Альбано Карризи

Моя история. Автобиография Альбано Карризи

Часть 1

Альбано Карризи

Моя история

Автобиография Альбано Карризи

Я хочу посвятить книгу всем, кто сыграл важную роль в моей жизни.

Таких много – перечисляя всех, мне понадобилось бы написать еще одну книгу.

Каждого, по очереди, благодарю и крепко обнимаю. Спасибо, что вы есть.

Но особенного посвящения заслуживает Иоанн Павел II —

Человек, Папа Римский, святой.

Я благодарен ему за чувства, что касались

моего сердца во время наших встреч и не покинули его с тех пор ни на миг.

Albano Carrisi

IL SOLE DENTRO: QUESTA È LA MIA STORIA

Введение

Когда-то у меня была лошадь по кличке Нина, техасская паломино, с золотисто-желтыми бликами на туловище и светлой гривой. Седлая ее, я испытывал полное ощущение причастности к чуду Творения. В тот момент мои ноги не чувствовали опоры, а скорее находились в воздухе, и я словно парил между землей и небом. Верхом на Нине я мчался, минуя времена года.

Благословение Господа, среди прочего, проявляется в смене сезонов – сопровождаемый его нежным дыханием, я ощущал различные запахи, становясь то ветром, то листом оливкового дерева, то ласточкой.

На протяжении всей жизни я всегда старался ездить верхом, а мой путь сопровождала музыка. Я седлал музыку. Время от времени я то мчался энергичным галопом, то осторожничал, переходя на шаг. Порой музыка играла в моей жизни роль ковра-самолета, волшебным образом перенося меня в разные уголки мира.

Так, подобно временам года, пролетали сезоны моей жизни. Нынешний я называю «четыре раза по двадцать». Четыре раза по двадцать – восемьдесят. На самом деле – восемьдесят один.

Запуская руку в седельную сумку бытия, я выхватываю четыре великие главы. Как же здорово, как мне повезло! Нередко за удачу, которая выпадала на мою долю, я не мог отблагодарить никого, кроме себя: homo faber fortunae suae[1], как говорили латино. Как бы то ни было, я всегда буду благодарен за захватывающее приключение, которое продолжается – день за днем.

Кто-то спросит меня: Альбано, зачем ты написал еще одну книгу? Отвечаю сразу: общение с людьми – моя безграничная страсть, с годами не ослабевающая ни на йоту. Всю жизнь я провел в общении – в основном с помощью музыки и голоса. Кроме того, зачем мне ждать, пока обо мне напишут другие? Вот вам и еще одна причина, по которой я веду рассказ самостоятельно. Читая о себе те или иные фальшивые новости, я думаю, о ком они говорят? Уж лучше я сам поведаю эту историю, от первого лица.

Общение – настойчивая потребность художника, помогающая ему выражать скрытые эмоции. Каждый использует удобный инструмент: кто-то творит с помощью кисти и холста, другой – пользуется долотом и куском мрамора, а кто-то, как и я, пишет песни.

Я рассказываю о себе, о людях, сопровождающих меня в моем путешествии. Об учителях, которые обогащали меня с гуманистической точки зрения. Рассказываю о местах и моментах, о любви, боли, надежде, разочарованиях, предательствах, дружбе, солнечных, туманных и дождливых днях… И совсем немного о снеге, учитывая место, где я живу.

Я хочу изобразить мир с высоты прожитых лет.

Иной считает, что в восемьдесят лет человек вступает в зиму жизни. Этому периоду присуща неспешность, размышления, покой. Я так не думаю – едва ли верю, что в моей жизни наступила зима. Прежде всего, я не терплю холод и неподвижность льда, от которых сжимается сердце. Ни холод, ни людей, лишенных внутренней теплоты. Нет, никакой зимы мне не надо. В глубине моего сердца очерчен личный согревающий «экватор», выраженный в вечном желании браться за новые, неизведанные пространства. Пускай меня называют «маэстро», «учителем» – едва ли я могу носить это звание. Скорее, я ученик, желающий каждый день узнавать что-то новое.

Внутри я ощущаю безграничное, удивительное тепло! О зиме нет и речи. Мои мысли, эмоции и действия навсегда поселились в умеренном климате, где ни разу не выпадал и уже никогда не выпадет снег. Здесь круглый год царит весна или, лучше сказать, вечное лето. Я сравниваю свой внутренний мир с вечнозеленым красочным лесом. Старик черпает мудрость в вечной весне, живущей в его сердце.

Конечно, моему телу больше не доступны трюки, которые я выделывал в молодости, когда прыгал как народ масаи в Кении. У них есть танец «адуму» – прыжки на месте, невероятные атлетические движения. Я несся по жизни, подобно этому танцу, бросаясь с головой в водоворот событий, полагаясь на случай. При этом чаще всего я пребывал в уверенности, что все будет прекрасно!

Сегодня я перешел на шаг. Я иду, держась за руку мудрости, плода опыта, и мои движения приобретают иное измерение.

Я обнаружил, что стал более рассудительным. Не то чтобы раньше был опрометчивым – нет, никогда, я всегда думал головой, но отныне мои размышления стали более зрелыми и конкретными. В каком-то смысле это новый, радостный опыт. Я не знаю, что случится завтра, через месяц или год, просто спокойно и разумно исследую эту неизведанную территорию.

Теперь я могу тщательнее сосредоточиться на детстве – первом сезоне жизни. Возможно, воспоминания о далеких годах – особенность моего возраста. Проводя много времени в раздумьях и сравнении, я понимаю, что в прошлом жил в сумасшедшем темпе, не всегда до конца понимая, что со мной происходит. Теперь, окруженный детьми и внуками, пережив болезни и изучив самые мрачные стороны существования, когда большая часть жизни позади, я многое осознал.

Например, обнаружил, что в детстве мы росли в условиях великого богатства бедности. Я родился в месте, где все жили одинаково, что позволяло мне думать, будто по-другому и не бывает. Мы, бедняки, обладали настоящей суперсилой, заключенной в умении проживать тяжелые дни с неизменной улыбкой на лице.

В те дни я только учился жить. Дома, пожалуй, не было ни одной книги. Изо дня в день я мог читать лишь одну надпись, которая красовалась на стене по воле отца. Она гласила: «Жизнь – это тяжелая борьба». Это было первое, на что падал мой взгляд после пробуждения на протяжении семнадцати лет. Примечательно, что я не видел в этом послании негатива

Отец не отличался ласковым отношением. Верный лозунгу на стене, он желал закалить мою натуру. Однажды наступит момент, когда ты должен быть готов. Если ты достаточно закален, то сможешь действовать, а иначе – все кончено.

В моем случае это оказалось правдой. Я никогда и ни перед чем не пасовал, даже сталкиваясь с такими препятствиями, заставляющими согнуть колени, масштаб которых во много раз превышал заложенные во мне силы. Я говорю об окончании брака, потере дочери, инфаркте, раке, ишемии, проблемах с голосовыми связками и признаю, что всегда находил выход из любого самого темного туннеля.

Размышления подобного рода – это подведение итогов? Так давайте же приступим! Поговаривают, что в моем возрасте как раз подходящая пора. Не знаю, может, взвешивать победы и поражения, радости и печали – результат инстинктов, берущих надо мной верх. Но я не хочу подводить итоги. Моя цель – осознать красоту жизни во всех ее проявлениях. В моем случае она оказалась невероятно насыщенной и полной сюрпризов.

И превосходящей все мои грезы.

Первые двадцать

1943–1963

Песня может протянуть еще долго после того,

как превратились в прах и сны события и люди,

про которых в ней говорилось. Такова сила песен.

Нил Гейман [2]

Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить родителей за свое появление на свет в разгар весны – времени года, которое неизменно несет за собой обещание яркости, цвета, перемен.

Природа в поиске солнца пробуждается после долгой спячки, пытается взять реванш за холод и тишину, царившие зимой. Весна полна воздуха и призывает к полету, пению, свободе.

Рождение, детство, юность и раннюю молодость я дерзну назвать личной весной и включить в первые главы книги моей жизни.

На ее страницах – череда пестрых, суровых, романтичных и даже злых персонажей, которые тоже становились для меня то учителями, то примерами для подражания. Однако чаще моего внимания был достоин единственный идеал – тот, который я придумал сам, и до которого, как я был уверен, неизбежно дорасту в будущем. Это воплощение, которое находилось за световые годы от отправной точки, устремленное вперед и вверх, к Луне и Солнцу, и составляло мне компанию основную часть времени.

Моя весна – время работы с землей, моря пота, уроков, поэзии, которой пропитано все мое тело. Она прошла в путешествиях к мечте, пока я учился трудиться.

Голову не покидало обещание, которое я дал себе. И отцу.

На кону – будущее.

1. Это будет наше счастье

Я родился 20 мая 1943 года в коммуне[3] Челлино-Сан-Марко, провинции Бриндизи.

Меня назвали Альбано по воле отца, который в это время находился на албанском фронте. Во время беременности матери он сражался против греков. «Назови его Альбано, это будет наше счастье», – писал он ей. Албанский народ в те военные дни хорошо к нему относился. Холодными зимними ночами албанцы предоставляли укрытие в каком-нибудь доме или кормили папу. Так мое имя стало выражением благодарности к этим людям.

Позже, после записи первых песен для Клана Челентано[4], мое имя разделилось на две части и стало звучать как Аль Бано. В то время в моду вошли англосаксонские псевдонимы, чтобы придать музыкантам и актерам международный статус. Так Альдо Капони стал Доном Баки, Риккардо Санна – Рикки Джанко, а я – Аль Бано. А все гадали, что означает «Аль»…

Когда я появился на свет, мой отец Кармелло был далеко от дома. Он воевал, точнее, находился в немецком лагере для военнопленных. Немцы забрали его с албанского фронта и вместе с множеством других депортированных, забитых в товарный поезд, доставили в Вецлар рабочим на оружейный завод. Много лет спустя я узнал, что Вецлар вдохновил Гете на написание знаменитого романа «Страдания юного Вертера».

По пути поезд с пленными проезжал Вену. Отец хорошо знал о ней – родине вальса и великой музыки, но не смог даже одним глазком увидеть ее – в вагоне не было окон. Спустя годы я привез его в Вену, но к тому времени отец полностью потерял зрение. Судьба-насмешница…

«Я обречен никогда не увидеть Вену…» – с покорностью отмечал отец.

В лагере-фабрике Вецлара содержались люди всех национальностей. Русские заключенные часто повторяли фразу, которую впоследствии вспоминал отец: «Работа, работа… помалу…» – говорили они, имея в виду, что следует не прекращать работать, но медленно. Работать энергично не представлялось возможным – потому что из-за вопиющего голода у людей не было сил. Отец похудел до 42 килограммов.

Он рассказывал мне, как однажды украл с кухни картофельные очистки, задумав сварить их в жестяной коробке и хоть немного насытиться. Но папа не успел – его заметили немцы, отвели в подвал и избили до потери сознания, оставив лежать на земле. Так отец рисковал жизнью в попытке утолить голод.

Когда пришли американцы, то они освободили всех узников. Воцарилась большая суматоха, во время которой толпы народа бежали и уносили с собой все, что попадалось на пути. Отец где-то отыскал и схватил серебряные тарелки, кларнет и даже аккордеон, хоть и не умел на них играть.

Тем временем мама Иоаланда жила в доме Анджело Карризи, моего дедушки. Она давно не получала писем от мужа. «Твой муж умер в горах. Бесполезно ждать», – то и дело твердил свекор, тяжело раня ее словами. При этом в глубине души мама чувствовала, что тот еще жив.

Дед Анджело не был злым, просто он страдал. Позже я расскажу, как удары судьбы превратили его в циничного пессимиста.

2. Сон святого Марка

Мать ждала мужа два года, которые стали для нее очень тяжелыми. Она жила между двух огней. С одной стороны – отсутствие Кармелло и даже тех прекрасных писем, которые он ей писал. Не осталось посланий, где чернила говорили о его любви и мечтах. С другой – отвергшая ее семья и свекор, то и дело напоминающий ей о том, что она осталась вдовой.

В конце концов она решила пожить одна в опустевшем доме подруги, уехавшей в Милан.

Мама осталась одна с двухлетним ребенком на руках. Ее смелость невозможно выразить словами. Когда у нее пропало молоко и она не имела возможности кормить меня грудью, ей приходилось ходить по деревне в поисках недавно родивших женщин, которые могли ненадолго приложить меня

Но еды, которую она для меня находила, не хватало, и я таял на глазах, пока на помощь не пришла ослица. Она спасла мне жизнь.

Скотина принадлежала крестьянину Марко Фрауло и сама недавно обзавелась потомством. Мама договорилась с ее хозяином о молоке с условием, что будет помогать ему в поле, в том числе собирать траву для ослицы. Взамен Фрауло будет каждый вечер поставлять ей свежевыдоенное ослиное молоко. Получается, что я делил ужин с осленком!

Со слов мамы, стоило мне заметить, как крестьянин останавливался у нашего дома с молоком, я заливался криком, протягивая ручки к ослице. По крайней мере, так она рассказывала, а она никогда не лгала.

Однажды ночью, в начале июля, ей во сне явился святой Марк, считающийся покровителем нашего городка. Маме приснился праздник, и пока все вокруг пели и плясали, она молилась в стороне. Мать обращалась к святому с вопросом о муже и войне. «Он вернется, когда будут праздновать мой день», – услышала она слова святого Марка. Так и случилось – отец вернулся домой 29 июля 1945 года, в день, когда в Челлино-Сан-Марко отмечают праздник своего небесного покровителя, святого евангелиста Марка.

Из Германии отец добрался до Бриндизи на поезде. На станции он встретил старого друга Сальваторе, который вез телегу, нагруженную бочками, и это была встреча, ниспосланная ему с небес.

«Садись, я отвезу тебя домой», – сказал друг, и они вместе вернулись в Челлино.

Мама занималась шитьем, когда услышала, как с улицы кто-то кричал ее имя.

«Иоала! Твой муж идет!»

Сперва она приняла эти слова за злую шутку, но заметила, что у двери ее дома собираются люди. Она вышла за дверь и там в толпе увидела мужа Кармелло.

Папа вернулся домой крайне слабым и истощенным. Мать аккуратно поцеловала его – боялась, что он рухнет от любого резкого движения.

В тот момент я находился на руках у мамы и встревожено наблюдал за сценой, округлив глаза.

Я впервые увидел отца в возрасте двух лет и поначалу совсем не понимал, кто это, почему живет в нашем доме, занимает мое личное пространство, спит в кровати, которая всегда была только моей и маминой. Его возвращение стало для меня потрясением.

Помимо прочего он принес домой ужас войны. По ночам от мучавших его кошмаров он вскакивал с кровати, словно с раскаленной сковороды, и в ужасе кричал: «Бомбы! Бомбы!»

Маленькому ребенку оказалось непросто принять подобные изменения. Но не легче пришлось и отцу – день за днем он вынужденно «боролся» с сыном, которому был не нужен.

Нам пришлось начинать с нуля: я привыкал к его присутствию, а он – возвращался к нормальной жизни после всего того ада, из которого выбрался чудом.

Впереди нас ждал долгий и медленный процесс, но связующим звеном и лекарством стала любовь.

Терпение папы было образцовым. Когда я думаю об этом, мою кожу покрывают мурашки. Отец проявлял нежность, уважал мое время и никогда на меня не давил. Он ждал дня, когда я впервые назову его папой.

Все мы спали в одной кровати, и, прежде чем лечь под одеяло, отец ждал, пока я засну. Это, должно быть, было действительно трудно и стало невероятным испытанием любви.

День за днем мы завоевывали друг друга и в конце концов стали неразлучны.

3. Лошадь «бездельник»

Прежде чем рассказать о детстве, мире, в котором я жил, о былых временах и живущих в них людях, я хочу поведать историю любви моих родителей.

У меня на это есть пара причин. Во-первых, их прекрасная история словно сошла со страниц романов Джованни Верги[5], Грации Деледды[6] или взята из либретто к опере. Во-вторых, их любовь, которую я сохранил в памяти, стала для меня маяком и направляющим светом. Примеры, которые подавали мне родители, а именно – преданность семье и труду, честность, забота о ближних, сформировали меня как личность, за что я испытываю к ним глубочайшую признательность.

Они поженились вопреки всему и всем. Ради того, чтобы быть вместе, им пришлось совершить побег во имя любви –фушута(fusciuta), как говорят на нашем диалекте. Поступок не обошелся без трагических последствий – в результате родители матери изгнали ее из семьи.

Отец, Кармелло Карризи, родился в 1914-м, а мать, Иоаланда Оттино, в 1923 году. Они жили на одной улице в Челлино, на улице Скуинцано, и познакомились в 1939 году.

С одной стороны улицы стоял дом рода Карризи, где жил Анджело, глава семьи, и его трое сыновей, одним из которых был Кармелло. В четырехстах метрах от места жительства Карризи возвышался «богатый» дом Оттино. Я неслучайно взял это слово в кавычки – их достаток заключался лишь в пятикомнатном доме с террасой, кухне с плитой, саду и сарае для телеги. Как бы там ни было, все вышеперечисленное в те времена считалось значительными благами.

Однажды Кармелло заметил худенькую, вечно поющую девочку с черными, как вороново крыло, волосами. «Кто же ее такую возьмет замуж?» – подумал он. Но прошло время, и ее пение его очаровало.

Разумеется, он не мог просто подойти к ней и начать ухаживать. В те времена социальные нормы отличались крайней строгостью, поэтому их первые встречи длились недолго и проходили при свидетелях.

Иоаланда заметила его особенный взгляд, но продолжала держаться гордо. Встретив его на улице, девушка держалась от него на почтенном расстоянии.

Однажды мать поведала мне историю их первой встречи. Как я писал ранее, она произошла в 1939 году. Стояло жаркое лето, и люди прохлаждались в тени, отбрасываемой домами. Кармелло и Иоаланда оказались рядом, и тут отец решил растопить лед. «Ваш мул хромает…» – произнес он первое, что пришло в голову с видом знатока. Фраза, связанная с рабочим скотом, – под стать настоящему крестьянину.

Отец наверняка хотел показать себя экспертом в области транспортных перевозок – все равно, если бы сегодня парень пустился в рассуждения о мотоциклах.

Но вспыльчивая Иоаланда восприняла слова Кармелло на свой счет.

«А твоя лошадь работать не хочет, вечно падает на землю. Бездельник, а не лошадь!» – сердито ответила она.

Так мама раскрыла свой строптивый нрав, который отец, должно быть, нашел неотразимым. Вероятно, это и стало искрой, из которой разгорелось пламя, и вскоре он написал маме письмо с признанием в любви.

Этот молодой человек понравился Иоаланде. Скоро она поняла, что тоже что-то испытывает к нему.

Проблема заключалась в моем дедушке Альфонсо, который все заметил.

В те времена существовали строгие правила. До

4. Побег на велосипеде

На фронте мой отец был странным солдатом: он не хотел никого убивать. Папа рассказывал мне, что на передовой всегда стрелял в воздух, чтобы быть уверенным, что не попадет во врага, которого даже не считал врагом. «Они мне ничего не сделали», – размышлял он.

Однажды их позиции разбомбили, в результате чего погибли двое его товарищей. Еще пара сантиметров – и он бы сам разлетелся на куски. Став свидетелем этой сцены, папа понял, что не хочет умирать в Албании. «Хватит!» – с яростью произнес он сам себе. Ему нужно было вернуться домой, где его ждала девушка, с которой он хотел создать семью и продолжать работать на земле. Тогда он притворился больным, чтобы получить отпуск.

Отец изобрел способ плеваться кровью и делать вид, будто имеет проблемы с легкими. Не знаю, как ему это удалось: кусал ли он язык или делал порезы во рту, но в какой-то момент он начинал кашлять кровью и, корчась от боли и потея, сжимая руки на груди, кричать: «Мне плохо!»

Он даже научился нагревать градусник до высокой температуры, держа под мышкой горячий камень, обернутый шерстью. В конце концов он так хорошо сыграл свою роль, что его отправили в тыл.

Какое-то время отец оставался вдали от фронта. В рассказах о тех днях он признавал их непомерную тяжесть. Если бы не албанские крестьяне, папа бы умер от холода и голода. Возможно, эти люди говорили с ним на одном языке – тех, кто привязан к земле. Так или иначе, они давали ему немного кукурузы и позволяли спать в тепле.

Через некоторое время, учитывая (пусть и притворную) болезнь отца, его отправили на реабилитацию. Наконец он поднялся на корабль во Влере, направлявшийся в Бриндизи, откуда на телеге добрался до Челлино.

Иоаланда ждала его с трепетом. Карризи предложил ей безумную идею: бежать и тайно пожениться. После свершившегося факта никто бы не смог помешать их союзу.

Звучит романтично, и конечно, так оно и было, если не брать в расчет, что дело происходило на Юге Италии сороковых годов. Такое решение нельзя было принимать легкомысленно или на эмоциях, так как оно повлекло бы за собой серьезные проблемы. Их значительная часть выпала бы на долю Иоаланды – подобным поступком она бы страшно оскорбила свою семью, и потому девушка ответила Кармелло «нет».

Но вскоре произошло нечто, отражающее вспыльчивый характер матери – событие в лучших традициях развязки классической оперы Верди.

Альфонсо не доверял Кармелло. Он узнал о возвращении молодого человека в деревню и фактически запретил Иоаланде выходить из дома. Лучше бы он этого не делал! Этим решением он словно поджег бочку с порохом, так как моя будущая мать увидела в этом жесте чудовищную несправедливость. Как же так? Она вела себя столь почтительно, из любви и уважения к семье отказалась от побега, и в благодарность отец отправил ее в заточение? Иоаланда зарычала бы, будь она пантерой, но, собственно, и поступила ей под стать: сбежала из дома, чтобы выйти замуж за своего Кармелло.

Ночью она перелезла через стену сада, нашла юношу, ждущего ее на велосипеде, и уехала прочь! Они укрылись в Сан-Пьетро-Вернотико, деревне по соседству с Челлино, в доме родственницы, тети Козимины. Спустя шесть месяцев, 14 сентября 1941 года, во время очередной побывки отца, они поженились.

Говорить, что семья Оттино отвергла Иоаланду, было бы лишним. Мосты с семьей были сожжены, и Иоаланде пришлось жить с будущим свекром. Мой дед не разговаривал с дочерью долгое время.

Потом, в 1943 году, на свет появился я, но об этом вы уже знаете.

5. Первый рассвет

В моих воспоминаниях детство – отдельный мир. Время сгладило острые углы, превратив в сознании картину прошлого в подобие Эдема.

Но хотя мы жили в окружении нетронутой природы, жизнь была сурова и проходила в бесконечных трудах, жертвах, лишениях. И мечтах.

Мы собирали то фрукты, то дикий цикорий. В поле в перерывах между работой ели хлеб с оливковым маслом, помидорами и верхушками дикого цикория.

Мы жили в абсолютной нищете, и у нас дома даже не было холодильника. Спасались тем, что пропитание всегда можно было найти в полях. Природа – вот наш супермаркет. Мы собирали то фрукты, то дикий цикорий. В поле, в перерывах между работой, ели хлеб с оливковым маслом, помидорами и верхушками дикого цикория.

В то время Челлино-Сан-Марко представлял собой горстку белых домиков, плотным кольцом стоящих вокруг церкви. Дома, побеленные известью для защиты от летней жары, строились из пористого туфа, впитывавшего влагу.

В нашем доме было лишь две комнаты. В одной стояла кровать родителей – позже, когда мне было четыре года, на ней родился мой брат Франко. Родовые схватки матери так напугали меня, что я залез под кровать, но все равно увидел процесс своими глазами: жизнь круглые сутки проходила в прямом эфире.

В другой комнате был устроен камин. Хоть зимой он и работал на полную мощность, огня не хватало, чтобы победить влагу, просачивающуюся сквозь стены. Весной, когда из Африки приходил сирокко[7], стеклянная дверь покрывалась конденсатом. Помню, как рисовал на ней пальцем.

Вторая дверь вела в маленький дворик, где находились умывальник, колодец, стойло для мула и туалет. Была и терраса, позже – плоская крыша дома, где складывали вязанки хвороста из виноградной лозы, которые использовали для растопки.

В памяти всплывают лица бабушек и дедушек, которых я знал.

Дедушку Альфонсо я помню особенно хорошо. Он умер в 1966 году, в 82 года. Тогда я находился в Милане и не смог приехать на похороны, не имея денег на билет. Внешне дедушка напоминал короля Виктора Эммануила[8], словно сошедшего с картинок в учебниках. Молчаливый, трудолюбивый, всегда с тосканской сигарой во рту. Марио Сольдати[9] писал, что дым такой сигары – «пища для интеллекта». Так что мой дед был настоящим интеллектуалом, ведь он буквально купался в этом насыщенном аромате.

Я запомнил деда как очень доброго человека. Завидев меня, он тут же манил к себе. Я смотрел в его глубокие глаза и видел широкую улыбку под его усами. Засунув руку в карман,

Дед Альфонсо овдовел в 1924 году, когда моей матери был всего год. Затем он женился повторно, на свояченице Паскуалине. Помню, она всегда относилась ко мне холодно, без любви. Но когда я уезжал в Милан, Паскуалина вручила мне тысячу лир, что весьма меня удивило. Раньше я никогда не получал от нее подарков. Она изменилась. Жизнь – штука странная…

Помню и Рождество в доме дедушки Альфонсо, особенно огромный вертеп, что занимал чуть ли не половину комнаты. Все участвовали в его создании, украшали дынями, специально хранящимися под кроватью, мандаринами, белым виноградом и другими плодами.

Воспоминания о Рождестве в моем детстве особенно сладки не только из-за праздничной атмосферы, но и из-за угощений. Например, инжира с миндалем, который готовили летом, подсушивая на жарком солнце. Лакомство хранили в кувшине, плотно уложив слоями с лавровыми листьями, чтобы съесть зимой, на Рождество. При открытии кувшина весь дом наполнял чудесный аромат.

Одно воспоминание особенно ярко запечатлелось в моей памяти: рассвет, который я встретил вместе с дедушкой Альфонсо.

Как-то июньским утром, когда на улице еще было темно, мы вышли из дома. Дед закурил свою тосканскую сигару и усадил меня в повозку. В темноте тлеющий кончик сигары напоминал красный глаз. Альфонсо цокнул языком, мул тронулся, и мы поехали.

Момент, когда деревня осталась позади, совпал с ранним восходом солнца. Передо мной открылось потрясающее зрелище, которое я так и не забыл. Сначала словно щупальца, цепляющиеся за небо, появился свет, а затем – само солнце. Огромный ослепительный огненный шар, пробуждающий мир. До этого момента я видел солнце только высоко в небе, но в тот раз впервые наблюдал переход от тьмы к свету, и счел это настоящим чудом. Или магией.

«Почему, когда солнце встает, оно такое большое?» – спросил я деда.

Альфонсо затянулся сигарой и, не оборачиваясь, ответил: «Иногда даже большие вещи уменьшаются!»

Я часто вспоминаю этот эпизод – особенно когда просыпаюсь рано утром, чтобы успеть в аэропорт. Наблюдая за восходом солнца, мне кажется, будто дедушка где-то рядом. Я не устаю повторять своим детям: выходите из дома на рассвете, особенно если находитесь у моря. Это неповторимая поэзия – любоваться, как восходящее солнце постепенно раскрашивает окружающий мир. Его лучи – словно посланные осветить облака перед приходом короля пажи. Каждый раз на рассвете взору открывается незабываемое зрелище. Сколько восходов я перевидал – в том числе из окна самолета. Я всегда сажусь у иллюминатора, чтобы не пропустить ничего из того, что происходит в небесах… Так я чувствую себя ближе к нашему Великому Владыке.

Дедушку по отцу звали Анджело Карризи. Я запомнил, как холодными вечерами он пел, сидя у камина. Дед Анджело исполнял функцию радио. Иногда он делал глоток вина из бутылки, стоявшей рядом на полу.

В конце дня вся семья собиралась у огня, грелась и болтала. Старики рассказывали истории. Мама жарила нут в небольшом котелке, а мы ели его как попкорн.

Дед Анджело родился в 1871 году. Он умер, когда мне было шесть лет. Анджело не был многословен, а на его лице, в его резких чертах и глазах, читалась печаль.

Жизнь обошлась с ним особенно жестоко, нанося удары и сбивая с ног. Кармела, жена дедушки, умерла от сердечного приступа, когда стирала белье. Затем погиб сын – несчастный случай, его раздавило телегой с бочками. Еще двое сыновей находились на войне и были далеко. Так дед Анджело и остался один с грузом воспоминаний и боли. Кто осудит его за то, что он время от времени искал утешения в вине? Выпивка делала его резким, но в глубине души дед был поэтом.

Впервые я попробовал вино в пять лет, когда Анджело взял меня с собой в трактир. Таким образом я принял от него крещение вином. Дедушка был уверен, что этот напиток, во-первых, укрепляет здоровье, а во-вторых – его употребление служит обязательным этапом взросления мужчины. Когда мы вернулись домой, от меня пахло погребом, а губы приобрели фиолетовый оттенок. Мама тут же это заметила – лишь несколько раз я видел ее такой злой.

6. Призраки и жаба

В детстве мы закладываем основы своего будущего характера. Именно тогда я научился уважать труд и полюбил природу.

Тогда же я погружался в фантастические миры из рассказов стариков – такие легенды питали мое воображение и художественное восприятие.

«Мы никогда не испытывали такой жгучей жажды фантазии. Без нее мы не способны творить»[10], – писала Эрика Джонг[11] в своих мемуарах «Страх полета». Безусловно: воображение, словно мышцы, требует тренировки, и уж как мы тренировали его тогда!

Разумеется, чаще всего такие истории были мрачными – нас окружала сказочная, почти готическая атмосфера, пропитанная традициями и легендами.

Мне вспоминается дом дона Аурелио Валлетты, знатного человека из Челлино, владевшего многими землями. У него был единственный сын, который позже уехал изучать медицину в Болонский университет. Как-то проходя мимо его дома и посмотрев в окно, на его письменном столе я увидел человеческий череп. Не знаю, по какой причине дон Валлетта использовал его в качестве пресс-папье, но после мы, мальчишки, таращили глаза, толкали друг друга локтями и шептали: «Голова мертвеца…»

А потом были вечные бабушкины байки про духов, мертвецов и скелетов.

Одну из них помню особенно хорошо: в ней рассказывалось о процессии страдающих душ, что медленно бредут через деревню в сопровождении бледных псов, черных котов и звенящих колокольчиков.

Еще была легенда, посвященная святым Косме и Дамиане. Говорили, будто при строительстве церкви в их честь двух детей похитили и заживо замуровали в стенах.

У меня было буйное воображение, которое и так мчалось галопом, а от этих историй кровь и вовсе стыла в жилах.

Больше всего я боялся кладбища, да так, что даже проходить мимо него не хотел: в голове сразу всплывали все известные жуткие сказания.

По вечерам, возвращаясь с поля, я ехал на велосипеде, а отец на телеге с мулом. У моего железного коня не было тормозов, и чтобы замедлиться, приходилось сдерживать ногой заднее колесо.

Мы работали на участке под названием Кимьенти, в трех километрах от Челлино.

Обратная дорога неизменно пролегала мимо кладбища.

Это означало одно: оказавшись возле его ворот, я как одержимый бросался на педали. Меня не покидало ощущение, что за мной гонятся – кто-то или что-то, выбравшееся из могилы.

Однажды мы задержались допоздна и возвращались домой в кромешной тьме. Даже кладбище было непривычно тихим – вместо дневного щебета

Я, как и всегда, собирался стремительно пронестись мимо, но прямо напротив входа внезапно порвалась велосипедная цепь.

Я боялся даже поднять глаза, опасаясь увидеть бог знает что. В какой-то момент я вскинул взор и тут же понял, что остановился возле часовни, где располагались гробы перед погребением, один из которых был окружен свечами.

Меня будто разорвало изнутри. Я взвалил велосипед на плечо и помчался без оглядки, не останавливаясь, пока не достиг первых домов деревни.

Но настал день, когда мне пришлось встретиться со страхом лицом к лицу. Вместе с другом Нандино мы решили испытать храбрость и отправиться на кладбище после заката.

Нервничая и прислушиваясь к каждому шороху, мы словно лисы-охотники собрались с духом и двинулись вперед. Вдруг тишину разрезал леденящий душу звук, похожий на похоронный стон.

Оба – я и Нандино – почувствовали, как по коже пробежали мурашки, и мы рванули прочь, затаив дыхание. Через несколько метров я резко остановился. «Нет! – подумал я. – Нужно победить этот страх!» Мне вспомнились слова отца о том, что все известные легенды – всего лишь бабушкины сказки, за которыми не стоит ничего опасного.

Я шагнул навстречу темноте под аккомпанемент жуткого звука, прямо как в сцене из фильма ужасов. Оказалось, его источником был всего лишь брошенный котенок, который спрятался за деревом и, заметив нас, жалобно звал на помощь.

Другой мой детский страх был связан с распространенным поверьем, согласно которому плевок жабы несет за собой неминуемую смерть. Наше поле находилось возле фермы Уджо, где начинался большой овраг. Как-то проходя по нему, я столкнулся с огромной жабой. Раздутая и зловещая, она смотрела на меня своими желтыми глазищами. «Сейчас плюнет… И я умру!» – оцепенел я от ужаса.

На мой пронзительный вопль примчался отец. Он решил, что я поранился. «Там жаба! Жаба!» – бился я в панике.

Отец с олимпийским спокойствием подошел к твари, аккуратно взял ее пальцами и, держа на ладони, спросил: «Ну и? Что она тебе сделала?»

Затем он принялся объяснять, какую пользу приносят жабы – например, поедают насекомых-вредителей. В тот день я понял: вещи выглядят иначе, когда узнаешь их суть, а страх рождается от незнания.

Много лет спустя, в Японии, я узнал о местной традиции ставить дома статуэтки жаб, которые считаются талисманами удачи. Тогда-то мне и вспомнился рассказ отца о том, что эти божьи создания – верные друзья земледельцев.

Признаю – мой отец был удивительным человеком. Он словно Тарзан, Маугли или шаман был подлинным ребенком природы. Какое еще прозвище дать человеку, чувствующему себя свободно и на поле, и у моря, и под открытым небом? Папа мог с легкостью взять змею за хвост, и та вместо того, чтобы кусать, безвольно обвисала, словно зачарованная его голосом. Что касается мамы, то змей она терпеть не могла – каждый раз при виде этих ползучих гадов у нее чуть не случался инфаркт. Даром что подобные встречи в поле не были редкостью.

Родители рассказывали мне о случае, произошедшем еще до их помолвки. Однажды отец протянул маме сверток со словами: «Иоаланда! Я принес тебе подарок!» В предвкушении она поспешила развернуть его… И оттуда выскользнула змея!

Папа хотел пошутить, но мать чуть не упала в обморок. Страшно представить, что она ему наговорила, как только пришла в себя.

7. Как в рассказе Джека Лондона

Вспоминая о тех временах, среди прочего мне на ум приходятпоппити– так мы называли батраков из Нижнего Саленто. Каждый год в сентябре они приезжали в нашу деревню и работали на виноградниках.

Множество рабочих селили в домах и хлевах. Иногда они ночевали прямо под открытым небом. Что касалось нас, детей, мы находили их загадочными, так как их диалект несколько отличался от нашего, и нам чудилось, будто они пришли из далекого мира.

Среди жителей деревни были и бедняки – те, кто заполнял улицы в день святого Марка. Бедность была повсеместна, но эти люди жили в еще большей нищете, не имея за душой ничего и выживая как придется.

В дни праздника они стучались в двери домов, и люди делились с ними тем, что у них было. Помню мужчину, который не мог ходить и передвигался на тележке, запряженной четырьмя собаками, а он управлял ими словно санями из рассказа Джека Лондона. Меня завораживало, какие удивительные отношения связывали этого человека и его питомцев, которые буквально стали его ногами!

Отец глубоко уважал его – и если видел, всегда останавливал, разговаривал, слушал и приглашал в наш дом.

«Заходи, поешь с нами…» – говорил он ему.

За столом папа слушал его истории, говорил вместе с ним о ежедневной борьбе, которую вел тяжелым трудом в поле от рассвета до заката.

Но в этих разговорах не было ни горечи, ни жалоб. Все мы знали, что выход всегда заключен в собственных руках и силе духа, и для меня это стало важным уроком.

Еще одно воспоминание тех лет связано с моими тетками – Амелией, Винченцей и Мариеттой. Когда мне было тринадцать лет, они взяли меня в Сан-Джованни-Ротондо, чтобы увидеть падре Пио[12].

Стоял холодный ноябрьский день, моросил ледяной дождь. Во время семичасовой поездки на автобусе я смотрел в окно и восхищался холмами Гаргано, так непохожими на равнинные пейзажи Саленто. Помню монастырь, ворота, мох на камнях. На крыльце перед входом в церковь рос дуб, который опоясывала каменная скамья. Внутри церкви было очень темно, а в воздухе стоял густой запах ладана и фиалок. Позже я узнал, что это был тот самый знаменитый аромат, исходивший от падре Пио.

Его самого я запомнил смутно. Седая борода, рука в перчатке (тетки говорили, что под ней стигматы[13]) – вот и все мои обрывки воспоминаний о нем. Отец Пио исповедовал и причастил меня. Жаль, что в памяти осталось так мало, но, будучи ребенком, я и не понимал, что стою перед святым – это осознание пришло гораздо позже.

Папа глубоко почитал падре Пио. В последние годы жизни, когда отец ослеп, он подолгу сидел, повернувшись к окну, и словно вел диалог с солнцем. В его комнате висел портрет падре Пио, и однажды я заметил, что выражение лица отца стало похоже на лик этого святого. Теперь они казались братьями. Я увидел в этом знак – не только страдания, но и надежды.

8. Море и наша лодка Сан-Марко

Я, мой брат Франко и родители взяли велосипеды и поехали на пляж. Я почувствовал себя крошечным, оказавшись перед бескрайней водной гладью.

Я смотрел на море, и куда бы ни упал мой взгляд, вода не кончалась. Волны отражали солнечный свет, и кругом все сверкало. Никогда прежде я не видел столько воды.

Меня переполняло чувство гармонии и полноты жизни. Что говорить об энергии! Все это охватило меня, словно я стоял у костра: невероятно, но море действовало на меня так же, как пламя.

С тех пор мои чувства к морю остались неизменны – подходя к большой воде, я и по сей день испытываю те же самые эмоции.

В тот день мы трапезничали, сидя прямо на песке. Отец развел огонь, мама достала взятую из дома еду, но вскоре поняла, что забыла приборы. Папа с лукавой улыбкой взглянул на нее: на пляже рос камыш у небольшого пресного ручья. Он срезал несколько стеблей, обработал их ножом, придав форму вилок. Невероятно! У моего отца был настоящий талант – из подручных средств он мог смастерить все что угодно.

Позже многие семьи взяли в привычку уезжать на море на все лето – настоящий исход из Челлино на Адриатику.

Все начиналось 30 июля, после праздника покровителя Челлино. На телеги грузили вещи, одеяла, хворост для костра, а затем каждый строил себе лачугу.

День за днем я открывал для себя море, которое стало для меня чем-то вроде материнской утробы.

Я постоянно находился в воде, учился ловить рыбу острогой. Однажды, когда мне было пятнадцать и я охотился на осьминога, у меня из рук выскользнул нож. Острое как бритва лезвие перерезало сухожилие мизинца на правой руке. С тех пор я не могу его согнуть. Даже когда я сжимаю руку в кулак, палец остается прямым. Позже, во время моих первых выступлений в Испании, люди, замечающие, что я играю на гитаре с выпрямленным мизинцем, думали, будто я научился этому приему у виртуозов фламенко.

На Адриатике, в местах моего детского «отпуска», мы рыбачили каждый день. А если не получалось (все-таки мы были крестьянами, а не моряками), меняли рыбу у рыбаков по принципу два килограмма сардин за литр вина.

На летний сезон рыбаки из Фазано приезжали на заработки в Торре-Сан-Дженнаро. Со многими из них я подружился, но особенно с одним парнем моего возраста. Иногда он и его родич брали меня с собой на рыбалку.

Однажды вечером мы с новым товарищем забрались в его лодку, привязанную к берегу веревкой, и болтали обо всем подряд, рассказывали истории. Теплый воздух, покачивание волн, звезды, наши голоса – все было пронизано бесконечным покоем. Вскоре мы уснули. Никто не видел, как мы залезали в лодку, и не знал, что мы там.

Мама тем временем, не дождавшись меня, принялась за поиски. Уже стемнело, меня нигде не было, и в сердцах родителей зародилась паника. Они подняли на ноги всю округу. Меня искали до глубокой ночи. И только родственник моего друга, вытаскивая лодку на берег, заметил в ней двух спящих мальчишек. От крика родителей я и проснулся.

Сперва на их лицах я увидел страх, а затем – облегчение, разгладившее их черты. Мне стало стыдно, хотя я не совсем понимал причину этого чувства. Осознание, что я заставил их пережить подобный ужас, было хуже любого наказания.

На море у нас была своя лодка. Ее построил отец, в очередной раз доказав свою невероятную изобретательность. Он был настоящим изобретателем жизни и придумывал необычные механизмы, превращая в нечто удивительное даже рутинную работу.

Например, было непросто провести телегу с мулом между рядами лозы во время сбора винограда. Приходилось совершать адский труд – наполнять виноградом огромные корзины и таскать их на плечах до телеги! Отцу и его брату Козимо в голову пришла гениальная идея: они смастерили узкие сани без колес. Они свободно проходили между рядами, на них помещалось до шести корзин, которые, в свою очередь, тянул мул. Таким образом работникам удавалось сэкономить и время, и силы. Думаю, если бы папа запатентовал свое изобретение, он бы озолотился.

«Нам нужно построить лодку!» – однажды сказал отец.

В массерии[14] Уджо, где мы работали в то время, стоял какой-то навес со старыми досками и балками, которые мы погрузили на телегу и привезли домой. Каждый вечер, возвращаясь с поля, мы корпели над лодкой, проектом отца. Понятия не имею, как он все это продумал.

К ее изготовлению мы приступили в мае, и к концу июня лодка была готова. Из старого велосипедного колеса отец сделал ручной винт. Мы назвали лодку «Сан-Марко» в честь нашего небесного покровителя и повезли ее к морю на телеге, запряженной мулом.

Нас собралась целая компания – мой брат и друзья, которые ни за что не пропустили бы спуск «Сан-Марко» на воду.

Мы доехали до берега с пологим спуском. Постепенно, сантиметр за сантиметром, мы заставляли мула идти задом наперед и спустили лодку в воду – сначала корму, а затем, медленно, и остальные ее части. Но когда нос соскользнул с телеги, она с грохотом плюхнулась в воду. Мул вскинул уши, дико заржал и рванул прочь, утащив за собой телегу. Отец, крича, бросился вдогонку, оставив нас караулить пришвартованную лодку.

Мы дождались, пока он вернется с мулом, и втроем – я, брат и папа – поднялись на борт.

Весел у лодки не было: отец решил, что хватит и ручного винта. Но он ошибся – лодке невозможно было задать направление. Кое-как мы подтянули ее к причалу Сан-Дженнаро. Позже «Сан-Марко» обзавелась и веслами, и другими необходимыми снастями.

Наше судно оказалось неустойчивым, и любое неосторожное движение грозило ее опрокинуть. Отец задумался и добавил к корпусу балансир на жердях как у полинезийских лодок – при этом, надо понимать, что он никогда не путешествовал, не читал специальную литературу и не смотрел телепередач. С тех пор «Сан-Марко» стала непотопляемой. Какие это были дни! Дни славы, без преувеличения. Все друзья мечтали прокатиться на нашей лодке. По правде говоря, «Сан-Марко» стала местной достопримечательностью.

Однажды, никому не сказав, я в одиночку отправился на ней в плавание. Планируя держаться у берега, я попал в сильное течение, и оно понесло меня в открытое море.

Я хорошо помню тот момент, ветер в ушах, удары волн о борт, брызги, хлещущие меня по лицу.

Берег стремительно удалялся.

Но я не испугался. На

День выдался тяжелым, и я выбился из сил. Через несколько часов я снова ступил на сушу. Мы с «Сан-Марко» победили море.

В 1961 году я уехал из Челлино в Милан, и на тот момент легендарная «Сан-Марко» еще была на плаву. А потом… Не знаю, что с ней стало. Но я бы очень хотел узнать.

9. Тяжелая жизнь крестьян

Только тот, кто испытал ее на себе, знает, каково это. Крестьянскую жизнь часто воспевают поэты, писатели, художники.

Это строки из стихотворения «Крестьяне» великого армянского поэта Даниэла Варужана. И каждое слово в нем – чистая правда. Жизнь в поле, суровая и прекрасная, трогает самые потайные струны души. Но вместе с тем невыносимо трудна.

Я слишком хорошо помню, каково это. Мне не забыть времен, когда жизнь зависит от урожая, а жалкий доход, вырванный у земли, может быть уничтожен одним неожиданным ударом. Ты живешь в постоянной неуверенности, ходишь по лезвию ножа и не можешь, даже если устал или опустил руки, взять выходной и остаться в постели. Хочешь-не хочешь, ты должен идти в поле и гнуть спину до темна.

Распорядок дня был невыносим.

День за днем тебя ожидала копка, вспашка, боронование, обрезка винограда, очистка оливковых деревьев, кладка каменных стен, затем – сбор оливок, винограда, заготовка корма для скота. И снова, и снова. И все это – во имя выживания. Едва ли я осознавал всю тяжесть своей работы, принимая ее в то время за привычный ход жизни.

Дедушка Анджело завещал моему отцу небольшой участок земли, но его не хватало, чтобы прокормить всю семью, и родителям пришлось брать в аренду еще и чужую землю.

В те времена действовал закон, позволявший арендатору выкупить обрабатываемый участок, оплатив его, разумеется, своим трудом. По сути, он обязывал землевладельцев отдавать часть земли арендаторам. На бумаге это выглядело справедливо, но на практике хозяева находили лазейки: сдавали в аренду каменистые бесплодные участки, которые почти не давали урожая. Когда приходило время выкупа, землевладельцы уступали работникам именно малоценные земли.

Крестьяне же, мечтая хотя бы о маленькой собственности, скупали участки и работали на них как каторжные, вкладывая в труд втрое больше сил, поскольку почва была бесплодна и полна камней.

По этому принципу участок достался и нашей семье. Сколько я камней выкопал – не счесть! Казалось, они росли, словно сорняки. На то, чтобы сделать эту землю плодородной, ушли годы. Освоить ее было адским трудом, но зато впоследствии мы смогли посадить там инжир, вишни, мушмулу[15], мандарины. Так бесплодный клочок земли стал нашей «фруктовой лавкой».

Участок был небольшим – три гектара – и находился вдали от деревни, так что дорога туда и обратно занимала три часа. Но, несмотря на это, земля оставалась самой большой ценностью для моих родителей. Если в конце года в семье оставались деньги, они покупали очередной участок, и работы у нас только прибавлялось.

Учитывая, что трудились мы вчетвером – родители, брат и я, возделывание земли напоминало каторгу.

Но как я уже говорил, от степени успеха работы зависела наша жизнь. Почти все, что удавалось вырастить, шло на продажу. Виноград, например, отец отвозил на винодельню в Скуинцано и лишь немного оставлял себе, чтобы сделать вино – папа наполнял примерно бочку, которой хватало на год.

Так жили в нашей деревне. Казалось бы, виноград рос на одной земле, но у каждой семьи был собственный, неповторимый вариант напитка – с уникальным ароматом и вкусом. Все потому, что каждый винодел владел собственными секретами приготовления и хранения. Так в деревне было богатое разнообразие вин. Семьи обменивались результатами своих трудов и сами пробовали множество сортов. Люди встречались и с гордостью демонстрировали свое вино со словами: «Попробуй, в этом году оно получилось отменным!» – «Попробуй мое, оно гораздо лучше!»

Подобная история складывалась и с производством оливкового масла.

Остальной урожай, как правило, полностью шел на продажу, но доход все равно оставался мизерным.

Однажды, когда мне было лет пятнадцать, я услышал разговор родителей, из которого узнал, что годовой доход нашей семьи составлял 800 тысяч лир. После вычета расходов – на удобрения, навоз, медный купорос, серу – оставалась сущая мелочь. И это – за труд в поте лица. И даже этот хрупкий баланс рушила любая непредвиденная или чрезвычайная ситуация.

Так случалось несколько раз. К примеру, когда мы с братом были маленькими, наша собачка Линда заболела бешенством. Ласковый и добрый нрав песика сменила необоснованная агрессия. Линда рычала, бросалась, и чтобы защитить меня и брата, отец схватил нас и поставил на стол, где уже была наша мать.

Но собака все равно добилась своего – жертвой ее укуса стал папа. Целый месяц ему пришлось на велосипеде ездить в Лечче и делать уколы от бешенства. Лечение, само собой, стоило денег.

В другой раз, когда мне было восемь-девять лет, я заболел тифом. Мы с классом поехали на экскурсию на ферму, где было много овец и коз. Я смутно помню, но, видимо, съел или выпил что-то зараженное. Отцу пришлось продать теленка, чтобы оплатить лекарства для меня и брата, который тоже заразился. Так тиф обошелся нам в 300 тысяч лир.

Если задуматься, мы всегда жили на волоске. Политики часто приезжали в деревню, обещая улучшить жизнь крестьян, но все заканчивалось словами, не подкрепленными никакими действиями.

Тем временем, каждое утро нам приходилось вставать и снова бороться за жизнь, а также молиться, чтобы здоровье позволяло работать.

Видя, как тяжело отцу, я говорил себе: «Так нельзя. Подобный порядок вещей должен измениться».

Однажды, перед тем как уехать в Милан, я пообещал ему:

«Я открою винодельню и сделаю вино, которое назову твоим именем!»

Он усмехнулся, покачал головой и сказал:

«Эх, мечтатель… Жизнь – штука суровая».

Мне потребовалось пять лет, чтобы исполнить свою задумку. В 1973 году я держал в руках первую бутылку вина с этикеткой «Дон Кармелло».

Папины глаза блестели, он сиял от гордости.

«Э, да ты упрямый как осел!» – только и сказал он.

10. C мотыгой в

Как было бы прекрасно увидеть фотографии, на которых запечатлены те долгие, бесконечные дни, проведенные в полях. Но таких снимков не существует.

Зато в юности мне удалось изобразить этот образ жизни с помощью слов и музыки. Я говорю о песне «La zappa picca pane pappa», которая, возможно, дорогá моему сердцу больше многих других. Ее название – фраза на нашем диалекте, которую часто повторял отец, и означает: «Мотыга мало хлеба дает». Ее саму я тоже написал на диалекте Челлино, заключив в нее удивительные образы ушедших времен. Всякий раз при ее прослушивании они вновь предстают перед моими глазами, заставляя снова и снова переживать те далекие мгновения.

Песня повествует о распорядке дня крестьянина, о том, как проходили дни нашей, да и любой другой семьи, связанной с землей.

В стихах описываются ранний утренний подъем и сборы крестьянина на работу в поле. В них нашлось место и мыслям, неизменно посещающим голову любого работника. Например, о том, что ему в лучшем случае удастся заработать только на вещи первой необходимости. Среди прочего я упомянул и крестное знамение, которым мы осеняли себя перед работой, и плевок на ладони для лучшего хвата, и удары мотыгой о жесткую землю, и пот, пропитывающий рубаху. «Мотыга, изнурительный труд, а хлеба все равно мало», – рефреном звучит все произведение.

Когда песня была готова, я побежал к отцу, чтобы сыграть ее на гитаре, которой уже неплохо владел. Когда я запел, папа внимательно и молча слушал, а затем улыбнулся и сказал: «Хорошая песня. А теперь иди работать!»

Отец решил поставить меня на место. Его слова больно ударили по моему творческому энтузиазму. Но, в конце концов, я нашел способ отбросить мотыгу подальше.

Из обыкновенной попытки впечатлить отца ««La zappa picca pane pappa» превратилась в воплощение внутреннего дара, что был мне дан свыше.

Она увидела свет в 1972 году. Вместе с хитами «Mezzanotte d’amore» («Полночная любовь») и «13, storia d’oggi» («13, история сегодняшнего дня») она вошла в альбом1972.

Никогда бы не подумал, что песня, написанная на диалекте маленького Челлино, найдет отклик у широкой публики, но именно так и произошло. Даже сам Бруно Вольино, знаменитый охотник за талантами, став телевизионщиком, пригласил меня исполнить ее на ТВ!

Теперь «La zappa picca pane pappa» часто звучит на концертах моего сына Яри.

11. Свободный и дикий

Отец хотел, чтобы я продолжил традицию семьи и стал земледельцем. Я же чувствовал, что мне уготован другой путь.

Это было не просто ощущение, а нечто большее – мощное желание изменить судьбу. Во мне всегда жила уверенность, что все получится.

Прежде, чем уехать в Милан, я проработал в полях десять-двенадцать лет. Но несмотря на все тяготы и лишения, я с теплотой и волнением вспоминаю детские и юношеские годы.

Все время, не считая занятий в школе, я проводил с лопатой и плугом. Праздники, воскресенья, Рождество, Новый год, Пасха – каждый день проходил одинаково. Никто не отменял обязанностей по работе в поле.

И все же земля стала моим учителем.

Язык почвы выражает преданность, упорство, терпение и любовь к труду. Величайшие уроки в моей жизни. Если что-то не получается – пробуй снова, получается – береги опыт и применяй его в следующий раз.

Строя карьеру исполнителя, я не раз пользовался правилами, вспоминая древние, проверенные веками законы земли, уроки, которые преподносила работа в поле. Мой характер строился на жизненном опыте, передававшемся из поколения в поколение.

Это было время свободы, рожденной в полном единении с природой, – голубой, как небо, зеленой, словно луг.

Я был свободным и диким ребенком. Не в смысле дурного воспитания, а в смысле гармонии с окружающим меня мирозданием. Я ел то, что давала земля, словно козленок, белка или ящерица, пил дождевую воду, что скапливалась в колеях, оставленных телегами.

Дикие травы, фрукты, вода – вся пища отличалась кристальной чистотой.

Я чувствовал времена года всеми пятью чувствами восприятия – дождливую зиму с сырым холодом, ледяными порывами грегале и мистраля[16], режущими лицо. Благоухающую весну, когда вся земля в оливковых рощах покрывалась цветами.

Яростное лето, очерченное солнцем, раскаляющее камни.

Осень с ароматами вина и масла на горячем хлебе.

Я бегал, лазил по деревьям, спал в душистой траве, ощущая кожей течение времени.

Однажды я упал в колодец.

Внутри него свили гнездо воробьи, и я, пытаясь поймать пищащих птенцов, свалился в воду. Несколько часов я звал на помощь, но никто не откликнулся. Положение становилось серьезным, но я не пал духом.

Держась на плаву и размышляя, как выбраться, я вспомнил, что часто видел за работой копателей колодцев. Меня восхищала ловкость, с которой они карабкались по стенкам, их точные, выверенные движения рук и ног, и я решил повторить их действия. После пары неуклюжих попыток тело включило режим автопилота, и вскоре я целый и невредимый выбрался на поверхность.

Жизнь учила справляться с любыми трудностями.

К тому же я унаследовал решительный характер отца и горячий нрав матери, соединение которых создало взрывоопасную смесь.

Я был застенчивым, возможно, немного замкнутым мальчиком, но никогда не позволял садиться себе на голову.

«Никогда и ни перед кем не опускай глаз», – четко объяснил мне отец. Этот гордый крестьянин жил в полном соответствии с этими словами.

Помню случай в Челлино, когда на меня одного ополчились ни много ни мало восемь ребят. Сегодня это назвали бы откровенной травлей, но тогда еще не существовало термина «буллинг». Я испытал на себе вполне типичную подростковую агрессию, вымещение обиды на тех, кто слабее. Они, словно олени, «защищали свою территорию».

Эти восемь хулиганов решили, что я буду покорно терпеть их нападки, но жестоко ошибались.

В один момент в моей голове что-то щелкнуло, и я взорвался. Словно ураган, я бросился на них, сбивая с ног одного за другим. Те, кому удалось удержаться на ногах, предпочли спешно ретироваться.

В другой раз против меня восстал достаточно крупный парень.

Случай произошел в роще за городом, когда мне было пятнадцать лет. Я не понимаю, что я ему сделал, но он злился и, вероятно, просто хотел показать силу тому, кого считал слабее.

«Я тебя сейчас отлуплю!» – заявил он.

Моя реакция была молниеносной. В одно мгновение я, быстрый, словно самурай, сжал руки, как клещи, и ударил его одновременно и в спину, и в горло. Не знаю, как подобная мысль пришла мне в голову. Ему словно подрезало ноги, и

Третий случай произошел у кладбища в Сан-Пьетро-Вернотико, городке по соседству с Челлино. Я был с другом, Козимо Белло. Мы оба не только носили очки, но и вообще были похожи друг на друга. Стоило нам столкнуться с местными ребятами, как те тут же принялись нам угрожать.

«Эй вы, приезжаете сюда из Челлино, чтобы отбивать наших девушек! – кричали они. – Они наши, а вам тут не место!»

«Кто ты такой, чтобы указывать мне?» – выпалил я в ответ, после чего они назначили нам разборку у кладбища.

История могла закончиться трагедией: когда мы пришли, один из хулиганов достал нож, и Козимо ранили. Я с видом античного воина поднял с земли палку, а в другой руке зажал камень и задал им жару. Наши недруги разбежались.

Так и было всегда. Я никогда не сдавался.

12. Добрый поступок

Работу в поле и жизнь в гармонии с природой я совмещал с учебой в школе.

Как я уже говорил, в будущем отец прочил мне карьеру земледельца. Мама, напротив, мечтала, чтобы мое будущее стало иным – далеким от тяжелого крестьянского труда.

Она хотела, чтобы я получил стабильную работу с гарантированной зарплатой, устроился служащим в муниципалитет или, еще лучше, стал школьным учителем. Поэтому я окончил начальную и среднюю монастырскую школу, а затем поступил в педагогическое училище Лечче имени Пьетро Сичилиани.

Каждый день я преодолевал четыре километра на велосипеде до станции Сан-Пьетро, затем – еще двадцать на поезде, а после занятий столько же ехал обратно.

Вернувшись домой, я сразу садился за уроки, а потом работал в поле.

Признаюсь, я не был отличником. В первые годы учился неплохо – меня увлекала история древнего мира, я был без ума от «Одиссеи» Гомера, но мне претила сама идея школьной учебы.

Я понимал, что обучение – еще одна жертва, которая не сыграет решающей роли в моей жизни.

В те годы во мне уже зарождалась мечта о музыке и о жизни, посвященной ей. Вскоре эта мечта обрела форму и огненно-красный цвет всепоглощающей страсти.

Я решил, что никогда не стану ни учителем, ни клерком. Я буду певцом! Поэтому школа казалась мне невыносимо тяжелой.

Вспоминаю былые школьные дни…

Например, в классе нужно было соблюдать абсолютную тишину. Нарушая ее, ты получал по рукам указкой. Это случалось со мной не раз, однако приходилось терпеть.

Пресекались любые намеки на отклонение от предопределенного пути. Если я выказывал желание стать певцом, меня мог отчитать даже школьный уборщик. «Ты же крестьянский сын… Куда ты лезешь?» – напоминал он мне о моем происхождении.

Вспоминаю монсеньора Антонио Наполитано, преподавателя основ вероучения, ростом под два метра и косоглазого. Из-за того, что один его глаз смотрел вправо, а другой – влево, казалось, будто он может видеть весь класс, не поворачивая головы. Однажды он сказал нам: «Вы, будущие учителя начальных классов… задумывались ли вы, сколько детей должно родиться в Саленто, чтобы обеспечить вас работой? Если же вы хотите трудиться на заводе – вперед! Не тратьте силы на профессию, которая вам неинтересна…»

Его речь прозвучала для меня подобно грому. Я полностью разделял мнение монсеньора. Благодаря ему я почувствовал, что имею право думать о своей страсти – музыке. То что нужно!

Подробнее об этом я расскажу в следующей главе, а пока – о том, как попрощался с карьерой учителя: на втором курсе педагогического училища меня оставили на второй год, после чего я окончательно понял, что трачу время впустую. Своим уходом я разочаровал мать, но обрадовал отца – он решил, что теперь я направлю всю энергию на работу в поле. «Книгами сыт не будешь!» или «Без крестьян учителям не выжить!» – говорил мне папа.

Но в конце концов и он тоже расстроился.

Теперь я хочу рассказать о девушке, с которой познакомился в школе. Я пишу о ней не только потому, что был в нее тайно влюблен – помимо этого обстоятельства она совершила для меня невероятно добрый поступок, который я запомнил на всю жизнь.

Мне было пятнадцать лет. Ее звали Фиорелла.

Хоть я и был от нее без ума, но так и не нашел смелости признаться в чувствах. Чтобы хоть ненадолго побыть рядом с ней, я притворился, что ухаживаю за ее подругой.

Фиорелла мне очень нравилась, но так и не узнала об этом. В 1972 году я даже посвятил ей песню (хоть так и не признался в этом) – «Prima di dormire» («Прежде чем уснуть»).

Будучи хорошим художником и поэтом, я придумал способ заработать на гитару – рисовал и сочинял стихи для друзей, которые хотели признаться девушкам в любви. По сути, я придумывал романтические любовные послания с лирикой и рисунками, брал за это деньги и копил на заветный инструмент.

Благодаря художественным способностям я мог помогать Фиорелле и делать за нее домашние задания. Только я так до сих пор и не понял, почему за один и тот же рисунок, выполненный одной рукой (моей!), ей ставили «8», а мне – «4»[17]?

В будущем, когда я в одиночку жил в Милане и работал официантом, навык рисования помог мне подрабатывать. В свободное время я писал маслом и продавал картины – тысяча лир здесь, две – там.

Я написал несколько картин. Сегодня я бы хотел их выкупить, но, к сожалению, раздобыл только две.

На одной запечатлен северный пейзаж с горами и лесами – плод моего воображения, так как до той поры я никогда не видел их в реальности. На другой – морской вид с лодками и небо, с одной стороны которого летят белые чайки, с другой – черные вороны, символизируя вечное противостояние Добра и Зла.

Вернемся же к гитаре и Фиорелле.

Инструмент стоил пять тысяч лир, а я владел всего четырьмя. Где раздобыть еще тысячу? Я полюбил гитару, слушая старого Альфредо Морлео, что играл в полях во время перерывов в работе. Эти пять тысяч должны были помочь мне извлечь ноты, звучавшие в душе. Гитара была так близко… Но нас разделяла треклятая тысяча лир.

Я решился на поступок, который с высоты прожитых лет кажется мне продиктованным самим Господом.

На тот момент я уже бросил учебу, но собравшись с духом, написал Фиорелле письмо, и конечно не для того, чтобы признаться ей в чувствах. Я объяснил, что мечтаю о гитаре для сочинения песен и собрал почти всю сумму, и попросил ее одолжить мне

Фиорелла ответила конвертом с деньгами внутри.

Это был невероятный жест дружбы.

Позже Фиорелла вышла замуж, родила двух детей, и я даже стал крестным отцом одной из ее дочерей.

Поступок этой девушки значит для меня так много, что я буду всегда помнить о нем.

13. Волшебная шкатулка

Так я погрузился в музыку.

Она озарила меня не внезапно, а постепенно, день за днем проникая в душу подобно дождю, питающему землю. Окружающий меня крестьянский мир, несмотря на тяготы, был пронизан нотами.

Моя мама пела всегда – и особенно звонко за работой в поле. Крестьянский труд сопровождали песни, и в детстве мне казалось, что поют не работники, а листья и ветви оливковых деревьев.

Песни для крестьян были и ежедневной молитвой, и спутником в тяжелом труде, и передышкой, можно сказать, отдыхом.

Пение звучало повсюду – в полях, церкви, дома и на площадях. Нет ничего удивительного, что и я заразился музыкой, которая стала моим способом дышать. Пение и игра на инструментах приводили все в равновесие, и окружающий мир лучше воспринимался через звуки. Благодаря музыке я рос счастливым ребенком, несмотря на бедность и трудности.

Родители любили оперу. Мать пела знаменитые арии – «Casta Diva» («Непорочная дева») из «Нормы» Винченцо Беллини[18], которую даже подхватывал отец, хотя заядлыми театралами ни он, ни она, разумеется, не были.

Оперные произведения приходили в деревни с оркестрами, игравшими на праздниках и ярмарках. В те времена оперы были для простого народа тем же, что и романы о любви и приключениях. Разве что их не читали, а слушали.

Однажды отец принес домой радиоприемник – массивную деревянную штуковину с торчащими лампами и ручками, напоминающими шарики для пинг-понга. Он обменял его на мешок зерна. Радио стало для меня сундуком с золотом, волшебной шкатулкой, позволявшей петь «дуэтом» с моими кумирами: Клаудио Вилла, Аурелио Фьерро, Доменико Модуньо[19].

Теперь эти исполнители будто бы приходили к нам домой. А я, словно выступая на сцене, мог петь их песни. Это было потрясающе.

По радио передавали и оперу. Однажды, когда впервые услышал ту самую арию, которую родители пели в поле, я не поверил своим ушам и чуть не сошел с ума.

Дом наполнился голосом Энрико Карузо, и я застыл, в удивлении открыв рот. Трудно объяснить охватившие меня чувства – я будто столкнулся с чудом. Радио, неизведанное для меня изобретение, словно сговорившись с родителями, играло их любимую музыку на всю страну.

Я как угорелый выбежал из дома. Зная, что отец с другими крестьянами работает на площади, я помчался туда с криком:

– Папа! Беги домой! По радио играют твои песни!

В ответ папа отругал меня – сухо и резко, словно окатив мой восторг ведром холодной воды.

Дело в том, что отец сильно испугался, услышав мой крик, а затем – рассердился, узнав его причину.

Я почувствовал себя дураком. Именно в тот момент, на площади, я понял, что некоторые эмоции следует сдерживать.

Не всегда стоит делиться ими с другими людьми, даже если они – твои родители.

Вполне логично, что я впитывал все услышанные песни и звуки. Но в отличие от отца, для которого это было дело привычки, я воспринимал музыку как лучший способ изменить свою жизнь.

Трудно передать силу этого желания – я легко могу оказаться непонятым.

Тем удивительнее, что даже в пять-шесть лет мои мысли были настолько ясными и конкретными.

Я никогда не сомневался, что стану музыкантом – так же, как и не рассматривал возможность остаться в Апулии.

Я знал, что уеду из мира, в котором живу, и стану знаменитым. Кажется, сила моего желания помогла склонить судьбу на мою сторону.

Все это досталось мне, конечно, не даром. Платой были мои усилия и страдания. Но цель была так ясна, что я готов был вытерпеть что угодно.

И получил гораздо больше, чем мечтал.

14. Двойка по музыке!

Работая в поле, я пел на «автопилоте».

Благодаря музыке я не чувствовал себя тем Альбано, что изнывал под солнцем. Я перевоплощался в нового себя – счастливого, легкого и беззаботного. Я словно парил на волшебном ковре-самолете музыки.

Я не ждал ни аплодисментов, ни признания. Мне нравилось петь, и этого было достаточно.

Возможно, я обращал песню к небу или природе. А может, меня вдохновляло одно лишь желание делиться даром, данным мне Богом. Благодаря этому я ощущал удовлетворение от того, что нашел свое место в этом мире.

Несмотря на сильную застенчивость, с которой мне пришлось бороться годами, я поступил в церковный хор. Затем – стал по приглашению выступать на праздниках, свадьбах, днях рождениях не только у себя, но и в соседних деревнях. Моими первыми гонорарами были конфеты, кусок торта или стакан вина.

В училище мои вокальные способности заметил преподаватель музыки, монсеньор Пеллегрино, и настоял, чтобы я спел перед другими педагогами и директором.

От его предложения я впал в ступор, мне хотелось провалиться сквозь землю. Но монсеньор не отступал:

– Ты должен показать, на что способен!

В конце концов я сдался. И, как ни странно, робость придала мне сил. Я исполнил три-четыре знакомые песни а капелла, впечатлив и директора, и учителей. Комнату заполнили аплодисменты.

Много лет спустя мои дочери учились в частной школе при монастыре сестер Марчелли в Лечче. Рядом располагалось училище, которое посещал я. Однажды я заглянул туда и попросил отыскать в архиве мои оценки.

По музыке у меня стояла 4!

Удивительно! Меня заставили петь перед директором, чтобы поставить плохую оценку?

Впрочем, когда я узнал, что у Альберта Эйнштейна были плохие отметки по математике, мне стало легче: я оказался в хорошей компании – в клубе непонятых.

15. Огонь по имени Миммо

В 1958 году Доменико Модуньо победил на Фестивале в Сан-Ремо, исполнив «Nel blu dipinto di blu» («В синеве, разрисованной синим»). Это был его величайший триумф. В тот вечер Доменико по прозвищу Миммо стал легендой.

В том году мне исполнилось четырнадцать, и меня переполняли мечты. Модуньо показал мне, что все возможно.

Помню, на все Челино приходилось всего два телевизора: один находился в штаб-квартире коммунистической, а другой – христианско-демократической партии. Нас, мальчишек, не занимала политика, мы лишь пробирались то к одним, то к другим, в зависимости от наличия свободных мест. Главное – получить возможность посмотреть Фестиваль в Сан-Ремо и, в частности, выступление Модуньо.

С самого детства я страдал от болезни, которую назвал

Я пел в Сан-Ремо около двадцати раз – и выступал на сцене в качестве гостя, и участвовал в конкурсной программе, по результатам которой шесть раз поднимался на подиум. И каждый раз неизменно отмечал уникальность момента.

Довольно самонадеянно думать: «Я уже делал это много раз». Каждый раз, восходя на сцену, ты будто стираешь прошлое и начинаешь с нуля.

Эмоции бесконечны. Они овладевают мной за месяцы до выступления. Одна только мысль об участии в этом чудесном событии заряжает меня энергией.

Я никогда не спрашивал коллег, что они чувствуют на сцене Сан-Ремо. Но уверен – даже мысль о предстоящем выступлении провоцирует во мне бурю эмоций.

Но вернемся к Модуньо. Он был «одним из нас» – жил в Сан-Пьетро-Вернотико, в нескольких километрах от Челлино, затем – уехал в Рим, где благодаря голосу и музыке добился успеха.

Я узнал о творческом пути Миммо в интервью, опубликованном в журнале. В ходе разговора он вспоминал о первых шагах своей карьеры. Его рассказ для меня был равноценен карте сокровищ. Я обрел план действий и собирался скопировать путь Миммо.

Я наблюдал за кумиром по телевизору.

Видел его победу в Сан-Ремо, слушал исполнение «Volareeee…» и дал себе слово, что однажды тоже окажусь на сцене фестиваля.

В следующем, 1959 году, Модуньо снова выступал в Сан-Ремо, теперь с песней «Piove» («Дождь»). «Я тоже выйду на сцену фестиваля», – мои мысли были неизменны.

Спустя девять лет мы стали соперниками в том самом легендарном песенном конкурсе.

Помню, как впервые после победы Миммо в Сан-Ремо с «Piove», стоя в толпе, я увидел его лично.

В Сан-Пьетро-Вернотико проходил пышный праздник в его честь. В нем принимали участие городские власти и оркестр, а в церкви в знак уважения звонили в колокола.

Я поклялся, что ни за что не пропущу такое событие, но отец оказался против.

В день праздника мы как обычно работали в поле. С самого утра я не замолкал о том, что днем Модуньо прибудет в Сан-Пьетро, где устроят грандиозный праздник в его честь, и как бы я хотел оказаться среди фанатов, которые приедут на мероприятие.

В ответ отец не сказал ни слова. Его молчание означало запрет.

Но я не сдавался. В тот день я работал, засучив рукава, и параллельно без остановки повторял, как мечтаю попасть на праздник. В конце концов измученный папа сказал:

«Сначала вскопаешь этот участок, а потом – иди!»

Он показал рукой на поле, которое мне предстояло обработать в одиночку. Работа, нелегкая и для двоих, что говорить о шестнадцатилетнем парне. Но меня ждал Миммо!

Я плюнул на ладони, схватил мотыгу и, словно задержав дыхание на глубине, включил «автопилот».

Помню, как опустил голову и не поднимал ее до самого окончания работы. В тот момент мои мысли занимали лишь удары мотыги – раз, два, три. Уложившись в срок, я вскочил на велосипед и помчался в Сан-Пьетро.

Дорога запомнилась особенно – по пути на мероприятие началось солнечное затмение. Тьма средь бела дня выглядела странно. Внезапно воцарилась абсолютная тишина. Затем снова стало светло. Сегодня я вижу в этом предзнаменование. Я бежал из деревни, чтобы увидеть артиста, ставшего для меня светом. Да, именно так.

Концерт Модуньо в Сан-Пьетро прошел триумфально – окна украшали цветы и разноцветные простыни, играл оркестр, толпы на улицах скандировали: «Миммо! Миммо!»

Незабываемо.

Его выступление стало для меня не обычным концертом, а очередным опытом, который я сохранил в сердце и по сей день.

Я следил за выступлением Модуньо, слышал, как его зовет толпа. На месте Миммо я представлял себя.

Наблюдая за ним, я проживал собственное будущее. Не знаю, существует ли название этому явлению?

И я знал – это не просто мечты.

В те годы Модуньо вдохновлял меня писать песни.

Я слушал и анализировал его тексты, говоря себе: «Я могу не хуже». Миммо такой как я. Он тоже вырос в Саленто. Мы дышали одним воздухом, наблюдали одни и те же краски природы.

Его пример невероятно мотивировал меня. Я следовал ему со всей смелостью и смирением.

Не совсем уверенный в своих силах, уже скоро я открыл в себе талант поэта и способность в нескольких строках выразить целый спектр эмоций.

Спустя годы я познакомился с Доменико Модуньо, которого всегда любил. Мы стали друзьями.

В 1963 году, когда я уже жил в Милане и работал официантом, Миммо выступал в театре Пуччини на Корсо Буэнос-Айрес[20]. Вместе с Делией Скалой[21] они участвовали в мюзикле Гаринеи и Джованнини «Ринальдо в поле» (итал. «Rinaldo in campo»). На дворе стоял лютый холодный февраль.

Я озяб, пока ждал его у театра и, пытаясь согреться, переминался с ноги на ногу. Когда Миммо наконец вышел, меня словно озарило солнце, и дрожь мгновенно ушла. «Миммо, можно автограф?» – спросил я.

Он порылся в карманах в поисках ручки, но безуспешно.

«У меня ни ручки, ни бумаги. Как-нибудь в другой раз», – ответил он на диалекте и удалился.

Я испытал такую боль, что, казалось, почувствовал ее на физическом уровне, словно меня ударили кулаком. Миммо – звезда. Он спешил и вовсе не хотел меня обидеть.

«Но если однажды добьюсь успеха, я никогда так не поступлю», – сказал я себе и сдержал слово.

В 1967 году, когда я уже прославился благодаря «Nel sole» («Под солнцем»), Модуньо пригласил меня поучаствовать в выпуске телепередачи «Partitissima» на канале RAI, приуроченной к новогодней лотерее.

Концептуально передача повторяла «Canzonissima», знаменитое эстрадное шоу, но в тот год имела другое название. В ней друг с другом соревновались команды певцов, а звезды эстрады были их капитанами. Наша команда под руководством Модуньо надела костюмы пиратов и изображала экипаж корабля.

«Аль Бано, мой верный боцман!» – в одном из эпизодов передачи воскликнул Миммо и похлопал меня по плечу. – «Дай нам услышать твой голос, закаленный морской солью! Пусть он взлетит чистым и сияющим… “Nel sole”!»

И я исполнил песню, вышедшую в том году.

В 1968 году мы встретились в Сан-Ремо в качестве соперников. Впервые участвуя в фестивале, я исполнил «La siepe» («Изгородь»), а Миммо спел «Il posto mio» («Мое место»).

Наши выступления прошли во второй вечер фестиваля, а за несколько месяцев до этого он пригласил меня в гости к себе в Рим. Впрочем, я расскажу об этом чуть позже.

16. Почти в Аргентине

Как я уже говорил, меня преследовала навязчивая

Настала пора воплотить фантазии в реальность.

Люди уезжали из Челлино-Сан-Марко и других городков Южной Италии в поисках лучшей доли. Железнодорожный вокзал Бриндизи всегда был полон молодежи, покидавшей малую родину в поисках работы. Многие отправлялись на Север – в Милан или Турин, но немало молодых парней и девушек уезжало и за границу: во Францию, Германию или США. Многие населенные пункты Италии опустели – в них остались лишь старики да малые дети.

Те, кто покидал родные места, делал непростой выбор – решение бросить привычный уклад, а главное – семью требовало недюжинной смелости.

В середине 1950-х годов мои родители чуть было не уехали в Аргентину.

Несколькими годами ранее сестра моего отца Джузеппина с братом Антонио эмигрировала в Сан-Рафаэль, что в провинции Мендоса, у самого подножия Анд.

Родители регулярно получали от них письма с описанием чудесной жизни в Южной Америке. Джузеппина и Антонио присылали и фотографии. «Мясо здесь стоит всего 5 лир за килограмм!» – писали они. Настоящий рай – мы лишь несколько раз в год могли позволить себе такую покупку. Вскоре, когда к дяде Антонио присоединился наш худосочный кузен Джино, мы собственными глазами убедились в этом. Через несколько месяцев пребывания в Южной Америке он прислал свой снимок, на котором выглядел крепким и красивым. Наш двоюродный брат набрал сорок килограммов!

Отец задумался последовать за братьями.

Ничего не стоило заразить меня энтузиазмом. Я не верил своему счастью: мне представилась возможность покинуть Апулию, оставить тяжелый, почти бессмысленный крестьянский труд, чтобы разбогатеть в Аргентине. Что это, как не сон, ставший явью? Я уже подготовил гитару и накидал список песен, которые планировал петь в дороге.

Но моим грезам не суждено было сбыться. Мама оказалась решительно против.

«Поезжай, если так хочешь, а я останусь! Нельзя менять родную страну на мясо!» – говорила она отцу.

Мать оказалась не в силах бросить свою семью, отца, родные места. Возможно, она была права, ведь кто знает, как сложилась бы моя судьба в Аргентине? Хоть я и думаю, что все равно смог бы пробиться на сцену и стать знаменитым певцом, знать наверняка невозможно.

Решение остаться дома стало для меня большим разочарованием. Я уже представлял себя эмигрантом, а вместо этого остался в Челлино с неизменной мотыгой в руках. Я сочинил песню, в которую вложил все свои переживания по этому поводу.

Отец рассказывал мне о своей сестре Джузеппине, которая, как я уже говорил, уехала в Сан-Рафаэль. Она вышла замуж за сицилийца, мастера прививки виноградной лозы. Сначала они жили на его родине, а затем отправились за океан.

Под впечатлением от этой истории я написал «Addio Sicilia» («Прощай, Сицилия»). Мне было двенадцать лет, и я использовал сицилийский диалект, чтобы передать атмосферу, – это было нетрудно, ведь салентийский диалект очень похож на мессинский.

Однако уже скоро и мне, наконец, удалось сказать «прощай».

Я попрощался с родными, привычным укладом, морем, полями, солнцем, оливковыми деревьями. Взяв поводья от судьбы в руки, я направил ее в правильном направлении.

С гитарой в руках я вступил в новую и прекрасную эпоху своей жизни.

Часть 2

Дважды по двадцать

1963–1983

«Золото – это пот солнца,

а серебро – слезы луны».

Вернер Херцог[22]

Я всегда считал лето самым прекрасным временем года, еще долго бережно храня в сердце память о нем по его окончании.

Лето – время абсолютной свободы, храм, в котором живет само солнце. На море волны ловят мысли и мечты, уносят их вдаль, а ветер, не знающий преград, врывается в дома, прогоняя – или, по крайней мере, пытаясь прогнать – накопившуюся за зиму сырость. Под кобальтовым небом, таким густым, будто его выписали кистью, все кажется вечным. Из этого рождается магия, дарующая любовь – долгую или мимолетную.

Лето поставило печать на моем успехе, а его господин, Солнце, преобразило жизнь и в мгновение ока заставило меня вспыхнуть, как звезду, породив иллюзию, что она будет гореть вечно.

17. Прощайте, оливы

Мое великое приключение началось 5 мая 1961 года, когда я сел на поезд, отправляющийся в Милан со станции Сан-Пьетро-Вернотико. Я прощался с привычным миром, ныряя в неизвестность в погоне за мечтой.

Скоро я стал одним из множества мигрантов, главным героем своей жизни. Мой единственный путь шел через музыку и никак иначе. Я был призван стать певцом и выйти на сцену Фестиваля Сан-Ремо.

Оставаясь в Челлино, я не мог бы и помыслить об этом. Будущее ждало меня в Милане, где располагались крупные звукозаписывающие компании.

Убедить родителей было непросто. Я изводил их просьбами и грандиозными планами. Все разговоры, которые я вел, сводились к музыке, пластинкам, Милану и знаменитым уроженцам большого города Севера. Я повергал родителей в глубокие раздумья, заставлял их беспокоиться, но не мог ничего поделать – желание уехать оказалось сильнее меня. Мечта, с которой я часто вел диалог, прочно засела в моей голове и пустила корни, словно тысячелетняя олива.

В конце концов родители сдались, но с условием, что я найду надежного человека, у которого буду жить. В Варезе давно перебрался Козимо Маццотта, земляк и друг отца, и именно он заверил маму и папу в том, что все будет в порядке.

Разумеется, нам всем пришлось нелегко, когда наступил момент прощания. Хоть я и представлял его тысячу раз, но все равно чувствовал грусть, стоя на перроне перед поездом, который следовал сначала в Лечче, а затем в Милан. В глазах мамы отражалась боль. До этого момента мне ни разу не приходилось расставаться с семьей. С другой стороны, мое сердце переполняло волнение – отъезд стал реальностью, полностью менявшей ход жизни.

Мысль о независимости придала мне сил.

В 1968 году, на Фестивале в Сан-Ремо, я выступал с песней «La siepe», автобиографической композицией, в исполнение которой вложил все свои переживания. Автором музыки к ней стал Пино Массара, а слова, в которые я внес свои правки, написал Вито Паллавичини. Песня отражала мой настрой во время поездки в Милан – того самого путешествия, которое я так никогда и не забыл.

Разрыв с привычным укладом оказался болезненным. Я был и навсегда останусь привязан к родной земле – нашу близость невозможно разорвать. В поезде я одновременно ощущал и страх перед неизвестностью, и опьяняющий вкус свободы.

В захватившей сердце буре эмоций я чуть ли не

Сложно описать первые впечатления от Милана – Центральный вокзал показался мне огромным. Горели бесконечные огни и вывески, повсюду сновали люди, двигающиеся в разных направлениях. Никогда не видевший огромных зданий, я даже на мгновение оцепенел. К счастью, меня сопровождал Козимо – иначе я бы точно заблудился.

В мою память особенно врезалась одна деталь. В тот день я провел в Милане ровно столько времени, чтобы успеть на пересадку в Варезе со станции Гарибальди. Через окно трамвая, в котором я ехал с одного вокзала на другой, мне открывался совершенно новый мир. Вдруг взгляд упал на табличку с названием улицы –via San Marco(улица святого Марка). Безусловно, это стало для меня добрым знаком – теперь я пребывал в уверенности, что меня сопровождает святой покровитель родного городка.

Я ненадолго задержался в доме Козимо в Варезе. Меня взяли работать на стройку, но не предупредили местного прораба, который, в свою очередь, отправил меня в Милан на другой объект. Я ни капли не расстроился, поскольку моей конечной целью как раз и был этот город, столица музыки. В Варезе я бы только даром терял время.

На новой стройке мне предстояло стать маляром. Проблема заключалась в одном – первое время мне негде было жить.

Готовый следовать примеру моего героя Доменико Модуньо, я решил пойти по его стопам. Приехав в Рим, он получил приют в монастыре. Разумеется! Кто, как не монахи, мог мне помочь? Мать не раз рассказывала, что в самые трудные времена Церковь становится мощной скалой, за которую можно ухватиться. Святая женщина! Увы, реальность, с которой я столкнулся, оказалась иной.

Итак, в Милане я отправился на поиски монастыря. Когда я, наконец, достиг цели и постучал в ворота одного из них (сейчас уже не вспомню, какого), мне открыл бородатый монах. Улыбаясь, я объяснил ситуацию и вежливо попросил приюта на неделю. Я почти не сомневался в успехе.

«Сожалею. Мы не можем… Наш устав не позволяет принимать гостей», – услышал я в ответ.

Так прошла моя первая встреча с Миланом.

«Но я же христианин… Обычный парень…» – попытался возразить я.

«Сожалею. Да благословит тебя Бог».

«Не можем». От этой фразы у меня подкосились ноги. Сложно описать мое разочарование. «Христианин всегда поможет христианину», – мысль, которая прочно сидела в моей юношеской голове. Меня предал институт, главная задача которого, по моему убеждению, заключалась в помощи нуждающимся. Возможно, в глазах этого монаха я не выглядел достаточно нуждающимся.

Во время сбора винограда монахи часто приходили в нашу деревню и никогда не уходили с пустыми руками. В обмен на образки святых и обещания молитв они всегда получали не меньше 20–30 килограмм винограда. «Как так получается, что монахи приходят исключительно в дни сбора урожая, но никогда не заглядывают к нам во время работы?» – шутил отец. Даже скептически настроенный по отношению к религии крестьянин никогда не отказывал тем, кто обратился к нему за помощью – оказывать ее было вполне естественно. «Христианин всегда поможет христианину», – как уже говорил я. Приехав в Милан, я нуждался в поддержке не меньше, чем монахи, просящие о помощи в поле. Но когда наступила моя очередь получить помощь, я ушел от них несолоно хлебавши.

К счастью, я все-таки нашел выход из ситуации и поселился прямиком на стройке.

18. Одинокие ночи

В это сложно поверить, но в течение месяца я действительно жил на строительной площадке в районе Джамбеллино. Спал на импровизированной койке, дверью служила деревянная доска, а створками окон – пустые мешки от цемента. В моем жилище не было электричества, и ночью компанию мне составляли лунный свет и сияние свечи.

Вскоре в мою дверь постучала тоска по дому. Войдя, она нашла меня в темной комнате, пахнущей известью и цементом, и тут же овладела мной. Я пытался дать отпор боли с помощью музыки – единственного оружия, которое отыскал в своем арсенале. С ней мы были неразлучны, не покидая друг друга даже на миг.

Когда тоска выставляла мне счет, я брал гитару и терялся в звуках, снова и снова обретая себя.

В первые дни, проведенные в большом Милане, я написал множество песен. Смятение само рождало строки. Одно из произведений с незамысловатым названием «1961» отражает всю правду об этом периоде моей жизни.

Я записал эту песню в 1982 году и с тех пор каждый раз, слушая ее, размышляю: как я вынес все это? Где брал силы, чтобы не бросить все и уехать домой?

Так я пришел к выводу, что по сути был стрелой, которую сам и запустил в точно заданном направлении, а потому не мог, да и не хотел оглядываться назад. Да, я не скрываю, что время от времени тоска по дому посягала на мою душу, но я ее не слушал, отдавая все внимание полету в самый центр мишени.

Действуя в угоду слепой решимости и навязанной самим собой дисциплине – уверен, она происходила из уроков моего отца, – я и не думал сбегать с поля боя.

Оставив в Челлино все, я забрал с собой принципы – папа, они принадлежали тебе.

Теми ночами, трудясь при свете свечи, я написал строки, которые позже станут известны в качестве песни «Io di notte» («Я в ночи»), увидевшей свет в 1966 году.

На первый взгляд может показаться, что эта песня о любви, но на самом деле это песнь одиночества. В ней – воспоминания о матери, море, родной земле. Написанная без сожаления, она, не скрою, несет в себе груз меланхолии и ностальгии. Меня никогда не покидала светлая грусть, обращенная к прошлому – иначе я бы превратился в бездушную каменную статую. Другое дело, что я никогда ей особенно не внимал.

На что я только не шел в Милане, чтобы выжить. Куда только не устраивался на работу – и чернорабочим, и каменщиком, и маляром, и официантом, и пиццайоло[23], и даже сталеваром на металлургическом производстве.

Одно было неизменно: я исполнял свою партию соло, во всех смыслах. Противостоя целому городу, я не встречал и души, с кем бы мог перемолвиться словом. Не уповая и на толику поддержки, я мог расчитывать только на собственные силы.

Позднее я встречал людей, которые протягивали мне руку помощи, но были и иные – они держали меня на расстоянии длиной с диалект, на котором я тогда говорил. «Эй, ты, тирун

Как я уже отмечал, месяц я жил в неоштукатуренной комнате на стройке Джамбеллино, работая маляром. Однако денег мне не платили. Я жил на те деньги, которые мне дала мать, но эта небольшая сумма становилась все меньше и меньше.

А еще я испытал голод. Можете поверить, я знаю, что значит это слово. Один знаменательный случай наглядно доказывает сложное положение, в котором я оказался. Как-то раз я отправился за провизией в универмаг и на одном из стендов заметил мясные консервы известного в те годы производителя, которые стоили 200 лир. По той же цене рядом располагались другие банки, но гораздо большего размера. «Ананас», – прочитал я на этикетке одной из них. Это слово я видел впервые в жизни и решил, что в банке – мясные консервы, но менее известного бренда, и поэтому стоили дешевле. Купив банку с надписью «Ананас» и открыв ее, я тут же отметил, что мясо было каким-то странным – желтым и сладким. Так всю неделю я питался ананасами с хлебом и не могу сказать, что это очень сытная пища.

За два года обучения в педагогическом училище я ни разу не слышал слово «ананас». Чему тогда нас вообще учили?

Даже испытывая страшное чувство голода, я ни разу не думал вернуться домой. Никогда. Напротив, трудности стимулировали мышление и заставляли усиленно думать. Я знал, какая жизнь ожидает меня в Челлино. В конце концов, я приехал в Милан не для того, чтобы сытно кушать.

Но проблему с питанием надо было решать, и я понял: «Почему бы мне не устроиться на работу в ресторан?» Где-где, а там я бы точно нашел, что поесть – хотя бы остатки блюд на тарелках гостей. Я был готов к любому развитию событий. Но, устроившись в ресторан, я понял, что мне совсем необязательно доедать объедки за посетителями – официантов кормили полноценным обедом и ужином. На новой работе я даже забыл, что такое голод.

«Ferrario ex Carminati» – так назывался ресторан, куда я устроился на работу. Это местечко, находившееся перед Миланским собором, на другой стороне площади, давно закрыто – сегодня на его месте находится сетевой ресторан быстрого питания. А в тот год я наткнулся на объявление, гласящее, что заведению требуется помощник повара. «Вряд ли это сложная работа», – решил я. В нашей семье помощь в приготовлении пищи заключалась в своевременном подбрасывании дров в огонь, и в этом деле я был весьма хорош. Вскоре я понял, что круг моих обязанностей будет гораздо шире. Сперва мне пришлось раздавать листовки на улице возле заведения, затем – убираться, и только потом мне постепенно доверили приготовление пиццы. Я исполнял обязанности бармена и официанта, и, по сравнению со стройкой, новая работа меня полностью устраивала. В месяц я зарабатывал 25 тысяч лир и чаевые. Кроме того, в условия входило двухразовое питание и работа в тепле. Мне настолько нравилось в ресторане, что я не брал выходных восемь месяцев подряд, работая по 18 часов в день. На самом деле, я и понятия не имел, что имею право на отпуск. У нас дома никто и никогда не задумывался об отдыхе.

Почти всю зарплату я отправлял домой, оставляя себе 10 тысяч на оплату аренды комнаты по адресу: Лентасио 1, недалеко от Римских Ворот. Остальное предназначалось маме и папе.

Я возвращался домой пешком около часа ночи. Пока я шел, мое сознание постепенно путалось от усталости. Я удивлялся ночным звукам, которые сопровождали меня в пути, – сиренам полицейских машин, грохоту трамваев. Даже ночью город не покидало незримое движение, и, хоть улицы были пусты, меня не покидало ощущение, что Милан никогда не спит. Встречал я и девушек в откровенных нарядах, которые то и дело прогуливались по дороге туда-сюда.

Встретив их в первый раз, я решил, что они прибежали к дороге в поисках помощи после какого-то происшествия. Но затем я встречал их еще и еще, и в конце концов решил спросить о них у товарищей в ресторане. Они и объяснили мне, что эти женщины предлагают мужчинам любовь за деньги. Впервые в жизни я столкнулся с подобным явлением. Немыслимо, чтобы такое занятие процветало у нас в Челлино.

19. Горечь предательства

Я писал домой горы писем, адресуя их матери. Однажды я получил ответ от отца. «Дорогой сын, знай, что помимо мамы у тебя есть и папа…» – гласили написанные им строки. Как я вообще мог о нем позабыть? На самом деле я думал, что отец до сих пор злится на меня за то, что я оставил земледелие, но этой строчки было достаточно, чтобы понять: он принял мой выбор. Да и потом – отец высоко ценил то, что я помогаю им материально, отправляя заработанное домой, и для него это значило даже больше, чем моя помощь в поле.

В письмах домой я не упоминал, что работаю официантом. Можно было представить реакцию родителей.

В их понимании обслуживать столы полагалось только женщинам, да и в целом такая работа, по их мнению, не выглядела респектабельно.

В те времена жители Юга приравнивали официанта к слуге. Мне было бы неловко, если бы мама и папа узнали всю правду.

Поэтому я решил немного слукавить, написав родителям, что «работаю в муниципалитете Милана». Я почти не лгал, поскольку дествительно работал на территории городского округа Милана. Мама осталась довольна.

Однако вскоре ее постигло очередное разочарование. Однажды, когда я раздавал листовки у входа в ресторан, ко мне подошел Микеле Спина – земляк из Челлино.

– Альба! Это ты? – увидев меня, воскликнул он.

Мы поздоровались, он рассказал, что живет в Милане и как раз собирается домой, навестить семью. Я решил воспользоваться случаем и попросил передать моей маме 5 тысяч лир. Надо ли говорить, что этих денег мама так и не увидела. Более того, по прибытии в Челлино Микеле растрезвонил всем деревенским, что я работаю вовсе не в муниципалитете, как все думали, а в ресторане.

Родители получили двойной удар. В 1961 году 5 тысяч лир были приличной суммой. Но хуже всего не то, что парень забрал себе деньги – он просто обвел меня вокруг пальца. Вскоре я получил от мамы письмо, в котором она требовала объяснений, и мне пришлось объясняться, пытаясь снова сгладить действительность. Я попытался убедить ее

Теперь позвольте мне небольшое отступление. Я где-то читал, что «Самое печальное в предательстве это то, что оно никогда не исходит от врагов». Тот тип, забравший деньги, предназначенные моей матери, воспользовался доверием. Он стал первым из длинного списка людей, которые неожиданно от меня отвернулись, тогда как ради них я готов чуть ли не броситься в огонь.

Подобные удары судьбы поначалу причиняют нестерпимую боль, но со временем, в той или иной степени, ты привыкаешь и к этому. Я бы сравнил это с работой в поле – первое время, используя мотыгу, на руках появляются волдыри, кожа трескается, и вскоре на месте раны появляется мозоль, а кожа в этом месте становится более грубой. То же происходит и с душой – уроки, которые преподает предательство, заставляют ее обрастать толстой кожей.

Вспоминаю, как в восьмидесятых родственник украл у меня деньги, вырученные с аренды, – в то время я сдавал несколько квартир в своем имении американским военным с базы НАТО. Я не хочу называть его имени, но отмечу, что считал его чуть ли не сыном, поскольку содействовал ему в образовании, принимал участие в его воспитании и взял с собой на работу в Милан. Его отличал мятежный характер – он постоянно то уходил, то возвращался, но я всегда принимал его обратно. Узнав, что он украл деньги, я простил его, но, как оказалось, прощение для него ничего не значило.

Вскоре он заявил, что хочет вычеркнуть меня из жизни. Я пообещал больше не беспокоить его, но боль, которую он мне причинил, вряд ли смогу забыть.

Горечи предательства под силу сокрушить человека. Мы часто судим людей по себе, поскольку воспринимаем мир исходя из собственного опыта. И если вы сами не способны на подлость, тем более совершить ее, походя или без всякой на той причины, то легко можете быть застигнуты врасплох куда более сметливым оппонентом.

Могу признаться, что во мне иссякло желание быть «чересчур хорошим». ОМои поступки всегда были продиктованы добротой и скромностью, но некоторые ошибки вынудили стать осмотрительнее. И даже если с годами я и избавился от чрезмерной наивности, ни в коем случае не стал циником. Осторожным и внимательным – да. Циничным – нет.

На протяжении жизни меня всегда отличала исключительная доброта. Я принимаю это как данность и не хочу показаться хвастуном – это качество досталось мне от мамы и папы.

Помню, мы шли работать в массерию Уджо, проходя мимо обшарпанного дома, где жила очень бедная семья. Из дверей выходили дети, одетые в тряпки. Увидев их, мама останавилась, достала предназначавшийся нам хлеб и угостила детвору половинкой. Завидев ее, эти малыши всегда стремглав бежали к ней.

Подобные поступки, исполненные человечности, отпечатались в моей памяти, и я старался следовать им всю жизнь.

Я рад, что имею возможность делиться добром, и всегда счастлив, когда мне удается сделать нечто хорошее. При этом я никогда не кичусь этим и стараюсь не афишировать.

Как сказано в Евангелии от Матфея: «… когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая. И Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф. 6:3–4)[25].

В такие моменты я будто слышу внутри себя голос. «Ты все сделал правильно!» – говорит он, и тогда в памяти всплывают образы мамы и тех детей.

Если, не имея ничего за душой, она находила возможность им помочь, то сколько же могу сделать я, обладая всем, чем только можно?

Я старался помогать многим – в том числе одалживая средства, которые нередко мне не возвращали. Иногда эти люди становились моими врагами, демонстрируя ко мне открытую неприязнь. Замечено, что иногда стоит только помочь человеку, как вскоре он начинает проявлять к тебе нетерпимость, словно за руку помощи, которую ты ему подал.

Возможно, принимая помощь, человек чувствует свою уязвимость и не желает выглядеть нуждающимся… У этого феномена даже есть свое название, «синдром умаления благодетеля». Не вижу ничего плохого в том, чтобы просить о помощи – иногда это необходимо. Сталкиваясь с неблагодарностью, я старался отпустить ситуацию и не держать зла. «На все воля свыше…» – утешал я себя в такие моменты, и высшая воля не заставляла себя долго ждать.

Вернемся к моей жизни в Милане. Как-то вечером, работая в ресторане, я резал моцареллу и серьезно повредил себе палец. Узнав об этом, владельцы заведения решили отправить меня восстановиться, дав добро на двухнедельную поездку в Челлино. Да еще и с сохранением заработной платы! Я не мог в это поверить!

Позже я узнал, что это не было жестом доброй воли, поскольку меня приняли на работу без оформления трудовой книжки и страховки. Мог ли я заметить подвох, если именно так трудились люди на моем родном Юге?

Как бы там ни было, я очень обрадовался возможности повидаться с родными. Мама сияла от счастья, решив, что я больше не покину Челлино. Многие мои земляки уезжали, скажем, в Германию, но, устав бороться с ежедневной тоской по дому, спустя пару месяцев возвращались обратно. Мне пришлось тактично объяснить ей, что мой путь к мечте только начался.

20. Рабчонок взбунтовался

То время, что я работал официантом, можно сравнить с обучением в университете, а именно на кафедре философии и психологии. Жители Челлино походили друг на друга – носили похожую одежду, выполняли одну и ту же работу и имели схожие взгляды на жизнь, повторяя слова, подслушанные у другого. Мне было скучно общаться со своими сверстниками, поскольку я уже заранее знал не только что они скажут по тому или иному вопросу, но и слова, которые будут использовать. Все было очевидно.

Работая в ресторане, мне приходилось иметь дело с самыми разными людьми. Именно там, казалось, сгущались краски, присущие Милану, городу контрастов и вселенной различий. В зависимости от времени суток мне приходилось иметь дело с самыми разношерстными персонажами – мужчинами и женщинами, молодежью и стариками, образованными и неграмотными, богатыми и не очень. У каждого из них был уникальный голос, мнение и способ существования. Днем нашими гостями были студенты, рабочие, служащие, а с наступлением ночи контингент посетителей резко менялся на проституток, бандитов, пьяниц и представителей преступного мира. Когда я работал официантом, суровая действительность мира людей разворачивалась передо мной на все 360 градусов.

Я следил за происходящим, слушал людей, а затем – размышлял, ни на минуту не прерывая процесс обучения жизни. Главным образом,

Иногда мне кажется, что если бы не карьера певца, я вполне мог бы стать преподавателем психологии или философии в университете. Возможно, в моей ДНК навсегда осталась жажда к познанию окружающего мира и внутренней сути человека, – раз уж я родился в месте, которое некогда было частью Великой Греции.

Временами мне приходилось напоминать о причинах, по которым меня стоило уважать, и не столько клиентам, сколько коллегам.

Двое из них, Пьеро и Ренато, регулярно надо мной потешались. Наш ресторан находился в двухэтажном здании, и мне постоянно приходилось бегать вверх-вниз. Иногда, надрываясь, я замечал, как они сидели и курили, за глаза отпуская шуточки в мой адрес. Они издевались над южанином, который в их глазах непременно должен был оказаться невежественным и недалеким.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стало прозвище «рабчонок[26]», которым они меня наградили. Я рассвирепел, словно тигр, и, переполняемый злостью, швырнул несколько стульев, крича от ярости. Во мне вспыхнул гнев – совсем как в детстве, когда я давал отпор деревенским ребятам. В ссору пришлось вмешаться синьоре Негри, хозяйке заведения. «Вы все южане такие, всегда на все остро реагируете!» – отчитала она меня.

– Да, мы такие! – ответил я, высоко подняв голову, считая своим долгом не терпеть оскорблений, работая, не покладая рук. Этим все и закончилось – а те двое оставили меня в покое.

Спустя годы, уже добившись успеха, я снова встретил Ренато. Он пришел ко мне на концерт в качестве зрителя, а после выступления захотел со мной поболтать.

– Альбано, ты меня помнишь? – спросил он.

– Твое подлое лицо сложно забыть, – ответил я.

Ему стало стыдно.

– Альба, мы были так молоды… – тихо произнес он и извинился.

Но, даже работая, я не забросил гитару. Желание петь горело во мне с прежней силой – даже не так, оно буквально распирало мое сердце. Несмотря на сильную занятость, каждую свободную минуту я посвящал музыке.

На верхнем этаже ресторана находился ночной клуб, где по вечерам выступал музыкальный коллектив. Заглядывая к ним, я наблюдал за танцующими людьми и воспринимал происходящее как чудо. Вскоре я подружился с Марчелло, лидером группы, и в иные вечера он позволял мне выступать с ними на сцене, а мой голос поражал даже музыкантов.

Уволившись из «Ferrario», я устроился на работу в «Ristorante Bar Commercio», совсем рядом с Собором. Спустя какое-то время я снова сменил работу – на сей раз меня приняли в ресторан «Al Dollaro» на улице Паоло да Каннобио. Здесь я не только увеличил доходы, но и встретил любовь.

Ее звали Маринелла. Она была милой блондинкой с голубыми глазами. Девушка приходилась племянницей владельцу ресторана, поэтому наша история сразу же породила сплетни. Хуже всего отреагировал сын директора, тосканец Роберто. Он тоже был влюблен в Маринеллу и видел во мне соперника.

«Вы, южане, приезжаете к нам в Милан, крадете рабочие места, а заодно и наших женщин!» – однажды заявил мне Роберто.

Каким-то чудом я сдержался и не ответил ему должным образом, должно быть, не желая навредить Маринелле. Однако это не значит, что его слова прошли мимо моих ушей. Я не понаслышке знал о лишениях, страданиях и трудностях, с которыми сталкивались мигранты. Не от хорошей жизни мы покидали родные места и оставляли семьи.

В тот раз я лишь поднял голову и гордо ответил: «С завтрашнего дня ты меня больше не увидишь! Но однажды я вернусь, и ты будешь обслуживать меня за столом!»

В ответ он лишь рассмеялся. Однако несколько лет спустя, в 1967 году, когда мы с друзьями снова появились в ресторане, ему уже было не до смеха. На тот момент я уже приобрел известность. Увидев меня, посетители ресторана вставали из-за столов, чтобы получить автограф. Вскоре я заметил Роберто: «Что сегодня в меню? Чем ты нас угостишь?» – подозвал я его с вопросом.

Пару мгновений я наслаждался победой, затем улыбнулся, пожал ему руку и пригласил к нам за стол.

Оставив ресторанный бизнес, я устроился рабочим на сборочной линии «Innocenti»[27]. Параллельно я почти без перерыва писал песни. Город вдохновлял меня разнообразием, противоречиями и слабостями. Словно огромный, мощный и сильный исполин, Милан тщательно скрывал уязвимые места, хранящие в себе проблески хрупкой человечности и жизнелюбия.

При мыслях о Милане в моей голове первым делом всплывает образ старика, который жил на скамейке на площади Рисорджименто. Лавочка служила ему домом, а стоящее рядом дерево – крышей. На тот момент я еще ничего не знал о тех, кого парижане зовут «клошарами»[28], или «барбони» – на итальянский лад. Сегодня их называют просто – «бездомные», что, на мой взгляд, звучит более любезно. Лицо старика украшали рыжая борода и нос картошкой. Я чувствовал смущение от одного только его вида, видя в нем свидетеля обратной стороны великого Милана. Рыжебородый дедушка являл собой нечто, что было мне по тем временам недоступно. Что привело его на обочину жизни? Что вынуждало остаться на ней? Возможно, мне следовало понять его внутренний мир, но, как ни странно, я испытывал к нему необъяснимо теплые чувства и из уважения не хотел лезть в душу. Я даже посвятил ему песню – и ума не приложу, почему так и не записал ее для альбома.

21. Механик из «Клана»

Причастность к Клану Челентано – предмет моей особой гордости. Я всегда испытывал глубокое уважение к Адриано. Он не только перевернул правила итальянской поп-музыки, но и привез нам зарубежный рок. Но больше всего меня восхищала его серьезность и самоотверженность, сродни религиозности.

Проработав с «Кланом» всего два года, я едва ли смог хоть раз поговорить с Челентано.

Мы пересекались исключительно во время выступлений, но как много я из них почерпнул! Адриано стал моим косвенным учителем, и в большой степени именно у него я научился принципам нашей профессии, которыми руководствуюсь уже почти шестьдесят лет. С исключительной радостью я могу во всеуслышание признаться: «Адриано сыграл важнейшую роль в моей жизни!»

Работая в сборочном цеху, я продолжал петь и записываться для участия во всех песенных конкурсах, какие только находил. В одном из них, который проходил в театре при часовне на виа Казоретто, я занял третье место. То же место на пьедестале я занял и на Фестивале эстрадной музыки в Театро Каркано, что на Корсо ди Порта Романа. Набираясь сценического опыта, я жил на

Скоро, в 1964 году, я узнал, что Клан Челентано ищет новые голоса. Адриано был «Мессией» популярной музыки, вокруг которого вращались такие имена, как Рикки Джанко, группа I Ribelli, Дон Баки, Ико Черутти, Пиладе, Джино Сантерколе, Клем Сакко. Одна только мысль о приближении к этому кругу приводила меня в волнение. Я решил пройти прослушивание, где представил песню «Io di note». Комиссия пришла в восторг и дала добро на ее запись, хоть и поручив ее исполнение Роберте Маццони. Я нисколько не расстроился, ведь самое главное, что меня приняли в «Клан»! Так я заключил первый контракт со звукозаписывающей компанией. Мне предложили запись с «Fantasy» – лейблом, основанным Мики Дель Прете, Пино Массарой и Сандро Челентано, братом Адриано.

Мой контракт с «Кланом» совпал с кризисом в автомобилестроении.

В «Innocenti» меня перевели на трехдневную рабочую неделю[29], и все остальное время я мог посвящать музыке.

Вместе с артистами «Клана» мы начали гастролировать. Объехав всю страну от севера до юга, мы выступали на площадях и в деревенских часовнях. Вашему покорному слуге удалось пять или шесть раз выступить на разогреве у самого Челентано, а когда мы поехали в швейцарский Базель, я впервые побывал за границей. Казалось, что я пересек океан, а не Альпы. Я уж молчу о сливочном масле с джемом на завтрак в отеле. «Это страна чудес», – подумал я.

В ноябре 1964 года вышла моя первая пластинка. Это пробудило во мне невероятные эмоции, которые трудно поддаются описанию. В моих руках было воплощение мечты, и я не мог в это поверить.

Дело было так. В «Клане» мне дали разучить две американские песни – «Across the Street», написанную Джином Питни и исполненную великим Рэем Питерсоном[30], и невероятную блюзовую «Man’s Temptations» группы Temptations. Разучить песню – значит научиться ее петь, а я ни слова не знал по-английски. Но ни минуты не отчаиваясь, несколько дней я посвятил изучению произношения, звуков и пауз, пока не отточил исполнение до идеала – нелегкая задача, особенно для песни из репертуара Temptations, жесткого блюза, исполняемого со всей потрясающей мощью «черных» голосов. Зайдя в студию, я спел блюз так, словно жевал его всю жизнь – никто не мог поверить, что мне это удалось.

Вскоре я получил песню на итальянском, а уже спустя неделю мы записали пластинку. С одной стороны находилась песня Джина Питни «La strada», слова к которой написал Могол. На обороте была помещена песня «Devo dirti di no» от Temptations. На задней стороне конверта, подготовленного лейблом «Fantasy», находился такой текст: «Редкий случай, чтобы певец в своем дебютном альбоме смог выразить собственную индивидуальность без опоры на опыт действующих звезд сцены. Мы уверены, что новый голос Аль Бано способен по-новому передать атмосферу чернокожих исполнителей». Аранжировку треков делал Детто Мариано, который по условиям контракта с «Кланом» подписывался как Виктор Дель Дука.

Благодаря «Клану» у меня появились первые профессиональные фотографии. Меня распирало от гордости. «Я Аль Бано, один из “Клана”!» – с этими словами я по вечерам раздавал снимки, чувствуя себя одним из рыцарей короля Артура, допущенных к знаменитому Круглому столу. Стоило публике услышать слово «Клан», как они тут же воспринимали меня как героя.

Я чувствовал себя сеятелем. Раздавая снимки, мне казалось, я сею зерна в надежде однажды собрать урожай. Перед глазами возникал образ отца, засеивающего поле. Я никогда не забуду его движения, в которых ощущал особый ритм, ровный шаг в постоянном движении. Я занимался тем же самым и потому не мог не рассчитывать на хороший результат.

Именно тогда я написал песню «Il mondo dei poveri» («Мир бедняков»), которая и по сей день мне особенно дорога. Она идеально описывала мое внутреннее состояние, став своего рода манифестом. В ней мне удалось сравнить две реальности, с которыми я непосредственно столкнулся – деревенской и городской жизнью.

Жители Челлино не знали социального неравенства – материальное положение у всех было примерно одинаковым. Недостаток средств мы сполна компенсировали взаимопомощью и привычкой делиться друг с другом человеческим теплом. Тогда как в Милане разделение на богатых и бедных было особенно очевидно: обеспеченные жители резко контрастировали с бедняками – такими, как бездомный с площади Рисорджименто. Так как я всегда помнил, кто я и откуда вышел, то с легкостью смог ощутить социальную несправедливость и определиться, на чьей стороне в этом противостоянии.

Не было ни дня, в который я бы забыл, что я вышел из «мира бедняков». Я заработал достаточно средств собственным трудом, но не стал богачом – имею в виду, что не имел привычки хранить деньги и не тратил их на удовольствия лишь потому, что у меня есть такая возможность. Напротив, я всегда вкладывался в новое дело, создавая рабочие места для тех, кто в этом нуждался.

22. Время сменить обстановку

Мой дебют перед большой аудиторией состоялся через несколько месяцев. На миланском велодроме «Вигорелли» вместе с другими артистами «Клана» я выступал перед бушующим морем из 20 тысяч зрителей, которые без остановки кричали и аплодировали. Перед самым выходом на сцену я услышал, как ведущий объявляет меня: «Новое открытие Клана Челентано: Аль Бано!» Это был настолько волнительный момент, что меня вырвало. Но стоило мне выйти, как волнение сошло на нет, и я смог полностью отдаться вокалу. А как только номер закончился, меня вырвало снова. Так и состоялось мое боевое крещение.

Я уже говорил, что считаю Адриано Челентано своим учителем, хоть за то время, что я провел под крылом «Клана», мы практически не пересекались. Тем не менее, его присутствие всегда ощущалось. В те редкие встречи, что у нас происходили, он неизменно тепло меня приветствовал, но поскольку я испытывал особый трепет перед его гением, то, как правило, старался наблюдать за ним издалека.

Но уже скоро я заметил, как некоторые из окружения Челентано ведут себя, когда его нет рядом. «Адриано, браво, ты великолепен!» – кричали они после концерта. Но стоило ему уйти, перешептывались: «Как же он фальшивил сегодня…» или того похуже.

Они вели себя так подло и лживо, что мне волей-неволей хотелось от них дистанцироваться. С другой стороны, нельзя исключать, что о таком лицемерии знал и сам Адриано – и вполне возможно именно потому что мне претило подобное, всегда старался оказать мне уважение и особое расположение. Не так давно мне представилась подходящая

– Клаудия, мы организуем концерт, который будет транслироваться на ТВ. Как думаешь, Адриано сможет выйти на связь в прямом эфире? – спросил я ее.

– Я перезвоню тебе минут через двадцать… – ответила Клаудия.

Я не питал иллюзий. Много лет Челентано не выступал по телевидению и не появлялся на публике. Признаюсь, я был уверен в отрицательном ответе.

Ровно через двадцать минут раздался телефонный звонок.

– Как ты думаешь, что он ответил?

– Он отказался…

– Ошибаешься! Он согласился!

Я не мог поверить своим ушам. Уму непостижимо! Адриано Челентано сказал мне «Да»!

Меня всегда безмерно восхищал и его талант, и его отношение к делу. Казалось, что Адриано работает на пределе, но каждый раз он словно прыгал выше своей головы. Согласие выйти на связь во время моего юбилейного концерта было невероятным актом любви и уважения ко мне. И я никогда не забуду это.

Мой первый альбомLa strada/Devo dirti di noразошелся тиражом в 5 тысяч экземпляров – колоссальные цифры для новичка. Пино Массара, продюсировавший меня в «Клане», человек ясного ума, посоветовал мне сменить обстановку и подписать контракт с другой звукозаписывающей компанией, где смогут лучше раскрыть мои певческие способности.

Я последовал его рекомендации и обратился в EMI[31]. Именно на этом лейбле вышел мой первый хит, благодаря которому я, словно ракета, взлетел на музыкальный Олимп.

Так Пино Массара, важнейшая фигура в творческом мире Италии, сыграл огромную роль в моей карьере, и я никогда не смогу отблагодарить его в достаточной мере. Композитор, музыкант, дирижер оркестра, Массара прекрасно разбирался в музыке. Вместе с Сандро Челентано он основал продюсерскую компанию «CM», миссия которой заключалась в помощи начинающим артистам, и именно в этом качестве Пино дал мне этот важный совет.

Вспоминая «Клан», я должен сказать добрые слова об еще одном замечательном человеке, Детто Мариано, моем наставнике, учителе и, можно сказать, творческом крестном отце. В 2020 году жизнь этого прекрасного музыканта унес проклятый коронавирус. Работавший аранжировщиком в «Клане», он стал моим близким другом, которого я любил как брата, и думаю, что обязан ему за очень многое в моей карьере.

Детто обрел дзен и видел жизнь не так, как другие. Будучи спокойным и вдумчивым, он всегда серьезно подходил как к работе, так и к жизни. Я никогда не замечал в его поступках хоть толику безрассудства. Для молодого человека вроде меня, который все время рвался вперед, общение с Детто было как маслом по сердцу. Конечно, я следовал заветам отца, мудрого крестьянина, но в городских джунглях и песенном мире они были почти невыполнимы, и тогда Детто Мариано стал для меня маяком, за которым можно следовать. Он давал мне советы, объяснял, как себя вести, что и как говорить, даже какие жесты использовать. Однажды Детто сказал: «Я тебя понимаю, ведь, как и ты, вышел из бедной семьи», и дистанция между нами окончательно сократилась.

Детто Мариано взял меня с собой в Сан-Ремо на мероприятие, где в надежде заявить о себе выступали молодые исполнители. Там я встретил невероятного персонажа, похожего на бродягу. В очках и с длинной бородой, он сидел у входа в театр в каких-то тряпках и выпрашивал милостыню. Чуть позже я увидел его на сцене. Меня поразили его голос и манера исполнения, звучавшая в совершенно новом стиле. Песня называлась «Pafff… bum!», а «оборванца» звали Лучо Далла[32]. Уже тогда он умел блестяще эпатировать публику.

Примерно в это же вемя меня пригласили сыграть на разогреве у Rolling Stones во время их тура по Италии. Почему они удостоили меня такой чести? Думаю, потому что я считался наиболее интересным новичком местной сцены. Легендарная британская группа выступала в Болонье, Риме, Генуе, завершая турне в Милане. После концертов поклонники выстраивались в очередь не только за автографами Мика Джаггера и компании, но и ждали меня. Среди моих персональных поклонников, помимо молодежи, значились Ренцо Арборе[33], Джанни Бонкомпаньи и Джина Лоллобриджида. Они были в восторге от того, что я делал.

23. Солнце внутри меня

«О, море, о, солнце, о, ветер!» – гласит знаменитая присказка о моей малой родине Саленто, земле, которая сочетает в себе основные стихии – воду, воздух и огонь. Я словно родился в кузнице, где пылает огонь, меха раздувают пламя, а вода закаляет сталь.

Я родился под солнцем, которое скручивает стволы олив, превращает горячие камни в пыль, дает силу виноградной лозе. Именно Солнце стало свидетелем моего первого большого успеха – так распорядилась сама судьба.

Вышедшая в 1967 году мощная и энергичная песня «Nel sole» сделала меня известным. Идеально раскрывая диапазон моего голоса, она стала моей визитной карточкой на шесть десятилетий. «Певец под Солнцем», – так окрестили меня журналисты.

1967-й стал для меня самым прекрасным и волшебным – годом, когда все началось. Новый год я открыл участием в телевизионном шоу «Settevoci» («Семь голосов»). Пино Массара представил меня Пиппо Баудо, ведущему, который и прославился благодаря этой программе.

Программа представляла собой соревнование вокалистов. Они выступали перед публикой, а та, в свою очередь, голосовала аплодисментами за победителя. Уже в первый вечер я одержал победу с песней «Io di note», на которую очень рассчитывал – в свое время она настолько понравилась «Клану», что ее дали записать начинающей талантливой артистке Роберте Маццони. Хоть она и прекрасно справилась с задачей, запись не возымела успеха, и в рамках шоу я спел «Io di note» в новой блюзовой аранжировке. Зрители буквально сошли с ума.

Четыре недели подряд я занимал первое место в шоу. Теперь меня знала вся Италия. После четвертого выпуска мне пришлось покинуть программу. Нет, я не проиграл. Просто у меня закончился репертуар. К тому времени я выпустил всего два сингла[34], то есть четыре песни. Но они принесли мне оглушительный успех.

Тем временем в Челлино-Сан-Марко происходило нечто из ряда вон выходящее. Мои земляки сгорали от любопытства. Их переполняла смесь восхищения и недоумения. Толпа народу беспрерывно приходила в дом родителей, не оглядываясь на время суток, чтобы посудачить обо мне.

Но после выхода «Nel sole» и у папы не осталось никаких сомнений. За несколько месяцев из малоизвестного певца со скромными перспективами я превратился в звезду мировой эстрады. Песня совершила прорыв, возглавив национальные хит-парады, став популярной даже за границей. К концу 1967 года мы продали более миллиона пластинок.

Я написал песню «Nel sole» на основе двух других. Мой учитель, Пино Массара, был автором прекрасной идеи соединить их в одну и получить цельное произведение. Благодаря тексту Вито Паллавичини, одного из величайших авторов всех времен, у нас получилась уникальная и захватывающая композиция. Стоило включить ее, как слушатель переносился в особый мир, исполненный чувств, мечтаний и надежд. Каждый находил в «Nel sole» что-то свое. Песня затрагивала разные струны души – одни предавались ностальгии, другие думали о любви, иные об одиночестве или удаче, о переменах, а кто-то вдавался в глубокие размышления. Первая часть песни повествует о ночи, грусти, желании вырваться из тьмы, а затем, с припева, появляется свет, солнце и стремление к лучшему.

Я исполнял ее изо всех сил, всем сердцем, извлекая из себя все, что принес в жертву, желая доказать свою ценность. Это очень честная, кристально чистая песня, в которой я говорил о себе, а публика приняла и ее, и меня.

Вскоре я получил первый чек от EMI с гонораром. Восемь миллионов лир! Годовой доход моей семьи до вычетов составлял 800 тысяч. Я отправил чек папе, который смог купить трактор и больше не нуждался в обществе мула для работы в поле.

Когда я уехал в Милан, об этом узнал каждый житель нашей деревни. Прознала и моя тетушка Джина, которая скептически морщила нос: «Ну и что, что он в Милане? Ничего он там не добьется, и придется бедолаге бродить по улице с попугаем в клетке, прося милостыню!» – говорила она.

Жаль, конечно, что мне пришлось пойти наперекор надеждам моей тетушки, но жизнь повернулась иначе, и реальность значительно отличалась от ее пророчеств.

24. Большие перемены

Успех песни буквально окрылил меня. Я начал путешествовать по миру, и уже в мае 1967 года состоялся мой первый авиаперелет. Компанию в самолете мне составил великий джазовый музыкант Энрико Интра.

Я отправился на Мальту, где проходил местный песенный фестиваль, и «Nel sole» с «Io di notte» получили первые призы. Отмечу, что впервые оказавшись среди облаков, я явно переживал. В моих глазах одновременно читались изумление и страх. Полет нельзя было назвать удачным, поскольку наш самолет попал в зону турбулентности. Пассажиров то и дело трясло, а мне пришлось сходу приступить к практике обучения владения страхом. Что еще хуже, сидящий рядом Энрико Интра вечно повторял взовлнованным голосом: «Так-так… дела плохи… Боюсь, все кончится очень скверно…» Самолет трясло, а он все не умолкал, и мне, слушая его, приходилось бороться с нарастающей тревогой. Я никак не мог понять – серьезно ли он боится или попросту подшучивает надо мной? Так или иначе, я изрядно перетрухал и с облегчением выдохнул, когда мы наконец приземлились.

Маленькие белые домишки Мальты, каменные стены и пейзажи с оливковыми деревьями напомнили мне родную Апулию. Но я даже не предполагал, что на острове левостороннее движение, как в Англии. «Осторожно! Ты едешь по левой стороне дороги!» – закричал я в ужасе, едва заметив, что водитель едет не так, как я привык. К счастью, он терпеливо объяснил мне местные правила дорожного движения.

Несмотря на первый, не совсем удачный полет, усугубленный причитаниями Интры, я продолжил спокойно пользоваться услугами авиакомпаний. За свою жизнь я совершил тысячи и тысячи перелетов. Я побывал на всех континентах, а открывая для себя новую страну, испытываю подлинную радость. Недавно я впервые побывал в Монголии. Удивительное место! Там проживает три миллиона человек, из которых полтора – в ее столице Улан-Баторе. Кроме того, в Монголии водится 80 миллионов животных, в том числе великое множество лошадей, яков, овец и коз. Раньше я и понятия не имел, что лучший в мире кашемир производят в Монголии! Я выступал с концертом для важнейшего местного производителя этой драгоценной шерсти. Кроме того, здесь я познакомился с итальянским послом Джованной Пиккарретой, с радостью обнаружив, что она, как и я, родом из Апулии.

Однако вернемся к волшебному 1967 году, когда я буквально жил в сказочном вихре. В тот год я выиграл почти все конкурсы итальянской эстрады, в которых принимал участие. Почти, но не все – на Международном фестивале популярной музыки в Венеции я занял второе место и получил серебряную гондолу. Среди новых артистов выступал и Клаудио Липпи. Говорят, услышав мой голос, он сказал: «Похоже, моей певческой карьере конец».

Меня приглашали на самые важные телевизионные программы Европы и США. Люди выкрикивали мое имя, выстраивались в очередь за автографом, а на адрес звукозаписывающей компании ежедневно поступали сотни писем, адресованных мне.

После успеха «Nel sole» я отметил, как вокруг меня возникает все больше и больше девушек. Что греха таить, раньше я не мог похвастать такой популярностью у противоположного пола. Возможно, из-за моей природной застенчивости, или, быть может, я попросту никого из них не интересовал. Будучи подростком в Челлино, мне в разное время нравились две или три девушки. Плевое дело – просто подойти и познакомиться! Но все три мне отказали. Все изменилось, когда ко мне пришла известность.

Годом ранее, после записи «La strada» и «Io di note», мне уже удалось немного погреться в первых лучах славы. Я приехал в родной городок дать небольшой концерт на площади, а у сцены увидел девушек, которые не так давно и знать обо мне ничего не хотели, с цветами в руках. Вместо радости я испытал раздражение. Как так? Я остался прежним, с теми же самыми мыслями, любимыми книгами и семьей. Почему до того, как стать знаменитым, во мне, по их мнению, чего-то не хватало, а теперь я вдруг стал хорош? Я отказывался принимать подобное лицемерие.

Во время этого концерта я заметил еще одну перемену. Выступая, я повернул голову направо, ожидая увидеть небольшую церквушку святого Иоанна, куда в детстве нас водили на занятия воскресной школы, однако ее там не было. На

Что с ней случилось? Мне сказали, что ее продали. Но как возможно продать церковь? Мне стало очень грустно. Будто часть моего детства пустили с молотка.

Успех «Nel sole» оказался выше моих ожиданий – и это значило, что пришло время выполнять обещания.

Работая в деревне, каждый день направляясь к полям, я обращался с молитвой к Деве Марии. «Дорогая Мадонна, если я добьюсь успеха, то построю церковь в Твою честь!» – так звучало мое обещание. После триумфа моей песни я отправился к владельцу земли, где стояла придорожная часовня, и предложил выкупить участок, чтобы построить церковь. Но он ответил, что не намерен его продавать.

На какое-то время мне пришлось отложить обещание. Но я ничего не забыл. Несколько лет спустя я купил массерию и, переехав туда жить, на большом участке земли построил часовню в честь Богородицы. Мне пришось изрядно поднапрячься, но я отыскал колокол и статую святого Иоанна, принадлежавшие той маленькой церквушке из моего детства. Как они угодили в чулан ризничего по прозвищу Святой Нино? Так или иначе, я перенес их в часовню, где они находятся и по сей день.

Теперь, добившись определенной известности, мне предстояло научиться управлять успехом и жить с ним. И снова на помощь мне пришли заветы отца и его искусство быть всегда настороже. Когда живешь в сельской местности, лучше держать ушки на макушке и уметь держать эмоции. Высшее благо – жить с пониманием, что в любую минуту на тебя может обрушиться град, засуха или любое другое стихийное бедствие.

Желая сохранить достигнутое, необходимо твердо стоять на земле, оставаться скромным и предельно честным с людьми, ни на минуту не прекращая усердно работать – так я определил свои основные принципы.

Но пока я предавался размышлениям, вот-вот должна была сбыться еще одна моя мечта. Я говорю о Музыкальном фестивале в Сан-Ремо.

25. Двое в дороге

Впрочем, о моем дебюте в Сан-Ремо я расскажу чуть позже. А пока – поведаю об еще одном преимуществе свалившегося на меня успеха: отныне я мог путешествовать по миру вместе с родителями. Позже это стало нашей доброй традицией.

Куда бы я не ехал, я почти всегда брал с собой маму и папу. Мы побывали во множестве стран – от Соединенных Штатов и Канады до Мексики и Аргентины. Нам удалось побывать и в Чили, и в России, а также в Германии, Венесуэле, Испании и даже Австралии. Особое чувство радости и вместе с тем гордости вызывала у меня сама возможность поделиться с родителями шансом увидеть разные места нашей планеты, познакомиться с новыми людьми и разными культурами, зачастую совершенно непохожими на ту, к которой привыкли они, да и я сам.

Совместные поездки продолжились и после того, как я женился и обзавелся детьми. Я, жена, наши дети и родители – все мы чувствовали себя гражданами мира. Для меня ничего не было превыше семьи. И если сельская жизнь однажды оказалась мне тесной, то семейная – всегда была впору. Самый узкий круг родных по крови и духу людей – вот тот неиссякаемый источник, который всегда питал мои душу и сердце.

Два селянина – мама и папа – неизменно забавно реагировали на непривычный уклад жизни в других странах. Например, мама, всегда отличающаяся сдержаностью и тщательным контролем эмоций, ограничивалась улыбкой и парой сухих слов. Но стоило мне привезти ее в Нью-Йорк и пригласить на ужин в ресторан на вершине небоскреба, откуда открывался потрясающий вид на город, как она сказала: «Смотри, мы как будто делим трапезу с Богом…»

Она очень любила посещать зоопарки и наблюдать за экзотическими животными, например, слонами или львами.

Отец, напротив, всегда с упоением изучал новое, что нередко приводило к курьезам. Иногда он выдавал на нашем диалекте такие потешные фразы!

Когда в первые годы после успеха «Nel sole» я жил в Милане, отец приехал ко мне в гости. Выходя на улицу, он по старой деревенской привычке здоровался с каждым прохожим, после чего удивлялся, почему никто не приветствует его в ответ.

На рынке в Челлино нельзя было не поторговаться с продавцами. Папа счел, что этот подход применим и к миланским супермаркетам. Однажды он вознамерился обсудить цену в знаменитом универмаге «Rinascente» на Пьяцца-дель-Дуомо. Несмотря на то, что цены здесь были фиксированные, папа не преминул возможностью попытаться сбить их хотя бы немного.

«С вас сто лир», – сообщила ему кассир.

Отец, очевидно, счел, что это слишком дорого: «Сто лир? Пятьдесять, и баста!» – заявил он.

В Японии папа впервые попробовал саке – алкогольный напиток на основе рисового дистиллята, подогретый перед подачей. «Да это же ослиная моча!» – возмутился он. Затем на банкете в Нью-Йорке ему впервые в жизни подали икру. Он с подозрением осмотрел ее и прошептал мне: «Что это? Похоже на яйца, отложенные улиткой!» Тем же вечером ему понадобилось отлучиться в уборную. Стоя перед дверями с надписями «MEN» (мужской) и «WOMEN» (женский), он, конечно, прочитал их на свой лад. Решив, что «men» это «menne», что на нашем диалекте означает женскую грудь, а «women» – «uommene», то есть «мужчины», он, конечно же, зашел не в ту дверь. Что было дальше? Можете сами себе представить.

Во время прогулки на лимузине папа всю дорогу провел с вытаращенными от изумления глазами. «Какая машина! Да кто мы тут? Сам президент Америки что ли?!» – никак не унимался он.

Отец любил Австралию, повторяя, что на этих землях можно вырастить все что угодно. И буквально сходил с ума от любимого курорта Римини, где все лето без перерыва гремели вечеринки.

Папа обожал ходить в сауну, которую упорно называл «самба». «В самбе так хорошо!» – с любовью говорил он.

Однажды в Абано они с мамой решили посетить спа. Выйдя из сауны, он поскользнулся и упал на землю.

«Иоала! Позвони Альбано!» – крикнул он матери.

«Нет, мы не можем его беспокоить, иначе он будет волноваться…» – ответила мама, по обыкновению боясь быть слишком навязчивой

«Значит, мне суждено здесь умереть? Что ж, так и помрем!» – смирился отец.

Однажды папа выразил желание посетить Албанию, где был во время войны. На тот момент в стране установился коммунистический режим и попасть туда было непросто, но я сделал все возможное, чтобы выполнить его желание. Албанский посол в Италии Дино Баскин любезно принял меня. Во время долгой беседы он уточнил цель поездки, поскольку отец был политически неблагонадежен как член фашистской армии. Но поскольку в Албании мое творчество невероятно популярно, вероятность, что нам выдадут разрешение на поездку, была очень высока. Так

Я видел, как папа, погруженный в воспоминания, следовал по тем самым дорогам, по которым когда-то, будучи солдатом, брел пешком по грязи и с винтовкой на плече. Он словно совершил путешествие во времени – трудно представить себе ту бурю эмоций, которая, должно быть, разыгралась у него внутри. Со времен войны местность почти не изменилась. Кругом возвышались прежние каменные дома, пыльные проселочные дороги, крестьяне в полях пасли стада овец и коз. Путешествие в Албанию стало для отца пронзительным и молчаливым паломничеством в прошлое, которое он словно пережил снова. В конце пути с мокрыми от слез глазами он сказал мне: «Я не дал этой земле ни одного мертвеца…» Ему было важно напомнить мне, что во время службы он всегда стрелял вверх, чтобы точно не лишить кого-то жизни. Он этим гордился. Это позволяло ему чувствовать, что он не напрасно оказался в этом месте, и обрести душевное равновесие. А я испытывал безмерную гордость за него – отец был подлинным человеком мира.

26. Человек эпохи Возрождения

Когда-то мой близкий друг, американец, работавший на базе Военно-воздушных сил США в Сан-Вито-деи-Норманни, сказал в мой адрес замечательные поэтические слова. Желая подчеркнуть мою искреннюю увлеченность многими аспектами жизни и страсть к различным видам искусства, как во времена Лоренцо Медичи[35], он сравнил меня с творцами эпохи Возрождения.

Я писал песни и стихи. Также моей кисти принадлежат неплохие картины, многие из которых я смог продать. Кроме того, я пробовал себя в архитектуре и лично проектировал свой дом и поместье. А еще пел блюз, соул и арии настолько убедительно, что легендарный тенор Марио Дель Монако однажды признал, что мои вокальные данные могли быть востребованы в опере. Услышав мое пение, он сказал: «Я должен послушать, как ты поешь в студии. Любопытно, это действительно природный дар или тебе накрутили всяких эффектов». Это был 1968 год, и уже тогда появлялись различные технологии для модификации голоса. Маэстро и впрямь явился в студию и спустя некоторое время сказал: «Ты действительно оперный певец, сбежавший в мир поп-музыки!»

Моя любовь к опере зародилась еще в детстве. Жители Челлино хорошо знали оперный репертуар, и, как я уже говорил, моя мама часто напевала некоторые арии. Селяне знакомились с этой музыкой во время уличных фестивалей, когда на местных праздниках приглашенные оркестранты исполняли отрывки из оперных произведений, где вокальные партии заменялись инструментальными. Мы буквально росли с оперной музыкой в ушах, и был ли у меня хоть малейший шанс ее не полюбить?

Великий Эрнесто Аббате, живший на рубеже 19–20 веков, был первым, кто переложил оперную музыку для оркестра. Сейчас он покоится на кладбище Сквинцано, недалеко от Челлино. Вместе с моим дирижером, маэстро Альтеризио Паолетти, мы стараемся сохранить память о нем, чтобы его славное имя не было предано забвению.

Я хорошо помню свое первое обращение к миру оперы – песню «Mattino» «Утро», современную адаптацию знаменитой «Mattinata» Руджеро Леонкавалло[36], впервые записанной Энрико Карузо в 1904 году. Свою версию «Mattino» с текстом Вито Паллавичини я записал в 1968 году.

Музыка романсов Леонкавалло очень хорошо ложится на мой голос. Песня возымела большой успех как в Италии, так и за рубежом – особенно в Испании, где до сих пор остается одной из самых любимых композиций.

Мне посчастливилось побывать и актером – и отнюдь не эпизодического жанра. Мне доставались главные роли в фильмах, которые в семидесятые годы пользовались колоссальной популярностью.

Однако я никогда не пытался попасть в кино специально и даже никогда не думал об актерской карьере. Я оказался перед камерой совершенно случайно, все на той же волне популярности «Nel sole».

В те годы кинопродюсеры использовали безупречную схему, снимая фильмы по мотивам популярных песен. За счет хита они привлекали к картине особое внимание, а с другой стороны, делали еще известнее и саму песню. Затраты на производство таких фильмов были небольшими, зато кассовые сборы били все рекорды. В следующем десятилетии у жанра этих лент появится специальное название – «musicarelli», и он станет предтечей музыкальных клипов, опередив их возникновение примерно на 20 лет.

«Но я ведь не актер», – сказал я Джилберто Карбоне, исполнительному продюсеру «Titanus»[37], когда тот представил мне новый проект. Мои слова его нисколько не расстроили. «Какая разница! Станешь одним из них!» – заявил мне Карбоне на своем ярко выраженном неаполитанском диалекте. Его уверенность оказалась заразительной.

Как вы можете догадаться, фильм, о котором мы говорили, назывался «Nel sole». Альдо Гримальди сделал прекрасную постановку, в центре которой стоял я, а точнее моя песня. Это была прекрасная киноистория любви в старшей школе. Так, совершенно неожиданно для себя, я попал в абсолютно новый мир кино.

Невозможно отыскать слов, чтобы описать волнение, которое я испытывал, находясь рядом с такими знаменитыми актерами, как великий Франко Франки, Чиччо Инграссия, Нино Таранто, Энцо Маджо, а также совсем молодыми Лореттой Годжи, Энрико Монтесано, Карло Джордана и Винченцо Крочитти, с которым я сразу нашел общий язык. А ведь я преклонялся перед их талантом и неоднократно видел в кино. Режиссером фильма стал Альдо Гримальди, а успех превзошел самые смелые ожидания, положив начало целой серии картин, в основе которых лежали мои песни. Так с 1967 по 1970 год я снялся в шести фильмах: «Nel sole» («Под солнцем»), «L’oro del mondo» («Золото мира»), «Il ragazzo che sorride» («Улыбающийся мальчик»), «Pensando a te» («Думая о тебе»), «Il suo nome è Donna Rosa» («Ее зовут Донна Роза») и «Mezzanotte d’amore» («Полночь любви»).

Мне хотелось бы поделиться воспоминаниями о «Il ragazzo che sorride» 1969 года, но не столько о самой картине, сколько о песне, которая дорогá мне по многим причинам.

Я записал ее годом ранее, и за ее появлением стоит прекрасная история. Это, можно сказать, ода братству между народами – и, кажется, ее смысл актуален и по сей день.

Весной того года я получил заказ от телеканала «Rai» на эту песню для программы «Europa giovani» («Европа для молодых»). Стихи принадлежали перу Вито Паллавичини, а

Любопытно, что телевизионщики выбирали между мной и Джанни Моранди, годом ранее исполнявшим заглавную тему программы. Но в этот раз выбор пал на меня – думаю, они сочли, что ввиду средиземноморского происхождения я был ближе духом к музыке Теодоракиса. Справедливо, поскольку с самого детства я впитывал в себя культуру Греции, недалеко от которой находится моя Апулия, душа которой пропитана античным искусством.

Вот эта песня:

После выхода песни я поехал в Грецию, чтобы навестить Теодоракиса.

По политическим причинам он находился под домашним арестом, но это была памятная встреча.

Поэт и композитор Микис Теодоракис, покинувший этот мир в 2021 году, стал символом свободы своей страны. Всю жизнь он противостоял любого рода режимам и диктатуре, за что не раз был арестован, депортирован и подвержен пыткам.

В ответ он создавал объединения, писал музыку, поэмы и пьесы, став глашатаем культурного и политического обновления Греции.

В ночь с 20 на 21 апреля 1967 года в Греции произошел государственный переворот, положивший начало череде антикоммунистических военных правительств, известных в истории как «режим черных полковников», который продолжался вплоть до 1974 года. Теодоракиса, сразу же выступившего против хунты, объявили врагом государства, арестовали, отправили в заключение, где неоднократно пытали, а его музыку запретили. Мировая известность сохранила ему жизнь, и власти заменили смертную казнь на домашний арест.

Подобные обстоятельства значительно затруднили мой визит к этому прославленному человеку, однако моя популярность и здесь сослужила мне добрую службу.

Наша незабываемая встреча состоялась в поселке Врахати, совсем недалеко от Коринфа, в резиденции Микиса. Этот великий музыкант отнесся ко мне с обезоруживающей добротой. Помимо прочего он заявил, что не может и представить лучшего исполнителя итальянской версии его песни, чем я был глубоко польщен. До сих пор помню его улыбку, горькую, но исполненую надежды, и седую гриву волос, как у старого льва. А еще – охранников, которые патрулировали его сад. Режим поставил их следить за каждым шагом композитора. Их молчаливое присутствие порождало ощущение тревоги и нависшей угрозы, отравляя пространство чем-то жутким, если не смертельным. Страшно представить, как мой собеседник мог жить в такой атмосфере.

В конце встречи Теодоракис сделал мне подарок и тайком вручил мне запрещенную виниловую пластинку с одной из своих песен, можно сказать, контрабанду. Я поспешно спрятал ее в сумку и смог сохранить как бесценный дар, поскольку, покидая резиденцию, меня не обыскивали. Спустя пару лет итальянская певица Ива Дзаникки[38] записала песню «Un fiume amaro» с этой пластинки, которая стала настоящим хитом.

27. Влюбленный музыкант

Вернемся в 1967 год, время выхода фильма «Nel sole». Кинолента, задуманная как коммерческий проект для продвижения одноименной песни, неожиданно стала важной вехой в моей жизни. Именно на съемках этого фильма я познакомился с Роминой Пауэр – дочерью легенды Голливуда Тайрона Пауэра. Думаю, ни для кого не секрет, что эта встреча положила начало прекрасной истории любви длиной в тридцать лет.

На момент съемок Ромине было всего 16 лет, и в фильме она исполняла роль богатой девушки, возлюбленной главного героя – то есть меня.

На съемочной площадке поначалу я держался от нее подальше. Я уже читал о Ромине в газетах и счел ее легкомысленной и избалованной девицей. Мне никогда не хотелось иметь дело с кем-то подобным, поэтому наши отношения ограничивались лишь совместными сценами. Однако, узнав Ромину лучше, я открыл для себя другую сторону ее непростой личности. Ее скрытность, исключительная и неповторимая, интриговала и очаровывала меня. В перерывах на съемках Ромина просто исчезала, и никто на площадке не видел и не слышал ее до следующего дубля. Как-то раз я решил последовать за ней и увидел, что она удаляется, чтобы почитать. Иногда она вязала или писала стихи. Оставаясь наедине с собой, вдали от шума площадки, Ромина черпала внутреннюю энергию, как бы подзаряжала батарейки. На поверку она оказалась глубокомыслящей, немного меланхоличной девушкой, любящей поэзию и природу. А еще она никогда не жаловала светскую жизнь. Все это глубоко тронуло мое сердце.

Ромина меня покорила. Никогда прежде я не встречал такой девушки. Я мечтал подойти к ней, завязать разговор, но боялся получить отказ. Все-таки она была богатой наследницей, дочерью кинозвезд. Ее отец, Тайрон Пауэр, скоропостижно скончавшийся в 1958 году, когда Ромине было всего 7, был легендой, величайшим актером 1930–1940-х, а мать, Линда Кристиан, – одна из красивейших женщин киноиндустрии. «The Anatomic Bomb»[39], – такое прозвище она получила за свою фигуру. Поэтому, как бы я ни верил в себя, все равно сомневался, что Ромина может заинтересоваться итальянским музыкантом, приехавшим из крестьянского мира глубокого Юга. Но за три последних съемочных дня между нами все-таки вспыхнула любовь.

В те дни я постоянно думал о Ромине и написал песню, которая описывала мое душевное состояние. Она называется «Mirella», хотя, конечно же, была посвящена девушке с другим именем.

О нашей любви было написано и сказано немало. Мы прожили сказочные годы: родили четверых детей, путешествовали по миру, сформировали музыкальный дуэт, вошедший в историю итальянской эстрады.

Но преодолевали мы и жестокие, темные времена – жизнь не щадит никого, обрушивая удары на всех без разбора. В конце концов наша любовь иссякла, не выдержав давления и непонимания.

Обо всем этом я расскажу позже, когда мое повествование перейдет к осени – самому меланхоличному сезону моей жизни. А пока – продолжу рассказ о лете и солнце, символах самых прекрасных пережитых мною моментов.

Сейчас мои воспоминания целиком отданы молодой, волнующей, новой любви, которую я испытал, познакомившись с Роминой. Она была моим вдохновением.

Мне, влюбленному музыканту, казалось, что я держу весь мир в своих руках. Сила переполнявших меня чувств выливалась в музыку и поэзию.

Так в 1968 году родилась песня «Caro caro amore» («Дорогая любовь»):

В 1969 году была написана «Sensazione» («Чувствую»):

В том же 1969 году появилась и «Buona fortuna» («Удачи»):

А в 1979 году «Quel poco che ho» («То малое, что у меня есть»):

Эти песни – лишь немногие из тех, что родились из любви, переполнявшей мое сердце. Но даже с их помощью нельзя рассказать всю историю полностью. Они выходили из

Мы поженились 26 июля 1970 года, и эту свадьбу, сыгранную в Челлино-Сан-Марко, многие местные помнят до сих пор.

К сожалению, жизнь сложилась вопреки нашим мечтам. Едва ли мы могли вообразить, что наш союз когда-нибудь распадется. Но что мы могли поделать? Нас затягивал круговорот событий, и было бесполезно ему сопротивляться.

Мы поженились в воскресенье. При обсуждении даты церемонии с настоятелем отцом Франческо, тот заявил, что никогда не проводит таинство брака в последний день недели. Но я ответил, что это единственный возможный вариант из-за моего плотного концертного графика. И с тех пор, слава Богу, каждый мой день расписан до минуты. Только во время недавней пандемии мне пришлось остановиться, но стоило ей пойти на спад, как я ринулся в бой с удвоенной силой, словно стремясь наверстать упущенное.

Ушедшие с головой в романтику, мы с Роминой планировали простую сельскую свадьбу. Скажем, в оливковой роще под аккомпонемент цикад. Но не учли свою популярность.

За несколько лет я стал одним из самых известных и любимых в народе исполнителей, а она – актрисой, сыгравшей в более чем десятке фильмов и несущей на себе славу родителей. И хотя мы не афишировали церемонию, надеясь сохранить ее в тайне, на ней присутствовало 35 тысяч человек. Думаю, сарафанное радио запустил мой тогдашний импрессарио.

Я ни капли не преувеличиваю, говоря, что на праздник съехалась публика со всей Италии. Тысячи поклонников хотели своими глазами увидеть свадьбу богатой американской наследницы и парня из Апулии, главных героев фильма «Nel sole», судьбы которых соединялись в реальности. Сказка, становящаяся былью.

Вокруг творилось настоящее безумие. Тут и там кружили журналисты и фотографы, даже из-за рубежа, а некоторые даже взбирались на деревья для лучшего обзора. В церкви Челлино, где мы венчались, было нечем дышать – людей набилось под завязку, и даже маме Ромины не хватило места, и ей пришлось наблюдать за церемонией через крошечное окошко в куполе. Пересматривая фотографии того дня, трудно поверить, что в небольшой церквушке поместилось столько народу.

В момент, когда священник спросил меня: «Согласен ли ты взять в законные жены стоящую здесь…», голоса гостей слились в оглушительное «ДА», прогремевшее, как удар грома. Так хор из поклонников и жителей Челлино ответил на вопрос за меня.

Нас ожидали невероятные годы. Мы словно жили в мечте, ставшей явью и сотканной из любви, музыки, путешествий и богатой окружающей нас природы.

Именно Ромина предложила нам жить в Апулии, сказав, что она напоминает ей родную Калифорнию. Конечно, если бы выбор места зависел от меня, я бы выбрал Рим, Милан или Париж. Мы могли уехать куда угодно, но я вернулся в Челлино, откуда сбежал несколькими годами ранее.

Челлино образца семидесятых был обычной деревней, поэтому решение остаться здесь в некотором роде можно счесть безумным. Но ради любви я согласился с Роминой.

Покидая Челлино, я оставил и определенный образ жизни, и тип мышления, присущий селянам, но мне пришлось отступить – мной двигало желание сделать Ромину счастливой, видеть ее улыбку. Я бы и звезду с неба достал – если бы она пожелала.

За год до свадьбы, в июне 1969 года, я привез Ромину в Челлино, чтобы познакомить с семьей. Она очень понравилась папе, и даже мама, имеющая привычку изучать людей тщательно и молча, в конце концов нашла ее очаровательной, бесхитростной и искренней.

Мне хотелось показать невесте места, где я рос, поля, где работал с отцом, целый мир, нашедший отражение во многих моих песнях. Она была очарована. Лето – лучшее время для Саленто, здесь даже пыль пахнет пряностями. Ослепительный чистый свет заливает белоснежные нагретые жарким солнцем камни. Виноградные гроздья наливаются соком, зреют плоды фикидиндии, а по оливковым рощам стелится красная как ржавчина земля. Все покрыто как звуковой завесой неутомимой песней цикад, а по ночам сверчки, словно оркестр под управлением невидимого дирижера, подхватывают эстафету у лягушек из придорожных канав. Кристально чистое небо над головой разливается бесконечным океаном из звезд.

Жемчужина Саленто взялась за дело и покорила Ромину.

Однажды она увидела большой лес, ныне – сердце моего поместья, и тотчас в него влюбилась.

– Почему бы тебе его не купить? – спросила моя невеста.

Так этот лес и стал нашим семейным гнездышком.

28. Семья в окружении леса

С годами мой образ стал неразрывно связан с лесом, растущим вокруг дома, который я купил, чтобы порадовать Ромину. Отчасти я сам поспособствовал возникновению этого занятного феномена, поскольку никогда не скрывал любви к родной земле и природе, и многие фотосессии, съемки и интервью проходили именно в этой чаще, идеально подходящей для любого из подобных мероприятий.

Невероятно, но факт: пытаясь поначалу покинуть свою малую родину и дистанцироваться от происходящих там событий, со временем, хоть и не совсем по своей воле, я открыл ее заново, в конце концов осознав, что с этим местом меня связывает гораздо больше, чем я предполагал.

Ранее земли принадлежали графу Джованни Бальзамо, представителю неаполитанской знати. Эти 60 гектаров леса – последний обширный остаток некогда гигантской Оританской пущи, простирающейся в забытой ныне Земле Отранто.

К моменту покупки лес превратился в настоящие заросли мастикового дерева и иглицы, над которым возвышались мощные кроны каменных дубов и алеппских сосен. И хотя мне отчасти удалось укротить его, проложив тропы и поляны, в остальном он сохранил свою гордую и дикую личину, неизменно желающую стряхнуть с себя любое человеческое присутствие.

Желая остаться наедине со своими мыслями, я погружаюсь в глубину чащи, представляя, что я последний человек на планете.

Испытав это первобытное, животворящее чувство, я словно преображаюсь изнутри. Только здесь, среди многовековых деревьев, я ощущаю глубокую связь с самим собой, когда, с одной стороны, в моей душе просыпается тот самый мальчишка, а с другой – возникает незримая связь с предками, которые жили и трудились в этом лесу. Например, с прадедом Антонио, производившим древесный уголь во второй половине 19 века.

В те редкие дни, когда я просыпаюсь в своей постели, мне нравится ранним утром зайти в лес, пока в воздухе еще разлита влага, и пройти мимо деревьев, рассматривая их кору и представляя каждое из них моим старым другом, которого знаю и хорошо помню. Прислушиваясь к пению птиц, шуршанию листьев от ветра, звуку собственных шагов, ступающих по мягкой земле, я вдруг замечаю пробегающую по тропинке лису. Она останавливается, с любопытством изучает меня, а затем – вновь исчезает в чаще. В такие моменты я словно вижу себя, когда был

Лес всегда казался мне непостижимой тайной, полной загадок. В шелесте листвы витают истории, рассказанные старожилами нашей деревни. Именно здесь скрывались последние армейские дезертиры, отказавшиеся подчиниться Савойской династии после объединения Италии, живущие волками на этой земле. Они нападали на экипажи, пересекающие лес, грабили путешественников, а также регулярно совершали набеги на окрестные фермы.

Однажды эти бандиты встретили моего прадеда Антонио, шагающего по тропинке. Они окружили его и пригрозили: «Сейчас же пойдешь с нами за солью и табаком. А если откажешься, мы отрежем тебе уши, а потом перережем и горло!»

Прадед мгновенно осознал, что имеет дело с отчаянными людьми, для которых прикончить человека так же легко, как очистить яблоко от кожуры. После инцидента он взял за привычку обзаводиться необходимой провизией для разбойников. Вскоре односельчане заметили, что он покупает больше обычного, и принялись задавать вопросы: в его семье – прибавление? Прадед был вынужден солгать. Он заявил, что расходы увеличились, поскольку к нему неожиданно нагрянул с визитом брат и другие родственники.

Среди местных жителей ходила еще одна байка о случайной встрече в лесу бандита и крестьянина из Челлино.

– Что говорят о бандитах в этих краях? – поинтересовался разбойник.

– Будто они только и делают, что воруют и все портят, – ответил крестьянин, не имевший понятия, с кем разговаривает.

– Скажи мне, что бы ты сделал, если бы столкнулся с одним из них? – спросил бандит.

– Я бы отрезал ему ухо! – гордо ответил работник поля. – А затем хорошенько вздернул!

Услышав ответ, бандит вытащил нож и быстро, как молния, взмахнул им, отрезав несчастному ухо.

– Считай, что тебе повезло, – заявил бандит. – Но в следующий раз я ничего не обещаю…

24 июля 1961 года народное ополчение Челлино-Сан-Марко под командованием Луиджи Лупиначчи взяла в кольцо одиннадцать последних разбойников, что скрывались в лесу. Их перевезли в Бриндизи, где спустя два дня приговорили к виселице.

Эти истории вкупе со многими другими размышлениями крутились в моей голове, когда Ромина предложила выкупить этот лес. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь стану его владельцем.

Мой проницательный отец, надо сказать, пытался повлиять на меня и отговорить от покупки. Он считал безумием тратить такие деньги на лес, где в лучшем случае можно разжиться лишь дровами да грибами. «Гораздо лучше, если ты купишь несколько виноградников», – сказал он.

Рядом с лесом, в местности «Curtipitrizzi» (что на диалекте означает «Каменный двор»), стоял старый заброшенный фермерский дом, кишащий ящерицами, летучими мышами и крысами, на местном наречии известными как «zoccule». «Crapari», то есть козопасы, проходили мимо. Помимо этого я выкупил массерию и еще сорок гектаров земли. Здесь нам и предстояло свить свое гнездышко.

Хотелось бы в очередной раз обозначить безумность этого решения. В тех краях не было ни электричества, ни воды, ни телефонной связи. Но Ромина убедила меня, медленно добиваясь своего, день за днем.

Именно от нее я впервые услышал слово «экология». Меня, выросшего в крестьянской семье, покорил этот взгляд на окружающий мир. Природа, источник нашего пропитания, день ото дня могла быть добра и щедра к нам, а затем внезапно – скупа или даже враждебна. Чтобы получить от нее даже жалкие блага, мы ежедневно боролись и пытались ее укротить. Я никогда не считал окружающую среду и всех живых существ единым организмом. Интуитивно, как творческий человек, я чувствовал гармонию, но именно Ромина открыла мне глаза на столь важное понимание. Именно поэтому я никогда не видел в своем лесу символ какого-то богатства, а напротив, благодаря невесте осознал, что спас от вымирания древнюю чистоту и этот зеленый оазис. Мысль об этом всегда наполняет мое сердце чувством гордости.

Не раз я задавался вопросом, почему Ромина пожелала поселиться именно здесь, и думаю, что решение лишь отчасти было связано с ароматами и красками Апулии, которые напоминали ей о детстве, проведенном в Калифорнии. Думаю, главное это то, что именно в Челлино Ромина обрела семью. Семью, которой у нее никогда не было.

Родители Ромины развелись, когда ей было пять лет, и ей не удалось в полной мере ощутить тепло семейного очага. Что хуже – скоропостижная смерть обожаемого ею отца. Она всегда скучала по нему, ощущая важным человеком, опорой, которой, к сожалению, он смог быть совсем недолго.

В Апулии Ромина оказалась в эпицентре настоящего урагана любви – не только моей, но и родителей, моих бесчисленных тетушек, кузенов, друзей и многих других, круживших вокруг нашего дома. Покоренная нашим кланом, племенем, огромной семьей, Ромина, безусловно, покорила их в ответ. Никто не оставался равнодушен к ее доброте, спокойным манерам, улыбке. Она, наконец, стала частью чего-то большего.

29 ноября 1970 года в нашей семье случилось пополнение – на свет родилась наша дочь Иления.

В тот день я выступал в Брешии, а Ромина находилась в Риме, где мы временно квартировали, ожидая переезда в Челлино. С ней находилась моя мама. Мы почему-то решили, что ребенок появится на свет 13 декабря, в День святой Лючии, и я сделал все возможное, чтобы освободить именно этот день. Однако у нашей малышки были свои планы, и она торопилась увидеть мир.

«Угадай, где я?» – сказала Ромина, звонившая мне из больницы. – «Сейчас я позову кое-кого к телефону…» и положила телефонную трубку рядом с Иленией так, чтобы я смог услышать дыхание и сопение дочери. В ту же секунду, хоть нас и разделяли 600 километров, я полюбил ее без памяти.

То мгновение, в которое ты впервые осознаешь себя в роли отца, трудно описать. Думаю, это один из ключевых моментов в жизни мужчины. Я ощутил себя на вершине человеческого опыта и, слава Богу, пережил это чувство еще пять раз. Но тот, первый, я могу сравнить разве что со взрывом. Кажется, я ощутил гармонию со всеми живыми существами, животными, растениями, о которых только знал.

Я размышлял о том, что рождение ребенка, по сути, событие обыденное и повседневное. Сколько детей рождается в мире за одну секунду! Закон природы, естественная потребность в размножении, что тут удивительного? Но стоит тебе ощутить свою причастность к появлению нового человека, как ты наполняешься опьяняющей полнотой – чувством, поднимающим на вершину мира.

В тот же вечер после концерта я сел в машину и промчался 600 километров, лишь бы подержать на руках свою девочку. Когда мне это удалось, я сразу понял: отныне все, что у меня есть и будет, что я делал и буду делать, принадлежит не мне. Теперь я должен позаботиться о дочери.

Три года

Иления и Яри – в этих необычных именах, которые в дальнейшем стали весьма распространенными, нет особого смысла. Выбирая их, мы просто прислушивались к зову сердца, обнаружив в их звучании тысячи оттенков и смыслов. Произнося их, можно ощутить прилив нежности, ритм моря, песнь ветра. Сочетание гласных и согласных создает идеальную мелодию.

Течение нашей жизни напоминало картину, написанную самыми яркими красками. Я очень много работал и почти все время находился на гастролях, а Ромина жила в Челлино, окруженная заботой и любовью большой дружной семьи, осваивая новую для себя роль матери.

Дети росли, как дикие козлята – здоровые и крепкие, они то и дело ползали по траве и трогали листья. Они росли вместе с животными, наслаждаясь солнцем и ветром. Все это напоминало Эдем, о котором я читал в Библии.

29. Нет пророка в своем отечестве

Создание «экологической семьи», предполагающей воспитание детей среди деревьев и животных, – не такая уж и простая задача.

Понемногу я построил настоящий дворец. Помимо возведения стен пришлось пробурить артезианские скважины, поскольку водопровода здесь не было, провести электричество, что в 1971 году обошлось мне в 20 миллионов лир, да еще и подключиться к телефонной линии – в миллиона полтора. Колоссальные деньги – 22 миллиона – ушли на оштукатуривание стены, которую своими руками построил граф Бальзамо по всему периметру моих новых владений. Иногда я думаю, вложи я эту сумму в скупку квартир в центре Милана, то стал бы несметно богат.

Однако вскоре произошло то, на что я никак не рассчитывал. Среди окружавших нас кустарников, камней и побелевших руин заброшенной фермы я вдруг увидел то, что можно здесь воздвигнуть. Это был то ли сон, то ли видение о будущем доме для моей семьи.

А еще я получил знак из прошлого.

Копая фундамент, я нашел древнюю монету времен Великой Греции. На ней был изображен Арион Метимнейский, самый известный из греческих кифаредов[40] своего времени, верхом на дельфине. Согласно легенде, во время плавания матросы его команды выбросили поэта за борт в море, желая ограбить. Ариону удалось выжить, поскольку дельфин вытащил его на берег. Я воспринял находку монеты, которой было две с половиной тысячи лет, как знак судьбы. Арион, как и я, был музыкантом и настолько успешным, что часто устраивал самые настоящие «гастрольные туры». Возможно, находка означала, что здесь я обрету тихую гавань и подобно Ариону пристану к берегу. Стоило прислушаться к древнему певцу, что обращался ко мне сквозь века.

Невозможно описать выражение лиц родителей, когда они услышали, что я решил провернуть. Я не просто задумал вернуться в деревню, но и собирался перевезти их к себе. Мать и отец были неумолимы: «Нет!» – ответили они без раздумий, не веря, что я воплощу свою задумку в реальность. Тем более что, по их мнению, жизнь в массерии выглядела унизительной и была подобна шагу вниз по социальной лестнице. Мама и папа всю жизнь прожили в деревне и среди людей. Они работали на дальних полях, каждый день совершая поездки туда-сюда. Но проводить остаток жизни там, где лишь пасутся козы да овцы, они совершенно не хотели. Переделка крестьянских домов в шикарные резиденции на тот момент еще не вошла в моду.

Мама с папой упирались недолго и наконец сдались. Первой переехать решила мать – она сочла, что ей необходимо присматривать за хозяйством, пока я буду на очередных гастролях. Через некоторое время смягчился отец.

Больше всего он опасался воров, считая, что в открытой местности, окруженной пышным лесом, им не составит труда обчистить весь дом. И был прав! Уже в первые дни у меня украли кроликов, кур, коров, лошадей. При малейшем шуме, заслышав даже лай собак, в любое время суток папа в раздражении выходил на улицу, прихватив с собой винтовку.

В общем, поводов для уныния хватало. Меня не раз посещала мысль все бросить. Я вкладывал силы и средства в землю, где родился, создавал рабочие места, а на практике вел непрерывную войну с обстоятельствами.

Я всегда любил своих земляков, но, признаться, наши чувства не всегда оказывались взаимны. Писание гласит, что нет пророка в своем отечестве, и я могу на собственном примере подтвердить справедливость этих слов.

Когда вы столько лет видите становление человека, который «внезапно» вырывается вперед, это, разумеется, порождает зависть. Справедливости ради, я не делал из этого трагедии, считая, что в подобной ситуации человек вправе испытывать смешанные чувства. Но необходимо обладать и мудростью, чтобы признать заслуги другого человека, и потому контролировать свои негативные эмоции.

При строительстве дома я столкнулся с массой трудностей и, так как поместье требует непрерывного обслуживания, продолжаю сталкиваться до сих пор. Только представьте, прошло уже 50 лет, а в моем доме все еще нет центрального водоснабжения. Да, я решил эту проблему с помощью артезианских скважин, но иногда задумываюсь: а есть ли у меня, как и у всех, право пользоваться водой? «Кем себя возомнил этот Альбано, чтобы требовать воду?» – услышал я однажды после очередного запроса в администрацию. Какое безумие! Разве право пользоваться водой не распространяется на каждого жителя Земли?

Проблемы, бюрократическая волокита, задержки, вычеркивания, недосмотр, забывчивость, жалобы, приостановки – я видел все цвета этой радуги. Со временем это превратилось в бесконечное перетягивание каната, но я и не собираюсь сдаваться.

Некоторые жители, выступающие против покупки поместья, утверждали: «Альбано хочет уничтожить лес и сделать на его месте парк развлечений!» Эту ложь сразу же подхватили газеты.

Понятия не имею, кто распространял подобные слухи, но в мои намерения входило прямо противоположное. Мне хотелось защитить лес от охотников, сохранить его в первозданном виде. Закрыв доступ (хотя охотникам оказалось все равно – несмотря на колючую проволоку, они пролезали в рощу и стреляли по запрещающим знакам), я создал своего рода оазис, где животные могут не бояться оружия и жить в спокойствии. Не раз я подтверждал искренность своих намерений действиями. Но похвалы за это так и не получил. Не то чтобы я жду одобрения, но если бы хоть одна живая душа сказала: «Молодец, Альбано! Спасибо!», я бы не возражал. В жизни я чаще встречал людей, готовых не возрождать, а уничтожать,

В 1969 году я отдал половину леса своему брату Франко.

Отец слишком серьезно относился к отведенной ему роли «хранителя» ремонтируемой усадьбы, и по этому поводу вспоминается забавный случай. Перед поездкой на гастроли я оставил рабочим указания о том, какие дела необходимо сделать в мое отсутствие, и оставил папу следить за исполнением. Честный и бескомпромиссный родитель, убежденный в том, что защищает мои интересы, решил действовать по-своему. Возвратившись с гастролей, я обнаружил, что работники не выполнили ни одного из поручений. Что же случилось? Папа их уволил. «Они ненадежные, безответственные и плохо работают», – так звучали его аргументы. С тех пор я всегда брал отца с собой в турне, во время которого он отдыхал, а рабочие – спокойно выполняли мои поручения.

Отец, как и я, считал лето самым прекрасным временем года. Он боготворил жару и ненавидел холод. В теплое время года он словно перерождался. Папа достиг полного взаимопонимания с природой и всегда точно знал, когда созреют те или иные плоды. Он проводил весь день в поле, разговаривая с землей, а устав, усаживался под тутовник и перекусывал ягодами, срывая их с ветки. Как-то раз, кажется, в 1976 году, я устроил ему три лета подряд. Чтобы порадовать отца и заодно ускорить очередные строительные работы, к концу лета я оправил его в Аргентину, к брату и сестре. Там, в Сан-Рафаэль-Мендоса у подножия Анд, наши родственники создали целую общину Карризи численностью более трехсот человек. В Южном полушарии как раз наступило лето. Прожив там порядка шести месяцев, он вернулся в Челлино, когда у нас снова установилась хорошая погода. Три лета подряд. Папа, светясь от радости, буквально рассыпался в словах благодарности. Надеюсь, я делал его счастливым.

Вскоре, в 1975 году, мы с Роминой стали выступать вместе. Но прежде чем рассказать об этом, хочу сделать шаг назад и затронуть в воспоминаниях долгожданный Фестиваль Сан-Ремо 1968 года, в котором мне удалось дебютировать.

30. Первый фестиваль

Ранее я говорил, что давно обнаружил у себя «острый санремит» – прекрасную болезнь, которая за пару месяцев до конкурса заставляет мое сердце биться быстрее. Все началось еще в далеком детстве, и виной тому – страсть ожидания Фестиваля итальянской песни.

Не знаю, с чем сравнить это чувство – разве что с Чемпионатом мира по футболу. Существует много важных соревнований, но особые эмоции ты испытываешь, когда национальная сборная сражается за Кубок мира. Это нечто большее, чем просто турнир, – здесь ощущается особый престиж и исполнение мечты. Как футболист мечтает сыграть на Чемпионате мира, так и любой итальянский певец грезит однажды выступить на сцене Музыкального фестиваля в Сан-Ремо.

За всю карьеру я не раз принимал участие в этом конкурсе – пятнадцать в качестве участника и еще несколько – в роли гостя. Дважды я занимал второе место, трижды – третье, а в 1984 году выиграл главный приз. Каждый раз, выходя на эту сцену, я испытываю бурю эмоций, однако то, самое первое выступление 1968 года, не сравнится ни с чем. Мне его никогда его не забыть.

Во-первых, я рассчитывал на победу, но занял лишь девятое место. Меня настигло жестокое разочарование. В то время я купался в успехе, поэтому и помыслить не мог, что кто-то выступит лучше меня. Победу прочили все – и звукозаписывающие компании, и журналисты, и поклонники. В газетах меня заранее объявили триумфатором, и на выраженные мной в интервью сомнения журналисты утверждали, что победа неизбежна, а я попросту скромничаю.

Со дня на день должно было произойти то, о чем я мечтал всю жизнь – с тех самых пор, когда, наблюдая за фестивалем по телевизору в штаб-квартире коммунистической партии или христианских демократов в Челлино, впервые увидел выступление Доменико Модуньо. Тогда я поклялся себе, что пойду по его стопам, и вот, наконец, дошел до заветной сцены.

Во время выступления я сделал несколько помарок, которые в сумме помешали достичь ожидаемого всеми результата. Проигрышным оказалось все – даже выбор песни.

Я решил исполнить «La siepe», о которой уже упоминал, поскольку она отражала чувства, которые я испытал, покинув свою родину, когда поехал в Милан. Я хотел, чтобы мои эмоции обрели звучание, желая поделиться со слушателями болью и надеждами молодого человека, оставившего родную землю и семью. Однако звукозаписывающие компании были не в восторге от моего решения – композиция с музыкой Пино Массары и текстом великого Вито Паллавичини показалась им чересчур грустной и сложной для фестиваля. Я совершил прорыв с «Nel sole» – солнечным, энергичным и ярким хитом, а значит на конкурсе для закрепления успеха должен был исполнить нечто похожее. «“La siepe” нам не подходит», – твердили они, а я считал иначе: когда, как не сейчас, достигнув вершины, прокричать людям, какой это был тернистый путь, исполненный усилий и жертв? Я считал, что важно напомнить об этом не только себе, но и всем, кто уезжал «за счастьем». Посчитав «La siepe» манифестом, если хотите, песней-знаменем, я стоял на своем, вопреки желаниям корпораций. Мой выбор не был случаен, поскольку для меня она была сродни фотоальбому с дорогими сердцу образами.

В то время правила Фестиваля Сан-Ремо отличались от нынешних. Каждую песню исполняли по очереди два певца: сначала – итальянец, который ее предложил, а затем – иностранный артист. Такая система была призвана привлечь дополнительное внимание общественности, вызвать у публики чувство ожидания события и представить громкие имена шоу-бизнеса. В 1968 году сцену делили Луи Армстронг, Пол Анка[41], Челентано, Уилсон Пикетт[42], Ширли Бэсси[43], Тони Ренис[44], Орнелла Ванони[45], Мильва[46], Литтл Тони[47], Джонни Дорелли[48], Ива Дзаникки, Джильола Чинкветти[49], Дайон Уорвик[50] и другие великие личности. Выступил, конечно, и сам Доменико Модуньо, таким образом став моим непосредственным оппонентом. В тот год в Сан-Ремо словно спустились жители Олимпа в лице самых знаменитых исполнителей своей эпохи. Среди новичков выступали я, Массимо Раньери, Дино, Фаусто Леали, а Пиппо Баудо дебютировал в качестве ведущего.

Меня разрывали внутренние противоречия. С одной стороны, чувствовал огромную радость от появления на одной сцене со своим кумиром Модуньо, а с другой – нервничал, чувствуя себя не в своей тарелке. Возможно, виной тому были эмоции, или просто не настал нужный момент. Но вкупе с высокими ожиданиями, которые не могли не оказывать на меня дополнительное давление, я стал жертвой собственных мыслей о неминуемом провале и переживаний о потенциально плохом номере. Организм не выдержал, и у меня

Я выступал третьим во второй вечер фестиваля. Если вам удастся выловить и посмотреть то выступление в Сети, вы будете поражены растерянным и измученным выражением лица, с которым я вышел на сцену. Да, с точки зрения вокала все прошло хорошо, – но даже техническая часть далась мне крайне сложно. Несмотря на шквал аплодисментов, я понимаю, что не смог до конца убедить зрителей.

Выступление Бобби Джентри, зарубежной фолк-певицы, которой досталось исполнение «La siepe», повергло меня в нокаут. Годом ранее Бобби прославилась песней «Ode to Billie Joe», получив за нее 8 номинаций на «Грэмми». Однако она решила исполнить «La siepe» в свойственном себе стиле американского южного кантри. Королева Миссисипи подала песню как колыбельную или романтическую балладу, тем самым нивелировав ее энергию, исказив посыл и превратив в совершенно другое произведение.

В конкурсе победил Серджо Эндриго с песней «Canzone per te», исполнивший ее с Роберту Карлусом, знаменитым бразильским певцом, признанным королем латинской музыки. Второе место досталось Орнелле Ванони с «Casa Bianca», а третье – старине Адриано и его «Canzone».

Зато «La siepe» удостоилась особого упоминания от критиков, что не могло меня не обрадовать. Эта глубокая, поэтичная композиция заслуживала внимания. По окончании фестиваля я был обескуражен. Не потому, что проиграл, будучи лучше остальных – это и так очевидно, а потому, что упустил победу, которая сама шла в руки. Неудача послужила мне ценным уроком, а опыт, извлеченный из этого фиаско, еще не раз пригодился в будущем.

В 1971 году я вернулся в Сан-Ремо с песней «13, storia d’oggi» и занял восьмое место. А выступив в 1974 году с «In controluce» («При свете»), написанной в соавторстве с Паоло Лимити, наконец победил.

31. Петь вместе

Летние годы самой прекрасной поры моей жизни еще не заканчивались – и, скажу больше, только начинались.

Обретя успех в работе, я нашел большую любовь и создал семью. Поэтому для меня было естественным вовлечь в профессиональную деятельность своих самых близких людей. Тем более, что перед глазами всегда был пример мамы и папы, которые вместе трудились на земле, растили двоих детей, при этом всегда относясь друг к другу с любовью, и, никогда не ссорясь, шли по жизни плечом к плечу. Отец прислушивался к мнению матери, мать – к мыслям отца, и между ними царила гармония. Я старался сохранить подобную атмосферу, которой дышал ежедневно с самого детства, и потому вознамерился перенести ее и в собственную семью.

В 1975 году мы с Роминой начали петь вместе. Справедливости ради, мы уже давно сотрудничали в этой сфере. Многие песни тех лет Ромина и я написали в четыре руки – иногда я сочинял музыку, а ей принадлежали стихи, иногда – наоборот. Работая рука об руку, мы обсуждали каждую деталь, советовались друг с другом, обменивались идеями и мнениями. Вскоре мы решили выйти на сцену дуэтом и после такого концерта поняли, что нам понравилось. Мы были словно из двух миров, очень непохожих, но идеально дополняющих друг друга.

Между нами возникала какая-то невообразимая химия, и мы разработали уникальный способ парного исполнения. Мы не пели одновременно и не дробили на партии уже готовые произведения, а сочиняли совершенно новые, особенные песни, подчеркивающие наши индивидуальности. «Dialogo» («Диалог») стала нашей первой совместной работой: ее текст полностью строился по принципу «вопрос-ответ», как типичный разговор между людьми. Песню ждал большой успех: впервые мы представили ее на фестивале «Un disco per l’estate»[51], а уже скоро о ней узнали за пределами Италии. В нескольких странах она возглавила хит-парады, а мы продали миллионы записей. В Испании и Южной Америке под названием «Arena blanca, mar azul» («Белый песок, синее море») песню ожидал фурор.

Мы с Роминой быстро осознали, что выбрали верный путь. И, что самое замечательное, источником нашей радости стал совместный труд, основанный не на жажде эксплуатации образа семейной пары, разработке стратегии продвижения или каких-то уловках для повышения продаж. Нет, это был результат любви. Нашей любви.

Через год мы записали песню «Lo rivivrei» («Я бы пережил это снова»), и только во Франции под названием «T’aimer encore une fois» («Снова любить тебя») продали более миллиона копий, а сама композиция возглавляла чарты шесть недель подряд. К слову, там же наша «Prima notte d’amore» («Первая ночь любви») под названием «Enlacés sur le sable» («Обнявшись на песке») разошлась тиражом 700 тысяч копий и полгода лидировала в хит-парадах.

Так и родился музыкальный дуэт Аль Бано и Ромины Пауэр. И не просто дуэт, а поющая чета. Каждый – со своим стилем, своим голосом, своим подходом к интерпретации музыки. Два солиста, слившись воедино, устраивали музыкальный фейрверк, и это было прекрасно. Помимо всего, будучи супругами, мы вкладывали в песни те ценности, которые связывали нас и в которые мы верили: покой, понимание и верность. Защищая красоту, мы стали рыцарями радости, – теми, кем, по моему глубокому убеждению, и должны быть настоящие артисты.

Чего же мне было еще желать? Я учил детей тому, что сам узнал у родителей, явившим мне пример взаимопонимания и прочности семьи. У меня не возникало и тени сомнения, что мои дети выберут верный путь. Я не мог присутствовать рядом в момент их появления на свет, но вынес урок и не больше не намеревался пропустить хоть одну важную веху их жизни. Мы станем единым целым, будем колесить по миру, давая концерты и пожиная новые успехи снова и снова. Моя жизнь была подобна сказке, и не знаю лучшего слова, чтобы описать счастье, охватившее нас.

Сколько же нас ожидало путешествий, сколько впечатлений, которыми мы щедро делились друг с другом! Иногда во время длительных гастролей, когда пересекали города и веси[52] на машинах, фургонах и внедорожниках, мы ночевали под звездным небом, разбив небольшой палаточный лагерь. Как в детстве, когда мы с родителями, опьяненные чувством свободы, располагались на пляже.

Наш дуэт набирал обороты, становясь все популярнее за рубежом, особенно в Испании и Франции. В какой-то момент в Италии стало слишком тесно, а если точнее, некоторые лица и политические силы дали понять, что в родной стране ни для меня, ни для моей музыки нет места. Тогда я собрал семью и покинул дом – как те мои соотечественники,

Эту главу чудесного лета моей жизни я предпочел бы забыть. Вместе с тем, понимаю, как важно хранить память о тех событиях, что позволили мне выковать свободу – величайшую ценность жизни каждого человека. Чтобы иметь дерзость считаться свободным, мне пришлось много бороться и немало заплатить. Игра стоила свеч, и теперь я сам в ответе за свои решения и никому не подотчетен. Я бился в кровь, это почти лишило меня жизни, но, слава Богу, так и не сдался!

32. Эмиграция

В семидесятые годы Италия изменилась, и мои чувства к ней начали угасать. Свежий, исполненный надежд аромат страны сменился едким и затхлым. Местный воздух буквально давил на легкие, как опустившийся смог. В нем больше ничего не осталось от прежнего гостеприимного духа, царящего в стране, что приняла меня много лет назад. Определенные силы разрушали итальянское экономическое чудо, рожденное в муках по окончании Второй мировой войны.

Теперь это была страна радикальных политических формирований вроде «Красных бригад», «Рабочей власти», «Борьба продолжается», «Нового порядка». Страна хаоса, страна насилия, страна крикунов[53].

Отныне любому человеку следовало занять активную политическую позицию, и мы, артисты, не стали исключением. Умение, мастерство и наследие утратили общественный вес. Что касалось меня, то никто и не думал оценивать мое творчество, музыку и песни, не брал в расчет колоссальную народную любовь. Всех интересовала лишь моя политическая позиция. Я чувствовал, что нас ввязывают в нехорошую игру, связывая по рукам и ногам, и мне это не нравилось.

Я никогда не был политически ангажированным человеком, хоть всегда имел четкие убеждения и ясные намерения. На протяжении всей жизни я голосовал и за правых, и за левых, обращая внимание на их слова и поступки, оценивая, какую пользу они могли бы принести Италии, вне зависимости от своей партийной принадлежности. К числу великих представителей политического истеблишмента я отношу и Сильвио Берлускони.

Я, можно сказать, аполитичен, поскольку не принимаю активного участия в политической жизни Италии, однако пристально слежу за тем, что происходит в коридорах власти, поскольку от этого, как правило, зависит наше будущее. Мое образование и жизненный опыт позволяют мне иметь кое-какие соображения на этот счет. Уверен, лично мне достаточно оставаться хорошим христианином – этого хотели от меня родители, и я с ними согласен. Папа часто предупреждал, чтобы я подальше держался от политики, а точнее от политиков. Будучи земледельцем, он неоднократно наблюдал за выступлениями политических мужей на переполненных городских площадях и слушал их страстные бесконечные обещания. Однако по окончании выборного периода этих ораторов никто больше не видел, а условия жизни крестьян оставались прежними. Я унаследовал папин скептицизм, переформатировав его в осторожную осмотрительность. Но, как говорил Ральф Нейдер[54]: «Если ты не занимаешься политикой, политика займется тобой»[55]. Так и случилось – политические партии нагрянули ко мне сами.

В те годы, ближе к концу семидесятых, культура – музыка, кино, литература – стала прерогативой левых сил, которые традиционно ассоциировались с интеллектуальным прогрессом и свободой мысли. Эти силы контролировали газеты, радио, телевидение и другие каналы, жизненно необходимые для продвижения артиста. Сложившаяся ситуация вынуждала многих заявлять о своей принадлежности к левой партии, получая своего рода ярлык, дающий право на работу. Без него было трудно.

Как я уже говорил, у меня никогда не было желания причислять себя к какой-либо политической силе. Не нуждаясь ни в чьих советах, я считал себя свободным человеком, вполне способным самостоятельно мыслить и иметь собственное мнение. Однако вскоре и на меня посыпались непрошеные напутствия от советчиков всех мастей, тон которых нередко менялся с безобидно лукавого на угрожающий. Они ясно дали понять, что примкнув к левым, я извлеку много личной выгоды – при этом совершенно неважно, какие ценности и убеждения у меня на самом деле. Следовало лишь делать вид.

Такое положение дел меня не устраивало. Вспоминается случай, когда тетушки настаивали на моем поступлении в семинарию, несмотря на то, что я не считал священническое служение своим призванием. Но чтобы меня убедить, они объясняли, что в любом случае можно получить бесплатное образование и не обязательно рукополагаться после окончания, приняв решение позже. Тогда я решил обратиться к своему главному советнику – отцу. Тот прямо спросил, хочу ли я стать священником. «Нет», – честно признался я. «Тогда и думать об этом забудь!» – сухо, кратко и конкретно ответил он.

Как-то раз некий политик, знакомый с моими убеждениями, попросил поддержать его и войти в партийный список. «Мне понадобятся три дня», – заявил ему я. «Какие еще три дня?» – возмутился он, будучи уверенным, что я незамедлительно приму его предложение. – «Нам нужно поторопиться, подготовить плакаты…»

«Мне нужно три дня», – повторил я. – «Три дня, чтобы посмотреть, вырастут ли волосы у меня животе[56]…»

Он понял намек и вместо прощания послал меня к черту.

Еще один забавный случай произошел в Турине. На дворе, кажется, стоял 1972 год, и меня в качестве гостя пригласили на программу, ведущим которой был Витторио Сальветти. Мне нравилось сочетание красного и черного, поэтому на съемки я надел черный костюм, повязав сверху красный шарф. Вдруг кто-то из зрителей крикнул мне: «Аль Бано, неужели ты прозрел и надел красный шарф!?…»[57]

«Довольно!» – буркнул я.

Услышав ответ, этот человек, полный решимости и явно недовольный тем, что я никогда публично не высказывался о своих политических взглядах, подошел ко мне вплотную: «Я сказал, что вы наконец-то определились с политическим выбором!» – сказал он. Его взгляд был настолько тупым, а поведение – наглым, что я тут же понял: дело пахнет дракой. Теперь пришло мое время поступать решительно. Прежде чем он успел опомниться, я, недолго думая, влепил ему пощечину. Забегая вперед, за этот поступок мне пришлось дорого заплатить – моя реакция была равносильна заявлению, что наши политические взгляды различаются. На самом деле, конечно же, это было не так, и я оставался совершенно нейтрален, зато подарил прекрасный повод себя «заклеймить».

Последствия не заставили себя долго ждать. Наши отношения с руководителями радио и телевидения прервались, и долгое время я не получал ни одного приглашения на интервью или участие в трансляциях. Очевидно, руководители получили приказ, требующий игнорировать как личность, так и творчество Аль Бано. В результате пострадал не только я, но и Ромина, ведь помимо нашего совместного творчества она строила сольную карьеру. Она успела поучаствовать в шоу «Doppia coppia» («Две пары»), записав

Позвольте разбавить повествование забавной историей, чтобы немного поднять и вам, и себе настроение. Описывать события тех лет непросто, вспоминать их действительно горько.

Как я уже говорил, в 1970 году, за несколько месяцев до нашей свадьбы, Ромина принимала участие в «Doppia coppia»[58]. Как следует из названия, шоу вели две пары артистов. В этом выпуске первый дуэт составили великие Алигьеро Носкезе[59] с Биче Валори[60], а второй – Ромина и Массимо Раньери[61], к которому, признаться, я ее немного приревновал.

Массимо всегда отличался природным обаянием и утонченными манерами, да и к тому моменту уже добился неплохих успехов в близкой Ромине киносреде. Хоть она к тому времени и объездила весь мир, но все-таки оставалась совсем юной 18-летней девушкой, с которой у них было много общего, отчего я ощущал определенную угрозу со стороны этого молодого человека. К тому же я решил, что Ромина сама к нему немного неравнодушна… Однажды я все-таки решился на разговор, в ходе которого заверил ее, что готов отойти в сторону, если она сомневается в наших чувствах. Терпеливо выслушав, Ромина очень убедительно ответила, что ее сердце принадлежит только мне. К счастью, в июне того же года съемки шоу подошли к концу, а 27 июля, чуть больше месяца спустя, мы с Роминой стали мужем и женой.

Однажды я получил приглашение стать гостем одного из выпусков «Doppia coppia». Юмор заключался в том, что Раньери и Ромина должны были принять меня за блистательного имитатора Носкезе в гриме, не поверив, что перед ними настоящий Аль Бано. В итоге Ромина попросила меня взять ноту «до», которую я без разминки выдал на полную мощность, не оставив никаких сомнений в собственной подлинности.

Повеселились – и хватит. Вернемся к рассказу о семидесятых годах и моем нежелании занимать ту или иную политическую позицию, что предопределило нашу с Роминой творческую смерть. Как же мне следовало поступить?

Для того чтобы вернуть все на круги своя, мне, по примеру многих коллег, оказавшихся в подобной ситуации, следовало отступить от убеждений и публично выразить свое политическое кредо. Но почему нужно идти на компромиссы, чтобы выступать в родной стране? Меня обожали поклонники, всегда ждали заграницей. Принять подобное несправедливое отношение итальянцев было выше моих сил. Я снова вспомнил родителей, особенно отца, которому каждый день приходилось вставать до рассвета и работать изо всех сил, чтобы прокормить семью. В моей памяти возникла и непоколебимая мамина вера, и ее неустанные советы сохранять спокойствие и полагаться на Божье провидение. Засучив рукава, следовало начать все сначала.

Как поступали жители Челлино-Сан-Марко, да и других провинций, когда их дела шли не лучшим образом? Бог свидетель, в таком случае они собирали чемоданы и уезжали. Однажды так едва не поступила и моя семья, собираясь отправиться в Аргентину к родственникам отца, что нашли там приют.

«Меня любят и ждут за границей?» – подумал я. – «Отлично – поеду туда». В годы, когда в Италии мне не давали покоя, Испания, Франция, Германия, Южная Америка, Соединенные Штаты, Канада и Австралия стали моим спасением. И это было невероятно.

Отправившись в путь, я понял кое-что важное: нас, итальянцев, любили практически в каждом уголке земного шара, но не принимали на родине. Как такое возможно? То время было абсурдным. Бунт, зародившийся в студенческой среде и эксплуатируемый политическими силами, не имел для меня смысла, и я всеми силами отвергал подобную культуру насилия. «Кто дал тебе право убивать отца, брата, сына, только потому, что ваши политические взгляды не совпадают?» – вопрошал я, но и в этот раз не получил вразумительного ответа. Вместо него звучали глупые лозунги, а с глупостью, как известно, спорить сложно – с таким же успехом можно пытаться построить диалог со стеной. Я принял единственное верное решение и покинул страну.

Годы странствий оказались прекрасны и исполнены неописуемого успеха. Я помню Венесуэлу с ее непроходимыми лесами. Прежде я не видел вокруг столько зелени! Вспоминаю и Австралию, особенно ночную поездку из Канберры в Сидней через заросли вековых эвкалиптов под чудесный оркестр сверчков.

Помню Испанию и безумные чувства к этой стране, ставшие взаимными. Моя любовь к Пиренеям жива и дышит до сих пор. Уверен, какая-то часть моей души принадлежит Испании. В конце концов, она оказала немалое влияние на жизнь и культуру родной Апулии, вплоть до местных фамилий. Сколько же здесь Рамиресов и Бенитесов…! Стоит мне оказаться рядом с кем-то из этого народа, как я сразу чувствую исключительное единение наших взглядов и душ.

Я быстро обучился испанскому языку и нашел его невероятно красивым и музыкальным. Услышав, как я пою на испанском, люди сходили с ума, и концертную площадку неизменно ждал солдаут. В залах творился настоящий аншлаг, и приходилось закрывать двери, чтобы предотвратить давку. Я пел, а зрители, словно матадоры во время корриды, кричали: «Оле!»

Работа в Испании шла полным ходом. Моя жизнь в этой стране, где люди соблюдали традиции и радовались простым вещам, обещала быть тихой и мирной. Так и вышло – я думать позабыл о политике. Вокруг царила настолько плотная атмосфера непрерывной фиесты, что мне казалось, ее можно потрогать рукой. Испания пролила бальзам на душу и дарила спокойствие после тяжелого итальянского воздуха.

А что можно сказать о прекрасных видах испанской природы? От них неизменно захватывало дух. В стране проживало всего 33 миллиона человек при том, что ее территория намного больше итальянской. Эта земля хранила огромные необитаемые, нетронутые пространства, даруя своим жителям тесный контакт с животворящей и исцеляющей природой.

Помню маленькие церквушки на краю пустыни. Построенные из белого камня, они резко контрастировали с голубым небом, открывая неописуемый вид и ощущение, словно находишься внутри живописной картины. Испанский климат отличает суровость и импульсивность, что всегда напоминало мне родное Саленто.

Пораженный искренностью и откровенностью местной флоры и фауны, ты мог беззастенчиво смотреть им в глаза. Прилетев на Пиренеи, мы намеренно не спешили останавливаться в отеле, а разбили лагерь под открытым небом. «Сегодня мы ночуем в отеле класса “Миллион звезд”!» – пошутил я.

В моем сердце всегда есть место для Виго, Сантьяго-де-Компостела, галисийских островов Сиес. Неукротимые, они прочно поселились в моей душе, до сих пор даря тепло.

На протяжении долгих лет мои теплые чувства к Испании не угасают. Даже сегодня, когда я отправляюсь сюда в турне,

В 1995 году маэстро де Лусия аккомпанировал мне в песне «Un sasso nel cuore» («Камень в сердце»). Мы писали песню, и мои люди передали ему партитуру. Бросив сначала строгий взгляд, он улыбнулся и признался: «Yo no se leer la música. Yo soy la música!», что значит: «Я не умею читать музыку. Я и есть музыка!»

Моя вынужденная эмиграция продолжалась до самого начала восьмидесятых годов. Благодаря заграничным гастролям я мог быть спокоен за семью. Где бы мы с Роминой ни останавливались, везде пользовались несказанным успехом. Наш альбомMo mentos(Моменты) 1979 года тепло приняли в Испании, а в 1980 году на музыку Чиро Даммикко мы вместе написали песню «Sharazan» («Шаразан»). Мы представили ее в Мексике, и она сразу устремилась на вершину чартов. «Sharazan» долгое время оставалась на верхних строчках хит-парадов в нескольких странах, а ее продажи составили несколько миллионов экземпляров.

В Италии же дела обстояли по-прежнему. Мы с Роминой просто исчезли.

Эта песня всегда имела для нас особое значение и идеально передавала дух этого времени. В ней рассказывается о тайном месте, фантазии, где находится наше убежище – место, где ты можешь жить, следуя биению сердца, оставив все остальное. «Sharazan» отражала нашу жизнь, силу, которую мы проявили, чтобы как можно лучше приспособиться к ситуации, навязанной нам другими.

Но вскоре произошло нечто неожиданное. Известный телережиссер Энцо Трапани предложил Ромине принять участие во втором сезоне шоу «Fantastico», занявшего место «Canzonissima» в сопровождении итальянской национальной лотереи.

После стольких лет эмиграции я смирился, что фактически стал нежелательной персоной на государственном телевидении Италии. Пусть это не мешало моей популярности в других странах, я перестал ждать, что ситуация на родине может измениться. Но предложение Трапани подарило мне проблеск надежды. «Возможно, – сказал я себе, – настало время вернуться. Упускать эту возможность нельзя».

Чтобы читателю была понятнее важность предложения Энцо Трапани, я подробнее расскажу о том, что представляло собой его шоу.

Первый сезон «Fantastico» транслировался с 6 октября 1979 года по 5 января 1980 года, и его в среднем посмотрели почти 24 миллиона зрителей. Это было новое красочное шоу, полное огней и эффектов в стиле диско, а его постоянными ведущими стали Лоретта Годжи[62], Беппе Грилло[63] и Хизер Паризи[64]. Очень скоро «Fantastico» возымело такой успех, что стало ассоциироваться у зрителей с уютом субботнего вечера. Однако в следующем сезоне шоу уже не повторило собственный триумф, и его место в телевизионной сетке заняла передача «Scacco matto» (досл. «Шах и мат»), которая оказалась провальной с точки зрения рейтингов. В 1981 году телеканал «Rai» решил повторно запустить «Fantastico», возлагая на него большие надежды. Предполагалось, что многообещающий перезапуск вернет ему высокие рейтинги, поэтому подходить к работе следовало крайне ответственно.

В новый сезон «Fantastico» пригласили звездный состав участников, среди которых оказались Вальтер Кьяри[65], Хизер Паризи, Мемо Ремиджи[66], Ориэлла Дорелла[67], Джиджи Сабани[68], Клаудио Чеккетто[69] и, конечно, Ромина Пауэр. И снова нас ждал успех.

Новый сезон посмотрело порядка 20 миллионов зрителей, а в последний вечер их число достигло почти 30 миллионов. Так «Fantastico» на протяжении десяти лет регулярно шла субботними вечерами в эфире и таким образом стала важной культурной составляющей нашей страны. А мы с Роминой – национальными героями.

Однажды меня пригласили в «Fantastico», чтобы, как теперь было принято за рубежом, спеть дуэтом с Роминой. Как оказалось, слава нашего певческого дуэта шагнула за пределы Испании, Франции и Германии и не ускользнула от внимания итальянских телевизионщиков. Возможно, они начали догадываться, что исключение двух столь популярных в мире артистов не приведет ни к чему хорошему.

Мы исполнили «Sharazan», песню, которая много лет гремела в латиноамериканских странах и которой откровенно пренебрегали наши соотечественники. Успех был настолько ошеломительным, что руководители телеканала пригласили меня на еще один выпуск программы в декабре 1981 года.

На этот раз мы представили публике «Prima notte d’amore», сводившую с ума поклонников из Франции и долгое время возглавлявшую хит-парады этой страны. И снова рейтинги шоу взлетели вверх.

Так несколько участий в «Fantastico» нивелировали годы вынужденного изгнания. Оценив влияние, оказываемое нашим дуэтом на людей, национальное телевидение и радио внезапно сняло пресловутое «эмбарго».

Восхитительный летний период моей жизни, начало которому положил успех «Nel sole», завершался еще одной радостной и исполненной надеждой композицией. В январе 1982 года мы с Роминой приняли участие в 22-м Фестивале в Сан-Ремо, где заняли второе место с песней «Felicità» («Счастье»).

Слова к ней написал гениальный Кристиано Минеллоно, а музыку – Дарио Фарина и Джино де Стефани. «Felicità» до сих пор остается манифестом, если хотите, флагом или визитной карточкой Аль Бано и Ромины Пауэр, и, прежде всего, отражением нашего восприятия мира.

Да, мне встречались те, кто называл эту песню продуманным трюком, легким детским стишком, созданным лишь для того, чтобы цеплять слушателя, эдакой фразочкой, которую можно беспечно насвистывать. Но они совсем ничего не понимали.

«Felicità» – одна из самых безжалостно интеллектуальных песен своего времени, и очень досадно, что большинство критиков не поняли заложенного в нее смысла.

После «свинцовых семидесятых», после всего того ужаса, тяжелого занавеса, серости и крови, эта песня была глотком свежего воздуха. «Felicità» – гимн простым вещам, тому, что наполняет спокойствием, тому, что успокаивает сердца. Не столько физически, сколько духовно мы все нуждались в простых и доступных человеческих радостях. И лишь критиканы, лишенные воображения, сосредоточились не на смысле, а на нарочно созданных мягких песенных рифмах, созданных именно для того, чтобы заложенный смысл поняло и приняло как можно больше слушателей. К счастью, публика, давно следившая за моим творчеством, все поняла правильно, и она, в конце концов, победила – «Счастье» стало всеобщим. Это была мантра, отгоняющая тревогу – каждый, кто напевал ее, неизбежно обращал внимание на красоту самых простых вещей.

В 1982 году слово «счастье» стало девизом моей жизни. В тот год мне исполнились «вторые двадцать лет», и я вступил в осень жизни. Тогда же нас удостоили

Часть 3

Трижды по двадцать

1983–2003

Я думал, что потерял – но оно здесь.

Я вновь нахожу его в себе.

Послушав реку, ее исток найду —

Да, путь неблизкий, но я дойду[70].

Осень дает и осень отнимает.

Осень – пора даров и потерь, время, когда природа замедляется и прячет силы в кладовой. Кажется, что редкие теплые дни, выпадающие на ее долю, цепляются за память об ушедшем лете. Деревья в лесу пылают настолько яркими красками, как будто бы сам Господь только что написал их на холсте. Но уже очень скоро и листья опадут, и стволы покажутся тонкими и одинокими, и ветер высушит весь их сок.

Дары и потери.

С 1983 по 2003 год я будто прожил отдельную жизнь. За это время произошло все, что только могло произойти. В третье двадцатилетие, осень моего существования, я испытал весь спектр человеческих эмоций, развернувшихся передо мной на все 360 градусов.

Я пережил и свет великой радости, и кромешную тьму отчаяния. На Рождество родилась моя дочь Кристель, а в летний день на свет появилась Ромина-младшая, сразу заразив всех нас улыбкой, что с успехом делает до сих пор.

Мы с Роминой выиграли Фестиваль Сан-Ремо, благодаря чему сбылась моя заветная детская мечта.

Но сказка дала трещину. Когда я потерял свою дочь Илению, жизнь больше не могла быть прежней.

Оказавшись в одиночестве, съедаемый болью, что сжигала мой мир дотла, я нашел силы встать и продолжить путь – израненный судьбой, но исполненный гордости.

Ведомый внутренними силами, я смог возродиться из пепла и выйти на совершенно новые тропы в застеленном листьями лесу.

33. В поисках Бога

В 1982 году я выпустил песню «Io ti cerco» («Я ищу тебя»):

Я не случайно открываю новый раздел воспоминаний словами этой песни, поскольку она как нельзя лучше отражает то, о чем я хочу рассказать. Новая эпоха была ознаменована не только колоссальным успехом, достигнутым мною во всех возможных областях и почти в любой точке света, но и исключительными трудностями, подобных которым еще не было. Я должен рассказать вам о самом болезненном этапе своей жизни.

Работая над созданием «Io ti cerco», я еще не знал, что ждет меня в будущем, но она воистину стала предзнаменованием. Поиск Бога как наивысшего блага никогда не останавливается, и нередко такая потребность, исходящая изнутри, выходит за рамки банальных жизненных событий. Бог – спасательный плот во время житейских бурь. Иисус сам замечательно говорит об этом в Евангелии: «Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28:20).

Меня искренне занимают вопросы веры. И хотя этой теме уделялось немало внимания и в предыдущих книгах, и в многочисленных интервью, я по-прежнему нахожу ее важной и достойной отдельного разговора. Когда я упоминал, что родителям удалось вырастить меня хорошим христианином, я, прежде всего, хотел отметить, что мне не стыдно открыто говорить о своей вере. Более того, вера в Бога – неотъемлемая часть меня и мой способ познания мира.

Каждый вечер, когда веду личную беседу с Богом, рассказываю Ему о своих делах и планах и в тишине получаю ответ, – кажется, он исходит изнутри меня. Наш диалог происходит сам собой. Эту встречу ни в коем случае нельзя пропускать – ничего, что она коротка: все-таки у Творца неба и земли много дел.

Я хорошо уяснил, что при любых обстоятельствах человек всегда стремится познать Бога. Иногда, достигая цели, контакт с Ним вызывает искреннюю улыбку благодарности. А обращаясь к Нему в момент падения, ты можешь рассчитывать на крепкую опору. Вполне естественно, что нам не всегда легко принять, как развиваются те или иные события жизни. Подобные чувства знакомы и мне – в такие моменты, испытывая серьезные разногласия с Богом, я кричал на Небеса и требовал объяснений. Только со временем в абсолютной тишине ко мне пришло осознание, как многому еще предстоит научиться – и, самое важное, достичь более глубокого понимания, что значит идти по стезям Христовым.

Размышляя над жертвенным подвигом Бога, отдавшим Сына на смерть во имя любви к человечеству, я спрашиваю себя: «Кем я себя возомнил, чтобы считать исключением? С чего решил, что меня не постигнет подобная участь? Как я могу делать вид, будто не заслуживаю Его исцеления?» Замечательно, что подобные размышления не повергают в уныние, а, наоборот, вселяют надежду.

В момент, когда человек осознает, что он всего лишь песчинка по сравнению с Богом, в нем происходят неизбежные перемены. Понимаю, сложно принять это обстоятельство, особенно находясь в мире, где многие только и ждут, как исключить вопросы веры из любой сферы жизни. Что до меня – я не сомневаюсь, что Бог существует, и знаю, что и любовь, и семья, и искусство, и мужество, и страдание, и страх, и отчаяние имеют ценность только рядом с Ним.

Христианство основано на Истине, а Истина заключена и в радости, и в боли. Иногда испытанная горечь навсегда поселяет в наших душах свои отголоски. Утихнув, скрывшись где-то в глубинах, они внезапно, словно дикие звери, нападают вновь и наносят сердцу трудно заживаемые раны. Пережить подобные моменты помогает вера. Нет, она не служит обезболивающим или отвлечением, но становится подлинной поддержкой. Вера помогает погрузиться в страдания, чтобы понять: боль, которую ты испытываешь, – неотъемлемая составляющая жизненного цикла и часть высшего плана.

Я уже рассказывал, что здесь, в поместье, построил церковь, таким образом выполнив обет, данный Деве Марии. Я возвел ее из белого камня на манер храмов в Испании. На ее куполе возвышается крест: помимо функции громоотвода он притягивает человеческую боль и преображает ее в надежду. Зайдя внутрь, можно обнаружить статую святого Иоанна, которую я спас из ризницы церкви, что посещал ребенком. Оттуда же взят и колокол, чей звон возвращает меня в детство, словно голос старого друга. Моя церквушка стоит посреди большого вымощенного двора, чьи камни могут напомнить пол некогда поразившей меня Порциункулы святого Франциска[71]. Спроектировав ее с несколькими рабочими, я построил великолепное здание. С каждым возложенным камнем я все больше радовался тому, что смог сдержать обет. Позже Дон Луиджи Верзе крестил здесь моих детей: Жасмин и Альбано-младшего. И здесь мы провожали в последний путь моих родителей.

Я нахожу Бога в самых простых вещах – например, вижу

Именно поэтому я провожаю каждый день своей жизни с благодарностью за саму возможность видеть Его и говорить с Ним.

34. Зависть к чужому успеху

«Felicità» стала визитной карточкой певческого дуэта Аль Бано и Ромины Пауэр, прославив нас по всему миру. Пожалуй, не будет лишним заметить, что самая широкая зрительская аудитория наконец услышала нас даже не благодаря самой песне, а ее словам. Став своего рода символом надежды и стремления к положительным переменам, мы с честью и искренней радостью исполняли предложенную нам свыше роль.

В 1984 году мы вновь приехали на фестиваль в Сан-Ремо с песней «Ci sarà» («Настанет») и наконец одержали победу. Композиция за авторством Кристиано Минеллоно и Дарио Фарины задумывалась как продолжение послания «Felicità». Да, мы снова воспели мечту, хоть и не планируя эксплуатировать успех предыдущей песни – я никогда не прибегал к подобным трюкам. Нам с Роминой просто хотелось поделиться со слушателями конкретными и важными мыслями.

Наша песня вселяет уверенность в будущем, надежду на иной мир без ненависти и войн. И это действительно возможно при условии, что между людьми будет царить любовь. «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга», – говорит Христос в Евангелии от Иоанна (Ин. 13:34).

Все более убеждаясь в верности нашего взгляда, мы с Роминой продолжали воспевать семью как центр равновесия, где рождается любовь к миру.

Репетируя перед Фестивалем Сан-Ремо 1984-го, я заметил, как в воздухе витает нечто новое, чего я прежде не ощущал. Словно ты подошел к улью, но не видишь пчел, а только слышишь, как они роются внутри.

Стоило нам выйти на сцену для очередной репетиции, люди из нашей команды принялись аплодировать и одобрительно гудеть. Прежде ни я, ни Ромина не замечали от них подобной реакции. Песня, голоса, сила исполнения и все, что мы излучали со сцены, заставляли улыбаться. Люди чувствовали свою причастность к происходящему. Наш дуэт поднимал дух.

Я чувствовал, что скоро случится нечто особенное. Когда мой друг, портной Витторио Бельведерези, предложил несколько костюмов для выступления, со словами «Витто, этот костюм пахнет победой…» я выбрал тот, что отделан серебром.

На 34-м Музыкальном фестивале в Сан-Ремо наш дуэт одержал победу. В нашу поддержку высказалось более трех миллионов зрителей, выразивших симпатию специальными карточками тотализатора. Второе место занял Тото Кутуньо, третье – Кристиан[72], а в номинации «Новые лица» победил Эрос Рамазотти, что положило начало его блистательной карьере. Ведущим мероприятия в том году был его друг, Пиппо Баудо, впервые вышедший на сцену театра «Аристон» в год моего дебюта (1968). С тех пор он удостаивался этой чести еще 11 раз, установив рекорд в 13 проведенных фестивалей.

«Ci sarà» стремительно облетела весь мир, набирая невероятную популярность. Она имела успех и в дорогой нашему сердцу Испании под названием «Pasará» («Свершится»).

С самого детства я лелеял мечту взять главный приз Сан-Ремо, и наконец это стало реальностью. Увы, но у любой медали всегда есть обратная сторона.

Мы были на седьмом небе от счастья. Меня и Ромину переполняло сладкое чувство победы, которое смешивалось с горечью от шквала оглушительной критики со стороны прессы. Так мы одновременно испытывали удовлетворение от собственного профессионального уровня и досаду из-за оскорблений и газетных насмешек. Как так вышло?

Еще с момента выхода «Felicità» некоторые высокомерные писаки отпускали в наш адрес язвительные замечания, а теперь к ним присоединилась и другие. Что это было, зависть или злоба? Быть может, я напрасно думал, что решил вопрос претензий к моей аполитичности? Так или иначе, важно, что под сомнение ставилось не творчество – наши песни, вокальные данные или музыка, а мы сами. А ни я, ни Ромина не собирались становиться частью толпы.

Некоторые журналисты фактически объявили нам войну. Они вознамерились «вывести нас на чистую воду», утверждая, что мы с Роминой лишь играем в любовь, обманываем публику, а наши отношения не имеют ничего общего с воспеваемой в песнях счастливой семейной жизнью. Какое безумие! Едва ли еще хоть кого-то в истории пытались разоблачить лишь потому, что он публично признавался в любви собственной жене. Но почему? Мы оплошали желанием жить в гармонии с природой? Или потому что, подобно современным Робинзонам, пытались убежать от городской суеты? Или, может, причиной такой ненависти стало наше единство, стремление к красоте и серьезное отношение к семейным ценностям? Но как подобное может кому-то мешать?

Со временем мне стало казаться, что наши отношения были для кого-то немым укором. Вероятно, эти люди искали неправду в нас, поскольку это их жизнь была наполнена фальшивыми чувствами. В любом случае, у меня нет четкого ответа на вопрос о причинах презрения к нашей паре. Мы были настоящими – я готов снова и снова подтверждать эти слова. А журналистов, которые утверждали, что мы играем в фальшивую любовь, хочется спросить: какую цель мы, в таком случае, преследовали? Для чего нам требовалось играть на публику? Затем, когда оказалось, что у судьбы был собственный план, нашлись и те, кто радовался нашему расставанию. «Видели новость? А мы еще давным-давно говорили об этом…» – удовлетворенно потирали ручки они.

Кажется, в их сердцах поселилось нездоровое желание изуродовать красоту, подобно той маниакальной ярости, которой исполняются некоторые, взглянув на произведение искусства, желая испортить шедевр любой ценой.

В одном важном издании того времени трудился редактор, особенно невзлюбивший нашу пару. Он давно оставил этот мир, поэтому я не хотел бы называть его имя – как когда-то сказал Джованнино Гуарески[73], нечестно плохо отзываться о том, кого с нами больше нет. Этот редактор объявил нам вендетту, хотя его мотивом стала обыкновенная месть. Дело в том, что некогда я отказался предоставить эксклюзивные права на публикацию в его газете первых фотографий Ромины-младшей, нашей дочери. В ответ этот «джентльмен» открыто поклялся, что я дорого заплачу за это.

С тех пор в его еженедельнике одна за другой появлялись статьи с заявлениями о том, что из-за неоднократных нарушений правил строительства я вот-вот окажусь в тюрьме. Его газета учинила

Вот так непросто мне пришлось. Я так и не дождался от него опровержения, но со временем, слава Богу, правда восторжествовала. Вот на что способен человек, движимый чувством мести!

Однако и это еще не все. После нашей победы в Сан-Ремо, когда второе место занял Тото Кутуньо, нашелся еще один тип, неназываемый мною импресарио, которому не пришелся по вкусу наш триумф.

Этот «синьор» уже пытался насолить мне много лет назад, публично распуская слухи, что я, что бы это ни значило, приношу неудачу.

Окрыляющий и прекрасный мир шоу-бизнеса имеет темные стороны. Возможно, дело в том, что он частично функционирует по детским законам – иногда достаточно глупого слуха, чтобы тебе объявили бойкот. Никто из представителей иных сфер деятельности не стал бы воспринимать заявления сплетника всерьез – но речь идет о работниках культуры, которые серьезно относятся к такому нелепому суеверию. Если в обычной жизни подобные люди попросту демонстрировали нехватку ума, то на эстраде к их заявлению прислушиваются, запуская самое настоящее сарафанное радио. Болтовня нередко приводит к самым плачевным последствиям, вплоть до творческого краха жертвы. Не секрет, что подобные схемы – хитрый способ избавиться от конкурента.

Что касается ситуации с тем импресарио, то мне пришлось незамедлительно отреагировать. Нет, я и не думал оправдываться, предпочтя вести борьбу его собственным оружием.

«Завидев этого типа, тщательно прикрывайте свои деликатные места, – объявил я, – а то подцепите что-нибудь ненароком».

Не могу сказать, что горжусь этим поступком, но в то время речь шла о выживании. В результате он, вроде как, понял, что зря чесал языком, и свернул планы по моей дискредитации.

Но это еще не конец. Стоило нам выиграть в Сан-Ремо, как клеветник-импресарио, обиженный тем, что его артист занял второе место, возобновил атаку с новой силой. Он снова прибегнул к своей верной стратегии – лжи, заявив на этот раз, что я, якобы, больше не собираюсь выступать в Италии, поскольку победа пробудила во мне жажду наживы. Прочитав о себе очередную чушь, я влетел в пресс-центр АНСА[74] с требованием немедленно распространить опровержение: в моем концертном расписании нет Италии, потому что уже давно намечено в турне в Испанию! Разумеется, я не собирался сжигать мосты со странами, которым обязан карьерой, и публикой, которая меня обожала. Единственная причина, по которой тем летом я не давал концерты в Италии, заключалась в том, что испанский тур был организован и расписан по дням намного раньше и Фестиваля, и нашей победы.

35. Маленькая Америка в Челлино-Сан-Марко

Разумеется, хорошего было гораздо больше.

Публика ждала нас, а успехи следовали один за другим.

В мае 1985 года мы с Роминой представили Италию на песенном конкурсе «Евровидение», который проходил в шведском Гетеборге, и заняли седьмое место с композицией «Magic, Oh Magic» («Магия, о, магия»).

Через год мы подписали контракт с WEA[75] на запись альбомаSempre sempre, получившего хорошее продвижение по всей Европе. В 1987 году мы вернулись в Сан-Ремо с песней «Nostalgia canaglia» («Проклятая ностальгия») и в этот раз заняли третье место. Мы как раз ожидали пополнения в нашей семье, и Ромина вышла на сцену конкурса в интересном положении. В 1989 году мы снова приехали на мой любимый фестиваль, заняв третье место с «Cara terra mia» («Моя дорогая земля»), а в 1991 году – вошли в число финалистов с «Oggi sposi» («Молодожены»).

Незабываемые годы. Колеся по всему миру, мы неизменно возвращались в наше окруженное лесом поместье – дом, что хорошел день ото дня.

Постепенно жилище пополнялось находками и сувенирами из разных стран и вскоре превратилось в музей, способный рассказать нашу историю. Дети росли на полпути между итальянской и американской культурами и хотя с раннего возраста говорили по-английски, мы отправили их учиться в школу базы ВВС США в Сан-Вито-деи-Норманни, примерно в 30 километрах от Челлино.

Решение было продиктовано несколькими причинами: во-первых, мы хотели познакомить их с американской культурой, а во-вторых – чтобы в школе никто не шептался о них как об «отпрысках Аль Бано и Ромины Пауэр». К счастью, на базе их воспринимали буднично – детьми итальянца и американки.

Тогда-то мне в голову и пришла идея создать «Маленькую Америку».

Привозя детвору на базу ВВС США, мы обзавелись хорошими друзьями. Ромина, например, играла в софтбол с женами военнослужащих в команде «Медвежонок Пух». Я же познакомился с необыкновенным человеком – капитаном Джимом Мартисом. Вместо руки, которую потерял во Вьетнаме, он использовал какой-то крюк, прикрепленный к плечу, и при этом умудрялся играть в бейсбол! Я высоко ценил его целеустремленность и закалку: то был человек, который никогда не сдавался.

Когда я пригласил его в наш дом, он оказался очарован лесом и покоем, царившим в поместье. Мартис поинтересовался, не сдается ли здесь какая-нибудь квартирка, а в ответ я предложил ему подождать пару месяцев. За это время я спешно отремонтировал старое здание в массерии, где сначала находился склад, а затем – курятник. Вскоре на его месте возникла двухэтажная квартира из камня и дерева, где и поселился Джим, став первым американцем в нашем маленьком раю.

Я неспроста назвал его первым: с тех пор, как капитан поселился у нас и рассказал об этом коллегам, многие их них захотели последовать примеру и снять жилье в поместье «Боско»[76], как оно теперь называлось. Местная природа словно сошла со страниц приключенческого романа, а ее просторы напоминали Шервудский лес, где Робин Гуд и его спутники вели лихие, но благородные дела.

С появлением американцев из Сан-Вито-деи-Норманни в поместье выросла настоящая деревня. Как в Соединенных Штатах было множество Маленьких Италий, районов, где жили итальянские эмигранты, так и в Челлино родилась Маленькая Америка.

Так я убил двух зайцев: во-первых, получил возможность проводить выходные и праздники с друзьями, а во-вторых, поскольку офицеры круглосуточно находились под присмотром военной полиции за пределами базы, на территории поместья постоянно дежурил патруль. Разумеется, это служило отличным сдерживающим фактором для любых злоумышленников. В то время в Италии промышляли организованные бандформирования. Они похищали людей и требовали выкуп. Я опасался, что однажды подобные негодяи доберутся и до моих детей, но с появлением военных мы наконец могли спать спокойно.

Так продолжалось до 1993 года, пока не

У меня осталось немало фотографий и теплых воспоминаний об этом неповторимом периоде жизни. Большую часть времени солдаты соблюдали строгую воинскую дисциплину, поэтому во время побывки они позволяли себе немного вольностей. Наш дом часто становился местом вечеринок у бассейна – военные, известные любители выпить, никогда не упускали возможности повеселиться. Мы часто угощались гамбургерами и хот-догами, а иногда я готовил на всех пиццу.

Каждый военный, гостивший в «Боско», привносил в нашу жизнь частичку своей культуры и привычек. Среди них встречались настоящие ковбои, чемпионы по карате, ребята, обучавшиеся актерскому мастерству в нью-йоркских театрах или писавшие романы, играющие на трубе или банджо. Техасцы, калифорнийцы, парнишки из Канзаса, Мичигана, Огайо.

Мне было весело наблюдать за ними – особенно когда эти здоровяки осторожно стучали в кухонную дверь моей матери с просьбой одолжить им то оливковое масло, то пучок мяты или базилика, то ее знаменитые помидорки черри в масле. Мама совсем не говорила по-английски, американцы знали лишь несколько фраз на итальянском, и поэтому их выручал импровизированный язык жестов.

Но еще больше поражал мой отец. Он удивил нас умением вести с военными многочасовые дискуссии, выражаясь на диалекте, тогда как его собеседники говорили на английском. Как им удавалось понимать друг друга, до сих пор остается загадкой. Однажды, кажется, во время их разговора о винограде, я мимоходом спросил его:

– Дон Кармелло, ты что, говоришь по-американски?

– Нет! – быстро ответил тот.

– Тогда как ты можешь с ними так долго спорить?

– Да ладно тебе… Все они понимают!

И в этом был весь дон Кармелло.

36. Снова отец

25 декабря 1985 года мы получили прекрасный подарок на Рождество Христово – в этот день на свет появилась моя дочь Кристель.

Ромина решилась на домашние роды, как в старину. Я поддержал ее идею, так как сам был рожден дома. В ответственный час я мог быть рядом и пережить с ней этот незабываемый опыт. Во время рождения Илении и Яри я вынужденно был в отъезде, выступая на сцене, но теперь все было иначе.

Никогда не забыть, какими насыщенными выдались дни перед рождением нашей девочки. В поместье царила рождественская атмосфера, наполненная чудом и ожиданием. В канун праздника в той самой маленькой церквушке во дворе проходила служба, которую мы посетили всей семьей. Кроме нас на мессу пришли и американские друзья. Живя в «Боско», они считались частью нашего большого семейного клана. Сцена напоминала рождественский вертеп, где люди различных народностей, цвета кожи и культур собрались вместе, чтобы встретить пришествие в мир Спасителя, напоминая волхвов, ведомых Вифлеемской звездой. И поскольку это Рождество должно было сопровождаться появлением нашей малышки, память о событиях, произошедших почти две тысячи лет назад, приобрела для нас совершенно особый оттенок. Я чувствовал себя причастным к тайне рождения и Рождества.

Следующим утром родилась Кристель. Ромина никогда не пыталась заранее узнать пол ребенка, не желая заранее разгадывать намерения природы и позволяя событиям идти своим чередом, взамен неизменно получая ощущение чуда. Поэтому появление девочки стало неожиданностью как для нас, так и для Илении с Яри.

Когда я говорю о Кристель и ее рождении в светлый праздник, отмечая, какой необыкновенной женщиной она сегодня стала, редко когда не могу не упомянуть, что ее крестной матерью стала сама мать Тереза Калькуттская. Не каждый человек может похвастать тем, что побывал на руках у святой, но Кристель, когда речь заходит на эту тему, по обыкновению скромничает и пытается перевести разговор в другое русло. Хотя я знаю: это обстоятельство имеет для нее большое значение. Иметь в крестных святую Терезу – большая ответственность и долг. Зато можно пребывать в уверенности, что та обязательно призрит за твоей жизнью и жизнью твоих детей.

Как же нам удалось лично познакомиться с матерью Терезой? Я давно слышал о ее славе и деятельности в Индии, где она помогала бедным, и почитал ее святой задолго до того, как 4 сентября 2016 года Папа Франциск объявил о ее канонизации.

Мой друг, журналист Ренцо Аллегри знал, как меня восхищает подвиг матери Терезы. Он познакомил меня со словацким епископом, монсеньором Павлом Хнилицей, тесно сотрудничавшим с Папой Иоанном II, и отцом Серджио Мерканцином, его секретарем. Заручившись их поддержкой, я попросил мать Терезу поучаствовать в крещении Кристель. Хоть просьба и звучала необычно, она согласилась, уточнив, что будет иметь статус «духовной крестной матери». Будучи монахиней, она не могла брать на себя никаких дополнительных обязательств. Но и это было пределом моих мечтаний – что значат буквы на листе бумаги по сравнению со следом, который святая оставит в душе моей дочери!

Крещение прошло в мае 1986 года. Мы встретились в Риме в личной часовне монсеньера Хнилицы, который и совершил таинство. На церемонии, конечно же, присутствовали Ромина, моя мама Иоаланда и отец Серджио. Непосредственно перед церемонией мы отправились в район Челио, где находился один из центров «Сестры матери Терезы».

Я хорошо запомнил момент, когда увидел мать Терезу впервые. В свете солнца мне показалось, что она сама излучает свет. Мы буквально оказались в невероятном фильме Дзеффирелли. Затем подвижница отделилась от окружавших ее монахинь и подошла к нам. Ее внутренняя сила была настолько высока, что, по моим ощущениям, равнялась энергетике множества человек. Думаю, за ней незримо стояли тысячи людей, которым она помогла на протяжении жизни. Мать Тереза была низкорослой и миниатюрной. В жизни ее исключительная сутулость была еще заметнее, чем на экране телевизора. В тот раз святая предстала в своем традиционном простеньком белом одеянии с синей окантовкой в индийском стиле, поверх которого накинула шерстяной свитер, и в потертых, потерявших форму сандалях. На поясе висели четки. Хоть раз взглянув в ее смуглое морщинистое лицо, его уже не получится забыть – лично мне оно напомнило кору оливковых деревьев или растрескавшуюся землю Саленто под жаркими лучами солнца. Почтенный возраст Матери Терезы – на тот момент ей исполнилось уже 76 лет – не мешал ей излучать такую мощную ауру, что она казалась моложе любого из нас. Ее глубокие глаза были полны нежности. Она одарила меня самыми теплыми объятиями в жизни.

Мать Тереза с улыбкой взяла на руки маленькую Кристель и, словно родная бабушка, принялась играть с ее ручонками. Вскоре я заметил, как святая еле слышно шевелит губами, – и уверен, это

За полгода до рождения Кристель фотографы из разных изданий предлагали большие деньги за эксклюзивные права на снимки новорожденной. Я согласился на предложение одного из них, но выдвинул условие: я откажусь от своей доли, но вся выручка за продажу фото будет передана на благотворительность. После крещения я отдал матери Терезе конверт с чеком на внушительную сумму, которую нам удалось собрать за продажу этих снимков.

С тех пор я взял за правило при любой возможности помогать конгрегации «Сестры матери Терезы», что занимается самыми бедными бедняками по всему миру.

С рождением Кристель я в 42 года в третий раз стал отцом. И едва ли успел насладиться полнотой этого события, как 1 июня 1987 года на свет появилась Ромина Иоаланда. Ромина надеялась, что малышка родится 18 мая, в день рождения Иоанна Павла II, или, в крайнем случае, 20 мая, в день, когда на свет появился я. Однако Ромина Иоаланда поступила по-своему и осенила мир своим криком 1 июня.

Я испытывал невероятные эмоции от новоиспеченного отцовства. Теперь у меня на руках одновременно оказались два маленьких ребенка. Иления и Яри родились в период, когда я интенсивно работал и пытался закрепить успех. Они были частью моих неустанных усилий, сопровождая нас в поездках по миру в бесчисленных турне. Ко времени рождения Кристель и Ромины я обрел уже достаточно опыта, чтобы немного замедлить темп жизни. Я продолжал трудиться, но часто испытывал непреодолимое желание уделить малышам внимание и составить им компанию в играх. Вряд ли испытываемые мною чувства можно описать словами: могу лишь сказать, что теперь чувствовал гармонию с мирозданием. Две мои малышки внушали чувство абсолютного спокойствия. Наша семья стала больше, и будущее казалось таким чудесным.

Песню «Incredibile appuntamento»(«Невероятное свидание») я посвятил маленькой Ромине. Мне хотелось, чтобы начало ее жизни ассоциировалось с ароматом лета.

Мы включили эту песню в альбомLibertà!, увидевший свет в том же году, и я бы хотел поделиться размышлениями об этой пластинке.

Начну с того, что считаю заглавный трек, пожалуй, одной из своих сильнейших работ. С помощью песни «Libertà» я стремился прославить свободу – высшее благо человечества, так часто отрицаемое и подавляемое. Хоть я и всегда считал себя свободным человеком, на протяжении всей жизни не раз был вынужден бороться за право на нее. Считаю, что свобода необходима не только как условие самостоятельного выбора, но, прежде всего, для того, чтобы быть спокойным за будущее. Во времена, когда окружающие пытались ограничить и мое мышление, и поток творчества, ставя под сомнение саму возможность свободного выбора, я реагировал на это как лев, волк или любое иное живое существо, готовое до конца бороться за священное право оставаться свободным. Но иногда пойти против обстоятельств невозможно – достаточно вспомнить положение Теодоракиса. Или, скажем, положение жителей Восточного Берлина. Тем более, что именно там, в разделенном немецком городе, и родилась песня «Libertà».

Мы с Роминой получили приглашение выступить по случаю 750-й годовщины со дня основания древней столицы Германии. Мы сочли за честь вместе с обожающими нас жителями отпраздновать день рождения их славного города. Но даже в этот день «стена» между берлинцами была не только материальной, но и духовной. Если в ярком Западном Берлине повсюду звучала громкая музыка, тут и там раздавалось хоровое пение и смех, то в восточной части, по ту сторону стены, вас ожидал тяжелый угнетающий морок. Оказавшись там, ты словно попадал в зловещую пустыню, где каждый случайный голос был заглушен, подавлен или боялся оказаться услышанным. Пересекая границу между частями города, которая, по сути, разделяла одних и тех же людей на два лагеря, ты будто наносил себе незримую рану. Стоило подойти к стене на расстояние нескольких метров, меня буквально охватили страх и чувство несвободы, отзывающиеся глубоким беспокойством в душе. И в этот момент в моей голове зазвенело, переливаясь на все лады, слово «Свобода». Там, где я находился, такого понятия не существовало. Его отрицали, ему закрывали рот тряпкой. Долгие месяцы по возвращении домой прошли в размышлениях, и все это время мысль о свободе не покидала меня. Я понимал, что обязан найти способ прокричать о ней на весь мир, и вскоре это удалось. Однажды, стоя на террасе дома, блуждая взглядом по просторам леса и деревьям, едва колышущимся на ветру, мне на ум пришли нужные слова. Я пропел осанну «Свободе» так, как велела мне сама природа.

Не зная того сам, я сочинил настоящий гимн.

В «Libertà» мне удалось передать нужные, понятные каждому чувства. Даже сегодня она занимает сокровенное место в моем репертуаре, поскольку каждая ее строка трогает сердце, бередит совесть и проникает в глубину самых сокровенных уголков души, затрагивает основы жизни. Каждый человек рождается свободным, и ничто не лишит его этой возможности.

Меня тронуло, когда в 1989 году в Румынии при падении режима Николае Чаушеску люди выходили на улицы с песней «Libertà». А через несколько лет мы выступали с ней в Албании. «Дорогой Альбано! Когда в 1989 году на стадионе Тираны мы услышали, как ты поешь “Libertà”, то осознали, что и в нашу страну пришло время перемен», – признавался мне президент этой страны с 2007 по 2012 год Бамир Топи.

Память об этом убеждает меня, что настоящий артист трудится не ради корысти или славы. Он лишь желает создать нечто такое, что выдержит испытание временем и станет ему неподвластно. «Libertà» прекрасна хотя бы потому, что под нее гораздо приятнее вдыхать чистый воздух Румынии или Албании, сбросивших со своих плеч ярмо диктатуры.

37. «Маэстро Карризи»

«Маэстро Карризи» – так назвал меня Майкл Джексон в интервью Марио Луццатто Фегизу для издания «Corriere della Sera». Не скрою, чертовски приятно, когда бесспорный король поп-музыки и один из самых известных артистов всех времен выказывает тебе доброту и уважение. И подумать только, что мы с ним что-то не поделили!

Действительно, в 1992 году я подал на него в суд за плагиат и рассказываю об этом сейчас, поскольку речь идет о заимствовании из песни с альбомаLibertà!«I cigni di Balaka» («Лебеди Балака»).

Да уж, вот что называется – богатый жизненный опыт. Если бы вы видели исполненые ненависти взгляды, что бросали на меня фанаты Джексона лишь за то, что я осмелился обвинить их кумира во лжи! Нравится это им или нет, правда была на моей стороне. И как

Все началось в 1981 году. Мы с Роминой, которая проводила исследование для своей книги «В поисках отца», находились в Соединенных Штатах. Будучи в Палм-Спрингс мы остановились у канадской актрисы Мадлен Фиорито Джонс, которая хорошо знала Тайрона Пауэра. На ее прекрасной вилле стоял орган, и, пока Ромина брала у почтенной дамы интервью, я сел за инструмент и взял пару аккордов, чтобы размять пальцы. Внезапно ко мне пришла мелодия, которую я тут же, по обыкновению, записал на пленку. Собственно, поэтому всегда стараюсь держать диктофон или что-то подобное наготове, так как никогда не знаю, когда меня посетит муза.

Позволю себе снова немного отвлечься, чтобы рассказать о том, как рождаются песни. Порой сложно понять, откуда в сознании возникает музыка. Порой она хранится бессознательно: какое-то время молчит, а затем совершенно внезапно возникает на поверхности. Часто случается и так, что я мгновенно записываю мелодию – если сочту, что она настолько красива, что потеря ее сродни трагедии. Один из таких примеров – «Prima notte d’amore» 1977 года, возымевшая успех у французской публики. Она родилась, когда я, обрезая ветки, забрался на самую верхушку смоковницы. Объяснить принцип непросто, но полагаю, что, как и любое творчество, песни возникают из того таинственного измерения, которое доступно только нам, художникам. Спускаясь с дерева, я крикнул Ромине, чтобы она передала мне диктофон, и тут же, чтобы не забыть, записал ноты.

В 2002 году в моей жизни появился Альтеризио Паолетти – человек-бортовой самописец и артист исключительного мастерства, за встречу с которым я готов каждый день благодарить небеса. Маэстро Паолетти – композитор, пианист, дирижер и выпускник консерватории, где продолжает преподавать. Он обладает той самой музыкальной виртуозностью, которой мне не хватает. Альтеризио – артист, заслуженно удостоенный множества национальных наград, включая несколько премий Сан-Ремо за лучшую аранжировку. Международное признание отразилось в нескольких номинациях на «Грэмми» за песни, которые он аранжировал для группы Il Volo[77] и Андреа Бочелли. Обладая абсолютным слухом и невероятной музыкальной эрудицией, охватывающей классику, фолк, блюз и духовную музыку, Паолетти способен безошибочно назвать ноту, которую издаст даже упавшая на пол монета. Его компетенции идеально сочетаются с моим творческим потенциалом, и процесс нашего сотрудничества порой напоминает извержение вулкана, который вместо лавы извергает звуки.

Вернемся в 1981 год, когда я сидел перед клавишами органа госпожи Мадлен Фиорито. Записав возникшую в голове мелодию, я переслушал ее позже. Она оказалась особенно хороша – и в 1987 году воплотилась в песню «I cigni di Balaka». Своим названием она обязана книге стихов «Балака» великого индийского поэта и писателя и лауреата Нобелевской премии по литературе 1913 года Рабиндраната Тагора. На бенгальском языке это слово означает «полет лебедей».

Речь в этой удивительной песне идет об экзотических пейзажах и реке Ганг, но, прежде всего, она посвящена поэзии, так необходимой нам для лучшего понимания происходящего.

Мы записали песню в Мюнхене, а затем, как я уже говорил, включили в альбомLibertà!.

В 1991 году мне из Швейцарии, где он на тот момент учился, позвонил сын Яри.

«Ты что, отдал песню Майклу Джексону?» – спросил он. Я не понял, о чем он говорит, но Яри объяснил, что недавно послушал песню Джексона «Will You Be There», чье звучание полностью повторяло хорошо известную ему «I cigni di Balaka». «Послушай ее», – настаивал он.

Я отыскал песню и, внимательно послушав, понял – Яри говорил правду. Это была моя песня – причем не только мелодия, но и тема, и припев. Совершенно очевидно! Мог ли Майкл Джексон просто скопировать мою музыку? Не желая довольствоваться лишь своим субъективным взглядом, я спросил совета у троих мастеров музыки: Николы Пиовани[78], Детто Мариано и Лучано Чайлли[79], которые оказались со мной солидарны. Действительно, «I cigni di Balaka» и «Will You Be There» – две одинаковые песни, хоть и написанные с разницей в пять лет. Поразмыслив еще минутку, я решил, что буду отстаивать свои права.

Так я решил подать в суд на Майкла Джексона, и все бюрократические проволочки мне помог соблюсти адвокат Джанни Массаро. Слушанья, отсрочки, судебные приказы, решения суда и весь судебный процесс растянулся на десять лет. Я знал, что правда на моей стороне хотя бы потому, что мог рассказать, откуда взялась и как родилась эта песня, описать все этапы ее создания. Вообще, достаточно было проиграть оба трека, чтобы любому желающему открылась простая и понятная истина.

Адвокаты Джексона предложили урегулировать дело соглашением. Майкл брал на себя внушительные юридические и судебные издержки, но, самое главное и заманчивое, предлагал мне дать совместный концерт на «Арена-ди-Верона», вырученные средства за который мы бы направили детям, пострадавшим от насилия. Увы, этому было не суждено случиться. Уже совсем скоро Майклу Джексону предъявили обвинения в педофилии, и задумка канула в Лету, а в 2009 году король поп-музыки отправился давать концерты на небесах.

Хочу признаться, что никогда не держал на него обиды. Я лишь хотел защитить свою музыку и, думаю, поступил правильно. Сам Джексон не бросил ни одного гневного или лукавого слова в мой адрес. Более того, в интервью Марио Луццатто Фегизу он отзывался обо мне с исключительной вежливостью и теплотой. «Маэстро», – так он меня назвал. Но зачем же тогда украл мою песню?

Сложно ответить на этот вопрос. Можно вспомнить, к примеру, о пирамидах. Подобные сооружения можно увидеть в Египте, а также в Китае, Греции, Сибири, Мексике и Перу. Возможно ли, что в древности столь далекие друг от друга народы занимались плагиатом? Мне хочется думать, что музыка рождается в том таинственном измерении, которое доступно всем художникам. Но черпать ее нужно с большой осторожностью – не нарушая прав того, кому повезло раньше.

38. Патриарх без света

В 1989 году отец потерял зрение.

Тьма, окутавшая его с того момента, каким-то образом распространилась и на мою жизнь. Наступил мрачный период.

Произошедшие несколько позже события моей биографии стали достоянием общественности. Все знают о трагедии с Иленией, проблемах в отношениях с Роминой и нашем расставании – все эти события я не раз обсуждал публично, но до сих пор почти каждое интервью журналисты хотят поговорить на эти темы. Если вопрос уместен и грамотно сформулирован, я не уклоняюсь

Но не подумайте, что со временем говорить о них стало легче – разве что совсем немного. Даже хорошо затянувшиеся раны имеют свойство расходиться от пары неверных движений и снова причинять нестерпимую боль.

Мой отец потерял зрение, и сегодня я прихожу к выводу, что это произошло по некому таинственному замыслу, дабы он не смог стать свидетелем ужаса, произошедшего спустя несколько лет.

Во всяком случае, мне хочется верить, что мой дорогой папа не испытывал от происходящего такую сильную боль, как если бы остался здоров.

В Турине ему назначили, как казалось, достаточно простую операцию по удалению катаракты – но папа зашел в операционную зрячим, а вышел – слепым. Врачи объяснили, что в ходе операции произошло редкое осложнение – инфаркт зрительного нерва, и, к сожалению, спасти зрение им не удалось. Отец счел эти слова ложью, заявив, что доктора его погубили.

Мы обратились к светилу науки и необыкновенному специалисту – профессору Святославу Федорову[80]. Он покинул наш мир в 2000 году, а когда мы познакомились, ему было 62 года. Святослав выглядел как настоящий боец – мускулистый, энергичный, с густыми коротко стрижеными волосами. От него исходила невероятная харизма – он излучал ее, словно жар – раскаленная печь. Рожден в Украине, его отец был командиром Красной Армии. В течение жизни Федорову удалось побывать и в роли боксера, и летчика, и известного гурмана, но мировую известность он приобрел в связи со своими революционными изобретениями, позволяющими победить близорукость, астигматизм и дальнозоркость. Он разрабатывал проекты по восстановлению зрения ослепшим, и так отец стал его пациентом.

Профессор Федоров провел операцию оптического шунтирования, опровергнув тем самым теорию врачей о необратимости инфаркта нерва. В результате дон Кармелло прозрел – но, увы, ненадолго: прославленный доктор предупредил, что в силу папиного возраста результат сохранится от пары недель до пары месяцев.

Отец с радостью принял это известие. Даже временное прозрение стало для него подобно глотку свежего воздуха. Зная, что эффект продлится совсем недолго, он все равно был счастлив. Он жадно вглядывался во все, что его окружало, улавливал свет, цвета и лица людей, которых любил. Папа повторял это вновь и вновь, пока на него снова не опустилась тьма. На сей раз окончательно.

Происходя из очень бедной семьи, отец рано научился идти на жертвы. Сначала он оказался на войне и испытал на себе ужасы концлагеря, затем – переживал горечь и тяготы крестьянской жизни, но, несмотря на это, улыбка никогда не сходила с его губ. Он улыбался в лицо величайшим трудностям, воспринимая их как возможность выучить важные жизненные уроки. Я тоже впитал этот принцип и считаю его самым весомым наследством, которое только можно получить от отца. Но я видел и как потеря зрения разрушает его изнутри. В свои 75 лет он оставался сильным и энергичным человеком, не растерявшим былую жажду жизни. Папа любил, но отныне был лишен возможности ловить солнечные лучи, питать душу красотой полей, лесов и неба. Он больше не видел ни взросления внуков, ни лица любимой жены, ни то, как на лозах зреет виноград. Будто на его плечи внезапно свалились прожитые годы, заставив постареть за считанное время. Так, великий слон медленно угасал, отделяясь от окружающих, чтобы встретить конец жизни.

Впервые я видел папины слезы. Весь этот сложный период мама старалась не отходить от него, подбадривала, встряхивала и даже упрекала, лишь бы заставить его испытывать хоть какие-то эмоции, но отца угнетало отсутствие самостоятельности, и он чувствовал себя бесполезным. В тот момент я понял: настало и мое время кое-чему его научить. Так мы поменялись ролями. Я познакомил его с жизнью и наследием великих музыкантов – Рэя Чарльза, Хосе Фелисиано, Стиви Уандера.

– И что мне до них? – спросил он с недоумением.

И тогда я рассказал папе, что этих исключительных, обожаемых и широко известных людей объединяла одна маленькая особенность: слепота. Несмотря на недуг, они продолжали собирать полные залы и не переставали путешествовать. Похоже, мой рассказ заставил папу задуматься.

Вскоре мама познакомила отца с эфирами радиостанции «Радио Мария», которые помогли ему обрести истинную надежду. Для тех немногих, кто никогда о ней не слышал, скажу, что на этой уникальной волне круглосуточно транслируются молитвы, мессы, духовные медитации, жития святых и духовные размышления. «Радио Мария» – уникальный пример успеха: зародившись в качестве небольшой приходской станции, вещавшей из каморки, она разрослась до аудитории в более чем 35 миллионов слушателей по всему миру, вещая из 82 стран на 5 континентах на более чем 60 языках. Пользу, которую приносит «Радио Мария», невозможно переоценить.

С этого момента родился новый дон Кармелло. Отец признался, что эфиры радиостанции переносят его в другое измерение, и этому путешествию не мешает даже отсутствие зрения. Более того, папа утверждал, что радиопередачи возвращают ему способность видеть, хоть теперь она и проявляется иначе. Долгое время отец ни на шаг не отходил от радио, а затем случилось чудо, и он с новой силой, которая явно пришла с небес, смог двигаться и ориентироваться в доме. Вспоминаю, как медленно он шагал, то и дело натыкаясь на предметы, выругиваясь, но продолжая движение. При этом у отца явно обострились обоняние и слух. По требованиям врачей мама прятала от него определенные виды продуктов, в частности сыр и печенье, но отец все равно находил их – у него развился буквально лисий нюх.

Так и продолжалось до тех пор, пока однажды он не упал на землю, словно многовековое дерево поразило молния. В тот момент папа находился рядом с мамой, которая кричала ему, чтобы он поднимался, и пыталась помочь, но он знал – пришло его время. «Разве ты не видишь, что я умираю?» – сказал он ей.

Папы не стало 26 марта 2005 года. В тот год я потерял двух отцов: великого патриарха дона Кармелло, и, спустя ровно неделю, любимого Папу Иоанна Павла II, для которого пел семь раз.

В 2014 году я записал песню «Ciao papà» («Прощай, папа»), которая вошла в альбомI capolavori di papà Al Bano(Шедевры папы

39. Встреча с судьбой

Я не был исключением. Как любой нормальный отец, я души не чаял в дочери. Наблюдая за тем, как она растет, взрослеет и постепенно учится справляться со своей судьбой, нельзя было не заметить, какой дивной девушкой становится Иления. Красавица с зелеными глазами, заразительной улыбкой и целой россыпью веснушек на лице, дочь была вежливой, доброй и чуткой к чужой нужде.

Трудно пытаться быть объективным, когда говоришь о собственном ребенке, но она и правда была исключительной. Кто угодно мог бы это подтвердить. Иления была чрезвычайно умной, образованной девушкой, говорила и писала на четырех языках. В 1984 году я взял ее с собой в СССР, и она всего за месяц научилась писать кириллицей. Об этом я узнал гораздо позже, читая ее дневники. Когда в 1986 году мы вернулись в Россию, чтобы дать серию концертов в Москве и Ленинграде, Иления под покровом ночи, пока мы спали, тайком выбиралась из гостиницы и шла на Красную площадь – посмотреть на развод караула у мавзолея Ленина. Этот новый мир очаровывал мою девочку. Будучи с рождения любознательной, она не боялась чего-то нового, а скорее наоборот, жажда знаний разжигала ее изнутри. Она получила стипендию на изучение литературы в Королевском колледже Лондона: «Папа, я не позволю тебе потратить и лиры на мое образование…» – гордо заявляла она.

В последний раз я видел ее в конце лета 1993 года. В последний раз я слышал ее голос по телефону 1 января 1994 года. И все, больше никогда. К тому времени Илении исполнилось 23 года, и она жила за океаном, в Новом Орлеане.

Очень непросто снова вспоминать эти дни.

Не могу назвать их далекими, но они действительно уже давно прошли. Скорее, они застыли вне времени, оставаясь неподвижными в памяти, которая никогда не померкнет. Это время стало частью повседневного настолько, насколько возможно, чтобы принять его как неизбежное. Но боль так и не ушла.

Я думаю о дочери каждый день.

Мне стало яснее, что такое судьба. Раньше я считал себя кузнецом судьбы и наивно полагал, что могу выковать себе все, что захочу. Мне казалось, что в моих силах перековать, заточить, скрутить судьбу в бараний рог. Я словно схватил за вожжи норовистого коня, чтобы заставить того нестись туда, куда нужно. Пропажа дочери показала, как я ошибался. Никто не может управлять судьбой. Мы – всего лишь веточки во власти течения, сила которого сопоставима со стихийным бедствием – лавиной, торнадо, землетрясением или цунами.

В июле 1993 года я, Ромина, Иления, Яри и малыши в последний раз в полном составе отправились в путешествие по США. Кристель было восемь, а Ромине-младшей – шесть лет. К нам присоединились брат и сестра Ромины, Тайрон-младший и Тарин. Племя в автофургоне.

Мы готовились к съемке фильма «Потерянная Америка» для холдинга Сильвио Берлускони «Fininvest». Фильм был посвящен поискам американских корней Ромины, которая еще малышкой оказалась в Италии. В дороге от Лос-Анджелеса до Нового Орлеана мы посещали те или иные города, общались с разными людьми, играли музыку, пели, получали новый опыт.

Я сразу почувствовал, что название «Потерянная Америка» несет в себе что-то нехорошее. Оно мне совсем не нравилось. Более того, я, мягко говоря, не был в восторге от путешествия. Честно говоря, я не хотел быть в это время в этом месте. Перспектива приключения и новых знакомств меня влекла всегда. Но от самой Америки я устаю где-то дней через пятнадцать. Мне не по душе местная еда, образ жизни, огромные города. Взять тот же Лос-Анджелес: чтобы добраться из одной части города в другую, нужно потратить полдня. Полдня, чтобы добраться до места встречи! Ложная свобода. На самом деле ты становишься пленником автомобиля, который везет тебя из пункта А в пункт Б.

Если задуматься, то кинокартина «Потерянная Америка» стала эдакой «историей, рассказанной до произошедшего». В дороге я постоянно получал пугающие невербальные образы, если хотите, послания, которые не мог понять. Но они явно заставляли задуматься. Вспомнить хотя бы парад ретро-автомобилей в городке Эспаньола, завершающийся своеобразной процессией Христа на кресте. В какой-то момент ко мне на ходулях подошел парень, игравший Смерть, и, протянув руки, сказал: «Попался!» В ответ я инстинктивно, как любой уроженец Апулии, показал ему «рожки», чтобы защититься от сглаза. Все, даже радостные события, происходившие в той поездке, перечеркивались одним большим «но»: я действительно чувствовал приближение опасности. Зовите меня кем угодно – экстрасенсом, шаманом, провидцем, но это не было суеверием. Тьма сгущалась, хоть я не мог ее ни увидеть, ни почувствовать. Подобно дикому зверю, что обнюхивает силки и недоверчиво тянется к приманке.

Мы исполняли песню «In controluce» («Против света»). «Никто и никогда, никогда больше не будет для меня тем, кем был ты…» – гласили ее строчки, и в печальных глазах Ромины я видел отражение Миссисипи.

Мы заканчивали съемки в Новом Орлеане, крупнейшем городе Луизианы, где уже скоро пропала моя дочь. Сегодня этот фильм смонтирован, и можно услышать, как Ромина комментирует видеоряд: «Новый Орлеан – город-символ, самый европейский город Америки… И если для туристов здесь колыбель джаза, то суровая реальность сегодняшнего Нового Орлеана в том, что он – город-приманка и город-ловушка, скрывающий от обывателя чрезвычайно опасный преступный мир…» И вот мы здесь. Не осознавая таящуюся угрозу. Почти не осознавая. Да, я снова повторю: я чувствовал опасность. Чувствовал, что что-то не так. Что-то отталкивало меня от происходящего.

Однажды вечером в Новом Орлеане Иления встретила свою судьбу – афроамериканца средних лет с седыми волосами и бородой, уличного музыканта. Его звали Александр Масакела, и дочь сблизилась с ним. Думаю, изначально она планировала посоветоваться с Масакелой по поводу книги, которую хотела написать, но постепенно очаровалась им. Да и без наркотиков не обошлось. Иления определенно изменилась. Она отказалась продолжать путешествие, заявив, что хочет отправиться в путь в одиночку, получив безусловное одобрение Ромины. Да и я отказать дочери не мог, хоть и очень хотел. Я чувствовал, что должен сказать «нет». Но Иления с детства путешествовала по всему миру, к тому же уже достигла совершеннолетия. Тем более, она никогда не спрашивала разрешения, всегда преподнося результат своих рассуждений как решение, не подлежащее обсуждению.

«Оставь ее… Это ее жизнь

Иления вновь присоединилась к нам через несколько дней, когда мы были уже во Флориде. В конце июля мы вернулись домой. Здесь дочь заявила, что бросает учебу. Она хотела уехать в Белиз и написать роман о субкультуре хобо – бродягах, путешествовавших по Штатам. Я одобрял все ее идеи, тем более будучи убежден, что Илению ждет слава великой писательницы. Но, может быть, ей стоило сначала окончить учебу? Она блестяще училась, и до получения диплома оставалось всего ничего…

«Папа, ты размышляешь как представитель буржуазии, – отвечала мне дочь. – Листок бумаги не изменит мою жизнь. Я должна написать книгу и сделаю это!» Этих слов было достаточно. Я потерял Илению.

В октябре она уехала в Южную Америку, и больше я никогда ее не видел.

Одному Богу известно, сколько раз в прессе всплывали материалы, описывающие произошедшее с Иленией – или, если быть точным, версии того, что произошло. Сотни статей, уйма «программных» интервью, где я пытался изложить официальную позицию следствия. А уж сколько выходило на свет низкопробных статей в желтых газетенках, полных лжи! Я рассказывал об этом тоже, и не раз, в частности, на страницах моих предыдущих книг.

Я знаю, что, вернувшись в Соединенные Штаты, Иления поехала к подруге, но разминулась с ней, поскольку та отправилась в свадебное путешествие. Затем дочь решила поехать к тете, но та, как назло, лежала в больнице. События будто нарочно складывались так, чтобы моя девочка осталась одна. Кто знает, может, Иления думала о возвращении домой, но в Новом Орлеане она снова встретила Масакелу. О том, что было дальше, уже никому доподлинно не известно.

Мы болтали с ней 1 января 1994 года. В Новом Орлеане еще было 31 декабря, дело вот-вот шло к полуночи. В ходе разговора дочь заявила, что не желает общаться по телефону, поскольку ей неприятно держать в руках трубку – бестолковый предмет из пластика. Вот, собственно, и все.

Через десять дней мне позвонил Рональд Бринк, детектив полиции Нового Орлеана. «Ваша дочь умела плавать на спине?» – спросил он. Я немедленно понял, какая трагедия произошла в этой проклятой Миссисипи. Свидетель, смотритель пристани, сказал, что видел, как она нырнула в реку со словами: «Я принадлежу воде…» Это могла сказать только Иления. Так она ощущала этот мир, так его видела. После этих слов у меня больше не осталось никаких сомнений.

Порой я спрашиваю себя: «Сколько раз мне придется снова и снова переживать эти моменты?» «Столько, сколько потребуется», – отвечаю я себе. Чтобы предупредить об опасности определенных увлечений. Чтобы другие родители научились говорить со своими детьми, даже если это сложно.

Виню ли я себя в случившемся? Сложный вопрос. Считаю, что сделал все, что мог как зрелый родитель и человек, который многое пережил. Где-то писали, что я был «властным отцом», но это чушь. Всего лишь любящим папой.

40. Расставание

Посреди моего леса, на берегу пруда, я отремонтировал небольшое жилище из леччийского камня[81], которое теперь напоминает дом, в котором родился ваш покорный слуга. Здесь, как и положено у крестьян, всего одна комната и ничего лишнего – камин, стол, скамейки вдоль стен и окно с видом на густой лес. Убранство словно олицетворяет главную суть вещей. Крыша защищает дождя, огонь – согревает и освещает. Вход в нескольких шагах от воды. Внутри можно спать и принимать пищу или сидеть за столом, сделанным из оливкового дерева, слушать кваканье лягушек, наблюдать за цаплями, что планируют или добывают рыбу. Летом дом окутывает приятная мантра цикад. Словно машина времени, он переносит вас на сто или тысячу лет назад, предлагая прислушаться к звукам прошлых эпох – никакого шума, только шепот природы.

Именно в этом домике в начале 1990-х я сделал небольшое видеоинтервью. Собралась вся наша семья: Иления, Яри, малыши, Ромина и мои родители. Словно племя, собравшееся у костра. Но правда в том, что уже тогда наши отношения с Роминой были на грани разрыва, она твердо решила уйти.

Многие думают, что причиной нашего расставания стала трагедия Илении, но на самом деле боль от пропажи дочери стала последней каплей, переполнившей чашу терпения. Сложно сказать, как долго наши отношения уже были натянуты как струна.

Тот факт, что на сцене мы пели о любви и хранили образ пары, прославляя свой любовный союз, не делает нас «сверхлюдьми». Этими словами хочется сказать: и я, и Ромина – обычные люди, такие же, как и многие другие. У нас были мечты и слабости, достоинства и недостатки. Никто не застрахован от недопонимания, падения и молчания.

В глазах публики наш союз считался идеальным. Действительно, мы без всякого притворства любили друг друга, храня взаимопонимание и родство, но никогда не играли, не культивировали образ совершенных отношений и даже не воображали себе, что это так. Правда в том, что мы не притворялись и вели себя абсолютно естественно. Конечно, мы сталкивались с трудностями, но, как любая достойная пара, держали их при себе, не вынося на всеобщее обозрение и продолжая тихо двигаться вперед.

Я всегда знал, что рано или поздно мы разойдемся, но стремился не упускать ни дня этой волшебной встречи. Сколько еще проживет наш союз: месяц, два, пять? Я непременно буду рядом до тех пор, пока буду ей нужен. Так мы с Роминой и прожили вместе больше четверти века.

Все, что я говорю, – чистая правда. С самого начала нашей истории меня не покидала уверенность, что когда-нибудь ей придет конец. Между нами возникала огромная пропасть разногласий, но я повторял себе: «Любовь все соединит». Так и вышло – и, к счастью, продлилось долго.

В первые дни после свадьбы журналисты писали, что наш союз обречен. Газетчики настаивали, что мы с Роминой прибыли с планет, расстояние между которыми измеряется в сотни световых лет. Не поспоришь – что может быть дальше друг от друга, чем Лос-Анджелес и Челлино-Сан-Марко? Но куда больше меня волновало отношение Ромины к разводу: в семье Ромины он казался обычным делом, а мои родители и слова такого не знали. Ее отец разводился дважды: второй раз, когда дочери было всего 5 лет. Дети разведенных родителей очень часто разводятся сами. Все как в популярной у

Так предчувствия стали моей защитой. На протяжении многих лет Ромина старательно исполняла роль жены – поскольку, думаю, чувствовала во мне опору и знала, что вместе мы сможем сделать из семьи надежный оплот. Долгие годы все шло просто отлично, но в определенный момент все стало меняться в худшую сторону, и задолго до трагедии с Иленией. Возможно, в какой-то момент Ромина почувствовала необходимость доказать самой себе, а не другим, что она – состоявшаяся артистка. Хотя я всегда так и считал.

Я никогда не вмешивался в творческую жизнь Ромины – не указывал, в каких фильмах ей сниматься или о чем писать книги. Максимум – моя позиция в музыкальных вопросах, поскольку сам пел и писал песни. Я мог высказаться по тому или иному поводу как партнер, муж и родитель, но окончательное решение оставалось за ней. Например, в 1983 году, когда во время обеда с Серджио Леоне и Робертом де Ниро знаменитый режиссер предложил Ромине роль Деборы Гелли в фильме «Однажды в Америке». «Эта роль буквально создана для тебя», – сказал он ей. Ознакомившись со сценарием, мы заметили, что сюжет предполагает некоторое количество откровенных сцен. Ромина не была готова к подобным съемкам и спросила мое мнение. Я ответил, что как творческий человек понимаю, какую уникальную возможность она получила, но с другой стороны – если она не уверена в своих силах, то, пойдя против личных убеждений, только обречет себя на страдания в будущем. Ромина высказала Леоне сомнения, и тот, хоть и внимательно ее выслушал, был тверд и не намерен вносить правки в сценарий. Ромина отказалась от съемок, и роль получила Элизабет Макговерн. Позже Ромина призналась мне, что в тот момент испытала настоящее облегчение и была счастлива. А вскоре мир услышал «Sharazan» и «Felicità»…

Как я уже говорил, наш союз, как и любой другой, порой сталкивался с проблемами. В этом нет ничего удивительного – все пары переживают то взлеты, то падения. Нам было немного сложнее, потому что мы всегда старались оберегать личную жизнь от посторонних глаз и журналистов.

Хоть я изо всех сил пытался не выносить на публику внутренние переживания, будучи артистом, не мог не отразить эти маленькие страхи в творчестве, особенно раннем. Здесь то и дело проливался тусклый свет на переломы в отношениях. Строчки такого рода есть, например, в «Mai mai mai» («Никогда, никогда, никогда») 1976 года: «Ты слишком красива для меня и тащишь меня, куда хочешь. Твое тело прекрасно, но душа – не та, не то, совсем нет». Или в «Angelo di strada» («Уличный ангел») 1974 года: «Между мной и тобой сколько места, твои ответы на все мои “почему” пахнут дымом и жалостью… Между мной и тобой теперь холодный ветер…»

Тогда же, в самом начале брака, я заметил, что каждый раз, когда к нам в гости приезжала сестра Ромины, Тарин, жена становилась беспокойной. Не могу назвать точной причины подобных перемен, но предполагаю, что сестра пробуждала в ней давно дремавшие мысли, воскрешая воспоминания об Америке, которую покинула в раннем возрасте. Помню, как она объявила, что хочет уехать и полностью изменить свою жизнь. Я был в смятении, поскольку именно по ее желанию строил новый мир в сельской местности. Такие моменты укрепляли меня в мысли, что наш союз обречен. Однако судьбе было угодно, чтобы мы были вместе еще долго, до тех пор, как обстоятельства окончательно не выбили нас из седла.

Пропажа Илении поделила наши отношения на «до» и «после». И это неудивительно. Как часто потеря ребенка – страшный, смертельный удар даже для самых крепких союзов.

Но поначалу эта боль нас сплотила. Все те невыносимые дни в Новом Орлеане мы вместе ходили молиться в маленькую францисканскую церковь. Увы, душевная мука оказалась сильнее и окончательно отдалила нас друг от друга. Ромина убеждена, что Иления жива, и однажды повергла меня в изумление, предположив, что дочь обязательно вернется сразу после нашего разрыва. В возвращении Илении была уверена и моя теща Линда Кристиан, заверяя, что та обязательно появится на ее похоронах. Но и этого не произошло.

Боль разрывала меня на части, но вместе с тем одолевало желание дать отпор мучениям и продолжать двигаться вперед, из-за чего я просто ревел от ярости. Каждый человек выбирает личный способ справиться со страданием – среди прочего это зависит от склада личности, типа характера, культурной среды, в которой он вырос и существует. Ромина переживала утрату, и я не имел права осуждать или подавлять ее выбор. Вместе с тем мы постепенно отдалялись друг от друга, пока не вынуждены были признать: былая гармония превратилась в хаос, а реки наших судеб больше не смыкаются в одну мелодию. Между нами больше ничего не было, и единственным выходом стало расставание.

Наш последний совместный концерт состоялся в День независимости США, 4 июля 1994 года, на стадионе «Сан-Сиро» на глазах 40 тысяч зрителей. Хотя мы уже приняли окончательное решение, в тот вечер исполнили хит «We’ll Live It All Again» («Мы бы пережили это еще раз») – как иронично это бы ни звучало. Пока шло шоу, наш дуэт мысленно прощался с публикой. Я сказал Ромине: «Все эти люди вокруг нас… Ты больше никогда их не увидишь». «Мне все равно», – ответила она. В своих мыслях Ромина была уже далеко.

Кто сказал, что великие чувства никогда не заканчиваются? Почему у них не может быть срока годности? Между нами жила огромная любовь, но и она угасла. Никто не мог этому противостоять.

41. Подняться из праха

В Библии есть псалом, в котором говорится: «Господи! Приклони небеса Твои и сойди» (Пс. 143:5), а также: «Из праха поднимает бедного» (Пс. 112:7). Что ж, могу откровенно сказать, что опытным путем понял значение и тех, и других строк.

В середине девяностых я оказался в чудовищной ситуации. Во-первых, потерял дочь, во-вторых, беспомощно наблюдал за женой, которая не могла смириться с утратой. Она выбирала другой путь и все больше от меня отдалялась. Я всегда знал ее христианкой, а теперь она подалась в буддизм. Я понимал, что она в замешательстве, и чувствовал, что расставание станет для нас лучшим выходом. Ко всему прочему, отец полностью ослеп. Мне должно было оставаться сильным ради моих девочек – Кристель и Ромины-младшей. Пока Ромина-старшая странствовала в поисках себя, я стал для них и отцом, и матерью.

Кроме того, вокруг бушевал огонь, его злые языки распространяли сплетни, и все это сопровождал

В дни, когда мой мир рушился под тяжелыми ударами судьбы, я удивился, насколько подлыми, трусливыми и жестокими бывают люди. По поводу нашей семьи распространялась неслыханная ложь. Я и подумать не мог, что стану объектом ненависти такой силы.

Спустя почти год после исчезновения Илении, 21 октября 1994 года, в главной новостной программе государственного канала «Tg1» показали, мягко говоря, грязный репортаж. Известный журналист, имени которого я не стану называть, взял интервью у человека, который заявил, что видел Илению буквально пару месяцев назад – дескать, дочь выглядывала с балкона нашего дома. Мужчина не допускал никаких сомнений. Только представьте – отец, испытывающий невообразимую боль от потери ребенка, включает главные новости страны, чтобы послушать несусветную чушь из уст уважаемого профессионала. Я не верил ушам: оказывается, ради пиара я прячу дома родную дочь. В тот момент меня словно пронзило тысячью невидимых лезвий. В этих людях не было ни капли милосердия, уважения, простого человеческого, не говорю христианского сочувствия. «И как только некоторые люди, зная, как низко они пали, смотрят в зеркало?» – спрашивал я себя, будучи готов крушить и ломать. Не знаю, что бы я сделал, окажись рядом с этим журналистом. Немедленно связавшись с редакцией, я изо всех сил закричал в прямой эфир: «Да как вы смеете?!»

Почему все ополчились против нас?

Но это было только начало.

Время шло, а я пытался залечить раны, которые упрямо кровоточили и не собирались затягиваться. В прессе то и дело всплывали очередные скандалы: тут некто давал показания, что Иления живет в Санто-Доминго, там – говорили, что ее видели в Венеции, Гамбурге, Испании, Германии, Техасе. Неизменно оставалось одно – раз за разом ее исчезновение связывали с хитрым сговором, который, по их мнению, ради пиара и денег устроили я и Ромина. Настоящие человеческие отребья, не могу сказать мягче.

Какой же мы дали повод, чтобы разжечь в них такую ярость? Они вели себя так, словно никак не могли дождаться нашего провала, спали и видели, как мы падаем на колени, а они – подло сидят в засаде, чтобы напасть, схватить и предать осмеянию. Мне казалось, они хотят прокричать: «Вы заставляли нас поверить в красивую сказку? Пришел час расплаты!»

Эти события позволили мне окончательно понять, что искусство быть собой и нести в массы свои идеи неизбежно влечет за собой войну. Ты неизбежно столкнешься с самыми неприглядными сторонами человеческой природы – лицемерием и мелочностью, завистью и заскорузлостью. Но несмотря на острый период, из уважения к корням я и не думал менять образ жизни.

Вместе с тем я не забыл людей, оказавших мне неоценимую поддержку, жесты сострадания и сердечного тепла. В унисон с нами плакали зрители, возмущенные ложью СМИ. В Новом Орлеане в самом начале истории, когда мы пытались понять, что случилось с Иленией, я получил неожиданный телефонный звонок: на другом конце провода была Софи Лорен. По ее голосу я понял, что она едва сдерживается, чтобы не заплакать. «Что бы вам ни понадобилось в Америке, дайте знать – я сделаю все возможное, чтобы помочь», – сказала она, проявив удивительную заботу. Исключительную доброту проявил Сильвио Берлускони, предоставив личный самолет для трансатлантических перелетов.

Скоро у меня возникла идея защитить наших малышей и отправить их в Швейцарию, в дом моего дорогого друга Даниэля Изели, предпринимателя и коллекционера старинных автомобилей. Четыре дочери Даниэля были мне как сестры. В гостях Кристель и Ромина-младшая научились кататься на лыжах и каждый вечер присылали мне по факсу свои рисунки. Они были в безопасности – далеко в заснеженных горах Юра. К счастью, их укрыли от потока злобы, в котором я буквально тонул в Челлино.

Я перестал спать по ночам – сон буквально был изгнан из моей жизни. Лишь благодаря сильным снотворным мне удавалось закрывать глаза на несколько часов – ровно настолько, чтобы не сойти с ума. Затем я резко просыпался, чувствуя бешеный ритм сердца. Весь день я работал в поле, возводил стены, колол дрова, перетаскивал камни, копал, вырывал заросли сорняков, пытаясь физически себя измотать. К вечеру на теле не оставалось живого места, но ночи, в которые меня не покидала невыносимая боль, все равно казались бесконечными.

Пока время тянулось, а я – пребывал во тьме, окутывающей меня и внутри, и снаружи, я впервые почувствовал, как на меня нападает Бог. Да, звучит дерзко, особенно для человека, называющего себя христианином, однако я чувствовал, как Он загнал меня в угол. Я задавал Ему вопросы: «Почему?», «За что?», «Что я сделал не так?», «Почему на меня обрушилось столько несчастий?», «В чем моя вина?» В детстве я читал «Одиссею» Гомера, где боги преследовали и яростно мстили людям. Может, и мой Бог решил со мной поквитаться? Мама и папа учили меня сохранять уверенность, что, обращаясь к Богу, он как настоящий Отец обязательно меня выслушает. В детстве я молился об успехе – и получил его. Затем – молился об обретении семьи, и Он снова выполнил просьбу. Правда потом семью жестоко и беспощадно отняли. Признаюсь, потеряв всякое смирение, я винил Бога во всех своих бедах. Но я ошибался.

Его ответ пришел в тишине.

В Библии есть эпизод, когда пророк Илия ищет Бога. Он думает что Тот присутствует в большом и сильном ветре, затем – в землетрясении и, наконец, в огне. Но Бога там нет. Наконец, Илия слышит веяние тихого ветра, понимая, что Бог не где-то, а рядом с ним[82]. Вот и я – кричал, плакал, проклинал и тщетно отчаивался, но стоило мне замолчать, как Он ответил.

Внезапно меня осенило, что Бог тоже потерял ребенка – Сына. Он Сам отдал Его ради спасения человечества. В Евангелии я прочел, что когда Христа распяли, Бог плакал: с неба лил дождь, произошло землетрясение, разодралась надвое завеса в Храме. Так выражалась боль Бога. И кто же я такой, чтобы думать, будто одинок в своем страдании? Неужели всю жизнь верящий в Бога, в момент величайшего испытания я так легко от Него отказался? «Человеку свойственно отчаиваться», – сказал я себе. Это свойственно нашей природе – страх охватывал даже Иисуса в Гефсиманском саду. Мы не знаем причину страданий; это глубокая тайна. Но именно через страдания Бог творит спасение.

В этот момент я высоко поднял голову и теперь мог смотреть только вперед.

42. Шквал аплодисментов

Меня спасли музыка и вера в Бога –

Папа Франциск сказал однажды: «Святой Августин учит, что пение свойственно любящему, и тот, кто поет, молится дважды». Не знаю, что бы случилось, если бы я лишился музыки – моей верной спутницы жизни, моего верного способа совершать молитву.

Музыка всегда была моим ориентиром. Отслеживая ее движения, как подсолнух, тянущий венчик в сторону любимого солнца, я неизменно поворачивался за ее траекторией. Музыка и была моим солнцем.

Творческое пламя, что не переставало пылать в моей груди, под тяжестью пережитых трагедий угасло до размеров крошечного огонька, и только музыка вновь разожгла костер, подобно мехам в кузнице.

Я оказался в полном одиночестве. Ромина ушла в собственный мир и не собиралась искать точки соприкосновения. Она делала это рефлекторно, надеясь защитить себя. Я понимал это, хоть теперь мне приходилось быть многократно сильнее – ради наших детей, ради матери, всегда остро чувствовавшей наши проблемы, ради отца, хоть и потерявшего зрение, но не утратившего сердечное тепло и умевшего плакать без слез. В конце концов, я не имел права опускать руки ради себя и всего того, что созидал и воздвигал на протяжении жизни.

В пении я обретаю самого себя. Настоящий артист творит не только в радости и безмятежности. Часто творчество рождается в муках, когда, замкнувшись в себе, ты соприкасаешься с самыми потаенными глубинами души.

В 1995 году я написал «Un sasso nel cuore» («Камень в сердце»), выразив в ней всю мою трагедию. Она вошла в выпущенный в Германии альбом 1997 года. Мне до сих пор трудно ее исполнять, поскольку даже спустя столько лет эта песня пробуждает во мне задремавшие эмоции, которые сразу начинают кипеть.

Но хочу я того или нет, «Un sasso nel cuore» – своего рода дневник определенного периода моей жизни, как «La siepe», которая описывает разлуку с родиной, и «Felicità», что воспевает желание оставить темные времена позади. Здесь я смог излить всю свою боль при помощи музыки, с трудом произнося каждое слово, но песня стала для меня первым шагом на пути к возвращению.

Я уже упоминал, что в этой песне мне аккомпанировал сам Пако де Лусия. Не знавшему ни слова по-итальянски, ему было достаточно услышать, как я пою, и, будучи великим артистом, тут же представить себя на моем месте, блестяще прочувствовать мою боль, гнев и бессилие пред лицом судьбы. Только де Лусия мог передать эти чувства на гитаре, сделав посыл песни еще более пронзительным.

В 1996 году произошло знаменательное событие – я вернулся на Фестиваль Сан-Ремо.

Cцена, что так долго служила мне путеводной звездой, стала свидетелем моей новой карьеры. В этот раз, как и в дебютном 1968 году, я вышел к публике один. В последний раз мы с Роминой выступали здесь в 1991 году, когда заняли восьмое место с песней «Oggi Sposi» («Молодожены»). Какая горькая ирония, тем более, что это была одна из самых любимых песен Илении.

Да, все изменилось, но я вернулся в Сан-Ремо. Пускай мой взгляд был затуманен, движения – сдержанны, а сердце – измождено, я снова стоял на сцене перед своей публикой, исполняя «È la mia vita» («Это моя жизнь»), сходу завоевавшую сердца людей всего мира.

Собственно, два столпа моего творчества, «Nel sole» и «È la mia vita», послужили фундаментом моего существования и музыкального творчества. Если объединить их названия, получится настоящий манифест моей жизни.

Этот сильный текст, вызывающий озноб, написан Джузеппе Марино на музыку Маурицио Фабрицио. Лирический герой кричит от боли, но, в отличие «Un sasso nel cuore», здесь проливается свет надежды. Больше нет глухого и бессмысленного страдания. Только христианское принятие.

Спев «È la mia vita» в Сан-Ремо, я выплеснул все, что накопилось внутри, отдавая на суд зрителей. Я обнажил душу, возможно, как никогда прежде, и получил в ответ шквал аплодисментов, после чего опустился на колени и поблагодарил слушателей. Мне бы не хватило простого поклона, чтобы выразить свою признательность публике – моим людям и моим зрителям. В их аплодисментах я слышал, как они плачут, взывают к небу и молятся вместе со мной.

Не могу найти слов, чтоб описать свою благодарность.

Однажды Мухаммед Али, величайший боксер всех времен, сказал, что чемпион – не тот, кто побеждает, а тот, кто встает, когда его сбили с ног.

Вот и я выиграл свой бой, потому что продолжил стоять на ногах.

У нас с Роминой были разные стили исполнения, поэтому, стараясь их гармонизировать, я не мог раскрыть силу своего голоса в полную мощь. Сольная карьера позволила мне это сделать. Я словно вернулся в конец шестидесятых, но с гораздо более зрелым вокалом, и с тех пор больше не останавливался.

В 1997 году вышел альбомConcerto classico, куда вошли композиции в современной аранжировке на основе мелодий Верди, Пуччини, Доницетти, Чайковского, Дворжака, Шопена и Шуберта. В Австрии альбом четыре недели подряд держал первое место в чартах, а в следующем году я получил три платиновых диска и один золотой. Исключительной честью для меня было получить два платиновых из рук Пласидо Доминго и Хосе Каррераса.

В этом же году я снова выступил в Сан-Ремо с песней «Verso il sole» («К солнцу»), а в 1999 году привез на фестиваль «Ancora in volo» («Все еще в полете»).

43. Своевременная улыбка

Моя возобновленная сольная карьера шла в гору. Это был колоссальный успех.

Публика сходила с ума от счастья, в том числе и в Греции, где я записал альбомDyo fōnes mia psychī(Два голоса, одна душа) с известным местным исполнителем Яннисом Плутархосом[83]. Оказавшаяся очень успешной, пластинка включала в себя греческую версию песни «Felicità» под названием «Me mia matia» («С первого взгляда») и 15 раз получила платиновый статус.

Моя карьера и не думала останавливаться, а творчество, основанное на классических мелодиях, способствовало плотному гастрольному графику с ведущими оркестрами мира. Поездки по всему миру буквально пьянили меня. Тем более, в конце девяностых я испытывал опустошенность, и концертная деятельность оказывала исцеляющее действие.

Ромина покинула меня и жила своей жизнью. Мы договорились, что я буду заботиться о Кристель и Ромине-младшей вплоть до их совершеннолетия, пока они не определятся, чему посвятят свою жизнь и карьеру. Воплотить задуманное в жизнь оказалось непросто хотя бы потому, что

Как бы там ни было, девочки жили со мной в Челлино. Мы играли, вместе трапезничали, смотрели мультфильмы, я помогал им с домашними заданиями. Они учились в школе Лечче при институте сестер святой Марселлины, буквально в двух шагах от того самого педагогического училища, где я проучился два года. По возможности я сам отвозил их на занятия, а иногда мы брали с собой и дедушку – моего отца, и утренние часы проходили особенно прекрасно. В нашем зеленом «Range Rover» мы пели и слушали папины сказки. Иногда и я рассказывал девочкам истории, в основном из горячо любимых «Илиады» и «Одиссеи» Гомера.

Время от времени Кристель и Ромина-младшая сопровождали меня в мировых турне. Но когда у меня не было возможности взять их с собой, девочки оставались дома под присмотром моей мамы и ее прекрасных помощниц Виттории и Джузи.

Но в целом наш некогда большой дом в Челлино опустел. Безусловно, дочки наполняли мою жизнь радостью, но в определенный момент я почувствовал, как мне не хватает полноценной семьи. Я был так богат, а теперь обеднел.

Как земля во время засухи крошится, становясь грубой и пыльной, так и я совсем иссох в одиночестве. Только с приходом дождя земля словно обретает тысячу уст и жадно наполняется влагой. Достаточно одной ночи, чтобы она покрылась зеленью и россыпью ярких цветов, возвращаясь к жизни.

Вскоре и на меня пролился дождь. Лоредана и ее улыбка возвратили жажду жизни, посетив меня в самое нужное время.

Приводя девочек на занятия, я часто встречал жизнерадостную, веселую блондинку с очаровательной улыбкой, которой мне самому так не хватало. Ее дочь Бригитта ходила в ту же школу, что и мои девочки, поэтому мы часто встречались по утрам.

Должен сказать, поведение девушки сбивало меня с толку. Первое время она вела себя энергично, задорно и была настроена на общение. Уехав на какое-то время и вернувшись, я обнаружил Лоредану тихой и сдержанной. В следующий раз она снова горела общением. Я был в замешательстве, пока не понял… у девушки есть сестра-близнец! Сам того не зная, я сталкивался то с Лореданой, то с ее сестрой Рафаэллой. Надо же – девушки с одинаковой внешностью наделены такими противоположными характерами.

Лоредана призналась, что работает журналисткой и хотела бы взять у меня интервью. Однако в процессе общения между нами вспыхнула искра, от которой разгорелось бурное пламя. Мы начали встречаться, и я познакомился с ее замечательной семьей, быстро нашел общий язык с ее отцом, который работал врачом, и вновь обрел нечто, утраченное много лет назад.

Я понял, Лоредана дает мне чувство завершенности. Она была подобна чуду, озарившему мой путь в самой его середине, привнося в существование радость и позитивную энергию. Меня восхищали ее остроумные замечания, необычный способ самовыражения, легкая чувствительность, которой, казалось, невозможно насытиться. Она заполняла собой пустоту, и все было прекрасно. Она расспрашивала меня о поездках и удивительным образом появлялась там, где я меньше всего ожидал. И всегда прежде самой Лореданы появлялась ее улыбка.

Спустя время между нами неизбежно обнаруживались шероховатости, морские узлы, которые могли стать гордиевыми. Но первые полгода наши отношения приносили мне блаженство абсолютного рая. Истосковавшись по дождю, я наслаждался каждой каплей, жадно утоляя жажду. Разумеется, мою душу переполняла музыка, и я посвятил Лоредане несколько песен, одна из которых – «Tu per sempre» («Ты навсегда»):

Или«È come musica» («Это как музыка»):

Безусловно, я ожидал, что такой творческий порыв будет воспринят несколько иначе – Лореадана отреагировала очень сдержанно. Я так и не понял – то ли она равнодушна к моему творчеству, то ли это был ее способ сдержать нахлынувшие эмоции. В любом случае, она не проявила ни малейшего энтузиазма, что, признаться, меня несколько расстроило.

Мои дети сразу приняли и полюбили Лоредану. Для Кристель и Ромины-младшей она была кем-то вроде старшей сестры, да и с Яри они прекрасно поладили, что не могло не радовать. Мне нравилось, что в круг общения детей вошли прекрасные люди – Лоредана и члены ее семьи. Но со временем, когда Ромина вернулась из Штатов, отношения между дочками и моей новой возлюбленной изменились не в лучшую сторону. Присутствие бывшей жены неизбежно влияло на настроение детей, которые, разумеется, не могли игнорировать точку зрения матери. Поначалу они охладели к Лоредане, а затем и вовсе прекратили общение.

Некоторое время нам удавалось сохранять все в тайне от любопытных глаз. Но когда Лоредана сообщила мне, что беременна, стала очевидна необходимость официально оформить отношения.

Тут же я столкнулся с реакцией моей мамы: «Вспомни сколько тебе лет, почти шестьдесят! Какие дети? Как тебе не стыдно?» – отчитывала она меня.

В ответ я возразил, что история знает и более возрастных отцов, например великого Пикассо, Витторио Гассмана[84] и Энтони Куинна[85]. Замкнувшись в раковине раздражения, мама и слышать ничего не хотела, но поспешно покинула ее, стоило на свет появиться ее очередной внучке. Чудо рождения всегда наполняло ее сердце мелодией любви, и она, по крайней мере, на время отринула любые сомнения, даже в отношении к Лоредане.

Жасмин родилась 14 июня 2001 года. Имя для нее мы выбирали вместе: я обожал аромат жасмина, высадив у себя в саду множество его цветов. Кроме того, это имя напоминало главную героиню фильма Федерико Феллини «Дорога»[86].

Справедливо предполагая, что вот-вот мы попадем в объективы папарацци, я сам организовал эксклюзивную фотосессию для еженедельника «Oggi». Съемкой занимался известный фотограф и участник престижных выставок по всему миру Пьеро Марсили Либелли.

Мы познакомились еще в 1961 году, когда вместе работали официантами в миланском ресторане «Ferrario». Пьеро происходит из обедневшей дворянской семьи, и хорошо помню, как питал нежные чувства к его сестре Адриане. Как-то раз я даже побывал у Пьеро в гостях, но, признаться, нашел атмосферу в его доме весьма необычной. Его семья жила в огромном доме с восемью обветшалыми и ветхими комнатами на улице Санта-Мария-Фулькорина, недалеко от Палаццо-делла-Борса. Мать крутила роман с почтальоном, а отец, будучи дворянином и потому воспитанным человеком, жил в комнате, отдаленной от остальной части дома. Для меня, выходца из южной семьи, подобный образ жизни казался чуждым и, возможно, поэтому врезался в память.

Позже Пьеро стал фотографом и работал с кинорежиссером Микеланджело Антониони. Время от времени мы виделись, часто в компании писателя Валентино Ди

26 октября 2002 года нашу семью пополнил мой последний ребенок, Альбано-младший. «Он и послужит посохом, на который ты обопрешься на склоне лет», – сказал мне отец.

Невероятно! Буквально в один момент я обзавелся новым семейным гнездом. Увы, порой счастье омрачали некоторые особенности характера Лореданы. Конечно, я никогда не жду, что чье-то поведение должно полностью соответствовать моим ожиданиям, и всегда предоставляю женам, спутницам и детям полную свободу действий. Но некоторые особенности буквально выбивают меня из колеи. Так, однажды я взял Лоредану с собой в Шанхай, но она без объяснений целую неделю так ни разу и не вышла за пределы гостиничного номера. Та причуда ознаменовывала начало серии бесконечных «взлетов и падений», которые скоро стали особенностью наших отношениях, порождая напряжение.

Внезапное решение Лореданы окунуться в мир шоу-бизнеса только усугубило ситуацию.

Пресса утверждала, будто я препятствовал ее желаниям, но это было совсем не так. Проведший в этой сфере более сорока лет, я, во-первых, опасался за Лоредану, а во-вторых, старался дать ей хороший совет. Быть может, она растолковала мою заботу как вторжение в ее частную жизнь, потому и слушать меня не хотела. Окружив себя своего рода свитой, что состояла из более или менее сомнительных персонажей, Лоредана воспринимала всерьез только их, что неизбежно становилось причиной конфликтов и распрей.

Тем не менее, притяжение между нами помогало сгладить любые разногласия. Даже после крупной ссоры отношения вновь налаживались, и жизнь обретала прежние яркие краски и утраченную романтику.

С переменным успехом Лоредана начала мелькать в различных телешоу. Кому-то нравилась ее деятельность, кому-то – нет. Некоторые СМИ считали, что, будучи ее «режиссером», я хлопотал о ее появлении на телеэкранах, хотя на самом деле как раз хотел этого меньше всего в жизни. Я ни в коем случае не умаляю интеллектуальных способностей Лореданы, но тогда почувствовал – новое увлечение стирает магию наших чувств, возникшую с первых дней знакомства. Мы стали хуже понимать друг друга, гораздо чаще ссориться. Я делился своими переживаниями с сестрой Лореданы, но никто и ничто не могло повлиять на нее. Мне пришлось полностью взять на себя воспитание Жасмин и Альбано-младшего, и так же как в предыдущих отношениях, стать для детей и отцом, и матерью. Я повсюду возил их с собой: вместе мы побывали в Канаде, Штатах и в России.

В 2005 году я принял участие в реалити-шоу «Остров знаменитостей»[87], участие в котором подарило мне настолько незабываемый опыт, что я до сих пор мечтаю его повторить. Но подробнее о нем я расскажу позже. В любом случае, пока я находился в Доминиканской Республике, Лоредана попыталась избавиться от меня.

Перед отъездом я дал интервью Клаудио Сабелли Фьоретти и на вопрос об отношениях с Лореданой ответил: «Я думал, что еду в Париж, а оказался в самом центре Багдада…», естественно, намекая на бушевавшую в то время войну в Ираке.

Через подобное сравнение я хотел передать напряжение в наших отношениях. Прежняя Лоредана, которую я знал по утренним встречам в школьном дворе моих девочек, казалось, бесследно исчезла. Ее место заняла совсем другая девушка. Лоредана восприняла мои слова в штыки, и во время моего нахождения на островах ведущая шоу Симона Вентура сообщила, что в эксклюзивном разговоре с таблоидом «Gente» та заявила, что готова покинуть Челлино и забрать с собой детей.

Не знаю, было это самостоятельным решением или советом кого-то из ее «свиты», но, так или иначе, она могла повременить с ним как минимум до моего возвращения. Многие решили, что мы в очередной раз привлекаем к себе общественное внимание, однако эта внезапная новость и меня поразила, как пуля. Когда я вернулся, мы встретились в доме ее сестры в Лечче, чтобы обсудить юридическую сторону вопроса, но, увидев друг друга спустя 45 дней разлуки, тут же помирились.

Публичные выступления Лореданы имели серьезные последствия в плане ее взаимоотношений с моей матерью. Та, не желая мириться с подобными публичными выходками, перестала с ней разговаривать и полностью оборвала любое общение. Но, отдавая должное Лоредане, – несмотря ни на что, она продолжала относиться к маме с уважением.

Через несколько лет Лоредана изменила прежде пылкое отношение к телевидению. Не могу сказать, что повлияло на перемены – возможно, это стало плодом зрелости или долгих размышлений. Так или иначе, она значительно сократила свое участие в телешоу, отдавая предпочтение интеллектуальным передачам, более соответствующим ее истинной натуре. Я полностью поддержал ее выбор, поскольку он достоин именно той Лореданы, которую я знаю.

Сегодня она заботливая и внимательная мать, которая пристально следит за обучением детей в Милане. Я ценю сильный характер Лореданы, который порой так контрастирует с моим, и наши отношения остаются живыми, крепкими, в них сих пор присутствует новизна. Она невероятно красивый человек, с которым мне хорошо и комфортно, и, пожалуй, никогда не смогу в полной мере выразить свою благодарность за ее появление в моей жизни как раз в тот момент, когда я так отчаянно нуждался в чуде.

44. «Мой Альбаначчо»[88]

Теперь я бы хотел рассказать об особенном человеке, c которым мне посчастливилось познакомиться в девяностые, а также о песне, посвященной ангелу, и о проекте больницы, который волей судьбы так и не был реализован.

Дружба с доном Луиджи Верзе, основателем больницы «Сан-Раффаэле» в Милане, ознаменовала один из самых прекрасных периодов моей жизни. Тем более, что я считаю его воистину святым угодником Божьим.

Прежде я уже рассказывал вам о встрече с падре Пио, когда еще был мальчишкой, и о знакомстве с матерью Терезой Калькуттской, согласившейся стать крестной матерью моей дочери Кристель. Помимо этого, несколько раз я имел честь общаться с Иоанном Павлом II – так, в мае 1994 года, после исчезновения Илении, когда наш мир буквально перевернулся вверх дном, он удостоил нас личной аудиенции. Папа специально для нас совершил мессу в своей часовне, во время которой мы пережили глубокий опыт молитвы. Трудно забыть проявленную им к нам отеческую любовь и заботу.

На протяжении жизни мне посчастливилось повстречать трех человек, позже причисленных католической церковью к лику святых. Не думаю, что можно это вменить себе в заслуги, скорее, ценю удачное стечение обстоятельств. Но в этот список святых людей, с которыми меня свела судьба, вне всякого сомнения, я введу и имя дона Луиджи Верзе. Иначе просто не может быть: этого заслуживают и его труды, и поступки, и слова поддержки, и

Во время одного из выступлений на Мальте я познакомился с местным прелатом, монсеньором Чарльзом Веллой, в будущем моим хорошим другом. Он рассказал о больнице «Сан-Раффаэле» и однажды сообщил, что дон Верзе хочет со мной встретиться. Это был 1990 год.

Я практически ничего не слышал о доне Луиджи, разве что мельком видел имя в какой-нибудь газете, и потому согласился на встречу из чистого любопытства. Но стоило нам встретиться, как меня тут же сразила исходившая от него энергия. Не яркая, а, скорее, безмятежная, постоянная и спокойная, и в то же время интенсивная, подобно жару, исходящему от печи. Когда я взглянул на его глаза и улыбку, меня охватило странное чувство, будто я встретил члена семьи или близкого друга, которого много лет не видел. Без особого промедления дон Луиджи предложил мне стать одним из соучредителей больницы «Сан-Раффаэле», чем, признаться, весьма меня удивил. Желая убедить меня в серьезности и чистоте своих намерений, он предложил мне посетить его больницу. Он объяснил, что первоочередная задача, которую решают его лечебницы, это создание светлой и гостеприимной среды для больных, которые, как правило, испытывают страх, попадая в медицинское учреждение, и важно успокоить их. Затем, отметил Дон Луиджи, больные должны ощутить себя нужными и имеющими ценность. Кажется, он – один из первых в Италии, кто внедрил зоотерапию – метод лечения с помощью домашних животных, продумав его до мельчайших деталей. И все это – лишь для того, чтобы облегчить страдания нуждающихся. По слову дона Луиджи, если пациент, погладив кошку или даже козочку, идет на поправку и лучше реагирует на лечение, этим обстоятельством нужно непременно пользоваться.

В общем, я принял его предложение. Покоренный добротой дона Луиджи, я стал одним из соучредителей «Сан-Раффаэле». Однажды я спросил, почему его выбор пал именно на меня. «Думаю, ты один из самых щедрых людей, которых я встречал, – признался он, – а людей за свою жизнь я повидал немало…»

Его слова одновременно и польстили мне, и смутили. Из уст самого дона Луиджи они звучали особенно трепетно, тем более, что впоследствии он то и дело повторял их в присутствии своего окружения – доверенных лиц и близких соратников еще с шестидесятых годов.

По сравнению с заслугами дона Луиджи мои успехи ничего не стоили, но подумать только, какие громкие слова он говорил в мой адрес.

Мы стали друзьями, подолгу беседуя при встрече. Вернее, говорил в основном он, а я внимательно слушал. Дон Луиджи обладал неисчерпаемой душевной щедростью ко всем живым существам, но исключительное внимание всегда уделял слабым и больным. Говоря о них, он преображался, словно вел беседу о Боге, твердо веря, что в каждом из больных присутствует сам Христос. Это и была одна из причин, по которой я считаю, что был свидетелем его святости.

Помимо прочего, в молодости дон Луиджи трудился личным секретарем позже канонизированного дона Джованни Калабрии, а затем и кардинала Альфредо Ильдефонсо Шустера, архиепископа Милана, причисленного к лику блаженных папой Иоанном Павлом II. Служа много лет будущим святым, невозможно не перенять у них что-то важное и сокровенное. Так и в сердце дона Луиджи горел яркий огонь, распространяющий тепло на все сферы жизни.

Он мечтал распространить свои идеи по всему миру, и несколько раз я сопровождал его в путешествиях. Вместе мы посетили Индию и Азербайджан. Я видел, как многие сильные мира сего, восхищенные душевной щедростью дона Луиджи, предлагали ему помощь. Но как только в его жизни настала темная полоса, большая часть предпочла исчезнуть, и мало кто осмелился поддержать его. Что до меня, то, конечно, я его поддержал, поскольку считал своим другом. «Пусть объяснят мне, как я мог обокрасть самого себя! Но если так уготовано Господом, хорошо: я тоже взойду на Голгофу, где предам свою душу», – с горечью в голосе говорил мне дон Луиджи, когда его яростно обвиняли в мошенничестве и других злодеяниях.

Его отличал необыкновенный дар рассказчика. С какой любовью он рассказывал о трудностях на пути создания одной из самых важных европейских больниц, которая изначально располагалась в маленьком домишке. Дон Луиджи говорил мне: «Когда я навеки закрою глаза, то хотел бы оставить больницу такой, о какой всегда мечтал». И ему это удалось.

Иногда ранним утром во время прогулки я набирал его номер. Тишина и спокойствие леса, безмятежность небольших созданных мною на территории поместья прудов пробуждали во мне желание поскорее услышать голос дорогого друга. Как часто я слышал в трубке: «Мой Альбаначчо! Как же я ждал твоего звонка. Стоит тебе позвонить, как все мои трудности становятся легче, а твой голос дарит мне радость!» Мне было приятно слышать такие слова.

Затем дон Луиджи принимался рассказывать мне о своих проектах, в который раз поражая меня внутренней энергией. Подобные разговоры наполняли мой день светом.

Однако по одному вопросу мы с доном Луиджи все же не могли достичь компромисса. Речь идет о вине. Он производил вино в Вальполичелле, в Иллази, откуда был родом, и хотя мое вино, очевидно, было гораздо добротнее, он упрямо отказывался это признать. Однажды вечером, придя на ужин, он принес с собой несколько бутылок своего вина, и я, решив над ним подшутить, незаметно вылил содержимое и наполнил своим лучшим вином «Platone». «Ну что, Альбаначчо, – сказал он опустошив бокал после трапезы, – видишь, как прекрасно мое вино!?»

«Дон Луиджи, но оно не твое. Это мое вино, хоть и в твоей бутылке!»

И он разразился хохотом.

Мечтая построить филиал больницы «Сан-Раффаэле» в Апулии, дон Луиджи уточнял у меня расстояние между Челлино-Сан-Марко и Сан-Джованни-Ротондо, где располагалось крупнейшее медицинское учреждение Юга – больница падре Пио «Дом облегчения страданий». Мой друг хотел, чтобы лечебница в Челлино стала «Средиземноморским Сан-Раффаэле». Когда я ответил, что расстояние порядка 300 километров, он поспешил построить больницу в Саленто.

Я обещал подарить ему тринадцать гектаров земли с массерией и виноградником и не мог поступить иначе – больница послужила бы прекрасным даром всем жителям Апулии, больным и их семьям.

На территории фермы, в нескольких сотнях метров от моего дома, находится старая массерия 17 века, «Ла Меа». Купив ее еще в шестидесятых, я постепенно почти полностью ее отреставрировал. Несколько лет я организовывал там фестиваль «Mea Puglia», о котором еще подробно расскажу. В детстве я часто посещал богослужения в

Дон Луиджи и губернатор Апулии Раффаэле Фитто пребывали в восторге от проекта. Увы, но определенные политические силы наложили вето на его реализацию. Печально, у меня на руках были необходимые чертежи, а саму больницу хотел посвятить памяти Илении. К сожалению, ничего так и не вышло, а о причинах я могу только догадываться.

В 1980-х годах архиепископ Таранто монсеньор Гульельмо Мотолезе организовал в своей епархии[89] «Цитадель Милосердия», куда за помощью мог обратиться пожилой или любой человек, о котором некому было позаботиться.

Вскоре, когда архиепископа Мотолезе госпитализировали в больницу «Сан-Раффаэле», он предложил дону Луиджи взять на себя управление «Цитаделью Милосердия» после того, как его самого не станет.

Дон Луиджи тут же позвонил мне: «Альбано, если бы я мог сделать небольшое доброе дело в Таранто… Нет, не построить больницу… Не то, что мы с тобой планировали… Монсеньор Мотолезе попросил меня… Он предложил мне…»

Так друг хотел извиниться за то, что не сможет воспользоваться подаренными мною тринадцатью гектарами земли, боясь, что я обижусь. «Дон Луи, делай что хочешь, я полностью в твоем распоряжении хотя бы потому, что ничего не смыслю в больницах…» – тут же ответил я. После смерти дона Луиджи «Ла Меа» вернулась в мое владение.

Желая оставить музыкальный след в «Сан-Раффаэле», я вместе с другом, поэтом-песенником Оскаром Авогадро, скончавшимся в 2010 году от неизличимой болезни, написал гимн больницы, посвятив его архангелу Рафаилу, чье имя она носит. Получилась простая, но очень глубокая песня, в которую мне удалось вложить личную историю и частичку себя.

Наш гимн позволяет понять, что одна из величайших милостей Божьих – дать человеку разумение, что скрывается за его болью и болезнью.

[90]

Часть 4

Четырежды по двадцать

2003–2023

Может статься, что в конце концов

я смогу дать нечто такое, что люди с радостью примут.

Сомерсет Моэм[91]

Как уже говорил, я не люблю зиму и холод в любом его проявлении. Но, распределив воспоминания по четырем временам года, бессмысленно отрицать, что сегодня я переживаю именно этот сезон своей жизни. Дело не в температуре воздуха, а в регулярных раздумьях и внутреннем спокойствии, хоть так кажется только с виду. Говорят, что зимой, когда природа засыпает, а время замедляет ход, наступает благоприятная пора для размышлений, выводов и подведения итогов. Это, конечно, справедливо, если до наступления зимы накопил достаточно опыта, достойного изучения, мудрости, пригодной для оценки прожитости и смирения, чтобы честно и справедливо принять как положительные, так и отрицательные стороны уходящей жизни. В моем случае четвертые двадцать лет жизни, или «зимние», как я их называю, характеризуются ощущением спокойствия, искренней и даже вынужденной оценкой прожитого, поскольку некоторые проблемы со здоровьем заставили меня немного притормозить. К счастью, поправившись, я настолько ускорился, что могу уверенно заявить – сегодня я работаю больше и интенсивнее, чем в молодые годы! В последнее время из-за обязательств – различных концертов, частных мероприятий, музыкальных вечеров и появления на телевидении – я провожу вне дома более 200 дней в году.

В моем случае сонный и размеренный зимний период существует лишь формально, в виде трех страниц в календаре. На самом деле зимой всегда много работы, неожиданных поворотов, больших радостей, а также тяжелых страхов, препятствий – хорошо, что холод не отбирает стойкость, если она уже свойственна твоему характеру. Сама по себе зима ни к чему не обязывает, и, кажется, я смог ее приручить.

45. На борту машины времени

Это строки из песни «I fiori del tempo» («Цветы времени»), которую мы написали в 2007 году вместе с друзьями, Пино Массарой и Пино Априле. В ней рассказывается об отце, который, не имея возможности купить сыну подарок на день рождения, берет его с собой к морю. «Она твоя!» – говорит он ребенку, указывая рукой на водную гладь.

Какой восторг! Слова песни рождались из образа, навеянного воспоминаниями из детства, когда мой папа впервые взял меня на побережье. В первых главах книги в рассказе о первых двадцати годах жизни я уже говорил об этом. «I fiori del tempo» с первых нот воскрешает во мне те самые чувства, вызывая мурашки по коже. Тогда я счел море бескрайней, плотной, серебристой громадой, чудом, которое мог создать только сам Господь. Что говорить о радости, когда я впервые окунул в соленую воду ноги, которые прежде знали лишь пыльную землю оливковых рощ. Когда их то отталкивало, то притягивало мягкое подводное течение, я чувствовал небывалую легкость словно по волшебству. Сложно представить себе возраст этого древнейшего ритма, заданного мировым океаном.

Рассказывая о себе, я не могу не вспоминать о море. Кажется, после зачатия я успел пожить в двух плацентах: одна находилась в теле матери, другая – принадлежала морю. Его водная гладь воспитала и обучила меня. Иногда море показывало свой суровый нрав, и я подвергался опасности, но никогда не воспринимал его как угрозу. Для меня оно было подобно гиганту с глубоким дыханием, которого следует уважать и не пытаться бросить ему вызов. Я создан из моря в той же мере, что и из леса и листьев олив – если не больше.

В 2005 году я участвовал в третьем сезоне реалити-шоу «Остров знаменитостей» и с радостью повторил бы этот незабываемый, ценный опыт. Я пробыл на острове четыре недели, которые выдались настолько насыщенными, что глубоко укоренились в моей памяти. Иногда мне даже снится Доминиканская Республика, полуостров Самана, и я, конечно, улыбаюсь во сне.

За свою карьеру я принимал участие во многих телешоу, но ни одно из них не запомнил так ярко, как это. И причина тому – море.

Сначала на шоу пригласили мою дочь, Ромину-младшую, которая по формату должна была оказаться на острове вместе с группой других «потерпевших кораблекрушение», и именно она настояла, чтобы я составил ей компанию. «Если тебя не будет, нам никто не поверит!» – желание дочери полностью соответствовать легенде для телезрителей звучало как угроза, и меньше всего в жизни мне

К сожалению, план провести время с дочерью провалился, так как через десять дней ей пришлось покинуть остров – участвовать в шоу оказалось сложнее, чем мы думали. Подобное времяпрепровождение не походило на отпуск на Карибах – условия на острове выдались почти экстремальными. Например, мы испытывали настоящий голод, и для того, чтобы выжить, пришлось собрать всю волю в кулак. Ромине пришлось непросто, поскольку она принадлежит к «поколению холодильника» – так я называю молодежь, привыкшую открывать дверцу на кухне и находить там все, что душа пожелает.

В моем детстве, например, не было и холодильника – чтобы сохранить свежесть продуктов, мы использовали колодец. Помню, как иногда отец вывешивал там купленных у рыбаков мидий и бутылку вина – вот и весь обед.

Этими рассуждениями я вовсе не хочу сказать, что нынешнее поколение не чета прежним. У них есть свои преимущества и способности, которые мне совсем недоступны. Правда в том, что всегда нужно оставаться ребенком своего времени. Например, когда я появился на свет, электричество в Челлино провели всего несколько лет назад. Сегодня молодежь на «ты» с компьютером, а завтра – полностью освоит возможности искусственного интеллекта. Несмотря на то, что его появление вызывает беспокойство, я не могу не считать его даром Божьим.

Однако участие в «Острове знаменитостей» выявило одно весомое различие между нашими поколениями. И если молодежь постигала искусство находить выход из любой ситуации в зависимости от обстоятельств, то в мое время этот опыт приходилось набирать в повседневной жизни. Каждый день мы учились облегчать тяготы жизни, используя внутренние ресурсы и то, чем с нами поделилась сама мать-природа. Иные достигали в этом особого мастерства, и одним из них, как я рассказывал, как раз был мой папа.

Столкновение с необходимостью выживания на тропическом острове оказалось тяжелым и для меня, однако через пару дней произошло чудо. Я словно оказался на борту машины времени и внезапно вернулся обратно во времена детства, когда мы с родителями отправлялись к морю, в Торре-Сан-Дженнаро, на Адриатике, куда съезжались все жители Челлино в августе. На шоу мне пришлось строить хижину, разводить костер, ловить рыбу – все, чем я и занимался в детстве. Тогда-то и началось веселье – оказавшись в гармонии с природой, которая хоть и отличалась от родной итальянской, но говорила на том же языке, я снова почувствовал себя молодым и сильным. Я наблюдал за закатами, обонял ароматы, слышал звуки и шум прибоя, наслаждался золотистым мельканием рыб под поверхностью моря. А пламя щедро одаривало меня чувством безопасности и защиты – точно так же, как и древних людей каменного века.

У огня ярко выраженная индивидуальность. Он не терпит шуток или несерьезного отношения. Если имеешь с ним дело – будь внимателен, одно неверное движение, секундное замешательство, и он тебя больно ужалит. К счастью, я знаю, как обращаться с огнем – и этому тоже меня еще в раннем детстве научил отец. Очаг был неотъемлемой частью нашего маленького дома. И если то, что можно назвать туалетом, находилось на улице, то очаг занимал значительное место в помещении. Огонь в доме был не роскошью, а насущной необходимостью: он грел и помогал приготовить пищу. Мне вспоминаются почерневшие от сажи кузницы деревенских мастеров, где в самой глубине неизменно пульсировал красный огненный глаз. Тогда я и узнал, что огонь живой и может дышать, а его сила зависит от количества воздуха, которое ты позволяешь ему вдохнуть. Именно благодаря этим древним знаниям на острове я мог поддерживать пламя даже под дождем. В этом нет хвастовства, поскольку тогда я находился за пределами подобных страстей. Вновь переживая дни детства, я каждый день обнаруживал в своих руках дремлющие, но глубоко укоренившиеся движения, которые пробуждались по мере необходимости. Снова и снова повторю: это был невероятный опыт, и я согласился бы повторить его в любой момент без тени раздумий.

«Остров знаменитостей» открыл длинную череду моего участия в различных телевизионных шоу, благодаря которым я прожил множество счастливых мгновений в последние годы. «Baila!» («Танцуй!»), «Mission» («Миссия»), «The Voice of Italy» («Голос Италии»), «Il cantante mascherato» («Певец в маске»), «Amici di Maria De Filippi» («Друзья Марии де Филиппи»), «The Voice Senior» («Голос старшего поколения»), «Ballando con le stelle» («Танцы со звездами»), «Io canto – Generation» («Я пою – Новое поколение»), «Io canto – Family» («Я пою – Семья») подарили мне море ярких впечатлений. Признаюсь, благодаря им я стал артистом широчайшего профиля. И это замечательно, поскольку так получил опыт общения с самыми разными людьми любых поколений, вкладывающими в свою работу настоящие эмоции, которые и есть настоящее топливо для представителей нашего цеха.

46. Смело поприветствуем короля

С новым витком карьеры усилился и мой старый недуг – «острый санремит», от которого время от времени я страдал всю жизнь. Своды театра «Аристон» стали свидетелями моего возрождения, и поскольку я считал их своими законными владениями, вполне справедливо, что отказывался покидать их добровольно.

В 2007 году, после восьмилетнего отсутствия, я вернулся на эту сцену, исполнив прекрасную «Nel perdono» («В прощение»), которая по всем прогнозам была достойна звания первой композиции фестиваля. Чуть позже эта песня вошла в альбомCercami nel cuore della gente(Ищи меня в сердцах людей), десятый сольный и первый вышедший на моем собственном лейбле «Al Bano Carrisi Production». Эта работа стала определенной вехой моей карьеры, и сейчас я расскажу, почему.

Став снова сольным исполнителем, я продолжал исповедовать принципы усердной работы. С 1996 года у меня вышло девять пластинок:Concerto classico(Классический концерт) 1997 года,Il nuovo concerto(Новый концерт) 1998 года,Ancora in volo(Все еще в полете) иVolare – My favorite Italian songs(Летать – Мои любимые итальянские песни) 1999 года,Canto al sole(Я пою солнцу) 2001 года,Carrisi canta Caruso(Карризи поет Карузо) 2002 года, альбомы 2004 годаLa mia Italia(Моя Италия) иBuon Natale – An Italian Christmas with Al Bano Carrisi(Счастливого Рождества – Итальянское Рождество с Аль Бано Карризи) и проект 2005 года, альбомLe radici del cielo(Корни неба). За каждой из работ скрыто великое множество рабочих часов в студии, поездок, концертов, встреч с поклонниками и промо-кампаний. Занимаясь делом своей жизни, я не терял ни профессионализма, ни упорства

Сначала родилась музыка. Она пленила меня с первых звуков, извлекаемых стараниями маэстро Альтеризио Паолетти. Роскошная, величественная, хоровая. Такая мелодия нуждалась в таких же глубоких и величественных словах, способных проникнуть глубоко в душу каждого слушателя.

В качестве автора лирики мой дорогой друг Пиппо Баудо предложил рассмотреть Ренато Дзеро[92], и, признаться, это оказалось нашим выигрышным билетом. «Nel perdono» стала маленьким шедевром, и я особенно горжусь, что часть музыки к ней написал мой сын Яри.

Когда я отправил Ренато готовую музыку со своими напевами на псевдо-английском языке[93], через пару-тройку дней мне позвонил Пиппо Баудо.

«Послушай…» – сказал он, и пока Пиппо читал текст, присланный Ренато Дзеро, по моей коже побежали тысячи мурашек. В голове стучал вопрос: «Как ему удалось так глубоко заглянуть в мою душу?»

Я еще не оправился от волнения, когда, словно телепатически чувствуя мое состояние, мне позвонил сам Ренато.

«Познакомься кое с чем…» – предложил он.

Едва ли я смогу передать эмоции, которые захватили меня, когда снова услышал текст.

Фестиваль Сан-Ремо в 2007 году прошел для меня триумфально. Мое выступление состоялось вечером 28 февраля. Публика ликовала, специалисты прочили фантастической «Nel perdono» первое место. Но я усвоил урок 1968 года, когда моей «La siepe» тоже обещали победу, так что старался сохранять осторожность. И действительно, моя песня лидировала как после опроса музыкантов, так и по результатам телеголосования, но в рейтинге «квалифицированного жюри» оказалась на 14-м месте! Это жюри состояло из десяти деятелей шоу-бизнеса, среди которых был только один певец и один композитор.

Мнение, хочу отметить, немузыкального жюри повлияло на итоговый рейтинг, и «Nel perdono» сдвинулась с верхней ступени пьедестала на вторую строчку, а победителем стал Симоне Кристикки[94].

Я не из тех, кто привык сетовать на судьбу, и стараюсь выносить уроки из любых жизненных неурядиц. Но буду честен, до сих пор не могу понять: как песня, признанная победителем не только с точки зрения профессионалов, но и зрителей – тех, кто, на минуточку, и представляет собой «мишень» наших эмоций, – может занять 14-е место у «экспертов», добившихся успехов в мире кино и телевидения, но не музыки? Нет, в этом явно есть что-то неудобоваримое.

В 2009 году я выступил в Сан-Ремо с песней «L’amore è sempre amore» («Любовь – всегда любовь»), в 2011 – занял третье место с «Amanda è libera» («Аманда свободна»), а в 2017 году я привез на фестиваль «Di rose e di spine» («Из роз и шипов»).

В 2023 году я выступил в Сан-Ремо в качестве звездного гостя вместе с Джанни Моранди и Массимо Раньери, оставив публике чудесные воспоминания. Собственно, так воплотилась в жизнь еще одна моя очередная мечта. Джанни, Массимо и я – три артиста, посвятившие всю карьеру любви к музыке. У нас были примерно одинаковые стартовые позиции, похожее мировоззрение и разумная скромность.

Сыновья сапожника, рабочего и крестьянина, мы получили цельное пролетарское воспитание, основанное на принципах жертвенности и простоты.

Но главное – мы хорошие друзья. Наше творческое трио подарило зрителям роскошное шоу.

Мы познакомились с Массимо в 1968 году на моем первом Фестивале Сан-Ремо. Среди многих подающих надежды артистов молодой Раньери с невероятно мощным голосом стоял особняком и вполне заслуженно обошел меня в итоговом протоколе, заняв седьмое место. В 1970 году, уже в статусе признанной звезды, он вместе с Роминой вел шоу «Doppia Coppia», и как вы, наверное, помните, способствовал моей ревности.

Знакомство с Джанни произошло еще на заре моей карьеры – мы много лет участвовали в одних и тех же фестивалях и иных музыкальных мероприятиях, уважая творчество друг друга. В 1966 году мы оба стали участниками престижного мероприятия «Фестиваль Роз» («Festival delle rose»). Моранди как раз одержал здесь победу в 1964 году, когда фестиваль проводился в первый раз, с песней «Non son degno di te». В год моего дебюта, два года спустя, он пел знаменитую «C’era un ragazzo che come me amava i Beatles e i Rolling Stones», а я готовился выступить с «Quando il sole chiude gli ochi» («Когда солнце закрывает глаза»). Предполагалось, что я исполню ее совместно с известным вокалистом и автором саундтреков Пино Донаджо, но мой напарник проходил военную службу и не получил разрешения на выезд, так что мне пришлось выступать одному. Первое же место занял дуэт Кармело Пагано[95] и Луизы Казали.

В 1967 году карьера Моранди встала на паузу, поскольку его призвали на срочную службу, от которой я был освобожден из-за близорукости. Пока он был в армии, случился триумф «Nel sole», что принесла мне международную славу. «Знаешь, Джанни несколько этим обеспокоен…» – однажды поделился со мной Романо, секретарь Моранди, но кража его славы меня совершенно не интересовала. Стоило ему вернуться на гражданку и снова выйти на сцену, как всем стало ясно – у Моранди не может быть конкурентов. Помимо прочего, мы сотрудничали с одним и тем же кинопродюсером, необыкновенным Джильберто Карбоне, которого я всегда вспоминаю с сыновней любовью. В частности, пытаясь убедить меня на участие в съемках, в качестве аргумента он заявил, что Джанни Моранди уже поработал с ним в трех картинах. Также я хорошо помню, как в 1968 году мы с Джанни вместе посетили концерт Уилсона Пикетта в Риме.

В 1969 году Джанни, Массимо и я вышли в финал конкурса «Canzonissima», и Моранди занял первое место с песней «Ma chi se ne importa». Мы с Раньери радовались за друга, как за себя.

Мы редко видимся и не поддерживаем отношения каждый день, но все равно относимся друг к другу как братья. Раньше Раньери и Моранди частенько бывали у меня в гостях в Челлино и при удобной возможности с неизменной радостью соглашались на сотрудничество. Тем более, что их страстной поклонницей была моя мама.

В течение нескольких лет, с 2009 по 2012 год, в своем поместье я организовывал фестиваль «Mea Puglia» («Моя Апулия»), куда регулярно приезжали замечательные иностранные артисты. Я расскажу о нем подробнее позже, но не могу не заметить, что по моему приглашению сюда несколько раз приезжали Раньери и Моранди. С радостью, без лишних вопросов, неизменно демонстрируя свое уважение и привязанность.

К сожалению, даже на фестивале, который я организовывал сам, нам никак не удавалось

Я бы с радостью вновь выступил на сцене Сан-Ремо в 2024 году и даже подготовил пару песен, которые, на мой взгляд, идеально подходили для фестиваля. Хотя я договорился об участии с Амадеусом[96], но так и не обнаружил себя в списке участников. Жаль. Обещание есть обещание, и причины, по которым не удалось их выполнить, в моем понимании не меняют положение дел. Меня огорчил не столько сам факт пропуска фестиваля, сколько обманутая надежда. Но я не теряю оптимизма и собираюсь в последний раз принять участие в Фестивале в качестве участника, а не гостя, а потому глава о Сан-Ремо еще не закрыта.

47. Посол доброй воли

6 апреля 2009 года в области Абруццо произошло страшное землетрясение. Месяц спустя около пятидесяти известнейших артистов выпустили сингл с песней «Domani 21/04.2009» для сбора частных пожертвований в рамках проекта «Спасем искусство в Абруццо». Одним из музыкантов, участвовавших в записи, был и я.

Для меня было честью составить компанию таким мастерам сцены и моим друзьям, как Антонелло Вендитти, Клаудио Бальони, Дзуккеро, Франческо Ренга, Франко Баттиато, Энрико Руджери, группа Negramaro, Пьеро Пелу, Роберто Веккьони, Джованотти, Алессандро Алеотти, известному как J-Ax, и, конечно, неутомимым Массимо Раньери и Джанни Моранди. Этой историей я бы хотел предварить важную тему заботы о ближних и нашей ответственности за других.

Я уже отмечал, что никогда не был чужд благотворительности, хоть и, следуя евангельскому принципу «пусть левая рука твоя не знает, что делает правая»[97], старался не предавать это огласке. При этом считаю важным отметить, что артисты, и в частности мои коллеги по музыкальному цеху, в силу своей популярности имеют возможность продвигать социально-значимые инициативы и, возможно, даже пробуждать сознание наших сограждан. Можно сказать, это наш священный долг.

За нами идут люди. Они любят нас, восхваляют, иногда даже подражают. Каждое слово, сказанное нами, взвешивается, пропускается через сито, но еще чаще берется на вооружение. И потому на нас лежит большая ответственность.

Послание, которое мы отправляем в общество, должно быть максимально позитивным, и потому я всегда старался внести свой вклад. Это часть моей натуры и было заложено еще в детстве. Пока я рос в крестьянском мире, всегда старался отыскать людей – не обязательно старших, но непременно опытных, – у которых можно получить дельный совет. Сегодня, став известным певцом, я могу достучаться до большого числа людей, что-то посоветовать или, наоборот, предостеречь, предложить им мое видение той или иной жизненной ситуации. К этому меня обязывает мое положение.

Сегодня я занимаю две престижные и ответственные должности. В 1999 году я принял назначение специальным послом ООН по борьбе с наркотиками, а в 2008 – послом доброй воли ФАО[98].

Оказанная честь позволила мне в знаменитой штаб-квартире ООН в Нью-Йорке познакомиться и пообщаться с настоящими легендами – сэром Питером Устиновым, Гарри Белафонте, Роджером Муром, Майклом Дугласом и, конечно, тогдашним Генеральным секретарем ООН Кофи Аннаном. В Вене, где располагалось одно из подразделений Управления ООН по наркотикам и преступности, Кофи Аннан и профессор Пино Арлакки из Комиссии по наркотикам назначили меня послом доброй воли, в соответствии с чем в своей публичной деятельности я должен напоминать об опасности наркотической чумы.

Безусловно, я считаю наркотики одним из самых страшных, если не самым страшным злом на планете. Употребляя их, люди теряют самоконтроль вплоть до того, что становятся рабами одного или даже нескольких веществ, тогда как только мысль об этом бросает меня в жар. И речь идет не о слабости или силе того или иного человека, а о множестве способов поймать нас на крючок. Как правило, мишенью наркоторговцев становится молодежь с ее непреодолимой тягой к различным экспериментам. К сожалению, так эксплуатируются одни из самых прекрасных человеческих качеств – любопытство и любознательность. Мы обязаны быть начеку, но порой у меня складывается впечатление, что наши власть имущие скорее борются с ветряными мельницами, подобно Дон Кихоту из книги Сервантеса, нежели стремятся решать реальные проблемы.

Меня беспокоит судьба будущих поколений, поскольку создается впечатление, что проблема наркотиков не имеет конца. Несмотря на то, что информация об их вреде более чем общедоступна, тысячи и тысячи людей все равно интересуются их употреблением. Хорошо известны трагические последствия такого «искусственного рая». Жажда быстрого способа достигнуть дурмана – по сути, всегда самоубийство, но, к сожалению, рынок наркотиков связан с баснословным оборотом денег и поэтому практически непобедим. Мой отец был прав, когда говорил, что деньги – изобретение дьявола, но мы никогда не должны сдаваться.

Думаю, наше светлое будущее зависит от верующей молодежи. Миллионы молодых людей с чистым мышлением, правильными идеями и общечеловеческими ценностями могут служить ориентиром для сверстников. Но, к сожалению, их почти не слышно. Почитание Бога предполагает внутреннюю чистоту, в такой среде наркотикам нет места.

Впервые я услышал о запрещенных препаратах от отца, когда мы вместе работали в поле. Простой крестьянин без специального образования знал об этой опасности и предупреждал сына. Он рассказал об особом порошке, который сначала придает силы, а затем – порабощает тебя. «Этот порошок сжигает всю твою жизнь», – сказал отец, и его слова прочно засели у меня в голове. Однажды, когда я уже работал официантом в Милане, ко мне подошел подозрительный тип и предложил подзаработать доставкой другим людям некоего загадочного товара в маленьких пакетиках. Он обещал заплатить в десять раз больше, чем я мог заработать за месяц. Сразу догадавшись, что дело связано с наркотиками, я твердо и вежливо ответил: «Моя задача – стать певцом, и больше меня ничего не интересует».

К сожалению, мир шоу-бизнеса неизменно сопровождают наркотики – и нет смысла притворяться, что это не так. Но, помня предосторежение отца, я всегда говорил «нет» каждому, кто предлагал мне нырнуть в этот омут. Я никогда не курил косяк, да что там, даже обычные сигареты. Помню, когда я был студентом педагогического училища, желая произвести впечатление на симпатичную девушку, взял сигарету, делая вид, что мне нравится вкус табака. Однако на

«Жизнь – мой главный наркотик», – однажды я заявил в интервью. Кто-то из вас может сказать: «Типичная фраза Аль Бано», но это действительно так. Я всегда был опьянен жаждой успеха, а добившись, думал только о том, как его укротить и направить в нужном направлении. Я «крепко сижу» на дружбе, любви, музыке, аплодисментах, радости, чувстве удовлетворения. В конце концов, даже от горести я получаю удовольствие, поскольку и из нее тоже соткана наша сложная жизнь. В конце тяжелого рабочего дня я предпочту, в лучших крестьянских традициях, поднести к губам бокал хорошего вина и насладиться его вкусом, наполненным приложенными усилиями и уверенностью в честно выполненной работе. Зачем же употреблять что-то искусственное, синтетическое, что может взять верх над моей волей?

Различное отношение к препаратам в прошлом послужило одной из причин разногласий с моей бывшей женой. Ромина, увлеченная калифорнийской контркультурой 1960-х, считала, что наркотики оказывают неоценимую услугу творческим людям, поскольку они якобы расширяют сознание и позволяют преодолеть себя, приводя в пример Бодлера, Рембо, Керуака, Гинзберга. Но как простой сын крестьянина я держал нос по ветру и, подобно лисе, заранее чувствовал угрозу. И в наркотиках не нуждался.

Влиятельность известных артистов заключается не только в призывах к осторожности, но и в возможности возвещать такие гуманистические ценности, как преданность, жертвенность, упорство и братство между народами. Поэтому уже несколько лет я выступаю в качестве посла спорта и, прежде всего, той дисциплины, которая зародилась за тысячи километров от мой родной Апулии. Речь идет о дзюдо.

Я – посол IJF, Международной федерации дзюдо. Выступить в этой роли мне предложил ее президент, Мариус Визер. Однажды я спросил его: «Могу ли я исполнить гимн федерации на итальянском языке?» Традиционно гимн этой спортивной ассоциации исполняется по-японски, но Визер поддержал мою идею.

Мариус Визер – румынский предприниматель, сам бывший дзюдоист и большой друг президента России Владимира Путина. Несколько лет почетным президентом Международной федерации дзюдо был и сам Путин, практикующий это боевое искусство. Когда Мариус услышал мою песню «Libertà», он тут же влюбился в нее и захотел познакомиться со мной лично. Мы стали хорошими друзьями, и я даже удостоился чести стать крестным отцом его дочери Скарлетт-Марии. Визер не раз проявлял ко мне искреннюю дружескую симпатию, а я нередко выступаю на его мероприятиях. В 2017 году, когда у меня развилась ишемия[99], Мариус лично прилетел в Бриндизи на своем частном самолете и прибыл в Челлино, чтобы справиться о моем самочувствии. Такой благородный поступок поразил меня своей красотой.

Мы с Визером разделяем схожие жизненные ценности и, думаю, поэтому он и предложил мне стать послом дзюдо. Я горжусь возможностью пропагандировать принципы, близкие дзюдо, да и другим видам спорта – среди которых уважение к сопернику, скромность, верность букве правил. Такого рода деятельность – святая обязанность и долг любого публичного деятеля. Да и каждого человека.

Благодаря Федерации дзюдо я побывал на парижских Олимпийских играх в 2024 году. Вместе с чиновниками из IJF на протяжении пяти дней я мог прикоснуться к уникальной атмосфере международных соревнований. Наблюдение за спортсменами и состязаниями, преисполнение витающим в воздухе адреналином дают возможность пережить настолько невероятный опыт, какой мне и не снился на протяжении всей музыкальной карьеры. На Олимпиаде я познакомился с французским президентом Эммануэлем Макроном. Обменявшись рукопожатием, он пристально на меня посмотрел, а затем – сделал жест пальцем, как бы говоря: «А, точно, я тебя знаю!» Мне довелось сидеть на стадионе неподалеку от известного рэп-исполнителя Снуп Догга, даже не подозревая, кто он такой. К счастью, мне открыла глаза дочь Жасмин, прибывшая со мной в Париж: «Ты понимаешь кто это? Сам Снуп Догг! Лучший из лучших! Папа, я так горжусь тобой!» Когда Снуп Догг подсел к нам, мы разговорились, и я спросил его, откуда он родом. Лукаво щурясь и пытаясь изобразить сицилийский акцент, он ответил: «Я из Корлеоне», чем очень меня рассмешил.

В последний день соревнований один из работников попросил меня спеть. Он вручил мне микрофон и включил фонограмму для «Felicità». Я поднялся на пьедестал, который готовили для церемонии награждения, и исполнил песню. Так благодаря музыке я смог принять участие в этом необыкновенном событии.

48. Добро пожаловать в мой дом

Коль мы заговорили о моих коллегах и друзьях, то напомню, что на протяжении четырех лет, с 2009 по 2012 год, я организовывал в Челлино-Сан-Марко фестиваль «Mea Puglia», где время от времени выступали настоящие звезды музыкальной индустрии. Это мероприятие и появилось на свет благодаря желанию вашего покорного слуги собрать друзей и выступить с ними вместе.

«Mea Puglia» появился по аналогии с фестивалем Лучано Паваротти «Pavarotti & Friends». Гала-шоу длиною в три вечера – весьма изящный способ отдать дань уважения родной земле. При подготовке проекта в 2009 году я и представить не мог реакцию местной публики, но отклик был настолько восторженным, что следующие три года в летние месяцы я неизменно устраивал «Mea Puglia» снова.

Для проведения фестиваля мы выбрали массерию «Ла Меа» – невероятно живописное место и дар для дона Луиджи, вернувшийся в мою собственность после его кончины. Ранее я подробно рассказывал об этой старой, знакомой мне с детства массерии с маленькой церковью, куда меня брали на службы. Лелея мечту отреставрировать «Ла Меа», я, воодушевленный новым проектом, взялся за дело. Обычно я сам проектирую постройки в поместье – из моей фантазии рождается каждый уголок, каждая стена, от арок до столов из оливкового дерева, от башенок до живых изгородей. Во время гастролей я люблю делать наброски, выписывать заметки, помечать идеи по улучшению пространства, которые по возвращении обсуждаю с рабочими. Результат говорит сам за себя: однажды ко мне приехал Витторио Сгарби[100] и был потрясен красотой зданий в поместье, с трудом поверив, что я не учился на архитектора.

По такому же принципу я преобразил массерию «Ла Меа». Первый фестиваль прогремел 8, 9 и 10 августа 2009 года.

Большие культурные события в Италии начинаются на севере страны и заканчиваются в Риме, тогда как на юге, и особенно в Апулии – чудесном уголке на берегу Средиземного моря, – их, можно сказать, нет. Занимаясь подготовкой к фестивалю, я хотел заставить людей говорить о моей родине: ее красоте, звуках и особой музыке. Как артист и музыкант я решил организовать музыкальное

К сожалению, фестиваль постигла та же судьба, что и больницу, которую дон Луиджи так хотел построить в Челлино.

Все артисты, которых я позвал на фестиваль, без долгих раздумий приняли приглашение. За четыре года на сцену «Mea Puglia» выходили Джанни Моранди, Марио Бионди[101], Роби Факкинетти[102], великая Монсеррат Кабалье, группа Matia Bazar, Дольченера[103], Яннис Плутархос, Тото Кутуньо, Литтл Тони, Эмма[104], Массимо Раньери, Умберто Тоцци и Криштиану Мальджольо[105]. Из Лондона приехал сам великий Бой Джордж, бывший солист легендарной группы Culture Club, записавший прекрасный кавер на «Nel Sole». К ним присоединились Микеле Плачидо, Луиза Корна[106], Ренато Подзетто[107], Лино Банфи[108], Мара Венье[109], Рита Далла Кьеза[110], Кекко Дзалоне[111] и другие звезды. Публика тоже восторженно приняла новый фестиваль. Каждый день его посещало более двух тысяч человек и примерно столько же безбилетников, стоявших у ворот.

Как я уже говорил, главной целью мероприятия стало продвижение Апулии, но вся тяжесть организации легла на мои плечи. Со стороны руководства региона и провинции я мог рассчитывать лишь на 50 тысяч евро, а все остальное оплачивалось из собственного кошелька. Думаю, очевидно, что я не извлек из этого никакой выгоды, поэтому после четырех лет расходов был вынужден закрыть фестиваль. Да, я получил прекрасный опыт, хоть и с горечью понимаю, что упустил прекрасную возможность. С другой стороны, теперь я могу смотреть на себя в зеркало, не испытывая стыд. Я сделал все, что мог для своей малой родины, и моя совесть чиста.

Иногда я думаю, что будь я бизнесменом, с нынешней славой и огромной аудиторией вполне смог достичь небывалых высот в предпринимательстве. Возможно, выгоду мне бы обеспечила эксплуатация популярности и всеобщей любви. Но сколько бы я ни строил, ни создавал рабочие места, в первую очередь я артист. Мной движет не расчет затрат и выгод, а любовь и вдохновение – два столпа, дающие опору. Даже ценой финансовой нестабильности.

Мы совершенно разными способами проявляем любовь к друзьям. Что до меня, то я часто делаю это с помощью… кулинарии. Помня о своей работе в Милане, я с радостью занимаюсь приготовлением и подачей еды для своих гостей. Ответственно заявляю, что за долгие годы набрался опыта и в совершенстве освоил и это искусство.

Готовка – моя маленькая страсть. Я никогда не скрывал, но и не трубил о ней на каждом углу. В наше время профессия повара вошла в моду, и любой может назваться непревзойденным профессионалом в этом деле, однако я считаю это хобби важной частью себя. Я обучался искусству кулинарии всю жизнь – сначала у мамы, затем – в ресторанах Милана. Мама придерживалась традиционных правил приготовления пищи, когда как я стремился к новаторству. В путешествиях я открывал для себя новые вкусы и ароматы, знакомясь с африканской, азиатской, ближневосточной, восточноевропейской, немецкой, французской и испанской кухней. Из каждого региона я что-то почерпнул и сделал своим.

И каждый раз в момент готовки в моей памяти всплывают анекдотичные истории, приправленные эмоциями прожитой жизни. В моем арсенале немало кулинарных воспоминаний.

Взять хотя бы как я ездил в турне по Германии и спустя неделю поглощения их кухни отдал бы все что угодно за тарелочку спагетти. Я находился в Эрфурте, в Тюрингии, тогдашней ГДР. К счастью, там же жил мой друг итальянец, который обеспечил меня ингредиентами для вожделенного ужина. Встретившись с управляющим гостиницы, где остановился, я попросил разрешения воспользоваться кухней. За короткое время вся гостиница наполнилась ароматами масел, чеснока, перца чили, помидоров, базилика, орегано, которые привлекли внимание даже официантов и обслуживающего персонала, десятилетиями питающихся лишь достижениями тевтонской кухни. Я готовил спагетти и сразу раскладывал их по тарелкам каждого члена своей рабочей команды, бэк-вокалистов, да и всех, кто оказывался рядом. «Гут, гут! Эти спагетти просто восхитительны!» – тут и там слышались восторженные комплименты на немецком языке.

Путешествуя по миру, я, кажется, перепробовал все. Так в Венесуэле я лакомился морскими черепахами, в Австралии – мясом кенгуру. Такие деликатесы надолго запоминаются, настолько они вкусные и странные одновременно. А на севере Испании я познакомился с блюдом из персебеса – ракообразного, похожего на доисторическое морское животное, что обитает на скалах Бискайского залива. Какой же у него чудесный музыкальный вкус. Да-да, я убежден, что каждое хорошее блюдо подобно прекрасной песне.

49. Воссоединение

В 2013 году произошло неожиданное, но настолько чаемое публикой событие. И хотя я совсем его не планировал, к радости поклонников оно все-таки произошло. Речь идет о воссоединении нашего творческого дуэта с Роминой.

Как бы мне не хотелось расстраивать тех, кто решил, что мы восстановили отношения, это совсем не так. Но теперь мы снова выступаем вместе, хоть и исключительно как два профессионала, которых связывает только музыка.

Возобновив сольную карьеру, я получил возможность самостоятельно выбирать, с кем в паре исполнять ту или иную песню. Также я расширил круг жанров, пробуя себя в опере, блюзе, фолк- и поп-музыке. Так что когда мне предложили дать совместный концерт с Роминой, я воспринял это как часть своей работы, не более и не менее.

В 2013 году мне исполнилось семьдесят лет, двадцать из которых в качестве моего импресарио в России выступал господин Андрей Агапов. Именно ему пришла в голову идея организовать в честь моего юбилея большой концерт в Москве, тем самым отдавая дань уважения как мне, так и всей многочисленной российской публике, всегда относившейся с небывалым теплом к моему творчеству. Андрей все организовал, пригласив на мероприятие моих замечательных друзей – Джанни Моранди, группу Ricchi e Poveri, Тото Кутуньо, Пупо и Умберто Тоцци.

«Думаю, что ты мог бы спеть с Роминой», – сказал он мне.

Я ответил, что мы не делили сцену с 1994 года, так что она вряд ли согласится на такую авантюру.

«Может быть, я ей позвоню? – продолжил мой импресарио. – Вдруг она все-таки согласится?»

«Думаю, это пустая трата времени, но если хочешь – пожалуйста. Это часть твоей работы», – ответил я.

Признаться, я не ожидал, что Ромина согласится. Я и сам искал любую причину, чтобы отвергнуть эту идею, но так и не нашел. Все-таки это часть моего профессионального долга, да и не хотелось разочаровывать Андрея, который всегда относился ко мне с добротой. Именно с его помощью организовывались мои выступления для двух президентов России – Бориса Ельцина и Владимира

Увидев нас вместе, публика размечталась о воссоединении нашего дуэта, и ее можно понять. На протяжении стольких лет они любили и поддерживали Аль Бано и Ромину Пауэр – как творческую, так и семейную пару, многие переживали наше расставание не менее остро, чем мы сами. Наше воссоединение на сцене дало поклонникам надежду на то, что мы решили возродить пламя, угасшее по ошибке, но, как мне ни жаль расстраивать поклонников, этому не суждено случиться.

Оказавшись с Роминой на одной сцене, я в очередной раз убедился, как разошлись наши пути. Мы давно существовали в разных мирах. Более того, я никак не мог расслабиться и буквально чувствовал себя айсбергом, настолько от нас веяло холодом. Невозможно в одночасье забыть эти тяжелейшие годы нескончаемых судебных разбирательств, после которых трудно остаться прежним. У меня была совсем другая жизнь с Лореданой и нашими детьми Жасмин и Альбано-младшим. Это с ними я бы хотел делить сцену. Как и со своей мамой Иоаландой, которая всегда была рядом и служила мостиком между прошлым и настоящим. Жасмин и Альбано-младший были моим настоящим, а Ромина – прошлым.

Хвала магии музыки. Только благодаря ей мы продолжаем совместную концертную деятельность. Получая предложение, мы оцениваем условия и, если они нас устраивают, соглашаемся на выступление. Я понял, что публика, несмотря ни на что, желает слышать и видеть дуэт Аль Бано и Ромины Пауэр, двух очень далеких друг от друга людей, творящих собственную историю. Так, после трех концертов в России мы отправились в США, в Атлантик-Сити, а затем – посетили Канаду, Румынию, Испанию, снова вернулись в Россию, а после – выступили в Беларуси. Мое 80-летие мы отметили совместным шоу под сводами «Арена-ди-Верона».

Поговорим о России. Я влюблен в ее народ – это необыкновенные, образованные люди, чтящие традиции и хранящие славное прошлое своей страны с богатой историей и культурой. Русские всегда относились ко мне с исключительной теплотой и щедро выказывали особое отношение, что, по правде говоря, свойственно всем восточным народам. Я приобрел здесь известность благодаря тому, что трансляции Фестиваля в Сан-Ремо были одной из немногих западных телевизионных программ, разрешенных к показу в странах Восточного блока.

Я несколько раз выступал для Владимира Путина. Помню, как в 1986 году, когда он был сотрудником КГБ, мы с Роминой давали 18 концертов в Ленинграде. Владимир лично приезжал к нам в гостиницу, чтобы поприветствовать, поскольку был нашим большим поклонником. В 2005 году мне посчастливилось петь в Государственном Кремлевском дворце в честь празднования Нового года, где собралось множество других артистов со всего мира. Это было потрясающее выступление с Московским государственным симфоническим оркестром, после чего меня пригласили на банкет. Среди прочих там присутствовал и Путин, на тот момент уже президент России, со своей семьей, а также бывший президент Борис Ельцин с родными. Будучи оба моими поклонниками, они выразили желание со мной пообщаться.

С самой первой встречи Путин произвел на меня впечатление благодаря невероятной харизме, которую излучал. Положительное впечатление. Я всегда относился к нему с симпатией, поскольку считал самым ориентированным на запад из всех российских президентов. Кроме прочего у них были хорошие отношения с Берлускони. Сильвио знал о моей популярности в России и на каждой встрече спрашивал: «Ну что, как там поживает мой друг Владимир?» Однажды я рассмеялся и ответил, намекая на их многолетнюю дружбу: «Наверняка вы знаете это лучше меня…»

В 2019 году я давал интервью российскому изданию. Когда меня спросили об отношении к президенту Путину, я честно ответил, что очень его уважаю.

Вскоре после интервью украинское посольство сообщило, что я получил «нежелательный» статус в их стране. Министерство культуры Украины по запросу Совета национальной безопасности и обороны без объяснений внесло меня в какой-то «черный список» – словно я террорист и представляю для них национальную угрозу.

Я любил и люблю украинских поклонников и много раз выступал перед ними, и потому не мог смириться с подобным отношением. В надежде узнать, что именно заставило их счесть меня угрозой целому государству, я немедленно связался с украинским послом. Тот объяснил, что все дело в том интервью, где я хорошо отозвался о Путине. Они уже поссорились, но при чем тут я? Спокойным, хоть и раздраженным тоном я ответил, что как свободный человек имею право высказывать личное мнение. У меня не было никаких политических намерений, поскольку я даже не подозревал, какой огонь скрывается под пеплом их межгосударственных разногласий. Каким образом тогда я представляю опасность для Украины? Жители многих стран мира всегда наслаждались моим творчеством, в котором я воспевал мир, любовь и надежду. Вскоре я получил звонок от посла – он сообщил, что мое имя исключили из этого злосчастного списка. Не так давно этот посол даже приезжал погостить ко мне в Челлино.

Хочу повторить: я – свободный человек и настаиваю на праве беспрепятственного изложения фактов. Мы знакомы с Путиным, и он всегда производил на меня положительное впечатление. Как этот факт делает меня террористом?

Подобная ситуация[112] происходила во время конфликта Азербайджана и Армении. И снова решилась звонком послу и разъяснением своей точки зрения.

Чтобы подтвердить, что это было обычное недоразумение, я хочу рассказать, что скоро подружился с Ильхамом Алиевым, президентом Азербайджана. После концерта в Сардинии, в Ромаццино, был запланирован фуршет, и для Алиева и его семьи накрыли отдельный стол, а в конце вечера он настоял, чтобы я почтил их своим присутствием.

Несмотря на свое отношение к России, я принял тяжелое, но взвешенное решение не давать там концертов до наступления мира. Я – человек мира и сотни раз выражал эту позицию в своих песнях, поэтому был глубоко потрясен началом вооруженного конфликта между Россией и Украиной. Я и думать не мог, что стану свидетелем братоубийства между народами, которые так хорошо знаю и так нежно люблю. Конечно, я понимаю, что всему виной нерешенные и сложные вопросы, затрагивающие хрупкий баланс мировой геополитики, и у каждой стороны есть причины поступать так, как они поступают.

Но почему никто не думает о простых людях, которым приходится за это расплачиваться? Кажется, время повернулось вспять, а стрелки мировых часов движутся в ретроградном направлении вместо того, чтобы идти вперед. За все годы своей жизни я никогда не думал, что стану свидетелем подобной трагедии. Повторяю: я всегда восхищался Путиным и, обмениваясь рукопожатием, всегда смотрел ему в глаза, и

Пускай прозвучит банально, но я считаю, что нет ничего абсурднее и глупее войны. Подумать только – целые народы жаждут уничтожить друг друга! Уму непостижимо, когда те или иные правительства отправляют молодых людей убивать себе подобных. Те, кто отдает мальчишкам приказ идти на фронт, по ночам спокойно спят в тепле и под защитой телохранителей. Но для матерей этих ребят ночи бесконечны и исполнены такой тоски и ужаса, какие мы едва можем представить. Какую ответственность берут на себя те, кто хочет войны!

Я вспоминаю маму, которая ждала мужа в то время, когда все считали его погибшим. И отца, на фронте стреляющего в воздух, чтобы никому не навредить.

Когда все это началось, я принял у себя дома четверых беженцев. Вряд ли бы я стал публично рассказывать об этом спонтанном поступке, если бы не надежда, что своим примером могу вдохновить людей на такие же поступки. Так я приютил Марию, детского психолога, ее семилетнего сына Ивана, а затем и двух ее студентов – 15-летнего Влада и 18-летнего Виталика. Мы очень сроднились за год, что они прожили в поместье, но затем Мария и Иван вернулись в родной город Сумы, Влада усыновила американская семья, а Виталик остался в Италии и сейчас живет в Апулии. Все то время, что мы провели вместе, я не переставал восхищаться их невероятной человечностью. Эти люди редко говорили о войне, но взгляд каждого из них был красноречивее слов.

Они напомнили мне мою песню «Il mondo dei poveri» из далекого 1965 года:

50. Потерянный голос

Пока я пишу эти строки, за окном шумит лето, врываясь в окно с ароматами мяты, эвкалипта, инжира и принося в сердце неизменную радость от пения цикад.

«Ты проведала от полей тайну жизни», – писал великий поэт Федерико Гарсиа Лорка[113], чье творчество я открыл во время жизни в Испании. В этом же стихотворении есть прекрасные слова: «Свет – это Бог. Не затем ли проделана солнцем дыра, чтоб мог он спускаться на землю». Я полностью согласен с поэтом. Свет – это лик Божий, а тьма, с которой мы сталкиваемся в жизни, – Его отдаление. И в моей жизни бывало, что я ощущал между нами дистанцию, однако, к счастью, это было лишь моей проекцией. Какую бы я ни испытывал боль, Бог все так же поддерживал меня. В предыдущих главах я рассказывал, как страдание помогло мне лучше понять себя и приблизиться к пониманию положения человека на Земле. Немощь часто воспринимается как проявление слабости, но именно в ней часто раскрывается наша сила.

На мою долю выпало немало горестей. В 1990-х я переживал душевные муки из-за трагедии Илении и последующего развода с Роминой.

Когда в 2000-х жизнь открыла новую главу, она оказалась наполнена физическими страданиями.

Я никогда не жаловался на здоровье, действительно редко болел, да и простужался или подхватывал грипп всего несколько раз. А если все же случалось заболеть, тут же принимал необходимые лекарства и витамины. В целом с любым недугом мне помогали справиться крепкий ночной сон и несколько бокалов хорошего вина. Но начиная с 2011 года, мои болезни обрели более серьезный характер. Мне довелось на собственном опыте пережить отчаяние больного человека, «душевную опустошенность», о которой часто говорил дон Луиджи Верзе.

В течение примерно десяти лет я столкнулся с множеством болезней – раком, инфарктом, ишемией, отеком голосовых связок и коронавирусом 2020 года. В общем, если об этом можно шутить, я ничего не пропустил. Не впадая в уныние, метр за метром преодолевая препятствия высотой с гору, я, в конце концов, одержал победу.

Едва ли я могу назваться суперменом, но звание упорного человека наверняка заслужил. Черпать силы мне помогало окрепшее доверие к Богу. Это сильное лекарство помогало мне отыскать внутренние ресурсы, не поддаться страху перед трудностями и сохранить позитивный настрой.

В конце ноября 2011 года я заметил определенные проблемы с мочевыделительной системой и отправился на обследование в миланскую больницу «Сан-Раффаэле». В остальном я чувствовал себя превосходно, поэтому слова профессора Патрицио Ригатти повергли меня в шок: «Дорогой Альбано, у вас рак, и уже несколько месяцев, поэтому потребуется операция».

Они прозвучали как гром среди ясного неба. В последний раз я испытывал подобное, когда узнал о пропаже дочери. Я понял, что не могу контролировать судьбу и подчинять ее ход собственной воле. Вам знакомо чувство, когда кто-то захлопывает дверь прямо перед вашим носом? Примерно это испытал и я, услышав неутешительный диагноз. Мне перекрыли дорогу!

Мне предстояло еще столько славных дел, но я потерял способность контролировать ход жизни. Как же так, ведь прежде я успешно «рулил» любой ситуацией! На миг – слава Богу, лишь на миг! – я почувствовал слабость. В моей жизни появилось обстоятельство, мешающее мне быть собой, и я не мог ничего с этим поделать. Собравшись с мыслями, я решил, что обязан разобраться и с этим. «Ты сам должен стать занозой для проблемы!» – сказал я себе и, приободрившись, принялся раскрывать захлопнутые двери.

Мне поставили диагноз в ноябре, а в феврале я должен был представить в Сан-Ремо песню «Amanda è libera», одну из лучших в моем репертуаре. Врач дал добро на выступление, назначив операцию на время после фестиваля.

Когда я говорю, что музыка – моя жизнь и всегда заменяла мне лучшие лекарства, то совсем не лукавлю, и в этот момент мне представилась возможность это доказать. При мысли о болезни любого из нас вполне справедливо сковывает страх, и многим уж точно не до публичных выступлений. Может, кто-то и отказался бы от участия в Фестивале Сан-Ремо, но только не Альбано Карризи. Я решил с головой окунуться в атмосферу горячо любимого праздника музыки, знакомого с детства. Так мне удалось не только прогнать плохие мысли, но и зарядиться положительной энергией, которая понадобились позже. Собрав волю в кулак, я завоевал третье место.

«Amanda è libera» – прекрасная композиция, написанная мной вместе с маэстро Альтеризио Паолетти и Фабрицио Берлинчони. В ней заключено социальное высказывание, призыв к справедливости и протест против любых форм насилия.

20 дней спустя я поступил в операционное отделение, куда меня сопровождал дорогой друг дон Луиджи Верзе. Операция прошла успешно, и я провел в больнице еще неделю. Все это время мой телефон разрывался от звонков – приятели со всего земного шара сочли своим долгом справиться о моем состоянии. Надо сказать, что я держал диагноз в секрете от мамы – меньше всего я

Я вспоминаю как в 1985 году, когда я давал серию концертов в Испании, мне приснился странный и тревожный сон, словно отец со страдальческим выражением лица вцепился в меня с криком: «Помоги мне! Помоги мне!» Я тут же проснулся – сновидение было настолько реалистичным, что рука, за которую меня во сне хватал отец, отдавала болью. Я тут же позвонил домой, чтобы узнать как у него дела. «Папа на побережье с твоим братом», – ответила мать, но я не поверил, что все в порядке. Еще несколько дней я продолжал звонить домой, но так и не мог поговорить с папой – поскольку, по легенде, он каждый раз куда-то отлучался. В конце концов я выяснил, что у отца произошел сердечный приступ. Мама, не желая мешать испанскому турне, решила об этом умолчать. Но я каким-то таинственным образом почувствовал неладное.

Что до меня, то после выписки из больницы я вернулся домой, спустя две недели снова вышел на сцену, а еще через пару дней вышел альбомAmanda è libera.

9 декабря 2016 года со мной случилась новая напасть – сердечный приступ. Ожидая начала репетиции рождественского концерта в римском концертном зале «Auditorium Conciliazione», я внезапно почувствовал острую боль в груди. Странная, новая боль, ее характер мне не был знаком. «Хорошенькое дельце эта простуда», – подумал я и уверенный в том, что подхватил вирус или растянул мышцы, не стал обращать на нее внимания. Через полчаса боль отступила, но когда нужно было выходить на сцену, она вернулась в трехкратном размере. Теперь я понял, что происходит что-то серьезное, перебрав в голове все варианты, кроме инфаркта. К счастью, до больницы «Санто-Спирито» было рукой подать, и я попросил отвезти меня в отделение неотложной помощи. Пройдя обследование, я увидел, как врачи о чем-то тихо переговариваются, но уже скоро они сообщили, что это был сердечный приступ. Спросив, могу ли поехать в Милан, чтобы мной занялся дорогой друг, профессор Карло Паппоне, я получил ответ: «Что ж, если хотите повторить судьбу Пино Даниеле[114] – скатертью дорога». Оказалось, что это очень рискованное предприятие.

Меня ожидала трехчасовая операция на аорте. Я даже не подозревал о проблеме, на решение которой врачам потребовалось 180 минут! За дверью операционной ждал Альтеризио Паолетти, и после операции его глаза были полны слез. «Ну что ты… Меня так просто не возьмешь!» – старался я его утешить.

Вскоре в больницу прибыла Лоредана, а затем и Яри, который вернулся из Лиссабона, где ждал рейс в Штаты. Кристель находилась в свадебном путешествии в Токио, Ромина-младшая – в Лос-Анджелесе, а бывшая жена – в Палм-Спрингс. Они хотели бросить дела и срочно приехать, но я настоятельно попросил их не беспокоиться. Не стоит нарушать обязательства и ломать планы. В конце концов, произошел несчастный случай, а я шел на поправку, и хотя мои доводы их едва ли успокоили, после нескольких звонков они перестали переживать.

И снова мой телефон разрывался. О моем здоровье, разумеется, справились и Раньери с Моранди, а Роберто Веккьони приехал лично и оставил замечательное посвящение в книге. Среди посетителей были и мои музыканты, и представители фан-клуба, короче говоря, я ни минуту не чувствовал одиночества, а уже через неделю давал концерт в Леньяно.

Несколько месяцев спустя, в марте 2017 года, когда я находился в Кьети, меня вновь охватило странное чувство. Все происходящее казалось нереальным, а сам я едва ли владел собой. Мне предстояло удостоить вниманием по меньшей мере четыре тысячи человек, что собрались в местном торговом центре на автограф-сессию в честь выхода моего нового диска. Я сел в машину, за рулем которой был мой давний товарищ Антонио Муска. Он всегда прекрасно водит, но мне не становилось лучше – сильно клонило в сон, а глаза закрывались сами собой. Об усталости не шло и речи – со мной явно происходило нечто дурное. Заметив мое состояние, Антонио предложил вернуться домой, но я не хотел разочаровывать поклонников и отказался. Самочувствие тем временем только ухудшалось.

Я едва запомнил, что происходило в тот день, и только Антонио помог восстановить последовательность событий. Мое сознание путалось все больше и больше, но я нашел в себе силы откинуть сидение и прилечь. Постепенно у меня ухудшилась речь, и перепуганный Антонио предложил поехать в больницу, на что я ответил, что хочу домой. Тогда он позвонил моему врачу, профессору Паппоне, сказал, что я плохо себя чувствую, и передал мне трубку. Не помню, что конкретно я сказал, но доктор попросил вернуть трубку Антонио. Услышав мою заплетающуюся речь, он все понял и приказал тому гнать в больницу. К тому времени мы уже выехали на шоссе, и Паппоне уточнил у Муска, далеко ли нам до Бари, где находилось лучшее оборудование для таких случаев. «270 километров», – ответил Антонио. «В таком случае гони как можно быстрее!» – скомандовал врач.

Мы оказались на месте менее чем за полтора часа. Каждые пять минут Муск то спрашивал «Альбано, как ты?», то будил меня, то окликал. В дороге я почти потерял сознание. Тем временем больница в Бари готовилась к нашему приезду, обо всем позаботился профессор Паппоне. Транзиторная ишемия – так звучал мой очередной диагноз.

Следом приехала Лоредана с нашим общим другом, доктором Карло Сичилиано. Они посадили меня в машину и отвезли в больницу Вито Фацци в Лечче.

На следующее утро мне стало гораздо лучше, однако говорил я по-прежнему с трудом. В голове слова звучали ясно и четко, проблема заключалась в невозможности их сформулировать и подобрать подходящий звук. Пришлось признать, что «машину Альбано» заклинило, и она уже не могла двигаться так легко, как прежде. Пришлось непросто, и во мне многое изменилось. С тех пор я временами нечетко произношу слова, проглатывая их и доставляя неудобство окружающим. Поначалу все было гораздо хуже, но усердные занятия с логопедом помогли мне вернуть речь. Спасибо Лоредане, Кристель и Ромине-младшей, которые оказали мне огромную поддержку. Любопытно, что проблемы наблюдаются только при разговоре, поскольку стоит мне начать петь, я словно вхожу в другое измерение, и недуг отступает.

Я бесконечно благодарен друзьям, которые снова обо мне не забыли. Их визиты шли почти беспрерывно. В конце концов я грешным делом даже мечтал о хотя бы временном одиночестве. Потому что когда мне плохо, я становлюсь подобен волку, что отбивается от стаи и самостоятельно зализывает свои раны. Как-то я не выдержал и даже

В 2018 году, спустя год, начались проблемы с голосовыми связками – я заметил, что во время пения мой голос стал ломаться. Какое-то время я с переменным успехом это маскировал, но чувствовал, что проблема остается нерешенной. Пиппо Баудо посоветовал мне обратиться к парижскому профессору Жану Абитболю, ведущему специалисту в области оториноларингологии и голосовой хирургии. После осмотра он диагностировал мне довольно серьезную проблему – отек правой голосовой связки. Это означало, что мне следовало сделать перерыв в работе как минимум на три месяца.

За все годы выступлений с Роминой я никогда не перенапрягал голос. Стиль нашей работы в дуэте предполагал сперва попеременный, а затем – общий вокал. Во многом благодаря подобной манере связки получали нужный отдых. Возобновив сольную карьеру, я принялся за непростой репертуар, а на концертах часами без перерыва брал высочайшие ноты. В конце концов, голосовые связки сказали: «Баста!» и потребовали заслуженный отдых.

Череда болезней заставила меня задуматься о завершении карьеры. Рак, инфаркт, ишемия, отек голосовых связок… Тело посылало сигналы, что пора остановиться, и каждый день все больше убеждало меня в этом решении. Дошло до того, что в эфирах программ «Porta a Porta» и «Mattino Cinque»[115] я сделал заявление об окончании в конце декабря 2018 года певческой карьеры и посвящении себя виноделию.

Но судьба распорядилась иначе, и сегодня я работаю едва ли не больше, чем раньше. Я научился правильно обращаться с голосом – во-первых, не перенапрягаю его, во-вторых, учусь слушать его просьбы и распознавать реакции. Со временем он обретет новую силу и позволит мне возобновить активную концертную деятельность.

И вот пришло время пандемии коронавируса. Объявленный карантин стал для многих из нас вынужденной остановкой. Думаю, не совру, если скажу, что у каждого из нас сохранились тяжелые и трагические воспоминания о тех днях. Кажется, человечество пережило что-то подобное третьей мировой войне. Коварный вирус атаковал всех без разбора, а мы, хоть и не могли распознать врага в лицо, чувствовали, какие драматические последствия несет его разрушительная деятельность. Тягучая атмосфера страха и опасности была тем ужаснее, что даже родной брат, сам того не желая, мог представлять потенциальную опасность.

Я провел локдаун в родном Челлино. Для человека, всю жизнь посвятившего путешествиям по миру и новым знакомствам, пребывание в четырех стенах стало настоящим испытанием. Промаявшись несколько дней от невозможности направить куда-либо свою гиперактивность, я решил заняться давно забытой крестьянской работой. Время, которое в молодости я проводил в Милане, служило некой интерлюдией между ежедневной тяжелой рутиной и концертной деятельностью, и когда, периодически приезжая домой, я наслаждался воссоединением с родной землей, то понимал кратковременный характер этой встречи. Локдаун 2020 года вернул меня в прошлое и дал почувствовать себя мальчишкой, который с утра до вечера находился на свежем воздухе и занимался физическим трудом. Теперь я снова копал землю, сажал бобы и горох, ухаживал за садом, колол дрова, работал в винограднике и готовил его к сбору урожая, обрезал оливковые деревья. Вечером, как в давние времена, я ужинал бобовыми, или, как говорили в моей деревне, «мясом бедняков». «Бобы, цикорий и вино – все крестьянину для Рая дано», – гласит местная поговорка. И, ложась спать после такого насыщенного дня, я спал как младенец.

Я обнаружил, что мои руки не забыли важных навыков. Видимо, все это время они просто дремали в чертогах разума. Я с легкостью вспомнил все этапы работы, чувствуя себя ближе к предкам – родителям, бабушкам и дедушкам, словно в детстве. Пока я совершал рабочие движения с сельскохозяйственными инструментами, будь то мотыга, топор или трактор, чувствуя как капли пота текут по телу, меня преследовало прекрасное ощущение, что все мои близкие стоят рядом со мной.

Здоровье – не только бесценное благо, но и результат тяжелого труда. С самого детства я привык работать не покладая рук и никогда не останавливаться. Только представьте – в моем послужном списке 1053 песни! Я редко брал отпуск, но с возрастом научился прислушиваться к телу и уважать его жизненный ритм. Вместе с этим с годами я понял, что для меня лучшее лекарство – песня. Да, порой утомительно путешествовать по миру с песнями, постоянно держа в голове несколько обязательств, но без сомнения это то, что и делает меня живым. Вот почему, пока ко мне милостив Тот, кого дон Луиджи называл «небесным работодателем», я буду стоять на сцене с микрофоном в руке.

51. Признаюсь: я жил

Вспоминая свою жизнь, мне иногда кажется, что она сошла со страниц романа. Сколько же она вместила людей, стран, авиаперелетов, не говоря о любви, победах и поражениях, улыбках и слезах, музыке… О, сколько же дней наполняла музыка! Я действительно смог вкусить эту жизнь, смакуя каждый день, впиваясь в суть существования с жадностью человека, не желающего впустую тратить отведенное время, с упорством, чтобы с максимальной пользой использовать таланты и дары, полученные от небес. Как не раз говорил, я следовал по пути, предначертанному свыше.

Мне особенно близки слова Пабло Неруды[116] из его книги «Признаюсь: я жил»: «Моя жизнь соткана из множества жизней»[117]. Мне тоже удалось побывать крестьянином, студентом и певцом, поэтом, отцом, сыном и путешественником, поваром, строителем и, наконец, художником. Это я – Альбано Карризи, сын крестьянского поэта Кармелло, который на войне всегда стрелял вверх, чтобы точно не лишить кого-то жизни.

Слова Неруды навевают воспоминания о том, как, будучи в Чили, его родных местах, я галопом несся по побережью Исла-Негра к югу от Сантьяго. Галоп и поэзия, мне в равной степени нравится и то, и другое. «Признаюсь: я жил»… Да, эти слова применимы и ко мне.

Всю жизнь я мечтал создать настоящую большую семью. Мечтал стоять в ее главе, как патриарх, по старому обычаю собирающий вокруг себя великое множество детей и внуков. Но мечта так и осталась мечтой. Я долго искал причину, но так и не нашел. «Такова жизнь», – стараюсь утешить себя. Она полна непредсказуемых сюрпризов и неожиданных перемен – будь то к худшему или лучшему.

С другой стороны – думаю я, – я женился на американке, также питающей страсть к путешествиям, обзавелся детьми, что с младых ногтей составляли нам компанию. Как в мою голову могла прийти мысль, что они вдруг станут домоседами? «Папа, благодаря тебе я уже с детства странствовал, а теперь ты хочешь, чтобы я осел в Челлино?» – говорит мне Яри, и, конечно, он прав. Но я ничего не прошу,

«Всем известно, что идеальных семей не бывает», – мудро заметил папа Франциск. – «Зато мы, грешники, вполне реальны…» И действительно, мы часто страдаем, когда наши мечты разбиваются о правду жизни, но это не мешает верить в лучшее будущее и стремиться к исполнению желаний. Пусть моя семья далека от идеала, к которому я так стремился, вера в моих детей озаряет будущее светом надежды.

Согласно моей философии, зима – четвертый и заключительный период жизни. Но холодное время года всегда олицетворяет собой надежду. Иногда в студеную пору на ветке рождается изумрудный бутон, несущий в себе предвосхищение новой весны. Зима позволяет заглянуть в будущее.

Будущее живет в каждом из моих наследников. Уже сейчас оно по праву принадлежит им. У каждого своя дорога, неповторимый характер, уникальные навыки и способности к созиданию.

Яри – искатель и путешественник. В детстве он обожал фильм по мастерскому роману Сомерсета Моэма «Острие бритвы», где главную роль сыграл его дедушка Тайрон Пауэр. По сюжету главный герой фильма, Ларри Даррелл, ищет себя – путешествует, учится, набирается опыта и старается узнать о жизни как можно больше. Вместе с новыми навыками к нему приходит рассудительность. «Если я когда-нибудь постигну мудрость, – говорит Даррелл в книге, – то, надеюсь, пойму, что с ней делать»[118]. И так же, как и он, мой Яри зачастил в Индию.

По натуре сын склонен к размышлениям. Он прекрасный музыкант, который стремится стать великим мыслителем, художником с неиссякаемыми теоретическими идеями. Я, в свою очередь, всегда отличался большей практичностью, привычкой немедленно воплощать задуманное в жизнь. Иногда мы не понимаем друг друга, но чаще, конечно, живем душа в душу. Мне нравится публичный образ Яри и его стиль игры на инструменте, и тексты, которые он пишет. Время от времени мы вместе выступаем, и особенное удовольствие ездить с ним в турне. Иногда позволяю себе дать совет, ведь, в конце концов, давно занимаюсь музыкой, а уж следовать ему или нет – полностью дело Яри.

Кристель обзавелась семьей и живет в Загребе. Боец по натуре, она никогда не останавливается на достигнутом. Дочь окончила факультет литературы Гарвардского университета в Бостоне, одного из самых известных и престижных вузов в мире. А еще Кристель – исключительная мать, которой удалось выстроить прекрасные отношения со своими детьми: шестилетним Каем, пятилетней Кассией и трехлетней Рио. Она занимается их воспитанием, объясняя простые истины. Троих замечательных, восприимчивых к новому ребят поощряют к любознательности. Они говорят на итальянском, хорватском, испанском и английском языках. У Кристель замечательный муж – Давор. Он неутомимый труженик, который очень любит свою семью. Мне даже иногда кажется, что он тайный уроженец Апулии!

Недавно и Ромина-младшая, которую мы с детства зовем Уга, подарила мне внука. Таким образом, я в четвертый раз стал дедушкой. Малыша назвали Аксель, и как же он чудесен. С его рождением моя дочурка, наконец, обрела безмятежность и гармонию, которая заставляет ее сиять. Кажется, рождение ребенка – самое прекрасное событие, которое могло с ней случиться.

Думаю, вы уже заметили, что я рассказываю о детях по порядку их старшинства. Жасмин – уже совсем взрослая прекрасная девушка. Подумать только, ей уже исполнилось 23 года. Она учится в университете по специальности, связанной с коммуникациями, но уже давно проявляет страсть к музыке. Время от времени я беру ее с собой на гастроли. Ее движения на сцене настолько легкие и грациозные, что возникает ощущение, будто она выступает с детства.

«Присматривай за этим парнем. Он послужит посохом, на который ты обопрешься на склоне лет», – говорил отец о моем младшем сыне Альбано. И правда: думаю, Бидо, как его все называют, вскоре возглавит семейный бизнес, по крайней мере, я бы это очень хотел. Он изучает экономику, бизнес, фанатично влюблен в футбол. При этом его совершенно не интересует шоу-бизнес. Он вообще не любит ярких вспышек и свет софитов, поскольку Бидо – очень вдумчивый и сдержанный молодой человек.

Лет десять назад, когда я писал книгу «Con la musica nel cuore» («С музыкой в сердце»), у меня еще не было привычки оглядываться назад. Я как раз рассуждал, что решительно двигаюсь вперед, ориентируясь на тайны будущего. Сегодня мне пришлось пересмотреть свои взгляды. Нет, я не застрял в размышлениях о прошлом, иначе мне не хватило бы времени, чтобы справиться с настоящим. Просто чуть больше предаюсь воспоминаниям и считаю, что это нормально.

В 2019 году я потерял маму. Ей было 97 лет. В последние годы она стала совсем хрупкой и была вынуждена зависеть от других. Думаю, она выносила это с трудом. Понимая, что уже не та гордая Иоаланда, уверен, она молила Бога как можно скорее забрать ее к себе. 10 декабря, в день, когда это случилось, я был в Риме и собирался ехать в Албанию, но, получив тревожный звонок, бросил все дела и примчался в Челлино. Увы, но мамы уже не было в живых.

Мама научила меня жизни. Она объяснила, как важно оставаться честным с самим собой, как всегда быть самодостаточным. Мама сама не любила зависеть от других и никогда ни о чем не просила. Ей всегда было легче отдать, чем принять. Сильная духом донна Иоаланда ценила людей и не хотела вторгаться в их личное пространство. Хоть ее жизнь и была исполнена жертв, я ни разу не слышал, чтобы она на что-то жаловалась. Она с

На этой земле больше нет отца и матери. Ушли в лучший мир тети и дяди. Туда же отправились и многие друзья. Кажется, и на меня самого стала чаще посматривать сестрица Смерть, даже если я пытаюсь погнать ее прочь, замахнувшись на пятую двадцатку лет! Говоря серьезно и оставив шутки, меня не слишком пугает, что мне, по всей видимости, осталось не так много – понимание неизбежного действует на меня успокаивающе.

Несколько месяцев назад я купил себе домик у моря. Он находится в том районе, куда, когда я был ребенком, в августе съезжались чуть ли не все жители Челлино. В этой книге я не раз упоминал о паломничестве к морю, которое в юности воспринималось как чудесное летнее приключение. Теперь я захотел вернуться туда и снова приблизиться к забытому чуду. Вскоре я займусь реставрацией – разумеется, как только освобожу на это время в своем концертном графике. Думаю, вас бы поразила плотность моих выступлений. Но я ручаюсь, что обязательно выполню обещание и сделаю из домика новый шедевр. Сам факт этих планов греет мне душу, когда я жду пересадки на рейс в очередном аэропорту. Мой друг, писатель Мауро Корона, говорит, что, хоть никогда не видел «Пьету» Микеланджело[119], ему уже хорошо от осознания того, что она существует. Точно так же и со мной – осознание, что меня ждет дом в Торре-Сан-Дженнаро, там, где в моем детстве строили хижины на пляже, наполняет душу чувством чистой радости.

Копирайты

Песни

La zappa picca pane pappa, di Albano Carrisi/Romina Power, © Edizioni Musicali Montecarlo Srl/Emi Music Publishing Italia Srl/Primato Sas

Prima di dormire, di Albano Carrisi/Romina Power, © Edizioni Musicali Montecarlo Srl/Emi Music Publishing Italia Srl/Primato Sas

Il ragazzo che sorride, di Michel Mikis Theodorakis/Vassilis Rotas/ Vito Pallavicini, © Romanos Productions Ltd/Curci Edizioni Srl

Caro, caro amore, di Pino Massara/Rossella Conz/Vito Pallavicini, © Clan Edizioni Musicali Srl/Emi Music Publishing Italia Srl

Quel poco che ho, di Albano Carrisi/Detto Mariano/Luciano Beretta, © Emi Music Publishing Italia Srl/Universal Music Publishing Ricordi Srl

Prima notte d’amore, di Albano Carrisi/Claude Carrere/Romina Power/Buggy Vline, © Editions Claude Carrere/Maialino Srl/Universal Music Publishing Ricordi Srl

Sharazan, di Antonio Dammicco/Ciro Dammicco/Albano Carrisi/Stefano Dammicco/Romina Power, © Abramo Allione Edizioni Musicali Srl/Curci Edizioni Srl/Universal Music Publishing Ricordi Srl/Warner Chappell Music Italiana Srl

Libertа, di Little Big Horn/Springbock/Willy Molco/Vito Pallavicini/Romina Power, © Hanseatic Musikverlag Gmbh/Pilatus Promotion Ag/Warner Chappell Music Italiana Srl

Ciao papа, di Bruno Lanza/Giuseppe Valeriani/Albano Carrisi/Cristiano Minellono, © Edizioni Musicali Carrisi/Klasse Uno Srl/Universal Music Publishing Ricordi Srl

In controluce, di Albano Carrisi/Paolo Limiti, © Edizioni Musicali Montecarlo Srl/Emi Music Publishing Italia Srl/Primato Sas

E come musica, di Dietmar Kawohl/Fabrizio Berlincioni/Albano Carrisi, © Felicita Edizioni Musicali Sas/Kind of Blue Edition/ Sony Music Publishing (Italy) Srl

Angelo Raffaele, di Albano Carrisi/Oscar Avogadro, © Felicita Edizioni Musicali Sas/Universal Music Publishing Ricordi Srl

Nel perdono, di Alterisio Paoletti/Yari Carrisi/Renato Zero/Vincenzo Incenzo, © Eico Publishing Ltd/Felicita Edizioni Musicali Sas

Фотографии

С. 1–3: Archivio Albano Carrisi (tutte le foto)

С. 5: Archivio Albano Carrisi

С. 6–7: Archivio Albano Carrisi

С. 8: Mondadori Portfolio/Archivio TV Sorrisi e Canzoni

С. 12: Romina Power (in basso)

С. 18: Archivio FAO (in basso)

С. 19: Archivio Albano Carrisi

С. 20: Massimo Sestini (in alto)

С. 21: Archivio Albano Carrisi (in basso)

С. 22: Nicola Allegri

С. 23: Archivio Albano Carrisi (in basso)

С. 25: Adda Editore

С. 26: Archivio Albano Carrisi (tutte le foto)

С. 27: Archivio Vaticano

С. 28–29: Archivio Albano Carrisi (tutte le foto)

С. 30–31: Archivio Albano Carrisi (le due foto in alto)

С. 30: Archivio Rai (in basso)

С. 31: Archivio IJF (in basso)

С. 32: Archivio Albano Carrisi

L’autore ha ricercato con ogni mezzo i titolari dei diritti di riproduzione delle fotografie utilizzate nell’inserto senza riuscire a reperirli tutti: l’autore e l’editore sono ovviamente a piena disposizione per l’assolvimento di quanto occorra nei loro confronti.

1943–1963

Семейное фото. Первая слева – тетя Козимина. Альбано считал ее своим «первым телевизором»: она рассказывала ему прекрасные истории. Также на снимке: отец Кармелло Карризи, мать Иоаланда Оттино и двоюродный брат Ренато.

Челлино-Сан-Марко. Маленький Альбано с родителями.

Альбано в день своего первого причастия.

Челлино-Сан-Марко.

Семья Карризи с лисой.

В 1961 году на фотографии, сделанной незадолго до отъезда в Милан.

Альбано в 1969 году.

Альбано на Пьяцца-дель-Дуомо в Милане.

1963–1983

В Челлино-Сан-Марко верхом на лошади Нине.

Альбано позирует в качестве модели в Милане.

Сен-Винсан. На фестивалеUn disco per l’estate(Диск лета) 1969 года: (стоят слева направо) Луизелла, Ориетта Берти, Эдда Оллари, Пиппо Баудо; (сидят слева направо) Марио Тессуто и Тони Астарита.

Сен-Венсан. С Габриэллой Фаринон и Пиппо Баудо.

Сан-Ремо. Альбано и Ромина, победители с песней «Ci sarà» («Настанет»), на сцене фестиваля 1984 года вместе с Пиппо Баудо.

Свадьба Альбано и Ромины Пауэр в церкви Челлино-Сан-Марко 26 июля 1970 года. За спиной молодоженов узнаются: Франко, брат Альбано (в белом костюме и рубашке с крупным цветочным принтом), отец Кармелло и мать Иоаланда (в чепце).

Альбано и Ромина у дома в Челлино-Сан-Марко.

Челлино-Сан-Марко. Альбано и Ромина с детьми Яри и Иленией.

Аликанте. Альбано и Яри.

Альбано и Ромина верхом на лошади Нине с Яри.

Челлино-Сан-Марко. Альбано верхом на лошади.

В киностудии Universal в Лос-Анджелесе. Последнее фото семьи Карризи в полном составе перед исчезновением Илении.

1983–2003

Рим. Крещение Кристель: монсеньор Павол Гнилица, словацкий епископ и сподвижник матери Терезы Калькуттской, Ромина с Кристель на руках, мать Тереза и Альбано.

Милан. С Сильвио Берлускони и доном Луиджи Верзе – основателем больницы «Сан-Раффаэле», к которому Альбано всегда был очень привязан.

Рио-де-Жанейро. Альбано вместе с Иоанном Павлом II.

Вена. Альбано с Михаилом Горбачевым, бывшим президентом СССР, и его женой Раисой Максимовной Горбачевой.

Альбано – посол доброй воли ООН. Вместе с ним на фото: бразильский музыкант Жилберту Жил и ливанская певица Маджида Эль Руми, также послы доброй воли.

2003–2024

Челлино-Сан-Марко. Четвертый день рождения Жасмин, 15 июня 2005 года. Слева: Бриджитта Каццато (дочь Лореданы Леччизо), Лоредана, маленький Альбано-младший (Бидо), Жасмин и Альбано.

Альбано на берегу моря в Бордигере.

Бари. На сцене «Арена делла Виттория» с другом Ренато Дзеро.

Мадонна-ди-Кампильо. Альбано с Нурсултаном Назарбаевым, тогдашним президентом Казахстана.

С Валдисом Затлерсом (слева), бывшим президентом Латвии и большим поклонником Альбано, и импресарио Вентсом Видзусом.

Челлино-Сан-Марко. Альбано во время сбора винограда на своей винодельне.

Стамбул. С другом Хулио Иглесиасом.

Меджугорье. Альбано собирает жидкость, которая каждый день появляется на статуе Воскресшего Христа.

Рим. Альбано в костюме клоуна – гость на знаменитом российском шоу «Снежное шоу Славы Полунина».

Альбано с Жасмин и Альбано-младшим перед винным погребом своей винодельни.

Челлино-Сан-Марко. Альбано с Лореданой и детьми Жасмин и Альбано-младшим на семейном портрете.

Грозный (Россия). С Диего Армандо Марадоной.

Самарканд. Альбано в традиционном костюме пожимает руку президенту Узбекистана Исламу Каримову.

Альбано встречается с папой Бенедиктом XVI.

Лечче. Альбано с дочерью Кристель на ее свадьбе, 3 сентября 2016 года.

Челлино-Сан-Марко. С Жераром Депардье, гостем в доме Карризи.

Челлино-Сан-Марко. В доме Альбано также великий американский актер Морган Фримен.

Верона. Два кадра с большого концерта в Веронской арене в честь 80-летия Альбано (18 мая 2023 года). Среди друзей на сцене – Джанни Моранди.

Сан-Ремо. Альбано и Массимо Раньери, гости фестиваля 2023 года, выступают вместе с соведущим Джанни Моранди.

Абу-Даби. С Мариусом Визером, президентом Международной федерации дзюдо, послом которой является Альбано и для которой он исполнил итальянскую версию гимна.

Альбано с папой Франциском на частной аудиенции в Доме святой Марфы.

Примечания

Латинская фраза, означающая «человек – кузнец своей судьбы».Прим. пер.

Перевод В. Гуриева. Сыновья Ананси / Нил Гейман. – Москва: Издательство АСТ, 2014.Прим. ред.

В Италии коммуна – административная единица третьего уровня, примерно соответствующая муниципалитету или муниципальному образованию в других странах.Прим. пер.

Итальянский лейбл звукозаписи, основанный Адриано Челентано в 1961 году. В 1965 году Челентано организовал конкурс «Новые голоса», в котором победил начинающий певец Аль Бано и был в итоге принят в студию.Прим. пер.

Джованни Верга (1840–1922) – итальянский писатель-реалист, основатель жанра веризма, широко известный романом «Семья Малаволья» и сборником рассказов «Жизнь среди полей».Прим. ред.

Грация Деледда (1871–1936) – итальянская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе 1926 года.Прим. ред.

Сирокко – сильный, жаркий, удушающий ветер в Средиземноморье, ощутимо влияющий на климат этой местности и вредный для здоровья человека из-за высокой концентрации пыли.Прим. ред.

Виктор Эммануил III (1869–1947) – третий король единой Италии нового времени, на период правления которого пришелся расцвет итальянского фашизма и диктат Бенито Муссолини. В конце правления поддержал свержение Муссолини, а после окончания Второй мировой войны отрекся от престола в пользу

Марио Сольдати (1906–1999) – итальянский писатель, сценарист, кинорежиссер.Прим. ред.

Перевод А. Махова. Страх полета / Эрика Джонг. – СПб: Издательство «Амфора», 2001.Прим. пер.

Эрика Джонг, урожд. Манн (р. 1942) – американская писательница, лауреат итальянской литературной премии им. З. Фрейда (1975), первый лауреат итальянской премии Фернанды Пивано (2009).Прим. ред.

Пио (Пий) из Пьетрельчины, известный как падре Пио; в миру Франческо Форджоне (1887–1968) – итальянский священник и монах из ордена капуцинов, почитаемый как католический святой и известный многими чудесами.Прим. ред.

Стигматы – болезненные кровоточащие раны, которые, как считается в католической церкви, появляются на теле людей, имитируя раны, полученные Христом при распятии.Прим. ред.

Массерия (masseria) – традиционная ферма или усадьба на юге Италии (Апулия, Калабрия), часто с виноградниками или оливковыми рощами.Прим. пер.

Мушмула, или эриоботрия японская – небольшое вечнозеленое дерево или кустарник подсемейства Яблоневые, единственное фруктовое растение субтропиков, которое цветет осенью и вызревает в зимне-весенний период.Прим. ред.

Грегале и мистраль – холодные северо-восточный и северо-западный ветра.Прим. пер.

В Италии используется 10-балльная система оценивания в школах и университетах, где 10 – высший бал, а 1 – самый низкий.Прим. пер.

Винченцо Беллини (1801–1835) – итальянский композитор раннего романтизма, автор десяти опер, написанных до его смерти в 33 года.Прим. ред.

Знаменитые итальянские певцы, исполняющие в послевоенное время легкую музыку, преимущественно т. н. неаполитанские песни, т. е. песни на неаполитанском диалекте.Прим. ред.

Одна из главных улиц Милана, на которой расположено большое количество магазинов и торговых точек.Прим. пер.

Делия Скала, наст. имя Одетт Бедоньи (1929–2004) – итальянская балерина, певица и актриса, одна из основоположниц жанра музыкальной комедии.Прим. ред.

Вернер Херцог (р. 1942) – немецкий кинорежиссер, сценарист, актер, снявший более 40 фильмов, неоднократный лауреат престижных кинопремий.Прим. пер.

Профессиональный итальянский повар, специализирующийся на приготовлении пиццы.Прим. пер.

Искаженное «terrone», пренебрежительное название южан в Италии.Прим. пер.

Здесь и далее переводы библейских текстов даны в Синодальном переводе.Прим. ред.

итал.«schiavetto» – «рабчонок», «мальчик на побегушках», «шестерка» (пренебрежительное наименование обслуживающего персонала).Прим. ред.

«Innocenti» – итальянская компания, производитель легковых автомобилей и скутеров в 1947–1997 гг.Прим. ред.

Клошары (фр.clochard– «бродяга», «бездомный») – разговорное, часто пренебрежительное название людей без определенного места жительства, ведущих маргинальный образ жизни.Прим. пер.

Специальный режим частичной занятости с компенсацией зарплаты государством в Италии.Прим. пер.

Рэй Питерсон (1935–2005) – американский певец, вошедший в историю как «золотой голос рок-н-ролла». С возрастом переключился на стиль кантри, а затем стал служителем баптисткой церкви.Прим. ред.

EMI – британская звукозаписывающая компания, сыгравшая значительную роль в итальянской музыкальной индустрии второй половины 20 века. Основанное в 1954 году итальянское подразделение «La Voce del Padrone», позже переименованное в «EMI Italiana», стало одним из главных лейблов страны.Прим. пер.

Лучо Далла (1943–2012) – итальянский композитор, певец, инструменталист и актер, известный многолетним сотрудничеством с многими мэтрами Апеннин и песней «Памяти Карузо».Прим. ред.

Лоренцо Джованни «Ренцо» Арборе (р. 1937) – итальянский телеведущий, певец, актер и кинорежиссер, известный по ряду музыкальных радиопрограмм, созданных совместно со своим другом Джанни Бонкомпаньи (1932–2017), отличающихся ироничных подходом и юмором.Прим. ред.

Сингл – музыкальная запись, обычно содержащая одну или две песни отдельно от альбома.Прим. пер.

Лоренцо ди Пьеро де Медичи «Великолепный» (1449–1492) – флорентийский государственный деятель, глава Флорентийской республики в эпоху Возрождения, покровитель наук и искусств, поэт.Прим. ред.

Руджеро Леонкавалло (1857–1919) – итальянский композитор эпохи веризма, известен главным образом оперой «Паяцы».Прим. ред.

«Titanus» – итальянская компания по производству и прокату фильмов, основанная в 1904 году Густаво Ломбардо и известная по выпуску таких фильмов, как «Мошенничество» Федерико Феллини, «Рокко и его братья» Лукино Висконти, «Хлеб, любовь и фантазия» Витторио Де Сика и других.Прим. пер.

Ива Дзаникки (р. 1940) – популярная итальянская певица, телеведущая и политический деятель. Трехкратная победительница Фестиваля Сан-Ремо и участница конкурса песни «Евровидение» в 1969 году.Прим. ред.

досл. «Анатомическая бомба».Прим. ред.

Кифаред – древнегреческий музыкант, играющий на кифаре, музыкальном инструменте древних греков, родственном лире. Кифареды пели, одновременно с игрой или попеременно, а тех, кто только музицировал, называли кифаристами.Прим. ред.

Пол Анка (р. 1941) – канадско-американский автор-исполнитель ливанского происхождения, звезда эстрадного рок-н-ролла и кумир подростков 1950-х годов.Прим. ред.

Уилсон Пикетт (1941–2006) – афроамериканский ритм-энд-блюзовый исполнитель, один из крупнейших мастеров соул- и фанк-вокала 1960-х.Прим. ред.

Ширли Бэсси (р. 1938) – британская певица, ставшая известной за пределами своей родины после исполнения песен к фильмам о Джеймсе Бонде.Прим. ред.

Тони Ренис,наст. имяЭлио Чезари (р. 1938) – итальянский певец, актер, музыкант, композитор и музыкальный продюсер, победитель Фестиваля Сан-Ремо 1963 года, лауреат премии «Оскар» за лучшую песню к фильму 1999 года.Прим. ред.

Орнелла Ванони (р. 1934) – итальянская певица и актриса, проявившая себя в широком диапазоне жанров на протяжении более чем полувековой карьеры.Прим. ред.

Мильва,наст. имяМария Ильва Биолкати (1939–2021) – итальянская певица, актриса и телевизионная ведущая, помимо прочего известная по песне «Cavalli Bradi» («Кони привередливые») с компакт-дискаIl Volo Di Volodja, куда вошли переведенные

Литтл Тони,наст. имяАнтонио Чаччи (1941–2013) – рок-н-рольный артист из Сан-Марино, добившийся признания как в Италии, так и в Англии.Прим. ред.

Джонни Дорелли,наст. имяДжорджо Гуиди (р. 1937) – итальянский актер, певец, шоумен и музыкант, двукратный победитель Фестиваля Сан-Ремо в1958-м (вместе с Доменико Модуньо) и 1959 гг.Прим. ред.

Джильола Чинкветти – итальянская певица и телеведущая, победительница конкурса песни «Евровидение-1964».Прим. ред.

Дайон Уорвик (р. 1940) – американская соул и поп-певица 1960-х годов, лауреат пяти премий «Грэмми».Прим. ред.

«Un disco per l’estate» («Запись к лету») – итальянский фестиваль, проводившийся с 1964 по 2003 год, позволяющий исполнителям демонстрировать свои достижения в летний период, в отличии от зимнего Фестиваля музыки в Сан-Ремо.Прим. ред.

Деревни, селения или сельские местности.Прим. ред.

Речь идет о т. н. «свинцовых семидесятых», периоде итальянской политической жизни с конца 1960-х по начало 1980-х гг., для которого был характерен разгул ультраправого и ультралевого экстремизма, вплоть до похищения и убийства бывшего премьер-министра страны Альдо Моро (1916–1978).Прим. ред.

Ральф Нейдер (р. 1934) – американский адвокат, легендарный защитник прав потребителей и политический деятель, неоднократно участвовавший в президентских выборах США в качестве т. н. «третьего кандидата».Прим. пер.

Нет точных сведений, кому принадлежит это изречение, мнения историков разнятся.Прим. ред.

итал. перен.«pelo sullo stomaco»,досл.«иметь волосы на животе» – быть безжалостным, непробиваемым, ничего не чураться.Прим. ред.

Вероятно, имеется в виду принадлежность к «Красным бригадам», подпольной леворадикальной организации, ставившей целью создание революционного государства в результате вооруженной борьбы и выход Италии из блока НАТО.Прим. ред.

«Doppia Coppia» (ит. «две пары») – популярное итальянское телевизионное эстрадное шоу (варьете) 1970 года на канале «Rai», отличавшееся участием ведущих пародистов и звезд эстрады.Прим ред.

Алигьеро Носкезе (1932–1979) – итальянский киноактер и пародист, неоднократно изображавший популярных политиков. Российскому читателю известен благодаря роли Антонио Ломаццо в комедии Эльдара Рязанова «Невероятные приключения итальянцев в России». В 47 лет покончил жизнь самоубийством в психиатрической клинике, где наблюдался из-за депрессии.Прим. ред.

Мария Беатрис «Биче» Валори (1927–1980) – итальянская актриса и комедиантка, супруга известного актера Паоло Панелли (1925–1997).Прим. ред.

Массимо Раньери, наст. имя Джованни Калоне (р. 1951) – знаменитый итальянский певец, актер, театральный режиссер и телеведущий, победитель Фестиваля Сан-Ремо 1988 года.Прим. ред.

Лоретта Годжи (р. 1950) – итальянская певица, актриса и телеведущая, занявшая второе место на Фестивале Сан Ремо 1981 года с песней «Maledetta primavera».Прим. ред.

Беппе Грилло (р. 1948) – итальянский актер, комик и политик, в 1988-м и 1989 гг. исключенный из числа гостей Фестиваля Сан-Ремо в связи с политической позицией и конфликтом с Социалистической партией.Прим. ред.

Хизер Паризи (р. 1960) – итальянская и американская танцовщица, телеведущая и певица.Прим. ред.

Вальтер Кьяри (1924–1991) – актер, комик, телеведущий, известный своим характерным, слегка гнусавым голосом. На протяжении более 30 лет в городе Червии проводится конкурс молодых комедийных талантов его памяти «Сарчиапоне».Прим. ред.

Эмидио «Мемо» Ремиджи (р. 1938) – итальянский певец, телеведущий и автор песен, ведущий программ «Rai», сотрудничавший, в том числе, с Ивой Джазанники и Ориэллой Вайнони.Прим. ред.

Ориэлла Дорелла (р. 1952) – итальянская прима-балерина, танцевавшая в крупнейших театрах страны, в том числе в Римском театре оперы и балета, на арене Вероны, в театре коммуны Болоньи и миланском театре Пикколо.Прим. ред.

Джиджи Сабани (1952–2007) – итальянский пародийный актер и певец, участник Фестиваля Сан-Ремо 1989 года. Его самые известные объекты пародий – Адриано Челентано и актер Майк Бонджорно.Прим. ред.

Клаудио Чеккетто (р. 1952) – итальянский музыкальный продюсер, основатель радиостанции «Radio DeeJay».Прим. ред.

Строки из песни Аль Бано и Ромины Пауэр «E se tornerà». Вольный перевод.Прим. пер.

Небольшая церковь, расположенная в итальянской долине Ассизи, имеющая огромное значение для ордена францисканцев. Именно здесь святой Франциск основал свой орден и провел значительную часть жизни.Прим. пер.

Гаетано Кристиано Винченцо Росси, также известный как Кристиан (1943–2025) – итальянский певец, супруг певицы Доры Морони (р. 1956).Прим. ред.

Джованнино Гуарески (1908–1968) – итальянский писатель, журналист, карикатурист и юморист, известный благодаря персонажу – приходскому священнику дону Камилло, который присутствует во многих его произведениях, а также стал героем ряда художественных фильмов.Прим. ред.

АНСА (итал. Agenzia Nazionale Stampa Associata, ANSA) – итальянское национальное информационное агентство, действующее с 1945 года.Прим. пер.

WEA (Warner/Elektra/Atlantic) – международное музыкальное подразделение «Warner Bros.», с 1991 года носящее название WMG («Warner Music Group»).Прим. ред.

il bosco (ит.) – лес.Прим. пер.

Il Volo – популярный итальянский музыкальный коллектив, исполняющий оперную поп-музыку, основанный в 2009 году.Прим. пер.

Никола Пиовани (р. 1946) – итальянский классический музыкант и композитор, обладатель премии «Оскар» за лучшую музыку к фильму Роберто Бениньи «Жизнь прекрасна».Прим. ред.

Лучано Чайлли (1920–2002) – итальянский композитор и деятель искусств французского происхождения. Выросший при фашизме, оставался гуманистом и в нескольких композициях отразил неприятие войны.Прим. ред.

Федоров Святослав Николаевич (1927–2000) – советский и российский офтальмолог, глазной микрохирург, один из участников внедрения радиальной кератотомии, хирургической операции, заключающейся в разрезании роговицы глаза с последующим рубцеванием на микронном уровне, заслуженный изобретатель СССР.Прим. ред.

Леччийский камень или камень Лечче – мягкая известняковая порода золотистого цвета региона Саленто, для которой характерна простота извлечения и обработки.Прим.

Ср. 3 Цар. 19:11–12.Прим. ред.

Яннис Плутархос, наст. имя Яннис Какосеос (р. 1970) – греческий певец в стиле лаика, одного из самых популярных стилей греческой музыки, чью основу составляют лирика на греческом языке и традиционные национальные мотивы.Прим. ред.

Витторио Гассман (1922–2000) – итальянский актер и режиссер, обладатель множества наград, в том числе «Золотого глобуса» и «Золотого льва» 1996 года за достижения в карьере.Прим. ред.

Энтони Куинн, наст. имя Антонио Родольфо Куинн Оахака (1915–2001) – американский актер и режиссер, наиболее известный ролями в фильмах «Дорога» Федерико Феллини и «Собор Парижской Богоматери» Жана Деланнуа, где исполнил роль Квазимодо.Прим. ред.

Героиня фильма Феллини носила имя Джельсомина, что в переводе с итальянского и означает «жасмин».Прим. ред.

«Остров знаменитостей» («L’isola dei famosi») – реалити-шоу на итальянском телевидении с участием звезд шоу-бизнеса, местный аналог франшизы «Survivor», в рамках которой на российском ТВ выходила программа «Последний герой».Прим. ред.

В итальянском языке суффикс –ccioимеет уменьшительно-ласкательное значение.Прим. пер.

Расстояние между Таранто и Саленто составляет ок. 300 км.Прим. ред.

Ветхозаветная Книга Товита описывает чудесное исцеление, дарованное ему через сына Товия и архангела Рафаила.Прим. пер.

Перевод Е. Голышевой. Острие бритвы / Сомерсет Моэм. Собрание сочинений в 9 тт. – Москва: Терра, 1999.Прим. ред.

Ренато Дзеро (р. 1950) – итальянский композитор, шоумен, танцор и продюсер, автор песен для звезд местной эстрады, единственный артист, которому удалось занять первое место в итальянском чарте за пять различных десятилетий.Прим. ред.

Здесь Аль Бано говорит о т. н. «вокальной рыбе» – бессвязной лексической бессмыслице, которой музыканты-исполнители сопровождают готовую мелодию, пока не готовы стихи, для подготовки аранжировки и иных практических задач.Прим. ред.

Песня Кристикки «Ti regalerò una rosa» («Подарю тебе розу») была основана на впечатлениях, полученных певцом во время работы волонтером в психиатрических больницах, а также истории одного из пациентов.Прим. ред.

Кармело Пагано (р. 1946) – итальянский певец, композитор. Победная песня «L’amore se ne va» обрела мировую известность, особенно после того, как ее перепела на английском языке (под названием «Give Me Time») известная британская артистка Дасти Спрингфилд.Прим. ред.

Амадеус, наст. имя Амедео Умберто Рита Себастьяни (р. 1962) – знаменитый итальянский шоумен и телеведущий.Прим. пер.

Мф. 6:3.Прим. ред.

ФАО, или Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций, – организация ООН, основной задачей которой является борьба с голодом.Прим. ред.

Патологическое состояние, при котором уменьшается или полностью прекращается приток крови к органам и тканям, что приводит к их кислородному голоданию (гипоксии), нарушению функций и повреждению клеток.Прим. пер.

100

Витторио Сгарби (р. 1952) – итальянский критик современного искусства, телеведущий и политик, в 2001 году занимавший пост заместителя госсекретаря министерства культуры в правительстве Берлускони.Прим. ред.

101

Марио Бионди (р. 1971) – итальянский певец в жанре джаза, соула и R&B. На протяжении карьеры выступал вместе с такими итальянскими вокалистами, как Кафано, Бонгусто и Фиорелло, а также с американской легендой Рэем Чарльзом.Прим. ред.

102

Роби Факкинетти (р. 1944) – итальянский певец, композитор и клавишник, один из участников знаменитой итальянской рок-группы «Pooh». В 2017 году создал дуэт с Риккардо Фольи, с которым записал альбом и участвовал в Фестивале Сан-Ремо.Прим. ред.

103

Дольченера, наст. имя Эмануэла Тране (р. 1977) – итальянская певица из Лечче, многократная участница Фестиваля Сан-Ремо.Прим. ред.

104

Эмма, наст. имя Эммануэлла Мароне (р. 1984) – итальянская певица и автор песен. Победительница «Сан-Ремо» 2013 года, участница конкурса «Евровидение» в 2014 году.Прим. ред.

105

Криштиану Мальджольо (р. 1945) – итальянский певец и композитор, автор песен для многих известных исполнителей, в том числе для Адриано Челентано, Аманды Лир, Пупо и многих других.Прим. ред.

106

Луиза Корна (р. 1965) – итальянская актриса, певица и модель, в 2002 году занявшая 4-е место на Фестивале Сан-Ремо в дуэте с Фаусто Леали.Прим. ред.

107

Ренато Подзетто (р. 1940) – итальянский актер, комик и певец, обладатель премии «Давид ди Донателло» за жизненные достижения. До 1994 года регулярно снимался в кинокомедиях, в том числе с Адриано Челентано («Невезучий папарацци» 1977 г., «Он хуже меня» 1985 г.).Прим. ред.

108

Лино Банфи, наст. имя Паскуале Дзагария (р. 1936) – итальянский актер, сценарист и предприниматель из Апулии, который снялся в более чем ста фильмах.Прим. ред.

109

Мара Венье, наст. имя Мара Поволери (р. 1950) – итальянская актриса, телеведущая и фотомодель. Многолетняя ведущая итальянской развлекательной передачи «Domenica in» («В воскресенье»), любимица телезрителей, получившая прозвище «Синьора Воскресенье».Прим. ред.

110

Рита Далла Кьеза (р. 1947) – итальянская телеведущая и политик, дочь Карло Альберто Далла Кьезы, генерала корпуса карабинеров, известного борца с терроризмом, убитого местной мафией.Прим. ред.

111

Кекко Дзалоне, наст. имя Лука Паскуале Медичи (р. 1977) – итальянский актер, музыкант, комик и пародист. Широкую известность обрел благодаря песне «Siamo una squadra fortissimi», написанной в честь победы сборной Италии на Чемпионате мира по футболу в 2006 году.Прим. ред.

112

Аль Бано на три года попал в «черный список» Азербайджана после поездки в Нагорный Карабах.Прим. ред.

113

Стихотворение «Цикада», в пер. М. Самаева.Прим. ред.

114

Речь идет о трагической смерти итальянского музыканта Пино Даниеле (1955–2015) от инфаркта во время турне.Прим. пер.

115

Популярные в Италии развлекательные программы.Прим. пер.

116

Пабло Неруда (1904–1973) – чилийский поэт, дипломат и политический деятель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1971 года.Прим. ред.

117

Перевод с испанского С. Шмидт, Л. Синянской, Э. Брагинской, П. Глушко. Признаюсь: я жил. Воспоминания / Пабло Неруда; предисловие Константина Симонова. – Москва: Издательство политической литературы, 1978.Прим. ред.

118

Перевод Е. Голышевой. Острие бритвы / Сомерсет Моэм. Собрание сочинений в 9 т. – Москва: Терра, 1999.Прим. ред.

119

«Оплакивание Христа», или «Ватиканская Пьета», – одна из ранних и самых знаменитых работ выдающегося художника эпохи Возрождения, скульптора Микеланджело Буонарроти, хранится в Соборе святого Петра в Ватикане.Прим. ред.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге