начальник, — широко улыбнулся он. — Ну, где она?

— Делаете такие штучки? — Костенев показал кузнецу «фомку».

— Мы много чего делаем, разве все упомнишь…

— А это вашей работы?

— Может, и моей…

«Сказать сразу или не стоит? — мелькнула мысль. — Скажу…»

— А знаете ли вы, что этим инструментом вчера бандиты сломали стену в магазине?

Если бы неожиданно здесь, над кузницей, выплеснулась тугая искра молнии и ударил гром, то, пожалуй, кузнец меньше бы испугался, чем услышав эти слова. Он так побледнел, что даже густой налет копоти на смуглом лице не смог скрыть белых пятен, выступивших на его острых скулах.

— Шутишь, товарищ начальник… — кузнец отступил назад.

— Нет, зачем же, серьезно говорю, — Костенев подал ему ломик. — Посмотри, может, и правда твое изделие…

Кузнец взял в руки ломик, окинул его чуть прищуренным взглядом, облегченно вздохнул широкой грудью.

— Нет, товарищ начальник, — отрицательно покачал он головой. — Не моя это работа.

— Значит, на попятную пошел! — вспылил Ретюнский. — Понятно, испугался — отвечать придется…

— Наша фамилия не из пугливых, начальник, — косо посмотрел на него кузнец. — А работа эта не моя, говорю. Больно грязно исполнена. Сразу видно, делал эту штуковину не мастеровой человек, а так себе — пигалица…

…Еще в тот день, когда лейтенант Костенев сделал предварительный осмотр места преступления, он пришел в районный отдел милиции, аккуратно очистил с ломика налипшую штукатурку, бережно завернул ее в бумажку и спрятал в полевую сумку. Потом, вооружившись лупой, начал пристально изучать ломик.

Больше всего тогда заинтересовали Костенева грани на заостренном конце лома. Такие ровные и гладкие при всем желании ручной гладилкой сделать нельзя. Она обязательно оставит после себя почти неприметные для невооруженного глаза уступчики.

На них-то и обратил внимание лейтенант. Утром следующего дня он заехал в кузницу ремонтно-технической станции, показал мастерам найденный около магазина ломик и попросил сделать один точно такой же на простой наковальне и второй — под пневматическим молотом.

Еще не совсем остывшие «фомки» Костенев унес в кабинет директора и осмотрел их через лупу. Первый «фомка» имел на гранях уступы, у второго грани были безукоризненно ровные, как и у оригинала.

Стало ясно, бандиты сделали свой инструмент где-то на заводе. Скорее всего в городе. Значит, и сами они не местные.

Но такова уж должность оперативного работника: проверять и еще раз проверять. Поэтому-то Костенев и пришел в колхозную кузницу. Хотелось еще раз убедиться в своих выводах.

— Не могли бы вы нам сделать такой же ломик? — неожиданно спросил он кузнеца.

— Сейчас? — удивленно глянул на него мастер.

— Да, сейчас. Нам очень нужно…

— Ну что ж, — передернул кузнец широкими плечами. — Раз надо — сделаю…

Старенький, латаный, перелатанный мех тяжело вздохнул, желтый язычок пламени пробился сквозь плотный слой угля и расцвел сиреневым букетом жаркого огня. Стоя у горна, кузнец методически поворачивал кусок металла до тех пор, пока он не налился малиновым цветом. Ловко подхватив его клещами, мастер кивнул головой подручному, и вот уже два молотка впиваются в размякшее тело стального прута, мнут его, изгибают.

Костенев смотрит, как свободно и весело работает кузнец, как послушен его ловким рукам металл, и в душе лейтенанта растет, крепнет уважение к этому человеку и уверенность в том, что такой мастер, любящий свой труд, не способен на подлость, он не имеет никакого отношения к тому, что произошло в магазине.

Вот кузнец бросил молоток. Взяв в руки гладилку, приложил ее к самому концу уже заостренного прута. Тяжело ухнув, молотобоец ударил по круглой шляпке гладилки, и одна сторона раскаленного прута как-то сразу осела, приняла четкую форму. Еще удар, еще, еще. Три ровные грани преобразили прут в аккуратный ломик. Кузнец опустил его в бочонок с водой. Тугое облачко пара поднялось над наковальней и медленно растаяло в воздухе. Мастер вытащил «фомку», подал его Костеневу.

— Вот это моя работа. — Он смахнул тыльной стороной ладони капельки пота со лба. — Можешь полюбоваться, товарищ начальник…

Костенев осмотрел ломик. Да, такой работой не стыдно и похвалиться. Но его интересовало сейчас совсем другое — уступы на гранях. Их сразу заметил уже наметанный глаз лейтенанта. Нет, «фомка», которым орудовали бандиты у магазина, был сделан не этим человеком.

Но кем же и где? На этот вопрос еще предстояло найти ответ.

V.

Ночь. Синяя, беззвездная, тяжелым пологом окутала уснувшую степь, спрятала от людского глаза накатанный до блеска большак, узкую змейку лесополосы, отяжеленные плодами фруктовые деревья колхозного сада.

Но Андрюша Беленький еще днем хорошо запомнил еле приметную стежку, что ведет к лесопосадке. Да и служба на границе приучила его безошибочно ориентироваться в темноте, поэтому он незаметно для постороннего глаза выбрался из села и направился прямо к условленному для встречи месту.

На краю полосы Беленький присел на землю, тихонько свистнул. В ответ из кустов послышалось сдержанное покашливание. Андрюша пошел в сторону звука.

— Ишь ты, чертушка, — незлобно сказал Костенев. — Прешься на живых людей, чуть голову не отдавил. Садись и рассказывай.

Андрей и сам горел нетерпением поделиться с товарищами всем, что накопилось у него за эти два дня.

Как и было задумано, работники, которых уполномочили сделать переучет в магазине после налета бандитов, приняли Андрюшу за представителя Областного управления торговли. Включившись в их группу, он заявил, что в пересчете товаров принимать участие не будет, ему приказано только при сем присутствовать, как свидетелю вышестоящей организации. Сразу бросилось в глаза, что этим осталась особенно довольна заведующая

Но, как Андрей ни присматривался в течение дня к заведующей, ничего подозрительного он не заметил. Вместе с членами комиссии — двумя продавцами — она спокойно пересчитывала банки, пузырьки одеколона, тюбики губной помады и пасты для бритья, коробки пудры и зубного порошка.

И только вечером, когда была закончена работа, Андрюша снова насторожился. В магазин вошел какой-то мужчина, пошептался с заведующей и, кивнув, торопливо ушел. Но через несколько минут он возвратился, закрыл за собой дверь, выставил на прилавок бутылку вина, поллитровку водки, положил круг домашней колбасы и хлеб.

— После трудов праведных не грех и перекусить, — засмеялся мужчина. — Подходите, грешные души, причащаться…

На ходу вытирая руки, перепрыгивая через горы сваленного прямо на пол товара, члены комиссии направились к стойке. И только Андрюша не двинулся с места. «Сейчас она мне предложит выпить, факт, — думал Беленький. — Отказаться? Нет, соглашусь. Ведь сам полковник не раз говорил, что иногда обстоятельства заставляют оперативного работника делать то, что не предусмотрено параграфом устава. Может, это как раз и есть то самое непредвиденное обстоятельство?»

— Что же вы, товарищ уполномоченный, сидите там, как сирота? — прервала размышления Беленького заведующая. — Присоединяйтесь к нам, тоже, ведь, поди, проголодались…

— Перекусить я, пожалуй, не откажусь, а вот пить, извините, не могу: спортсмен…

— Много нельзя, а грамм сто даже чемпионы пропускают для аппетита. — Мужчина налил в стакан водки, протянул его Андрею. — Ну, смелее, вы же — торговый деятель…

В этих последних словах, сказанных с каким-то особым нажимом, Андрюша почувствовал намек на приглашение принять участие в чем-то значительно большем, чем безобидная выпивка после действительно нелегкого трудового дня. И хотя младший лейтенант был самым убежденным противником спиртных напитков, а водку считал не меньшим злом, чем мышьяк, на этот раз он так лихо выпил полстакана сорокаградусной, что даже неизвестный гость, видно, человек давно искушенный и натренированный в подобных делах, похвалил его.

— Ну, брат, — доверительно хлопнул он Андрюшу широкой ладонью по плечу, — пьешь ты, как артист…

Встретиться с Костеневым и Ретюнским в этот вечер Андрюше не удалось: они уехали куда-то в дальний конец района, и младший лейтенант напрасно ждал их в условленном месте до петушиного перепева.

Да, собственно, и докладывать Беленькому было не о чем. Переучет товаров проходил нормально, а выпивка и закуска членов комиссии после работы в конце концов не являлась крамолой. А то, что заведующая пригласила к столу уполномоченного из области, могло быть простой любезностью.

Но на другой день события развернулись иначе. Видимо, после «ужина» заведующая магазином и ее помощники окончательно убедились, что представитель — рубаха парень, стесняться его не следует. В работе «комиссии» все изменилось. Один из ее членов уселся теперь на место Беленького, положил перед собой лист бумаги. Сама заведующая стала у полки с готовым платьем.

Андрюше никто не предложил стула, и он примостился в дальнем углу на пустом фанерном ящике.

Сделав вид, что увлекся картинками иллюстрированного журнала, Андрей внимательно наблюдал за каждым движением заведующей. Вот она взяла с полки три синих шевиотовых плаща, а учетчику крикнула:

— Пиши: два плаща мужских!

— Два костюма мужских! — а подала с полки четыре.

— Пальто дамское демисезонное одно, — но сама взяла два.

Вслед за этим она сняла с вешалки сразу четыре мужских костюма, а учетчику сказала:

— Пиши: два мужских костюма бостоновых…

И так каждый раз она брала с полок в два раза больше вещей, чем сообщала учетчику.

«Так вот для чего вы вчера угощали меня водкой! — догадался Андрюша. — Расчет простой, но довольно дерзкий: усыпить бдительность представителя из области, который может помешать сделать такой „переучет“, что в кармане каждого останется не одна тысяча рублей».

Ну что ж, будем играть в «кошки-мышки», — усмехнулся Андрюша.

С напускным равнодушием он поднялся с ящика, прошел к двери, как бы раздумывая, постоял у порога, потом сладко потянулся и направился на улицу. Теперь Андрей Беленький уже точно знал, чего от него хочет завмаг, и решил предоставить ей полную свободу действий.

Как только он вышел из магазина, заведующая в одну секунду преобразилась. Томная и медлительная при уполномоченном, она резко спрыгнула с табуретки, подхватила сразу целую стопу плащей, перенесла их в ту часть магазина, где лежали уже пересчитанные и записанные в ведомость товары.

— Ну, чего сидишь, как истукан? — сердито зашипела она на учетчика. — Писать будешь, когда этот олух вернется, а сейчас пересортируй костюмы.

— А ты постой у окна, — повернулась она к помощнице. — Да смотри не прозевай, когда он будет идти назад…

Возвратился Андрюша в магазин часа через три. Заведующая уже «управилась» со своими «делами» и теперь лениво и нехотя пересчитывала оставшиеся картонки с нитками, иголками и пуговицами.

— Долго же вы гуляете, — встретила она улыбкой уполномоченного. — Да и то сказать, вы там, в области, как видно, не особенно привыкли к такой нудной работе. Ну, да ничего, мы и сами управились. Сейчас подпишите акт, а потом — обедать…

Андрюша подошел к учетчику, взял в руки уже подписанный всей «комиссией» акт, пробежал его быстрым взглядом.

— Значит, закончили переучет? — бросил он вопросительный взгляд на заведующую.

— Слава богу, отмаялись, — усмехнулась она.

— Прошу слушать меня внимательно. — Андрюша сложил акт, спрятал его в карман. — Как уполномоченный, переучет отменяю. Назначаю новую ревизию. Понятно? Сдайте ключи, — шагнул он к заведующей, бесцеремонно взял у нее из кармана связку ключей. — А теперь прошу всех покинуть магазин…

Заведующая, как стояла с картонкой пуговиц в руке, так и замерла, не в силах сдвинуться с места. В темных глазах ее застыло выражение злобы, испуга и отчаяния. Левой рукой она взялась за горло, готовая каждую минуту пронзительно вскрикнуть, но звук застрял где-то глубоко, под самым сердцем, и никак не мог вырваться наружу.

Продавщица, покачиваясь, шагнула к прилавку, безвольно опустилась на кипу костюмов и пальто, да так и застыла на ней, уставившись невидящим взглядом в одну точку.

А учетчик вот уже в который раз пытался встать со стула, но никак не мог сдвинуть с места предательски ослабевшие ноги. Он чувствовал, как мелко и безудержно дрожат колени, ноют вдруг ставшие такими тяжелыми икры и что-то неприятно переливается, бурчит в желудке. Лицо его, за минуту до этого розовое и самодовольное, сделалось серым, бесцветным, нижняя губа отвисла, обнажила клацающие от страха крупные, прокуренные зубы.

Андрюше хотелось рассмеяться, глядя на эти неподвижные от страха фигуры, но он

— Поторапливайтесь, граждане. — Беленький насупил брови. — У меня еще дел непочатый край…

— Магазин замкнул, — торопливо рассказывал Андрей Костеневу. — Опечатал. И поручил участковому охранять: мало ли что могут сделать «члены комиссии» после такого неожиданного сюрприза. А на душе кошки скребут, — откровенно признался он товарищам. — Черт его знает, к чему все это приведет…

Андрюша умолк. На душе у него было действительно неспокойно. За все недолгое время работы в уголовном розыске он еще ни разу не попадал в такую обстановку и потому не знал, как следовало поступить в данном случае. Но где-то в тайниках души жила уверенность, что все сделано правильно, и спрашивал он об этом у Костенева только для того, чтобы укрепить в себе эту уверенность.

— Напрасно сомневаешься, Андрюша. — Ретюнский положил ему руку на плечо. — Сыграл ты свою роль, как настоящий артист. Теперь все ясно, Владимир Михайлович, — повернулся он к Костеневу. — Преступники выдали себя полностью, как говорится, с головой. Я бы их немедленно арестовал…

— Вспомни мудрую русскую пословицу, товарищ начальник, — улыбнулся Костенев. — «Торопливость нужна при ловле блох». А мы с тобой должны поймать волка, и не одного…

— Вот уж мне эти криминалисты! — вспылил Ретюнский. — Ну что тебе еще надо? У нас же такие убедительные факты в руках, хоть сегодня дело передавай в суд. Кузнец дружит с мужем заведующей магазином — раз. Несмотря на твой «эксперимент», я твердо убежден, что «фомка» — это его изделие. Да он и сам в первую минуту признал работу, только ловко вывернулся.

Какой заработок у заведующей магазином в месяц? Семьсот — восемьсот рублей. Допустим, что и муж приносит в дом столько же. Разве при этом бюджете можно построить новый дом и в то же время купить мотоцикл, хорошие костюмы?

Трюк с переучетом — три. Ребенку ясно, для чего все делалось. А десять женских гарнитуров, найденных при обыске на квартире у заведующей? Это же прямая улика: сама с дружками ограбила магазин — и потом ловко симулировала бандитский налет. Кто, кроме нее, мог знать, что в задней стене дома когда-то существовало окно, которое потом заложили кирпичом, заштукатурили и побелили под общий фон?

Нет, Владимир Михайлович, ты что хочешь пиши по начальству, а я сегодня же ночью арестую заведующую магазином, продавца и того учетчика. Заодно прихвачу кузнеца и сторожа. Будь уверен: на первом же допросе все рассыплются…

Костенев, не перебивая, слушал начальника райотдела. На первый взгляд доводы Ретюнского были неопровержимы. Но искусство криминалиста в том и состоит, чтобы не верить случайному стечению обстоятельств, а кропотливо, трезво оценивать каждый факт. Что греха таить, бывает иногда и так: еще не изучив до конца всех материалов, оперативный работник строит в уме версию и потом уже слепо подгоняет под нее все показания, все факты и вольно или невольно сам уверяет себя, что идет по правильному пути. В таком случае следствие заходит в тупик, и все приходится начинать сначала.

Это хорошо знал Костенев. Вот почему, в отличие от Ретюнского, лейтенант более внимательно и объективно проанализировал факты, которыми теперь располагал. А они убедительно говорили совсем о другом. То, что «фомку» сделали не в сельской кузнице, не вызывало никакого сомнения. Сторожу незачем было прятаться в яме: он по долгу службы мог спокойно ходить вокруг магазина, не вызывая ни у кого подозрения, даже в том случае, если бы был соучастником кражи.

Если бы магазин обворовали заведующая и ее помощники, то они могли бы взять из него столько товаров, сколько сочли нужным, и незачем было потом рисковать при переучете. Здесь дело обстояло, как видно, совсем иначе. Узнав, что бандиты унесли с полок ценные вещи, заведующая, сговорившись с членами комиссии, решила использовать этот случай в корыстных целях. Для этого она и старалась усыпить внимание представителя из области, выпивкой расположить его к себе, записать в ведомости и акте меньше товаров, чем осталось на самом деле, а потом, когда все утихнет, реализовать их и поделить с друзьями вырученные деньги.

Это бесспорное преступление, за которое надо судить, но оно не имеет прямого отношения к ограблению магазина.

— Условимся так, — Костенев поднялся, стряхнул с плаща комочки сухой земли. — После вторичной ревизии сличите два акта и привлекайте заведующую к уголовной ответственности. А тех, кто совершил налет на магазин, искать будем мы…

— Ох, уж эти мне криминалисты! — недовольно повторил Ретюнский, спотыкаясь в темноте. — Ведь ясно же все, как божий день…

Но Костенев уже не слушал его. Мысли лейтенанта были заняты другим. Предстояла большая напряженная работа, упорная борьба с притаившимися где-то в городе или селе преступниками. Как долго продлится она? Может быть, месяц. А может, и год… Но так или иначе он не отступит от своей цели, пока не найдет и не разоблачит тех, кто посмел протянуть руку к народному добру.

ПЕРВЫЕ «НИТОЧКИ»

I.

Хороши у нас летние вечера! В тот час, когда раскаленный диск солнца опустится на тугую гряду подступившего к самому городу леса, заплетет тонкой пряжей луга, вызолотит острые иголочки сосны и выщербленные листочки дуба, река, облегченно вздохнув после знойного дня, выплеснет на пологие берега теплую ласковую волну, закурится легким невесомым туманом.

На самой стремнине реки вскинется жирующий сазан — предвестник скорого клева, ударит о голубое зеркало воды широким хвостом и снова уйдет в глубину.

С дальних лугов прилетит ласковый, как девичья улыбка, ветерок, колыхнет на окнах занавески, взбудоражит притихшую листву на деревьях, напоит улицы прохладой и ароматом цветущих трав.

День еще крепко держит город в теплых объятиях света, но посланцы ночи — сиреневые тени — уже пробрались на его улицы и скверы, неслышно улеглись у самой кромки тротуаров, на ступеньках подъездов, в густом сплетении стебельков цветочных клумб.

Хорошо в такой вечер пройтись по широким улицам, подышать прохладой парков или посидеть на берегу с удочкой. Но полковник мог только завидовать таким счастливчикам. Развернувшиеся за последние дни события лишили его нормального отдыха, сна, о прогулках по городу теперь нечего было и думать.

В отделах управления давно уже закончился рабочий день, а в уголовном розыске никто и не подумал о том, чтобы отправиться домой.

Полковник нетерпеливо ходит по кабинету, поглядывает на часы. Медный пятачок маятника лениво раскачивается, и это раздражает полковника. Давно уже прошло время условленной встречи, но человек, сам просивший ее, все не появляется.

Начальник уголовного розыска понимал, что, видимо,

За годы работы в органах милиции полковник не раз был свидетелем того, как рядовые советские граждане помогали оперативным сотрудникам уголовного розыска ухватиться именно за ту ниточку, которая потом давала возможность размотать весь клубок хитро сплетенного преступления. Кто знает, может быть, и этот человек, которого ожидал сейчас полковник, принесет ему ценные факты…

Незнакомец переступил порог, снял с головы зеленую вылинявшую на сгибах шляпу, нерешительно кашлянул. Полковник бросил на него взгляд, улыбнулся. Перед ним стоял закройщик одного из самых модных в городе ателье. Ну, конечно же, полковник не мог ошибиться. Широкая лысина, начинающаяся где-то у самого затылка, тянется до лба, изрезанного глубокими морщинами. Она разделяет голову на две совершенно равные половины, на которых еще кустятся редкие выцветшие волосы. Рыжие метелочки — пейсы — кажутся искусственно наклеенными на острых скулах портного. Широкий разрез рта, продолговатый нос делали его лицо угрюмым и неприветливым. Но глаза, голубые, широко открытые и по-детски доверчивые, сразу располагали к этому человеку, вызывая к нему большое доверие.

— Моя фамилия Пинчук, — присаживаясь на предложенный стул, представился портной.

— Я вас знаю. — Полковник прошел к столу, сел напротив. — Что привело вас ко мне?

— Я имею сообщить вам, товарищ начальник, очень важное дело. — Портной достал из кармана клетчатый новый платок, вытер вспотевший лоб. — Работаю я старшим закройщиком в ателье мужского и дамского платья. Ах, да, меня же знает весь город. Спросите любого, кто такой Пинчук, и вам ответят: «Ну конечно же портной». Мои пиджаки и брюки носят многие граждане, и никто за тридцать лет не сказал, что пиджак кому-нибудь жмет под мышкой или висит, как мешок…

— Вы на дому их шьете или в мастерской? — полковник вопросительно глянул на закройщика.

— Зачем на дому? — удивился портной. — Я же в ателье прекрасно зарабатываю. Слава богу, хватает и себе и детям. Это только мой дед, царство ему небесное, работал на дому. А однажды, в молодости, попробовал шить без патента. Вы не знаете, что из этого вышло? Так я вам сейчас расскажу. Пронюхал об этом полицейский. Что вы думаете, заявил он начальству? Как бы не так. Каждую пятницу он стал являться к деду за своим калымом. Придет, выпьет рюмку водки, получит рубль серебром и даже, хам, спасибо не скажет. Известное дело — угнетатель. Надоело это деду, а что поделаешь? Тогда он пошел к раввину: «Так и так, — говорит, — дорогой ребе, посоветуй, как быть?» Подумал ребе и спрашивает деда: «Сколько пятниц бывает в месяце?» «Ну, конечно же, не пять», — отвечает дед. «А сколько стоит патент?» — «Три рубля серебром…» — «Так покажи своему полицейскому дулю, и ты будешь иметь каждый месяц в барыше рубль серебром и четыре рюмки водки…» Дед-таки показал полицейскому дулю в первую же пятницу. И знаете, ему повезло: полицейский выбил деду именно тот зуб, который давно уже шатался…

— Слушайте, Пинчук, — сдерживая подступивший комок смеха, сказал полковник, — вы затем только и пришли, чтобы рассказать мне о своем предке?

— Нет, это просто к слову пришлось, — доверчиво улыбнулся портной. — Так сказать, для разгона.

Полковник не выдержал и весело рассмеялся.

— Ну, а теперь к делу…

— Так вот я и говорю, — лицо портного стало серьезным. — У нас в ателье каждый день — сплошной гвалт. От заказчиков отбоя нет. И все просят сшить побыстрее. Мы, конечно, каждому обещаем, но очередь есть очередь.

А позавчера пришла одна женщина. Не скажу, что молодая, но и не старуха. Так она не просила ничего сшить. Наоборот, предложила купить у нее или найти охотника приобрести отрез сиреневого креп-сатина. Материал, скажу вам, — прелесть. Такой редко бывает в наших магазинах.

— Ну и что же здесь такого? — безразличным тоном спросил полковник, но внутренне насторожился. В сельском магазине, на который недавно был совершен налет, бандиты взяли отрез именно сиреневого креп-сатина. Уж не от него ли кусок предлагали портному?

Вполне понятно, нести ворованный материал на рынок преступник не решится. Не может он предложить его и в скупочный или комиссионный магазин. Там, прежде чем принять отрез на комиссию, потребуют предъявить паспорт, запишут фамилию, имя, отчество, адрес. Это для преступника страшнее всего.

— Я и сам сначала подумал: что ж здесь такого, купил человек материал, может, раздумал и решил продать. А потом прикинул в уме: э, нет, Пинчук, порядочный человек не будет предлагать свой товар шепотком. Зачем ему скрываться? А дамочка эта все озирается по сторонам, глазами стреляет, видно, боится, как бы кто не подслушал. Уж вы поверьте, товарищ начальник, я-таки знаю, когда человек продает свое, кровное. Разве я побежал бы к вам, если бы думал иначе?..

— Давайте условимся так, — полковник поднялся из-за стола. — Пускай этот разговор останется пока между нами. Зайдет эта женщина еще к вам?

— Обещала завтра заглянуть, — портной тоже встал.

— Скажите, что вы нашли покупателя, и назначьте время, когда она должна прийти за деньгами. Все остальное мы сделаем сами…

II.

Вот уже который день лейтенант Костенев ездит по заводам города с «фомкой» в портфеле, и все безрезультатно. Показывая кузнецам «инструмент», он не скрывает, где и для чего был использован «фомка». Рабочие возмущаются, слушая его, но никто не помнит, чтобы такие штучки делали у них в цехе.

Сегодня Костенев решил побывать на заводе горнообогатительного оборудования. Для этого у лейтенанта была и другая причина. Недавно стало известно, что муж заведующей магазином учится на заочном отделении торгового техникума. После каждой очередной сессии, зачетов, лекций, на которые этот человек приезжает в областной город, он отправляется назад не с центрального вокзала, а едет трамваем до остановки «Машмет» и там дожидается пригородного поезда. А именно в этом районе и находится завод горнообогатительного оборудования.

Чем вызваны такие путешествия? Уж не тянется ли тут ниточка к тем, кто обворовал магазин? Правда, студенты, с которыми беседовал лейтенант, объяснили ему странное поведение своего товарища очень просто. Билет на пригородный поезд от станции Воронеж I до Давыдовки стоит семь рублей, а от полустанка «Машмет» — четыре. Но не такой уж бедный этот мужичок, сумевший в одно лето построить дом стоимостью в сорок тысяч и купить мотоцикл, чтобы экономить на билете.

Кроме того, лейтенант установил, что в поселке завода горнообогатительного оборудования живет некий Иван Агупов, по кличке Ванька

— Теперь я — стреляный воробей, меня на мякине не поймаешь. Если доведется малинить, сделаю так, что комар носа не подточит…

Но пока что Агупов ведет себя тихо, нигде не появляется, не скандалит.

Правда, одна деталь наводила лейтенанта на размышления. После того, как он узнал о необычном маршруте поездок мужа заведующей магазином, теперь уже находящейся под следствием районного прокурора, лейтенант снова побывал в Почепском. Он разыскал председателя сельсовета, показал ему фотокарточку Агупова.

— Как же, знаю этого обормота, — рассматривая фотоснимок, сказал председатель. — Несколько раз бывал у нас в селе. Однажды я даже пристыдил его. Люди работают, заняты делом, а он шатается по селу пьяный…

— Заходил ли к заведующей магазином? — переспросил председатель. — Чего не было, того не было. Он выпивал совсем в другом месте — в конце села…

Все это и заставило Костенева отправиться на завод.

Набитый до отказа трамвай, тяжело приседая на стыках рельс, медленно пересек Плехановскую, обогнул Кольцовскую и, скатившись по дамбе, выехал на мост. С высоты в окно вагона были отчетливо видны крутые изгибы обмелевшей под зноем реки, гряда акаций, подступивших к самому берегу, черный квадрат электростанции с трубами, похожими на большие дымящиеся сигары.

За мостом, на первой же остановке, большинство пассажиров вышло, и в вагоне стало просторнее. Костенев пересел ближе к двери, подставил голову свежему ветру, достал из портфеля учебник по алгебре. Владимир Михайлович с детства мечтал о профессии механика-автомобилиста. Но война помешала учебе. В армии он окончил курсы шоферов, получил права, потом поступил на заочное отделение Горьковского автодорожного техникума. Учился хорошо, старательно, но последние события нарушили все планы. Приходилось читать урывками: в перерывах между работой, ночами, когда в семье все уже спали, или вот так — в трамвае по пути с одного завода на другой.

Но лейтенант не смог прочесть ни одной странички. Он думал о предстоящей встрече с мастером завода. Какие она даст результаты, Костенев еще не знал, но у него было предчувствие, что напал он на верный след.

И оно не обмануло Костенева. Мастер цеха, уже немолодой, располневший человек с широкой пролысиной на голове, вскинул на лоб очки в железной оправе, внимательно осмотрел «фомку».

— Такого металла, как этот, кроме как на нашем заводе, нигде не найдешь, — поднял он на лейтенанта голубые глаза, затканные сеточкой тонких морщинок. — Видимо, здесь сделали этот инструментик. А вот кто, дай бог памяти…

— Может, Агупов, — намекнул Костенев.

— Как же я, старый, запамятовал! — стукнул себя ладонью по лбу мастер. — Помню, еще поругал его: «Зачем, говорю, тратишь такую ценность на безделушки?» «Это не безделушка, — отвечает. — Хочу пол в квартире перестелить, а без ломика как обойдешься?..» Теперь понятно, какой пол перестилал наш Иван, — нахмурился мастер. — И скажи на милость: уродится на беду этакий паршивец…

— Давно он ушел с завода? — как бы между прочим поинтересовался лейтенант.

— Да Агупов, считай, и не работал у нас, — криво усмехнулся старик. — Поболтался в цеху неделю и исчез.

— Где же он теперь?

— В лесопосадке обосновался. На работу едешь — чуть свет сидит там с дружками, с работы возвращаешься — а они все дуются в карты. И чего это наша милиция смотрит на таких бездельников? Ведь ясное же дело, раз человек нигде не работает, пьянствует, играет в карты — значит, обязательно будет воровать…

Костенев предупредил мастера, чтобы этот разговор остался пока в секрете, и, распрощавшись, ушел из цеха. Лейтенант спешил в управление. Но попал он туда только поздно вечером. Непредвиденные обстоятельства надолго задержали в заводском поселке.

III.

Там, где накатанное до блеска шоссе, идущее от завода к городу, пересекает железнодорожное полотно, вдоль высокой насыпи протянулась широкая лента лесополосы. Лет двадцать тому назад путевые рабочие посадили у железной дороги слабенькие веточки акации, тополя и ели, а между ними — ряды кустарника.

Прошли годы. Деревья поднялись над голой песчаной степью, сомкнули кроны, надежно прикрыли стальные нити рельс от зимних вьюг и снежных буранов. Посадка так густа, что даже летнее солнце не может пробиться сквозь нее своими лучами. Круглые сутки в полосе лежат серые тени, стоит приятная освежающая прохлада. По выходным дням молодежь поселка устраивает здесь гулянья, пожилые рабочие приходят в лесополосу вместе с женами и детишками на маленькие семейные пикники.

Сюда и решил заглянуть лейтенант Костенев, надеясь встретить Ивана Агупова.

Узкая тропка вывела его через кустарник на маленькую полянку, в гуще посадки. И здесь Костенев увидел то, что искал. Усевшись в кружок, группа ребят играла в карты. На разостланном плаще лежали скомканные кредитки, рядом блестели три металлических ободка ручных часов.

Заметив незнакомца, парень в серой клетчатой кепке быстро вскочил с земли, злобно глянул на Костенева. Лейтенант сразу узнал в нем Агупова: широкие скулы, вздернутый кверху маленький нос, по-девичьи узкие и капризные губы — точная копия фотографии, что лежала у него в боковом кармане.

— Дороги тебе другой нет, что на людей прешься? — тихо, но сердито спросил Агулов.

— А зачем же кипятиться? — дружелюбно улыбнулся лейтенант. — Я не хотел вам помешать, честное слово.

— Ну и проваливай, — не поворачиваясь к пришельцу, бросил паренек, сидящий спиной к лейтенанту. Он торопливо скомкал деньги, спрятал их в карман. Туда же сунул и часы.

— Ну, чего испугался? — заметив этот жест, спросил Костенев. — Я не фискал. Может, тоже сыграю с вами, чтоб убить время… Дайте лучше огонька…

Видно, иронические нотки в голосе, предложение чудаковатого незнакомца сыграть с ними, скуки ради, в карты и надежда на верный выигрыш растопили ледок недоверия в душе главаря (лейтенант теперь уже не сомневался, что Агупов является заправилой в этой компании). Он достал из кармана коробок спичек, подал его Костеневу.

— Ну что ж, раз есть время и железо, садись, перекинемся по маленькой. — Иван загадочно подмигнул дружкам.

Неожиданно из-за кустов вышли два милиционера.

— Это что за сборище? — строго спросил один из них. — Картежный дом устроили в государственной лесополосе? Предъявите документы…

«Если сейчас милиционеры возьмут этих ребят вместе с Агуповым, все пропало, — подумал лейтенант. — Правда, за игру в карты самое большое — штраф. Но это насторожит потом бандита, он может совсем сбежать из города, и тогда только что найденная ниточка оборвется. Кто знает, сколько времени и сил потребуется для того, чтобы снова ухватиться за нее…»

— Напрасно оскорбляете честных людей, товарищ, —

— А ну-ка, честный, предъяви документы. Кто ты такой? — повернулся к нему милиционер.

— Пожалуйста. — Костенев вынул из верхнего кармана удостоверение, показал его так, чтоб никто из компании, кроме милиционера, не смог прочесть текста. — Я уполномоченный по сбору металлолома, а это, — он указал на притихших и растерявшихся парней, — это мои рабочие. — Вот и бригадир, — лейтенант кивнул на Агупова. — Лом прибыли отгружать с завода, да машины где-то запропастились, вот и сидим загораем…

— Ну, коли так, прошу извинения за ошибку, — козырнул уже понявший все милиционер и скрылся вместе с товарищем в кустах.

— А здорово ты, уполномоченный, отшил их, — раскатисто засмеялся Агупов, когда в посадке затихли шаги милиционеров. — Может, пропустим по баночке по такому случаю, а?

— Я, брат, не пью, — вздохнул лейтенант. — Язва проклятая. А вы выпейте. — Он вытащил из кармана синенький четвертной билет, отдал его атаману.

Через час захмелевшая компания уже считала «уполномоченного» «в доску своим» парнем.

— А ты наш, — Агупов хлопнул Костенева ладонью по плечу и многозначительно подмигнул. — Я сразу заметил: человек, а не мусор…

…Возвращался из поселка лейтенант поздним вечером. Он теперь уже знал, что налет на магазин — дело рук Агупова, по кличке Ванька Черный.

Но это было пока что предположение, основанное на единственном факте, которым располагал лейтенант. Ни один прокурор не даст на его основе санкцию на арест бандита и ни один суд не будет слушать дело, пока оперативный работник не соберет достаточно неопровержимых улик преступления.

Да и арестовывать Агупова не было никакого смысла. Наверняка он действовал не один, а в компании с такими же дружками. Но кто они и сколько их — это еще неизвестно. В руках лейтенанта есть лишь одна тоненькая, как паутинка «бабьего лета», ниточка. По ней предстоит найти и распутать весь сложный клубок преступления.

IV.

Утром в кабинет секретаря Коминтерновского райкома партии Юрия Александровича Гаврилова кто-то осторожно постучал.

— Пожалуйста, — откликнулся Гаврилов, закрывая папку с бумагами, которые читал.

В комнату вошел командир заводской добровольной дружины Владимир Ребриков. Черный комбинезон с темными пятнами масла на рукавах, следы копоти на лице и синие полоски под глазами говорили о том, что Ребриков пришел в райком прямо после ночной смены.

— Состоялась ваша встреча с лейтенантом? — здороваясь, спросил Гаврилов.

— Познакомились. — Ребриков присел на стул, положил на колени фуражку. — Хороший человек. Скромный, немногословный, но, по всему видно, наблюдательный. Про Агупова спрашивал, интересуется им.

— Это тот, что с челочкой на лбу? — спросил Гаврилов.

— Да они все на один манер волосы стригут. Условились с ним так: мы понаблюдаем за этим типом и его дружками. Позже лейтенант пришлет своего помощника. Он уже познакомил меня с ним… Ну, а теперь я расскажу вам о других событиях, и Ребриков придвинул стул поближе к столу.

— Во Дворце что-нибудь хулиганы натворили? — насторожился Гаврилов.

— Нет, там у нас все спокойно. Хулиганы стороной обходят этот дом. Знают, что дружинники не дадут разгуляться. Другие события были…

Цепочка событий, о которых рассказал секретарю райкома партии Ребриков, началась на кладбище и протянулась до города.

Вечером рабочие завода возвращались с первой смены. Чтобы сократить путь от проходной до дома, многие ребята обычно ходят через кладбище. И вот сегодня они заметили там странного человека. Он сидел у могилки, привалившись широкой спиной на массивный крест. Шапка густых черных волос, широкая борода, темные точки настороженных глаз под косматыми дугами бровей привлекали к себе внимание каждого, кто проходил мимо.

Может, ребята и не задержались бы на кладбище, но в это время к сидящему у креста человеку подошло несколько старушек. Он поднялся с земли — кряжистый, широкоплечий, — перекрестил старушек и вдруг запел какой-то псалм. Голос у него был негромкий, но приятный. Старушки опустились на колени, принялись креститься и подпевать мужчине. Кто-то из них поставил на могиле жестяную тарелку. Сразу в нее посыпались деньги.

Потом к молящимся стали подходить еще старухи и старики. Каждый из них бросал в тарелку деньги и тут же опускался на колени. А мужчина с бородой все пел и пел. Изредка он умолкал на минуту, что-то говорил, растягивая слова, и потом запевал новый псалм.

Ребята с удивлением наблюдали за тем, что происходит. Вот проповедник, как поняли теперь уже комсомольцы, шагнул на середину образовавшегося круга, низко поклонился кресту и заговорил. Трудно было понять старославянский язык, но отдельные слова ребята разобрали. Им стало ясно, проповедник рассказывает о каком-то святом, его добродетелях и непорочности.

Говорил он долго, часто крестился, опускаясь на колени. А когда молельщики разошлись, мужчина собрал с тарелки деньги, присел на могилке и три раза кашлянул. Из-за кустов вышли два парня.

— Ну, что там у вас? — опросил он их.

— Все готово, святой отец, — многозначительно подмигнул ему один из парней.

— Давай сюда скатерть-самобранку, — раскатисто засмеялся бородач.

— А если вернутся твои овцы?

— Да ну их к…

Парень расстелил на могиле газету, достал из кармана две поллитровки, подал проповеднику. Тот ловким движением выбил пробку, налил себе стакан, одним дыхом выпил. Крякнув от удовольствия, он понюхал кусочек хлеба, поданного парнем, неторопливо свернул большую цигарку, сделал глубокую затяжку.

— Одним словом, разгулялись святоши, — рассказывал Гаврилову Владимир Ребриков. — Махом опорожнили эти две поллитровки, потом принесли еще три, и — пошел дым коромыслом. Сначала анекдоты рассказывали, ржали, как жеребцы, а когда совсем осоловели, начали горланить на все кладбище непристойные песни. А один из них принялся даже крест ломать. Пришлось комсомольцам вмешаться. Бородатого хулигана привели в милицию, а его дружки сбежали…

— Нет, он не хулиган, — перебил Ребрикова секретарь райкома.

— Как же так? — обиделся Владимир. — Куплеты пошлые горланит, словечко пустит — уши вянут. По-вашему, зря мы задержали его?

— А ты не обижайся. То, что проводили этого святошу в милицию, хорошо. — Гаврилов вышел из-за стола, сел напротив Ребрикова. — Мы его уже знаем. Хулиган — слишком вежливое определение для такого типа. Бандит он. В годы войны этот самый «святой проповедник» Переверзев продался фашистам, прошел у них школу шпионажа и был переброшен в тыл наших войск. Но работники органов государственной безопасности разоблачили его и передали в руки советского правосудия.

Отбыл Переверзев срок наказания, но не захотел честно трудиться. Отрастил бороду, хотя ему нет еще и сорока лет, и ездит из города в город, юродствует, морочит темным людям головы, устраивает на кладбищах моления. Наберет денег и пьянствует целыми днями… Вот он каков, Володя, этот «святой проповедник»…

— А тех двоих, которые пьянствовали на

А вышло так…

…Когда во Дворце культуры уже закончились танцы и молодежь расходилась по домам, активисты штаба, как всегда, решили пройти по улицам уснувшего города.

Вдруг ночную тишину разорвал выстрел. Звонкое эхо ударилось о стены домов и рассыпалось десятками отзвуков вдоль улицы. Комсомольцы бросились в проулок, откуда послышались чьи-то крики, и сразу столкнулись с двумя милиционерами.

— Вы из дружины? — тяжело переводя дыхание, спросил один из них.

— Да, — ответил Василий Гончар. — Что произошло?

— Бандит бежал. Кажется, в этот двор ушел…

Рассыпавшись цепочкой, ребята пошли по двору. Обшарили все кусты, но преступник будто сквозь землю провалился. Все понимали, что перебраться в соседний двор он не мог: слишком высокая стена стояла на пути. Уйти обратно через ворота тоже было нельзя: их надежно охраняли двое комсомольцев. Проникнуть в дом — дверь подъезда здесь закрыта изнутри тяжелым засовом. Значит, преступник притаился где-то во дворе. Но где?

Василий Гончар обошел деревянный сарайчик и вдруг догадался: преступник лежит на крыше сарайчика, выжидая, когда все уйдут. Взявшись за карниз, Василий подтянулся на руках, громко и решительно сказал:

— Ну-ка, друг, опускайся с поднебесья на грешную землю. Фокус твой не удался…

С удивительной проворностью бандит спрыгнул с крыши. В его руке, занесенной над Гончаром, блеснула зловещая полоска ножа. Но Василий шагнул к бандиту, перехватил его руку у запястья, резко повернул в сторону. Он отчетливо услышал, как что-то хрустнуло в предплечье у бандита, и тот, застонав от боли, повалился на землю. Василий поднял нож.

— Вставай, «Аника-воин», — чуть дрогнувшим от волнения голосом сказал он. — Да не вздумай опять бросаться, как сумасшедший. Я же в армии самбо изучал…

Когда дружинники привели бандита в штаб, здесь уже был и его приятель, с которым они днем бражничали на могиле после ухода молельщиков. Как выяснилось позже, оба они оказались матерыми преступниками, которых давно уже разыскивают органы милиции.

— …Но удивило нас другое, — продолжал свой рассказ Ребриков. — Бандиты эти дружили с Иваном Агуповым. Вот она, выходит, какая цепочка здесь…

— Ну, этими людьми пусть теперь занимаются органы, — выслушав Ребрикова, сказал Гаврилов. — А тебя с ребятами прошу взять под свое крыло того паренька, что с Агуповым ходит на танцы. Помнится, зовут его Сергеем Букреевым…

— Это как же понимать, Юрий Александрович? — удивился Ребриков.

— В прямом смысле, — Гаврилов строго глянул на Владимира. — Присмотрись к малому повнимательнее, постарайся приблизить его к себе.

— Нет, с таким дружить не буду. — Ребриков поднялся со стула.

— А ты не ершись, — дружелюбно улыбнулся Гаврилов. — Я дело говорю…

Владимир давно уже ушел, а Гаврилов все еще думал о разговоре с ним. Конечно, хорошо, что активисты дружины, которой он руководит в районе, помогают милиции в работе, не дают хулиганам возможности дебоширить в клубах, парках и на улицах. Но только ли в этом заключается роль дружинников и их штаба? Нет. Главное состоит в том, чтобы не допустить преступления, а тех, кто оступился, идет по жизни неверной стежкой, вывести из потемок на широкую дорогу.

К сожалению, есть у нас еще такие руководители, которые считают: если он предоставил прибывшему из лагерей пареньку работу, дал койку в заводском общежитии, то сделал для него очень много.

А главное как раз не в этом. Паренек приходит на завод и в общежитие с чувством настороженности: как-то его встретят, не будут ли попрекать прошлыми грехами? Он держится в стороне от всех, присматривается к новым людям, очень болезненно воспринимает каждое, даже справедливое замечание.

В клубе он тоже пока не чувствует себя своим. С болью в душе ждет, когда ребята пригласят его в свой круг, как равному, доверят свои маленькие безобидные тайны. Так уж устроен человек, что не может он долго жить в одиночестве, без коллектива, без друзей.

И если комсомольцы первые не протянут такому пареньку руку дружбы, недоверие и настороженность, с которыми он пришел на завод, останутся в душе паренька, он сам начнет искать себе друзей. И кто знает, не приведет ли его эта дружба к новым преступлениям.

— Разрешите войти? — прервал размышления секретаря мастер завода Алексей Петрович Романов.

— А я только что вспоминал о вас. Гаврилов вышел из-за стола, крепко пожал большую, сильную руку Романова.

— Рад, что не забываешь своих активистов, — засмеялся мастер, присаживаясь на предложенный стул. — Чем могу служить?

— Скажите мне, Алексей Петрович, как работает у вас этот паренек, что недавно прибыл из лагерей? — спросил Гаврилов.

— Сергей Букреев? — переспросил Романов. — Вроде бы ничего мальчишка, старательный. В дело вникает серьезно. Только как-то дичится всех, что твой волчонок… А ты почему о нем спрашиваешь?

— Сейчас расскажу все по порядку…

О чем говорил секретарь райкома партии с мастером, так никто и не узнал. Только на другой день Сергей Букреев приметил, что Алексей Петрович стал относиться к нему иначе, чем к остальным ученикам своей смены.

А может, это Сергею только показалось?

V.

— Товарищ начальник, там какой-то мужчина прямо-таки ломится к вам, — сказала секретарша, входя в кабинет. — Я ему говорю: обратитесь к заместителю, а он твердит одно: «Нет, мне только к начальнику».

Начальник районного отдела милиции отложил в сторону недочитанную директиву.

— Значит, меня требует. Ну что ж, скажите, пусть зайдет…

Через минуту через порог кабинета шагнул рослый мужчина в синем шоферском комбинезоне с большими латками на коленях. Из-под комбинезона была видна серая в большую клетку рубаха с широким воротником не первой свежести, распахнутым на груди. Узкое измятое лицо, синеватые мешки под глазами, сбитый клок вспотевших волос на голове — все говорило о том, что этот человек не любит и, видно, не привык следить за своей внешностью.

Мужчина прошел по чистому паркету, оставив на нем желтые следы пыльных сапог.

— Садитесь и рассказывайте, — строго сказал начальник. — Только короче: у меня времени в обрез…

— Постараюсь коротко, — пришедший кашлянул в кулак. — Сам я шофер. Работаю в детской санаторной лесной школе. По делам службы часто бываю в городе. Вчера вечером выехали мы вместе с воспитателем из гаража. Только это вывернулись на булыжную шоссейку, смотрю — у обочины стоят два человека, руки подняли. Ну почему, думаю, не подвезти людей.

Нажал на тормоза, стал около них. Один показывает четвертной, просится в кабину. Открыл ему дверцу. Другой сел в кузов.

Проехали водокачку, минули арку на въезде в город. Все чин чином. А вот, когда доехали до первой трамвайной остановки и с машины сошел воспитатель, случилось

— Езжай, куда скажу. Да не вздумай шум поднимать, я человек решительный…

— Невесело стало у меня, товарищ начальник, на душе, — криво усмехнулся шофер. — А что поделаешь — оружие. Он же, по всему видно, бандит. Чихнуть не успеешь, как влепит в бок пару горошин, каждая по девять граммов. Проехали мы по Кольцовской, свернули на Плехановскую, потом проскочили Чернавский мост. Сижу я, а душа — в пятках. Уж и машину стараюсь вести так, чтобы не тряхнуло где на ухабе: не ровен час, вздрогнет у бандита рука — и поминай как звали. Для въезда на тот свет права шоферские не требуются.

— Ну и трус, видно, ты! — не сдержавшись, сердито сказал начальник. — Сколько постовых в городе, мог бы любому крикнуть…

— Пока добежит ваш постовой, душа уже успеет в ад определиться, — нахмурился шофер. — А если правду сказать, действительно струсил я тогда. Робость такая одолела, что и теперь не пойму, как с перепугу в столб не угодил.

Одним словом, выбрались мы за город, минули поворот на Новую Усмань. Мой пассажир приказал остановить машину, выйти из кабины. Покосился я на его пушку и еще пуще оробел. А ну как пустит пулю.

«Не бойся, не тронем тебя, — крикнул мне бандит. — Поворачивай крутом и тикай в город. Да смотри запомни, что сейчас скажу. В милицию явишься не раньше полуночи. Не выполнишь этого условия, узнаем — убьем».

— Я так думаю, — немного помолчав, продолжал шофер. — Не иначе эти бандиты на какой-то грабеж забрали машину…

— А может, из тех, кто воруют машины для продажи? — спросил начальник.

— Вряд ли. Мой трандулет древний, кто его купит…

Начальник задумался. Рассказ шофера подкупал правдивостью. В самом деле, если тебе неожиданно приставили к боку пистолет и приказали ехать куда-то, не у каждого хватит смелости и решительности, рискуя жизнью, вступить в борьбу с бандитом. Сомнительно было лишь одно: если шофер выехал из школы вместе с воспитателем, то почему он не посадил его рядом с собой в кабину, а послал в кузов?

Это и насторожило начальника. Попросив шофера выйти в приемную, он связался с начальником уголовного розыска.

— В оперативной сводке за минувшие сутки никаких ограблений ни в городе, ни в селах не значится, — выслушав начальника, сказал полковник. — Но случай занятный. Вы пока под благовидным предлогом задержите шофера у себя. Сейчас к вам выедет майор Букин.

Подробный допрос шофера вызвал у Букина серьезные подозрения. В беседе с начальником милиции он сообщил, что к нему в машину попросились два человека, и тот, что сел в кабину, обнажил пистолет. Случилось это после того, как они минули первую трамвайную остановку. А Букину шофер ответил: «Пистолетом мой пассажир стал угрожать, когда мы проехали Кольцовскую и завернули на Плехановскую». На вопрос, во что были одеты преступники и как они выглядели, шофер не смог ответить ничего, сославшись на то, что был очень испуган.

— Так вы и не знаете о судьбе вашей машины? — будто между прочим спросил Букин.

— Нет, не знаю, — шофер спрятал глаза.

— Хорошо, — решил схитрить майор. — Подождите меня здесь. Я сам съезжу в автоинспекцию, может, у них что известно, потом продолжим беседу.

Майор и не собирался в автоинспекцию. Он понимал, если бы там имелись какие-нибудь сигналы о пропаже машины, уголовный розыск давно бы знал об этом. Маленькая хитрость ему нужна была совсем для других целей.

Вызвав из гаража машину, майор приказал ехать в санаторно-лесную школу. Дорога здесь хорошая, и через двадцать минут он уже разыскал воспитателя.

— Это что-то не так, товарищ начальник, — удивленно вскинул брови воспитатель, выслушав рассказ майора, представившегося ему автоинспектором. — Я ведь не пьяный был, все помню. Во-первых, их было не два, а три. Встретили мы их не на дороге, а прямо у лесочка. Владимир Сиверов сам остановил машину сказал им: «Побыстрее садитесь». Я еще, когда только отъехали от конторы, хотел сам воспользоваться кабиной, но он не позволил: «Может, по пути, — говорит, — какая женщина попросится, на сто грамм даст, а ты, бесплатный заяц, и в кузове не растрясешься…»

Всю дорогу от школы до города майор думал о разговоре с воспитателем. Его рассказ никак не совпадал с показаниями шофера. Кто же говорит неправду? Если кто-то заранее ожидал шофера у дороги и он сам взял этих людей в машину, значит, здесь была заблаговременная договоренность. А может быть, что-нибудь перепутал воспитатель?

Так ничего не решив, Букин и приехал в отделение милиции.

— Ну, вот мы и выяснили все подробно, — входя в комнату, сказал он Сиверову. — В машине у вас было не два, а три человека. — Букин пристально посмотрел на шофера.

— Нет, товарищ начальник. — Сиверов смело глянул в глаза майору. — Трое сели сначала, у самой опушки леса. Но они вышли около водокачки. А эти два, которые потом ехали до Рогачевки, попросились позже…

«Хитрит или правду говорит? — мелькнула мысль. — Но, пожалуй, задерживать его сейчас нет смысла. Пока еще ничего не ясно…»

— Хорошо, идите домой. — Букин поднялся со стула. — Найдется ваша машина — тогда сообщим.

* * *

Поздно ночью оперативный дежурный Областного управления милиции принял две срочные телефонограммы.

Близ села Рогачевки обнаружена брошенная кем-то грузовая автомашина. Стоит она фарами в сторону города. Вода из радиатора спущена, аккумулятор отключен. В кузове обнаружено несколько этикеток от конфет «фруктовая», в кабине — окурки папирос «Казбек».

В селе Бирюче, что расположено в нескольких километрах от Каширы, группа неизвестных лиц, связав ночного сторожа, взломала дверь магазина и похитила из него по предварительным данным на сто тысяч рублей ценных товаров.

Начальник отделения майор Бабушкин дважды перечитал сообщение: так и есть, серия и номер точно совпадают с теми, что имеет машина Сиверова. Значит, шофер сказал правду.

«ШАХМАТНЫЙ ЭТЮД»

I.

Каждый раз, когда Андрюша Беленький входил в кабинет начальника управления, он чувствовал себя как-то неловко. Большая, залитая солнцем комната, по-военному строгая обстановка сковывали и без того застенчивого юношу.

В душе Андрюша немного побаивался начальника, хотя за все время работы в управлении ни разу не слышал, чтобы он повысил на кого-нибудь голос, бросил косой, сердитый взгляд. Он и распоряжения отдавал не в форме приказа, а будто просил сделать личное одолжение.

На очередном оперативном совещании, где обсуждался план предстоящих операций, Андрюша, как всегда примостившись в

— Пока мы располагаем немногими фактами. — Бабушкин раскрыл блокнот с записями. — Точно установлено: «фомку» сделал Иван Агулов. Остается еще неясным: сам он орудовал им или передал кому-нибудь другому. Сейчас лейтенант Костенев работает над этим. Отрез сиреневого креп-сатина находится у нас в отделе. Продала его известная Лилька Янова. Живет на улице Урицкого. Это известная особа. За два года имела четырех мужей. Все — преступники. Судимы. Сейчас живет с пятым — неким Владимиром Яновым. Он недавно вернулся из мест заключения, нигде не работает, часто появляется в городе в пьяном виде. На какие средства живет — не установлено. Подозреваем, что занимается воровством, но фактов не имеем.

Шофер Иван Сиверов в прошлом был судим за кражу велосипедов. В тот день, когда у него «отобрали» машину, дома не ночевал. Явился под утро пьяный с каким-то узлом. Знаком с Яновым и Лилькой. Несколько раз бывал в их компании. Директор школы отзывается о Сиверове положительно: работает хорошо, машину держит в порядке.

Из доклада майора Бабушкина было видно, что оперативные работники уголовного розыска действительно располагали немногими данными, по ним еще нельзя делать окончательных выводов. В жизни каждого человека часто бывают неожиданные встречи, случайные знакомства, которые потом или перерастают в большую дружбу или проходят бесследно. Иван Сиверов, как шофер, безусловно, бывает по делам службы в разных концах города. Он мог познакомиться с Яновым и, ничего не подозревая, попасть к нему на квартиру. Мужчины не всегда задумываются над тем, кто и с какой целью предлагает им рюмку водки, распивают ее нередко с человеком, которого видят первый раз в жизни. Особенно этим грешат некоторые шоферы. Кого-то подвезет в пути, кому-то перебросит груз, сорвет полусотенный билет — вот и причина для выпивки. Легко доставшиеся деньги человек обычно тратит так же легко, без сожаления.

Лилька, бесспорно, человек нечестный. Работникам уголовного розыска давно известно, что в ее доме никогда не бывает ничем не запятнанных людей. Но все это не дает еще оснований предъявлять ей уголовное обвинение. Для этого нужны факты, говорящие о прямом участии Яновой в ограблении магазина. А их нет. Продала отрез? Но это могло быть простым совпадением: купила креп-сатин, потом по какой-нибудь причине решила продать.

— Подведем итоги и наметим план действий, — выслушав всех, начальник управления поднялся из-за стола. — Разрозненные факты не дают нам права строить определенную версию. Все это еще надо расследовать, разгадывать, как шахматный этюд.

И назовем эту операцию условно «Шахматный этюд», сокращенно — «Ш. Э.». Разбиваем ее на две части. Первая — «Дело Лильки». Ведет лейтенант Костенев с младшим лейтенантом Беленьким. Они уже получили указания, наметили план, и я о нем не буду говорить.

Вторая часть — «Лесники», ниточка тянется от Сиверова. Ее поручаем майорам Рогову и Букину. В работу включаем весь аппарат отдела. Общее руководство за майором Бабушкиным. На финале линии следствия должны сойтись в одной точке. Думаю, что события в селах Почепском и Бирюче имеют между собой тесную связь.

II.

За окном стынет беззвездная ночь. Свинцовые тучи давят на сонную, истомленную дневным зноем землю. Ветер раскачивает фонарь на углу. Медный пятачок его света бесшумно скользит по черному полотну асфальта.

Андрюша Беленький стоит у окна, задумчиво смотрит в ночь. Как перепелка в нескошенном жите, затаилась в его душе тревога и печаль о девушке, которую он еще и не знает как следует.

Они встретились на танцах. Нет, Андрюша не был постоянным посетителем танцплощадок. Занятый работой и учебой в заочном юридическом институте, он редко бывал в клубах, ни с кем из девушек не дружил: считал, что надо сначала получить образование, стать настоящим следователем, а потом уже думать о другом.

В тот памятный вечер Андрюша зашел во Дворец культуры не ради развлечений. Он должен был встретиться там с активистами комсомольского штаба и с их помощью установить: ходят ли супруги Яновы в кино и на танцы, с кем дружат, какой ведут образ жизни. А заодно присмотреться к Ивану Агупову. За последние дни он стал часто появляться в этом Дворце культуры. Оперативным работникам было неясно, что заставляет Агупова ездить с окраины Левобережного района к заводу имени Коминтерна. Уж, наверное, не ради танцев курсирует он из одного конца города в другой. Там, где живет Агупов, есть свой хороший клуб, танцевальный зал, кинотеатр.

Андрюша сдал на вешалку плащ, осмотрел себя в зеркало. Темно-синий костюм ладно облегал его широкую в плечах фигуру. Андрюша прошел в зал, опустился на стул. Со сцены плавно лилась мелодия старого вальса. Среди танцующих он сразу отыскал знакомую по фотографиям фигуру Ивана Агупова. Одетый в дорогой габардиновый костюм, он плавно и довольно уверенно вел в танце хрупкую девушку с темными косичками. На левой руке Ивана поблескивали золотой ободок браслета и такие же часы. Челочка рыжих волос на лбу была тщательно зализана. Прищуренные глаза, казалось, затаили какую-то недобрую мысль.

«Знает ли эта дивчина, с кем танцует? — подумал Андрей. — А если бы ей было известно, что вот эти узловатые цепкие пальцы, что лежат у нее сейчас на талии, еще так недавно держали „фомку“ и могли легко задушить каждого, кто осмелился бы помешать им? Как бы она поступила?»

Кто-то легонько толкнул Андрея в бок. Он скосил глаза. Рядом сидел паренек из комсомольского поста, с которым еще днем условились встретиться в зале.

— Твой здесь? — спросил паренек.

— А вон танцует с девушкой, — не поворачивая головы, ответил Андрей. — Знаешь его?

— Это новенький. За Клашей Петровой увивается. Сватался уже. Говорит, был женат, да разошелся. Часы обещал золотые подарить.

— Ну, а она?

— Смеется. Гордая она у нас. Давно бы разогнала его, да мы попросили пока поводить за нос. Присмотреться надо к нему. Пока ничем не проявил себя.

— Правильно, — кивнул головой Андрюша в знак согласия. — Провожает он ее домой?

— Как бы не так, — улыбнулся паренек. — Хватит с него, что танцует…

— Познакомь меня с ней, — неожиданно сказал Андрюша.

— Что, понравилась? — паренек метнул в него лукавый взгляд. — Смотри, брат, влюбишься, — меня потом не вини…

— Чудила-мученик, — нахмурился Андрей, — мне для дела надо…

— Знаем мы эти дела. Ну-ну, не обижайся. — Паренек хлопнул Андрея по плечу ладонью. — Так и быть, познакомлю.

Андрюша Беленький даже не предполагал, что этот вечер принесет ему так много удач. Комсомольцы рассказали, что, кроме Ивана Агупова, в их район зачастили Владимир Сиверов и его дружок Борис Котов. С Агуповым он здоровается, как старый приятель: видно, не

Бывает во Дворце и Лилька Янова со своим мужем Владимиром. Ребята точно установили, что к Лильке на квартиру заходят Агупов, Сиверов, брат Клавы Андрей Петров, Котов и некий Пийц.

Каждый раз, когда они приходят туда, Лилька бегает в магазин, покупает водку и закуску.

Сообщение было таким неожиданным, что Андрюше захотелось сейчас же уехать в управление, доложить обо всем Рогову и Костеневу. Но было неудобно оставить девушку, с которой его только что познакомили. Поразмыслив, Беленький решил проводить Клаву до дому, попытаться узнать у нее более подробно о предложении Агупова.

С танцев они возвращались пешком. Ночь раскинула над городом темно-синий купол неба, расшитый гирляндами ярких звездочек. Ущербленный месяц косился на землю холодным лучом. Вокруг стояла такая тишина, что казалось, весь город погружен в глубокий сон. Даже перестук трамвайных колес был какой-то мягкий и мелодичный.

Андрюша молча шел рядом с Клавой. Обычно веселый и разговорчивый, он сейчас не находил нужных слов и темы для разговора. С первого взгляда эта девушка понравилась ему. Стройная, высокая, с широким разлетом густых черных бровей, чуть вздернутым маленьким носом, она казалась Андрею самой лучшей и красивой среди всех девушек в зале. Мелкая россыпь желтеньких веснушек на щеках, ямочка на подбородке, по-детски заплетенные косички как бы подчеркивали ее красоту.

— Нравится вам этот парень? — неожиданно спросил Андрюша и сразу испугался, что девушка может обидеться.

— Какой? — искоса глянула на него Клава.

— Ну, тот, с которым вы танцевали вальс…

— Откровенно?

— Откровенно…

— Нет, не нравится…

— Почему же?

— Какой-то он не такой, как все…

— Какой же?

— Липучий… С подарками пристает, часы обещал. Золотые. А на что они мне?

— Зачем же вы дружите с ним?

— Кто сказал, что дружу? Это меня брат познакомил…

— Он дружит с этим Иваном?

— Точно не знаю. Но они знакомы давно. Мой брат ведь тоже сидел в тюрьме. — Клава опустила голову. — За воровство сидел. Только теперь исправился… Даже пить перестал. Работает. Хочет осенью в вечернюю школу поступить…

Клава не знала, конечно, какую ценность представляет для младшего оперуполномоченного Беленького то, что она рассказывает ему сейчас. Видно, и впрямь она искренне верила всему, что ей говорил брат. Если бы он всем сердцем понял ошибку, за которую так дорого заплачено, не стал бы водить компанию и пьянствовать с Иваном Агуповым. Но сказать об этом девушке Андрей не имеет права.

У калитки дома Клава подала Андрюше руку.

— Может, посидим немножко? — робко спросил он.

— Поздно уже, — просто ответила Клава. — Лучше завтра встретимся еще… Ладно?

В ответ Андрей крепко пожал ей руку.

На другой день вечером Андрей пригласил Клаву в кино. Шла новая комедия, но Андрею было почему-то не смешно. Он искоса посматривал на сидящую рядом подругу, плечом чувствовал ее упругое плечо, слышал ровное дыхание, и от этого его сердце стучало так часто и гулко, будто он только что пробежал большую дистанцию марафона.

Потом они, взявшись за руки, бродили по аллеям, сидели на лавочке, болтая о пустяках. Андрею было так хорошо, что, когда Клава собралась домой, он искренне огорчился.

Возвратившись домой, Андрей долго сидел у окна с раскрытой книгой. Такого с ним еще никогда не бывало: третий раз перечитывает одну и ту же страницу учебника и никак не поймет, о чем идет речь. А ведь среди друзей Андрей всегда слыл человеком с хорошей памятью. Раз прочитанное он помнил всю жизнь и мог пересказать почти слово в слово текст целой главы.

Андрей снова и снова начинал читать, но вскоре его мысли путались, перед глазами, как живые, вставали улыбающиеся голубые Клавины глаза с длинными ресницами. И Андрей совсем забывал об учебнике, весь отдавался властно захватившему его чувству.

Вот и сейчас, стоя у окна, он с тревогой думал о Клаве. Оперативная группа Рогова и Костенева, в которую входил и Андрей Беленький, неопровержимо установила, что брат Клавдии Андрей Петров в прошлом действительно был судим за воровство. Но, возвратившись из исправительно-трудовой колонии, он не пошел работать, как сказал сестре и матери. Под видом разъездов в командировки «гастролирует» по городам и районам, занимается спекуляцией. Из поездок он привозит родным ценные подарки, якобы купленные на зарплату и экономию в командировках. А недавно брат преподнес Клаве отрез серой тонкой шерсти на платье и желтые босоножки. Андрей сам видел их на Клаве. Они очень похожи на те, что значились в акте похищенных вещей в магазине села Почепского.

«Знает ли Клава все о брате или нет? — думал Андрей. — А вдруг она сама причастна к этим делам и ловко маскируется, искусно играет роль наивной девочки? Может быть, завтра, через неделю или месяц, когда выяснится все и настанет час взять бандитов под стражу, начальник отдела прикажет именно ему, Андрею Беленькому, арестовать Клавдию. Нет-нет, все что угодно, только не это. Он не в силах будет поверить, что Клава преступница. Он докажет всем, что она непричастна к темным делам брата и его дружка Агупова. Как часто он держал в своих широких ладонях ее мягкую, чуть влажную руку, такую ласковую и доверчивую. Нет, эта чистая рука не могла потянуться к чужому добру!»

Андрей понимал, что он обязан немедленно рассказать обо всем товарищам или даже самому начальнику управления. Понимал и никак не мог решиться на это. Боялся за Клаву. Эта робость заставляла опускать глаза при встречах с товарищами, не давала спокойно спать, приносила кошмарные сны.

Теперь Андрюша часто встречался с Клавой. В те дни, когда служебные дела или лекции отнимали свободное время, он скучал о ней, думал о том, как она проводит без него время, и немножко ревновал.

Сегодня как раз выпал такой неудачный вечер. Уже перед самым концом рабочего дня, когда Андрюша, замкнув личный сейф с перепиской, готовился наложить на дверцу сургучную печать, его неожиданно вызвал полковник и сообщил, что лейтенант Костенев, назначенный дежурным по управлению, срочно выехал на операцию, поэтому Беленький должен подменить его.

Лучше бы полковник дал ему самое трудное задание, но освободил от дежурства. Клава напрасно будет ждать у входа в парк. Он даже не сможет сообщить причину, из-за которой не пришел на свидание, и она обидится. Но служба есть служба.

После долгих раздумий Андрюша все-таки решился рассказать о своей тревоге начальнику. Хорошо, что сегодня он, кажется, не особенно занят.

— Товарищ полковник, — услышав голос начальника управления, сказал Андрей, — говорит младший лейтенант Беленький. Разрешите зайти к вам. Да. Служебное и личное. Спасибо. Сейчас же иду.

Андрюша проверил пояс, расправил на кителе складки и решительно шагнул к двери.

III.

Сережка Букреев в душе немножечко побаивался Ивана Агупова. Нет, физически он был куда крепче своего дружка. Высокий ростом, по рассказу матери, весь в отца, широкоплечий, он, казалось, был налит молодой необоримой силой.

Там, в колонии, где Сергей отбывал срок наказания, не было равного ему в работе. То, что с трудом делали два-три человека, Сережка легко, будто играючи, выполнял один. Он запросто, как детскую игрушку, таскал по лесу пилу вместе с мотором, без посторонней помощи разделывал сваленные сосны, укладывал в строгие штабеля тяжелые бревна. Каждый день Сережка выполнял три нормы и учетчик записывал в его трудовую книжку столько же дней в счет погашения срока.

Но Ивана Агупова, которого он при желании мог бы легко сломать пополам, Сергей побаивался. Он безропотно выполнял все его прихоти: бегал за водкой в ларек, добывал стаканы и закуску, а когда захмелевший Ванька начинал бузить и нести околесицу, Сережка, как ребенка, взваливал его на свои широкие плечи и относил домой.

Как и почему они подружились, Сережка и сам не мог бы точно ответить. Возвратившись из колонии по амнистии, он твердо решил поступить на завод, стать хорошим токарем, а осенью обязательно пойти учиться в вечернюю школу. Надо было наверстывать потерянные годы: его бывшие однокашники уже кончают институты, многие ребята стали бригадирами и мастерами, а он ничего не умеет.

В механический цех, куда Сережку Букреева направил отдел кадров, он пришел с тяжелым чувством настороженности и какой-то непонятной раздвоенностью. Было радостно сознавать, что вот и ты отныне частица этого большого дружного коллектива хороших людей. И в то же время где-то в самых дальних тайниках сердца гнездилась боль недоверия и тревоги. Сережке казалось, что все смотрят на него здесь с молчаливым укором и осуждением, сторонятся его, стараются не замечать. Сережка понимал, что все это вздор, люди в цехе заняты каждый своим делом, и у них просто нет времени для праздных разговоров и любопытства. Но, видно, уж так устроена человеческая душа: когда она ранена, самое лучшее лекарство для нее — теплое слово и участие друга. Этого слова и ждала душа Сергея. Ждала жадно, как цветок в знойный день ждет живительной капельки вечерней росы.

Даже когда ребята в обеденный перерыв затевали сражение в домино, Сергей не решался взять в руки кости, хотя очень любил эту игру. Он ждал, чтобы кто-нибудь пригласил его в партнеры.

Но «доминошники» в цехе уже давно спаровались, понимают друг друга с первой выставленной на стол костяшки, и каждый старается играть со своим партнером.

Только как-то однажды цеховой комсорг подошел в перерыв к его станку, взял за рукав:

— Чего сидишь, как неприкаянный? — весело крикнул он. — Пойдем в волейбол со слесарями сразимся. У нас одного человека в команде не хватает.

Сергей благодарно глянул на комсорга, снял с плеч куртку, повесил ее на ручку задней бабки станка. Но перед самой игрой на площадку прибежал паренек, работавший в соседнем пролете.

— А я боялся опоздать! — крикнул он, на ходу сбрасывая рубашку. — В столовке пока дождешься очереди, три кило веса от волнения потеряешь. Ты, паренек, побудь пока в запасных, — бесцеремонно сказал он Сергею, становясь на его место. — У нас со слесаришками давние счеты, проиграть никак нельзя…

Сергей отошел за линию, прислонился к столбу рядом с сеткой и молча простоял до тех пор, пока сирена не известила об окончании обеденного перерыва. Больше Сергей на спортивную площадку не ходил никогда.

Так ни с кем в цехе и не подружился Сергей Букреев. Каждое утро он приходил сюда за полчаса до смены, получал наряд, становился к станку. И без того немногословный по натуре, он стал совсем замкнутым и отчужденным. Обеденный перерыв коротал где-нибудь на лавочке сквера, а после смены спешил поскорее убрать станок и бежал домой.

Но человек никогда не живет на свете один. Рано или поздно он найдет себе друга. Нашел его и Сережка Букреев. Однажды во Дворце культуры, когда оркестр заиграл вальс, Сергей подошел к девушке, пригласил ее на танец. То ли она была занята другим партнером, то ли просто не хотела танцевать, но девушка отрицательно покачала головой. Смущенный и обиженный отказом, Сергей отошел в сторону, сел на стул. В душе у него снова вспыхнуло чувство обиды и боли.

— Что, керя, от ворот поворот получил? — сказал сидевший рядом парень в синем костюме с короткой челочкой светлых волос на лбу. — Мы для них — чужие…

— Кто это «мы»? — не понял намека Сергей.

— Мы. Люди. А это все мусор, — криво усмехнулся парень. — Давай познакомимся. Меня зовут Иван. А среди своих Ванька Черный. А тебя я знаю, — парень с челочкой понизил голос. — Говорят, ты узелок завязал? Хорошо сделал. Да только они все еще не верят нам, старое не хотят простить… Знаешь что, — вдруг предложил он, — пойдем по паре сотых с прицепом пустим, а? Для знакомства, — парень хитро подмигнул серым глазом.

И хотя Сергей не особенно любил спиртное, но на душе у него было так тяжело и тревожно, что он не смог отказаться.

С этого дня и завязалось их знакомство, переросшее в дружбу. Каждый вечер Иван встречал Сергея около Дворца культуры. Иногда они шли на танцы, и Сергей кружился в вальсе с девушками, которых подводил к нему Иван. Но чаще при встречах Иван многозначительно подмаргивал ему, и они направлялись на улицу Урицкого к Лильке Яновой. Сергей уже хорошо знал всех, кто там собирался, был среди них своим человеком, от которого нет тайн и секретов, понимал, что пьют они не за трудовые деньги. Много раз он упрекал себя за то, что не сдержал данного слова «завязать узелок», но никак не мог порвать знакомства с Иваном.

Понимал Сергей и то, что рано или поздно Ванька Черный и ему предложит «дело», а тогда уже нельзя будет отказаться, раз ты пил и гулял на его деньги. Но Сергей не находил выхода из замкнутого круга, в который попал.

Сегодня Сережка был просто на распутье. Вчера они с Иваном договорились встретиться у клуба, а потом заглянуть на вечеринку, где соберутся ребята и девушки. Но днем мастер цеха Алексей Петрович Романов нарушил все Сережкины планы.

В

— Хорошо, сынок, молодец. Так и держи.

И каждый раз это слово «сынок», которое Сережка только в далеком детстве слышал от отца, погибшего на фронте, вызывает у него столько радости, что хочется обнять старого мастера, припасть головой к его широкой груди.

А недавно, в обеденный перерыв, когда ребята усаживались за стол сражаться в домино и Сергей, как обычно, собрался уже идти в скверик, неожиданно его позвал мастер.

— Эй, Серега! — крикнул он. — Иди сюда. Дело есть… Садись, ударим с тобой в козла, — сказал он подбежавшему Сергею. — Мой партнер не в спортивной форме.

С каким душевным трепетом взял Сергей в руки черненькие костяшки домино! Он так старательно подыгрывал партнеру, что за весь перерыв никто из многих сменившихся соперников не смог «высадить» их с мастером.

— Чего же ты молчал, тихоня? — дружелюбно хлопнул Сережку по плечу один из ребят. — Ты же не игрок, а художник. Завтра мы с тобой такого «козла» слесаришкам закатим — сто лет помнить будут…

Перед концом смены к Сережкиному станку снова подошел мастер.

— Ты двухзаходный винт нарезать можешь? — неожиданно спросил он.

— Нет, — растерялся Сережка. — А что, надо срочно сделать?

— Я о другом думаю, — немного помолчав, сказал Алексей Петрович. — Парень ты, по всему видно, старательный, а только одного этого мало. Учиться надо…

— Так я же осенью пойду в десятый класс…

— Это само собой. А вот наше токарное дело надо изучать. О нем тоже много книжек написано… Приходи вечерком ко мне домой, дам я тебе одну книжку. Редкая вещь, сейчас такую в магазине днем с огнем не сыщешь…

И вот Сережка стоит на распутье. Пойти к Ивану? А как же мастер? Алексей Петрович будет ждать бесполезно весь вечер, а завтра в цехе подойдет к станку и с обидой скажет: «Что ж ты не пришел, сынок?» Какое хорошее слово и как приятно услышать его от старшего человека, который и впрямь годится тебе в отцы! Нет, обидеть того, кто первый сказал ему это слово, Сережка не мог. «Забегу к Алексею Петровичу, возьму книгу, поблагодарю, а потом — к Ивану. Ничего с ним не сделается, подождет полчасика», — решил Сергей.

Но увидеть Ваньку Черного в этот вечер Сережке так и не удалось.

IV.

Кабинет майора Бабушкина — узкая комната с окном, выходящим в глубь двора — напоминал в этот день своим видом прилавок скупочного магазина или отдел приема заказов в ателье модного женского платья.

Со столов были сняты чернильные приборы, пресс-папье, стекла, пепельница. Телефонные аппараты перенесли на подоконник, водрузили поверх сейфов и просто на стульях.

Столы накрыты белоснежными листами бумаги, а на них уложены рядами свертки, отрезы и целые тюки шелковых тканей самых различных окрасок и расцветок.

Оперативные работники уголовного розыска очень тщательно готовились к задуманному эксперименту.

Перед этим лейтенант Костенев обошел все промтоварные магазины и универмаги с маленьким кусочком сиреневого креп-сатина. Но в продаже такого материала нигде не было.

— Сиреневым креп-сатином мы торговали, если не ошибаюсь, года полтора назад, — сказал ему заведующий отделом центрального универмага. — С тех пор таких расцветок нет…

«Ниточку» удалось найти только на базе «Текстильторга». Заведующий складом долго рылся в старых накладных, наконец поднял на лейтенанта глаза.

— Такой креп-сатин выпускает только рижская фабрика. — Он снял очки, подышал на них, протер носовым платочком. — Но лишь один раз она прислала нам небольшую партию своей продукции. Был в ней и сиреневый креп-сатин. Сейчас уточним, кто его получил с базы.

Заведующий достал тяжелую книгу, в сером переплете, послюнявил пальцы и принялся перелистывать слипшиеся и пожелтевшие от времени страницы.

— Ага, вот мы и нашли что надо, — улыбнулся он. — Значит, так: креп-сатин сиреневый, получил, пишите, — повернулся он к лейтенанту, — наш центральный универмаг, Ново-Усманский, Ново-Воронежский и Давыдовский районы…

В тот же день Костенев выехал в Давыдовку. Надо было выяснить, в какие магазины был передан креп-сатин.

Вернулся он поздно ночью, уставший, но довольный. Сиреневого креп-сатина давыдовцы получили три куска. Один сразу же продали в районном центре, а остальные два взяла заведующая магазином села Почепского. В акте ревизии, составленном после налета, значилось, что остаток этого материала и был похищен бандитами в числе других товаров.

Но, к сожалению, это еще не давало полного ответа. Такой же материал продавался в свое время и в городе, и в соседних селах. Один из его отрезов мог пройти через несколько рук и совершенно случайно попасть к Яновой.

Тогда-то майор Бабушкин и предложил провести эксперимент, к которому готовились сейчас в его кабинете. В магазине случайных вещей сотрудники отдела взяли на время пятнадцать разных отрезов и положили их на столах вместе с тем, который Лилька Янова продала по рекомендации портного одной гражданке.

Из ателье пригласили трех мастеров, а из Почепского вызвали продавщицу магазина, не участвовавшую в ревизии и переучете товаров.

Девушка робко вошла в комнату, остановилась у порога. Видимо, еще по дороге в город она представляла себе, что встретит здесь, в уголовном розыске, сердитых дядек с нахмуренными бровями и злым недобрым взглядом, а перед ней стоял невысокий худощавый мужчина в простеньком сером костюмчике гражданского покроя… Черные волосы зачесаны назад, по-мальчишески вздернутый нос и голубые глаза смотрят приветливо. У стола сидит мужчина с погонами лейтенанта. Он что-то читает с таким увлечением, что, кажется, ничего не слышит и не видит вокруг себя. На стульях у стены сидят две женщины. Одна — худая, с острым носом, похожим на птичий клюв, и ярко накрашенными губами. Копна волос перетянута у самого лба металлическим ободком. Другая — полная, широкоскулая, с клипсами на ушах и тоже с накрашенными губами.

«Зачем здесь так много людей? — думает девушка, все еще не решаясь пройти в глубь кабинета. — Неужели они все сразу будут допрашивать меня?».

Но к удивлению девушки, никто ее допрашивать не стал.

— Прошу вас осмотреть все эти материалы. — Костенев отложил в сторону учебник, подошел к столу. — Может, какой-нибудь знаком вам…

Девушка робко пошла вдоль столов. Нет, таких, как этот голубой креп-жоржет или вон

— Этот, сиреневый креп-сатин, — девушка указала на отрез пальцем, — из нашего магазина.

— А вы не ошибаетесь? — насторожился майор Бабушкин. Сидевшие до этого безучастными женщины подошли к столу.

— Да я его среди сотен других такого же цвета узнаю, — застенчиво улыбаясь, сказала девушка. — Приметный больно…

— Чем же? — спросил Бабушкин.

— За него нас заведующая магазином знаете как ругала, — уж совсем осмелев, рассказывала продавщица. — Сиреневого креп-сатина было у нас два куска. Большую часть сразу покупатели разобрали, а метров двадцать осталось. Лежит и лежит он на нижней полке. Ну, конечное дело, мы же ходим за прилавком: поднести товар надо из подсобки, тару убрать. И каждый раз, как проходишь мимо, обязательно заденешь за него халатом. А положить повыше никому невдомек. И затерли его на самом сгибе халатами так, что лосниться начал. Увидела это заведующая, рассердилась, кричит: «Вы мне товар портите, паршивки этакие, вот возьму да и спишу за ваш счет». Да вы сами посмотрите, на нем и сейчас видна эта полоса…

Не дослушав до конца рассказ девушки, Бабушкин, вооружившись лупой, уже рассматривал отрез креп-сатина. Так и есть, на сгибе будто кто-то провел потной рукой, оставив темную полосу. А в порах ткани на том же сгибе отчетливо видны ворсинки совершенно другого цвета и оттенка, видимо, попали с халатов продавщиц.

Эксперимент удался. Теперь было совершенно ясно, что Лилька Янова продала отрез сиреневого креп-сатина, похищенного бандитами из магазина в селе Почепском. Но из чьих рук приняла она материал, и не хранятся ли в ее доме остальные ценности?

V.

Алексей Петрович встретил Сергея очень тепло. В беседке, затененной со всех сторон диким виноградом, был накрыт стол, расставлены тарелки, чашки, а посредине шумел матовый самовар с десятком чеканных медалей.

— Старинная работа, — Алексей Петрович кивнул на самовар, усаживая Сережку на стул. — В приданое моей Ивановне достался, от деда…

— Ивановна! — окликнул он жену. — Что ж ты там закопалась? Гость пришел, давай твое изделие на пробу.

В беседку вошла жена мастера Клавдия Ивановна со сковородкой в руках. Маленького роста, в синем платье и таком же фартуке, она приветливо глянула на Сережку. Если бы не морщинки под глазами и белые ниточки седины в волосах, никто бы не дал этой женщине пятидесяти лет.

— Вот он какой, твой любимец, — улыбнулась Клавдия Ивановна. Она поставила сковородку, принялась хлопотать у стола.

— Да зачем вы беспокоитесь, Алексей Петрович? — смутился Сережка. — Я ведь только что дома пообедал…

— Это не беда, — Алексей Петрович сел напротив. — От хороших котлет еще никто не умирал. Знаешь русский обычай: гость в дом — самовар на стол…

Алексей Петрович достал из ящика бутылку красного портвейна, разлил по рюмочкам.

— Выпьем за будущего токаря и за хорошего человека, — чокаясь с Сергеем, сказал он.

— Мой Василек тоже уж такой был бы, — на глазах Ивановны блеснули слезы.

— Ладно-ладно, старая, — мастер ласково положил ей на плечо руку. — Зачем бередить душу? Да и гостю неприятно… Сын у нас, ровесник тебе, был, — повернулся он к Сергею. — Гранатой баловался. Вот и… Ну, ладно, давайте о другом поговорим. Нынче после работы с начальником цеха беседу я имел. Решили тебя на шепинг перевести. Хватит болтики точить, пора и за серьезное дело приниматься…

— Справлюсь ли, Алексей Петрович? — встревожился Сергей.

— Не святые горшки лепят. Ребята помогут. Они у нас хлопцы хорошие. Да и сам подучишься: на плечах-то голова, а не кубышка…

Мастер умолк, молчал и Сергей. На душе у него сразу стало как-то тепло и радостно. Так вот, оказывается, зачем позвал его к себе в гости старый мастер. Сергей почувствовал себя в эту минуту таким счастливым и сильным, что все: его недавняя настороженность к цеховым ребятам, одиночество, на которое он сам себя обрек в коллективе, мелкие обиды — все показалось ему смешным и ненужным. Где-то глубоко в сознании мелькнула тревожная мысль о ждущем его Иване и сейчас же погасла. Он как бы со стороны мельком взглянул на свою дружбу с этим человеком, на хмельные вечера, грязные разговоры, и они предстали теперь перед ним во всей их страшной, отвратительной неприглядности.

После ужина и чая Алексей Петрович сходил в комнату и, возвратившись, подал Сергею книжку. Старая, тронутая по краям желтым налетом времени, серенькая обложка в одном месте была залита чернилами.

Сергей открыл книжку, пробежал взглядом название. «Наставление по токарному делу» — прочел он. А рядом с заглавием, чуть наискось, синими чернилами была сделана надпись: «Лучшему колонисту — Алексею Романову за отличную учебу и поведение». Под этой строчкой отчетливо были видны круглая печать и чья-то неразборчивая подпись.

— Эту книжку я, брат, берегу как зеницу ока, — доверительно сказал мастер. — Она для меня дорога, как орден…

— Так вы в колонии были? — удивился Сергей…

— Был, сынок, был, — тяжело вздохнул мастер. — И беспризорником был. Весь свет, почитай, исколесил. На юге гастролировал, по Закавказью шатался с такими же, как и сам оборвышами, у моря Черного на пляже кусочки хлеба да медяки у непманов отдыхающих клянчил. А на деревянных ложках, знаешь, какие концерты задавал — любой джаз позавидует.

— А воровать приходилось? — несмело спросил Сергей.

— Доводилось, сынок, и к чужому кошельку руку тянуть.

Старый мастер умолк, видимо, вспоминая нелегкое свое детство. Молчал и Сергей. Как-то не верилось, что этот большой, сильный человек, которого уважают и в цехе, и на заводе, мог когда-то воровать. А может, Алексей Петрович просто шутит? Но на столе лежала старенькая книжка с надписью.

— Тогда таких, как я, сирот после гражданской, голода, тифа были тысячи, — снова заговорил мастер. — Что было бы с нами, один бог знает, если бы не колонии. Ну, да ты много сам читал о них в книжках…

— Да, чуть не забыл, — мастер встал со стула. — Нынче-то у меня дежурство…

— На заводе? — удивленно спросил Сергей, знавший, что мастер, как и он сам, работает эту неделю в первой смене.

— Нет, дружок, в штабе, — улыбнулся Алексей Петрович. — Чего смотришь так? Да, в штабе. А кто же за нас с тобой порядок будет блюсти в городе?

— Сидел бы ты, старый, дома, — недовольно сказала Клавдия Ивановна, убирая

— Как же я, старая голова, забыл сказать? — обратился мастер к Сергею. — Сегодня как раз начальник штаба заводской дружины Володя Ребриков тобой интересовался. Просил, зайти. Ну я, конечно, пообещал ему. Ты уж извини, что за тебя слово дал…

— А извиняться и нечего, — снова вмешалась в разговор Клавдия Ивановна. — Сережа вон какой богатырь. Любого хулигана укоротит. Пусть он сегодня и подежурит, а ты, старый, побудь хоть один вечерок со мной дома…

— А правда, Серега, — оживился мастер. — Выручи, а? Что тебе стоит пройтись с ребятами по парку или в клубе подежурить? Да и сам потанцуешь — не старик ведь…

Если бы кто другой попросил Сергея о такой услуге, он бы смерил его презрительным взглядом, повернулся и ушел. Но отказать старому, так полюбившемуся мастеру, человеку, который пригласил тебя в дом, ласково назвал теплым и желанным словом «сынок», у Сергея просто не хватило сил. Да и весь этот разговор с Алексеем Петровичем, то, что он узнал о нем, пробудило в душе Сергея новое чувство уважения к себе, товарищам, с которыми он работает, отвращение к вечеринке, на которую сегодня был приглашен Иваном Агуповым.

Всю дорогу от дома Алексея Петровича до Дворца культуры Сергей с тревогой думал о том, как встретят его в штабе. Конечно же, многие ребята хорошо знают, что Сережка Букреев дружит с Ванькой Черным и его компанией. Кто такой Иван Агупов, в штабе наверняка тоже известно. А если не пойти туда? Но что он завтра скажет Алексею Петровичу? Может быть, мастер и не станет упрекать его за это? Но Алексей Петрович умеет так посмотреть, что кажется — лучше бы тебе провалиться сквозь землю от стыда. А вдруг штаб поручит дежурство на танцах? «Попрошусь, чтоб послали патрулировать по улицам, — решил Сергей. — В темном переулке, если и встретится кто, можно спрятать лицо, наконец отвернуться».

Когда Сергей пришел в штаб, там уже собралось много ребят и девушек. Они о чем-то оживленно спорили и никто не обратил особого внимания на Сергея. Видимо, здесь уже привыкли к тому, что каждый день в штаб является много новичков. Только руководитель дружины секретарь райкома партии Гаврилов многозначительно и понимающе посмотрел на Сергея, кивком головы подозвал его к себе.

— Алексей Петрович звонил мне по телефону, — он сказал это так, будто Сергей давно уже работает в штабе. — Извинился, что не придет. Вот ты его и заменишь. Бери человек пять ребят, пройдись с ними по Беговой. Неспокойно там стало, хулиганы похаживают, прохожих обижают.

Сережка облегченно вздохнул. Улица, по которой он пойдет с патрулем, расположена далеко от той, где сегодня будет вечеринка. Значит, Иван ничего не узнает о его сегодняшнем дежурстве в дружине.

…Беговая встретила патруль тишиной и спокойствием. В стороне стукнул по рельсам трамвай, на аэродроме ревел мотор самолета, наверное, он готовился к рейсу. Где-то в саду пели девчата под гитару. Все дышало спокойствием. Вдруг, когда ребята уже собирались повернуть назад, из проулка раздался истошный крик женщины. Комсомольцы бросились туда. В темноте было трудно сразу разобраться, что происходит, но Сергей успел все-таки приметить, как три мужские фигуры метнулись в сторону от женщины и побежали в глубь проулка. Сергей попытался догнать их, но какое-то неясное чувство остановило его: а вдруг это ребята из компании Ивана Агупова. Что он скажет им?

Когда Сергей подошел к женщине, ее уже окружили комсомольцы. Всхлипывая, она рассказывала им:

— Сегодня в обед получила зарплату. И вот все триста рублей до копейки отняли изверги…

— Вы хоть приметы их помните? — спросил кто-то из ребят.

— Да разве я про них в эту минуту думала? — женщина снова заплакала. — Помню, один был в темной вельветке с молнией. И еще зуб у него блестел, когда говорил мне, чтоб не кричала…

«Это Федька „фиксатый“ из кузнечного, — догадался Сергей. — Значит, с ним были Витька Сушняков и Колька Клоп. Герои, на старуху напали».

Сергей подошел ближе и замер, пораженный тем, что увидел. В кругу ребят, со слезами на глазах, стояла их давняя соседка по старой квартире тетя Даша. Ну, конечно же, это она. Сердце Сергея сжалось от обиды за нее, злости на тех, кто посмел отнять деньги у этой женщины. Он и сам не понимал почему, но ему стало мучительно стыдно и больно в эту минуту.

Сергей отошел в тень деревьев и так стоял молча, пока ребята беседовали с тетей Дашей. Мысли одна другой тревожнее бередили его душу. Он еще не знал, как поступит завтра. Но вернуть тете Даше деньги Сережка решил твёрдо.

VI.

В доме все давно уснули. Умаявшись после дневной смены и забот по хозяйству, легла отдыхать и мама, а к Сережке все не идет сон. Погасив огонь, он сидит у раскрытого окна. На него смотрят с высоты звезды, теплый ветерок перебирает листочки молодой яблоньки, колышет белое крыло занавески.

Облокотившись на подоконник, Сережка думает-думает. Перед глазами, как живое, встает лицо тети Даши. Две слезинки застыли в уголках глаз, затканных густой сеткой морщинок, легкий клетчатый платочек сполз с головы на плечи, обнажил прядь седых волос. Темный халат расстегнут, из-под него видно простенькое ситцевое платьице.

Раньше Сережка как-то не задумывался над тем, насколько больно бывает человеку, когда у него вдруг отнимут деньги или часы. Он, конечно, знал, что Иван Агупов и его друзья занимаются разбоем и грабежами: иначе откуда же, нигде не работая, возьмешь деньги на выпивки. Но как-то не придавал этому большого значения. Ну, живет себе человек и живет. Стянул что плохо лежит — пусть не зевают. Но теперь, увидев слезы на глазах тети Даши, Сережка скорее сереем, чем разумом, понял, как же это подло и низко отобрать у человека его зарплату. И у какого человека — беспомощной, слабой женщины. У тети Даши!

Сережке вспомнилось далекое и тревожное детство. Проводы отца на фронт. Большой, сильный, он легко поднял его на руки, припал колючими усами к щеке.

— Ну, Серега, — ласково сказал тогда отец. — Ты у меня теперь один мужик в доме остаешься. Береги маму, слушайся ее…

Вспомнился страшный гром бомбежек, пыльная дорога, по которой они с мамой уходили из горящего города, тихий поселочек Анна, где жили в школе вместе со всеми эвакуированными. Рядом с их кроватью стояла раскладушка тети Даши. Когда мама уходила на работу, тетя Даша умывала Сережку холодной

Как-то с Сережкой случилась беда, запомнившаяся на всю жизнь. В обед мама послала его за хлебом. Он добежал до магазина, подал продавщице карточки, положил в сумку черный кирпичек хлеба и пошел назад.

Только у самого дома Сергей заметил, что в его кармане нет карточек. Сердце мальчишки замерло от страха. Он обшарил сумку, вывернул все карманы — карточек нигде не было. Сережка снова побежал в магазин, но продавщица хорошо помнила, что отдала ему карточки, и, наверное, он их просто где-то потерял.

— А может быть, жулики их украли у тебя, — строго посмотрела она на мальчишку. — И как это можно несмышленышу доверять такие ценности? — осуждающе покачала она головой.

Домой Сережка вернулся весь в слезах.

— Что с тобой, мальчик мой? — испугалась мама.

— Карточки, — всхлипнул Сергей.

— Что карточки?

— Украли…

— Головушка моя горькая, — всплеснула руками мать. — Как же мы будем жить с тобой без хлеба? До конца месяца целых десять дней… Куда же ты смотрел, постреленок?..

— Не ругай его, Васильевна, — спокойно сказала тетя Даша. — Теперь это не поможет. А без хлеба не останемся. У меня тоже есть карточки. Да и картошка имеется, а она — что твой хлеб. Не унывай, переживем как-нибудь эти дни…

И вот у тети Даши, той самой, что делилась с ним и мамой последним кусочком хлеба, его приятели отняли деньги. От этого сознания стыд и обида щемили сердце, не давали спокойно спать. Как же можно дружить с такими людьми? «А чем я лучше их? — спрашивал себя Сергей. — Вместе выпиваю на ворованные деньги. Завтра и меня заставят ограбить такую же тетю Дашу. И придется идти. Не все же гулять за чужой счет… Нет! Не пойду! Хватит».

Сережка мысленно представил себя снова в кругу заводских ребят из комсомольского штаба. Какие они все веселые, дружные. И разговоры у них интересные, не то что на агуповских вечеринках.

В эту ночь Сергей так и не смог уснуть. Чуть брызнула на востоке заря, он тихонько оделся, стараясь не разбудить маму, вышел из комнаты.

В кузнечном цехе, куда он пришел, минуя свой пролет, третья смена заканчивала работу. Тяжелый молот стучал так оглушительно, что трудно было расслышать даже свой голос. «Как они работают в этом грохоте?» — подумал Сергей, проходя в дальний угол цеха. Занятые своим делом, кузнецы не обратили на него внимания, и Сергей сел на какую-то стальную болванку.

Постепенно в цех стали собираться рабочие первой смены. Сергей встречал каждого из них внимательным взглядом, но не находил человека, которого ждал. Наконец, в дверях показался и он. В темном комбинезоне, клетчатой фуражке, из-под которой была видна светлая челочка волос. Федька «фиксатый» вразвалочку шел по пролету. Заметив Сергея, он прибавил шагу, воровато глянул по сторонам.

— Что-нибудь случилось? — настороженно спросил он. — Ты почему вчера не пришел?..

— Выйдем на минутку, — строго сказал Сергей и молча направился к двери. Когда они прошли за угол цеха, он шагнул к Федьке, взял его за лямку комбинезона.

— Вы вчера взяли деньги у женщины в переулке?

— Ну хотя бы, — Федька вызывающе посмотрел на Сергея. — А что?

— Отдать надо…

— Уж не тебе ли?

— Той женщине…

— Чудак человек, — засмеялся Федька. — Мы же их вчера и пропили…

— Свои отдашь. Сегодня получишь зарплату и отдашь…

— Ну, знаешь ли…

— Тогда я отдам. — Сергей оттолкнул Федьку и, не оглядываясь, пошел к себе в цех.

…В обеденный перерыв у заводской кассы вытянулась длинная очередь. Перебрасываясь шутками, подталкивая друг друга в спину, люди медленно продвигались к окошечку, торопливо расписывались в ведомости и, получив деньги, спешили в цех.

Хотя механический получил зарплату еще три дня тому назад, Сергей Букреев тоже пришел к кассе. Прислонившись к дверному косяку, он, казалось, был безразличен ко всему, что здесь происходило. Но Сережка очень пристально следил за очередью.

Выждав, когда Федька приблизился к окну и поставил в ведомости закорючку рядом со своей фамилией, Сергей решительно шагнул к окошку кассы, отодвинул Федьку плечом, молча взял поданные кассиром деньги и так же молча отошел в сторону. Отсчитав из пачки ровно триста рублей, Сережка положил их в карман. Остальные купюры протянул опешившему от неожиданности Федьке.

— Ты что же это, молодой человек, прямо на людях у человека деньги отнимаешь? — строго глянул на него стоявший рядом старик.

— Это он вчера у одной старушки взял взаймы, — Сергей кивнул головой на все еще молчавшего Федора. — Но не надеется, что донесет деньги в целости, вот меня и попросил вернуть должок. Правда, Федор? — Сережка хлопнул «фиксатого» по плечу и пошел от кассы.

— Ты что, гад, против своих? — прошептал Федька, когда они отошли от кассы. — Отдай железо…

— Я же сказал, что отдам, — улыбнулся Сергей, — тете Даше, как и обещал тебе…

— Ну смотри…

…В тот же вечер, когда Сергей, пообедав, вышел на улицу, у калитки его ждал Ванька Черный. Кошачьей походкой он приблизился к нему, загородил дорогу.

— Может, пройдемся до угла, побеседуем, — прищурил он серые глаза. Сергей молча направился за ним.

— Так, — после минутного молчания снова заговорил Ванька, — значит решил продать нас. В штабисты записался, у Федьки сегодня деньги отобрал. Смотри, как бы не пожалел.

Сергей взял Ваньку за плечи, рывком повернул к себе.

— Вот мое последнее слово: никогда больше не попадайся мне на дороге. Разобью так, что два слесаря за неделю не соберут. Все. А теперь топай помаленьку. Мне некогда, в штабе ребята ждут…

Сергей так глянул на Ваньку, что у того по спине побежали мурашки. Согнувшись, как после пинка, он побрел по переулку, затаив в душе злобу на этого, всегда беспрекословно подчинявшегося ему парня, и не понимая, откуда в нем такие перемены.

Ванька Черный дал себе клятву рассчитаться с Сергеем. Но развернувшиеся события опередили его.

VII.

В кабинете начальника Коминтерновского райотдела милиции подполковника Смирнова в этот вечер собралось не совсем обычное совещание. Кроме сотрудников, сюда пришли начальник соседнего, Ворошиловского, райотдела майор Ноздрин, работники отделов по борьбе с хищением социалистического имущества, Костенев, Рогов и Андрюша Беленький. Сложные и нелегкие пути следствия свели в одном кабинете всех этих людей. В клубок преступлений, который вот уже не один месяц терпеливо и настойчиво распутывали сотрудники уголовного розыска, неожиданно вплелось еще одно событие.

Как-то к Ноздрину зашел директор Воронежской фармацевтической фабрики и рассказал о том, что за последнее время у них со склада

— На днях мы с заведующим складом, — рассказывал директор, — обнаружили, что за сутки кто-то похитил сразу девятьсот ампул морфия. Усилили охрану. Даже кое-кого из подозрительных людей обыскивали, но результатов — ни на грош. Как они умудряются проносить эти проклятые стекляшки через проходную — одному дьяволу известно… Вы уж помогите, пожалуйста…

Майор слушал директора, в душе жалел его и в то же время негодовал. «Вот припекло тебя горячим к нежному месту, — думал он, — и сразу нашел дорогу к моему кабинету. А где же ты раньше был, почему ни разу не попросил наших сотрудников побеседовать в перерыве с рабочими, сколотить на фабрике актив для помощи милиции? Видно, как многие, считал: мое дело руководить, а воров ловить — обязанность милиции. Нет, дорогой человек, ни ты, ни я без широкого актива и поддержки народа ни черта не сделаем. Из-под самого носа утянут все, что захотят, — и концов не найдешь…»

Дело о пропавших ампулах взволновало сотрудников отделения. Как часто бывает в таких случаях, им занялись все, помогая друг другу. Оперативные работники и участковые нашли простой, на первый взгляд, но верный ход. Они обратились за помощью к активистам народной дружины. И не ошиблись. Скоро стало известно несколько фамилий работниц, которые систематически выносят с фабрики ампулки. Разгадали и методы хищения. Женщины заплетали их в волосы, прятали под мышками в специальных мешочках, подшитых к плечикам бюстгальтера.

Задержанные комсомольским контролером и доставленные в отдел милиции преступницы сообщили в своих показаниях, что сдают ампулы Лильке Яновой.

Задержанный на кладбище «святоша» Переверзев и его дружки на допросе сознались, что они тоже сбывали ворованные вещи Лильке Яновой и вместе с Иваном Агуповым здесь же пропивали выручку.

— Еще одна ниточка уже от третьего узла преступлений потянулась в квартиру Яновой, — говорил майор Бабушкин. — Думаю поступим так. Смирнов с Ноздриным силами своих сотрудников сделают обыск на квартире Яновой. Бесспорно, ампулы они найдут. Но нас интересует другое. Квартира на улице имени Урицкого наверняка хранит более важные тайны. Ампулы должны быть только поводом для того, чтобы проникнуть в этот темный уголок, разгадать другие загадки.

Потому-то в этот вечер в кабинете подполковника Смирнова и собралось столь необычное совещание. Ознакомившись с планом, сотрудники в условленный час выехали к месту операции.

VIII.

Вечер у Лильки удался на славу. Собрались все, кого она хотела видеть. Пришел Иван Агупов, брат Клавы Андрей Петров, Володька Сиверов, Борис Котов и даже Витька Пийц. Девчонок Лилька приглашала по своему выбору и вкусу: таких, чтоб не ломались и умели держать язык за зубами. Звала Лилька на вечеринку и Клаву, но она отказалась. «За последнее время эта капризуля что-то стала сторониться, даже при встречах старается не замечать, — думала Лилька. — Ну, да ладно, Ванька Черный скоро обломает ее. Он мастер на такие дела». Уж кто-кто, а Лилька знает об этом. Хватка у Ваньки во всем мертвая, как у бульдога.

Он, конечно, обидится на нас за то, что не сумели упросить Клаву зайти хоть на несколько минут, но пусть пеняет на себя: распустил нюни, из-под самого носа увели такую девушку. И кто? Какой-то тихоня с черной копной волос на голове. Наверное, понравился: сколько раз Лилька видела их вместе на улице и в кино. Надо сказать об этом Андрею, пусть наступит на хвост этой гордячке.

А Клава и правда теперь держалась настороже. После того, как они подружились с Андрюшей, Клава иначе стала смотреть на события, происходившие рядом с ней. Она все чаще задумывалась над тем, где же работает брат и откуда берет такие дорогие вещи. Почему так свободно сорит деньгами, будто у него их бездонный сундук. Но спросить об этом прямо не решалась: уж больно крутой был характер у брата, а догадкам не хотелось верить. Поговорить обо всем с Андрюшей тоже стеснялась. Да и стоило ли посвящать постороннего человека в такие неприятные тайны. Андрюша мог просто не понять ее волнений или истолковать их по-своему, и тогда их дружба наверняка нарушится, а этого Клава не хотела.

Вечеринка началась с тоста за хозяйку. Все знали, что Лилька сама не дура выпить и любит, когда пьют за ее здоровье. Потом пили за Лилькиного пятого мужа и за тех четырех, что отбывают свой срок в колонии, пили за девчат и просто так, без всяких предисловий.

В тесной прокуренной комнатке негде было повернуться, но Ванька Черный все-таки ухитрился лихо отстукать цыганочку, а Лилька показала модный фокс. Захмелевший Борька пытался запеть песню, но Лилька решительно зажала ему рот ладонью: соседи и так ругаются, что почти каждую ночь не дают им спокойно отдыхать.

Как и когда разошлись гости, Лилька не помнила. Не знала она и того, что Андрюша Беленький, Костенев и Рогов видели всех, кто был у нее на вечеринке, но никого не задержали. Сегодня их интересовало совсем другое.

Уже перед утром Лильку разбудил осторожный стук в дверь. Как ни пьяна была она, но сразу услышала его. Волчья, настороженная жизнь приучила ее всегда быть начеку. Лилька на цыпочках подошла к двери.

— Черный, ты? — спросила она шепотом.

— Я. Открой, — послышалось из-за двери.

Голос был приглушенным. Будь Лилька трезвой, она, может быть, и почувствовала б, что это голос не Черного. Но хмель притупил слух.

— Ну чего тебя черти мордуют всю ночь? — сердито и громко сказала она, сбрасывая крючок. — Спать не даешь…

Лилька распахнула дверь и сразу очнулась от хмеля и сна. Перед ней стоял человек в милицейской форме. Она попыталась захлопнуть дверь, но милиционер уже шагнул через порог, мягко, но настойчиво отстранил ее в сторону.

— Спокойно, гражданка Янова, — тихо сказал он. — Не надо шуметь…

— Безобразие! Как вы смеете вламываться по ночам в порядочный дом? — видимо, желая разбудить того, кто был в квартире, — взвизгнула Лилька. — Сейчас же выходите вон! Как не стыдно пялить зенки на раздетую женщину…

— Ничего, мы подождем, пока оденетесь, — усмехнулся милиционер, пропуская в комнату товарищей. — И еще скажу: пришли мы к вам не в гости, уважаемая гражданочка, а с обыском.

— Ордер, — не поднимаясь с кровати, сказал мужчина.

— Порядок знаем. — Милиционер положил на стол ордер на обыск. — Прошу подняться и сесть вот сюда, — он пододвинул ногой стул.

Как и предполагал майор Бабушкин, Лилька не успела сбыть с рук ампулы с морфием. Девятьсот пробирочек с «волшебной» жидкостью

Но Костенева заинтересовало другое. В боковом кармане Владимира Янова вместе с паспортом лежал маленький блокнот. В нем были собраны чьи-то адреса, телефоны, фамилии, а на одной из страниц мелким убористым почерком сделана запись: «Сегодня приходила Н. Просила поварскую книгу. Мы сказали, что книги нет, она находится у портного».

«Что значит эта запись? — думал Костенев, уже в который раз перечитывая каждую строчку. — Кто такая Н., и какое она имеет отношение ко всем событиям?».

На первом допросе супруги Яновы очень охотно рассказали, как и откуда появились в их квартире ампулы морфия. Также охотно сообщили они фамилии и приметы тех, кто приносил «товар». Костенев понимал, что делают это они неспроста. Сравнительно мелкое преступление, каким является операция с приемкой и перепродажей краденых ампул, не сулило ни мужу, ни жене большого наказания. Зато оно уводило следствие в сторону от основного преступления — ограбления магазина, об участии в котором работникам уголовного розыска теперь уже было достоверно известно.

Янов отрицал все. Отрез креп-сатина? Нет, он впервые слышит о нем. Запись в блокноте? Это он сделал так, ради шутки, от безделья. Дружба с Иваном Агуповым? Впервые слышит такую фамилию. А клички разные бывают: одного зовут Черный, еще кого-то Рыжий, да мало-ли что взбредет человеку в голову, разве может он отвечать за это.

Костенев попросил дежурного ввести Лильку Янову.

— Может быть, вы скажете, кто такая Н.? — спросил он ее.

— Так это же та девушка, которая хотела купить отрез креп-сатина. Помнишь ее, Володя? — просто ответила Лилька. Она все еще думала, Что оперуполномоченный интересуется только ампулами.

— Хорошо, идите, — прервал ее Костенев.

— Итак, Янов, продолжим нашу беседу, — строго глянул он на преступника. — Советуем честно говорить все. Мы знаем и день, и час, когда вы с Агуповым совершили налет на магазин в селе Почепском. Вещественные доказательства — вот они, — Костенев достал из стола отрезы креп-сатина, бостона, две пары часов.

Янов сидел, низко опустив голову. Маленький чубчик светлых волос топорщился у самого лба, и от этого его лицо казалось неестественно круглым. Серые глаза прикрывали длинные ресницы. Вот он поднял их на Костенева, и лейтенант увидел в глазах, еще минуту назад таких дерзких и нахальных, испуг и страх перед расплатой.

— Пишите, — тихо сказал он. — Только прошу сделать пометочку в протоколе о том, что я признался чистосердечно…

…Перед тем как совершить налет на магазин, Иван Агупов, недавно вернувшийся из заключения и поступивший на завод горнообогатительного оборудования, познакомился с одним рабочим, живущим в селе Почепском Давыдовского района. Под тем предлогом, что ему хочется провести время на лоне природы, он несколько раз ездил в гости к этому рабочему. Ну, а раз в квартире появился гость, значит надо выпить — этот обычай еще, к сожалению, бытует во многих семьях.

Но Иван никому не позволял ходить в магазин за водкой. Делал он это всегда сам. Постепенно у него завязалось знакомство с заведующей магазином, ее мужем и стариком-сторожем.

Старик оказался человеком словоохотливым. Он рассказал новому «другу» о том, что дом, в котором расположен сейчас магазин, был когда-то жилым. Потом его переоборудовали под лавку. Он даже сам закладывал кирпичом окно с тыльной стороны здания, да еще как мастерски сделал это: сразу и не заметишь. Председатель сельпо в знак благодарности подарил тогда ему целую четвертинку белоголовой.

Вскоре Ванька Черный уже отлично знал расположение отделов в магазине, мог на память пересказать, на какой полке что лежит.

Созрел и план ограбления. Но одному выполнить его было не под силу. Агупов деятельно начал искать помощников.

Прежде всего он вспомнил о Лильке Яновой. У нее всегда ютятся в квартире нужные люди. Недаром она слывет в воровском мире человеком вполне своим.

Здесь Иван Агупов и познакомился за рюмкой водки с Владимиром Яновым. Лилька представила его как своего мужа. Сговор состоялся быстро. Условились встретиться у Агупова.

— Когда я приехал к нему, там уже был еще один человек, по фамилии Воробьев, — рассказывал Янов. — Они с Иваном выпивали. И мне поднесли стакан водки для храбрости. У Воробьева было два мешка, вложенных один в другой, моток шпагата и обрез с патронами.

— Вы точно помните, что у Воробьева был именно обрез? — переспросил Костенев.

— Что ж я обрез от «фомки» не отличу, что ли? — криво и невесело усмехнулся Янов. — Мне врать расчета теперь нет никакого…

— В Давыдовку приехали еще засветло. Агупов хорошо знал дорогу до села. Это недалеко — всего пять километров от станции. Пошли пешком. Вдруг навстречу едет милиционер на велосипеде. «Приготовь винтарь», — шепнул тогда Агупов Воробьеву. «Зачем?» — переспросил тот. «Будет спрашивать что — сразу стреляй…»

Но стрелять нам не пришлось, — тяжело вздохнул Янов. — Милиционер, видно, был занят своими мыслями и не обратил на нас внимания. У магазина мы разбились на две группы. Я с Воробьевым обошел здание и притаился за стеной. Иван Агупов направился прямо к двери. Он должен был, как старый знакомый, подойти к сторожу, закурить с ним, а мы, подкравшись сзади, сбить его с ног, отобрать ружье и связать.

Но сторожа не оказалось на посту. Он или еще не явился, или ушел куда, не знаю. Воробьев залег в яму с обрезом. На тот случай, если кто появится, он должен был прикрыть наш отход. Мы легко взломали кирпичи в бывшем окне, и Агупов проник в магазин. Я остался на страже.

— Вы знаете, где живет Воробьев? — Костенев насторожился: что сейчас ответит Янов. От этого зависело очень многое. Он сам и его товарищи по операции до последней минуты были убеждены, что магазин ограбили всего два человека — Агупов и Янов. И вдруг такое неожиданное сообщение Янова вносило свои непредвиденные поправки во весь ход следствия.

— Воробьев живет в селе Боеве. Улицу и номер дома не помню. Мы заходили к нему по пути из Давыдовки, оставили там весь товар, — сказал Янов.

— Приметы?

— Волосы светлые. У него двое детей. Жена беременная…

Примет было явно недостаточно. Но Костенев не стал больше расспрашивать Янова ни о чем.

В ту же ночь он с Андрюшей Беленьким арестовали Ивана Агупова. Но обыск его квартиры ничего не дал. Хитрый и расчетливый бандит не хранил у себя дома ворованных вещей.

На

Посоветовавшись вечером с майором Бабушкиным, Костенев решил выехать в село Боево на розыски Воробьева.

«ЛЕСНИКИ»

I.

В выходной день майор Рогов впервые за все лето решил съездить на рыбалку. С вечера он уложил в рюкзак провизию и запасные лески с крючками, накопал червей, распарил горох и сварил ватрушки из жмыха с мукой. Все это он делал не спеша, обстоятельно, как заправский рыбак.

Когда-то в детстве Петька Рогов слыл среди ребят своей улицы главным заводилой по рыбной ловле. Он знал повадки рыб, лучше всех ловил карасей и щук, а однажды простой самодельной удочкой вытащил даже жирного, фунтов на пять, сазана.

С годами страсть к рыбалке не пропала. Майор при каждом случае покупал в магазинах самые лучшие крючки и лесы, обзавелся бамбуковыми удилищами и спинингом, но все это месяцами пылилось в кладовой. Беспокойная должность оперативного работника уголовного розыска оставляла так мало времени для отдыха, что он мог только завидовать счастливчикам, сидящим с удочками на берегу реки.

Даже сейчас, собирая рыболовные снасти, майор не мог не думать о событиях, развернувшихся за последние дни. Появление Котова и Сиверова на вечеринке у Лильки Яновой, конечно, не было случайным совпадением. Такая особа не станет приглашать к себе в квартиру кого попало: не любят эти типы посторонних глаз.

Потом эта дружба с Виктором Пийцем… Оперативные работники собрали самые подробные данные об этом человеке. По возрасту Пийц — совсем еще молодой, но уже несколько раз судился за воровство и бандитизм. Во всех делах он фигурировал, как организатор преступлений. И это было так. Пийц — человек дерзкий, расчетливый, умеющий подчинить себе целую группу людей. Он способен пойти даже на убийство, если на пути встанет нежелательный человек.

Правда, после возвращения из колонии Пийц никак не проявил себя. Он нигде не работает, но держится тихо, никого не задевает. Однако дружба Сиверова с Пийцем непонятна. Что связывает их, какие общие интересы влекут друг к другу?

Недавно оперативные работники узнали от активистов интересную деталь. Как-то Пийц познакомился с пареньком с завода имени Коминтерна. Родных у паренька нет никого, живет он в доме один, поэтому у него часто собираются юноши и девушки. Танцуют под патефон, ведут себя без особого шума. Зачастил туда и Пийц. Видно, приглянулась ему эта квартира. Однажды, оставшись один на один, положил руку на плечо товарища и доверительно спросил:

— Слушай, дружок, ты можешь оказать мне одну услугу?

— Смотря какую, — насторожился паренек, думая о том, что новый знакомец будет проситься на квартиру.

— Да так, мелочь, — загадочно улыбнулся Пийц. — Вещи мне надо кое-какие спрятать…

— Что еще за вещи? — насторожился паренек.

— Ну, чего испугался, чудило! — рассмеялся Пийц. — Вещи мои, личные. С родными я поругался, ну и решил уйти от них. А жилья пока нет. Некуда барахлишко положить. Сам-то я кое-где могу переночевать, а костюмы и постель думал у тебя положить. По всему вижу, человек ты честный, у тебя ничто не пропадет…

— Нет, я на эти дела не пойду, — строго глянул паренек на Пийца, отступая от него на шаг. — Знаешь, еще что хотел сказать? — паренек немного помолчал. — Пожалуй, ты и сам больше не приходи ко мне.

— Это почему же? — удивился Пийц. — Не по нраву пришелся?

— Да, не понравился ты нашим ребятам. И дружки твои тоже не нравятся…

На этом они и расстались. Больше Пийц в том доме не появлялся, но о его разговоре с пареньком и просьбе спрятать вещи вскоре узнали ребята из комсомольского штаба. Это насторожило их, и они при первой же встрече рассказали обо всем Андрюше Беленькому.

Рогов потом сам беседовал и с пареньком, и с соседями Виктора Пийца и установил, что никакого разлада в его семье нет, живет он с родителями душа в душу, и они нахвалиться не могут тем, как хорошо и смирно ведет себя их Виктор. Следовательно, вся версия, которую Пийц рассказывал пареньку, была сплошной выдумкой.

Дружит Сиверов и с неким Владимиром Анохиным. Этот тоже нигде не работает, но живет на широкую ногу, снимает частную квартиру. Вместе они часто бывают у Яновой. Но только ли на одном вине держится их дружба? Вряд ли.

Рогов дважды побывал в лесной школе. Сторож, живущий на самой опушке соснового бора, посмотрел на фотографии Пийца, Котова и Анохина, которые подал ему майор.

— Так я ж знаю этих хлопцев, — возвращая карточки, сказал он. — Как есть закадычные дружки нашего шофера Сиверова. Часто бывают у него. Намедни приезжали опять. Почитай, до самого утра водку лакали…

Узнал их на фотографиях и воспитатель школы.

— Вот этот, — показал он пальцем на фотографию Пийца, — тогда сел в кабину, а второй поднялся ко мне в кузов.

Так постепенно, шаг за шагом, оперативные работники точно установили круг знакомств и связей Владимира Сиверова. Был он сравнительно небольшой, но спаян крепкими узами прошлых преступлений, а теперь постоянными выпивками.

Но выпивка — это еще не доказательство участия в преступлениях. Правда, теперь уже было точно известно, что Сиверову никто пистолетом не угрожал, машину он отдал добровольно. А может быть, и сам участвовал в этом налете на магазин. Колхозники, с которыми Рогов беседовал в селе, рассказывали ему, что в день ограбления лавки они видели на дороге четырех неизвестных мужчин с мешками за плечами. Шли они в сторону города по узкой тропке рядом с грейдером. У лесочка двое сели в кабину, а двое — в кузов.

Но и это показание не давало пока никаких оснований для ареста Сиверова или Пийца. Надо было найти неопровержимые улики. Такими уликами могли быть только вещи, похищенные из магазина. У кого они хранятся, Рогов пока не знал. Единственная ниточка вела к Пийцу, но она могла неожиданно оборваться, и тогда и без того настороженные преступники затаятся, постараются поглубже спрятать все концы.

С помощью активистов

Попов поселился невдалеке от Котова, постоянно дружил и собутыльничал с ним.

И еще одно странное совпадение вскрылось в эти дни. У всех дружков Сиверова и Котова в последнее время вдруг появились совершенно одинаковые вещи — точно такие же, какие были похищены в магазине. А сестра Анохина продавала на базаре детский костюмчик, совершенно похожий на те, что значились в списке пропавших после налета бандитов на сельскую лавку. Когда ее спросили, где достала такую вещь, она без тени смущения ответила:

— Это я сынишке купила, да он оказался маловат. Жалко расставаться с такой вещью, но что поделаешь…

В жизни каждого работника уголовного розыска бывают такие минуты, когда он как бы стоит на перепутье: мучительно ищет ответа на десятки вопросов, поставленных перед самим собой. Кажется, все ясно, все улики налицо, надо немедленно действовать, брать преступника под арест. Но где-то в глубине души таится червячок сомнения: а все ли ты проверил, не упустил ли детали, которая потом неожиданно повернется против тебя, даст преступнику лазейку, сведет на нет многодневные усилия и бессонные ночи не только твои, но и всего коллектива.

В таком состоянии именно и находился все эти дни майор Рогов. Порой ему казалось, что он крепко держит в руках все нити преступления, но через минуту, поразмыслив хорошенько, Рогов уже сомневался в правильности своих выводов, вновь принимался проверять, все взвешивать, ехал в село, встречался с активистами.

Нет большей горечи для оперативного работника, чем ошибиться в своих выводах, предъявить обвинение невинному советскому человеку и тем самым нанести ему оскорбление, душевную травму.

И майор уже в который раз советовался со своей совестью. Но она настойчиво говорила, что ошибки нет, люди, которых он проверил, действительно преступники.

В этот день Рогов попросился на прием к начальнику отдела. Он долго и обстоятельно докладывал ему о ходе следствия, не умолчал и о своих сомнениях.

— Вы правильно решили, — выслушав его, сказал полковник. — Сегодня и завтра отдыхайте. Советую съездить на рыбалку, немного развлечься. Ночью оперативная группа возьмет Пийца и сделает у него обыск. Вам не следует появляться в этом доме…

Но порыбачить майору так и не удалось. Поздно ночью его разбудил настойчивый звонок. Рогов надел пижаму, вышел к двери.

— Петр Семенович, откройте, это я, — услышал он шепот Андрюши Беленького из-за двери. — Срочно одевайтесь. Полковник вызывает.

— Случилось что-нибудь? — настороженно спросил Рогов.

— Пийц бежал. План операции меняется.

II.

Когда Рогов с Андрюшей пришли в кабинет полковника, здесь уже собрались все вызванные им в эту ночь оперативные работники. Справа, за маленьким столиком, накрытым отрезом зеленого сукна, сидел майор Бабушкин. Напротив него примостился на краешке стула, будто готовился каждую секунду вскочить и бежать куда-то, лейтенант Костенев. Рядом с ним стоял майор Колесников. В руках он держал стопку синеньких бумажек — ордеров на аресты и обыски.

— Срывается, Петр Семенович, твоя рыбалка и на этот раз, — полковник встретил Рогова улыбкой. — Но, брат, вини не меня, а своего подопечного. Бежал шельмец. Видно, почуял, что жареным запахло…

— Итак, начнем, товарищи, наше совещание, — полковник прошел к столу, опустился в кресло. Яркий свет от настольной лампы упал на его лицо. Стали отчетливо видны синеватые мешочки под глазами, складки глубоких морщин на лбу — следы бессонных ночей и душевных волнений. — Прежде всего, подведем некоторые итоги операции, которую мы условно назвали «Шахматный этюд». Выражаясь языком шахматистов, мы разгадали противника, осталось сделать несколько заключительных ходов и ставить мат.

Первый ход… Костенев на заре выезжает в село Боево. Надо взять у Воробьева ворованые вещи и обязательно найти обрез. С ним мы уже обсудили план операции, и я не буду говорить о нем подробно.

Второй и главный наш ход — арест всей группы «лесников». Руководить им поручаю майору Колесникову. Неожиданное бегство Пийца спутало наши планы и заставило ускорить события. Ваша группа, — полковник поднял глаза на Колесникова, — должна взять Попова, Анохина и Котова. Есть все основания предполагать, что у них на квартирах хранятся вещи, похищенные не только в селе Бирюче, но и в других магазинах.

Должен сообщить еще один интересный факт. Хотя нам и не удалось задержать Пийца, но обыск его квартиры приоткрыл завесу над неизвестностью. У Пийца найдено много вещей, которые значатся в описи пропавших из магазина села Бирюч.

Арест Сиверова, как наиболее хитрого и расчетливого, поручаю вам, товарищ Рогов. Его надо брать неожиданно. Руководить всей этой операцией буду я.

— Задача ясна? — обратился полковник к присутствующим. — Прошу приступать к выполнению…

III.

Андрюша, Андрюша, как же быть тебе теперь с твоей дружбой? Так хорошо и крепко завязалась она, и вдруг все оборвалось. Будто и цветы потускнели в парке, где ты гулял вечерами с Клавой, — не струятся они больше нежным ароматом, будто и звездочки на небе, те, что вы вместе считали, стали бледнее, и сама жизнь тоже потускнела.

Брат Клавы — твой тезка Андрей — преступник. Платья, блузки, туфли, что она носит как подарок, он украл, пробравшись темной ночью в магазин. А этот маленький квадратик любимых ею часов? Может быть, сняли в темном переулке с руки такой же девушки, как она, и преподнесли ей?

Как может он, Андрюша, посвятивший свою жизнь борьбе с преступностью, ходить с такой девушкой об руку, смотреть в ее глаза?

Но другой голос говорил совсем иное.

«Сестра за брата не ответчица, — настойчиво шептал он. — Нельзя судить о честности девушки только по тому, как ведет себя ее родственник. Она могла не знать о темных делах брата. Да, наверняка не знала.

Может быть, не встретив тебя на своем пути, Клава попала бы в сети, расставленные ей братом, гулящей девкой Лилькой и Ванькой Черным, Но именно ты, а никто другой, заставил ее иначе посмотреть на всех этих людей, отойти от них незапятнанной. А теперь, в самую трудную для нее минуту, ты хочешь отвернуться? Какой же ты комсомолец, какой же ты

Начальник управления слушал торопливый рассказ молодого чекиста и в душе ликовал: «Вот она, оказывается, какая наша молодежь, — думал он. — Чистая, искренняя. В повседневных буднях, в горячей текучке мы, старики, часто не замечаем тех, кто шагает рядом по жизни и, может быть, завтра займет наши места, возьмет в руки управление делом, которому мы отдали все свои годы, силы, здоровье и жар души.

Что греха таить, нередко старые работники относятся с чувством недоверия и настороженности к молодым своим помощникам. „Не та нынче пошла молодежь“, — часто говариваем мы. — В наши годы и комсомол был — огонь. Гражданская война, пятилетки, „синие блузы“, борьба с бандитами. Недоедали, недосыпали, боролись. А нынче что? Все для них подавай на блюдечке.

„Нет, молодежь наша именно та, какой ее хотели видеть старые большевики, — говорил сам себе начальник. — Такая же горячая, непосредственная. Это мы постарели, стали ворчливыми и, ей-богу, немножечко ревнуем молодежь к делам, в которых хотели бы сами гореть по-молодому.

Вот он сидит перед тобой. Молоко на губах не обсохло, бреется в месяц раз, а уже герой: с врагом встречался лицом к лицу, в органы пришел не ради приключений, а с большим сознанием, что именно здесь, сегодня, он, комсомолец, может быть нужнее всего. А посмотри, сколько их — таких безусых храбрецов — в активе милиции. Днем и ночью несут свою нелегкую службу в комсомольских патрулях, охраняют покой и отдых граждан, помогают тебе бороться с преступлениями“.»

— Так как же мне быть? — нарушил мысли начальника Андрюша.

— Что как? — переспросил тот.

— Да с Клавою, говорю, как быть?.. Не виновна ведь она, всем сердцем чувствую, да и фактов против нее нет, кроме разве тех, что брат дарил ей ворованые вещи. Но ведь она не знала этого, иначе не приняла бы, честное комсомольское…

— Крепко дружишь с Клавой? — начальник лукаво посмотрел на юношу.

Андрюша утвердительно кивнул головой. На его острых, чисто выбритых щеках выступили пунцовые пятна.

— Вот и женись на ней, — ласково улыбнулся начальник. — Сколько же будешь в холостых ходить? В твои годы я уже папой назывался… А то, что защищаешь друга, очень хорошо. В друга, Андрюша, надо верить, бороться за него…

Андрюша смотрел на начальника широко раскрытыми глазами, верил и не верил тому, что услышал. Он никак не ожидал, что все так хорошо выйдет. Еще когда шел в этот кабинет, думал, что начальник встретит его сухо, официально, в лучшем случае, согласится не привлекать Клаву к ответственности, чтобы не опозорить девушку перед подругами, ну, а ему, как сотруднику милиции, конечно, прикажет порвать это знакомство. И вдруг такой душевный разговор…

Андрюша поднялся со стула.

— Спасибо, товарищ полковник, — по-армейски козырнул он. — Разрешите идти?

— Беги, Андрюша, — весело засмеялся начальник. — Передай от меня привет твоей Клаве.

IV.

Председатель Боевского сельсовета Василий Сергеевич Виноградов решил использовать выходной день для того, чтобы подготовиться к районному совещанию по дорожному строительству. Он собирался обязательно выступить на нем. Дороги в селе и на его окраинах такие, что сам черт ногу сломает, а в дорожном отделе и в ус не дуют. «Вы, — говорят, — пригородное село, в котором живут, почитай, одни рабочие из города, пусть городское начальство и строит вам хоть тротуары асфальтированные, а нам важно колхозы связать между собой хорошими магистралями». А горсовет кивает на район: ваша территория — ваша и забота о дорогах. У нас своих дел невпроворот.

Все это он хотел рассказать на совещании. Но в будний день разве соберешься с мыслями? С утра до позднего вечера в сельсовете толкутся кому надо и не надо.

Но не успел Виноградов написать и полстранички будущего выступления, как в дверь кто-то настойчиво постучал.

— Войдите, — недовольно поморщился председатель, откладывая в сторону листок бумаги.

В комнату вошли два человека. Один из них, в синем плаще, армейской фуражке с выцветшим малиновым околышем, в кирзовых сапогах и с портфелем под мышкой, шагнул к столу, протянул широкую сильную руку.

— Разрешите представиться, — дружелюбно сказал он. — Костенев, уполномоченный областной конторы по заготовке яиц… — А это мой товарищ, — он кивнул на стоявшего рядом Андрюшу Беленького.

— Так вам, может быть, в кооперацию надо сначала заглянуть? — желая поскорее отделаться от неожиданных гостей, предложил Виноградов.

— Нет, уважаемый товарищ, — улыбнулся Костенев. — У нас разговор с вами.

— Ничего не пойму! — вспылил Виноградов. — Что у вас там в области начальство думает? Район шлет директиву — не разбазаривать яйца, а из города едут заготовители… Я, как председатель сельского Совета, головой отвечаю за выполнение директивы и пока ее не отменят, никаких заготовок в селе разрешить не могу…

— Не волнуйтесь, товарищ председатель, — присаживаясь к столу, сказал Костенев. — Директив не нарушим. А заготавливаем мы совсем другой «товар». — Он вытащил из бокового кармана красненькую книжечку, положил ее перед Виноградовым.

— Так чего же ты мне голову целых полчаса затуркиваешь? — обиделся председатель.

— Не сердитесь, пожалуйста, — примирительно заговорил Костенев. — Ошибочка маленькая получилась у нас. Когда шли сюда, встретили одного мальца. Он и сказал, что председатель сельсовета вчера еще выехал в район, да так и не вернулся. Поэтому мы и приняли вас за постороннего, решили представиться заготовителями. А ищем мы одного очень нужного нам гражданина по фамилии Воробьев. Человек этот опасный, вооружен обрезом, так что обращаться с ним надо деликатно.

— Воробьев, говорите, — председатель поднял к потолку глаза, видимо, перебирая в памяти всех, кто носил в селе такую фамилию. — Имени и отчества не знаете?

— В том-то и беда, что пока нет.

— Трое у нас в селе живут Воробьевых. Один работает в колхозе, другой — инвалид, а третий — железнодорожник. Часто по целым суткам дома не бывает. Который из них вам нужен — решайте сами.

— У вашего Воробьева двое детей и жена беременная, — заметил все время молчавший Андрюша.

— Сельсовет беременности пока еще не учитывает, — сердито глянул на него Виноградов. — А вот детишек за последние годы расплодилось столько, что уже и не помним, у кого два, а у кого и четыре…

— Побываем у всех Воробьевых, — предложил Костенев. — Попросили бы вас, товарищ председатель, пройтись с нами…

Ох, как же не хотелось Василию Сергеевичу уходить в этот час из кабинета: опять пропадет день, и не сможет он подготовиться к совещанию. Но дело, выходит, важное, если из самой области приехали оперативные уполномоченные, и не помочь им никак нельзя.

В первом доме, куда они зашли, их встретил пожилой мужчина, обутый, несмотря на жару, в валенки

«Нет, не тот», — подумал Костенев и вслух сказал:

— Мы на минутку к вам, дедушка. Яйца заготавливаем для кооперации. Может, продадите пару сотен?

— Ты, я вижу, шутник, — кашлянул старик в кулак. — Кур у моей бабки всего-то пяток…

Костенев бросил косой взгляд на председателя. «Как же ты-то не учел этого и не предупредил меня?» — говорили его глаза. Виноградов понял свою промашку.

— Да нет, старина, мой товарищ просто пошутил, — сказал он. — Это уполномоченные из района. Приусадебными участками интересуются.

Пришлось пройти на огород. И хотя Костенев с Андрюшей ровным счетом ничего не понимали в том, какой размер приусадебного участка положено иметь рабочему, а какой колхознику, оба они сделали вид заправских знатоков этого вопроса.

Второго Воробьева дома не оказалось. Решили идти к третьему.

Стрелочник станции Колодезная Василий Воробьев только что вернулся из ночной смены. Он умылся горячей водой, сменил белье и, блаженно растянувшись на мягких пуховиках, читал свежий номер «Огонька». В комнате стояла приятная тишина и прохлада. Висящие над головой ходики мерно отсчитывали секунды.

Воробьев уже начал дремать, когда услышал шум голосов во дворе. «Черт, несет кого-то, — недовольно подумал он, поднимаясь с постели. — Неужели Ванька Черный опять пожаловал. Ну, шалишь, друг, больше ты у меня ни шиша не получишь. От ворот — поворот».

А в это время во дворе Костенев, Андрюша и Виноградов вели полушутливый, полусерьезный разговор с женой Василия.

— Да помилуйте, какие у нас могут быть яйца для продажи? — сердилась женщина. — Куры есть, не скрываю. Но ведь у меня двое детей, да и мужу каждый день на работу надо что-то собрать…

— Вы напрасно не хотите заключить с нами договор, — уговаривал ее Костенев. — Мы ведь платим за товар высокие цены. Восемь рублей десяток. Желаете деньгами — пожалуйста. Но можете получить, к примеру, и швейную машину. И всего-то надо сдать две сотни яиц…

— Что же мы стоим тут на солнце и ветру? — вдруг, спохватившись, сказал Виноградов. — Ты бы, хозяюшка, гостей в дом пригласила. — Как-никак, а сам председатель сельсовета к тебе пришел…

— Муж у меня с ночной смены отдыхает…

— Вон он, в окно выглядывает, твой благоверный, — кивнул головой Виноградов. — Пойдемте, товарищи, в хату, там и потолкуем ладком. Ведь, наверное, спишь и видишь швейную машинку, — сказал он женщине, направляясь к двери.

Костенев переступил порог, окинул комнату быстрым взглядом. «Он, — решил в уме лейтенант. — Вот и ходики на стене, о которых говорил Янов, рядом в чехлах сигнальные флажки: желтый, красный. Да и сам хозяин — точный портрет, описанный Яновым».

— Садитесь, гражданин Воробьев, вот стул, строго сказал он Василию. — Разговор у нас с вами будет не о яйцах, а о более серьезных делах.

Лейтенант заметил, как сразу побледнело широкое мясистое лицо Воробьева, а на лбу выступили мелкие капельки пота.

— Какие у вас ко мне могут быть дела? — недружелюбно сказал он, опускаясь на стул. — Я в колхозе не работаю, а свои обязанности на транспорте выполняю исправно. Можете хоть у кого спросить…

— Прежде всего, Воробьев, мы сделаем у вас обыск, — перебил его Костенев.

— Ну, нет, гражданин хороший, — резко встал Василий. — Этого я вам не позволю. Сначала поезжайте в район да привезите ордер от прокуратуры.

«Ага, — подумал Костенев, — значит тебе известны все порядки. — Ясно».

— Сидите, — Костенев положил сильную руку на плечо Василия Воробьева. — А в район нам ехать не обязательно. Ордер на ваш арест и обыск в квартире выдал областной прокурор.

Жена Воробьева, не ожидавшая такого поворота, всплеснула руками и тяжело опустилась прямо на пол. Андрюша зачерпнул кружку воды, молча подал ей. Она жадно сделала два глотка, плеснула воды на ладонь, смочила лоб и виски…

— Ты же мне говорил, что купил все это за премиальные, — горько всхлипывая, сказала она мужу. — На весь свет опозорил, детишек осиротил. Ох, бедная моя головушка, что я теперь делать буду-то…

Костенев, как мог, успокаивал женщину. Всем сердцем ему было жаль ее. Бездушный человек, польстившийся на легкую наживу, действительно принес в семью огромное горе и позор. Но лейтенант ничем уже не мог помочь этой семье.

Обыск длился недолго. В сундуке Воробьева Костенев нашел шесть аккуратно сложенных отрезов шелка и шерсти, несколько пар мужской и женской обуви. Деньги не стал изымать: в доме оставалось двое детей с беременной женщиной.

В самом низу сундука лейтенант обнаружил три боевых винтовочных патрона.

— Так, припасы здесь, а где же обрез? — показывая находку Воробьеву, спросил он.

— Какой еще обрез? — насупился Василий.

— А тот, с которым ты, Янов и Агупов ездили в село Почепское грабить магазин.

— Ничего я не грабил и никакого Агупова с Яновым не знаю. Первый раз в жизни слышу такие фамилии…

Видно, Воробьев, уверившись в том, что следы преступления спрятаны надежно, а дружки его сумели тихо и незаметно сплавить свою долю награбленного, не особенно-то беспокоился. Он даже патроны не счел нужным убрать куда-нибудь подальше.

И обрез оказался почти на виду. Хорошо протертый и завернутый в чистую тряпку, он лежал на чердаке за вытяжным боровом трубы, и Костенев без особого труда нашел его.

V.

Ночь. Рваные облака закрыли бледный диск месяца, и от этого лес кажется темным, таинственным. Даже широкий накатанный грейдер, разрезавший сосновый бор на две половины, не блестит, как днем, чешуей мелкого гравия.

Маленькое деревянное здание вокзала, выкрашенное в красный цвет, прилепилось на самой опушке леса. Желтые квадраты слабо освещенных окон равнодушно смотрят на дорогу, на две ленточки стальных рельсов, зеленый пивной ларек. Красный пунктир стрелочных фонарей начинается где-то у самого подножия темного леса и теряется за косым срезом холма, на который взгромоздился черный силуэт семафора с малиновым глазом во лбу.

На перроне ни души. Лишь дежурный по станции маячит взад-вперед, видимо, для того, чтобы не уснуть на посту от скуки.

В полутемном зале за стойкой буфета дремлет продавщица. Изредка она поднимает отяжелевшую голову, обводит осоловевшим взглядом зал, снова роняет ее на руки, не в силах побороть сон.

Единственный пассажир — молодой человек лет двадцати пяти, одетый в серый габардиновый плащ, такую же кепку и желтые модные туфли, сидит в дальнем углу, облокотившись на чемодан, поставленный на скамейку. Кажется, он тоже спит. Но из-под приспущенных век он осторожно следит за продавщицей, чутко прислушивается к шаркающим шагам дежурного.

Пятые сутки Виктор Пийц, как на перекладных, едет пригородными поездами в сторону Сочи — прочь от родного

Хитрый и расчетливый Пийц оказался прозорливее всех своих дружков. Он давно уже заметил, что за ним пристально следят чьи-то посторонние глаза. Особенно это стало ясно ему после неудавшейся попытки спрятать вещи у паренька, с которым он познакомился. Дернула же нелегкая довериться.

Но больше всего насторожился Пийц после обыска у Лильки Яновой и ареста ее мужа. Знаком он был с этой девицей не один год и никогда особенно не доверял ей: знал, что уж больно жидка она на расправу, при малейшем нажиме выдаст любого из дружков, лишь бы спасти свою шкуру.

Никому не сказав о своем решении, Пийц собрал в чемодан все, что было наиболее ценного, сунул в карман пачку недавно полученных за проданный «товар» денег, документы и, выждав, когда из дому все ушли, уехал на вокзал.

Билет он взял на пригородный поезд, только до ближайшей станции, рассчитывая пересесть там на такой же «рабочий» состав и двигаться дальше, пока не минует границу области.

Расчет у Пийца был простой и довольно хитрый. Пробраться в южные края, поступить на работу и переждать, пока все утихнет.

Кажется, это ему удалось. Ни на одной остановке никто не проверил его документов. Да Пийц и сам держался все время в тени. Если узнавал, что следующий поезд пойдет нескоро, уходил в лес и там, никем не замеченный, отсыпался.

Когда садился в вагон, старался затеряться среди пассажиров, затевал с ними игру в домино или подкидного, выдавал себя за служащего, едущего в командировку. В эту ночь он тоже ушел в лес, но разгулявшийся ветер пригнал откуда-то тяжелые дождливые тучи, в лесу стало холодно, тоскливо, и Пийц снова вернулся на вокзал.

По расписанию поезд должен был уже прибыть, но его все еще не было, а спросить о причине опоздания у дежурного Пийц не решался: от этого ничто не изменится, разве только привлечешь к себе внимание.

Вдруг до слуха Пийца донеслись четкие шаги со стороны выхода на привокзальную площадку. Скрипнув, открылась дверь, и в зал ожидания вошел мужчина в синем плаще, хромовых сапогах, армейской кепке. Он окинул взглядом зал и, увидев Пийца, направился к нему.

Сердце Пийца тревожно екнуло. Но усилием воли он взял себя в руки, сделал вид, что спит. А мужчина подошел к нему, внимательно посмотрел в лицо и вдруг положил руку плечо Пийца. Виктор почувствовал, что рука у незнакомого сильная, возьмет — не вырвешься.

— Прошу сидеть спокойно, гражданин Пийц, — строго сказал незнакомец. — Бежать бесполезно…

Неожиданным и резким движением Пийц сбросил с плеча руку незнакомца и кинулся к двери, выходящей на перрон. Но у самого порога лицом к лицу столкнулся с милиционером. Пийц метнулся к другой двери и остановился. Навстречу ему шел второй человек в такой же форме.

Разбуженная буфетчица вдруг закричала тонким, пронзительным голосом, видимо, подумав, что у нее похитили что-то со стойки.

— Я же сказал вам, Пийц, бежать бесполезно, — майор Колесников подошел к преступнику. — Возьмите свой чемодан и следуйте за мной…

VI.

Сиверов пришел майору Рогову сам. Вернее сказать, приехал в город на машине, которую у него месяц тому назад «отняли под угрозой оружия». Он и не подозревал, что это по просьбе майора работники автоинспекции позвонили в лесную школу и попросили секретаршу директора передать шоферу Сиверову, чтобы явился к ним подписать акт, составленный милицией, так как «нашли» машину в районе села Рогачевки. Нет, никаких претензий к шоферу автоинспекция не имеет. Порядок требует, чтобы на все был составлен документ. Кроме того, надо заменить на автомашине номерные знаки.

Конечно, майор Рогов мог и не прибегать к помощи автоинспекции. У него были и права и полномочия арестовать Сиверова, сделать дома обыск. Но вдруг у Сиверова имеются еще сообщники, живущие на территории школы, о которых пока что никому не известно? Арест дружка, естественно, насторожит их, и они не станут ждать повторного визита представителя милиции.

И вот Сиверов, еще не понявший, почему же он оказался в комнате оперативного уполномоченного, а не в автоинспекции, и не разгадавший пока хода, который привел его сюда, сидит перед майором Роговым, вопросительно смотрит ему в глаза. Светлые волосы на его голове прилизаны так плотно ко лбу, что кажутся париком, надетым на большой угловатый череп. Лицо гладкое, без единой морщинки.

Чисто выбритый подбородок четко обрисовывает острые скулы, по-мальчишески вздернутый нос, с мелкими крапинками веснушек.

Майор уже все знает об этом человеке. Это очень хитрый и расчетливый преступник, умеющий тонко маскировать свои дела. Даже жена, честная, трудолюбивая женщина, не подозревала о том, что ее супруг, считающийся хорошим шофером и исполнительным работником, уже не один год живет двойной жизнью. О деньгах, которые Сиверов обычно давал, кроме основной зарплаты, он говорил, что это шоферский «калым» — дань добрых пассажиров и попутчиков его частых рейсов от школы до города и ближайших сел.

Да, она вместе с мужем часто принимала гостей: Пийца, Котова и Янова с Иваном Агуповым. О чем они говорили? Занятая домашними делами, она просто не прислушивалась к их беседам, а если и слышала что-нибудь — принимала за шутки, которым не придавала никакого значения. Мало ли какие могут быть дела и разговоры у мужчин. А во хмелю они обычно несут такую несуразицу, что перескажи завтра все это трезвому человеку — не поверит, обидится.

Знал Рогов и о том, что шоферу Сиверову никто не угрожал пистолетом. Он сам привел машину к селу, вместе с дружками взломал двери магазина и похитил из него товары. Автомобиль для маскировки бросил на полпути к Воронежу, предварительно слив воду из радиатора и отсоединив провода от аккумулятора, чтобы никто посторонний не смог на ней уехать и чтоб таким образом работники милиции легче могли «найти пропажу». И в отделение милиции Сиверов явился тогда с одной целью: отвести от себя подозрение.

Но майор не спешил раскрывать свои «карты» перед бандитом. Допрос преступника представляет собой сложный психологический процесс, борьбу двух характеров и убеждений. В распоряжении оперативного уполномоченного или следователя всегда должны быть перед началом допроса не только четкие неопровержимые факты и доказательства, но и большое умение вовремя предъявить эти факты преступнику, не дать ему даже малейшей возможности истолковать их по-своему, а тем более опровергнуть.

Психология каждого преступника так формируется, что он еще не будучи пойманным, уже плетет в уме

— По-моему, Сиверов, вы хорошо знаете, зачем вас вызвали, — Рогов пристально посмотрел на шофера.

— Актик какой-то надо подписать, — спокойно ответил Сиверов.

— Мы нашли вашу машину…

— Знаю и это…

— И установили, кто увел ее…

— Скажите, если не секрет…

— От вас секретов нет. Машину увел Пийц вместе с Сиверовым, — глядя прямо в глаза шофера, сказал майор. Но на лице Сиверова не дрогнул ни один мускул. Только в самых уголках глаз на какую-то долю секунды вспыхнули искорки испуга и сейчас же исчезли, потушенные усилием воли. «А ты умеешь владеть собой, — подумал Рогов. — Видно, хорошо подготовился к неожиданным вопросам, крепко зажал нервишки в кулак».

— Непонятно что-то, — криво усмехнулся шофер. — Фамилия наша очень редкая в этих местах. Братьев не имею. По всему выходит, на меня намекаете, гражданин начальник… Ошибочка какая-то вышла, скажу вам…

— Зачем же ошибочка? — Рогов встал из-за стола, прошелся по кабинету. — Пийц — ваш дружок…

— Не знаю такого, — резко повернулся к нему Сиверов. — Попутать хотите, липу пришить…

«Ненадолго же хватило твоей выдержки, — улыбнулся про себя майор. — Значит, в точку попал».

Многолетняя работа в органах приучила Рогова понимать психологию преступника. Один, пойманный с поличным, начинает все отрицать, прикидываться этаким ничего не знающим ягненком. Другой упорно молчит, отказывается отвечать на самые безвинные вопросы, представляющие простую формальность. А есть среди них такие, которые сразу переходят в словесную атаку. Его еще, собственно, и не допрашивали, не предъявляли никаких фактов об участии в грабеже, а только лишь намекнули на это, а нервы преступника уже расслабли. Такому надо дать выговориться, не перебивая ни единым словом. После минутной вспышки и душевного взрыва у него наступит своеобразная депрессия, он весь внутренне как бы ослабнет и уже не в силах будет возражать против бесспорных улик и логических выводов следователя. Один-два простых вопроса заставят его сложить оружие. Видно, таким был и Сиверов.

— Вы же знаете Пийца, — Рогов снова сел за стол. — В гостях у вас часто бывал? Бывал. Да не один, а вместе с Котовым, Яновым, Агуповым…

— Ну и бывал. Что ж из этого?

— А то, что Пийц уже арестован. И во всем сознался, — неожиданно сообщил Рогов. Это и был его главный «козырь». Он и выбил из-под ног преступника почву. Лицо Сиверова, еще за минуту до этого спокойное и будто равнодушное ко всему, о чем шла речь, вдруг стало таким бледным, что на нем еще отчетливее проступили желтые веснушки. Потом на щеках и мочках ушей выступили ярко-красные пятна. Серые нагловатые глаза померкли, и теперь в них уже отчетливо был виден животный испуг.

— Ну что ж, гражданин Сиверов, запираться дальше, по-моему, нет смысла. — Рогов достал из ящика стола лист бумаги, положил его перед собой. — Рассказывайте все по порядку.

И Сиверов рассказал. Да, это он с Пийцем и Котовым ограбил магазин. Вещи спрятали у Пийца. Нет, к делу Ивана Агупова они не имеют никакого отношения. И к похищению ампул на фабрике тоже не причастны, поспешил он отмежеваться от своих собутыльников.

И чем больше рассказывал Сиверов, тем тяжелее становилось у майора на душе. Существует же еще среди нас этакая пакость. С виду человек как человек: молодой, здоровый, в руках прекрасная квалификация, позволяющая честно жить и трудиться.

Наверное, когда-то и Сиверов ходил, как все ребятишки, в школу, носил на груди красный галстук. Позже был комсомольцем, окончил школу шоферов, обзавелся семьей.

Что же толкнуло его на путь преступлений? Бедность? Ничего подобного. Тысячи, миллионы советских граждан честно живут и трудятся. Мог бы также честно трудиться и Сиверов. Но помешало пристрастие к выпивкам — этому исконному спутнику всех семейных разладов, неприятностей на производстве и преступлений.

И кто знает, если бы товарищи по работе вовремя одернули его, пристыдили, заставили подумать над тем, куда может привести бесшабашное пьянство, может, Сиверов и не сидел бы сейчас в этом кабинете с низко опущенной головой.

Но его товарищи, как видно, безразлично относились к частым выпивкам и отлучкам с работы своего шофера. И вот он — результат их безразличия. Сначала безвинные взятки с пассажиров «на четверточку с закуской», потом мелкая кража и подделка документов на запасные части, а за ней — целая серия бандитских налетов на магазины. Преступный путь — как трясина: попал в нее, без помощи надежного товарища не выберешься, засосет.

И еще думал Рогов о том времени, когда он снимет с себя форму майора милиции, наденет гражданский костюм и пойдет работать на завод, стройку или в школу. Да, будет такое время, когда на нашей счастливой земле не останется Сиверовых, Пийцев, Котовых, Агуповых. Советский народ строит самое чудесное общество в мире — коммунизм, в котором не будет места ни преступлениям, ни преступникам. Такое время уже не за горами. А поэтому ему, коммунисту, как и его товарищам по службе в органах милиции, надо работать, не считаясь со временем и отдыхом, — охранять труд и жизнь честного человека от таких выродков, как сидящий перед ним преступник. Нелегкая, подчас опасная эта работа. Но сегодня она еще нужна, она тоже помогает нашему народу строить новое общество.

VII.

Город спит. Потушены неоновые рекламы кинотеатров. Синие тени спокойно лежат на тротуарах. Город спит, весь во власти тишины и покоя.

Лишь в одном доме, что стоит в маленьком переулке, светятся широкие квадраты окон. Здесь работают люди в милицейской форме.

В кабинете полковника собрались сотрудники уголовного розыска. Операция «Шахматный этюд» закончена успешно. Распутаны все три хитро сплетенных клубка преступлений. Бандиты переданы в руки правосудия. Но где-то еще в ночной тишине, как волки, бродят их дружки. Будь бдителен, товарищ!