Фиаз Рафик

Мой брат Мохаммед Али

Эпилог

Р. Али, Ф. Рафик

Перевод оригинального издания

Rahaman Ali, Fiaz Rafiq

MY BROTHER, MUHAMMAD ALI:

The Definitive Biography of the Greatest of All Time

Настоящее издание публикуется по соглашению с Brotherstone Creative Management и The Van Lear Agency.

Авторские права Rahaman Ali и Fiaz Rafiq защищены законом об авторском праве, промышленных образцах и патентах 1988 года.

Фото на обложке: Trevor Humphries/Getty Images

* * *

О жизни величайшего боксера всех времен и народов, казалось бы, мы знаем всё, и каждая новая книга встречается со скепсисом. Но не в этот раз. Никто не знает Мохаммеда Али лучше, чем его родной брат. Рахман Али, проведший рядом с легендой всю жизнь, выдает неизвестные подробности знакомых всем историй. Делает это с любовью и предельно искренне.

Книга рекомендуется не только фанатам бокса и поклонникам таланта Али, потому как это тоже история становления американского общества и рассказ о том, как один человек может изменить его законы. А фанаты узнают в подробностях, что происходило за пределами ринга до и после легендарных поединков в истории бокса.

Игорь Брагин,

редактор раздела «Бокс» Championat.com

* * *

Я посвящаю эту книгу своему любимому брату Мохаммеду Али. Он был моим лучшим другом, и я горжусь тем, что я его единственный брат. Мне очень повезло стать частью его жизни. Я всегда буду за это благодарен.

Предисловие

Мохаммед Али был решительным, дерзким и отважным. Он преодолевал множество трудностей, ломал стереотипы и вызывал множество противоречий. Али знали во всем мире как великого борца – борца за равные права, против дискриминации. В этом наши взгляды с Мохаммедом сходились: мы оба открыто говорили, что должны обладать такими же правами, как и другие граждане Америки.

Я очень тесно дружил с Али. Мы отлично проводили время вместе, и вообще, Мохаммед был очень веселым человеком. Помню, как-то он предложил:

– Давай пойдем к людям.

– К людям? – озадаченно спросил я. – В смысле, пешком? И что мы будем делать?

А Мохаммед ответил:

– Просто выйдем на улицу и поболтаем с людьми. Дадим им возможность поговорить с нами.

И время от времени мы стали совершать такие прогулки. Благодаря Али люди начинали лучше относиться к самим себе. Я все думал, какой бы еще звезде его масштаба пришло в голову вот так встречаться с простыми людьми, разговаривать с ними? По-моему, это потрясающе.

У нас с Мохаммедом были схожими главные жизненные ценности: деньгам не нужно поклоняться, самое главное – сохранять человеческое достоинство. Нет ничего важнее этого. И человек, если ведет себя в жизни правильно, способен справиться с любым злом. Никому другому в истории не удавалось так использовать свою известность, как делал это Али.

С Рахманом мы знакомы уже больше полувека. Думаю, у Мохаммеда никогда не было более близкого человека, чем его брат. Здорово, что Рахман решил написать самую правдивую биографию Мохаммеда. Ведь Али – не просто главная спортивная звезда современности. Он любил людей и боролся с дискриминацией: этот великий тяжеловес-чемпион вышел за пределы не только бокса, но и спорта в целом. Мохаммед Али – больше, чем просто спортсмен. История его жизни – важная часть истории всего общества, и без тени сомнения я могу сказать, что наследие Али будет жить еще долгие годы… надеюсь, вечно.

Джим Браун, легенда НФЛ

Введение

Брат для меня всегда был больше, чем просто боксером.

Ни одного другого спортсмена в мире – и, наверное, вообще почти никого из людей, – не любили так, как Мохаммеда Али. Его слава на пике карьеры была мировой, гремела по всему свету. Как спортсмен брат вышел далеко за пределы своего спорта, а как личность воплощал многие лучшие человеческие качества. Кто-то представляет брата шустрым тяжеловесом, уклоняющимся от «кувалд» Сонни Листона, а кто-то – уже более опытным бойцом, который мудро выжидает, пока Джордж Форман растратит свои силы на удары по корпусу. Но я очень давно понял: бокс – это лишь платформа для Мохаммеда: он, «избранный», будет делать все, чтобы любовь, мир и уважение друг к другу объединили людей на Земле.

Никто на свете не был связан с Мохаммедом такими тесными узами, как я, – кроме наших родителей, конечно. Почти всю жизнь я провел рядом с братом. Видел Мохаммеда в его лучших и худших проявлениях: неугомонным проказником и немного завистливым старшим братом, активным борцом за права на публике и тихим семьянином вдали от любопытных глаз. Мы вместе взрослели, вместе жили и тренировались, вместе путешествовали и встречались со знаменитостями – с президентами, в том числе, – и даже выступали на одних и тех же вечерах профессионального бокса.

Но жизнь брата никогда не ограничивалась спортом. Несмотря на болезнь Паркинсона, Мохаммед и в последние годы не терял жизненной энергии. До самой смерти он активно защищал права представителей своей религии и в целом всех людей, посвящая себя благотворительности и помощи другим. Весть о его кончине в июне 2016 года породила невиданную волну эмоций и признания его заслуг. Мало о ком написано столько, сколько о Мохаммеде: чаще всего это добрые слова, иногда – вызывающие споры, а некоторые, видимо, сказаны, чтобы запятнать его память. Однако до сих пор в хоре этих голосов не хватало одного, – принадлежащего человеку, который знал Мохаммеда лучше всех, – моего голоса.

Биографию брата рассказывали миллион раз – в книгах, журналах, документальных фильмах, но часто его показывают только легендой, а не живым человеком. Я предлагаю вам по-новому посмотреть на жизнь Мохаммеда и рисую портрет не только человека, которого знаете вы, но и того, которого знал только я, – человека, который, как и все мы, противостоял гневу, страхам, искушениям, но каждый день изо всех сил старался сделать мир немного лучше. Как и у любого другого, у Мохаммеда были недостатки. Как-то раз он сказал мне: «Спроси у человека в 50 лет,

В детстве Мохаммед говорил: «Я стану самым известным в мире». И мы оба не сомневались, что он добьется успеха. Помню, как-то раз, в зените славы, Мохаммед сказал: «Разве это не удивительно, что наши детские мечты сбылись, что мы достигли всего, чего хотели?» Мне очень многое нужно рассказать миру о Мохаммеде Али, и я постарался сделать это в книге, которую вы читаете.

Братья

Во время родов мой брат чуть не убил нашу маму.

У него была просто огромная голова для новорожденного – слишком большая, чтобы выскользнуть естественным путем. Врачи городской больницы Луисвилла, штат Кентукки, сделали все возможное, чтобы брат не умер во время родов, но этого едва удалось избежать. В конце концов доктора решили использовать акушерские щипцы, из-за чего Мохаммед родился с деформированной головой. К счастью, наша бабушка – мама мамы – была рядом, успокаивала и помогала. Убедив маму, что позаботится о ребенке, она взяла на руки моего новорожденного брата и начала мягко растирать ему голову. Не знаю, поэтому ли голова Мохаммеда приобрела такую идеальную форму, но отметина от этих щипцов на его правой щеке сохранилась на всю жизнь. В любом случае, как повторяла мама, с самого рождения было видно, каким красавцем станет мой брат; вот его лицо – в центре тысяч выпусков новостей, прекрасные черты, терзаемые ударами боксерских перчаток, – лицо, которое знает почти весь мир. Мохаммед всегда был красивым, и мама полюбила его в тот же миг, когда впервые увидела.

Однако не все узнавали моего старшего брата с такой же легкостью. Вскоре после родов медсестры положили маме в кровать не того ребенка, и она, еще не вполне придя в себя, поняла это, только когда прочитала бирку с именем. Мама наверняка была в панике, но, как человек уравновешенный, лишь слегка повысила голос, сказав: «Это не мой ребенок». Она всегда смиренно воспринимала подобные унижения – и в этом, как и во многом другом, мама была полной противоположностью отцу. Наконец медсестры принесли моего брата. Потом, через много лет, мама рассказывала, что все малыши в палате вели себя очень тихо, так что и плача почти не слышалось – все, кроме моего брата, который орал не переставая. Он провел в этом мире меньше суток – а уже стал самым громким: заводился как сирена, а вслед за ним и все остальные дети тоже начинали кричать. Только брат мог «взорвать» всю палату. С самого своего рождения Мохаммед громко заявлял о себе.

Я называю своего старшего брата «Мохаммед» вот уже пять с половиной десятилетий, хотя при рождении он получил имя в честь моего отца – Кассиуса Клея Марселлуса-старшего. Брат появился на свет 17 января 1942 года, а я – полтора года спустя. Папа обожал Рудольфо Валентино – голливудскую кинозвезду – и решил дать мне имя в его честь – Рудольф Арнетт Клей. Но мой брат называл меня не иначе как Руди, а его в нашей семье всегда звали Джи, потому что «джи-джи» были его первыми словами. Он повторял их, когда хотел, чтобы его накормили, поменяли подгузник или просто взяли на ручки. В 1964 году я взял себе имя Рахман, а он – Мохаммед, но дома его по-прежнему называли Джи – и до сих пор называют. Отца звали Кэш, а маму – Бёрд, птичка, за красивый смех, которым она заливалась, когда папа пел, поддразнивал ее или рассказывал анекдоты.

Наша мама, урожденная Одесса Ли Грэйди, появилась на свет 12 февраля 1917 года. Ее отец, Джон Грэйди, был мулатом – сыном темнокожей матери и отца-ирландца. Джон переехал в Америку в 1877 году из ирландского городка Эннис. После долгого, изнурительного плавания через Атлантику он женился на бывшей рабыне. Наша мама, прекрасная внешне и внутренне, всегда была невероятно мягкой и доброй. Ее – коренастую, с очень светлой кожей – часто принимали за белую женщину даже в те времена, когда принадлежность к определенной расе так влияла на возможности, которые предоставлялись вам в жизни.

К тому же мама почти никогда не злилась и не грустила. Люди любили ее за то, что она была жизнерадостной и излучала внутренний свет. Мама старалась всегда сохранять достоинство и стала воспитывать это в своих сыновьях, едва мы начали говорить. Нас учили проявлять доброту к окружающим, демонстрировать хорошие манеры и уважать старших, вне зависимости от их происхождения. Дружелюбие и щедрость мой брат, несомненно, унаследовал именно от матери.

А еще она была непреклонна во всем, что касалось порядка. Мама не только заставляла нас следить, чтобы мы выглядели всегда опрятно – ее стандарты чистоты распространялись и на весь дом. Мама всегда проверяла, как мы выполнили свои обязанности по дому – каждое утро, прежде чем выйти из дома, надо было застелить кровать, а вещи, которые нужно постирать, – положить в корзину с грязным бельем, а не разбрасывать где попало. Порядок в доме должен поддерживать каждый – и для нас, детей, не делалось никаких поблажек. Однако любимчиков у мамы не было. Мохаммеда, как первенца, она не выделяла, и я искренне убежден, что мама любила нас одинаково.

Во многих отношениях наш отец – ее полная противоположность. Он был талантливым художником и зарабатывал тем, что рисовал вывески в Луисвилле и пригородах. По словам папы, в пятидесятые, когда он начинал, из темнокожих, кроме него и еще одного парня, вывески маслом не рисовал больше никто. Сначала он работал только в черных кварталах, но благодаря сарафанному радио стал получать многочисленные заказы и от белых, несмотря на то, что город тогда был разделен на кварталы по цвету кожи. Даже изображения Иисуса Христа во многих церквях Луисвилла – творения его кисти. Работы, на которых стояло имя отца, можно было встретить в любом уголке города.

Мы с Мохаммедом считали себя его самыми главными фанатами: картины отца нас всегда завораживали. Мы наблюдали, как он создает магию, и его талант художника настолько нас восхищал, что я мечтал когда-нибудь научиться рисовать так же здорово, как папа. Именно пример отца вдохновил меня заниматься живописью, когда я

Как-то раз он сказал Мохаммеду: «Ты должен стать юристом или врачом», но так сложилось, что в жизни брат проявлял другие способности, доставшиеся от отца в наследство. Папа был не только талантливым художником, но и прирожденным актером – он обожал петь и танцевать. Отец был шоуменом и отлично изображал звезд тех лет, распевая шлягеры после работы в нашем уютном доме. А еще его знали как любителя экстравагантно одеваться. По вечерам этот красивый, ухоженный темнокожий мужчина надевал начищенные ботинки, узкие брюки, свежую рубашку и заваливался в джаз-клуб, где танцевал до утра. У него была особая манера говорить – он тараторил, будто торопясь все высказать. «Кассиус, давай-ка помедленнее, а то я почти ни слова не понимаю», – говорила мама: она и не предполагала, что однажды эта способность отца выстреливать слова с бешеной скоростью сыграет такую важную роль в карьере моего брата. Мы с Мохаммедом не сомневались, что папа имел все шансы стать звездой шоу-бизнеса, но, по его словам, сделать такую карьеру он не мог из-за цвета кожи, ведь для темнокожих в то время были закрыты многие дороги.

А еще отец, к сожалению, имел репутацию пьяницы и бабника. Маме всю жизнь приходилось мириться с тем, что ее муж – любитель погулять. Время от времени мы становились свидетелями ссор наших родителей, и Мохаммед эти моменты ненавидел. Он залезал под кровать или прятался с головой под одеялом. И сгребал в охапку меня, своего младшего брата, – мягко, словно стараясь защитить. И все же наши родители любили друг друга, хотя и сильно различались характерами. Отец был очень суровым – не из тех, кто проявляет свою любовь. Самое неприятное, что, напиваясь, он начинал скандалить с мамой, иногда даже бил ее. В целом он был вполне дружелюбным человеком и старался уважать окружающих, но ссоры родителей сильно повлияли на нас с Мохаммедом – думаю, во многом поэтому в будущем мы оба старались лучше относиться к женщинам, находящимся рядом с нами.

Наших родителей объединяла религия. Убежденные христиане, они строго следовали учению Библии. Помню, утром в воскресенье мама всегда особенно тщательно одевала нас с Мохаммедом, и мы шли в церковь, чтобы послушать проповедь преподобного Уилсона. И хотя дома мама обычно проявляла свою любовь и осыпала нас ласками, в церкви она не выражала открыто своих эмоций – не кричала, как некоторые прихожане. На людях мама всегда вела себя тихо и спокойно, хотя ее сыновья и не унаследовали эти черты.

* * *

В детстве Мохаммед был невероятным непоседой. О таких говорят, что у них шило в одном месте, – он просто не мог усидеть без дела. А еще влезал в каждый разговор, даже когда в этом не было никакой необходимости. Сидел, уплетая обед за обе щеки, и при этом говорил маме: «Хочу еще». В пять лет, играя с соседскими ребятами, он вставал на какое-нибудь возвышение, как лидер, обращаясь к собравшимся, – а я старался не отставать от него, насколько это возможно в три года. Мама говорила, что уже тогда поняла: брат никогда не удовлетворится ролью второго плана – нет, он будет в центре внимания, к нему будут прислушиваться. Даже в детстве Мохаммед был громким, гордым и уверенным. Я считал его прирожденным лидером и следовал за ним почти повсюду.

Мы обожали шалить, и хорошо, что в детстве у нас было не так много возможностей влипнуть в серьезные неприятности. Сначала наша семья поселилась в неблагополучном районе на юге Луисвилла, а через пару лет после моего рождения мы переехали в западную часть города, совсем недолго жили там вместе с бабушкой и дедушкой, а потом, в 1947 году, перебрались в другой дом – всего через четыре квартала от прежнего, на Гранд-авеню, 3302. Именно он известен сейчас как место, где вырос Мохаммед Али. Наш прежний район считался совсем неблагополучным, Гранд-авеню же в определенном смысле имел репутацию лучшего в окру́ге: в западной части Луисвилла были кварталы и похуже. В восточной части города самым криминальным называли Смоук-таун, и все равно ни один из черных кварталов Луисвилла не мог сравниться с гетто в крупных городах: там афроамериканцы имели право селиться только в определенных районах, где плотность населения была зачастую вчетверо выше, чем в белых кварталах, и на работу их брали далеко не везде. Район, где мы росли, хоть и был населен в основном темнокожими, но рядом с нами жили и белые семьи, а также адвокаты и врачи.

Однако я хочу развенчать миф, который существует уже много лет: нет, мы с братом не выходцы из среднего класса. Наша семья действительно не была нищей – в округе некоторые жили еще хуже нас, – но почти все наше детство прошло в относительной бедности. Это так, уж я-то знаю точно. Денег нам всегда не хватало. Долгое время мы не могли позволить себе даже собственную машину, и отцу в конце концов удалось купить только старую – ей было по меньшей мере лет десять; да и деньги на новые шины наскребали всегда с трудом. Сами мы жили в скромном одноэтажном домике с двумя спальнями, гостиной, ванной и кухней, где обедали. Дворик перед домом был совсем маленьким, а за домом – побольше: он начинался от заднего крыльца и тянулся до самого переулка. Там росли высокие деревья, а в пруду плавали золотые рыбки. Как бы то ни было, жили мы неплохо, но иногда нам не хватало денег, чтобы сделать дома ремонт, и приходилось просто мириться с какими-то вещами. Например, несколько лет подряд крыша протекала, и стены были в ужасном состоянии. Парадное крыльцо разваливалось – еще с момента нашего переезда. Отец постоянно собирался его починить, но деньги приходилось тратить на более насущные нужды. Мы с Мохаммедом почти всегда носили одежду, раздаваемую благотворительными организациями, ходили в рубашках и ботинках, купленных за доллар в секонд-хенде. Поэтому я бы не стал говорить, что Мохаммед рос в семье «среднего класса». Да, наш отец считался довольно известным художником, а мама работала прислугой в нескольких белых семьях, но сводить концы с концами было нелегко. Однако мы никогда не ложились спать голодными. Пусть у нас с братом почти не было денег, пусть нам не дарили горы подарков на праздники и не покупали все подряд. Обычно для счастья нам хватало того, что мы есть друг у друга.

Например, спальня у нас с Мохаммедом

Несмотря на мечты о будущем достатке, брат никогда не терял веселого расположения духа, – уже в детстве его отличало чувство юмора, о котором потом узнали все. Он не упускал случая подшутить над всяким, кто велся на его розыгрыши, – и особенно надо мной! Как-то раз Мохаммед решил напугать меня так, чтобы я визжал как резаный, и разработал грандиозный план. Привязал длинную веревку к занавескам в спальне родителей и начал дергать за нее, привлекая мое внимание, а сам с невозмутимым видом лежал в собственной кровати. «Смотри, Руди, – позвал он, – в нашем доме живет привидение!» И я завопил во все горло, пытаясь разбудить не понимавших, что случилось, родителей, крича: «В доме привидение!». Отец бросился к нам в комнату, недоумевая, из-за чего мы подняли такой шум, и, конечно же, сразу обо всем догадался. «Кассиус-младший, прекрати разыгрывать своего брата Рудольфа!» – помню, как он это говорил, еще полусонный, называя Мохаммеда полным именем, – так отец показывал, что недоволен, – но на брата подобное никогда не действовало. Сгибаясь пополам от смеха, Мохаммед повторял: «А классно я тебя обдурил, Руди!». Можно сказать, это была его фирменная фраза.

* * *

Наш квартал Мохаммед обожал. Приветливые соседи, да и все сообщество в целом жило довольно дружно, но самое главное – здесь открывались бесчисленные возможности для шалостей и проделок с такими же озорными ребятами. Как я уже говорил, среди сверстников мой брат был лидером, стоял на верхней ступени той иерархии, которая образуется сама собой в группе детей. Я следовал за Мохаммедом повсюду, но никогда не оспаривал его первенства – оставался на заднем плане, когда мы дурачились перед домом или рядом с ресторанчиком за углом. За поворотом, чуть-чуть подальше от зорких родительских глаз, мы играли в кости и придумывали другие развлечения.

Конечно же, мы любили игрушки, на которые находили деньги родители, но, как и почти все дети, иногда мастерили их сами. Привязывали кусок веревки на ручку от метлы и седлали получившихся «лошадей», а потом беззаботно носились туда-сюда по улицам, вопя во все горло. И, как все мальчишки в те годы, мы с друзьями играли в ковбоев и индейцев – куда же без этого. Главным, как правило, становился Мохаммед, неизменно заявлявший, что будет ковбоем, а я должен играть роль индейца. В тогдашних вестернах ковбоев изображали хорошими парнями, а индейцев – плохими. Мой брат хотел быть хорошим парнем, потому что они всегда побеждали.

Несмотря на эти игры и шалости, уже тогда, совсем маленькими, мы постоянно соревновались друг с другом. Разница в возрасте у нас небольшая, поэтому в любом деле каждый старался оказаться лучшим. Мохаммед, например, пытался опередить меня во всем – неважно, бегали ли мы наперегонки, соревновались в том, кто выше прыгнет, играли в прятки или с маленькими шариками и фишками. Мохаммед не собирался уступать ни в чем. В пятидесятых популярен был профессиональный рестлинг, и наши родители постоянно смотрели его по телевизору – по крайней мере, когда телевизор работал. Неудивительно, что мой брат старался подражать этим бойцам, – и под раздачу попадал обычно я. Иногда, во время наших схваток в гостиной, мы немного выходили за рамки, но победа не всегда доставалась Мохаммеду. В детстве я был повыше и покрепче, а он – долговязым, но довольно тощим. До того, как брат занялся боксом, спорт его особо не привлекал: да, Мохаммед был быстрым и азартным, но физически не слишком сильным, в отличие от других ребят.

Например, он никогда не любил ни баскетбол, ни бейсбол, в которые мальчишки нашего возраста готовы играть хоть круглые сутки. Напротив дома, где жил его друг Адриан, был большой ничейный участок: там и собиралась наша компания, и Мохаммед иногда играл с нами, хоть и не любил командный спорт – все-таки это весело. Американский футбол ему совсем не нравился – как бы иронично это ни звучало, брат считал его слишком жестким. Мохаммед больше любил тач-регби[1], и бегал он отлично, не позволяя нам его коснуться, – однажды брат будет так же танцевать на ринге, уклоняясь от ударов величайших боксеров своего поколения. И даже тогда Мохаммед хвастался – в пылу борьбы у него внутри просто что-то включалось: «Вот какой я быстрый! – кричал он, убегая от нас по грязи. – Не догонишь, не догонишь! Смотри, я сейчас сделаю тачдаун!» И чаще всего это было не пустое бахвальство: он играл хорошо, но не потому, что любил эту игру, – просто Мохаммед обладал особым спортивным талантом.

Мы с братом, к счастью, чаще всего оказывались в одной команде, – как происходило и почти всю жизнь – и те летние месяцы детства всегда занимали особое место в наших сердцах. Беззаботное время, когда энергия била через край. Заводилой всегда был Мохаммед, который с азартом брался за любое дело. Я же относился ко всему слишком серьезно, по крайней мере, по рассказам брата. Находиться в тени Мохаммеда стало привычным для меня – все-таки он на полтора года старше, – но иногда я очень злился. И все же дрались мы редко. Понимали, что это нехорошо, по тихому неодобрению мамы и более активным дисциплинарным действиям отца. В общем-то соперничество с братом шло мне на пользу. Мохаммеду было нужно, чтобы его ценили и любили. Он хотел получить это сразу. Уже в детстве брат старался произвести впечатление на окружающих и выделиться из группы. И все-таки в одном я в юности был успешнее брата – и, волею судьбы, это особенно его огорчало.

В двух словах – я всегда легко заговаривал с девочками. Многие удивляются, но в подростковом возрасте я был бо́льшим ловеласом, чем брат. И уж точно первая подружка появилась

Смириться с тем, что я нравлюсь девушкам больше, Мохаммед, конечно, не мог: наверно, только это и могло рассорить нас, братьев. Например, по пути из школы я обычно выходил из автобуса немного пораньше, чтобы проводить свою подружку до дома и поболтать с ней. Одно и то же повторялось раз за разом: мы с девочкой разговаривали и смеялись, как вдруг раздавался стук в дверь; я шел открывать и обнаруживал брата – с абсолютно невинным лицом. Обычно он произносил что-нибудь вроде: «Слушай, Руди, у тебя, похоже, проблемы – мама требует, чтобы ты сейчас же шел домой. Она отправила меня за тобой и сказала, чтобы ты возвращался немедленно!» И раз за разом я, боясь худшего, извинялся перед подружкой и мчался домой – квартала четыре, пытаясь понять, за что мне попадет. «Мама, что случилось?» – спрашивал я, как только влетал в дверь. Но по удивленному выражению ее лица понимал: она не ожидала моего появления и понятия не имела, о чем я.

Снова и снова брат проводил меня: эту уловку он использовал каждый раз, когда руки у него чесались попроказничать. Мне часто приходилось обвинять его в зависти. Пару раз мы даже перекинулись крепким словцом. В юности я по-настоящему злился на брата только в такие моменты. В этой игре превзойти меня Мохаммеду не удавалось, и его наверняка задевало, что младший брат успешнее в одной из тех немногих сфер жизни, в которых сам он еще не до конца разобрался. И все же, какие бы жесткие слова мы ни говорили друг другу, до драк дело не доходило. Рассорить нас всерьез не могла ни одна девчонка.

* * *

Неважно, чем мы занимались – ухаживали за подружками, играли в футбол или придумывали что-нибудь еще, родители заставляли нас придерживаться одного неукоснительного правила: домой мы должны вернуться до темноты. Тогда это было в порядке вещей. В те далекие дни дети обычно уходили из дома рано утром и весь день, до позднего вечера, болтались на улице, предоставленные сами себе. Почти никто в нашем квартале не мог позволить себе наручные часы, но отец нашел простой выход: «И не говори, что не знаешь, сколько времени. Если не придешь домой до того, как загорятся фонари, тебе попадет». Поэтому каждый вечер повторялось одно и то же: как только спускались сумерки и начинали зажигаться фонари, мы неслись домой со всех ног, пытаясь успеть раньше, чем включатся все до одного. Получалось это не всегда.

Когда мы опаздывали, отец задавал нам старую добрую порку. Обычно наказывали нас в ванной. Мохаммед отправлялся первым, а я ждал снаружи, пока отец закончит с братом и позовет меня. Мохаммед никогда не понимал суровых наказаний, которые устраивал нам отец за опоздания и другие проступки, но у папы о дисциплине были собственные представления: можно сказать, он ревностно относился к тому, чтобы держать нас под контролем. По повышенному тону и свирепому взгляду мы понимали – нас ждет взбучка. Чаще всего грозный вид отца вразумлял нас, когда было уже слишком поздно. Правила необходимо соблюдать – или папа заставит это делать. Наверно, во многом поэтому Мохаммед и отец отдалились друг от друга, когда мы были подростками. Нет, никакого скандала не произошло, просто та особая связь, которая есть у некоторых отцов с сыновьями, была разорвана еще до того, как появилась.

И все же я не соглашусь с биографами, которые пишут, что в детстве, проведенном в Луисвилле, мы испытали на себе физическое насилие. Во-первых, отец никогда специально не пытался сделать нам больно. Чаще всего мы с братом даже не замечали его оплеух – нарушали родительские запреты, не боясь того, что нам за это будет. Конечно, время от времени отец порол нас ремнем, но в сороковые-пятидесятые годы это не было чем-то из ряда вон выходящим, особенно в черных кварталах – ведь ты мог дорого поплатиться за нарушение закона. Повзрослев, Мохаммед понял, что отец хотел нам добра и делал все для нашего же блага. В районе, где мы жили, действительно было опасно разгуливать по улицам поздним вечером, и отец просто боялся, чтобы мы не оказались втянуты в какую-нибудь жуткую историю, которые зачастую случались по ночам. Уже тогда проблемы с наркотиками были нередким делом, не говоря о грабежах, драках и жестоких поножовщинах, – как отец двух темнокожих мальчиков папа много о чем переживал.

Более того, в пятидесятые в некоторых регионах Америки расовая вражда порой выливалась в открытые конфликты. Существовало огромное количество расистских группировок, особенно на юге страны, и они спровоцировали стычки. Луисвилла это тоже коснулось. Мы с Мохаммедом рано поняли, что означает другой цвет кожи. Темнокожие в нашем городе старались держаться вместе и жили в какой-то полуизоляции: в своих кварталах никто не сталкивался с серьезными неприятностями, в других же районах нас постоянно оскорбляли. Напряженность так и витала в воздухе, и того и гляди могли случиться неприятности.

Например, вот история, которая покажет, с какой дискриминацией мы сталкивались в детстве, – и это воспринималось как данность. Как-то раз мама возила восьмилетнего Мохаммеда в центр города, а когда они вернулись, брат был весь в слезах. Оказывается, он захотел пить и стоял перед магазином, прося

Во многом именно из-за такой напряженности, даже став подростками, мы с Мохаммедом редко отваживались в одиночку уходить далеко от западной части города, в которой жили. И родители, и соседи предупреждали нас, что́ может случиться даже в таком относительно «просвещенном» городе как Луисвилл, и мы хорошо это усвоили. Настоящие проблемы ждали нас только за пределами нашего квартала, – например, если мы зайдем в полностью белый район, – и все же понимание того, что мы бессильны, уязвляло нашу гордость. Нередко случалось, например, что белые парни притормаживали и кричали из машин расистские оскорбления вроде «Эй, черный, что ты тут забыл?». Так они пытались спровоцировать нас, ведь потасовка могла иметь для темнокожих серьезные последствия. Их слова нас всегда задевали, но мы с братом пытались держать себя в руках: не хотелось нарваться на неприятности, потому что мы слишком хорошо знали о побоях и линчеваниях, которые все еще случались, например, в штате Миссисипи. Мы жили не на самом юге Америки, но родители рассказывали нам о том мире и показывали фотографии изуродованного лица Эммета Тилла, убийц которого оправдали[2]. Так папа с мамой напоминали, что́ может произойти, если мы осмелимся ответить на брошенные с ненавистью слова.

Но сам Мохаммед, несмотря на расистские оскорбления и собственные неурядицы, никогда никого не запугивал. Даю слово. Да, похвастаться он любил, и был достаточно крепким физически, чтобы подтвердить слова делом, но я ни разу не слышал, чтобы кто-то в школе или в нашем квартале жаловался на брата и говорил, мол, Мохаммед его обижает, Мохаммед – плохой человек. Если потасовки и случались, то затевал их не мой брат. Мы с ним были очень близки – вы могли поставить свой последний доллар на то, что где бы вы ни встретили Мохаммеда, рядом всегда буду я. Родители постоянно напоминали: когда их нет с нами, мы сами должны стоять друг за друга, и Мохаммед гордился, что у него есть младший брат. Он заботился обо мне, и все ребята знали, что у нас отличные отношения. Каждый понимал: свяжешься с одним из братьев – будешь иметь дело с обоими. Если кто-то хотел обидеть Мохаммеда или устроить потасовку, я бежал ему на помощь и бился изо всех сил, даже если знал, что проиграю. Не было такой драки, в которой вместе со старшим братом не поучаствовал бы и я; и Мохаммед тоже всегда вмешивался, если кто-то собирался меня обидеть. Так что в детстве на нашем счету оказалось немало потасовок, но только когда Мохаммеду исполнилось двенадцать, мы подумали: а что, если у нас обоих просто к этому талант?

Зарождение мечты

В конце октября 1954 года у моего брата украли велосипед. Красно-белыйSchwinnбыл подарком на Рождество – официально нашим общим подарком, но брат катался на нем чаще. В те времена дети ездили на велосипедах куда угодно – и в продуктовый магазин, и с друзьями по всему городу, в погоне за самыми разными приключениями. И вот как-то раз мы с Мохаммедом и одним нашим приятелем узнали, что в центре Луисвилла, на 4-й улице, будет небольшая ярмарка. Мы бросили велосипеды у ограды и, не сомневаясь в их целости и сохранности, зашли внутрь, предвкушая, что отлично проведем время. И там действительно было здорово. Палатки с товарами для дома и одеждой, киоски, где предлагали всякую вкуснятину… а еще можно было поглазеть на крутые машины. Музыкальные группы развлекали всех, кто пришел в тот день весело провести время с родными и близкими.

Мы долго бродили по ярмарке и только часа через три решили, что пора возвращаться домой. Как я уже говорил, пунктуальность стояла в нашей семье во главе угла. Мы пошли за велосипедами, но обнаружили, что их украли. Брат, пораженный этим и ужасно расстроенный, заплакал. Велосипеда – рождественского подарка родителей – было, конечно, жалко, но Мохаммеда больше волновало, что отец задаст нам взбучку, когда узнает о нашем разгильдяйстве. Люди постепенно уходили с ярмарки, и мы, глотая слезы, спросили у какого-то парня, где тут можно найти полицейского. Оказалось, что полицейский участок совсем рядом, и мы отправились туда сообщить о краже наших велосипедов.

Со слезами на глазах мы зашли в большой подвал и услышали прерывистое дыхание, стук ударяющейся о пол скакалки и глухие удары кулаков в перчатках, бьющих по тяжелым грушам. Там боксировало человек шесть мужчин и молодых парней – подвал оказался совсем не полицейским участком, а спортивным залом, хотя у стены напротив мы заметили человека средних лет в форме.

Звали его Джо Мартин. Когда мы подошли, он педантично разъяснял нескольким парням тонкости правильной боксерской стойки. Собравшись с духом, Мохаммед произнес: «Мистер, мы были на ярмарке тут рядом, а когда вышли – увидели, что наши велосипеды кто-то украл. Вы не поможете их вернуть?»

Мартин показался нам человеком, заслуживающим доверия; он записал с наших слов, как выглядели велосипеды, и пообещал доложить начальству, но не отпустил нас просто так. «Кстати, мальчишки, – как бы между делом заметил Мартин, когда с официальной стороной дела было покончено, – почему бы вам не прийти сюда завтра, часов, например, в шесть – я бы научил вас боксировать?» У Мохаммеда на лице все еще не высохли слезы, но

Велосипед так и не нашли. А наши родители удивительно спокойно отнеслись к случившемуся, и даже от отца за разгильдяйство нам не досталось. Идея начать заниматься боксом Мохаммеда действительно вдохновила, так что он, в конце концов, решил ходить на тренировки к Мартину, и я, конечно, последовал за братом.

Но никто почему-то не помнит, что боксером был и наш двоюродный брат. И тренироваться он начал намного раньше нас. Еще до знакомства с Мартином кузен настаивал на том, чтобы Мохаммед научился боксировать, поскольку знал, как часто тот попадает в неприятности: хотелось, чтобы брат смог постоять за себя, случись ему подраться. Так что именно кузен первое время ходил с нами на тренировки и поддерживал интерес к боксу, а иначе мы бы быстро переключились на какие-нибудь другие детские развлечения. Но как бы активно наш двоюродный брат ни старался увлечь боксом Мохаммеда, сам он больших успехов не добился и вскоре перестал ходить в зал. А мы свои занятия продолжали.

Я неплохо помню первую тренировку Мохаммеда. Едва успев прийти, он тут же отправился на ринг биться с парнем постарше, уверенный, что справится с ним и без подготовки. Но брату хватило и пары минут, чтобы понять: от одной яростной работы кулаками никакого толку не будет. Мохаммед отчаянно пытался отправить парня в нокаут. А тот, имея куда больше тренировок за плечами и обладая поставленным ударом, оставил брата на полу с разбитым носом. Но Мартину боевой настрой Мохаммеда пришелся по душе – эта первая неудачная проба сладкой науки[3] показала, что у моего брата есть напор и характер.

У Мартина в зале под названием «Колумбия» под одной крышей тренировались и белые, и темнокожие. Несмотря на то что в Луисвилле в те годы часто происходили конфликты на расовой почве, бокс являл собой редкий пример занятия, которое объединяет людей этих двух рас. Здесь, в спортзале, отношение ко всем было одинаковым, и никаких предубеждений в выборе спарринг-партнера не существовало. Во время тренировок мой брат обратил внимание на темнокожего тренера по боксу по имени Фред Стоунер. У него был зал на другом конце города, в котором занимались почти исключительно темнокожие. Хотя Мохаммед сохранял верность Мартину, на нашем первом соревновании нас очень впечатлило, как одеты парни из клуба Стоунера: их боксерки, трусы и халаты были одинакового цвета, и в целом казалось, что условия у них отличные. Однако портить отношения с Мартином Мохаммед не хотел и придумал, как работать с обоими так, чтобы они друг о друге не знали. Я, разумеется, снова последовал за братом – к тому времени в этом деле я стал профессионалом. Мохаммед вел меня, а я шел за ним, как примагниченный. По вечерам мы сначала тренировались у Мартина, а потом отправлялись в подземелье Стоунера, где физически и психологически нас пытали еще сильнее. Но все эти труды не пропали даром. У каждого тренера свои методы, и в начале нашего пути знакомство с разными стилями и приемами, безусловно, шло нам на пользу.

Благодаря тому, что я был физически сильным и крепким, а Мохаммед быстро совершенствовался, в том и другом зале мы скоро вышли на первые роли. Тренировались оба много, но, честно скажу, в плане дисциплины я от брата отставал. Бокс стал жизнью Мохаммеда: по дороге в школу он бежал быстрее автобуса, и в погоне за величием поклялся даже отказаться от газировки. Я следовал его примеру, потому что он мой брат и мы много времени проводили вместе, но увлеченность Мохаммеда боксом не шла ни в какое сравнение с моей. Ради того, чтобы забраться на вершину, о которой он мечтал, брат готов был пожертвовать многим. Он буквально глотал все, что связано с боксом, по уши влюбляясь в эту сладкую науку, и хвастливо повторял о своих намерениях стать величайшим боксером и изменить материальное положение нашей семьи. Денег нам всегда не хватало, и с самых первых дней занятий боксом Мохаммед нацелился на то, чтобы стать звездой. Уже потом его детские мечты о том, сколько он заработает, покажутся смешными – ведь когда брат разбогател по-настоящему, он не слишком-то дорожил деньгами и раздавал их так, словно они были ему неприятны. В любом случае в юности возможность заработать стала одной из главных мотиваций Мохаммеда. Но посудите сами: какого подростка не вдохновляет перспектива стать чемпионом, прославиться и сколотить себе баснословное состояние? Деньги и слава тогда мотивировали меня куда больше, чем желание достичь совершенства.

* * *

Совсем скоро и я, и Мохаммед начали регулярно участвовать в турнирах. Одноклассники знали, что мы занимаемся боксом – видели наши любительские поединки по телевизору, в местном шоу «Чемпионы будущего». За каждый бой, организацией большей части которых занимался Джо Мартин, нам платили четыре доллара. Конечно, за карьерой брата в любительском боксе, да и моей тоже, следили и соседи, так что уже через несколько поединков в нашем небольшом темнокожем сообществе мы стали кем-то вроде местных знаменитостей. Удивительно, но знакомые белые ребята стали относиться к нам с Мохаммедом дружелюбнее, потому что видели: теперь мы популярны. Поединки брата и то, что о нем писали и говорили, впечатляли всех – даже белых мальчишек с предрассудками. «Слушай, я вчера видел по телевизору твой бой», – говорили ему на улицах ребята, те самые, которые еще год-два назад даже бы не глянули в нашу сторону. Так что мой брат уже почувствовал славу на вкус, хотя тогда ему и в голову не приходило, что однажды он будет представлять страну на Олимпиаде, а его известность выйдет далеко за пределы нашего квартала в Луисвилле.

Обучение

А вот к школе брат никогда не относился всерьез. В классе он был клоуном. Мохаммед и так-то не отличался сообразительностью, да и особых усилий на уроках не прилагал, даже до начала боксерской карьеры. Брат никогда не считал, что образование – это нечто важное и ценное, и в средней школе, после первых же тренировок, в своих приоритетах поставил бокс выше. Мотивировала Мохаммеда только мысль, что надо как-то закончить школу; брат понимал – успехов в учебе он почти наверняка не добьется, поэтому посвятил себя другому занятию. И не только он решил так сделать.

Если кто-то в ранней карьере моего брата и выступал его движущей силой – так это наш отец. Мама на занятия боксом отреагировала спокойной улыбкой, однако Кэш Клей уже держал ногу на педали газа. У наших родителей стабильной работы не было никогда, поэтому боксерский потенциал своих сыновей отец рассматривал как будущий основной источник дохода, который не просто позволит нам попрощаться с бедностью, но приведет к славе и богатству. Папа не сомневался: его мальчики станут – ни много ни мало – чемпионами мира. Он ни капли не сомневался в нас. Отец начал всерьез интересоваться боксом и приходил на каждый наш бой. И очень нами гордился. На самом деле, именно папа был одним из наших главных фанатов. И повторю: он считал, что успеха добьемся мы оба, не только Мохаммед.

* * *

Даже мой брат, думаю, не скажет вам, сколько именно поединков он провел под опекой Джо Мартина с 12 до 18 лет. Знаю, что много – больше одного боя в месяц (часто в турнирах участвовал и я), – а пауз почти не делал. Уже в тех первых поединках зарождался его великий стиль, который он доведет до совершенства в будущем, научившись кружить вокруг соперника и уклоняться от ударов так, что заставит консерваторов вздрогнуть. Наверное, он провел больше сотни любительских боев, из которых уступил лишь в восьми, – шесть раз выигрывал «Золотые перчатки Кентукки» и дважды – национальный чемпионат. В 1960 году он заявился на «Золотые перчатки» в полутяжелом весе, чтобы мы ни при каких обстоятельствах не встретились по ходу турнира, и выиграл довольно легко. В том же году Мохаммед поехал в Сан-Франциско для участия в отборе в национальную сборную и оставил не у дел нескольких высококлассных боксеров, а потом выиграл и упорный бой против Аллена Хадсона: победа обеспечила ему место в команде на Олимпийские игры, которые должны были пройти в Риме.

Сам я, конечно, в Рим не поехал. За поединками брата мы с родителями следили по телевизору. Первые бои он провел по-чемпионски, как мы и предполагали, без проблем побеждая соперников, которые, видимо, не ожидали, что тяжеловес способен так быстро двигаться, уклоняясь от ударов и словно танцуя. Мы понимали, в финале будет непросто, ведь в соперники брату достался боксер с отличным послужным списком. Пятого сентября Мохаммед вышел на ринг против поляка Збигнева Петшиковского. Оба весили 80,7 килограмма. Поляк, старше брата на лет семь, был левшой, соперником очень жестким и гораздо более опытным. И все же верх одержал Мохаммед: единогласное решение судей принесло ему золотую медаль в полутяжелом весе. Так мечта стала реальностью, и тот день я никогда не забуду.

В аэропорту Луисвилла сотни жителей его родного города с нетерпением ждали возвращения Мохаммеда. Я с родителями, мэр Луисвилла, члены городского совета, местные министры и ученики центральной средней школы вместе с учителями и директором, – в аэропорт стремился приехать каждый, чтобы поприветствовать брата. Толпа фотографов из местных газет готовилась заснять новоиспеченного чемпиона. Из аэропорта нас с родителями и братом в сопровождении кортежа повезли по улицам Луисвилла. У здания центральной средней школы, куда мы приехали, толпились ученики и представители общественности с плакатами в руках: «Добро пожаловать домой, Кассиус Марцеллус-младший, олимпийский чемпион в полутяжелом весе!». Стоило машине остановиться, как к нам бросились ребята и счастливые взрослые, чтобы поприветствовать своего земляка. Мохаммеду было очень приятно. Потом мы прошли в актовый зал, где для родителей на сцене стояли два стула. Мы, скромные люди, понимали, что тот день будет особенным, но даже не могли себе представить, что нас будут встречать так.

Когда все сели, заговорил директор школы, мистер Олвуд С. Уилсон. Он сказал собравшимся, что учителя, ученики и он сам невероятно гордятся тем, что их бывший воспитанник выиграл золотую медаль на Олимпиаде. Произнеся эти трогательные слова, он попросил Мохаммеда рассказать об олимпийском турнире. Его приветствовали стоя, и овации продолжались несколько минут. Мохаммед встал со своего места и начал речь. Он красноречиво описал польского соперника – того, который, по собственному признанию брата, задал ему неплохую трепку. И все же Мохаммед без ложной скромности заметил, что превосходил противника в скорости и тактике: победу, по его словам, принесли ему решительность и мастерство, которое он совершенствовал много лет. Брат говорил о том, что очень гордится золотом, завоеванным для Америки. Что всегда мечтал не просто об участии в Олимпийских играх, а о победе, и теперь, когда мечта осуществилась, олимпийский пьедестал станет для него платформой, с которой его голос будет услышан. Олимпиада, заявил Мохаммед собравшимся, – это золотой ключик, отрывающий многие истины: не все знали о том, что в последнее время брат активно интересовался расовой политикой Америки, поэтому многих та фраза поразила. Когда он закончил говорить, все снова встали и устроили ему овацию. Потом ученики с горящими глазами спросили, можно ли им потрогать медаль. Взглянуть одним глазком недостаточно – каждый хотел подержать олимпийское золото в

После насыщенного дня в школе мы вышли из актового зала и через центр Луисвилла поехали домой. Сопровождавшие наш кортеж машины с мигалками все время сигналили. Я наслаждался моментом, сидя на переднем сиденье, тогда как Мохаммед ехал на заднем, иногда привставая, улыбался своей фирменной улыбкой и махал всем, кто его приветствовал.

У нашего дома на Гранд-авеню собралась толпа соседей, чтобы с почестями встретить чемпиона. Приехали и журналисты из местной газеты, чтобы взять интервью и сфотографировать Мохаммеда. Помню, пока брат разговаривал с собравшимися, я любовался золотой медалью – она так чудесно выглядела у него на шее. Потом люди, взволнованные встречей с героем Олимпиады, стали расходиться. А я вспоминал те годы, когда мы вместе тренировались, рано утром бегали и болтали о лучших боксерах-любителях. Мохаммед всегда безапелляционно заявлял: «Когда-нибудь, Руди, я стану олимпийским чемпионом в полутяжелом весе». Я верил, что у брата талант, поэтому никогда не позволял пессимизму брать верх. На свете нет чувства лучше, чем радоваться успехам близкого человека. Родители повторяли нам: добиться результатов в боксе можно только отдавая всего себя. Отец предупреждал, что на пути к триумфу мы столкнемся с препятствиями. Не все родители поддерживают своих детей, но наши вдохновляли нас на победы, и я всегда буду им за это благодарен.

Тот успех изменил не только жизнь Мохаммеда, но и мою собственную. В средней школе я стал почти звездой из-за нового статуса брата. Ребята, с которыми я сталкивался в коридорах или сидел в одном классе, улыбались и желали мне удачи. Тот последний год в школе навсегда останется у меня в памяти.

Уже больше пятидесяти лет назад все узнали, что свою золотую медаль Мохаммед выбросил в реку Огайо, потому что его, олимпийского чемпиона, не пустили в ресторан в родном Луисвилле. Но я читал где-то, что, мол, это все россказни, кем-то придуманные и широко растиражированные. Говорили, брат просто потерял медаль, а я делал все, чтобы помочь ее найти. Якобы мы безуспешно обыскали весь наш дом. Как вы понимаете, олимпийское золото – символ статуса, и той медалью брат очень гордился. Очень жаль, что спустя столько лет кто-то вдруг решил написать весь этот бред. Без обиняков заявляю: в тот ресторан мы с Мохаммедом ходили вместе, и нас отказались обслужить. «Чизбургер, пожалуйста», – попросил Мохаммед. «Нет, у нас правило: никаких негров», – ответила женщина. Мой брат с сарказмом заметил: «Я тоже их не ем. Прошу всего лишь чизбургер». Поняв, что нас не обслужат, мы ушли, кипя возмущением и злобой. А когда брели по мосту на 2-й улице, брат просто бросил свою драгоценную медаль в реку. Я пытался его остановить, но он ответил: «Нет, Руди, меня это задело. Какое унижение. Мне так больно». И, знаете, я просто заплакал.

Именно тогда мы оба в последний раз держали в руках его медаль. Так что та история – не выдумки, я видел все собственными глазами.

* * *

После победы на Олимпиаде Мохаммед перешел в профессионалы и в качестве менеджеров нанял группу из десяти миллионеров – так называемую «Луисвиллскую группу». Они обратились к нему сразу после триумфа в Риме, предложили покрывать расходы на все тренировки, дорогу, жилье и питание, а также дать премию за подписание контракта и выплачивать постоянную гарантированную сумму – в обмен же спонсоры хотели получить 50 % доходов от его будущих боев и другой деятельности.

Такое соглашение предполагало, что нам предстоит попрощаться с Джо Мартином, который, надо признаться, был отличным наставником для Мохаммеда; за время наших с братом тренировок у нас с Джо сложились прекрасные отношения. Дебют в профессиональном боксе состоялся у Мохаммеда 29 октября 1960 года: соперником был Танни Хансейкер, а бой проходил в «Зале свободы» Луисвилла. Победу в этом шестираундовом поединке мой брат одержал по очкам; вскоре менеджеры Мохаммеда решили, что ему нужно начать тренироваться у более именитого наставника – Анджело Данди. Значит, брату предстояло переехать в Майами-Бич: именно там находился знаменитый зал на 5-й улице, где работал Анджело.

Что интересно, первый раз Мохаммед встретился с Данди за много лет до этого, в нашем родном городе. В 1958 году Анджело тренировал Уилли Пастрано, чемпиона в полутяжелом весе, и они приехали в Луисвилл на бой с Джорджем Холманом. Тогда брат уже очень внимательно следил за всем, что происходило в боксе, и не упускал возможности встретиться со спортсменами и тренерами, которых уважал. Вот и в тот раз после боя, который Пастрано проиграл, Мохаммед из лобби отеля, где жил Данди, позвонил ему в номер и спросил, можно ли встретиться с ним и с боксером на пять минут. Выдержав долгую паузу, Анджело согласился, и мы с братом поднялись наверх, где нас ждал сам Данди и его расстроенный боец. По сути, Мохаммед просто ворвался в номер и заорал, что Анджело должен взять его к себе тренироваться. Когда мы ввалились, Анджело с Уилли смотрели телевизор, пили апельсиновый сок и ели чипсы. Пастрано валялся на кровати в одной майке, уплетал мороженое и хотел было выставить нас за дверь. Он решил, что Мохаммед – просто восторженный болтливый юнец. Ведь брат, никогда не стеснявшийся говорить что думает, чуть ли не с порога начал хвастаться, что станет следующим чемпионом мира в полутяжелом весе. Данди такое нахальство, конечно, поразило – ведь тогда было не принято так себя вести. С другой стороны, Анджело считал, что подобная уверенность – это плюс для боксера, необходимая черта характера, без которой в этом тяжелом спорте не преуспеть. В результате пять минут превратились в беседу длиной в три с половиной часа, большую часть которой Мохаммед засыпал тренера и спортсмена вопросами. Брат хотел узнать обо всем, и его энтузиазм не остался незамеченным: думаю, уже тогда Данди понял, что в Мохаммеде есть что-то особенное.

Как бы то ни было, после победы брата на Олимпиаде они с Анджело случайно встретились в Луисвилле. На этот раз Данди оказался готов к сотрудничеству и спросил, не хочет ли Мохаммед тренироваться у него в Майами. Предложение выглядело невероятно заманчивым, но брат его отклонил. Не представляю почему. Переход к Анджело мог стать идеальным шагом для начала нового этапа в карьере, но после отказа «Луисвиллская группа» наняла для Мохаммеда другого наставника. Брат стал тренироваться у Джерси Джо Уолкотта, а тот заставлял его подметать и мыть

На следующий день, в воскресенье утром, Мохаммед пришел в знаменитый зал на 5-й улице. В выходные маленький сын Анджело, Джимми, ходил на тренировки к отцу. Когда в десять утра папа с сыном зашли в здание, они увидели, что Мохаммед сидит на лестнице и терпеливо их дожидается. Малыша Джимми брат сразу же привел в восторг. Втроем они поднялись по лестнице, и Анджело показал Мохаммеду свой скромный спортзал. Данди изумили слова брата о том, что он хочет провести спарринг-сессию и бой уже во вторник – всего через два дня после своего пятнадцатичасового путешествия. За организацию поединка отвечал брат Анджело, Крис, который был промоутером.

Разумеется, Мохаммед хотел наверстать упущенное. Анджело поставил его спарринговать с Уилли Пастрано и парой других тяжеловесов, и та тренировка запомнится как еще один пример высочайшего мастерства моего брата, которое он показывал даже в начале карьеры. Будем откровенны, из Уилли и других молодых тяжеловесов Мохаммед просто сделал котлету. На ринге брат показал себя во всей красе. Впечатленный подобным напором Мохаммеда, тренер, обращаясь к своему звездному ученику Уилли – чемпиону мира в полутяжелом весе, на минуточку, – сказал: «Сегодня не твой день. Иди домой. Ты устал». Мохаммед старался продемонстрировать новому тренеру все свои навыки. Обычно он милосерден к своим спарринг-партнерам, но в тот день так хотел показать, чего стоит, что задал парням жару. Им пришлось нелегко. «Сегодня ты лучший, парнишка», – похвалил его новый тренер.

Однако события первого дня моего брата в Майами на этом не закончились. После тренировки Мохаммед, Анджело и Джимми отправились пообедать в кафе неподалеку от спортзала. Конечно, Данди хотел представить друзьям своего нового ученика – олимпийского чемпиона. Когда Мохаммед зашел в кафе, парень за стойкой бросил взгляд на улыбающегося Мохаммеда и заявил: «Никаких негров». А потом начал говорить и кое-что похуже – всякие унизительные словечки, которые брату совсем не понравились. Было такое ощущение, что в кафе зашел инопланетянин. Никто не стал бы обвинять Мохаммеда, если бы он захотел преподать урок хороших манер этому парню, но тут появился Анджело.

«Так мы и не собирались их заказывать, – заметил он, сверля официанта взглядом. – Мы хотели гамбургер. Сейчас мы сядем здесь, и вы нас обслужите». Так что поделать парень ничего не мог. В его интересах было закрыть рот и нарушить правила. В конце концов, все сели пообедать, и тренер представил Мохаммеда своим друзьям.

Из-за законов о сегрегации найти Мохаммеду жилье оказалось не так-то просто. Пока тренер подыскивал брату дом, тот остановился в Овертауне, в гостиницах «Мэри Элизабет» и «Сэр Джон», но это был район только для белых. Неудивительно, что Анджело переживал за моего брата. Темнокожий, даже если он просто идет по улице в этом квартале, может привлечь нежелательное внимание, а Мохаммед к тому же за словом в карман не лез. Наконец, Данди нашел ему дом на углу 7-й авеню и 118-й улицы: серый, одноэтажный, с фасадом и задним двориком – на той же улице, где жил и сам Анджело. Жилье, конечно, не для олимпийского чемпиона. Но проблемы из-за цвета кожи не прекратились даже тогда.

Каждый день Мохаммед добирался до спортзала бегом – это было частью тренировочного процесса; его то и дело останавливали полицейские. Анджело звонили чуть ли не каждый день, всегда прося подтвердить одно и то же; они не верили, что брат тренируется в легендарном спортзале на 5-й улице и неизменно проверяли его слова. «Анджело, у нас тут молодой человек – это твой боксер?» – спрашивали полицейские. «Да, он мой боксер, – часто с раздражением отвечал Данди. – Пожалуйста, отпустите его, парню нужно тренироваться». В Майами процветали те же предрассудки, что и во всей Америке, но, к счастью, брат по крайней мере жил недалеко от Анджело. Когда тренер и ученик притерлись друг к другу, Мохаммед все выходные начал проводить с семьей Данди.

Брат подписал тот контракт с «Луисвиллской группой» и уехал в Майами-Бич, а я тогда заканчивал школу. Став профессионалом, большую часть денег, полученных от спонсоров, Мохаммед потратил на покупку нового дома для родителей. Мама часто говорила о своих мечтах, и дом был одной из них. Я до сих пор помню, как она была счастлива. Теперь мы могли позволить себе и кое-какие дорогие вещи, ведь карьера моего брата шла в гору.

Вскоре я снова последовал за Мохаммедом. Несмотря на дружбу, сложившуюся с семьей Данди, брат очень мало кому доверял, поэтому в 1962 году он попросил меня приехать: хотел, чтобы рядом был близкий человек. Поскольку я не имел в то время никакой постоянной работы, то решил не упускать такую возможность. Мои обязанности заключались в том, чтобы быть частью свиты Мохаммеда и помогать на тренировках. Не стоит и говорить, что я вмиг собрал свои вещи и приехал в Майами. Быстро обустроился у брата. В свободное время мы часто смотрели фильмы в гостиной или просто отдыхали. Спать обычно ложились в одиннадцать, потому что вставать приходилось рано – нас ждала утренняя пробежка.

Казалось, именно такой наставник как Анджело и нужен моему брату, и не только потому, что он терпеливо разговаривал с полицейскими. Замечательный человек, добрый, как любимый дядюшка, и отличный спортивный психолог, почти волшебник. Ему удавалось проникать в сознание своих бойцов и нацеливать их на свершения, а они об этом даже не подозревали. На том этапе карьеры моему брату как раз такой подход и был нужен. Поначалу Мохаммед во многих вещах проявлял упрямство, поэтому Анджело приходилось заставлять своего подопечного думать, что он сам всего этого хочет. Долгое время Данди слегка манипулировал Мохаммедом: убеждал его, что именно он сам решил тренироваться больше или меньше, отрабатывать определенный удар или что-нибудь еще. Например, если Анджело хотел, чтобы Мохаммед чаще использовал

Однако героем моей любимой истории о методах Анджело является другой боксер, который тренировался тогда вместе с братом. Уверенность в себе у того парня все слабела, особенно уверенность в силе своего удара. Как известно любому боксеру, такие опасения могут стать смертельными: если ты не уверен в себе, обязательно пропустишь атаку. Так вот, однажды, перед тренировкой, Анджело ослабил крепеж груши; когда парень нанес первый удар, та сорвалась, пролетела через весь зал и шмякнулась на пол. Пораженный боец решил, что необходимая для удара взрывная сила у него есть, и уверенность вернулась. Представьте, что вам помогает такой тренер. Я чувствовал, что прогресс есть, ведь мы иногда спарринговали с братом. То он побеждал, то я. Но видно было, что Мохаммед становится лучше, быстрее, сильнее.

Конечно, роль здесь играл не только тренер. Любой спортсмен много работает, но Анджело не раз говорил, что никогда не видел боксера, который пахал бы так, как Мохаммед. А ведь Данди, не забывайте, за свою жизнь тренировал больше пятнадцати чемпионов мира. Вообще-то Анджело порой казалось, что Мохаммед даже чересчур много работает. И поэтому получает слишком много ударов на тренировках. Мы с Анджело знали, что Мохаммед позволяет своим спарринг-партнерам бить себя по голове. И даже в шлеме он поощрял эти тяжелые удары, избежать которых большинство боксеров стараются всеми силами. Мохаммед считал, что такие удары закалят его перед настоящими боями. Тогда эти мысли не звучали так безумно, как сейчас. В любом случае, брат был профессионалом на 100 % и пахал как проклятый перед каждым своим боем. А самые тяжелые из них, конечно, ожидали его впереди.

Миссия

Хотя в шестидесятые предрассудки и сегрегация процветали по всей Америке, в некоторых районах это проявлялось особенно ярко. Если в Луисвилле расизм был завуалированным, то в Майами – открытым. Например, сегрегация распространялась не только на кафе и ночные клубы, но и на пляжи. Белые отдыхали на прекрасных участках побережья с первозданно чистым песком, а темнокожим позволялось в лучшем случае купаться рядом с канализационными стоками. В то десятилетие рестораны все еще были отдельными, а официальная отмена сегрегации в школах вызвала бурное недовольство.

Вот что представлял собой Майами в 1960 году, когда туда переехал жить мой брат. Америка считалась свободной страной, но для темнокожих существовали жесткие ограничения, с которыми приходилось считаться всем, даже олимпийцам. Однако Мохаммеду никогда не мешала тренироваться мысль о том, что кто-то из соперников ставит себя выше него из-за цвета кожи, – ему было на это наплевать, – но за время жизни в Майами нам с братом не раз приходилось сталкиваться с самой неприглядной стороной общества. Стоило выделиться из массы, как кто-нибудь – открыто или за спиной – напоминал, где твое место. И я сейчас не только о простых людях: ты привлекал внимание властей, государственных институтов. Как-то раз Мохаммед сказал: «Мы, темнокожие, в безопасности, только когда сидим тихо. Стоит пошевелиться, и нас могут убить».

Брат, всегда отличавшийся уверенностью в себе, открыто презирал подобное отношение к темнокожим. Он изучил историю бокса, в особенности интересуясь судьбами темнокожих спортсменов вплоть до Джека Джонсона, который подвергался судебным преследованиям и был посажен в тюрьму по сфабрикованным обвинениям в том, что перевозил белую женщину через границы штатов с противоправными целями. Мохаммед также прекрасно знал о проблемах Джо Луиса и Джесси Оуэнса, которым большую часть жизни досаждала Налоговая служба США. Конечно, знаком брат был и с трудностями Джеки Робинсона, в чей адрес посыпались угрозы, когда он стал первым темнокожим игроком в Главной лиге бейсбола.

Джима Брауна, хорошего друга Мохаммеда, считали главным темнокожим негодяем Америки; на него повесили всевозможные фальшивые обвинения, особенно от женщин. Все просто: стоит темнокожему каким-то образом выделиться, как он тут же попадает под прицел общественного мнения. Конечно, та же участь постигла и Мохаммеда, ведь после победы на Олимпиаде интерес к нему со стороны журналистов увеличился. Говорили, что мой брат должен знать свое место, и при этом считали само собой разумеющимся, что он будет инструментом во всевозможных политических и экономических интригах белых. Мохаммед знал: если он начнет бороться с системой, то превратится в мишень. Но понимал, что станет ею в любом случае, как и всякий темнокожий американский спортсмен.

Я рассказываю об этом, чтобы объяснить, почему брата привлекло движение «Власть черным!» и особенно «Нация ислама». Говорят, что Мохаммед присоединился к этой организации благодаря Малкольму Иксу, который вдохновил брата принять мусульманство, но на самом деле все было немного иначе. Малкольм действительно оказал сильное влияние на Мохаммеда, но изначально интерес в брате пробудил один из духовных лидеров «Нации ислама» капитан Сэмюэл Икс Саксон[4]: они случайно встретились на 2-й авеню перед самым отъездом Мохаммеда на Олимпиаду в Рим, и именно он первым разъяснил брату учение «Нации». Сэмюэл Икс Саксон был капитаном мечети, в которую часто ходил брат после переезда в Майами. Познакомившись с философией «Нации ислама», Мохаммед понял, что искал нечто подобное всю жизнь. Тогда его больше интересовали не религиозные положения, а политические, но со временем это изменилось. Мы с братом вступили в «Нацию», потому что Мохаммед хотел почувствовать себя частью чего-то большого и важного, дело было не в духовных исканиях.

В любом случае наши родители, узнав о связях с этой организацией, не испытали восторга. Они были, мягко говоря, встревожены. Понять их можно, ведь папа с мамой верили, что их дети будут праведными христианами, а эта новая религия воспринималась как нечто чуждое. В юности Мохаммеду не давала покоя мысль, что расизм, который он испытывал на себе как боксер, – это несправедливо, что должен быть свет в конце туннеля. Родители учили, что Господь воздаст всем по заслугам, но нам, тогдашним подросткам, этого было мало. Брат всегда хотел докопаться до истины и постоянно спрашивал маму с папой, почему к темнокожим так ужасно относятся, почему все черное – значит плохое. Ведь даже в христианстве, в Библии, хорошее – белого цвета, а Бог Сын, как и Бог Отец, всегда изображаются белыми. Спаситель на иконах, которые мы видели с детства, показан как великодушный белый, и на небесах, похоже, нет места для верующих с другим цветом кожи. Так вот, нас это не устраивало. Брат не собирался быть каким-то там негром, уповающим на милость христиан, которые уже не раз показывали, что темнокожие

* * *

Конечно, из-за нашего вступления в «Нацию ислама» переживали не только родители. Эту организацию ненавидело большинство американцев, а к любому человеку, с ней связанному, относились с подозрением. «Нации» сторонились даже многие темнокожие. Скажу начистоту: сначала о нашем решении принять ислам никто не знал, потому что мы с Мохаммедом собирались держать его в тайне, дожидаясь, пока не придет нужный момент. Хотели рассказать об этом чуть позже, а пока приходилось быть предельно осторожными: и с белыми журналистами, которые постоянно совали нос в наши дела, и с некоторыми болтливыми людьми из окружения. Мы с братом не сомневались: если о нашем членстве в «Нации» станет известно, руководящие органы бокса, общественное мнение и даже правительство США могут помешать Мохаммеду воплотить мечту – стать чемпионом мира. Поэтому решили хранить все в тайне до того момента, как заветный титул окажется у брата в руках. Как повторял Мохаммед, «будьте мудры, как змии, и просты, как голуби»[5].

Однако, несмотря на скрытность, некоторые знакомые начали догадываться о наших связях с «Черными мусульманами». К тому времени Мохаммед одержал рекордные 19 побед в 19 поединках, 15 из которых – нокаутами, и ему представился шанс сразиться с тяжеловесом Сонни Листоном, действующим чемпионом мира. Брат знал, насколько важен этот бой для его карьеры. Как-то раз, месяца за три до того поединка, в Рождество, мы с Мохаммедом сидели дома у Анджело, а его семья проводила время на заднем дворе. Тогда дружба белых с темнокожими была редкостью, да и брат еще не стал звездой, поэтому о каждом нашем визите судачили соседи: темнокожие юноши приходят в гости к Данди, ничего себе! Позже, когда Мохаммед прославился, соседи сами спешили зайти, чтобы его поприветствовать; а тогда, видя, как два темнокожих парня стучат в дверь дома в квартале для белых, они не могли поверить своим глазам.

Так вот, в тот день, когда мы пришли к Анджело, его дети распаковывали подарки. Мохаммед скучал по родителям, оставшимся в родном Луисвилле, и Данди стали для нас почти второй семьей. Брат особенно любил играть с Джимми, младшим сыном Анджело, и они проводили много времени вместе. Сначала мы просто обедали и отдыхали, наслаждаясь семейным уютом, но потом Джимми распаковал свой подарок – переносную рацию, и молчавший до этого Мохаммед с радостью согласился поиграть. Малыш Джимми принялся бегать по дому, крича в рацию: «Кассиус! Кассиус! Ты где?» А Мохаммед ответил: «Тут нет никакого Кассиуса, на связи Мохаммед Али». Озадаченный мальчик завопил: «Я не знаю, кто такой Мохаммед Али!» Брат не боялся называть свое новое имя в семье Данди, потому что Анджело знал о членстве Мохаммеда в «Нации ислама», хотя обычно и не вмешивался в политические взгляды ученика. Данди был одним из немногих, кому брат доверял. В целом, как я уже говорил, Мохаммед старался держать все в тайне из опасений, что бой отменят, как только пронюхают о вступлении спортсмена в столь ненавидимую обществом религиозную организацию. Это могло поставить крест на надеждах Мохаммеда стать чемпионом мира, а Анджело больше всего на свете хотел, чтобы брат получил титул.

Мало кто знает, что сначала брату дали имя Кассиус Икс – именно так назвал его Элайджа Мухаммад. Потом имя изменили на «Мохаммед Али», как раз вовремя, чтобы брат смог объявить об этом сразу после победы над Листоном. Нам сказали, что «Мохаммед» означает «быть достойным похвалы», а «Али» – «высший». О новом имени мы узнали по телефону, а потом пришли домой к Элайдже Мухаммаду. Духовный наставник объяснил, что́ значит имя брата. Меня же тогда назвали Рахманом Али, то есть «милосердным».

Вступив в «Нацию ислама», мы также стали учениками лидера, почтенного Элайджи Мухаммада, который в дальнейшем оказал серьезное влияние на брата. Почти сразу мне показалось, что идеи «Нации» подходят Мохаммеду больше, чем все изученное раньше. Окунувшись в глубинную философию «Нации», брат получил возможность направить свои чувства на то, что – он понимал – станет важным в его жизни.

Членство в этой организации изменило жизнь брата и в других областях. Став частью «Нации», он не только много общался с Элайджей Мухаммадом, но и попал под обаяние одного из девяти детей наставника. Джабир Герберт Мухаммад был праведным мусульманином и к тому же бизнесменом: управлял фотостудией на 79-й улице в Чикаго, а также официальной газетой «Нации» под названием «Мухаммад говорит». Брат познакомился с ним вскоре после боя с Листоном и поинтересовался, не против ли Элайджа, если его сын станет менеджером. Элайджа согласился сразу, и это стало началом длительного сотрудничества, от которого сам Герберт выиграл не меньше, чем «Нация». В то время десятилетний контракт Мохаммеда с «Луисвиллской группой» все еще действовал, поэтому Герберт смог взять карьеру брата под свой полный контроль только в 1966 году, но и до этого не упускал ни единой возможности усилить свое влияние. Однако мы с Мохаммедом тогда воспринимали это как должное: были уверены, что наше сотрудничество основано на взаимном уважении и абсолютном доверии.

Самого Элайджу спорт не интересовал совсем – его единственной, главной целью было улучшить положение темнокожих в белой Америке. Для этого он с радостью использовал самые разнообразные механизмы, и харизматичный, известный боксер, не боящийся высказывать свои мысли, конечно, очень ему пригодился. Так что, в определенном смысле, Элайджа эксплуатировал Мохаммеда, но эта эксплуатация, можно сказать, была взаимной. Мохаммед быстро наладил личные и рабочие отношения с Гербертом, через которого мы получили возможность тесно общаться с лидером «Нации ислама».

* * *

Несмотря на вступление в новую организацию и возросшую роль религии в жизни брата, он продолжал все так же упорно тренироваться для достижения своей цели – титула чемпиона мира в тяжелом весе. Но он находил время и для друзей. Поединок с Листоном был назначен на 25 февраля 1964 года; накануне мы с Мохаммедом навещали десятилетнего Джимми: из-за удаления грыжи мальчик лежал в больнице и не мог прийти на бой. С пяти лет сын Анджело ходил на все поединки брата и теперь, конечно же, очень расстроился. В больнице произошел один интересный эпизод: в палате для белых не было мест, и Джимми спросили, не будет ли он против, если его положат с темнокожими. «Почему я должен быть против?» – удивился мальчик. «Ну, потому что там лежат негры», – ответил доктор. Джимми, разумеется, не возражал, и оказался единственным белым в палате. И вот однажды он разговорился с темнокожим

В общем, мы подошли к Джимми. Мохаммед поцеловал его в макушку. Глянул на темнокожего мальчика, который лежал рядом. Пошутил: «Чем занимаешься, лентяй? Лежишь тут и ничего не делаешь!» Схватил два кресла-каталки, усадил в одно Джимми, в другое – этого парня, и мы выкатили их в коридор. Пациенты глазам своим не верили, глядя на этот переполох. Мы очень долго просидели с Джимми, и каждому ребенку в палате достался автограф от Мохаммеда. Брат показывал «скольжение Али», делал всякие фокусы, строил рожицы, так что поднял настроение всем детишкам.

Пошутить, конечно, брат любил, но порой нам всем было не до смеха. Тогда в боксе огромную роль играла мафия. Она контролировала некоторых боксеров и, конечно, пристально следила за боями за титул чемпиона мира в тяжелом весе – самым ценным в нашем виде спорта. Правда, такое положение дел многих устраивало. А некоторым даже нравилось такое покровительство со стороны криминального мира. Мне кажется, это было удобно для бизнесменов и тех, кто делает ставки, ведь они четко понимали, как все устроено. Но в шестидесятых у мафии появилась серьезная проблема в лице «Нации ислама». Эта организация защищала Мохаммеда с самого начала его профессиональной карьеры, еще до того, как Герберт стал полноправным менеджером вместо Луисвиллской группы. Благодаря «Нации» мафия, как ни старалась, не могла взять брата под свой контроль, поэтому, по сравнению с другими чемпионами тех лет, Мохаммед оставался свободным человеком: мог делать, что хотел, и ходить, куда хотел. Кто знает, что ждало бы брата, если бы не покровительство «Нации»?

Анджело же все эти незаконные махинации не нравились. В ту эпоху бокс был неразрывно связан с организованной преступностью, но поговаривали, что с криминальным сообществом контактировал брат Данди, Крис, а не сам Анджело. Вполне логично. Ведь все, что было нужно, Анджело мог получить через брата. Так что с мафией был связан Крис, но по-настоящему ни его, ни Анджело они не контролировали. Перед боем с Листоном Данди встречался с печально известными братьями Найлон, Бобом и Джеком: хотел добиться того, чтобы гангстеры не давили на рефери. Анджело вел себя хитро. Только за 20 минут до начала поединка он объявил, кто будет его судить. Далеко не всем это понравилось. Братья Найлон, мафиози вроде Фрэнки Карбо и его помощника Блинки собирались взять бой под свой контроль. Это были опасные люди. Конечно, ни Анджело, ни Крис помогать им не собирались. Тренер Мохаммеда и его брат отстаивали интересы бокса, стремясь сделать его чистым.

Разумеется, сам Листон тоже был в руках мафии. С 1953 года, с начала профессиональной карьеры, боксером «владел» гангстер из Сент-Луиса, Джон Витале. А к 1959 году права на него перешли к Фрэнки Карбо, некогда работавшему киллером в «Корпорации убийств», и его партнеру Палермо. «Корпорация убийств» держала в руках Сонни и полностью контролировала результаты многих статусных боксерских поединков. К счастью, Мохаммед был в хороших руках – под покровительством братьев Данди. Они ограждали его от контактов с мафией, поэтому брат мог полностью сосредоточиться на подготовке к бою. Я же не только помогал ему тренироваться, но и поддерживал морально. Так что – да, Мохаммед не общался с криминальным сообществом, этим занимались Данди. За неделю до первого боя с Листоном, а потом и утром в день поединка, мы получили анонимные звонки с угрозами, но не придали им особого значения. Мы верили: нас защитит Бог, а если нет, то на помощь придет «Нация».

В итоге брат бился с Листоном в Майами, но перед собственным поединком ему пришлось пройти еще одну проверку на прочность. Мой профессиональный дебют вышел тяжелым. Соперник, Чип Джонсон, был опытнее меня, с шестью профессиональными поединками за плечами, да и по любителям он выступал намного чаще, чем я. Бой получился очень сложным, я пропустил несколько тяжелых ударов. Потом мне сказали, что Мохаммед пробрался в раздевалку и встал в коридоре, желая посмотреть мой поединок. Как старший брат, он всегда за меня переживал и хотел, чтобы я победил, и победа получилась легкой. Для меня это значило намного больше, чем результат. Я никогда не забуду, что в самый важный вечер для своей карьеры мой брат больше волновался за меня, чем за себя.

В любом случае, досталось мне в том бою изрядно, но я выстоял четыре раунда и победил решением судей. Однако чувство эйфории после успеха в первом же профессиональном бою длилось недолго. Когда ринг-анонсер объявил, что я – брат Мохаммеда, зрители загудели. Он еще не успел их очаровать, и публика открыто выражала свою неприязнь любому его родственнику. Крики не затихали, и брат просил меня уйти с ринга: теперь настал его черед биться.

Когда я вернулся в раздевалку, Мохаммед обнял меня за плечи и прямо сказал, что он сегодня ночью станет чемпионом, а мне не придется больше боксировать: «Руди, ты только что провел свой последний бой, – с волнением сказал он мне. – Я буду заботиться о тебе до конца твоей жизни, об этом не переживай». Я быстро сходил в душ, переоделся. А потом бросился на арену, чтобы увидеть поединок брата. Пока Мохаммед пробирался к рингу, воздух дрожал от напряжения и накала страстей – крики, гул… Естественно, у каждого боя своя атмосфера, но тогда в воздухе витало что-то особенное. Сколько бы брат ни валял дурака и ни шутил, мы оба знали: Мохаммеду предстоит опасный поединок. Если честно, было действительно страшно. Внутри просто холодело: конечно, я нервничал каждый раз, когда брат выходил на ринг, но в тот вечер едва мог усидеть на стуле.

Может, не стоило так переживать. С самого начала брат показал и злопыхателям, и болельщикам, что его слова о желании сразиться с Листоном не были пустой болтовней. Пританцовывая, он ловко уклонялся от сокрушительных кулаков Сонни, а сам обрушивал на него удар за ударом, не останавливаясь ни на секунду. Через пару раундов Листон уже едва держался на ногах, не говоря о том, чтобы

Единственный раз за весь бой брат испытывал трудности, когда команда Сонни прибегла к грязному трюку, чем-то намазав его перчатки: в результате Мохаммед какое-то время почти ничего не видел, и это чуть не стоило ему победы. Я сразу понял: что-то не так, и мозг заработал с бешеной скоростью. Прежде всего, мне, конечно, стало страшно за брата: если бы я почувствовал угрозу его здоровью, то в ту же секунду утащил бы Мохаммеда с ринга. Но мы понимали, что это, вероятно, единственный шанс брата стать чемпионом мира, что проиграй он сейчас, и больше Листон не согласится с ним биться. Замешательство, накал страстей, гул зрителей, которые решили, что Сонни вот-вот перевернет ход боя, меня просто оглушили.

В тот момент в опасном положении находился не только Мохаммед, но и Анджело. Члены «Нации ислама» – секунданты брата – сразу же насторожились: они решили, что здесь каким-то образом замешан тренер – вдруг он совсем не так верен Мохаммеду, как все думали? Но Анджело доказал им свою честность. Он по опыту знал, какие трюки использует Листон, и просто промыл брату глаза.

«Не смей сдаваться!» – прорычал Данди, отправляя Мохаммеда на раунд, который оказался финальным. Некоторые тренеры советуют боксерам наносить определенные удары и ждут, что те в точности выполнят их указания, но Анджело всегда предоставлял Мохаммеду свободу: брат вел бой самостоятельно, используя приобретенное за годы тренировок мастерство. Коньком Данди были как раз кризисные ситуации: возможно, именно его хладнокровие и невозмутимость позволили Мохаммеду избежать поражения. Анджело понимал, что у его лучшего ученика есть шанс стать чемпионом мира. К тому времени они стали относиться друг к другу, как отец и сын. Я был уверен, Данди не предаст своего лучшего воспитанника. Ни за что.

После грязного трюка Листона мы с членами «Нации» начали вдвойне внимательнее следить за другими возможными хитростями. Конечно, я был личным телохранителем Мохаммеда и всегда находился рядом с братом. Еще до поединка, пока мы были в раздевалке, мне посоветовали не сводить глаз с бутылок с водой – вдруг кто-нибудь зайдет и что-нибудь в них насыплет. Если бутылки хотя бы на несколько минут оказывались вне моего поля зрения, я должен был налить в них чистую воду из опасений, что туда успели подмешать какую-нибудь дрянь. Рисковать было нельзя. Мы не сомневались: если победителя будут определять судейским решением, вмешается мафия. Вот таким тогда был бокс.

Мохаммеду промыли глаза, и Листон признал поражение в шестом раунде, а вот за пределами ринга атмосфера все накалялась. Как я узнал потом, после поединка гангстеры подошли к Герберту и сказали: «Если не согласишься работать на нас, мы придем к тебе с 20 громилами». Герберт никак не отреагировал, но, говорят, уже в следующем бою брата среди зрителей было две тысячи членов «Нации». Однако угрозы обеих сторон оставались только словесными.

Тогда же я с удивлением узнал, что на 100 % брат не уверен даже в Анджело. Как-то раз через несколько дней после поединка с Листоном мы сидели дома у доктора Ферди Пачеко, и откровенные слова Мохаммеда всех поразили. Он прямо сказал, что во время того боя не доверял никому – ни Анджело, ни Ферди, ни кому-либо еще. Кто-то просто не поверил своим ушам, а кто-то его понял. В любом случае, Мохаммед сомневался во всех своих секундантах. «Я доверял только брату и капитану Сэму», – сказал он всем присутствовавшим. Хотя к тому времени у нас были отличные отношения с Анджело, зернышки сомнений у брата оставались. Мохаммед считал, что неважно, насколько близко он дружит с каким-нибудь белым, – всегда есть шанс, что его предадут.

Тот бой вызвал широкий общественный резонанс. В определенном смысле благодаря победе Мохаммеда над Листоном организованная преступность перестала так значительно влиять на бокс. Ведь Сонни, пусть и не по доброй воле, приносил мафии наибольшие доходы: ему принадлежал самый ценный титул, который можно было монетизировать. Вместе с проигранным титулом позиции потеряли и гангстеры. Окончательно это обозначилось, когда в матче-реванше, состоявшемся 25 мая 1965 года, Мохаммед снова победил Листона. Мне кажутся просто смешными предположения о том, что Сонни поддавался. Очевидно, мафия рассчитывала, что Листон вернет себе титул. От этого зависело, продолжат ли они контролировать бокс и получать от него огромные деньги. В том поединке на карте стояли жизнь и деньги Листона, ведь для мафии он представлял ценность, только пока дрался и выигрывал. Мне кажется, после второй победы Мохаммеда в титульном бое гангстеры еще немного сдали позиции: они даже звали Анджело и Криса в свои ряды, но братья Данди, конечно, отказались. Однако выдохнуть никто не успел, потому что произошло событие, взволновавшее Америку.

* * *

Все случилось шестого марта, меньше чем через две недели после того, как брат завоевал титул чемпиона мира: Элайджа Мухаммад объявил, что теперь боксера зовут Мохаммед Али. Брату и до боя приходилось отвечать на вопросы о «Нации», но теперь начался настоящий дурдом: репортеры названивали беспрестанно, называя Мохаммеда сектантом и ставя под сомнение законность организации. Критики мы все, конечно, ждали, но обрушившееся на нас количество негатива было просто невероятным. Многие темнокожие тоже считали, что, вступив в «Нацию», Мохаммед совершил огромную ошибку, ужасную ошибку, как для своей карьеры, так и для роли представителя темнокожего сообщества. Одновременно на нас посыпались угрозы расправы, словно каждый, у кого был карандаш и бумага, считал своим долгом напомнить брату, что ему это с рук не сойдет. Мохаммеду обещали закидать дом бутылками с зажигательной смесью, обстрелять машину или просто убить. Еще больше ненависти вылилось на Анджело и его семью за сотрудничество с Али. Мы знали, любой человек в окружении Мохаммеда стал мишенью для самых криминальных элементов Америки.

Мне, как брату, было за него страшно. Тогда я превратился в настоящего телохранителя и не выпускал его из виду: делал все, что было в моих силах, – в буквальном смысле не сводил с него глаз, проверял, не отравили ли его еду… Стал ли я из-за этого немного параноиком? Конечно. Злило ли это меня? Еще как.

Давайте скажем честно: любому известному темнокожему в Америке когда-нибудь угрожали смертью. Без разницы, кто ты – боксер, репортер, который не боится высказаться прямо, или президент США. Темнокожий обязательно привлечет внимание озлобленных дегенератов, которые не знают, что такое политкорректность. За пять лет с 1967 года, когда профессор Гарри Эдвардс предложил Олимпийский проект за права человека, он получил 300 (!) угроз расправы. Просто для нас, для тех, кто

И еще одна деталь – не повод дрожать от страха, а мелкая неприятность: становясь членом «Нации», ты понимал, что ФБР будет прослушивать телефон, читать почту и следить за тобой везде. Если взглянуть на объем информации, собранной ФБР за те годы, в файлах по «Нации ислама» – сотни тысяч страниц. ФБР проверяло мечети и прослушивало каждого члена «Нации», от Малкольма Икса до местных министров, чиновников и заместителей во всех городах. Собирало информацию об их родителях, номерах машин, встречах. По какой-то причине власти действительно считали «Нацию» угрозой Америке. Правоохранительные органы потратили огромные деньги на наблюдение за этой организацией – по большей части впустую. «Нация ислама» настолько дорожила своей репутацией, что постоянно просила нас не носить с собой оружие и подробнейшим образом инструктировала о том, как нужно вести себя с представителями закона. Помню, Элайджа Мухаммад не хотел, чтобы у нас при себе был даже перочинный ножик. Мохаммед не противился и говорил: «Я не верю в жестокость… если только на тебя не нападают».

ФБР отслеживало все, что мы делали или говорили: наверное, это должно было помочь им разоблачить какой-то грандиозный заговор против Америки. Мы всегда знали, что вокруг шпионы, – вы даже не представляете, как нарушалось наше личное пространство. Помню, Мохаммеду многие говорили: «Когда звонишь кому-нибудь, хорошенько подбирай слова. Если хочешь поговорить о чем-то важном, лучше встретиться лично». Кое-какие темы нам запрещалось обсуждать по телефону, чтобы минимизировать возможное вмешательство властей.

Когда брат отказался идти в армию и начались судебные разбирательства, выяснилось, что даже его беседы с Мартином Лютером Кингом записывались. Кинг пожелал Мохаммеду удачи перед боем с Листоном, и с тех пор они общались. Согласно рассекреченным позднее документам ФБР, Мохаммед сказал Кингу, что следит за его работами и считает братом. Потом правоохранительные органы опубликовали ложную информацию, поддельные письма, которые сразу же растиражировала желтая пресса: власти использовали все, чтобы замарать доброе имя Мохаммеда. Я ни за что не поверю, что глава ФБР Эдгар Гувер всерьез считал Мохаммеда угрозой Америке. При этом агенты ФБР, как выяснилось, копались даже в документах об учебе брата в школе. Они действительно вынюхивали о нем все. Может, для удовлетворения собственного любопытства? Ведь смысла во всем этом не было.

Не так давно писали, что Анджело якобы был информатором ФБР. Чепуха. Его действительно допрашивали перед первым боем с Листоном, но поведение Данди лишь подтвердило, насколько он предан Мохаммеду и его друзьям. Агенты ФБР показывали ему фотографии членов «Нации ислама» – ребят, которых Анджело знал, и спрашивали: «Вот этот парень – кто? А этот?» И каждый раз Данди отвечал: «Знаете, для меня все мусульмане на одно лицо». Он не собирался ничего рассказывать о человеке, который был не просто его боксером, а членом семьи.

Мохаммед и Малкольм

Как-то раз, через много лет после того, как Малкольма Икса не стало, Мохаммед выступал на одном мероприятии в Лос-Анджелесе. Вдруг какой-то темнокожий мужчина, казавшийся старше остальных собравшихся, крикнул с задних рядов: «Тех, кто не верит в слова Элайджи и не распространяет его учение, ждет смерть!» Этот парень имел в виду убийство Малкольма. Мохаммед, который прервал отношения с Малкольмом за несколько лет до его смерти, ответил: «Нет. Даже если ты не веришь в слова Элайджи, ты не умрешь. Но есть люди, которые убьют тебя, если скажешь обо мне что-то плохое! И даже не нужно будет просить их об этом». По залу пробежали смешки, но мой брат вовсе не шутил. «Есть люди, которые могут тебя убить! – продолжил он. – Послушай-ка меня. Вот что я тебе скажу. Человеку, у которого есть власть, даже не надо говорить: “Уберите вот этого”. Опасно любое неосторожное слово в его адрес. Я знаю братьев из “Нации”, которые прихлопнут тебя тут же, если скажешь что-нибудь плохое об их матерях. Да от тебя мокрого места не останется! Попробуй, назови чью-нибудь мать чертовой шлюхой, и посмотрим, долго ли ты протянешь. Я знаю тех, кто укокошит любого за такое оскорбление! “Нация” расправится с тобой в два счета, и без всякого вмешательства Элайджи».

Но парень так просто не успокоился и настаивал, чтобы мой брат назвал виновников смерти Малкольма. В конце концов, Мохаммеду это надоело, и он бросил: «Я не убийца, что ты привязался ко мне?» Как бы ни вел себя мой брат, вопросы о смерти Малкольма прекратились не сразу. Отчасти в этом был виноват сам Мохаммед. Месяцев через восемь после убийства брат пришел на радиостанцию Чикаго, в программу Уэсли Саута. И откровенно заявил, что не сомневался: «Нация» «позаботится» о Малкольме. Некоторые потом говорили, что Мохаммеда нужно арестовать по подозрению в соучастии в убийстве бывшего члена организации. Но брат нередко делал откровенные публичные заявления. Таким уж он был. И его слова часто интерпретировали неправильно.

Когда пути Элайджи и Малкольма разошлись, и эти двое начали открыто враждовать, Мохаммед занял сторону своего наставника. Понять его можно, ведь Малкольм был один, а «Нация» к тому времени стала структурированной религиозной организацией, имела на брата психологическое влияние и была связана с ним тесными деловыми отношениями. Тогда Мохаммед твердо поддерживал Элайджу в его спорах с бывшим помощником. По словам брата, Малкольм утверждал, что от Элайджи забеременело 12 женщин, что этот почитаемый духовный лидер вовсе не святой, а имеет дюжину детей от разных матерей. По мнению авторитетных людей, Малкольм таким образом хотел переманить на свою сторону членов «Нации» и свергнуть Элайджу. Но на выбор брата повлияли и более практические причины. С одной стороны, человек, который в одиночку покинул «Нацию ислама» и хотел основать собственную организацию для защиты интересов афроамериканского сообщества в противовес существующей. С другой стороны, «Нация», в которой состояли сыновья Элайджи, – то есть управляющие делами брата, его промоутеры, пиар-менеджеры, секунданты и так далее, а также тьма духовных и финансовых обязательств, отказаться от которых было очень сложно. Если бы Мохаммед принял решение покинуть «Нацию», это означало бы, что он не только прерывает отношения со своей религиозной организацией, но и теряет тысячи, а может, даже миллионы долларов. Мало кто пошел бы

Брат, конечно, по-прежнему невероятно уважал Элайджу Мухаммада и внимал каждому его слову как непреложной истине. Однако после ухода Малкольма Мохаммед не сразу решил, на чью сторону он должен встать, хоть и не показывал это окружающим. В «Нации» Малкольм играл огромную роль. Он проделал невероятную работу, и, наверное, был незаслуженно мало за нее вознагражден. Некоторые члены организации считали, что Малкольм просто предал своего покровителя. Порвав с Элайджей, он начал ездить по миру и рушить созданное им же самим, что, разумеется, не устраивало «Нацию». Он действительно стал угрозой для «Нации ислама», хотя многие в этом сомневались.

Сам же Малкольм утверждал, что проникся истинной исламской верой, когда совершал паломничество в святой город Мекку через пару месяцев после завоевания братом титула. По его словам, почерпнутые там знания противоречили учению Элайджи. Он не стал молчать – в этом-то и была проблема. Среди основных правил «Нации» есть правило под номером девять, суть которого в том, что никто не должен мешать деятельности организации. А Малкольм, конечно, мешал. Он утверждал, что оставит в покое «Нацию», если она оставит в покое его, но руководящая верхушка организации ему не верила. Малкольм постоянно общался с членами «Нации», постоянно пытался привлечь на свою сторону новых людей. Его деятельность раздражала и многими воспринималась как угроза. Мохаммед прекрасно это понимал. В какой-то момент Малкольм осознал, что зашел в тупик. Даже заявил, что устал от окружающих его клоунов, актеров и хотел бы вернуться в «Нацию». Он был зол и раздражен – человек обычно ведет себя так, когда его увольняют. Иногда даже сыплет проклятия в адрес своего босса. Может, Малкольм действительно хотел вернуться, но сделать это ему никогда не позволила бы гордость.

Наверное, он чувствовал, что разрыв отношений с Элайджей был ошибкой. В этом не сомневались ни мой брат, ни другие члены «Нации». Не будем забывать, что Малкольм появился в организации лет через 20 после ее основания, а мы с братом и того позже. Малкольм был помощником, но не лидером. Элайджа использовал его, как и моего брата, чтобы распространять учение. Малкольм вырос на улицах и свою работу выполнял хорошо. Элайджа его продвигал, поднял на самый верх иерархии, а тот трудился на общее благо, как положено.

Конечно, для многих Малкольм – герой. Он сделал много полезного, об этом всегда нужно помнить. И все же люди считали, что Малкольм поступил глупо, когда ушел от благодетеля, который дал ему все. Ни один министр не удостаивался чести пользоваться машиной Элайджи, кроме Малкольма. Ему платили зарплату. Тысячу долларов в месяц. Столько не получал никто. Малкольм всегда был на особом положении.

Однако, несмотря на все размолвки, смерть Малкольма стала для брата серьезным ударом. Мне кажется, Мохаммед никогда не вычеркивал друзей из своей жизни полностью. Глубоко в душе он продолжал за них переживать, что и стало понятно из слов брата позже, в 1975 году, когда умер Элайджа. После исключения Малкольма из «Нации» всем ее членам запретили с ним разговаривать. Но Мохаммеду было сложно соблюдать это правило, когда Малкольм звонил нам домой, ведь они дружили много лет и доверяли друг другу. Раньше мы часто ходили в гости к Малкольму и проводили немало времени вместе. И тогда, после исключения, Мохаммед ему сказал: «Ты знаешь, нам сейчас запрещено с тобой разговаривать. Нужно подождать, пока это закончится. Просто держись и не теряй веру». Именно так брат относился к Малкольму. В фильме «Али» показано, будто Мохаммед его ненавидел, но так нельзя говорить: он испытывал естественные чувства человека, который видит, что хороший друг сбивается с пути. Брат никогда не был категоричен по отношению к Малкольму – по-моему, в фильме это сделали неправильно. На самом деле, ненависти Мохаммед к нему не питал. Он просто должен был выполнять волю Элайджи. Брат не поносил Малкольма. Думаю, глубоко в душе он надеялся, что однажды они снова станут друзьями.

Однако мы предполагали, что рано или поздно с Малкольмом что-нибудь случится, ведь он нажил себе столько врагов. Поймите меня правильно: хотя его убийство стало для нас неожиданностью, в воздухе витало ощущение, что подобное может произойти. Не думаю, что в том убийстве замешаны члены «Нации ислама»: у Малкольма повсюду было много врагов, в том числе среди представителей власти. Например, многие считали, что Малкольм совершил глупость, позитивно отозвавшись о смерти Кеннеди. Такое не подобает мусульманам – нельзя молиться о том, чтобы кто-то умер, особенно если этот человек заботится о темнокожих.

Некоторые верят, что Малкольм инсценировал собственную смерть. Предчувствовал что-то и везде ходил только в сопровождении фотографа, который снимал все вокруг. Кое-кто думает, что именно так он хотел исчезнуть. Не знаю, насколько это правда. Малкольму приказали покинуть страну, подождать, пока затихнет шумиха вокруг его персоны, но он не уехал. С другой стороны, его грозились убить, и если он покинет Штаты. За неделю до убийства дом Малкольма забросали зажигательными бомбами. На следующий день он улетел в Мичиган. Потом – еще куда-то. А через день выступал на радио Нью-Йорка. Свою работу он не прекратил даже после атаки на его дом и сказал: «В это воскресенье я назову имена нападавших». Кое-кто думал, что он просто разыгрывает спектакль. По словам его жены, им каждый день звонили раз по семь-восемь и угрожали расправой. Но ФБР не нашло в их доме ни одной записи этих разговоров, чтобы по голосу вычислить звонивших.

Постепенно, после смерти Элайджи, брат перешел от его учения к более классической версии ислама, которую исповедовал Малкольм после ухода из «Нации». Мне кажется, Мохаммед тогда пытался обрести гармонию внутри себя. Много позже, на похоронах брата, дочь Малкольма сказала, что Мохаммед увидел путь, по которому прошел Малкольм от философии «Нации» до более ортодоксального ислама. К тому времени брат уже помирился с семьей Малкольма. Наверное, он понял, что сделал ошибку, отвернувшись от друга.

Почему Мохаммед не ушел из «Нации» раньше? Как-то раз брат сказал спортивному журналисту Дейву Киндреду: если бы такое произошло, его бы убили. Говоря о «Нации», Мохаммед часто повторял: «Умный может прикинуться дураком, но дурак умным – нет». Вот такая привычка была у брата – не показывать своих эмоций, – пусть другие ломают голову. Если верить членам «Нации», Мохаммеду ничего не угрожало в

Война и обвинения

В начале войны у брата не было какой-то однозначной позиции относительно боевых действий во Вьетнаме. Хотя бы в этом он походил на большую часть американцев. Многие не очень ясно понимали, что плохого случится, если в маленькой южноазиатской стране утвердится коммунизм, и считали, что Америка не должна вмешиваться. Но здесь в дело вступал патриотизм: нас с Мохаммедом, как и остальных школьников, учили, что цель всех войн, которые ведет Америка, – поддержание мира, установление демократии и свободы. Тогда, в подростковом возрасте, Мохаммед, по его собственным словам, не задумываясь, пошел бы в армию. Но позиция брата изменилась, когда он повзрослел и стал сам принимать решения.

В первый раз Мохаммед отказался идти служить в марте 1966 года. Вскоре после возвращения из Канады, где проводил бой с Джорджем Чувало. Соперник был сложным: атакующий боксер, который был готов ввязаться в открытый обмен ударами; многие верили, что он положит брата на лопатки. Чувало заявлял, что не сломается под давлением, как Листон, и похвалялся рекордной серией из 47 поединков, в которых ни разу не был нокаутирован. Бой проходил в Канаде, потому что ни один ринг в Америке не согласился его проводить: тогда Мохаммед говорил в прессе, что ему не дают права заниматься своим делом. Кроме того, теперь к команде брата присоединились Джим Браун, Говард Коселл и Боб Арум. За несколько месяцев до этого Мохаммед, Джим, Боб, Герберт и Джон Али основали компаниюMain Bout Inc.для продвижения поединков брата. Так к нам присоединился Джим. Что касается Боба Арума, юриста еврейского происхождения, в боксе он разбирался не очень хорошо, но его задачей было представлять юридические интересы брата.

Хотя на Чувало ставили не многие, канадцы воспринимали тот бой как возможность посмотреть на чемпиона в деле. Толпы болельщиков и журналистов набились в боксерский зал Салли в Торонто, желая увидеть своими глазами дерзкого чемпиона, который приехал, чтобы покуситься на их национальное боксерское достояние. На первом этаже располагался очень большой тренировочный комплекс. Помню, там был ринг, шесть обычных груш, пара пневмогруш, а на всех стенах – постеры с великими боксерами прошлого – Шугаром Рэем Робинсоном, Рокки Марчиано и недавними чемпионами. В подвале чинили машины. Залом управлял промоутер Эрл «Салли» Салливан, который и договорился о проведении боя: брату никак не удавалось найти ринг, где ему позволили бы боксировать. Сначала мы думали, что поедем в Монреаль, но получили отказ. Наконец, благодаря Салли владельцы спортивной ареныMaple Leaf Gardensсогласились, и Мохаммед получил лицензию на участие в боях в Онтарио.

Как всегда, зрители были в полном в восторге от дневного спарринга брата. Билет на него стоил от одного до пяти долларов, а все заработанные деньги отправились на помощь местным нуждающимся детям. Мохаммед бился с несколькими собственными спарринг-партнерами, в том числе со мной. Как только брат закончил поединок с Джимми Эллисом, Анджело Данди спросил у молодого канадского боксера Спайдера Джонса, не хочет ли он провести пару раундов с Мохаммедом. От такого шанса юноша, конечно, отказаться не мог. Поначалу Джонс нервничал, ведь вокруг собралось множество зрителей и журналистов почти со всего мира. 22-летнему боксеру, конечно, было непросто на глазах у всех броситься в самое пекло. Мохаммед подходил к бою в прекрасной форме и был настроен провести несколько напряженных раундов. Как только спарринг начался, брат стал прижимать Джонса к канатам, вынуждая атаковать. Несколько ошарашенный Спайдер принял правила игры. Мохаммед блокировал его удары и уклонялся от атак, а потом выбрасывал джебы с фантастической скоростью. Однако брат не собирался избивать парня, не наносил слишком сильных ударов.

Да, это всегда отличало Мохаммеда – он никогда не спарринговал в полную силу. В отличие от Джорджа Чувало, Джо Фрейзера и Сонни Листона, которые обрушивали на спарринг-партнеров всю свою мощь, будто в настоящем поединке, брат проводил тренировки очень расслабленно, много экспериментировал, пробовал новое, давал соперникам шанс. Анджело повторял, что Мохаммед вряд ли выиграл хоть один спарринг: он просто относился к ним иначе, но тренировался, разумеется, усердно. Да и потом, Мохаммед Али, участвовавший в спаррингах, – это совсем не тот Али, что боксировал перед тысячами зрителей. В смысле он будто бы поддавался в спаррингах. А потом выходил на ринг и побеждал. Бокс был его страстью, но Мохаммед никогда не любил причинять боль людям. Наверное, это звучит странно, ведь в истории немало боксеров, которые вели бои жестко, если не жестоко, но брат никогда не стремился специально нанести повреждение. Мохаммед никогда не был нокаутером, как Шугар Рэй Робинсон, Сонни Листон или Майк Тайсон в конце своей карьеры. Он был просто азартным парнем, который боксировал лучше и предугадывал каждый твой шаг. А потом использовал это, чтобы победить, потому что под сумасшедшим давлением ты начинал ошибаться.

Но есть еще кое-что. Мохаммед – не просто умный боксер, а спортсмен с характером. Воин. А ни один настоящий воин не будет специально причинять боль спарринг-партнерам – людям, которые помогают ему тренироваться перед титульными боями. Когда Джонс выходил на ринг, он наверняка ждал, что его унизят на глазах семисот зрителей. Да, приезд брата в Торонто вызвал ажиотаж. Мохаммед собирался боксировать с местным чемпионом. Но канадцы не освистывали брата, а поддерживали, будто он здесь – свой. В зале было яблоку негде упасть, и Мохаммед вполне мог начать рисоваться, нанося сокрушительные удары парню, который пытался что-то ему противопоставить. Конечно, согласившись на предложение Анджело, Джонс понимал, на что идет: он признался потом, что ждал настоящей трепки от Али, но ничего подобного не произошло. Они сражались три раунда, после которых Джонс был совершенно измотан попытками как нанести удар, так и уклониться от кулаков брата; у Мохаммеда же оставались силы даже помахать зрителям.

После спарринга произошла еще одна удивительная вещь. В общей раздевалке брат сел рядом с Джонсом. Тот запелStand by Me, и Мохаммеду мелодия очень понравилась.

– Какая красивая песня, – сказал он. – Кто поет?

– Бен

Познания Спайдера в музыке поразили Мохаммеда, и он сказал: «Парень, да тебе нужно работать на радио!» Джонс признался, что и сам подумывает об этом. Тогда Мохаммед заявил: «Я родился, чтобы стать боксером – чемпионом мира; ты родился, чтобы стать радиоведущим – чемпионом мира! Тебе нужно пойти на радио, это твое!» «Знаю», – ответил Джонс. Брат вспомнил о Джонсе перед отъездом в аэропорт, когда 15-раундовый тяжелейший бой с Чувало уже был выигран решением судей, нашел его, крепко обнял и сказал: «Когда я тут буду в следующий раз, то приду в твое радио-шоу. Если к этому времени ты его не сделаешь, я тебе задницу надеру!»

Вот так получилось, что Мохаммед обрел в Канаде нового друга, с которым их объединяло общее увлечение. Они виделись еще не раз и всегда говорили о музыке. «Эй, Спайдер, спойStand by Me! – просил его брат и повторял. – Слушай, да ты ведь о музыке знаешь абсолютно все!»

Через 20 лет Джонс брал у Мохаммеда интервью. Всем известно, что общаться с братом всегда очень интересно: любой собеседник сразу понимал, что перед ним не просто гора мышц, а умный человек. Мохаммед любил прерывать разговор на середине. Вскакивал и начинал боксировать с собеседником – настоящее безумие. Общаясь с журналистами, он всегда говорил о религии и социальных проблемах. Рассуждал серьезно, но и для шуток время находил. Однако Мохаммед никогда не оскорблял других боксеров, если не брать раскрутку поединка. Вот тогда, перед боем, он действительно не давал им спуску. А когда все заканчивалось, Мохаммед снова относился к ним по-дружески.

Как-то раз в разговоре о музыкантах брат заметил, что считает смерть своего друга Сэма Кука убийством. Это было вполне возможно. Тогда появлялось много теорий заговора. В те времена кое-какие влиятельные люди не хотели, чтобы темнокожие владели собственными звукозаписывающими компаниями. Но у Сэма она была: там он записывал большинство своих песен, а на остальные продавал права. Однако так продолжалось недолго – вскоре после создания этой компании Кука застрелили, причем обстоятельства того дела выглядели по меньшей мере странно. Стреляла Берта Франклин, администратор убогого мотеляHaciendaв Лос-Анджелесе: якобы Сэм хотел ее изнасиловать; однако многие считали, что убийство было преднамеренным. Кук мог получить любую женщину, которую хотел. Красавчик. Тридцать три года, на пике своей славы. Один из лучших певцов того времени.

На брата его смерть произвела очень тяжелое впечатление. Он любил Сэма. Их связывала действительно крепкая дружба. Когда я и Мохаммед жили в Майами, Кук частенько заходил в гости, и мы подолгу засиживались за приятной беседой. В те времена многими звукозаписывающими компаниями, особенно в больших городах вроде Нью-Йорка или Чикаго, владела мафия. Через несколько месяцев после того, как собственную студию основал Отис Реддинг, при загадочных обстоятельствах потерпел крушение его самолет: погиб сам певец, пилот и еще четверо членов группы. Конечно, это могло быть и совпадением, но Мохаммед несколько раз высказывал свои сомнения в разговорах с Сэмом. Позже брат записал собственную версиюStand by Me– она получила сдержанные отзывы. Смог бы Мохаммед стать хорошим певцом, если бы выбрал этот путь? Думаю, определенного уровня он бы достиг. Брату удавалось все, за что он брался.

* * *

Мохаммед должен был прийти на призывную комиссию 28 апреля 1967 года. Утром того дня брат позвонил Герберту. Он всегда спрашивал совета у менеджера. Частенько говорил с ним по утрам и вечерам. Мохаммед не знал, что готовит ему судьба и хотел понять, как события будут развиваться дальше. Брат и сам прекрасно знал, что скажет комиссии – тут советы Герберта ему не требовались. Я не сомневался – он ясно заявит о своих принципах. Не пойдет на уступки правительству. Это я знал. Брат никогда не спрашивал Герберта, что ему делать, но всегда интересовался его точкой зрения. По мнению наших знакомых, Герберт контролировал каждую мелочь, диктовал Мохаммеду каждый его шаг, беря на себя главную роль в развитии всей карьеры брата. Как бы то ни было, мы отдавали себе отчет в том, что́ может произойти в случае его отказа идти на фронт.

Арум тогда изо всех сил пытался убедить брата передумать и согласиться на сделку, которую он предлагал правительству: в армии Мохаммед принимал бы участие в выставочных боях, развлекая солдат. Тогда ему даже не пришлось бы прерывать карьеру. Он бы продолжил боксировать на профессиональном уровне. В личных беседах Арум говорил Мохаммеду, что отказ от такой выгодной сделки – просто самоубийство. Почти все наши знакомые считали – уклонение от службы поставит крест на карьере брата. Уверенный в этом Арум заявил Мохаммеду без обиняков, что тот ведет себя как дурак. Все вокруг – и наш папа, и даже Герберт (хотя он исполнял указания собственного отца), – хотели, чтобы брат согласился на сделку. Конечно, ведь поединки Мохаммеда приносили такую прибыль. Каждый, разумеется, был заинтересован в том, чтобы он продолжил карьеру. Позже в официальном заявлении Арум говорил, что старался убедить Мохаммеда из заботы о нем – не хотел, чтобы брат попал в тюрьму. Но промоутер, без сомнений, переживал, что потеряет свою золотую жилу.

Изначально Мохаммед был против службы в армии из-за философии «Нации ислама»: многие темнокожие мусульмане отказывались служить, и брат просто следовал их примеру. Конечно, в основе его решения была религия, но тогда он не считал Вьетнамскую войну какой-то несправедливой. Тем не менее когда Мохаммеда призвали повторно в середине боевых действий, его позиция изменилась. Он никогда не отличался любовью к чтению и особой грамотностью, поэтому экзамены, которые призывная комиссия установила как

Когда брату позвонили и сказали, что сочли его годным, – мы тогда сидели в нашем одноэтажном съемном домике в Майами, – он, наверное, сразу же подумал:«Почему я? Я чемпион мира по боксу в тяжелом весе. На мои налоги вы покупаете гору оружия и танков, платите из них солдатам. Почему не призвать других парней, которые увиливают от налогов?»Так что в основе его первой реакции лежали не принципы, а кое-что поглубже. Мне кажется, брат сначала не понимал, что его не отправят на передовую, не заставят никого убивать. Служившие тогда в армии известные спортсмены только развлекали войска, участвуя во всяких выставочных соревнованиях, поэтому все, мне кажется, ждали, что и Мохаммеду придется делать что-то подобное. Но он сам поначалу воспринял все иначе, и охватившая его ярость заставила публично осуждать войну. Это сделало Мохаммеда изгоем для большинства американцев. А когда он понял, что непосредственно его жизни ничего угрожать не будет, уже не захотел поступиться принципами: «С какой стати белые отправляют темнокожего убивать желтых? – недоумевал брат. – Я мусульманин, а мусульмане идут на войну, только если приказал Аллах. Лично мне Вьетконг ничего плохого не сделал».

Родители, конечно, переживали. Помню, брат как-то раз им сказал: «Я иду следом за почтенным Элайджей Мухаммадом. Я мусульманин. Элайджа Мухаммад сказал, что я не могу воевать за эту страну. Не могу убивать невиновных, которые мне ничего не сделали. Они не называют меня ниггером. Я не хочу идти воевать. И не буду этого делать». Мама с папой ответили: «Делай, как считаешь правильным. Не отступайся от своих принципов. Мы всегда тебя поддерживаем».

Даже сейчас многие не придают значения тому, что во Вьетнам отправляли непропорционально много темнокожих. Это само по себе вызывало конфликт: не все четко понимали, чего добивается Америка в этой войне, но у многих людей сыновья, отцы, дяди и братья были отправлены на фронт, воевать против коммунизма. Поэтому некоторые, с одной стороны, поддерживали позицию брата, но с другой – задавались вопросом: почему же их родственники должны служить? А кто-то даже недоумевал: почему Мохаммед думает, что он выше закона?

Многие американцы видели в брате лишь болвана, нахального темнокожего, который забыл о том, где его место. С самого начала карьеры его называли «клоуном из Кентукки» и «Луисвиллским болтуном», но после того, как Мохаммед присоединился к «Нации» и принял ислам, нападки стали намного агрессивнее. А теперь, когда он отказался выполнить предписанное и пойти в армию, Мохаммеда возненавидели, и каждый журналист стремился брызнуть в него ядом.

Непростые времена

Мохаммед не отступил от своей позиции, даже когда правительство США, через два месяца после отказа идти в армию, лишило его боксерской лицензии. Это сразу ударило по экономическому положению Мохаммеда. Он больше не имел права боксировать в Штатах. «Нация ислама», конечно, поддерживала его финансово, но этого не хватало: брату нужно было найти способ обеспечивать себя самому. Его паспорт тоже забрали – значит, и в Европе проводить поединки Мохаммед не мог.

Проблема стала острее, потому что брат только что женился во второй раз. До этого он в 1964 году вступил в брак с Сонджи Рой, официанткой, с которой его познакомил Герберт. Мы тогда как раз вернулись из Африки – побывали, например, в Египте, где встретились с президентом Насером. В Гане же нас окружила толпа обезумевших фанатов, чтобы постоять рядом с братом, – и Герберт просто убежал, испугавшись за свою жизнь. Сначала брат Сонджи не понравился: она считала его хвастуном, но Мохаммед делал все, чтобы добиться этой красотки. Их сумасшедший роман длился чуть больше месяца и закончился свадьбой, состоявшейся 14 августа 1964 года; через пару дней девушка приехала в Луисвилл, чтобы познакомиться с нашими родителями.

Но с самого начала брак складывался непросто. Одной из главных проблем Мохаммеда в отношениях с первой женой стал ее отказ придерживаться мусульманских традиций и одеваться скромно. Брат постоянно на повышенных тонах просил ее быть сдержаннее в одежде. Просил не появляться на людях в коротких платьях. Сонджи носила слишком смелые наряды, мини-юбки, чем выводила Мохаммеда из себя, ведь это противоречит нормам ислама. Брат верил, что оба они должны подавать пример окружающим. Как-то раз, во время очередного скандала, Сонджи заявила: она не собирается подчиняться Мохаммеду. Ей не нравилось, что брат думает, будто мужчина главный, будто последнее слово за ним, – глупо спорить, но Мохаммед действительно так считал. Сонджи постоянно ругалась с ним не только из-за своего поведения и одежды, но и потому, что ставила под сомнение учение Элайджи Мухаммада. Они развелись в 1966 году, и Мохаммед надеялся, что следующий брак принесет ему больше счастья.

На Белинде Бойд брат женился в августе 1967 года, когда ей было всего 17 лет. Можно сказать, это был брак по договоренности. Мохаммеду пришлось получать согласие ее родителей, от них очень многое зависело. Поселились молодожены в южной части Чикаго, в скромном домике с двумя спальнями, который подыскал ему Герберт, а я жил отдельно, в семи кварталах от них. Удивительно, но в первый раз Мохаммед и Белинда встретились, когда ему было 18 лет, а ей – всего 10. Во время своего тура по Америке после победы на Олимпиаде брат приезжал во Второй Университет Ислама имени Мухаммада – мусульманскую школу в Чикаго, где училась девочка. «Не успеет мне исполниться 21 год, как я буду чемпионом мира в тяжелом весе! – заявил брат школьникам, среди которых была и Белинда. – Поэтому берите автографы сейчас! Я стану звездой!» Потом подошел к Белинде и сказал:

– Вот автограф, малышка. Когда-нибудь я прославлюсь. Мое имя будет кое-чего стоить.

– Как ты можешь быть уверен, что станешь чемпионом еще до того, как тебе исполнится 21? – удивленно спросила девочка, разглядывая листок бумаги. – Подожди, тебя зовут Кассиус Марселлус Клей? Это что, римское имя? Ты знаешь, что у римлян было рабство? Да еще и у тебя в имени слово «Клей», то есть штука, которая склеивает все подряд, и ты этим гордишься?

Думаю, такого брат никак не ожидал. Хоть тогда Белинда была совсем

– Я тебе вот что скажу, дружок, – продолжала Белинда, разрывая на кусочки листок бумаги и словно бы поучая брата. – Если хочешь со мной разговаривать, возьми себе сначала нормальное, достойное имя. В смысле мусульманское. Вот тогда и поговорим, – с этими словами девочка вернула Мохаммеду разорванный в клочья автограф. – А это можешь забрать.

А еще Белинда сказала, что на уроках они читают о халифах – Абу Бакре, Усмане, Умаре и Али – настоящих чемпионах, великих людях, которые воевали за свою религию.

– Ты один из халифов, – сказала девочка брату, – и должен защищать ислам.

А потом развернулась и ушла. Никогда раньше никто не разговаривал так с Мохаммедом, как эта десятилетняя девчонка, и брат был просто поражен:

– Она порвала листок с моим именем. Порвала мой автограф! – буркнул он. – Кто она?

Ему тут же ответили, но оптимизма это не добавило:

– Не связывайся с ней, – сказали брату. – Эта девочка – «Принцесса ислама». Так ее называет Элайджа Мухаммад. Поверь, лучше тебе не иметь дела с ее отцом.

Действительно, отец Белинды не был многословным, но стоило почувствовать на себе его суровый взгляд, как ты понимал: дело плохо. В любом случае, брат надолго запомнил эту девочку. Ему не сразу сказали, сколько ей лет на самом деле.

– Только десять?! – пришел в изумление брат.

– Да, – ответили ему, – мусульмане очень развитые, очень образованные.

В тот год, когда Мохаммед готовился к бою за титул чемпиона мира, Белинда уже немного подросла и решила разузнать побольше о брате. Начала читать о его боксерской карьере, проведенных поединках, выступлении на Олимпиаде. Тогда, накануне боя с Сонни Листоном, лицо брата было во всех новостях. Белинда слышала заявления Листона о «Нации ислама», на которые Мохаммед ответил: «Я надеру задницу этому парню». Думаю, слова брата произвели на нее впечатление. Девочка написала стихотворение, которое потом вручила Мохаммеду:

Я расскажу вам, что Кассиус Клей —

Самый прекрасный боксер наших дней.

Быстрый, выносливый, грозный на вид.

Дерзких соперников он победит.

Правой и левой отлично он бьет,

Бой напряженный умело ведет.

Буря оваций, люди кричат —

Вот наконец-то пришел его час.

Разве мы знали, когда шли на бой,

Что вдруг появится новый герой?!

На небосклоне спортивном всегда

Будет сиять эта суперзвезда!

Прочитав стихотворение, Мохаммед был поражен. «Ты правда написала это про меня? – спросил брат. – Мне очень нравится! Ты такая умная!» Потом он использовал эти строчки в интервью, их цитировали, но никто не догадывался, что стихотворение написала тринадцатилетняя девочка.

Как бы то ни было, брат не выпускал из виду Белинду и старался с ней видеться, когда бывал в Чикаго. После школы девочка стала работать в пекарне, и Мохаммед заходил туда, болтал, флиртовал. Белинда по-прежнему имела на все свое мнение.

Благодаря ей их отношения с Мохаммедом стали крепче. Девушка сразу поняла, что на самом деле Мохаммед – не экстраверт, а спокойный, тихий парень. Она помогла ему раскрыться как личность и в определенной степени сделала брата увереннее в себе. С ней Мохаммед мог быть собой. Белинда стала хорошей женой, привнесла много нового в жизнь брата и говорила, что он непобедим. В самые трудные минуты она повторяла: «Ты сможешь победить, ты станешь великим». Благодаря поддержке Белинды брат продолжал верить в себя, даже когда окружающие старались лишить его этой веры. И смог пережить тот сложнейший период в жизни. Говорят же, что за каждым великим мужчиной стоит великая женщина, и моему брату повезло ее встретить – пусть тогда она была еще совсем юной.

К сожалению, в материальном плане Белинда не получила вознаграждения за то, что Мохаммед стал чемпионом, ведь они поженились после того, как у него отобрали титул, а потом, когда титул брату вернули, их отношения уже разладились.

Так вот, в то время Мохаммеду предстояло обеспечивать жену, поэтому нужно было выбираться из финансовой ямы, в которую он проваливался все глубже. Во время развода брата с первой женой Луис Фаррахан – высокопоставленный член «Нации ислама» – позволил Мохаммеду пожить у него дома и позаботился о Сонджи, пока брат готовился к бою с Листоном. В этот раз Фаррахан оплатил медовый месяц Мохаммеда и Белинды – щедрый подарок, но больше никакой финансовой помощи брат от него не получил.

К тому времени Мохаммед провел 29 профессиональных боев, включая 9 титульных. После оплаты работы каждого члена его команды – от менеджера до уборщицы – у брата осталось два миллиона долларов, из которых нужно было еще заплатить налоги. Но менеджеры, десять белых мужчин из «Луисвиллской группы», за спиной Мохаммеда заключили сделку с правительством: они отдавали Штатам 90 % доходов Али, чтобы его не признавали банкротом. Такая схема называлась Законом Джо Луиса. В результате от заработанных двух миллионов у брата остались жалкие 10 %. Из них он еще должен был отдать около 200 тысяч долларов Сонджи, когда они разводились, и выплачивать 1200 долларов каждый месяц в качестве алиментов. Также нужно не забывать о расходах на судебные дела. Мохаммед заплатил невероятные для того времени 96 тысяч долларов юристам, которые представляли его интересы в тяжбах с самым непримиримым врагом – правительством США. Кроме того, ему, конечно, нужно было каким-то образом оплачивать текущие расходы. Неудивительно, что на это денег у Мохаммеда почти не осталось.

Однако даже тогда брат не терял чувства юмора. «И почему это люди так удивляются, когда видят, что у темнокожего боксера закончились деньги? – посмеиваясь, говорил брат. – Америка и та – банкрот. Правительство отменяет поездки за границу, чтобы сэкономить. А уж если большая, сильная Америка может быть банкротом, то чего удивляться, что банкротом стал и я – маленький темнокожий боксер?» Нужно быть особенным человеком, чтобы с юмором воспринимать сложившуюся ситуацию: карьеру брата, начавшуюся еще в юности, прервали на самом ее пике, когда заработки Мохаммеда могли быть огромными.

Однако брат не переставал тратить деньги, которых у него не было. В одном интервью Баду Коллинзу на общественно-политическом телешоу брат сказал, что очень хочет купить самолет. Он ведь постоянно летает по всей стране, постоянно куда-то едет, постоянно в дороге. После того, как Мохаммед отобрал пояс у Листона, на него посыпались предложения; он в буквальном смысле сходил с ума от постоянного сидения за рулем машины. Всем известно, что когда-то брат чуть не пропустил Олимпиаду из-за

В довершение всего, извлечь из Мохаммеда финансовую выгоду не чурались и люди из ближайшего окружения. Герберт получал треть всех доходов брата, а другую треть – «Нация ислама». Поэтому брату оставалось совсем немного. И удивительным образом все расходы оплачивались именно из оставшихся у Мохаммеда денег. А трат было много, уж поверьте мне. Тогдашних точных сумм не помню, но немного позже, в семидесятых, стандартный бюджет тренировочного лагеря составлял около 100 долларов, а часто – и того больше. Зарплата менеджеров была до смешного завышенной – любой благоразумный человек никогда не согласился бы с подобным положением дел. Но Мохаммеда все устраивало. Проблема в том, что в деловых вопросах брат выполнял буквально все, что просил Герберт. С первого же дня менеджер вцепился в Мохаммеда крепкой хваткой и относился к нему не столько как к другу, сколько как к товару. Близкие брата считали это настоящим безумием. Когда Герберта спрашивали, как так получается, что из шести миллионов брату достанется четыре, и он должен будет боксировать, а менеджер за один вечер получит два, смотря на поединок со стороны, Герберт отвечал: «Я же говорю, это часть контракта, Мохаммед его подписал. Можете сколько угодно повторять, что мне слишком много платят. Пусть об этом все говорят, но мы заключили такое соглашение». Несмотря на недовольство нашей семьи, Герберт даже не думал о том, чтобы перезаключить контракт на более справедливых условиях.

Честно говоря, я считаю, что менеджеры пользовались братом на протяжении всей его карьеры. Мохаммед был самым известным спортсменом в мире, но большую часть денег получал не он, а окружавшие его люди. Он боксировал, чтобы сделать богатыми других. Тогда брат вообще не очень-то разбирался в деньгах. Помню, Мохаммед боялся класть деньги в банк, думал – а вдруг банк разорится или его ограбят, и тогда он все потеряет. Поэтому прятал наличные по всему дому – ему казалось, так хранить деньги безопаснее. Еще Мохаммед считал, что набитый наличными чемодан – в котором, например, 50 тысяч долларов, ценнее, чем чек в 100 тысяч. Чек – ведь просто листок бумаги. Вот так тогда думал брат.

* * *

Когда ситуация с финансами стала совсем плачевной, менеджеры, наконец, нашли решение: они предложили брату ездить с выступлениями по колледжам. Он произносит речи – ему за это платят. В те времена такой тур по американским колледжам был прибыльным делом для попрощавшихся со спортом атлетов, а для брата, чья карьера была прервана на пике, выступления превратились в способ прокормить семью, необходимость перед лицом финансового краха.

Первые речи Мохаммеда получались просто чудовищными. Он много говорил о несправедливости войны во Вьетнаме – в кампусах тогда это, конечно, активно обсуждалось, поэтому принимали брата сначала хорошо: большинство ребят разделяли его чувства. Но кроме этого, Мохаммед любил повторять догмы ислама, которые не были близки студентам даже в наиболее либерально настроенных кампусах. Высказывался против марихуаны – можете себе представить, как это воспринимали в начале шестидесятых. Слова брата о религии вызывали отторжение у студентов, ведь среди них было огромное количество атеистов. А самую отрицательную реакцию слушателей вызывала критика межрасовых браков. Хоть предрассудки и продолжали существовать, таких пар было много, и студенты часто были к ним толерантнее, чем большая часть населения, а здесь чемпион по боксу заявлял, что такие отношения запрещает его религия.

Лучше всего я помню выступление брата в Беркли. Мохаммед говорил на какой-то площади. Зрителей было, наверное, несколько тысяч. И с самого первого слова брат ошарашил их, начав читать мораль: заявил, что гордится цветом своей кожи и внешностью, а еще не может поверить, что среди слушателей столько межрасовых пар. После этих слов многие просто встали и ушли. Не ожидавший такого Мохаммед взял паузу, сделав вид, что пьет воду, и еще больше народу покинуло площадь. Он снова начал рассказывать о догмах, закрепленных в Коране, произнес речь о том, почему «красные птички летают с красными, а синие птички – с синими»[6], и так оно и должно быть, и еще часть слушателей поднялась со своих мест.

Думаю, брат быстро понял, что такой стиль не работает. Конечно, студенты были счастливы видеть кумира вживую, но из-за подобных заявлений от него отворачивалось огромное количество людей. Я не говорю, что уходили все до одного – нет, большинство оставалось. Но ряды слушателей довольно заметно редели, и это разочаровывало брата, хоть он и продолжал обращаться к тем, кто остался. После того выступления спортивный журналист Роберт Липсайт попытался обсудить с Мохаммедом его нелицеприятные высказывания, но брат был убежден, что слушатели ушли вовсе не из-за того, что им не понравилась речь. Просто оратор – слишком яркий, а идея – слишком мощная, и аудитория не готова ее принять. Липсайт откровенно сказал брату, что, на самом деле, его слова о сегрегации и курении травки не добавляют ему популярности. Напомню, тогда кампания за гражданские права была в самом разгаре, и молодежь активно поддерживала интеграцию. По их мнению, Мохаммед был в корне неправ. Те его выступления людям не нравились.

Постепенно и сам Мохаммед понял, что первые его речи, в сущности, были провалом, но все равно виновным в этом себя не считал. Он не признавал, что выступал ужасно, повторял – слушатели просто не готовы воспринять его идеи, просто не могут справиться с силой его речей. Спорить с братом о принципах и убеждениях было бессмысленно, но вскоре Мохаммед понял, что необходимо выслушивать другие точки зрения. Теперь в конце выступлений он оставлял время для вопросов аудитории: студенты могли открыто высказать свое несогласие. Да, иногда из-за этого возникало напряжение, но дискуссии лишь отражали происходившее в мире в то время и давали брату возможность услышать противоположные мнения, о которых он вряд ли иначе задумался бы. К выступлениям Мохаммед, конечно, готовился. Ему

Поначалу брат испытывал огромные сложности, но постепенно приобрел уверенность, больше не читал по бумажке и начал говорить сам – это было для него намного проще и естественней. Почувствовав себя непринужденнее в выступлениях, он стал больше шутить. Мохаммед говорил, что черный – это красивый цвет, недоумевал, почему ангелов всегда изображают белыми, а дьяволов – черными, то есть продолжал рассуждать о расовой дискриминации, но теперь в таком стиле, что публика готова была слушать. За эти три года отлучения от бокса Мохаммед превратился в блестящего спикера, показывал на сцене «скольжение Али», травил анекдоты и избегал резких высказываний. Брат всегда был шоуменом, но благодаря тем выступлениям он, по-моему, стал увереннее и свободнее чувствовать себя на пресс-конференциях и в рекламных поездках.

* * *

Был и другой плюс: брат смог развивать поэтические таланты. Он нередко читал студентам собственные стихотворения, которые сочинял по дороге из одного колледжа в другой. Его даже приглашали преподавать поэзию в Оксфорд, но этого так и не произошло. Правда, в Гарварде он все-таки выступил, и после речи студенты встали, устроив овацию. Раньше со стихотворениями брату помогала Белинда, но потом он познакомился с поэтессой и известной активисткой Никки Джованни.

Тогда ее карьера только начиналась, и Никки много ездила по стране. Точнее, летала, что удобнее и быстрее. Белинда, знавшая о том, что брат пользовался успехом у женщин, с благодарностью чувствовала, что Джованни можно доверять. Было забавно, когда Белинда спрашивала Никки: «Как поездка?» И та отвечала: «Прекрасно!».

Они с братом не стремились стать близкими друзьями, да и путешествовали в любом случае по-разному. Мохаммед – на своем автобусе с личным водителем, а Никки – самолетом. Даже тогда брат все еще боялся летать. Не секрет, что он купил в армейском магазине парашют и сидел в нем во время полета через Атлантику на Олимпиаду в Рим. А после Игр Мохаммед должен был возвращаться в Луисвилл из Сан-Франциско на самолете, но не стал в него садиться. Брат попросил тренера, Джо Мартина, дать ему в долг немного денег, чтобы купить билет на поезд. Но тот отказал, и брат остался в Сан-Франциско. Мохаммеду сказали: садись в самолет или иди пешком. Упрямому брату ничего не оставалось, как продать свои часы, чтобы купить билет на поезд. Я рад, что он все-таки добрался домой.

Никки, в свою очередь, не собиралась вмешиваться в личную жизнь Мохаммеда, даже когда его отношения с Белиндой разладились: считала, что это не ее дело. Мохаммед не всегда сохранял верность жене, но с Никки его всегда связывали только добрые дружеские отношения. Общение с поэтессой шло брату на пользу: он – мусульманин, она – христианка, а брат часто рассуждал о положении женщин. Считал, что они обязаны подчиняться определенным правилам, тогда как Джованни не сомневалась: женщина должна быть независимой. Смысла дискутировать с братом не было, поэтому Никки просто говорила, что у нее нет мнения на этот счет. Каждый живет, как ему удобнее.

«Оценивать другую религию – не мое дело, – повторяла она брату. – Тебя, наверное, устраивает своя религия, а меня, к счастью, устраивает моя. Так что судить я не буду». Мохаммед, конечно, считал иначе и всегда был готов поспорить, но с Никки они никогда не ругались.

* * *

Пока борьба Мохаммеда с правительством США продолжалась, в 1968 году журналEsquireрешил написать о нем статью, сопроводив ее дерзкой иллюстрацией. Редакторы хотели поместить на обложку фотографию брата с символическим подтекстом и позвали его в фотостудию в Нью-Йорке. Мохаммед согласился и пошел туда один, без меня. Брат не сомневался, что его ждет обычная фотосессия, в каких он участвовал уже сотню раз. Спокойно пришел в студию и только там узнал от фотографа Карла Фишера, в чем состояла идея. Они хотели изобразить брата мучеником – человеком, которого распял истеблишмент. Фотограф сказал, что на обложке Мохаммед должен выглядеть как святой Себастьян – христианский мученик, умерший в 288 году во время расцвета Римской империи.

Идея была по меньшей мере смелой, и очень не понравилась духовному наставнику брата. Мохаммед почувствовал, что сначала ему нужно получить одобрение Элайджи Мухаммада, ведь святой Себастьян все-таки – христианский мученик, а не мусульманин. Брат позвонил Элайдже, чтобы тот обсудил замысел с Фишером и главным художником Джорджем Льюисом. Фотографы объяснили, зачем хотят создать такую обложку, и сказали, что это пойдет на пользу Мохаммеду, так как привлечет внимание общественности к поведению правительства США в отношении брата. Поначалу Элайджа сомневался, стоит ли пробовать, потому что очень переживал о репутации Мохаммеда. Конечно, ни в коем случае нельзя было делать что-либо, способное оскорбить мусульман. Но когда глава «Нации» понял, что речь идет об обложке популярного журнала, то есть огромное количество людей узнают о том, что отстаивает не только Мохаммед, но и он сам, Элайджа быстро согласился. Религия как-то сразу отошла на второй план. Перестала быть столь важна. «Нации ислама» необходима публичность, и Элайджа использовал известность брата для пропаганды своей философии.

Фотографы хотели, чтобы Мохаммед прислонился к кресту, а стрелы бы символизировали нападки правительства США за отказ отправиться на войну, которую боксер считал несправедливой. В этих стрелах как раз и была вся загвоздка. Несмотря на подготовку и все попытки Фишера, они оказались слишком тяжелыми и сваливались с тела брата. Мохаммеда попросили подождать, а фотограф решил попробовать поставить перекладину напротив креста и подвесить к ней рыболовные лески, чтобы они поддерживали стрелы. Съемки затягивались, Мохаммеду приходилось подолгу стоять в неудобной позе. Но он был профессионалом до мозга костей, и в конце концов все получилось. Сейчас бы не возникло таких трудностей – стрелы бы просто добавили на фотографию при помощи специальных компьютерных программ.

Ситуация Мохаммеда забавляла, он много шутил. Если брата окружали люди, которые хотели с ним общаться и принимали его философию, он сразу приходил в хорошее настроение. Мохаммед понимал, что снять все это непросто, и терпеливо ждал. Да и потом, брату нравился его звездный статус, и он редко отказывал журналистам. Я же всегда отходил на задний план. Мохаммед купался в лучах славы, а я тихонько стоял рядом.

Обычно фотографы любили работать с братом, и Фишер не стал исключением. Все ценили, что Мохаммед ведет себя дружелюбно. Как мы узнали потом, за несколько десятилетий Карл успел сфотографировать множество известных людей, и часто они капризничали и

Обложка получилась очень простой – только фотография, никаких рекламных слоганов: совсем не как сейчас. Здорово, что в то время такое было возможно. Это воздействовало на людей намного сильнее. Брат – не из тех, кто «покоряется пращам и стрелам яростной судьбы»[7]. Он хотел научить Америку – любой ценой.

Великое возвращение

К тому времени, как брату вернули боксерскую лицензию, бо́льшую часть денег Мохаммеда уже забрала «Нация ислама». Такое положение вещей особенно тревожило наших родителей – эта организация им никогда не нравилась: папа с мамой считали, что она использует Мохаммеда для достижения своих целей, да и философия Элайджи была им не близка. Отец нередко возмущался: «Черт подери, эти мусульмане обворовывают моего сына!» В такие минуты «Нацию» он просто ненавидел. Брат любил отца, но оставался преданным организации, которая так сильно повлияла на его жизнь. А я, конечно, следовал за Мохаммедом.

У «Нации», в свою очередь, были основания забирать деньги брата. Когда у Мохаммеда начались финансовые трудности после лишения титула, «Нация» по приказу почтенного Элайджи Мухаммада стала выплачивать брату высокую зарплату и дала ссуду в 100 тысяч долларов. Надо отдать Элайдже должное – какое-то время он заботился о Мохаммеде, но главным образом в те времена брату было на что жить благодаря помощи родителей жены. Они копили деньги, чтобы отправить Белинду в колледж, но благородно отдали их, когда дочь и ее муж оказались в трудном финансовом положении.

Мохаммед не отрицал, что должен вернуть «Нации» долг, но ни разу – даже в те дни, когда организация потребовала деньги назад – не задумался о том, что в прошлом она уже получила от него невероятные суммы. Члены «Нации» ждали, что брат вернет ссуду, как только его финансовое положение выправится, – отчасти из-за этого он рвался на ринг после более чем двухлетнего перерыва.

Вот тогда брат и навлек на себя гнев лидера «Нации». От новостей, что знаменитый член его организации собирается вернуться на ринг – ему, видите ли, нужны деньги, – Элайджа пришел в негодование. И с укором сказал брату: «Бог позаботился о тебе, пока ты не выходил на ринг, а теперь снова хочешь туда вернуться. Все кончится с тем, что с ринга тебя унесут на носилках». По его мнению, профессиональный бокс прославлял жестокость и отвлекал мужчин от служения Аллаху, ведь спорт мог полностью занять их мысли. Элайджа считал, что Мохаммед в первую очередь – министр «Нации» и обязан работать на ее благо. Они встретились и поговорили, а после этого Элайджа в газете «Мухаммад говорит» выступил с заявлением: он приостанавливает членство Али в «Нации ислама» на год. Более того, запрещает брату пользоваться новым именем. Конечно, Мохаммед официально поменял свою фамилию, но таково было правило «Нации» – пока брата не восстановят в организации, по крайней мере для них, он будет Кассиусом Клеем.

К этим событиям Герберт относился неоднозначно. С одной стороны, он, конечно, уважал отца и старался следовать его распоряжениям, но как менеджер неизменно стремился организовать для Мохаммеда бой. В случае если брат все-таки согласится служить, даже предлагал участвовать в выставочных поединках, чтобы не терять форму. Но в своем отказе пойти в армию Мохаммед был непоколебим.

Как бы то ни было, брат согласился с решением Элайджи приостановить его членство – и даже публично заявил, что совершил ошибку. «Думаю, он прав», – сказал мне брат. Не знаю, действительно ли Мохаммед так считал. Но он всеми силами пытался вернуть расположение «Нации», и Элайджа в конце концов принял его обратно. Брат приводил десятки новых последователей к Элайдже домой, в Чикаго, где лидер организации их приветствовал – редкая возможность для Мухаммада познакомиться с членами «Нации», ведь обычно он почти не выходил из дома.

На том этапе своей карьеры Мохаммед постоянно говорил о том, как велика заслуга Элайджи в его успехе. Порой выставлял Мухаммада чуть ли не ангелом, заявляя и дома, и на публике, что без духовного наставника был бы пустым местом. Говорил, что не обладает никаким особым талантом, едва смог окончить школу, а потом ему просто повезло на Олимпиаде. «Элайджа Мухаммад сделал меня храбрым, сделал меня сильным, готовым защищать свои убеждения и достоинство», – говорил брат. А Элайджа, в свою очередь, перед каждым боем напоминал Мохаммеду: «Брат, ты не можешь проиграть, потому что на твоей стороне Аллах. Другому парню Аллах не помогает». Вот таким образом он вдохновлял Мохаммеда на поединок. Но я сомневаюсь, что брат действительно ничего бы не добился, если бы не Элайджа. В любом случае тот конфликт по поводу возвращения Мохаммеда на профессиональный ринг стал чуть ли не единственным эпиздом, когда брат пошел против Элайджи, и это несколько ослабило их крепкую дружбу. Но ссора длилась недолго, и каждый смирился с мнением другого.

* * *

В середине семидесятых, когда Мохаммед не участвовал в боях уже больше трех лет, его желание вернуться на ринг стало просто невероятным. Герберт, его юрист Чонси Эскридж и я – все мы работали над тем, чтобы Мохаммед как можно быстрее возобновил активную карьеру, но он не был готов поступиться ради этого своими принципами. Однако тогда мы познакомились с очень полезным человеком – Джонатаном Шапиро – юристом по гражданским правам Фонда правовой защиты Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. Эта организация борется против расовой дискриминации правительства по отношению ко всем темнокожим гражданам, в том числе к темнокожим мусульманам. Шапиро работал в штате Миссисипи, а с Чонси был знаком, потому что они занимались похожими делами. Также Джонатан участвовал в деятельности Конференции христианских лидеров Юга – организации Мартина Лютера Кинга. В 1970 году, когда шло разбирательство по делу Мохаммеда, Чонси Эскридж связался с Шапиро, поскольку хотел получить поддержку Фонда правовой защиты: это бы повысило шансы брата на благоприятный исход. После консультации с другими юристами организации Шапиро согласился.

В тот момент дело Мохаммеда уже было проиграно в апелляционном суде. Шапиро предстояло подать прошение в Верховный суд США.

На самом деле, из-за отказа Мохаммеда идти в армию все штаты отозвали его лицензию. Но команда брата нашла лазейку. В свете новых

Кроме этого, разбирательство по делу Мохаммеда о призыве в армию в очередной раз подняло проблему дискриминации. Все призывные комиссии состояли почти полностью из белых: темнокожих из них систематически исключали. Юристы Мохаммеда считали, что это – явное нарушение прав, и представители других рас тоже должны быть представлены в комиссии – так же, как в суде присяжных. Но здесь юристам, к сожалению, выиграть не удалось.

Положение брата оказалось совсем сложным. Он стал не только громоотводом для расовой и религиозной дискриминации, но и выступал против войны, – а все те, кто ее поддерживал, ополчились на Мохаммеда. Огромное количество американских солдат были темнокожими, и суд боялся, что разрешение одному члену «Нации ислама» отказаться от службы создаст прецедент, который позволит каждому из организации – или вообще любому темнокожему мусульманину – сделать то же самое, а это приведет к подрыву основ законодательства и скомкает весь ход призывной кампании и войны. Разумеется, судьи опасались принимать решение, которое может привести к таким масштабным последствиям. Однако трудно отрицать, что Министерство юстиции и призывная комиссия действовали незаконно, когда отказывали брату в праве уклониться от службы – ведь они рассматривали не религиозные, а политические причины.

Это было веским доказательством стороны защиты. Перед судом стояла дилемма, которую в конце концов разрешили в пользу брата, отменив приговор, но основания для этого сформулировали очень аккуратно, чтобы они не имели прецедентной силы. Таким образом, остальные темнокожие мусульмане в Америке не могли отказаться от призыва, ссылаясь на дело Али. В ходе разбирательства были подняты многие важные вопросы, но правовое положение темнокожих в Штатах в сущности не изменилось.

После отказа брата идти служить все считали, что теперь он вряд ли когда-нибудь вообще выйдет на ринг, а рано или поздно Мохаммеда посадят. Я же был уверен в обратном. Чувствовал, что это новый шаг в карьере брата, которая теперь будет развиваться быстрее, а Мохаммед станет еще более знаменитым и будет зарабатывать еще больше. Мы с братом вверили свою судьбу Элайдже и Аллаху, выбросив из головы все сомнения.

В июне 1971 года единогласным решением присяжных приговор отменили. Тогда Мохаммед начал готовиться к своему первому бою после перерыва: поединок должен был пройти в штате Джорджия. Звучит, наверное, странно, ведь Джорджия – южный штат, где расизм процветал. Но разгадка проста: в Джорджии не было Боксерской комиссии. Поэтому организовать бой в этом смысле было не так уж несложно. Однако за само право провести поединок нам пришлось бороться. Преодолеть целый ряд препятствий.

* * *

Перед каждым боем до отзыва лицензии я много времени проводил на тренировках брата и могу сказать со всей уверенностью, что обычно он был в хорошем настроении и излучал уверенность в своих силах. Но перед поединком с Джерри Куорри – первым боем брата после возвращения лицензии – Мохаммед волновался. Нужно было хорошенько поработать в зале, чтобы вернуться в боевую форму, ведь брат прекрасно понимал: стоит допустить ошибку на ринге, как его тут же спишут со счетов, назвав сдувшимся чемпионом.

В тренировках он был очень хорош. Я много с ним работал, мы регулярно спарринговали, постепенно наращивая темп. Брат, казалось, еще никогда не подходил к поединку в такой хорошей форме, но уверенности в себе ему недоставало: из-за волнения – ведь столь многое поставлено на карту – Мохаммеду не удавалось показывать свой максимум. Брат знал: если он проиграет, все будет кончено. За годы отлучения от бокса Мохаммед потерял миллионы долларов и почти весь свой авторитет. Теперь появилась возможность снова выйти на ринг, но брат понимал – его соперник быстр, хитер и может одержать победу. Обычно Мохаммеда, находящегося на пике формы, не волновал статус противника, но от того боя зависело столь многое, что переживания, конечно, были, и события вокруг его возвращения на ринг только все осложняли.

Стоило нам с братом выйти на улицу, как мы привлекали внимание – и атмосфера тех времен гарантировала, что отношение к нам будет негативным. Бой с Джерри Куорри должен был пройти в Атланте, и Мохаммед во время подготовки к нему столкнулся с серьезным противодействием в лице ку-клукс-клана, члены которого обещали перейти к активным действиям. Да и другие группы, безнаказанно пропагандирующие расовую ненависть, заявляли во всеуслышание, что бой на их территории не состоится, и выкрикивали не только предостережения, но и откровенные угрозы. Собрания и митинги они проводили на Стоун-маунтин – высокой горе, давшей название городу рядом с Атлантой, и запугали такое количество людей, что мы едва смогли найти ринг для поединка. Друзья даже посоветовали Мохаммеду носить пуленепробиваемый жилет. Брат ответил, что его спасет вера. «Я никогда не перестану бороться за то, во что верю, – сказал он мне. – Меня защитит Аллах».

Если не считать запугивания, вряд ли существовал город, больше подходивший для возвращения брата. Атланта была преимущественно черной, и казалось, что здесь даже Кинг-Конг не сможет победить Мохаммеда. Мы чувствовали поддержку жителей города, а незнакомые люди толпами приходили к тому, кто уже успел стать культовой фигурой для мусульман США. Настрою брата по-прежнему мешали проблемы с ку-клус-кланом, но в этой суматохе мы делали все возможное, чтобы оградить Мохаммеда от потоков негатива и ненависти со стороны белых расистов. Наше окружение с нетерпением ждало предстоящего боя. Мы создали вокруг брата барьер, чтобы он не отвлекался на посторонние вещи, и через несколько недель уже сходили с ума от желания выйти побыстрее на ринг и надрать задницу сопернику. У меня ведь были и свои причины предвкушать тот вечер. Я бился на разогреве.

О характере брата говорит один случай, который я помню до сих пор. За пару дней до поединка проходило взвешивание перед полным залом, и оказалось, что среди зрителей был наш старый сосед из Луисвилла, Ларри Монтгомерри – он вместе со своим братом хотел подойти и предложить помощь. Мохаммед, как всегда, был громогласным и дерзким, и Ларри никак не мог привлечь его внимание. Наконец он просто проорал «Джи-Джи!» –

«А сейчас все – тихо, где-то тут есть мой знакомый! – крикнул брат, посмотрел по сторонам и сразу узнал Ларри. – Смотрите, это мой сосед Лоуренс Монтгомерри, из Луисвилла, штат Кентукки, – громко объявил Мохаммед. – Он живет на Гранд-авеню 3300, а я жил на 3302. Это один из наших лучших друзей, и я сидел с его детьми, когда они были маленькими». Действительно, мы с Мохаммедом часто присматривали за ребятишками нашего соседа. Вот таким был мой брат – он хотел, чтобы людям оказывалось внимание. Даже покинув родной город, Мохаммед никогда не забывал своих знакомых.

И все же участия брата требовали более важные дела. Тогда религиозное чувство было в нас очень сильно, и мы верили, что Аллах и «Нация ислама» благословят Мохаммеда и помогут вернуть титул, несмотря на невероятное давление. Мы с братом убеждали себя, что проиграть он просто не может.

Я уже говорил, что стал профессионалом в тот вечер, когда Мохаммед в первый раз бился с Листоном – в 1964 году. После этого я провел только два поединка, а потом у брата отобрали лицензию. Тогда мой интерес к боксу поубавился. Из-за действий правительства я даже немного начал презирать этот спорт, да и тот соревновательный азарт, который я получал, когда бился рядом с братом, исчез. Потом лицензию Мохаммеду вернули – к тому времени я не проводил профессиональных боев уже пять лет, а сейчас выходил на ринг, как будто этого перерыва и не было. Ко мне вернулись старые ощущения, тот запал. В тренировочном лагере, где проходила подготовка к поединку, энергия просто била ключом. Мы действительно ждали боя с нетерпением, готовые с сокрушительной силой обрушиться на наших соперников. Я вышел на ринг и победил. А потом сгорал от нетерпения – так хотелось увидеть возвращение брата и за него поболеть.

И я был не одинок. Многие темнокожие звезды пришли посмотреть на первый бой Мохаммеда после долгого перерыва – от Сидни Пуатье и Дайаны Росс до преподобного Джесси Джексона. Брату писали письма и звонили, говорили слова поддержки, просили быть осторожнее или доказать, что его дух не сломлен. Перед боем мы обнаружили, что за Мохаммеда теперь болеют многие белые. Что-то новенькое: ведь брат привык быть для них лишь болтуном и любителем похвастаться, которого все хотят увидеть поверженным. А сейчас его поддерживали. Уже неплохо. И всего-то пришлось пожертвовать миллионами долларов и тремя лучшими годами карьеры.

В день боя моего соперника Тома Коэна вдруг заменили на багамца «Урагана» Гранта. Может, его и прозвали «Ураганом», но в тот вечер сокрушительная сила исходила от меня: я был настолько хорош, что почти сразу заставил Гранта уйти в глухую оборону. Первый раунд он выдержал, немного поатаковал во втором, и через шесть минут мы коснулись перчатками в знак уважения. Но в самом начале третьего раунда мне удалась отличная комбинация, Грант упал, и стоило ему встать, как я довел дело до конца. В день возвращения брата я просто не мог проиграть.

Куорри же был сильным и заряженным на борьбу, но оказать серьезное сопротивление брату не смог. Мохаммед действовал быстро, раздавал тяжелые удары правой, за которыми следовали фирменные джебы, мастерски уворачивался от попыток Куорри контратаковать, словно не замечая их. Брат стал тяжелее и немного потерял в выносливости, но ему удалось нанести дюжину ударов, на которые Куорри не смог ответить. В конце концов, бой остановили в третьем раунде, хотя Куорри, возможно, предпочел бы завершить все и раньше.

Однако на этом события вечера не закончились. Сразу после поединка Белинда получила анонимный звонок: «Раз Мохаммед Али выиграл, ты проиграла, – грубо сказали на той стороне провода. – Бомба взорвется в полночь». Угроза оказалась фальшивой – ничего не произошло, но такие звонки явно были лишними.

К счастью, никто не пытался похитить членов семьи Мохаммеда. А ведь вполне могли найтись такие сумасшедшие. Мало кто знает, что к подобному повороту событий брат был готов: например, в лагере Дир-Лейк под большим столом на кухне был скрытый люк, ведущий в маленькую потайную комнату. К тому времени у Мохаммеда было трое детей – Мариюм, которую называли Мэй-Мэй, родившаяся в 1968 году, и близняшки Джамила и Рашида, старше ее без малого на год. Почти никто не знает, что у Мохаммеда и его жены был еще один ребенок – сын, который родился раньше срока и прожил всего три часа. Поэтому, растя близняшек, родители педантично следовали советам врачей. Потеря сына, конечно, стала тяжелым ударом для Мохаммеда и Белинды. И к любым угрозам, пусть они и оказывались ненастоящими, нельзя было относиться легкомысленно. В любом случае все обошлось.

* * *

Через сорок дней, 7 декабря 1970 года, на аренеMadison Square GardenМохаммед расправился с Оскаром Бонавеной техническим нокаутом в финальном раунде. Я в тот же вечер довел свою серию до семи побед при нуле поражений. В январе Мохаммед перевез семью в городок Черри-Хилл, штат Нью-Джерси. Он вдруг захотел биться с Джо Фрейзером, который тогда был чемпионом мира. За бой под такой вывеской можно было получить огромные деньги. Обоим боксерам гарантировали по 2,5 миллиона долларов – фантастическая сумма по тем временам. Герберта заваливали предложениями со всего мира – из Европы, Японии, Техаса, Нью-Йорка. Главные телевизионные компании были готовы заплатить 2 миллиона за съемки поединка. Такие предложения Мохаммеду понравились, однако Герберт считал, что можно заработать и больше. Какое-то время он изучал различные варианты. А вскоре позвонил снова и сообщил, что есть одно прекрасное предложение в 5 миллионов, которые будут разделены поровну между Али и Фрейзером. Мохаммед, не сомневаясь ни минуты, сказал Герберту: «Соглашайся на два с половиной». Но брат не догадывался, что из всей этой суммы ему перепадут только жалкие 16 % (400 тысяч долларов). Герберту показалось, что сейчас самое время объяснить брату, как распределяется прибыль. Он подробно рассказал, что гигантская часть денег окажется в карманах федерального правительства и штата Нью-Йорк. Потом, разумеется, гонорар ему, Герберту, – об этом менеджер никогда не забывал, – и траты на тренировки. Поэтому от огромной суммы останется немного. Вообще-то это был грабеж средь бела дня. Но Мохаммед, как всегда, спокойно согласился. Нужно сказать, что несколькими годами ранее брат нанял белого менеджера – Джина Килроя. Однако всеми переговорами по поводу боев и контрактов по-прежнему руководил Герберт, чье мнение почти всегда было решающим.

Благоразумный Анджело вообще выступал против поединка. Ему казалось, что брат пока не

Но Анджело было трудно спорить с Мохаммедом. Несмотря на трехлетнюю паузу в карьере, брат по-прежнему оставался особенным спортсменом. Он был настолько высококлассным боксером и так сильно хотел провести этот бой, что помешать ему не мог никто. Мохаммед поддерживал невероятный тренировочный ритм, чтобы выйти на пик формы, – и это говорю я, человек, который работал с ним почти каждый день. Но Анджело чувствовал, что брат еще далек от своих лучших кондиций. С Куорри он провел короткий бой, а гораздо более длинный и тяжелый поединок с Бонавеной посеял сомнения в душе тренера. Хоть Мохаммед и выиграл техническим нокаутом, Бонавена сумел продержаться до 15-го раунда, а ведь Фрейзер – несравнимо более сложный соперник.

С Анджело была согласна и Белинда: она считала, что в этом бою Мохаммед проиграет. Еще больше ее тревожила чрезмерная уверенность мужа в своих силах, вызванная ажиотажем вокруг его персоны. Из-за чего Мохаммед менее серьезно подходил к подготовке. «Слушай, ты же не тренируешься, – говорила ему Белинда. – Не бегаешь. Не пытайся убедить себя, что выиграешь. Этот парень хочет победить больше, чем ты. Если не сосредоточишься на подготовке, проиграешь. Хотя, может, это и к лучшему – хотя бы научишься не расслабляться раньше времени». После этих слов Мохаммед сделал то, чего, по-моему, не делал никогда – кинулся на жену с кулаками. Не всерьез, конечно, а так, чтобы показать – она неправа, он в отличной форме.

Белинда инстинктивно увернулась от удара и завопила: «Ты совсем с ума сошел?!» Она поняла, что шансов вразумить мужа нет никаких, и больше не заводила разговоров о поединке с Фрейзером. Словно забыла о предстоящем бое и перестала давать Мохаммеду советы. Это был важный и грустный момент в их отношениях. Точка невозврата.

Несмотря на то что перед боем о соперничестве Али и Фрейзера очень много писали, поверьте, брату на самом деле Джо нравился. Он считал его великолепным боксером, истинным воином. Фрейзер отлично двигался и постоянно наступал, словно пес, рвущийся с привязи. Брат отдавал себе отчет в том, что Джо – настоящий мастер. И видел, как Фрейзер разделал под орех Джимми Эллиса – чемпиона в тяжелом весе, воспитанника Анджело, пока брат был отлучен от спорта. У Джимми были отличные удары с правой, но Джо не обращал на них внимания. Думаю, сейчас Мохаммед признал бы, что действительно тогда еще не вышел на пик формы, хотя и провел после возвращения уже два боя. В этом плане любому боксеру, как и любому спортсмену, тяжело: нам важно культивировать свое эго, оно мотивирует нас на свершения. Мохаммед действительно думал о себе слишком много, но он все же был олимпийским чемпионом и бывшим чемпионом мира, который возвращался на ринг. Да и зачем вообще выходить на бой с Фрейзером, если ты не считаешь себя лучшим?

Тот грандиозный поединок проходил 8 марта 1971 года. Новость о бое вызвала небывалый ажиотаж во всем мире, равных которому в спортивной истории не было. Говорят, та схватка принесла 25 миллионов долларов и 1 352 851 доллар от продажи билетов – рекорд для соревнований, которые проходили вMadison Square Garden.Говорили, что места у самого ринга стоили чуть ли не 150 долларов – с учетом инфляции сейчас это равно примерно тысяче. Сумасшедшие ожидания начали оправдываться еще до выхода боксеров на ринг. А по информацииWall Street Journal, всего бой принес 40 миллионов долларов.

Однако Мохаммед, несмотря на ажиотаж, готовился к этому бою, как к любому другому. Нередко еще за несколько часов до поединка в номере Мохаммеда в отеле находились знакомые, и в тот день народу там было даже больше, чем обычно. Помню, за три часа до боя, когда мы сходили с ума от напряжения, брат, «Волшебник», будто бы не волнуясь, развлекал фокусами сына Анджело, Джимми, дочь Терри и еще нескольких детишек. Он возился с ребятней целый час. Точно так же он вел себя перед каждым поединком – ничего не изменилось. Это помогало брату успокоиться и снять напряжение. У него был любимый трюк – подойти к углу и встать на одну ногу, чтобы казалось, будто он левитирует. В тот раз этот фокус понравился детям еще больше, чем обычно.

Однако я знал, что эта уверенность – показная, что на самом деле брат очень нервничает. От волнения его тошнило перед каждым боем. Он бежал в ванную, потому что тошнота переходила в сухую рвоту, как бывает у боксеров. Больше мандраж перед поединком с Фрейзером никак не проявлялся. Но я уверен, что Мохаммед волновался, просто великолепно это скрывал. Часто перед боем он уплетал конфеты, хотя знал, что заработает несварение. Обычно брат рвался на ринг.

Наконец в раздевалке собралась вся команда. Брат любил, чтобы перед поединком его окружали самые близкие члены лагеря – Анджело, Джин Килрой, Ховард Бингхэм, Герберт Мухаммад, Янгблад, Бандини, телохранитель Пэт Паттерсон и я, конечно. Часто приходили звезды, которые хотели поприветствовать брата до боя; другие же заглядывали в раздевалку после окончания поединка.

В остальном ритуал всегда был одним и тем же. Бандини помогал Мохаммеду обматывать руки боксерскими бинтами и надевать перчатки. Брат обнимал Анджело, а потом в раздевалке на несколько минут все стихало. В такие мгновения Мохаммед полностью уходил в себя. Какое-то время сидел погруженный в собственный мир. Все замолкали, и никто не должен был смотреть на брата.

Для Мохаммеда такие минуты перед боем казались самыми волнительными. Ведь когда выходишь на ринг, все мысли, все советы отходят на второй план. В тот момент, когда соперник бросится вперед как дикий зверь, пытаясь оторвать тебе голову, рядом уже не будет никого – ни тренера, ни кого-то другого. Тогда ты просто должен показать все мастерство, все, наработанное на тренировках. А те мгновения перед поединком? Страх может поглотить тебя, если не будешь сопротивляться. Мохаммед это знал, он был стопроцентным профессионалом, который отлично понимает и умеет контролировать волнение, мандраж. В такие минуты перед боем теряют свое значение все дерзкие фразы и вызывающее поведение при продвижении боя. Когда пора было идти на ринг, брат лишь просил своих товарищей немного подбодрить его криками.

Я бился на разогреве в своем пятом – и последнем – поединке. Дэнни Макэлиндер (14-1-2)

Наконец мы с Мохаммедом пошли к рингу.Madison Square Gardenбыл забит до отказа – посмотреть на бой собралось 20 455 ярых фанатов, но даже это не шло ни в какое сравнение с количеством зрителей у телеэкранов по всему миру. Брат думал, их было миллионов десять, но недавно я слышал, что цифра в итоге достигла 300 миллионов – это больше, чем население США. Когда страсти накалились до предела, один болельщик умер от сердечного приступа. В это просто невозможно поверить.

С самого начала Мохаммед боксировал так, будто ему нужно что-то доказать. Может, в этом и была проблема – он не танцевал, как в поединке против Листона, а стоял на жестких ногах и обрушивал удары на Фрейзера, который уклонялся, слегка приседая и нагибаясь, и все время пытался выбросить свой мощнейший левый хук. В первых раундах брат предпринял несколько удачных попыток, но Джо тоже часто прорывал оборону и к шестому раунду не был измотан. Самым жестким раундом, наверное, стал девятый, в котором боксеры наносили друг другу сокрушительные удары. Если бы брату удалось поддерживать темп, заданный в девятом и десятом раундах, он бы победил. Но Мохаммед неимоверно устал – это могут понять только боксеры, и в 11-м раунде ему вновь пришлось уйти в оборону. Теперь брат снова танцевал, но Фрейзер старался наносить удары в корпус и в голову с близкого расстояния, такие яростные, что я, даже стоя рядом с рингом, чувствовал их мощь. Удары в голову, разумеется, причиняют боль, но не мешают продолжать поединок. А вот удары в корпус невероятно изматывают.

К 14-му раунду оба были совершенно измучены. Я надеялся, что энергия раньше закончится у Джо: он ведь постоянно бросал свой левый хук с невероятной силой, и нужно только немного подождать и поймать момент, чтобы одним настоящим ударом уложить его на ринг. Вместо этого, к моему удивлению, произошло обратное.

В 15-м раунде брата отправили в нокдаун. Фрейзер нанес идеальный хук, мощнейший, когда брат бросил апперкот, и голова Мохаммеда мотнулась в сторону, он упал. Каким-то образом брат смог вскочить почти сразу – встал на ноги, прежде чем рефери досчитал до четырех. Но этого было достаточно. После тяжелейшего 15-го раунда прозвенел звонок, и заклятому врагу Мохаммеда присудили победу. Так Фрейзер остался обладателем заветного титула. Он прервал беспроигрышную серию Мохаммеда, к тому времени насчитывавшую 31 бой, из которых 25 были выиграны нокаутом.

После поединка брат поспешил в раздевалку, не намеренный общаться с журналистами. Но казалось, настроение у него неплохое. Конечно, он расстроился, ведь это было первое в его профессиональной карьере поражение, однако Мохаммед не выглядел шокированным или даже удивленным. Жутковатый отек на его правой щеке скоро прошел. Проведя полчаса в раздевалке, брат вышел к прессе.

«Поражение не входило в мои планы, – сказал он журналистам. – Но раз уж я проиграл, то должен извлечь из этого максимум пользы, как человек, заключенный в тюрьму на 99 лет, вынужден создавать там свой собственный мир». Мохаммед верил, что по очкам выиграл он, и предложил журналистам оценить повреждения на лице у него и у Фрейзера, но в целом с честью принял поражение. «Знаете, обычно проигрывали мои соперники, а сейчас проиграл я, – заявил он. – И теперь я могу понять, что чувствуют другие. Иногда тебя просто опьяняет сознание собственного величия и ощущение, что ты непобедим. И в такие моменты становишься уязвимым».

Каких бы успокаивающих слов брат ни говорил, когда он понял, что сам стал виновником поражения, то очень расстроился. «Я был неправ, – сказал Мохаммед своим родным. – Недостаточно работал. Больше такого не произойдет». Проигрыш оставил на нем неизгладимый след – он так возненавидел Джо Фрейзера, что в какой-то момент Белинде даже пришлось спать отдельно, потому что Мохаммед во сне лупил подушку двойкой, словно реального соперника. Поражение преследовало его неотступно, не выходило из головы. Брат то и дело вспоминал о том бое с разочарованием и презрением к сопернику.

Сложное было время. Но часто именно в такие дни и рождаются великие вещи, и я могу с уверенностью сказать, что, не проиграй тогда брат Фрейзеру, он бы не стал столь выдающимся боксером. С этим можно спорить, но в лагере Мохаммеда чувствовали, что в какой-то степени это необходимая прелюдия, расставившая многое по своим местам. Мне понравились слова Анджело сразу после боя. «Я одно могу сказать, – заявил он репортерам, как только брат ушел, – Мохаммед снова станет чемпионом мира».

Бросая вызов Али

Я часто приезжал к брату, когда он обустраивался в своем загородном доме в тосканском стиле в элитном пригороде Черри-Хилла. До этого Мохаммед где-то полгода жил в Филадельфии. На Восточном побережье у брата были дела – каждую неделю его ждали две поездки в Нью-Йорк, поэтому он и уехал из «Города ветров» – Чикаго. Мохаммед по-прежнему боялся летать. Но такой напряженный график разъездов был связан не только с выступлениями в колледжах. Кроме лекций, в годы отсутствия на ринге брат зарабатывал, участвуя в бесконечных телевизионных шоу. Может, таких денег, как профессиональный бокс, это и не приносило, но тем не менее у него появилась возможность купить дом, который казался просто верхом роскоши по сравнению с нашей лачугой в Луисвилле. Это был одноэтажный домик 1965 года постройки по адресу Уайдинг-Драйв, 1121 на участке в 6000 квадратных метров. Десять лет назад этого зеленого пригорода еще даже не существовало – теперь же он превратился в процветающий район. Для Мохаммеда переезд, конечно, означал новые знакомства. Доброжелательность одних людей была искренней. Поведение других – куда более подозрительным.

Но познакомиться с братом любому было легко. Хватило нескольких дней, чтобы в Черри-Хилл узнали, что их соседом стал великий Мохаммед Али; новость разнеслась быстро, да и сам брат этому способствовал, принимая гостей с распростертыми объятиями. И хотя он нанял дворецкого, чаще сам открывал незнакомцам дверь. И, конечно, Мохаммед всегда был рад дать автограф какому-нибудь юному фанату или сфотографироваться. Я никогда не видел, чтобы он кому-нибудь отказал. Часто можно было заметить, как Мохаммед стоит на крыльце, болтая с совершенно незнакомыми людьми. А если вам повезло, и у брата не было дел, он мог пригласить вас зайти. Через несколько секунд вы уже сидели в кресле в гостиной бывшего

Но поболтать, конечно, заходили не только туристы и болельщики. Когда Бернард и Ховард Поллаки – торговцы норкой, занимавшиеся боксерским менеджментом, пригласили Мохаммеда к себе, он сразу согласился. Братья были родом из Рединга, небольшого городка в Пенсильвании, а Берни неизменно наблюдал за боями Мохаммеда из первого ряда, громче всех поддерживая Али. Кроме того, Поллак был менеджером нескольких менее известных боксеров, и некоторые тренировались на его базе, недавно построенной на ближайшей ферме вместе с рингом под открытым небом. Один из бойцов Поллака, Эрни Террелл, сражался с братом за титул чемпиона мира в 1967 году и проиграл единогласным решением судей после 15 раундов. Так Поллак познакомился с братом, а Мохаммеду сразу понравился его центр – намного более просторный, чем закрытые помещения, где обычно проходили тренировки.

Тогда, в начале семидесятых, для подготовки к боям боксеры часто уезжали в тренировочные лагеря куда-нибудь далеко в горы. Как считалось, горный воздух способствует умиротворению, чистая вода и свежая еда идут на пользу организму, а уединение позволяет сосредоточиться на подготовке, ни на что не отвлекаясь. Мохаммед верил, что в горах есть какая-то сила. Какая-то мистика и магия. Перед первым боем с Фрейзером Мохаммед тренировался под открытым небом у Берни. Но важнее, что в те дни он занялся строительством собственного лагеря в горах, куда в будущем будут приезжать многие боксеры. А еще там произойдет одна из самых странных встреч в его жизни.

* * *

Через шесть дней после победы над Зорой Фолли, 28 марта 1967 года у брата состоялась интересная, если не сказать странная, встреча в Нью-Йорке с несколько высокомерным человеком по имени Джордж Диллман[8]. Сам лично я тоже при ней присутствовал. Этот коренастый, совсем невысокий и очень общительный человек вышел из обедневшей семьи, немного разбирался в боксе, но почти все свое внимание посвящал изучению восточных единоборств, о которых тогда мало знали.

Первая встреча брата с Диллманом произошла случайно. Мохаммеда пригласили на банкет в отелеNew Yorkerрядом сMadison Square Garden. На благотворительной вечеринке было много богатых любителей сорить деньгами и спортивных звезд того времени. Например, чемпионы из мира тенниса, гольфа и бейсбола. Можно сказать, что Мохаммед представлял мир бокса, а Диллман – восточных единоборств. Так получилось, что они сидели рядом. Диллман совсем не выглядел грозно – такой мужичок в очках, маленького роста, – но скромным и стеснительным точно не был, хотя и до шоумена не дотягивал. Стоило ему заговорить с братом, как стало ясно – уверенности в себе у него хоть отбавляй.

«Знаешь, – обратился Диллман к Мохаммеду, – думаю, нам стоит начать тренироваться вместе». Такие предложения брату поступали постоянно – десятки людей хотели заниматься спортом рядом с ним, вести совместный бизнес или каким-то другим способом связать свое имя с Величайшим. Но Диллман настаивал, заявляя, что им вместе нужно бить по грушам, бегать по улицам и все такое. Мохаммед – самый известный спортсмен на мероприятии – спросил, с чего вдруг ему должна приглянуться идея тренироваться с этим коротышкой. Ведь в конце концов он – чемпион мира в тяжелом весе. Естественно, брат не понимал, почему Диллман так настаивает, и вовсе не горел желанием заполучить в свой лагерь еще одного тренера – там и так хватало советчиков.

В те времена о восточных единоборствах на Западе мало кто знал. Только через шесть лет на экранах появится голливудский боевик «Выход дракона» и начнется бум кунг-фу – все захотят драться как Брюс Ли. Карате и кунг-фу все же освещались, однако именно бокс считался самым жестким видом боевых искусств, и боксеры – самыми грозными бойцами. В 1967 году среднестатистический американец вряд ли узнал бы какую-нибудь звезду восточных единоборств, тогда как брата знали все.

Раньше Мохаммед и Диллман не встречались. Джорджа пригласили на вечеринку как звезду восточных единоборств, но в те дни никаких смешанных турниров одновременно по разным видам боевых искусств не проводилось, поэтому о талантах Диллмана мало кто знал. Но он все равно настаивал: заявлял, что научит Мохаммеда некоторым приемам, которые брат сможет интегрировать в свою технику. Якобы это позволит ему действовать эффективнее, острее и стать еще более высококлассным боксером. По всей видимости, Диллман был твердо уверен – брату пойдет на пользу работа с ним. Он утверждал, что обладает мистической магией, но брат не понял, в чем именно это заключается, и интереса не проявил.

Потом Диллман почтительно отозвался о мастерстве брата. Признал, что на ринге Мохаммед бы его победил:

– Ты бы обыграл меня, не сомневаюсь, – сказал он за ужином. – Но, думаю, я бы заставил тебя попотеть». И тут Диллман без намека на скромность заявил, что вне спортивной арены у брата бы не было шансов. «Если бы мы сейчас отошли в сторону, – хвастливо заметил он, – и дрались бы руками и ногами, без перчаток, я бы тебя уделал. Плевать, что ты чемпион. Я бы так тебя отметелил, что ты забыл бы свое собственное имя!

Услышать такое Мохаммед, конечно, не ожидал.

– Думаешь? – спросил он, все еще уверенный, что Диллман шутит.

– Да я в этом уверен! – ухмыльнулся Диллман. – Пойдем проверим?

Обычно брат всегда соглашался на шуточные спарринги, но тут его одолели сомнения.

– Нет, дай мне подумать, – сказал Мохаммед. Он все еще не больно-то верил этому коротышке, но брату стало по меньшей мере любопытно, насколько действия Диллмана могли подтвердить его слова.

Диллман все никак не мог успокоиться, теперь утверждая, что поможет чемпиону сделать удар более резким. Что обучит его бэкфисту – удару, по его мнению, более быстрому, чем классический боксерский джеб. Даже в те времена представители других боевых искусств ходили в боксерские залы, чтоб улучшить скорость удара. У Мохаммеда были самые быстрые кулаки из всех тяжеловесов, а тут какой-то человек заявлял, что скорость можно еще увеличить. «Или этот парень сумасшедший, – подумал я, – или хвастун… или действительно знает, о чем говорит».

Мохаммед же не мог сразу принять решение. В конце концов, просто взял у Диллмана визитку. Когда мероприятие закончилось, все неторопливо вышли наружу. Неудивительно, что присутствие Али привлекало внимание прессы – репортеры толпились вокруг и снимали нас. Диллман ушел ни с чем.

В то время брат все еще жил в Майами, штат Флорида, и был вовлечен в разбирательства по поводу уклонения от службы в армии. Через две недели после мероприятия Мохаммеда арестовали за отказ служить, и

* * *

В начале семидесятых в центре города, на 5-й улице, Диллман открыл собственный тренировочный комплекс для занятий восточными единоборствами. Потом я узнал, что он хвастался на каждом углу, будто бросил вызов великому Мохаммеду Али – хвастался и своей, теперь уже бывшей, жене Ким, и своим ученикам, и многим другим. «Не поверишь, – заявлял Джордж, – но я сказал Али, что надеру ему задницу!» Что ж, каждый имеет право немного поднять себя в глазах других.

Однако вторая встреча брата и этого хвастуна произошла неожиданно. Напротив базы Диллмана был милый ресторанчик, который сейчас уже закрылся. Джордж изредка туда заходил. Как-то раз приехавший в город Мохаммед и Берни решили перекусить, прежде чем приступить к обсуждению деловых вопросов. Зашли в ресторанчик и увидели Диллмана, сидевшего спиной к двери.

– Не поворачивайся, – прошептала тому жена, – у тебя за спиной стоит Мохаммед Али!

– Ага, конечно! – сказал Диллман и повернулся: перед ним стоял брат с другом. Он будто слышал его бахвальство и теперь пришел проверить, способен ли Джордж подтвердить действиями свои слова.

К чести Диллмана нужно сказать, что увильнуть он не пытался. Встал, поприветствовал Мохаммеда, пожал ему руку.

– Помнишь меня, чемпион? – спросил Диллман.

– Имени не помню, – ответил Мохаммед, – но ты тот самый карате-парень, который обещал, что надерет мне задницу!

– Именно! Джордж Диллман.

– Точно. Ты говорил, что отметелишь меня. Все еще в этом уверен?

– Да, – сказал Диллман, – абсолютно.

Брата это позабавило, и он сказал Джорджу, что собирается здесь готовиться к боям. Диллман заявил, что совсем рядом, через дорогу, у него собственная тренировочная база, буквально в двух шагах.

– Окей, только сначала мы пообедаем, – сказал Мохаммед, – и не смей ускользнуть от меня на этот раз.

Брат попросил Диллмана подождать, пока они поедят. Когда обед закончился, все отправились в школу карате. Джордж хотел показать брату собственную, пусть и довольно скромную, базу.

Для Диллмана это был второй раунд. Мохаммед все еще не очень доверял его словам о собственном мастерстве. Несомненно, красноречием Джордж обладал, но действительно ли он так хорош, как говорит? Ведь этот парень не просто бросал перчатку величайшему боксеру своего времени, а хотел устроить с ним поединок на улице.

Брат подумал и решил наконец дать Диллману шанс.

– А что, если я брошу тебе левый джеб? – спросил он. Стоявшие рядом Берни и жена Диллмана не знали, что и думать.

– Попробуй, если хочешь, – без тени страха заявил Джордж.

Надо сказать, что брат часто устраивал шуточные спарринги с незнакомцами. Он чувствовал себя совершенно комфортно, когда обменивался ударами с фанатами или боксерами, и никогда не боялся ударить в грязь лицом.

Так вот, они приняли боевую стойку, и Мохаммед обрушил левый джеб в лицо Диллмана, однако тот отбил его правой рукой, а одновременно нанес встречный удар и удар ногой с разворота – целился в пах, но бил не в полную силу, однако и этого хватило, чтобы брата согнуло пополам. Диллман добавил правой рукой.

– Ну что, довести дело до конца? – язвительно спросил он, чувствуя, что продолжать Мохаммед не захочет, ведь исход уже ясен.

– Нет, – отозвался брат. – Начнем тренировки.

Немного придя в себя, Мохаммед сказал Диллману, что готовится к бою и спросил, не хочет ли он присоединиться к тренировочному лагерю. Конечно, Джордж изначально этого и добивался, поэтому сразу же согласился. Брат тогда еще не нашел спарринг-партнеров, а на базе Берни ничего не было оборудовано. Мохаммед только бегал да работал с грушей, но было бы, конечно, хорошо, если бы появились партнеры для тренировок.

– Запиши телефон Берни Поллака, – сказал Диллману брат. – Я сейчас живу у него. Позвони Берни в четверг вечером и спроси, где мы. Чему ты хочешь меня научить?

Диллман усмехнулся. Он объяснил брату, что собирается усовершенствовать его удар. Джордж знал несколько уникальных приемов, в том числе дыхательные упражнения, которые, по его утверждениям, позволят брату не уставать к 12–15-му раундам. Другой же целью Диллмана было познакомить профессионального боксера с целым миром восточных единоборств.

– Я покажу тебе, как блокировать удары, – сказал Диллман.

Но брат его оборвал:

– Я не хочу учиться бить ногами! – вскричал Мохаммед. – Если я пну кого-нибудь на ринге, меня дисквалифицируют!

Диллман объяснил, что не собирается превращать Али в каратиста, а просто хочет показать кое-какие приемы для самозащиты. Не забывайте, что тогда кикбоксинг и смешанные единоборства только зарождались, а смешанные стили не были популярны. Оригинальные приемы не поощрялись.

– Я хочу, чтобы ты научился блокировать удары, если тебя бьют ногами, – сказал Диллман. – Вдруг кто-нибудь нападет на улице. Ты чемпион мира и должен побить любого, если нужно.

Это брату понравилось.

– Отлично, – заявил он. – Ты в команде.

На самом деле Мохаммед очень легко заводил друзей. Часто, пока он бегал по дорогам или во время других тренировок, с ним заговаривали незнакомцы. Вполне обычная картина, если человек, которого мы видели первый раз в жизни, подходил к брату, скажем, в ресторане, и они тут же становились лучшими друзьями. Джину Килрою – такому же суровому и нетактичному, как я, непросто было отгораживать Мохаммеда от чужаков, которые стремились проникнуть в его личное пространство. А уж услышав, как Диллман хвалится, будто «проучил» Али, Джин просто вспыхнул. Одно упоминание имени Джорджа выводило его из себя. Мне кажется, брат не особо-то верил, что этот парень действительно сможет усовершенствовать его технику. Но пока они не забирались в тренировочный лагерь, готовясь к очередному бою, Анджело Данди предоставлял Мохаммеду полную свободу действий. Я, со своей стороны, с радостью потакал его желаниям, если они не мешали регулярным тренировкам.

* * *

Так вот, в пятницу, ровно в шесть утра Диллман вместе с женой пришел на базу. Тогда тренироваться там было одно удовольствие – Берни поставил ринг под открытым небом и натянул тент – сейчас, конечно, такие условия покажутся спартанскими. Но свою функцию база выполняла прекрасно. Отличное место для настоящей пахоты.

Начали с пятикилометровой пробежки; жена Диллмана вела машину впереди боксеров. Вернувшись, они продолжили тренировку, но брат не стал

– Я не могу бить тыльной стороной кулака! – запротестовал он.

Как вы понимаете, бэкфист – это запрещенный удар в боксе, и брат, конечно, не хотел, чтобы его наказали.

– Знаю, – убедительно сказал Диллман, – но мы его изменим, а движение останется старым.

Мохаммед поверил в идею и начал работать над этим ударом. Если посмотреть любой из боев брата в семидесятых, то увидишь этот аналог бэкфиста из восточных единоборств. Точнее, если проанализировать любой бой Али до 1972 года и после, изменения в технике сразу бросятся в глаза. Особенно когда ты сам занимаешься единоборствами. Несложно заметить, что Мохаммед начал двигаться немного иначе. На самом деле, во втором поединке брата против Джорджа Чувало можно заметить использование бэкфиста. Рука при ударе идет по более широкой траектории. Обычно боксеры практикуют круглый удар, но здесь движение локтя иное. Теперь Мохаммед бил почти по прямой. Бросал джеб прямо вперед, словно стенобитный таран.

И дышать начал тоже по-другому. В перерывах между раундами в поединке против Чувало брат делал дыхательные упражнения. А потом устроил дуэль взглядов. Он и двух минут между раундами не отдыхал. Подходил и вонзал взгляд в противника, чтобы вывести того из себя.

Так что Мохаммед основательно готовился к боям с Джорджем Чувало, Джерри Куорри и Флойдом Паттерсоном. И выиграл все эти напряженнейшие поединки. После победы над Паттерсоном брат публично поблагодарил Диллмана, объяснив, что именно он научил его движению, от которого у Флойда заплыл глаз. Но бэкфистом этот удар не назвал. Просто сказал, что использовал его, постоянно ударяя в одну и ту же точку, в глаз, так сильно, что тот чуть не вывалился. Паттерсон не мог видеть, он ослеп. Мохаммед не оставил от него камня на камне, бой остановили, и брат отпраздновал победу.

Вот так Мохаммед начал работать с Диллманом, пока лагерь Дир-Лейк строился. Тогда еще никто не мог предположить, что из этого вырастет настоящая дружба, которая изменит к лучшему жизнь самоуверенного любителя боевых искусств. Но потом, во время все той же первой тренировки с Диллманом, началась буря, и обучение пришлось остановить. Мохаммед понимал: нужен постоянный, закрытый тренировочный комплекс.

Брату понравилась природа в той местности, и он решил купить землю у брата Берни на реке Скулкилл, в Дир-Лейке, штат Пенсильвания. Мохаммеда привлекала близость деревушки к большим городам – Нью-Йорку, Филадельфии, Джерси. Во многом поэтому он в свое время и поселился в Черри-Хилл. Вскоре сюда переехала и команда брата. Купленный участок представлял собой просто покрытый лесом холм. Теперь можно было начинать строительство комплекса. Для финальной оценки земли туда на джипах съехались Диллман, его жена, Ларри Холмс, Джин Килрой и пара других членов команды. Перед их глазами был просто холм. Мохаммед спустился к месту, где начались работы. «Думаю, можем построить зал прямо здесь», – сказал он. Когда лагерь полностью оборудовали, тренировки стали более систематизированными. Дир-Лейк послужил тренировочным оазисом перед несколькими важными боями в карьере брата.

Вдали от городской суеты

Брат говорил, что лучше сядет в тюрьму, чем переедет жить в горы. Был уверен, что и недели там не выдержит. Ведь Мохаммед родился и вырос в городе. Ему нравилась городская суета. Брату казалось, что тишина бескрайних лесов, умиротворение и отсутствие толп болельщиков – то есть людей, которые мотивировали Мохаммеда на каждый бой, – просто сведут его с ума. От фанатов брат заряжался энергией и думал, что не сможет жить без этого в горах. Никто не догадывался, как быстро изменится его мнение.

С самого начала строительства базы в Дир-Лейке брат точно знал, чего хочет. Благодаря вестернам в те годы бревенчатые домики превратились в культурный символ, а Мохаммед обожал этот жанр, ему нравился облик Дикого Запада. Он хотел, чтобы на базе царили деревенский уют и уединение.

Очень важно было выбрать правильные материалы. Сейчас подобные домики строят из сосны, но она недолговечна – быстро гниет. 18 бревенчатых построек в Дир-Лейке были сооружены из твердой древесины, которая простоит хоть сотню лет. В лагере разместились тренировочный зал со всем необходимым, просторная кухня, мечеть, домики для спарринг-партнеров и гостей, барак для ночевки и конюшня. Построено все было на века: место, где можно не просто тренироваться, а собраться всей командой и жить.

Конечно, без проблем не обошлось. Часть домиков стояла на вершине холма, тогда как Мохаммед жил у подножия. В результате в его дом стекались все члены команды и проводили там больше времени, чем в собственных хижинах. «Нет, так не может продолжаться, – в конце концов сказал брат. – Иногда мне нужно вздремнуть днем, но тут постоянно люди, они мешают». Поэтому, по распоряжению Мохаммеда, на вершине холма построили большой барак для сна. Он был рассчитан на 80 человек, но вскоре оказалось, что и этого мало – пришлось возвести еще несколько жилых помещений.

На базе построили деревянный домик с двумя спальнями для Бандини Брауна и Анджело Данди. Потом и другие члены команды стали просить Мохаммеда об отдельных домах, чтобы их семьям было где разместиться, когда они приезжали в гости. В результате ко всеобщей радости домов стало еще больше.

Брат ждал, что и Белинда с детьми будет время от времени его навещать, поэтому построил домик напротив зала. Там жили наши родители, когда приезжали в лагерь. У папы тогда диагностировали рак, и Мохаммед хотел, чтобы отец был рядом. Потом на вершине холма соорудили и дом побольше, с тремя спальнями, где жил брат, когда до боя было еще далеко. Но чем ближе к поединку, тем сосредоточеннее становился Мохаммед и из комфортного домика перебирался обратно в деревенскую хижину. Из всех удобств там было только отопление.

Белинда с детьми часто приезжала в лагерь, но надолго здесь не задерживалась, в отличие от наших родителей. Дело было не в отсутствии благ цивилизации: рядом с домом Мохаммед даже построил игровую площадку для детей, а летом ставил надувной бассейн. Дир-Лейк, конечно, не Калифорния, но влажность там тоже огромная, особенно в зале. Однако брат всегда заботился не только о своей семье, но и обо всех членах лагеря. Постоянно старался сделать так,

Вскоре семья Мохаммеда переехала на базу насовсем, Белинда привыкла к сельской жизни и свозила малышей во все развлекательные парки в округе. Ей нравилось заниматься детьми, пока муж был полностью поглощен боксом. Если они с Мохаммедом куда-нибудь выходили – по магазинам или в ресторан, с малышами сидели друзья: в лагере всегда находились желающие. Дир-Лейк стал для Белинды и брата вторым домом, и нужно было сделать пребывание в нем таким же комфортным, как и в Нью-Джерси.

Где бы я ни жил – на Восточном побережье в доме Мохаммеда, в Чикаго или в Луисвилле, – я неизменно находил время, чтобы приехать в лагерь. Как-то раз я вел лимузин брата из Луисвилла в Дир-Лейк. Ехать там 11 часов. В какой-то момент я почувствовал, что ужасно устал, и подумал – надо бы остановиться на обочине. Но вместо этого продолжал вести машину, чтобы приехать на базу вовремя. И уснул за рулем. Проснулся с воплем, когда машина влетела в отбойник. Автомобиль не свалился под откос, а в буквальном смысле застрял на ограждении, качаясь туда-сюда. Еще бы чуть-чуть, и он полетел вниз, по крутому склону. Сердце у меня бешено заколотилось, нужно было что-то делать или – мне конец. Я смог открыть дверцу и выползти из машины. И поблагодарил Бога за то, что он спас мне жизнь. Если бы машина свалилась с утеса, вы бы сейчас не читали мою книгу. После того случая я всегда где-нибудь останавливался по дороге в лагерь.

Мохаммед приезжал в Дир-Лейк не только готовиться к боям, но и отдыхать. Иначе было никак: в те годы боксеры проводили поединки намного чаще, чем сейчас. В 1972 году, когда лагерь только построили, брат выходил на ринг целых шесть раз, а сейчас высококлассные спортсмены бьются в среднем по два-три раза в год. Постоянно тренироваться в лагере, не давая себе возможности отдохнуть, было просто немыслимо.

Дир-Лейк Мохаммед полюбил сразу же. Даже говорил, что здесь ему нравится больше, чем дома, в Нью-Джерси. Вдали от городской суеты он мог наслаждаться природой. Никакого шума – только тишина и умиротворение. Было видно – Мохаммеду это по душе. Потом я узнал, что научно доказано: пребывание на природе снижает стресс, помогает привести мысли в порядок и почувствовать прилив энергии. И это действительно правда. Ничто не сравнится с прекрасным ощущением эйфории, когда ты выехал за город и погрузился в тишину. Жизнь в Дир-Лейке принесла Мохаммеду большую пользу. Он словно перезарядил свои батарейки.

Порой, сидя на террасе, мы с братом видели, как мимо пробегают олени или дикие индейки. Просто сафари-парк в миниатюре. Немного повыше в горах водились большие черные медведи, которые иногда забредали на территорию базы. Один тут даже жил, когда Мохаммед продавал лагерь. Говорят, в маленькой пещере несколько лет обитала медведица с двумя медвежатами. Все ее любили и подкармливали, но старались, чтобы о ней никто не узнал. И все же власти каким-то образом это выведали, и медведицу забрали и куда-то увезли. Хотя она не была опасна. Но власти считали иначе. Они ведь всегда должны перестраховываться.

Еще мы любили ходить на озеро – оно было совсем недалеко: садились на лавочку и смотрели, как местные ловят рыбу. Сам Мохаммед не рыбачил, но ему нравилось наблюдать за рыбаками и за утками. Он просто наслаждался пейзажем. Перекусив, мы возвращались в лагерь отдохнувшими. Хотя у брата тогда было шесть крутых машин, – в том числе триRolls-Royce, – он питал слабость к езде верхом. Мохаммеда знали как любителя светских тусовок, но здесь он полностью погрузился в прелести сельской жизни.

Иногда брат уходил в домик и смотрел кино – это было одно из его любимых занятий. Сейчас к нашим услугам сотни разных телешоу и фильмов, а тогда работали только три телестанции. Но Мохаммеду очень нравилось смотреть фильмы – хоть в одиночку, хоть с друзьями. Вечер субботы он объявил вечером кино: мы садились перед большим экраном, закрепленным на стене в зале, это было здорово. В Дир-Лейке всегда с радостью принимали гостей – живших поблизости или тех, кто приехал сюда за тысячи километров. Часто мы видели их первый раз в жизни, но вот они уже сидели рядом с чемпионом мира, смотрели «Шейн» на большом экране и жевали попкорн. Брат обожал ужастики вроде классических фильмов ужасов студииHammer, но и вестерны тоже любил. Как-то, много лет спустя, Мохаммеда спросили, кто его любимый актер. «Клинт Иствуд, – ответил брат. – Он может играть, режиссировать, продюсировать, сочинять музыку, летать на вертолете, петь… Ему 75 лет, а он все еще в отличной физической форме! И самое главное, он такой же скромный человек, как я!»

Но экран мы купили не только для развлечения. Брат собирал записи боев чемпионов прошлого и внимательно их просматривал. Его любимым боксером был Джек Джонсон, первый темнокожий чемпион в тяжелом весе, который бился в эпоху, когда с расизмом в профессиональном боксе ты сталкивался еще чаще, чем в семидесятые. В детстве об этом великом человеке рассказывал нам отец, и мы зачарованно слушали истории о том, как поединки могли длиться больше 40 раундов. Нам казалось, Джонсон – самый крутой человек в мире. Мохаммед восхищался им с детства, смотрел его бои, если только предоставлялась возможность, и не раз повторял, что именно Джонсону обязан тем «призрачным» ударом, которым отправил в нокаут Листона во втором бою. Однако только после переезда в Дир-Лейк Мохаммед уделил действительно много времени анализу движений Джонсона и оценил их в полной мере.

* * *

Больше всего в Дир-Лейке брат любил атмосферу, благодаря которой перед сложным боем он мог оставаться одновременно спокойным и сосредоточенным. «Здесь есть все, что мне нужно, – сказал Мохаммед одному репортеру. – Никаких гостиниц и толп в лобби. Я ем вкусную, свежую еду, дышу чистым воздухом, пью воду из источника». Конечно, и в лагере были мелкие проблемы, но напряженной подготовке к поединку они не угрожали. Брат пахал, чтобы выйти на пик формы. И никогда не жаловался.

Гостей охотно приглашали даже за обеденный стол. В кухне хватало места не только для членов команды брата, но и для всех желающих. Повторю, в лагерь могли зайти абсолютные незнакомцы. На кухне стоял большой, сделанный на заказ стол метров шести в длину и полутора в ширину – каждому находилось место. Два стула всегда были оставлены для Мохаммеда и его компаньона – будь это Белинда или какой-нибудь известный гость.

В приверженности здоровому питанию

Никому не хотелось впасть в немилость тетушки Коретты. Выслушивать недовольные замечания, хоть от гостей, хоть от членов лагеря, она не собиралась. Над кухней висела такая табличка: «Это моя кухня. Если налил в миску суп, не жалуйся, что невкусно. Или ешь, или проваливай». Бывало, она негодовала: «Часто ко мне приходят дети бедноты и начинают: “Ой, я не люблю в супе морковь. А я не люблю сельдерей. А я – лук”. Не нравится – проваливай! Неужели ты думаешь, что я буду лично для тебя готовить без моркови?!» Так что к недовольным тетушка относилась строго. Но что тут скажешь – в конце концов все с удовольствием подчищали тарелки. Мохаммед никогда не жаловался, он любил, как Коретта готовит. А настоящей слабостью брата, которая не делала его слабее, было мороженое. За один присест Мохаммед мог умять пару килограммов. В холодильнике всегда была гора этого лакомства, больше всего он любил ванильное.

Кроме тетушки Коретты на базе работали и другие повара. Целая толпа экспертов по питанию, которые нас кормили. Например, повар по имени Лана Шабацц и еще один, брат Абу-Баккар. Были даже официанты.

Как-то раз на кухне сидели Мохаммед, Лана и еще несколько человек. Брат поглощал дыни. Он их обожал. Лана, как всегда, резала мякоть на кусочки, которые брат уминал один за другим. Проглатывал сразу по несколько штук. Лана пыталась убедить его хорошенько жевать, чтобы пища лучше переваривалась. Но Мохаммед не обращал внимания и продолжал наслаждаться дынями, как вдруг один кусок застрял у него в горле.

Брат начал задыхаться. Присутствовавшие не могли понять – он действительно подавился или шутит? Наконец, каким-то образом Мохаммед смог выкашлять дыню и тут же заявил: «Представляете, если бы чемпион мира в тяжелом весе умер от того, что подавился дыней?» Он только что чуть не задохнулся, но не мог не пошутить, потому что всегда видел смешное в повседневной жизни. Не секрет, что у Мохаммеда было отличное чувство юмора. Брат умел общаться со всеми – и с детьми, и с ровесниками, и со стариками. Рядом с ним всегда было хорошо. Хоть целый день болтай, а все равно завтра снова захочется увидеться. Людей к брату тянуло.

В Дир-Лейке, особенно на кухне, Мохаммед совершенствовал обожаемые им фокусы. Порой новым трюкам его учили гости лагеря, например, объясняли, как сделать так, чтобы монетка или карта исчезла, или как вытащить выбранную карту из колоды. И когда мы спокойно ели, брат вдруг начинал показывать только что выученный фокус. Брал кусок веревки, будто бы разрезал ее надвое, но потом она оказывалась целой. Или завязывал на ней узелки, которые волшебным образом сами развязывались. Профессиональным фокусником Мохаммед, конечно, не был, но отлично умел развлекать людей всевозможными способами и сам так этим наслаждался, что становилось еще веселее.

* * *

Мохаммед переехал в сельскую местность, чтобы быть подальше от городской суеты, а не пытаясь сбежать от фанатов: им в лагере всегда были рады. Какой бы большой звездой ни стал к тому времени брат, на его тренировки в Дир-Лейк мог прийти любой желающий. Никаких жестких правил допуска, которые есть у современных боксеров и других знаменитостей. Звезды боятся вторжения в их частную жизнь или угроз от недоброжелателей. А те, кто хочет казаться радушнее, устраивают официальные встречи, где фото или секунда общения с кумиром обойдутся тысячи в три долларов. Если повезет, сможешь даже задать пару вопросов, пока охрана не оттеснит тебя подальше. Брат же все делал бесплатно. Даже в те дни больше никто из знаменитостей не общался с фанатами так охотно. Иногда на тренировку приходило человек десять болельщиков, иногда – полсотни. Ведь все-таки, не забывайте, лагерь был в глуши. Располагайся он в большом городе, в Филадельфии, например, до которой от Дир-Лейка около 130 километров, здесь собирались бы толпы. Не сомневаюсь, что на тренировки приходили бы сотни человек – держать ситуацию под контролем оказалось бы куда сложнее.

Все равно люди приезжали издалека, чтобы посмотреть на Мохаммеда. Нередко во время спарринга, между раундами, брат подходил к канатам и начинал болтать с фанатами. Его засыпали вопросами, и все, от любопытных подростков до женщин и стариков, неизменно им восхищались. Мохаммед старался ответить каждому, делал глоток воды и возвращался к тренировке. А потом, если был в настроении, мог угостить публику историями или фокусами. Тогда-то и появлялся Али-шоумен, сразу поражая фанатов. Даже я и тренеры, которые вроде бы занимались серьезным делом, иногда вставали за спинами фанатов и придуривались, издавая смешные звуки, пока те смотрели, как Мохаммед обрушивается на своего спарринг-партнера. Но мы знали, зрители здесь из-за моего брата. У него от природы был этот талант очаровывать каждого. И ко всем, будь то фанат или боксер, Мохаммед относился одинаково уважительно.

Мы с несколькими членами команды постоянно пытались по возможности оградить брата от чрезмерного внимания. Хотя Мохаммед всегда был готов встретиться с болельщиками, его друзья из лагеря, человек пять-шесть, постоянно держались рядом и выступали в роли посредников: разрешали зрителям подойти, когда начинался спарринг, а после тренировки просили не утомлять брата. Мы говорили: «Все! На сегодня тренировка Али закончена! Всем большое спасибо!» Если бы мы не следили за распорядком дня, брат часами болтал бы с фанатами, забыв о том, что ему нужно отдыхать и восстанавливать силы.

Главным «охранником» Мохаммеда, конечно, был я. Немного замкнутый, чуть выше брата, я, как бывший профессиональный боксер и победитель турнира «Золотые перчатки» в Кентукки, имел репутацию не очень-то вежливого парня. Но в шестидесятые, когда некоторая напряженность оставалась, Мохаммеду именно такой человек и нужен был рядом. Ведь мы не знали, какие намерения у этих людей. Что, если кто-нибудь подойдет поближе

Но ведь переживали мы не зря. Конечно, среди фанатов были и те, кто просто хотел дотронуться до своего кумира, но встречались и сумасшедшие – много сумасшедших, если уж начистоту. Иногда подходил кто-нибудь, кого не устраивали вера Мохаммеда или его нежелание служить… А некоторые и вообще пытались показать, что способны врезать чемпиону. Иногда таких людей можно было вычислить сразу – нет, они не оскорбляли Мохаммеда с порога и не кричали, просто слишком нервничали или вели себя как-то странно. Брата любили не все, но я неизменно оказывался рядом – мимо меня пройти к Мохаммеду не мог никто. Даже журналисты, которые приезжали в лагерь в надежде, что получат материал для газеты: чаще всего их выручал брат. «Рахман, пусти его, – говорил мне Мохаммед. – Он нормальный человек. Пусть берет интервью».

* * *

Люди, для которых брат всегда находил время, – это вовсе не журналисты, хотя Мохаммед и старался им не отказывать, а молодежь. Именно подростки были героями одного из самых запоминающихся случаев за время нашей жизни в Дир-Лейке. В десяти километрах от лагеря находился городок Поттсвилл, и к нам нередко заходили восемь темнокожих братьев и сестер Сноуэлл, в основном подростки: одни лет 20, другие чуть помладше. В Дир-Лейке они всегда устраивали разгром, но брат неизменно проводил с ними время, а старших учил боксировать. Я сам прекрасно знаю, что вот так, в домашней обстановке, ты видишь звезд такими, какие они есть, а не идеальный образ из телевизора. Мохаммед же был крутым как на экране, так и в жизни, и ребята его уважали. Дети понимали, что находятся в компании знаменитости, но чувствовали, что он относится к ним (и ко всем другим) так, будто они уже миллион лет знакомы. Редко кто из известных людей столько времени проводил с подростками из самых бедных семей. Для ребят это очень много значило.

Так вот, в тот раз брат тренировался и давал Сноуэллам советы по поводу бокса, разговаривал с ними о спорте, о жизни и даже немного проповедовал. Часто гостям разрешали подходить к Мохаммеду после тренировки, пока секунданты растирали его полотенцами. В заднюю комнату пускали двух-трех человек, и они могли минут пять провести с чемпионом. В тот день брат, поболтав с детьми в зале, пригласил их в комнату и предложил присесть. Попросил подождать, а сам вышел. Вернулся с большим черным чемоданом. Положил его на стол, открыл, чтобы дети обратили внимание на сложенные в него пачки денег. А потом вышел из комнаты на целых десять минут.

Можно только представить, что там происходило. Ребята остались в комнате одни, а перед ними – куча денег, они столько сроду не видали. Братья и сестры молча уставились на аккуратно связанные пачки банкнот. Мохаммед любил шутки, но в тот раз он, по-моему, испытывал детей – хотел посмотреть, как они отреагируют. Наверняка наблюдал за ними из окна, или в замочную скважину, или как-то еще. Через десять минут брат вернулся в комнату, сел на кровать, пересчитал деньги… а потом расплылся в улыбке: «Ребята, вы из совсем бедной семьи – и не крадете?! Отведите меня к вашей матери!»

Миссис Сноуэлл заранее предупредили, что к ним домой заедет Мохаммед, но она все равно удивилась, когда он появился. Может, не отнеслась всерьез к обещанию брата, хотя любой, кто был с ним знаком, знал, что Мохаммед – человек слова, да еще и любитель сюрпризов. Например, на Рождество он обычно листал телефонную книгу и звонил случайным людям, чтобы пожелать им счастья. Чаще всего на том конце провода, конечно, считали, что их разыгрывают и клали трубку. Как-то раз на него случайно наткнулась пара подростков из Поттсвила, когда брат обедал в закусочной с Анджело Данди. Мохаммед дал им автографы, а потом спросил, какие у ребят планы на вечер. Они сказали, что собираются в кинотеатр, тут, рядом. И Мохаммед с Анджело пошли с ними, сели смотреть фильм и есть попкорн, будто старые приятели. Чего-чего, а удивлять людей брат умел.

Хотя Сноуэллы уже раззвонили об истории с чемоданом по всей округе, им мало кто поверил. Поэтому сейчас, стоило соседям увидеть, как чемпион паркует свою крутую машину рядом со скромным домиком и заходит внутрь, все открыли рот. Но даже маловеры, сразу же собравшиеся вокруг хижины Сноуэллов, не могли и представить, что́ на самом деле задумал брат.

Мохаммеда так тронуло поведение детей, что он предложил миссис Сноуэлл выбрать любой дом – хоть самый большой в округе. Сказал, что купит этот дом для нее в награду за то, какая она хорошая мать, ведь он прекрасно понимает, как сложно жить в бедности. Но брата ждал еще больший сюрприз: как бы ни была поражена миссис Сноуэлл, предложение брата она отвергла. Лишь ответила, что дети вели себя так, как и должны были. «Нет, выберите себе дом, я хочу купить его для вас», – настаивал Мохаммед. Но женщина отказалась снова: «Все это время нас хранил Бог, и он продолжит это делать».

Скромность женщины тронула брата еще сильнее. Не только дети продемонстрировали, что им можно доверять – редкое в их среде качество, но и мать отказалась от щедрого подарка. Брата это впечатлило. В своей жизни Мохаммеду встречались очень разные люди. Большинство пытались извлечь выгоду. Другие – нет, но финансовую помощь всегда бы приняли. А миссис Сноуэлл посоветовала брату поберечь деньги – ведь однажды они могут пригодиться ему самому.

Мохаммед не торопился, поэтому остался до вечера в гостях у Сноуэллов. Конечно, ему были рады. В тот момент кое-кто из соседей уже заглянул в дом, чтобы поглазеть на чемпиона, но Мохаммед вел себя так, словно не был никакой знаменитостью. Болтал со Сноуэллами, шутил, а потом сел поужинать. Устроил даже шуточный спарринг с одним из ребят на кухне. «Чего уставился, – крикнул он понарошку одному парню. – Ух, сейчас я задам тебе взбучку!» Дети, конечно, были в восторге. Представляете – у вас дома Мохаммед Али! Это мечта, которая кажется несбыточной. Но благодаря

* * *

Как бы ни любил Мохаммед валять дурака, когда дело касалось религии, он отбрасывал шутки в сторону. Мохаммед часто обсуждал ислам с близкими людьми, и сразу становился серьезен. После завоевания титула в поединке с Сонни Листоном брат погрузился в изучение религии и ко времени переезда в Дир-Лейк испытывал непреодолимое желание проповедовать. Решение принять ислам сильно изменило его жизнь, приоритеты и взгляды, принесло как много хорошего, так и определенные проблемы.

Брат, хоть и не был очень образованным человеком, всегда отличался мудростью. И он не только сам великолепно знал ислам, но и стремился рассказывать о нем другим, пробуждая их интерес. «Ислам – значит мир», – повторял он нам. Порой он напоминал о пяти столпах ислама – свидетельстве о вере (шахада), ежедневных молитвах (намаз), помощи беднякам и нуждающимся (закят), соблюдении поста в месяц Рамадан (ураза) и паломничестве в Мекку (хадж). Мохаммед совершил паломничество в январе 1972 года, как раз перед переездом в Дир-Лейк. Также он много рассуждал о Коране. «Если ты его прочитал, – говорил нам брат, – начинай учить ему других». Эта установка подчеркивалась в Коране, и Мохаммед в нее верил. Он считал, что трудности посылаются, чтобы человек стал лучше, чтобы смог закалить характер, укрепить веру или чему-либо научиться.

Закят, или благотворительность, – один из главных столпов ислама, о котором всегда помнил брат. Любой знает, каким щедрым человеком он был в годы боксерской карьеры и после ее окончания. Мохаммед отдавал на благотворительность миллионы, если видел, что люди нуждаются. Кое-кто считал, что брат разбрасывается деньгами, но сам он думал иначе. Почему Мохаммед был таким щедрым? Разве многие другие звезды так же охотно, как он, отдавали заработанные миллионы в благотворительные организации?

Конечно, ислам играл ключевую роль. Мохаммед стремился помогать людям, потому что всем сердцем верил: его благословил Аллах. Именно Аллах сделал его известным на весь мир, богатым и знаменитым. А брат считал так: если Аллах дал тебе привилегированное положение, он ожидает, что ты поможешь тем, кому повезло меньше. Мы с Мохаммедом часто сталкивались с людьми, которые изо всех сил пытались наскрести на пропитание. Облегчать тяжелую жизнь братьев, живущих в бедности, превратилось в миссию, которой Али оставался верен всю свою жизнь.

Нужно добавить, что доброта Мохаммеда неизбежно привлекала хитрецов. Грустно вспоминать, но в Дир-Лейке частенько появлялись ушлые незнакомцы, которые легко дурили брата. Но тот так и не изменился. И не мог измениться – ведь помогать другим было заложено у него в характере. Случалось, после тренировки Мохаммед сидел в зале, а люди, приехавшие со всей страны, потчевали его всевозможными баснями о собственных нуждах и желаниях. Как бы невероятно это ни звучало, брат действительно сидел с чековой книжкой в руке. И выписывал чеки на тысячи долларов, будто богач-благодетель. Часто за день он раздавал незнакомцам целую пачку чеков. Многих просителей Мохаммед видел первый раз в жизни. И все равно верил им на слово, никогда не сомневался в честности людей, несмотря на все наши увещевания. Для Мохаммеда деньги мало что значили. Меня эти пройдохи просто выводили из себя, и я подозрительно относился ко всем типам, ошивающимся вокруг. Садился рядом с братом и говорил: «Не давай ему больше денег, он тебе их не вернет!» А Мохаммед отвечал: «Рахман, да пусть забирает, мне не жалко. Видно ведь, что им деньги нужны больше, чем мне». И выписывал очередной чек. Брат просто верил, что должен помогать тем, у кого проблемы с финансами. Хотя некоторые просители были обманщиками – те еще актеры.

Мохаммед очень легко находил общий язык с незнакомцами, проявлял сочувствие и с уважением относился к мечтам и надеждам людей – наверное, именно поэтому его так любили. Но из-за доброты брата у него самого всегда были проблемы с деньгами, пусть он и был самым известным боксером своего времени. Честно, меня это неимоверно раздражало. Я, в отличие от Мохаммеда, вовсе не был таким доверчивым, потому что видел своими глазами, сколько людей пытается воспользоваться братом.

Но неприятные встречи забывались, когда мы вспоминали о жизнях, которые он изменил. Хотя миссис Сноуэлл, несмотря на все усилия Мохаммеда, отказалась от дома, она в конце концов приняла от него подарок. У нее умер родственник, страховки не было, и его семья отчаянно нуждалась в деньгах, потому что их просто не хватало на похороны. Мохаммед тут же все организовал. Отправил сына покойного и нескольких детей Сноуэлл в город родственника. Оплатил билеты на самолет и похороны.

Постепенно у брата сложились теплые отношения с Аароном Сноуэллом, одним из старших детей, очень любознательным юношей. «Если веришь в Бога, у тебя все получится, – говорил парнишке брат. – Нет ничего невозможного». Он убедил его, что тот способен добиться многого. Повторял: если по-настоящему стремиться к чему-либо и верить в Бога, можно осуществить любую мечту.

Конечно, и сам Мохаммед придерживался этой мысли. Чего только не пришлось преодолеть ему в жизни, особенно в те сложные времена, когда брата лишили титула, а добрая половина Америки его возненавидела. Но Мохаммед показал, что не сдастся, и победить невзгоды как раз позволил ему такой взгляд на жизнь. Так что те слова были не просто банальностями, а мудростью, основанной на собственном опыте. Доброта Мохаммеда в конце концов убедила Сноуэллов принять ислам. Они стали частыми гостями в Дир-Лейке. Вместе с братом ходили в мечеть, расположенную на вершине холма, и молились. Вскоре с этой семьей познакомились и наши родители. Они с радостью пришли к ним в гости. Аарон стал шофером нашего отца и очень его уважал. Между двумя семьями завязалась действительно теплая дружба. Когда Аарон повзрослел, то стал тренером по боксу и комментатором, работал с такими известными спортсменами, как Тим Уизерспун и Майк Тайсон, и убедился в словах брата. Просто ему помогал Аллах. А началось все с розыгрыша брата и большого чемодана, набитого деньгами.

В Дир-Лейке не все так гладко

Режим дня Мохаммеда практически не менялся с его переезда в лагерь в 1972-м до последнего боя в 1981 году. Обычно брат поднимался на рассвете, часов в пять. И сразу шел на пробежку. Его неизменно сопровождали несколько членов команды, но порой на улицах к ним присоединялись десятки незнакомых людей в спортивных костюмах, чтобы пробежаться рядом с Мохаммедом. Иногда даже дети заставляли себя проснуться в такую рань и потренироваться вместе

Раньше всех всегда собирался я. Иногда, очень-очень редко, Мохаммеду не хотелось бегать – я заходил в его комнату и обнаруживал, что брат все еще спит. «Эй, просыпайся, – тормошил я его. – Пора на пробежку. А то проиграешь бой. Нужно тренироваться». Иногда приходилось в буквальном смысле его расталкивать. Тут я ему спуску не давал, знал о потенциале брата и не хотел, чтобы он позволял себе отлынивать.

Бегал Мохаммед обычно в своем любимом облачении: легкий свитер, темные штаны и тяжелые черные армейские берцы. По словам брата, после берцев боксерки на ринге казались совсем легкими, и ноги не уставали, даже если бой затягивался. Мы бегали по оживленному шоссе, а менеджер Джин Килрой и несколько других членов лагеря ехали за нами на машине. Видя невдалеке знак, Мохаммед частенько спринтовал до него, отрываясь от группы, а потом ударял по столбу ладонью и бежал назад. Таким образом, тренировка шла своим чередом, а дети при этом не отставали и не чувствовали себя покинутыми.

После пробежки брат шел в зал и качал пресс. Потом Мохаммеда массажировали на большом столе, стоявшем рядом с огромным настенным зеркалом. В это время брат дремал. После массажа недолго смотрел телевизор и снова, часов в восемь утра, ложился спать. Просыпался в двенадцать, играл с детьми, отдыхал, решал деловые вопросы. В два или в три часа возвращался в зал.

Тренировку он всегда начинал с легких прыжков через скакалку – примерно три подхода. Потом в три подхода бил по груше на растяжках – знаете, такая круглая груша, прикрепленная к полу и потолку. Потом еще три подхода к обычной груше. Чем ближе был поединок, тем меньше Мохаммед ее использовал. Скорость и точное ощущение нужного момента для удара выходили на первый план. Поэтому брат работал преимущественно с грушей на растяжке.

Наконец, он переходил к боям со спарринг-партнерами, которые выглядели довольно грозно. Мохаммеду нравилось спарринговать с разными парнями – например, с теми, кто сильно уступает по весу, можно тренировать скорость. Но когда до поединка оставалось не так много времени, брат приглашал лучших спарринг-партнеров в мире. Среди них были, например, Ларри Холмс и Тим Уизерспун – элитные боксеры, которые в будущем стали чемпионами-тяжеловесами. Холмс вообще провел в лагере четыре года с самого его открытия и превратился в постоянного спарринг-партнера брата.

Сначала Мохаммед боксировал по раунду с каждым, потом, с приближением боя, по два, и, наконец, по три – целью было выдержать все девять напряженных раундов. Чаще всего это были не обычные спарринги. Иногда брат делал акцент не на силе удара, а на своей фирменной скорости. Но даже в таком случае спарринги отнюдь не превращались в легкую прогулку. Порой брат хотел, чтобы партнеры били его как можно сильнее. Если честно, все боксеры в команде Мохаммеда боялись, что брат их уволит, если они не будут выкладываться на ринге по полной. Однако задачи перед парнями стояли довольно неопределенные. Сегодня веди спарринг помягче, а не следующий день – боксируй как в последний раз, если хочешь сохранить работу.

Брат регулярно спарринговал со мной. Скажу начистоту, все признавали, что я был лучшим спарринг-партнером брата. «Рахман, устрой-ка мне настоящую тренировку, а то скоро бой со сложным противником», – говорил он перед спаррингом. И поощрял выкладываться по полной, потому что, по словам брата, именно это выводило его на пик формы перед настоящими поединками. «Наноси удары часто, как только можешь, – просил Мохаммед. – Я буду пытаться их блокировать, но помни, твоя цель – меня поймать». Сделать это непросто, но у меня было преимущество – я ведь знал его стиль и приемы лучше, чем все остальные. С детства, с самой первой тренировки мы боксировали вместе, и я отлично понимал, чего можно ожидать от брата.

Поэтому в ходе спаррингов мне часто удавалось уклоняться от его сумасшедших ударов, нанося при этом свои. И сил я не жалел. Бил, когда брат ждал этого меньше всего, но даже тогда Мохаммед умудрялся их блокировать. Я обрушивал на него удар за ударом, однако брат все равно успевал защищаться. «Отвали, дурак!» – рявкал он. Если перед началом сессии мне было сказано – не жалеть ни себя, ни соперника, то я исполнял свой долг по максимуму.

Никогда не забуду, как однажды достал его ударом правой – таким сильным, что он чуть не упал. Но я не стал раздуваться от гордости, а после жесткого поединка подошел к брату и извинился. «Слушай, знаю, что мы готовимся к бою, но я не хотел бить так сильно, – сказал я ему. – Надеюсь, тебе не очень больно». Я чувствовал себя виноватым. «Рахман, все в порядке, – ответил Мохаммед. – Нужно быть готовым к таким сильным ударам. В этом и смысл. Ты все сделал правильно, даже не думай. Ведь и соперник может ударить так же».

Конечно, подобный стиль ведения спарринг-сессий не всем нравился. Как-то раз на наши тренировки (еще до строительства базы в Дир-Лейке) приехал Кас Д’Амато, будущий наставник Майка Тайсона. Он стоял у ринга и говорил Анджело Данди: «Мохаммед слишком часто позволяет соперникам прижимать его к канатам. А ведь как раз эту привычку он осуждает в других. Али слишком мало двигается, слишком спокойно пропускает удары. Удивительно. Если бы это не повторялось так часто, я бы решил, что он рисуется. В смысле, я понимаю, Мохаммед отчасти действительно рисуется, но уж больно много он тяжелых ударов пропускает – такого я никогда не видел».

В какой-то степени Кас был прав. Я бил не переставая, шел в атаку, и некоторые удары проходили. Но и Мохаммед ведь не показывал в полной мере своей мощи, не добивался точности, не включал скорость, – просто такой теперь была тактика брата. В нужный момент его ударам хватало и силы, и быстроты. Во время спаррингов он, в отличие от большинства боксеров, не старался парировать каждый удар. Брат привык, что ему задают трепку. Я это знал. Как и все члены лагеря.

Анджело попытался объяснить Касу, что цель Мохаммеда – вымотать меня, не нанося ударов. Но Д’Амато отнесся к этому критически, будто такая стратегия задевала его самолюбие. «Нельзя пропускать столько ударов, – повторил он. – Нельзя пропускать их один за другим, штук по 20 за раунд». Кас никак не мог успокоиться. Он просто не понимал поведения Мохаммеда.

Тем не менее сдерживать напор Мохаммеда на ринге было отнюдь не просто, даже если он, сосредоточившись на отработке защиты, просил тебя его бить. Отправить брата в нокаут – непростая задачка. В те годы спарринги были жестче, чем сейчас, но Мохаммед обычно не вырубал своих партнеров. На тренировках он работал в основном над защитой, поэтому после перехода Мохаммеда в профессионалы о его мягкости к спарринг-партнерам знали все. Брату просто казалось, что незачем устраивать побоище, ведь этих парней он нанял сам для подготовки к поединку. Спарринги же соперников Мохаммеда часто превращались в настоящие бои.

Но Кас был прав: брат действительно за меня переживал. И Анджело Данди тоже. После моего первого поединка по профессионалам в 1964 году Мохаммед сказал, что мне не нужно продолжать карьеру – он обо всем позаботится. Но я не ушел из бокса, поэтому брату пришлось прибегнуть к более активным действиям. В 1972 году в Сан-Диего я проиграл Джеку О’Хэллорану. Оказалось, Мохаммед общался с моим соперником до боя. И попросил О’Хэллорана постараться взять верх. Отправить в нокаут, но не делать из меня котлету. Вот таким странным образом он пытался защитить своего брата. Боялся, что во время какого-нибудь жестокого поединка меня серьезно травмируют, поэтому настаивал на моем уходе с ринга. «Рахман, тебе нужно выйти из игры, – повторил он после проигрыша О’Хэллорану. – Заканчивай с боксом. У меня достаточно денег, хватит на нас обоих». Тогда я прислушался к совету Мохаммеда и больше не выходил на профессиональный ринг. Незадолго до этого репортеры спросили брата обо мне, и вот что он ответил: «Скоро Рахман будет в десятке лучших тяжеловесов мира». Журналистка, конечно, спросила, готов ли брат к бою со мной. «Нет, я не буду биться с братом, – совершенно серьезно ответил Мохаммед. – Я закончу карьеру. Если Рахман будет так хорош, что станет чемпионом, я уйду из спорта – пусть правит он. Моя карьера и так получилась длинной». Но, разумеется, из нас двоих перчатки на гвоздь повесил именно я.

* * *

Что касается Дир-Лейка, то идиллия горного тренировочного лагеря порой нарушалась. Для общей физической подготовки Мохаммед рубил лес, порой по целому дереву за день. Расчищал место перед лагерем. И хотел, чтобы другие следовали его примеру. Скоро члены лагеря – как профессиональные боксеры, так и любители, – начали вырубать деревья. Благодаря такой «каторжной», по словам местных жителей, работе Мохаммед накачал мышцы плечевого пояса и бицепсы, и утверждал, что орудуя топором, развиваешь подвижность позвоночника.

К сожалению, рубка деревьев однажды обернулась неприятностями. Как-то раз большое дерево, которое рубил брат, упало на землю соседа. У Мохаммеда на том участке было около 20 квадратных метров земли, а у соседа – где-то 8. Казалось, этот парень должен первым делом завести дружбу с чемпионом, но он не делал никаких попыток даже перекинуться словом с Мохаммедом или кем-то из лагеря. Сосед просто позвонил в полицию, чтобы брата арестовали. Чего-чего, а уж приезда копов никто из нас не ждал. Мохаммед просто глазам своим не поверил. Он собирался за пару дней изрубить дерево и убрать его с чужой земли, не видя большой проблемы в случившемся. Сосед же настаивал, что Мохаммед нарушил границы частных владений – абсурдное заявление.

Сначала спорили о том, чье это дерево. Полиция провела расследование и пришла к выводу, что это – собственность лагеря. Значит, ствол пересек границу частных владений. Чтобы вы понимали: дерево свалилось в лес, а не на постройки этого парня. Никакого ущерба не нанесло, и все равно этот зловредный тип раздул такой скандал, что дело дошло до местного суда!

Брат, конечно, взял всю вину на себя. В день слушания просто заявил в суде: «Я не буду врать. Я не лжец! Это я срубил дерево, и я за это заплачу!» В итоге суд постановил, что Мохаммед обязан выплатить истцу тысячу долларов. Поверьте, по тем временам это были большие деньги.

Так что сосед, который без конца ухмылялся во время слушания, еще и заработал. Вы, наверное, уже догадались, что тот парень просто был расистом, поэтому и сторонился нас. С момента нашего переезда в лагерь он питал неприязнь к брату – не сомневаюсь, его просто выводило из себя, что теперь на холме живут темнокожие. После того случая отношения, разумеется, не наладились. Ведь лагерь никуда не делся. Не знаю, живет ли этот человек до сих пор в Дир-Лейке. Но надеюсь, свои взгляды он изменил.

Правда, нас та ситуация не очень-то удивила: все-таки Дир-Лейк в то время был довольно глухой провинцией, где жили преимущественно белые. В лицо брату никто расистских оскорблений не бросал, и некоторые соседи нас любили, но расизм в отношении к лагерю чувствовался всегда.

Мне не хочется это вспоминать, но во многих городках рядом с базой в те времена заправляла мафия. И ее члены были отнюдь не в восторге от того, что рядом поселился нахальный темнокожий чемпион мира по боксу. Гангстеры с готовностью начали бы заискивать перед Мохаммедом, если бы верили, что могут получить от него деньги, но брат не собирался позволять себя контролировать никому. Столько людей и организаций пытались сделать это на протяжении его карьеры, что он готов был дать отпор кому угодно.

Кроме нашего цвета кожи местных не устраивал отказ Мохаммеда служить и принятие ислама, после чего брат изменил имя. Хотя все знали, что зовут его теперь Мохаммед Али, нередко недоброжелатели называли брата именем, от которого он отказался, – Кассиус Клей. Брат не скрывал, что ненавидит свое «рабское» имя, и игнорировал тех, кто так его окликал, или отвечал не очень-то вежливым «Чего надо?» – притом что обычно Мохаммед дружелюбно общался с людьми. Некоторые искренне не понимали, зачем менять имя, а других просто раздражало, что рядом живет темнокожий парень, и они делали мелкие пакости в попытке показать, где его место. Уверен, многие с радостью вступили бы в открытый конфликт, как наш сосед. Хоть Мохаммед и умел находить подход к местным бизнесменам, для которых общение с Али было выгодно, брату пришлось приложить немало усилий, чтобы его фирменное очарование подействовало. В семидесятые благодаря статусу брата белые не смели вести себя с ним так, как с любым другим темнокожим. Да и

Еще один показательный случай – расскажу, чтобы вы лучше понимали настроения того времени, – произошел, когда Мохаммед приехал в Рединг – небольшой городок рядом с Дир-Лейком. Этот город, по последней переписи населения, самый бедный в стране, стал одним из первых в регионе, где туристический бизнес начал развиваться благодаря сети аутлетов. Обычно, стоило Мохаммеду выйти на улицу, как вокруг собирались толпы фанатов, тогда как в Рединге к нему подошли только два-три человека, и то – приезжие. «Рединг – один из немногих городов мира, где жители, встретив меня на улице, не попросят автограф, – как-то раз сказал брат Джорджу Диллману, уроженцу Рединга. – Никому здесь от меня ничего не нужно». На Мохаммеда, самого известного человека в мире, все глазели, но к нему никто не подходил. Рединг был как город-призрак из какого-нибудь вестерна, куда случайно заглянул заезжий ковбой. Брат, привыкший запросто болтать с первым встречным, чувствовал себя неуютно, когда люди намеренно его сторонились. Хотя каждый знал, что Мохаммед – чемпион мира и теперь живет в этом районе. Те впечатления надолго остались с братом.

Отвечал ли Мохаммед враждебностью на враждебность? Хочется думать, что он был выше этого. Конечно, многим белым брат казался подстрекателем. Он ведь не только темнокожий, но и мусульманин, а это еще больше углубляло противоречия. Время от времени брат действительно называл белых «дьяволами»: все-таки он был членом организации, где проблемы расизма воспринимались особенно остро.

Когда Диллмана впервые пригласили в лагерь, брат даже отдельно объяснил ему, как нужно обращаться к темнокожим ребятам:

– На базе ты часто будешь слышать слово на букву «н», – заявил брат. – Темнокожие называют так друг друга, но тебе произносить его нельзя! От белого слово на букву «н» воспринимается иначе.

Тогда Диллман решился спросить Мохаммеда о его взглядах:

– Ты ненавидишь белых?

– Нет, – ответил брат. – С чего бы мне их ненавидеть? Парень, который вытащил меня из гетто и сделал боксером, – белый полицейский. Мой тренер, Анджело Данди, с чьей помощью я прославился, – белый. Среди моих друзей очень много белых, которые мне помогают. Берни Поллак, который помог мне построить этот зал, – белый. Ты тоже белый и при этом – мой друг. Я знаю, что в лагере кое-кто из парней недолюбливает белых, но я не такой.

Как брат, я нередко видел, сколько подлостей делают люди Мохаммеду. И вставал на его защиту, а некоторые ошибочно воспринимали это как расизм. Им казалось, что я уважаю только темнокожих. Но я ничего не имел против белых – просто не мог забыть, как часто нас унижали из-за цвета кожи. Так что мое маленькое «возмездие» состояло в том, что я не доверял ни одному белому. Хотя исключения были – про некоторых людей я точно знал, что к нам, темнокожим, у них нет ни плохих чувств в душе, ни дурных мыслей в голове. Но все равно в те годы я с огромной осторожностью относился ко всем в окружении брата. И не собирался нравиться каждому, строя из себя хорошего парня. Мохаммед хотел искоренить расизм любой ценой, но я не торопился подставлять вторую щеку. «Хоть многое и изменилось, они все равно нас ненавидят, – говорил я. – Для них мы по-прежнему “ниггеры”».

* * *

Разумеется, среди фанатов брата были белые, которые приезжали в Дир-Лейк, чтобы с ним познакомиться. В лагере постоянно жили известные актеры и другие звезды – они хотели потренироваться, развлечься или отдохнуть на природе. Кто-то на базе даже составлял список приезжавших знаменитостей, так что я с уверенностью могу сказать: в Дир-Лейке побывало больше сотни музыкантов и звезд кино. Сэмми Дэвис и Сэмми Дэвис-младший, соул-группаThe Delfonics, Нэнси Уилсон, Элвис Пресли (брат был его фанатом в юности), Фрэнк Синатра, группаThe Jackson 5, Том Джонс и Ричард Харрис, а также тьма известных боксеров, которые приходили в качестве зрителей на спарринги или смотрели, как мы рубим лес. Некоторые приезжали с собственной командой и держались группой, но нередко можно было наткнуться на какую-нибудь мировую знаменитость, которая спала в домике Мохаммеда, пока внизу толпились члены лагеря. Фантастика какая-то. Ко всем относились одинаково – и к звездам, и к простым людям.

Постепенно Дир-Лейк превратился в настоящую Мекку для боксеров. Брату всегда нравилось, что перспективные ребята и уже состоявшиеся звезды наводняют лагерь. На вершине холма соорудили площадку, где можно было развести костер, – оттуда открывался прекрасный вид на равнину. Брат вместе с гостями-боксерами устраивался там и разжигал огонь. Все расслабленно болтали о боксе, а Мохаммед вдруг вскакивал и начинал танцевать, показывая свою потрясающую скорость. «Как бы ты вел бой против него? – спрашивал он какого-нибудь боксера, показывая на другого. – А что бы ты сделал против этого парня?» – обращался к другому. То же самое брат проделывал с собравшимися фанатами, большая часть которых никогда не надевала перчаток. Спрашивал, что бы они сделали в бою против него. В этих беседах Мохаммед словно бросал вызов, но в шутку. А вечером брат неизменно звонил в колокол, висевший у огня, подавал сигнал «отбой». Как-то раз сынишка Диллмана Аллен спросил:

– Зачем ты звонишь в колокол?

– Чтобы дать сигнал к началу тренировок, – ответил брат.

– А вечером зачем? – не унимался любопытный мальчишка.

– Чтобы все в лагере услышали, что я иду спать, – сказал Мохаммед. – А тот, кто будет шуметь, станет моим первым спарринг-партнером на следующий день.

* * *

Хотя сигнал отбоя все уважали, в лагере не обходилось без проблем. В принципе мы понимали, что нужно работать слаженно, как настоящая команда. Но не зря говорят – пока не поживешь с человеком, не узнаешь его по-настоящему. За эти годы в Дир-Лейке случались и конфликты.

Например, Бандини Брауну порой удавалось незаметно выскользнуть за ворота базы. Тогда он шел в бар и напивался. Бандини был секундантом Мохаммеда, важнейшим членом нашей команды, и брат ему очень доверял. На самом деле, именно благодаря Брауну Мохаммед выиграл некоторые бои: секундант заставлял его выкладываться на все сто – как на тренировке, так и на ринге. Коронным трюком Бандини было убедить брата, что он проигрывает, тогда как на самом деле Мохаммед уверенно вел бой. Секундант говорил, что судьи признают его соперника победителем, если брат не выиграет следующие два раунда. «Как все идет?» – спрашивал Мохаммед секунданта. «Ты проиграл первые три раунда, так что начни уже

Так вот, живя в Нью-Йорке, Бандини чуть ли не каждый вечер наведывался в клуб, которых в Вест-Сайде немало. При этом Браун мог всю ночь отрываться, а наутро, как ни в чем не бывало, выйти на тренировку. Один парень из нашей команды, Леон Гаст, который подружился с Бандини и жил с ним по соседству (потом он будет заезжать в Дир-Лейк), несколько раз заглядывал в клуб и спрашивал бармена, не видел ли тот Бандини. «Нет, – отвечал парень. – Его тут не было. Но если увидишь этого козла, скажи, что здесь его не ждут». Бандини часто вляпывался в неприятности, потому что переставал контролировать себя после первого же бокала, да и был не прочь побаловаться наркотиками. Кокаин тогда пробовали многие, а называли его «молоко». И Бандини не устоял перед искушением.

Мохаммеда очень расстраивала любовь друга к бутылке. Брат пытался объяснить, что алкоголь плохо влияет на здоровье и может сгубить человека. Читал Бандини нотации, тщетно надеясь, что тот одумается, но слова влетали в одно ухо парня и тут же вылетали в другое. Не задерживаясь в голове. Так что из-за выпивки Мохаммед и Бандини ругались частенько. Но всегда быстро мирились.

Порой случались даже потасовки. Самая памятная началась как-то раз в среду вечером, когда Мохаммед отправился на пресс-конференцию в Филадельфию. Там было много журналистов, а брат прихватил с собой троих спарринг-партнеров, в том числе Алонзо Джонсона – тогдашнего претендента на звание чемпиона мира в полутяжелом весе. Когда Мохаммед перешел в профессионалы, он боксировал с Джонсоном в родном Луисвилле на глазах 6000 фанатов. Бой состоялся 22 июля 1961 года, его показывали по телевизору, и Мохаммед победил более опытного соперника единогласным решением судей после десятого раунда. Теперь Джонсон стал спарринг-партнером брата. Мохаммед часто помогал профессиональным боксерам, которым нужны были деньги: брал в свою команду и платил зарплату. Два других парня тоже были известными боксерами, может, не уровня Джонсона, но достаточно мастеровитыми, чтобы бой с ними не стал легкой прогулкой ни для кого из соперников.

На той пресс-конференции Мохаммеду предстояло спарринговать по три раунда с каждым – то есть провести всего девять раундов. Такие поединки для раскрутки главного боя брат умел сделать очень яркими – он знал, какие приемы использовать, чтобы зрители не могли оторвать глаз. Время от времени Мохаммед пускал прессу на свои тренировки, чтобы журналисты не забывали, насколько он мощный и быстрый.

В то время Мохаммед иногда тренировался с Джорджем Диллманом. И на следующее утро, после спарринг-сессии, они должны были отправиться на пробежку, а потом поработать в зале. Но брат позвонил и предупредил, что не пойдет бегать в пять утра, потому что накануне вечером выйдет на ринг. Это будет обычный спарринг, объяснил брат, но все равно ему нужно время на отдых.

На следующий день Диллман приехал в лагерь с женой. И столкнулся с Бандини на входе в зал. Обычно они просто здоровались, но тут Браун преградил им путь.

– Лучше вам туда не заходить, – предупредил секундант.

– Почему это? – спросил обескураженный Диллман.

– Мохаммед рвет и мечет! – ответил Бандини, сам едва сдерживая ярость. Он весь прямо так и кипел.

– Что?! – не понял Джордж.

– Я первый раз вижу его таким, – сказал Бандини. – Первый раз в жизни, первый раз за все время, что мы знакомы. Никогда его таким не видел! Мохаммед вне себя! Он проиграл.

– Но что случилось? – удивился Диллман.

– Он собирается сейчас выйти на ринг, – ответил Бандини.

– В смысле поработать в зале?

– О да, поработать! – хмыкнул Браун. – Еще как поработать. И лучше не попадаться ему на глаза. Шли бы вы домой, а то Мохаммед не на шутку разошелся.

Диллман стал расспрашивать Бандини и выяснил, что накануне вечером на пресс-конференции те три спарринг-партнера пытались отправить Мохаммеда в нокаут.

На самом деле, непонятно, из-за чего случился весь сыр-бор. Конечно, журналистов было много, и члены команды не хотели ударить в грязь лицом. Зачинщиком, вероятно, оказался Алонзо Джонсон, больше других стремившийся отделать Мохаммеда на глазах у зрителей. Как я потом узнал, брат оказался зажат в углу, и ему пришлось отчаянно выбираться, прежде чем он смог нанести ответный удар. Все трое били Мохаммеда слишком сильно, просто лупили, и шоу превратилось в настоящий бой. Цель этого спарринга состояла в том, чтобы разрекламировать предстоящий поединок, дать несколько ярких интервью и попозировать перед фотографами. Подобных мероприятий в карьере Мохаммеда уже было много, но такого отношения собственной команды – людей, которым он давал кров и платил зарплату, которых уважал, – брат никак не ожидал. Лучше Бандини и не скажешь:

– Знаешь, Джордж, спарринг-партнеры не должны забывать, кто здесь главный.

– И что теперь будет? – спросил Диллман.

– Мохаммед собирается надрать задницы всем троим, – ответил Бандини, который не мог удержаться от театральности даже в таких обстоятельствах. – Парням сказали быть здесь в полдень. Они выйдут на ринг. Посмотрим, что будет дальше.

Сначала Бандини настойчиво пытался отговорить Диллмана с женой от того, чтобы идти в зал. Знал, что всех троих бедолаг ждет нешуточная трепка. Но спустя несколько минут передумал и пропустил. Попросил только молчать.

– Просто сядьте где-нибудь сзади, – сказал он. Спокойно начинавшийся день принес неожиданные сюрпризы.

Диллман с женой зашли внутрь и, увидев нескольких других зрителей, сели подальше – не хотели привлекать внимание. Уж я-то знаю, в такие минуты приближение грозы ощущалось в воздухе, а людей, которые никогда не видели брата, ослепленного гневом, ждали неприятные открытия. Скоро из раздевалки появился Мохаммед и направился к рингу. Сразу бросалось в глаза, что он вне себя. Щеки горят, глаза мечут молнии – таким брата редко увидишь. Я знаю, от такого взгляда даже у самых крутых парней трясутся поджилки. На пресс-конференции Мохаммед смог сохранить самообладание. Каким-то образом удержал себя в руках. Но теперь не скрывал ярости.

Когда парни зашли в зал, воцарилась гробовая тишина. Боксеры надевали перчатки, и Бандини подошел, чтобы помочь брату обмотать руки бинтами. Потом Мохаммед вышел на ринг и начал двигаться, как всегда пританцовывая. Трое провинившихся молча стояли рядом. Когда брат собрался говорить, зрители сова притихли. Он повернулся к парням и грозно рявкнул: «Сначала я

Брат пошел в угол, засунул капу. На ринг вышел первый боксер. Мохаммед на секунду задумался, а потом сказал: «Да, лучше наденьте-ка шлемы, ребятки». Бандини спросил, не нужен ли шлем брату. «Нет, – ответил Мохаммед. – Я хочу посмотреть, на что они способны!»

Порой, когда горячая голова заставляет тебя вступить в драку, лучше сдержаться и отойти, чтобы не получить хорошей трепки. Но эти парни сами виноваты. Пути назад не было. Они знали, наказание неизбежно. И могли только набраться терпения и ждать своей участи.

Начался первый поединок. Брат кинулся на соперника, задавая ему жару. Тот пытался ударить в ответ, уйти в защиту, бил изо всех сил. Нет, это был не спарринг – бойня, в лучшем случае. Мохаммед отразил все атаки, яростно работая кулаками, не давал спуску и три раунда раз за разом отправлял парня в нокдаун. Потом настала очередь следующего. И ему досталось – он получил такой удар, что упал на одно колено. Но стоило ему подняться, как Мохаммед снова отправил его в нокдаун. У бедняги не было шансов, брат его просто избивал. Все читалось на лицах зрителей: это была война.

Наконец пришла очередь зачинщика, Алонзо Джонсона. «Давай, покажи, на что способен!» – рявкнул на него Мохаммед. Зрители ждали, что все закончится техническим нокаутом. Джонсон был хорошим боксером. Пытался нанести ответные удары, тщетно надеясь сдержать напор Мохаммеда. Но все усилия были впустую: брат легко разбивал его защиту, делая из Джонсона котлету. Прижимал к канатам и бил по голове, как грушу, а у того уже не было сил защищаться. Наконец он упал на оба колена, и брат хотел ударить его снова, однако зрители закричали: «Остановись! Хватит, хватит!» Бандини запрыгнул на ринг, встал между боксерами и заорал: «Перестань, ты же забьешь его до смерти!» Джонсону так досталось, что он даже не мог встать. Всем было не по себе видеть, какое жестокое унижение он испытывает. В зале повисла тяжелая, напряженная тишина.

Мохаммед вернулся в угол. Ему помогли размотать бинты. Он бросил перчатки на пол и ушел в раздевалку. Избитые соперники с чьей-то помощью тоже вышли из зала. Диллман так и не понял, видел ли его Мохаммед. Во всяком случае, в тот момент – точно нет.

Мало кто знал, что в раздевалке брата висело полупрозрачное зеркало. То есть он мог смотреть наружу, но сам оставался невидимым: такие штуки есть в полицейских участках, используются для опознания. Об этом зеркале не знал даже Диллман. Мохаммед же видел, что обладатель черного пояса по карате и его жена сидят с таким видом, будто им на голову вылили ушат холодной воды. Он открыл дверь и вышел. «Ну, что думаешь? – снисходительно спросил брат Диллмана. – Надрал я им задницу или нет?» Но Джорджу нечего было ответить.

Меня в тот день в зале не было. Если бы я знал, что эти три спарринг-партнера так поступили с братом, то предложил бы другой вариант. Я бы сказал Мохаммеду: «Слушай, они нам больше не нужны. Давай просто выгоним их из лагеря». Вот такой я человек. Я бы не предлагал Мохаммеду устраивать тот поединок, однако, если бы мне показалось, что парни действительно хотели нанести брату травму, им пришлось бы иметь дело со мной – и я бы побил их, на ринге или так. В подобных случаях я не раздумываю. Тут же надеру задницу кому следует. Так что эти парни точно бы получили свое. Я бы сказал каждому из них: «Ты хотел избить моего брата? Сейчас мы выйдем на ринг, и я живого места на тебе не оставлю!» В общем, Мохаммед поступил более милосердно, проучил их в своем стиле. И они на своей шкуре испытали то, что хотели сделать сами. Брат оставил их в лагере и каждому продолжал платить зарплату, чтобы они могли кормить свои семьи. И дал возможность Диллману, его жене и всем собравшимся увидеть пример по-настоящему жесткого бокса.

Принимаем гостей

Думаю, если бы у брата была возможность прожить жизнь еще раз, он бы проводил больше времени с семьей и детьми. Пока продолжалась его боксерская карьера, Мохаммед не очень-то часто бывал с родными. Он провел больше времени в разъездах, чем дома. Дети, конечно, как я уже говорил, приезжали в Дир-Лейк, но надолго там не задерживались, тогда как я, например, жил до самого боя и после него. Дело не только в том, что брат постоянно ездил по Америке и за границу – он просто искренне считал, что воспитывать детей должна женщина. В шестидесятые – семидесятые знаменитостям нужно было много путешествовать для пиара своего имени. И все же Мохаммед любил дочерей и всегда старался находить для них время.

Брат редко бывал дома, да и не забыл, как воспитывали нас, поэтому детей никогда не строил. В их семье Белинда следила за дисциплиной, а Мохаммед играл с малышами и позволял им проказничать. Как-то раз брат с женой ушли на мероприятие, оставив еще маленьких близняшек, Рашеду и Джамилу, в отеле с нянечкой. А вернувшись, обнаружили, что дети повыбрасывали с балкона всю одежду. Белинда отчитала дочерей, а Мохаммед не сказал ни слова. Он не ругал детей за шалости. Никогда не читал им нотации.

В домашних делах Мохаммед тоже был не силен. Он не представлял, как нянчить ребенка. Если приходил на телевизионное ток-шоу с женой и детьми, то отдавал дочку Белинде, как только пора было менять подгузник. Однажды я видел, как Мохаммед пытался сделать это дома сам, но в итоге Белинде все равно пришлось взять дело в свои руки.

С другой стороны, Мохаммед всегда показывал детям свою любовь. Относился к ним очень ласково, брал на руки или часами играл.

Сначала у Мохаммеда было три дочери, поэтому он вообще не представлял, как обращаться с мальчиками. Помню один показательный случай. Никки Джованни работала на телешоу под названием «Душа» (Soul), которое снимали в

В интервью Мохаммеда засы́пали вопросами о Вьетнамской войне. Тогда как раз горячей темой стал уход в отставку Ричарда Никсона, который должен был получить импичмент. В одну из пауз брат присел на диван, а вокруг носился сын Никки, действуя всем на нервы. В какой-то момент Мохаммед подхватил парнишку на бегу и треснул по попе. Не сильно, конечно, просто хотел, чтобы тот перестал бесноваться. Малыш Томас бросился к матери и закричал: «Мама, Хаммед Али меня ударил!» – он никогда не мог выговорить Мохаммед, и называл брата только Хаммедом. Никки же ответила: «Это ваше мужское дело. Я не собираюсь вмешиваться». Тогда мальчишка подошел к брату, потянул его за пиджак и сказал: «Хаммед Али!» Все еще раздраженный Мохаммед посмотрел на проказника и строго спросил: «Что, Томас?» Брат действительно тогда устал, поэтому от его обычного хорошего настроения не осталось и следа. Том замахнулся и со всей силы ударил Мохаммеда кулаком по колену. Выше он просто не доставал – брат нависал над ним своей почти двухметровой фигурой. Было очень смешно. Мохаммед ведь просто хотел, чтобы Томас успокоился. Его беготня раздражала брата. Как видите, у Мохаммеда совсем не было опыта в том, как управляться с проказничающими мальчишками. Он привык к трем своим дочкам и не представлял, как объяснить мальчику, что нельзя так себя вести. Не придумал ничего лучше, как шлепнуть по заднице. Мохаммед как-то сказал, что когда-нибудь у него будет сын. И действительно, вскоре родился его единственный сын, которого он назвал Мохаммед Али-младший.

* * *

Мохаммед редко бывал с близкими, но много времени проводил с гостями. И везде брал меня с собой – на какие-то особые мероприятия или на вечеринки, которые устраивались у нас дома или у друзей. Мне запомнился один случай, когда Мохаммед с несколькими друзьями пришел на собрание «Нации ислама». Запомнился потому, что то мероприятие предназначалось только для темнокожих, а друзья брата были белыми – насколько я знаю, первый раз в истории организации на ее собрание допустили белых.

Главным спикером был Фаррахан. Мохаммед собирался пойти на мероприятие с певицей Нэнси Уилсон, членами группыThe Delfonicsи другими гостями, но накануне случайно сказал об этом одному своему белому другу. Заинтересовавшись, парень спросил, можно ли ему присоединиться. Перед Мохаммедом возникла дилемма. С одной стороны он знал, что на мероприятия «Нации» белых не допускают, и по понятным причинам все члены организации считают, что белым нельзя доверять. Замявшись, Мохаммед сказал другу – это мероприятие только для темнокожих, и на нем, скорее всего, будут оскорбительно говорить о белых. Брат решил, что парень передумает, но тот начал его уговаривать. И Мохаммеду ничего не оставалось, как получить одобрение от официальных лиц организации. Авторитетные члены «Нации ислама» посчитали, что друг Али может присутствовать. Парень привел с собой жену и еще одну белую пару.

Мохаммед попросил друга зайти к нему, чтобы идти на собрание всем вместе. А еще сказал, что сразу после мероприятия устроит у себя дома вечеринку, будет весело, как бы ни прошло собрание. Друзья приехали сразу после обеда, нарядные. Мохаммед представил их Нэнси Уилсон,The Delfonicsи другим своим известным гостям, и все вместе они отправились на мероприятие.

Как я сказал, эти две белые пары стали первыми нетемнокожими людьми, которые посетили собрание «Нации ислама». Конечно, прошло все не очень гладко. С трибуны не раз слышались, как бы сейчас сказали, ксенофобские высказывания. Спикеры с ненавистью говорили о несправедливом отношении к темнокожим в Америке, которое началось с тех времен, когда рабов на кораблях привозили в эту «Страну возможностей».

Честно говоря, белые выглядели как белые вороны. Каждый раз, когда Луис Фаррахан выкрикивал: «Белые люди – это дьяволы!», 4000 темнокожих смотрели на четверых белых. Неловко, мягко говоря. Но они старались сохранять спокойствие и бесстрастное выражение лиц. Собрание организовали, чтобы привлечь в «Нацию» новых членов, сплотить людей и выразить поддержку общему делу, поэтому все были эмоциональны. Мы с братом к подобным мероприятиям привыкли – на них Мохаммеду часто давали возможность высказаться об идеологии организации. Благодаря брату у «Нации» были деньги и известность. Мохаммед привлекал новых членов. Наша с ним репутация была безупречной с самого начала, если не считать проблем из-за желания Мохаммеда выходить на ринг после лишения лицензии. Брат продолжал распространять идеологию Элайджи Мухаммада.

* * *

После мероприятия все отправились домой к Мохаммеду, в том числе несколько министров «Нации» и даже сам Луис Фаррахан. Брат всегда любил вечеринки. Нас постоянно куда-то приглашали – то на премьерный показ фильма или частный концерт известного музыканта, то на тусовки, которые устраивали друзья, родня, соседи или ребята из лагеря. Но на собственных вечеринках Мохаммеду всегда нравилось больше. Они не были похожи на другие мероприятия, где часто рекой лился алкоголь и не обходилось без наркотиков. Ни с тем ни с другим брат никогда не связывался – неизменно избегал их по совету Элайджи Мухаммада. Да, никто не идеален, и у всех есть слабости, но Мохаммед был уверен, что хорошо провести время можно и без алкоголя. Если уж хотите, брат кайфовал, когда развлекал других. Его наркотиком было нахваливать себя на пресс-конференциях и в интервью. Или биться на ринге. От всего этого он ловил кайф. Можно сказать, даже был зависим.

Нет, и на обычных вечеринках брат мог хорошо повеселиться. Ему всегда нравилось быть в центре внимания. Не знаю, врожденная это черта или приобретенная, но роль шутника и балагура Мохаммед исполнял феноменально. Однако перед камерами и дома с семьей брат был совершенно разным. Для журналистов и зрителей – шумным и ярким. Стоило сказать ему, что сейчас придут 20 репортеров, как Мохаммед сразу загорался. Как только включались камеры и начинали сыпаться вопросы, брат превращался в другого человека. А потом все уезжали, и он говорил: «Уф, теперь можно расслабиться». Когда прессы рядом не было, даже на самых безумных вечеринках, брат не переходил границы разумного. Если

Дома развлекать людей ему нравилось больше всего. Мало кто знает, что в семейном кругу брат никогда не хвалился своей популярностью. Конечно, он понимал, чего достиг, но не пел себе дифирамбы и не раздувался от собственной важности. Мохаммед был скромным человеком. «Действительно великие люди никогда не стремились к величию, – говорил он нам. – Они старались быть скромнее и ближе к Аллаху. Сами себя они великими не считали». Брат уважал Кеннеди, Ганди, Нельсона Манделу и некоторых других. Но предпочитал оставаться самим собой.

Одноэтажный домик в Черри-Хилл был просто создан для приема гостей. Восьмиугольный, во французском стиле, с чудесными люстрами в обеденном зале, роялем в гостиной и портретом почтенного Элайджи Мухаммада над камином. Кроме спальни хозяев, были две роскошные гостевые, поэтому порой у нас дома ночевали друзья. В коридор выходили двери шести комнат, а в центре восьмиугольника находился бассейн, скрытый от любопытных глаз фотографов. Вся семья и гости могли поплавать, не боясь оказаться на обложках газет. Неудивительно, что у нас так любили гостить звезды.

Но в тот раз Мохаммеда расстроил штраф за превышение скорости, который выписали Белинде. «Черт, штраф, – сказал брат тому белому парню, который просился на собрание “Нации”. – Она ехала слишком быстро. Деньги не проблема, а вот штрафные баллы… Не хочется, чтобы у нее отобрали права». У друга были знакомые в полиции, и он пообещал помочь. Поговорил с тем, который выписал штраф. Его в итоге отменили. Это сейчас все заносится в компьютер. А тогда полицейский просто порвал бумажку и сказал, что Мохаммед может обо всем забыть. В то время друг брата учил полицейских технике рукопашного боя. Поэтому у него были кое-какие связи в местных правоохранительных органах.

Если уж вспоминать о штрафах, то Мохаммед и сам получал по дюжине каждый месяц за нарушение правил парковки. Потому что бросал свою крутую машину где придется. В конце концов он добился встречи с высокопоставленными чиновниками местной администрации, на которой Мохаммеду дали скидку на штрафы в 50 %. Только потому, что он был звездой.

Вернемся к той вечеринке. Мохаммед редко занимался работой по дому, – как и многие в то время, считал, что не мужское это дело, – но готовил хорошо. Умел запечь что-нибудь, поджарить стейк, курицу, сделать салат – при этом вся еда была здоровой. Белинда, конечно, готовила лучше, но Мохаммед старался изо всех сил, и получалось у него отлично. По крайней мере, я съедал все и никогда не жаловался.

Но в тот вечер гостей ждало кое-что особенное. Когда все собрались в обеденном зале, Мохаммед вынес главное блюдо – привычное членам «Нации», но неизвестное белым гостям. К их изумлению, он выставил на стол огромную тарелку с муравьями, гусеницами, тараканами и кузнечиками.

На самом деле, ничего уж такого необычного в этом не было. Кто-то однажды сказал Мохаммеду, что жуки – очень полезная пища, в них много белка, необходимого любому профессиональному спортсмену. Действительно, в тараканах и кузнечиках протеина больше, чем в стейке. И почти столько же, как в куриной грудке такого же размера, но в них побольше жиров.

Сначала белые гости без энтузиазма отнеслись к такому кушанью, однако попробовать рискнули. По крайней мере, один перепробовал всех жуков – ничего подобного раньше никто из них не ел. Там были и сырые жуки, и хорошо прожаренные, приготовленные так, что, закрыв глаза, ты бы даже не понял, что проглотил. А политые шоколадом гусеницы и муравьи, честно скажу, на вкус были неотличимы от обычной плитки шоколада. Потом Мохаммед сходил на кухню за блюдом с огромными жареными тараканами, которых доставили из Африки. Брат, очевидно, хорошо в этом разбирался, потому что рассказал белым гостям, какие племена предпочитают каких жуков. Вряд ли наши гости забыли эту вечеринку.

* * *

Главной чертой характера Мохаммеда была его готовность прийти на помощь. Он всегда охотно откликался, если мог что-то для тебя сделать. Всегда проявлял сочувствие. Вне зависимости от цвета кожи или вероисповедания Мохаммед считал своим долгом помогать друзьям, оказавшимся в беде. Многие не знают, что он не только хорошо говорил, но и умел слушать, когда люди делились своими проблемами. Мохаммед и Уилберт, один из членовThe Delfonics, нередко вели серьезные беседы. Уилберт знал, что может рассказать брату о чем угодно, ведь они – друзья. Мохаммед внимательно его выслушивал. Они были очень откровенны. Всегда старались поддержать друг друга.

Так как Мохаммед славился своей щедростью, в беседах часто затрагивалась тема денег. Как-то раз Уилберт попросил брата о финансовой помощи. Кого и просить, как не Мохаммеда: все знали, другу он никогда не откажет. К брату без конца обращались с такими просьбами. В тот раз Мохаммед внимательно слушал, пока Уилберт объяснял ситуацию, но, к огромному удивлению друга, отказал.

Пытаясь объяснить причину, он сказал: «У меня постоянно просят деньги, на то и это. Конечно, деньги нужны всем. Тем более Мохаммед Али вроде как богач. Но нельзя раздавать деньги постоянно, иначе станешь банкротом». За братом всегда увивались любители поживиться за чужой счет, но я не знаю, насколько искренним был Уилберт. «Скажу прямо, – продолжил Мохаммед. – Я трачу больше, чем зарабатываю. Я не могу помочь всем». Такое поведение – редкость для брата. Он почти никогда не говорил «нет». Уилберт с пониманием отнесся к словам Мохаммеда, хотя и был разочарован. В жизни часто приходится делать выбор. Брат обычно принимал решения быстро. Все считали, что у него куча денег, но богатство – это тоже ответственность.

Убийство, мафия и хаос

Определенную роль в жизни Мохаммеда сыграл один очень любопытный персонаж – Майор Бенджамин Кокссон (Майор – это его настоящее имя, а не военное звание) – предприниматель и крайне влиятельный человек, связанный с «Нацией ислама». Как раз у него брат купил дом в Черри-Хилл. А потом говорил, что именно Майор во многом способствовал тому, чтобы он с семьей переехал на Восточное побережье. Я не знаю, правда ли это. Брат познакомился с Майором на каком-то мероприятии в Филадельфии в 1968 году – тогда он был лишен права заниматься боксом. Потом они объединили усилия, чтобы вернуть Мохаммеда на ринг. Задача Кокссона состояла в том, чтобы снова сделать популярным имя брата, когда лицензию восстановят. Честно говоря, не знаю, как много усилий для этого приложил Майор, потому что Мохаммед не нуждался в пиарщике. Он сам рекламировал себя лучше кого бы

Но нельзя не сказать, что у этого эксцентричного друга на Восточном побережье были прочные связи с преступным миром. Вообще, у Кокссона оказалось впечатляющее криминальное резюме. Он угонял автомобили, проворачивал аферы, был наркодилером с серьезной репутацией и при этом – очень уверенным в себе, авторитетным темнокожим парнем со связями во всех слоях общества. Майор помогал мусульманам Храма № 12 (одной из мечетей «Нации ислама», в которую в Филадельфии ходили мы с Мохаммедом) отмывать деньги. Кроме того, Кокссон был перспективным политиком и уже успел баллотироваться на пост мэра города Камдена, Нью-Джерси. Отношения Мохаммеда с этой темной личностью становились все крепче, и к моменту переезда брата на Восточное побережье Мохаммед и Майор превратились в деловых партнеров.

Брат знал о прошлом Кокссона, но не стеснялся открыто говорить о своей дружбе с ним. В местных газетах то и дело появлялись статьи о сотрудничестве Мохаммеда и Майора к недоумению жителей Филадельфии и Нью-Джерси – ведь они-то знали, что новый друг Али – закоренелый преступник, который сидел в федеральной тюрьме и имеет связи с убийцами и наркокурьерами. Никто не понимал, почему Мохаммед его поддерживает. Многие поклонники брата не могли смириться с тем, что он верил этому типу и не осуждал его сомнительную деятельность.

Почему Мохаммед так себя вел? Давайте отметим сразу: брат, разумеется, знал о грязных делишках своего друга и почти всех членов Черной мафии. Как я сказал, мы часто ходили в Храм № 12. Мохаммед все отлично понимал. Чтобы разобраться, с кем он имеет дело, брат не нуждался в помощи полицейских. Но в противоположность своему другу, сам он никак не был связан с преступной деятельностью. Кокссон и Мохаммед, несмотря на все различия, прекрасно ладили. Я бы не сказал, что брат воспринимал Майора в первую очередь как друга – а на определенном этапе тот вообще играл роль финансового менеджера. В общем, их отношения были как личными, так и деловыми.

Также брат близко общался с руководителем Храма № 12 Джеремайей Шабаззом, одним из самых влиятельных членов «Нации ислама». Он владел продуктовыми магазинами и булочными в окрестностях мечети. Кое-кто из членов Черной мафии Храма № 12 был связан с наркоторговлей, из-за чего за деятельностью мечети начали следить ФБР и полиция. Знал ли обо всем этом мой брат? Разумеется, он понимал, что его товарищи, в том числе Кокссон, грешат пристрастием к алкоголю и наркотикам, а это противоречит философии Элайджи Мухаммада. Но сам Мохаммед никакими подпольными делишками не занимался. Мы общались с братьями-мусульманами, но решения всегда принимали, думая своей головой.

Надо сказать, что почти все звезды шоу-бизнеса того времени, особенно белые, водили дружбу с жуликами. Знаменитостям нравилась особая атмосфера преступного мира. Итальянские гангстеры обычно имели связи с известными актерами Голливуда и спортсменами. У Мохаммеда мафиози тоже вызывали любопытство. Ему нравилась эта аура загадочности. Кокссон владел многочисленными барами и ночными клубами. Тогда в Филадельфии сегрегация чувствовалась острее, чем во многих других городах. Но ночные клубы Майора были уникальными, потому что их часто посещали местные звезды спорта и другие знаменитости, а самое главное, в них темнокожие спокойно болтали с белыми – нечто удивительное для той эпохи. Не было ничего необычного в том, что в такой клуб заглядывал, например, кто-нибудь вроде Мохаммеда. Вот что смог создать Кокссон благодаря своему авторитету и влиянию. Помню, какой переполох начинался, когда члены Черной мафии или Майор заходили в бар. Как бы брат ни относился к незаконной деятельности друга, он не мог не оценить такое умение подать себя на публике и управлять толпой.

Не думаю, что хоть кто-то был в курсе всех без исключения делишек Кокссона. Одно время поговаривали, что у него целый гараж машинRolls-Royce, а после смерти Майора выяснилось, что это были обычные машины, на которых он просто заменил эмблемыChryslerнаRolls-Royce.

Ситуация стала еще запутаннее, когда Мохаммед решил поддержать кандидатуру Кокссона на пост мэра. Брат, конечно, понимал: Майор темнокожий, поэтому вряд ли выиграет, но за него выступали многие, считая, что было бы неплохо, если бы ряды белых чиновников разбавил темнокожий парень. Тем временем Кокссон купил особняк в Камдене, назвал его «Белый дом», выкрасив фасад белой краской, и устроил там предвыборный штаб. А потом заявил, что собирается стать первым темнокожим в настоящем Белом доме. И ведь надо же – Майор выбрал место для штаба по соседству со зданием ФБР, то есть теми самыми людьми, которые за ним следили. Просто сумасшедший!

В конце концов, кампания Майора провалилась, потому что у него обнаружили налоговую задолженность в несколько тысяч долларов, – и даже тогда брат не бросил друга. У Кокссона конфисковали все автомобили, потому что он не смог предоставить никаких документов о своих доходах, и Мохаммед сразу предложил ему свой личныйRolls-Royceна время кампании. Брат чуть ли не громче всех поддерживал кандидатуру Кокссона, и местные газеты писали об этом не переставая. Мохаммед использовал все возможности, чтобы повысить шансы друга. Сразу после второй победы над Джерри Куорри в июне 1972 года брат, вместо комментариев о бое, заявил: «Я посвящаю эту победу будущему мэру Камдена, Майору Кокссону».

Из-за того, что о грязных делах Майора писали так много, Мохаммеда начали активно критиковать. Но пиар-менеджеры брата не могли, как сейчас, контролировать образ своего клиента – не могли убедить его держаться подальше от определенных людей. Он слушал только членов «Нации», детей Элайджи Мухаммада и Черную мафию. Даже мне порой было трудно до него достучаться.

* * *

В конце концов, Кокссона сгубили вовсе не ФБР с полицией, а само криминальное сообщество. В 1973 году он выступал посредником в сделке по продаже героина между преступной семьей Гамбино из Нью-Йорка и Черной мафией из Филадельфии. Цена сделки – миллион долларов, даже сейчас это огромные деньги, а тогда были просто немыслимые. И груз исчез – вероятно, его украли. Разумеется, возник конфликт. Семья Гамбино ожидала, что им в любом случае заплатят, а Кокссон убедил их, что найдет груз. После этого он созвонился с друзьями из Черной мафии и понял, что положение – хуже некуда.

На улице Камдена нашли трупы двоих парней, по-видимому, похитителей. Значит, своих денег Гамбино не получат, как не получат и наркотиков. Да еще и расследование убийства под свой контроль взяло ФБР. Черная мафия не стала отдавать

С такими людьми шутки плохи. Правоохранительные органы отслеживали перемещения Кокссона каждый день, и, судя по записям камер видеонаблюдения, – Майор вел себя так, словно ему ничего не угрожает и, видимо, не боялся, что его убьют. Он продолжал активно выходить в свет, появлялся на публике с Мохаммедом. Не нанимал телохранителей, вел себя как обычно. Он наивно полагал, что дружба со всеми этими людьми спасет его от судьбы, которая постигла других наркодилеров, обманутых своими подельниками.

Через месяц после поражения в выборах на пост мэра Камдена, 8 июня 1973 года, труп Кокссона обнаружили в его собственном доме. Парни в масках связали Майора и трех членов его семьи и убили всех выстрелами в голову. Более того, как показало расследование, следов насильственного проникновения в дом не было. Майор знал убийц. И собственноручно пустил их к себе.

Газеты взорвались сенсацией о жестоком убийстве, и в связи с этим часто упоминалось имя брата. Все прекрасно знали о дружбе Мохаммеда с Майором, да и жили они тогда по соседству. Вскоре начали поговаривать, что Али опасается за свою жизнь. Но тогда у брата было достаточно проблем на ринге – два месяца назад он проиграл Кену Нортону, а в сентябре ему предстоял матч-реванш. Дело серьезное.

Слухи набирали обороты, и через пару дней Мохаммед уехал из Черри-Хилла. Мне кажется, дело было вовсе не в страхе за свою жизнь. Он просто сказал: «Руди, давай вернемся». Брат хотел снова жить в Чикаго.

– Говорят, что после смерти моего товарища Майора Кокссона мне угрожали, – заявил Мохаммед на пресс-конференции. – Якобы я испугался и спрятался. А моя жена и дети скрываются в Чикаго. Но я созвал пресс-конференцию, чтобы сказать всем вам: это неправда. Мохаммед Али никогда не будет прятаться.

– Неужели вы даже не обернетесь посмотреть, кто идет следом за вами? – спросил журналист. Но брат только насупился.

– Говарду Коселлу хотя бы платят за то, чтобы он строил из себя идиота, а у тебя какое извинение? – накинулся Мохаммед на парня. – Хочешь, чтобы я испугался? Я великий боксер, я создаю позитивный образ темнокожего, а ты хочешь везде растрезвонить, что я трясусь от страха. Как бы не так!

На самом деле Мохаммед не переживал, потому что не имел никаких дел с этими людьми, хотя некоторые его друзья действительно были связаны с преступным миром. Брат знал, ему бояться нечего – на него никто не охотится. Он говорил, что Майор своими темными делишками сам навлек на себя неприятности.

«Нет, я не могу назвать его своимдругом, – сказал Мохаммед журналистам после убийства Кокссона. – Майор – не мусульманин. Друзьями я считаю только мусульман». Слышать такое было странно, тем более что газеты пестрели их совместными фотографиями. Мохаммед, значит, несколько лет проводил кучу времени с этим парнем, ходил с ним вместе на мероприятия, в бары, помогал в предвыборной кампании, но как только тот умер, Али заявляет: «Нет, знаете, другом я его не считаю». Сложно сказать, почему брат так поступил.

По-моему, главной причиной возвращения в Нью-Джерси стало как раз убийство Кокссона. Мохаммед вряд ли боялся за свою жизнь, просто они с семьей решили, что сейчас лучше уехать. Оставаться не было смысла. Хотя Филадельфия расположена рядом с Дир-Лейком, у брата была возможность жить и в другом месте. Мне кажется, многие причины сыграли роль. Да, до Дир-Лейка было рукой подать. Парни из «Нации ислама» утверждали, что брату не о чем переживать. Это ведь они убили Кокссона. Мохаммед прекрасно все понимал, хотя прямо ни о чем таком, конечно, не говорилось.

Правоохранительным органам приходится непросто, когда с подозреваемыми связаны знаменитости: простые люди, которые могли бы помочь при поимке преступников, в таких случаях отказываются сотрудничать – или потому, что не знают точно, как должны поступить, или просто боятся пойти против мнения авторитетного человека. Они думают: «Боже, ну вот пойду я в полицию и скажу, что убийца – это Сэм Кристиан Икс. Кому они поверят – мне, простому человеку, или Мохаммеду Али?» Было неприятно, что Мохаммед, проводя столько времени с разными сомнительными персонажами на глазах у всех, в определенном смысле «помог» Черной мафии, сам того не желая.

После убийства в полиции решили, что следующая жертва – Мохаммед, и предложили ему защиту. Но брат сразу отказался. Он постоянно находился под опекой телохранителей из «Нации ислама», а в то время вообще считался неприкосновенным, потому что с этой организацией никто не стал бы связываться. Даже без помощи полиции или ФБР Мохаммед был защищен чуть ли не лучше всех в Штатах. Мне кажется, правоохранительные органы просто не понимали до конца, какие отношения сложились у брата с Майором или у Майора с мафией Филадельфии. Иначе бы полицейским и в голову не пришло, что брату что-то может угрожать. Насколько я знаю, Мохаммед не носил оружия и вообще никогда его не имел. Зачем? Его и так хорошо охраняли. Не забывайте, брат был не просто членом «Нации», а источником дохода. Он считался неприкосновенным. Я бы сильно удивился, если бы брат купил пистолет без моего ведома.

Но Белинда восприняла случившееся вовсе не так спокойно. Она не знала, что Кокссон, такой обаятельный, с виду безобидный парень, – печально известный гангстер. Думала, что он – просто бизнесмен. Ведь Майор и его товарищи любили Мохаммеда и относились к его семье с большим уважением. Но после убийства Белинда посмотрела телешоу «Американские гангстеры» и, к своему изумлению, увидела там фотографии всех этих людей – Майора Кокссона, Сэма Кристиана и других, – людей, для которых она готовила, с которыми сидела за одним столом и беседовала в собственном доме. Оказалось, что все они – преступники. Убийцы. Белинда была в шоке. Наверное, это стало еще одной трещиной в их отношениях с Мохаммедом.

За гранью разумного

Мохаммед не хотел больше биться с Джо Фрейзером. После поражения брат во второй раз победил на ринге Джерри Куорри и Флойда Паттерсона, а потом в тяжелейшем поединке проиграл Кену Нортону – в следующем же бою он отомстит за досадную неудачу. За это время Фрейзер потерял титул, уступив Джорджу Форману – большому, тяжелому панчеру, которому удалось найти его слабые

На фотографиях, сделанных в тренировочном лагере незадолго до матча-реванша, мой брат какой-то подавленный и мрачный. Джордж Диллман, который в эти два года регулярно бывал на базе, тогда убеждал брата работать больше, и разговор часто велся на повышенных тонах. Первый бой получился таким сложным, таким неудачным, что Мохаммед больше не хотел боксировать с Фрейзером, не хотел снова через все это проходить. Брат был не в силах объективно оценивать ситуацию и с оптимизмом смотреть в будущее – он скорее бы отказался от поединка. Это правда.

– Тут даже репортеров нет, – сказал Мохаммед Диллману.

– О чем ты?

– Все журналисты – в лагере Фрейзера, – ответил брат. – В газетах не пишут о лузерах.

Брата удручало, сколько внимания уделялось сопернику в прессе.

– Мохаммед, ты не лузер, – сказал ему Диллман. – Но станешь им, если будешь так думать.

Джордж хотел, чтобы брат сохранял дух победителя и относился к поединку оптимистичнее. Сказал, что благодаря подготовке на этот раз он сможет обыграть Фрейзера. Изо всех сил пытался убедить Мохаммеда, что Джо медленный, а удары наносит по дуге. Стратегия брата – сократить дистанцию. Диллману все-таки удалось заставить Мохаммеда поверить в то, что он растерзает соперника. Противник, конечно, был одним из самых грозных. Благодаря всем увещеваниям Мохаммед смог приобрести нужный настрой.

В те времена закулисные скандалы были нонсенсом – совсем не так, как сейчас, когда нападки боксеров друг на друга – неизменная часть раскрутки боя. Современные болельщики принимают как должное, что боксеры, по меньшей мере один раз, схлестнутся на глазах журналистов, даже если в действительности между ними нет никакой вражды. Во времена карьеры брата это случалось гораздо реже, но уж если происходило, то не на пустом месте.

Перед прессой в преддверии большого боя Мохаммед всегда из кожи вон лез. Одним из главных пиар-менеджеров брата был Бобби Гудман. В Нью-Джерси он жил в местечке под названием Томс-Ривер, в 45 минутах от дома, где брат тогда жил. Время от времени Бобби заходил к нам или брат – к нему. У них сложились чудесные отношения, Гудман превратился в друга семьи. Их дети часто играли вместе, атмосфера была прямо-таки семейной. Все знают, что Мохаммед обычно уезжал в лагерь задолго до боя. Чуть ли не за два-три месяца, а вместе с ним и его пиар-менеджер, и я, как примагниченный. Так что Гудман проводил в компании брата очень много времени, а перед поединками они виделись постоянно.

Дело в том, что, составляя расписание пиар-мероприятий, Гудман и его помощники прилагали все усилия, чтобы боксеры до боя не пересекались. Обычно у них получалось. Но иногда такое просто было невозможно устроить, как в случае Мохаммеда и Джо. Эти двое были как вода и раскаленное масло. Любое их столкновение грозило бурей, потому что мой брат пытался вывести Джо из себя – и чаще всего успешно.

Перед вторым поединком с Фрейзером в нью-йоркской студии разразилась катастрофа. Возможно, это было самое драматичное интервью в истории продвижения боев. Говард Коселл не мог придумать ничего умнее, как поговорить с обоими боксерами вместе. Тренер Фрейзера Эдди Фатч сначала отказался от участия в этом действе, потому что не хотел встречаться с Али за несколько дней до большого боя. Когда Коселл узнал, что лагерь Фрейзера отнесся к предложению без энтузиазма, он попросил Гудмана выступить посредником, пообещал, что будет держать ситуацию под контролем, и гарантировал полный порядок. Даже заявил, что сядет между боксерами, как буфер, и предотвратит критическую ситуацию. Очевидно, Фатч и Фрейзер ему поверили. И за пять дней до боя оба боксера приехали в Нью-Йорк. С Фрейзером отправился Гудман, а Мохаммеда сопровождал я и несколько членов команды. Вот тогда-то и начались проблемы. А я, конечно, наблюдал за всем из первого ряда.

Во-первых, Коселл, похоже, запамятовал, что обещал сесть между боксерами: он посадил их рядом, а сам поставил стул слева от Фрейзера. Потом ведущего осенила гениальная мысль: поединок показывали на экране, а Мохаммед и Джо должны были давать анализ каждого раунда. Но и это еще не все. В начале беседы Коселл включил видео со спарринг-сессии перед боем, где брат кричал: «Если Джо Фрейзер надерет задницу Мохаммеду Али, я приползу в его угол и скажу, что он самый великий боксер в мире!»

– Это было почти три года назад, – сказал Фрейзер. – Ты проиграл, но по рингу не ползал.

– Белые сказали, что я проиграл, – ответил брат, который уже начал заводиться. – Некоторые белые. Все темнокожие знают, что на самом деле я выиграл.

Дальше было только хуже. Коселл хотел, чтобы боксеры прокомментировали удачные и неудачные действия соперника, но в такой ситуации от брата нельзя было ждать вдумчивого, спокойного анализа. В трансляции не все реплики звучали разборчиво, но очевидно, что каждое слово Мохаммеда больно ранило Фрейзера: «Видишь, Джо, ты болван, ты тупица, – говорил брат, хотя в это время на экране показывали, как он сам пропускает удары от Фрейзера, который ниже его ростом. – Смотри, я тут мог достать тебя в любой момент».

Реагировать на такое спокойно Джо, конечно, не мог. Он никогда не был многословен – обычно предпочитал, чтобы за него говорили кулаки. А Мохаммед даже тогда не мог смириться с результатом первого боя и всеми силами пытался вывести Фрейзера из себя. Между раундами, когда включали рекламу, брат и то был не в силах посидеть спокойно. Он хлопал Джо по колену и говорил: «Видел вот это? Ты просто тупица. Не понимаешь, что происходит».

После десяти раундов этого словесного побоища Джо порядком надоело выслушивать нападки брата. Сколько можно. Фрейзер чувствовал, что над ним издеваются на глазах миллионов, и в случившемся дальше я бы его не винил.

– Чего тебе от меня надо? – спросил он, надвигаясь на Мохаммеда. – Чего ты добиваешься?

Мохаммед, похоже, удивился, что Джо воспринял все так всерьез и даже перешел к активным действиям. Брат продолжал сидеть и, стараясь держать себя в руках, вежливо попросил Фрейзера вернуться на место. Тогда я вскочил на ноги, потому что испугался за брата – слишком уж угрожающе Джо над ним нависал. Будто бы невзначай я подошел к Фрейзеру, и он сразу это почувствовал.

– Тоже нарываешься, да? – спросил он, уставившись на меня. – Сейчас ты у меня получишь.

– Если ударишь моего брата, я тебя убью, сукин сын, – сказал я ему.

Это стало последней каплей.

Зрители были поражены. Сначала все подумали, что это постановка, но вскоре стало понятно – парни вовсе не шутят. На ноги вскочил и Коселл, и остальные, закрывая боксеров от камер, пока их растаскивали. После этого Фрейзер и его команда сразу вышли из студии, не желая продолжать интервью. А Мохаммед спокойно сел и закончил комментировать бой, анализируя финальные раунды с таким хладнокровием, что невозможно было не восхититься.

Я долго не мог успокоиться, а брат вспоминал тот случай с улыбкой. Это его просто завело. Травму Джо ему не нанес, к тому же Мохаммед понимал: когда интервью покажут по телевизору, зрители сойдут с ума. Лучшей рекламы для матча-реванша и придумать было нельзя – хотя, в общем-то, бой в ней не нуждался. Все знали, что Мохаммед провоцирует каждого своего соперника, но здесь ему выпал случай отделать соперника даже не выходя на ринг, и он ловко им воспользовался. Брат не знал наверняка, как поведет себя Фрейзер, но почувствовал – шутки закончились, они действительно могут подраться в студии. Так что Мохаммед отреагировал на все правильно, а я на всякий случай был рядом.

* * *

Все знают, что брат мастерски умел привлечь внимание журналистов. Если тебя попросят назвать самых харизматичных людей, ты ответишь: Мэрилин Монро, Элвис Пресли и Брюс Ли. Таких ярких фигур по пальцам можно пересчитать. И у Мохаммеда тоже была эта особая аура, чем, вероятно не мог похвастаться больше ни один спортсмен в мире. На самом деле, брату даже не нужно было ничего для этого делать – мальчишка, который любил разглагольствовать перед сверстниками на улицах Луисвилла, превратился в мужчину, который завоевывал сердца зрителей. Однако над некоторыми качествами Мохаммед, по его словам, работал сознательно. Например, все знают, как красноречив был брат на пресс-конференциях и различных мероприятиях, как изысканно вгрызался в соперников перед поединками. Но никто не догадывается, что Мохаммед уделял много внимания тому, как надо одеваться и вести себя на публике. Большое влияние оказал на него Великолепный Джордж и Литл Ричард – рестлер и певец, которых Мохаммед в пятидесятые, еще юношей, видел по телевизору. Он внимательно запоминал каждую деталь их поведения перед зрителями. Заявление Мохаммеда о том, что он поползет по рингу и назовет Фрейзера чемпионом, на самом деле, было повторением слов Джорджа перед боем с Фредди Блэсси; тогда Джордж пообещал еще обриться наголо. И особенности ведения поединка брат тоже подмечал у Великолепного Джорджа. Например, ему нравилось, что у всех – черные кроссовки, а у рестлера – белые. Мохаммед сознательно копировал его стиль, а кроме белых кроссовок надевал еще белые трусы: все ради того, чтобы зритель не мог оторвать взгляда от фигуры Мохаммеда, когда тот победно вскидывает руки, заявляя: «Я – Величайший!»

Еще брат отлично умел подать себя. Чтобы на твои бои покупали билеты, говорил Мохаммед, нужно вести себя как продавец – хорошо говорить и убеждать публику, расхватывать товар. Он знал, что хорош, что ловок, талантлив и быстр, но хотел большего – чтобы в сознании фанатов прочно утвердилась мысль, что он самый великий боксер в истории. И это работало. Брат был таким харизматичным, что люди не могли устоять. Зрителям не просто хотелось видеть, как он сражается на ринге, но и слышать, как он говорит. Они стремились быть рядом с ним везде и повсюду – после спарринга, на улице. Когда Мохаммед объяснял свою философию или жестко подкалывал соперника, болельщики прилипали к экранам. А уж ради боя готовы были тратить сотни долларов на билет или не спать всю ночь – ведь поединок транслировался на весь мир. Брат был не просто феноменальным боксером. А спортсменом, который знал, что его работа – развлекать публику.

Кроме того, Мохаммед становился все популярнее благодаря журналистам: они его просто преследовали, понимая, что сделают карьеру, если доберутся до интересной информации раньше конкурентов. Многие были благодарны брату за готовность общаться, и Мохаммед начал воспринимать прессу как часть своей свиты, как важных людей, с помощью которых его слава будет греметь еще громче. Поэтому он завел друзей среди журналистов и часто приглашал их – и на свои спарринги, и в свой дом. Одним он доверял больше, другим меньше; Мохаммед тоже умел манипулировать людьми, так что каждый чувствовал себя на особом положении по сравнению с конкурентом. А еще брат постоянно что-то придумывал, какие-то вещи, которые поддерживали бы интерес публики задолго до боя. Он решил, что и в умении развлекать болельщиков должен стать величайшим.

У Мохаммеда действительно был талант заставить людей вкладывать деньги в его поединки – и подготовка к очередному бою брата с Бастером Матисом в Хьюстоне, штат Техас, – лучшее тому подтверждение. Никто не верил, что между боксерами вражда, потому что Бастер только смеялся в ответ на провокации брата. Мохаммед изо всех сил пытался вывести парня из себя, но тот лишь гоготал. Никакого сравнения с войной против Фрейзера. Пиар-менеджеры Мохаммеда просто голову себе сломали, как бы организовать раскрутку поединка.

– Эй, чемпион! Нам нужно как-нибудь раскрутить бой! – говорили брату.

Вдруг его осенило:

– Придумал, придумал! – завопил он. Мы решили, что Мохаммеду пришла в голову гениальная идея, как бывало порой. – Это будет во всех газетах мира!

Мы все подошли поближе, готовые услышать нечто из ряда вон.

– Нужно, чтобы меня похитили, – сказал брат. – Увезите меня в лес, в горы, постройте там ринг и захватите несколько спарринг-партнеров. Я там поживу, а за пару дней до боя вы меня «найдете».

Повисла тишина.

– Но если тебя «похитят», как же мы сможем продавать билеты? – сказал Гудман.

Мохаммед на несколько секунд задумался.

– Окей, тогда придумаем что-нибудь еще.

Промахи случались, но в целом брат был великолепным промоутером и пиар-менеджером. Он изучал расписание мероприятий с Гудманом и обсуждал, что они будут делать завтра. Как я уже говорил, Гудман

Сражение с Большим Джорджем

Во втором бою с Фрейзером Мохаммед не собирался играть в кошки-мышки. Он хоть и был немного медленнее, чем обычно, но все еще достаточно быстр, чтобы уклоняться от атак Фрейзера, доставая его джебом. В первых двух раундах Мохаммед обрушил на Джо такой шквал ударов, что тот едва удержался на ногах. Брат танцевал, не повисал на канатах, а при сближении с Фрейзером входил в клинч, чтобы ослабить удары в корпус. В следующих раундах Джо причинял больше беспокойства, но Мохаммед спуску ему не давал, показав себя с лучшей стороны. Решением победу присудили брату, и все потребовали еще одного поединка. С этим можно было и подождать: сначала Мохаммед хотел вернуть себе то, что, по его мнению, у него украли, – титул чемпиона мира.

Сражение Али с Джорджем Форманом в Заире[9] в 1974 году вошло в историю как одно из величайших противостояний века. Из всех поединков брата бой с Большим Джорджем был, наверное, самой жесткой проверкой не столько в физическом, сколько в психологическом плане, если учесть проведенную подготовку и цену, которую пришлось заплатить обоим.

Этот поединок устроил Дон Кинг, человек пронырливый и эксцентричный. Он обратился к Форману с предложением раскрутить его бой с Мохаммедом Али. Настойчивый Кинг не был первой кандидатурой в шорт-листе промоутеров, но очень хотел вырваться вперед. Протиснуться без очереди. Он в буквальном смысле слезно умолял Формана дать ему разрешение, и тот в конце концов сказал: «Ладно, устраивай бой». Кинг тут же позвонил Мохаммеду и спросил, хочет ли он биться с Форманом. Брат, который как будто только этого и ждал, с готовностью согласился. Вот так они быстренько договорились между собой, сделав всего пару телефонных звонков.

Впрочем, удивляться не стоило. Кинг был очень азартным человеком и умел втянуть кого надо в свои делишки. Он всегда играл на национальных чувствах: темнокожие должны держаться вместе, все мы братья – я это слышал тысячу раз. А уж разжалобить Кинг мог кого угодно, не зря Форман говорил ему «да», когда другому сказал бы «нет» – так убедительно тот мог притворяться.

Зато Кинг платил больше, чем любой другой промоутер. Тут не поспоришь, боксеры у него получали хорошие деньги. Если другие предлагали миллион, то Кинг – два. Он всегда предоставлял самые выгодные условия. Это, конечно, его главный плюс. Так он привлекал боксеров. Бывало, даже заключал сделку на свой страх и риск, не имея на руках нужной суммы денег. Но всегда ее находил. Мохаммед тогда был для него золотой жилой, и Кинг держался за моего брата обеими руками. Точно вам скажу, когда Дон Кинг начал раскручивать бои Мохаммеда, тот стал зарабатывать несравнимо больше.

* * *

С того момента, как объявили о бое, Мохаммеда вдруг начали одолевать сомнения. Форман просто уничтожал всех своих соперников одного за другим. Казалось, что у него нет слабых мест, а удар считался одним из самых мощных среди тяжеловесов. Как-то раз Мохаммед позвонил штатному фотографуMadison Square GardenДжорджу Калински. Это было в понедельник вечером, в полседьмого.

– Ты можешь меня подождать, я сейчас подойду? – спросил он Калински, которого знал довольно неплохо – тот часто снимал брата на разных мероприятиях. Они договорились встретиться в офисе. Вечером, когда все расходились по домам, он превращался в уютный, тихий уголок.

– Мохаммед, что случилось? – спросил фотограф.

И брат вдруг сделал ошеломляющее признание:

– Через месяц мне надо драться с Джорджем Форманом, – сказал Мохаммед. – Он слишком большой, слишком быстрый. Слишком молодой и слишком сильный. У меня нет шансов выиграть это бой.

Да, это было не похоже на почти непобедимого, всегда уверенного в себе Мохаммеда, но вспомните, какой ужас тогда наводил Форман. Он отправил в нокаут 40 соперников и выглядел великолепно. Оказывается, Арчи Мур (нам сказали об этом после боя), который помогал Форману готовиться к поединку, молился, чтобы его боксер не убил моего брата. Он боялся, как бы жизнь Мохаммеда не оборвалась прямо на ринге: таким сильным и опасным Мур считал своего подопечного.

Мохаммед был уже не тем боксером, который потерпел поражение от Фрейзера. Тогда перед боем брата окружала особая аура: его считали квинтэссенцией силы, самым могучим на планете, самым крутым. Невероятно уверенным в себе. Казалось, в его броне нет трещин. А теперь Мохаммед сидел тут и жаловался фотографу, что умения соперника превосходят его собственные, и бой он, видимо, проиграет. Там, с глазу на глаз, брат рассказал обо всех своих опасениях. Калински начал переживать за Мохаммеда. Он знал, какую уверенность обычно излучает брат, особенно перед публикой и прессой.

– Знаешь, Мохаммед, ты всю свою жизнь тренировался для этого боя, – сказал Калински.

Во время спаррингов мы с парнями замечали, что брат сознательно позволяет нам колотить его в корпус. Ребята старались вовсю, наносили удары один за другим, но Мохаммеду словно ничего не делалось. Фотограф признался, что раньше очень удивлялся, как это он позволяет спарринг-партнерам так с собой обходиться. Брат всегда закрывал лицо, но пропускал много сильных ударов в корпус. И теперь Калински, наконец, понял.

– Когда начнется бой, повисни на канатах, – посоветовал он Мохаммеду. – Прижмись к ним, пусть Форман работает, как твои спарринг-партнеры. Своими ударами он сам себя измотает. В общем, тебе нужно вести себя, будто ты прилип к канатам – повторил фотограф.

– Думаешь, и правда попробовать? Прилипнуть к канатам, ты так это назвал? Техникаrope-a-dope? – отозвался Мохаммед. Получилось, что Калински сам того не подозревая, изобрел название новой техники.

–Rope-a-dope, – повторил Калински.

– Звучит неплохо. Мне нравится, – сказал Мохаммед.

– Называй, как хочешь, – продолжал объяснять фотограф. – Веди себя так, будто с тобой не все в порядке. Пусть он поверит, что почти победил. Дай ему помахать кулаками, и он сам себя измотает, – Калински знал, это сработает. К такому трюку Мохаммед прибегал на спаррингах, словно не чувствовал боли.

В пресс-центре стоял автомат с водой, и брат выпил стакан содовой. Потом оба вернулись в офис.

– Мохаммед, если тебе нравится эта идея, скажи

– Я – за, звучит отлично, – ответил брат.

Мохаммед почти всегда работал так на тренировках, но не думал, что это можно использовать в бою. Подобное никому и в голову прийти не могло. Брат рассказал Данди о новой стратегии. Сначала идея Анджело не понравилась. Совсем его не впечатлила. Но через неделю он позвонил Калински и сказал: «Знаешь, мы тут подумали над твоим предложением. В общем, хотим попробовать».

Подготовка к бою шла полным ходом, и кое-какие подозрительные личности решили помочь брату. За неделю до отъезда Мохаммеда в Заир к нему подошел один тип лет 70 на вид и прямо спросил:

– Ты хочешь выиграть этот бой?

Брат ответил:

– Конечно.

– Тогда у меня для тебя кое-что есть, – пробурчал коротышка, который в своей надвинутой на глаза шляпе напоминал гангстера из фильмов тридцатых годов. Он незаметно достал из кармана маленькую бутылочку с какой-то жидкостью:

– Видишь? Если что-то пойдет не так, намажь этим перчатки. Жидкость прозрачная. Не пахнет. Но горячая. Сначала, как только ударишь, ничего не будет, но потом несколько минут парень реально не сможет видеть. Бери, вдруг понадобится.

– Ладно, – сказал брат и взял бутылку. Конечно, он не собирался ее использовать. Мохаммед искренне полагал, что Аллах накажет его, если он об этом даже просто подумает.

Оказалось, что тот самый парень был в команде Листона десять лет назад в вечер боя с Мохаммедом. Наверное, ему изменила память, раз он пришел к брату, ведь тот мог врезать ему и сдать в полицию. В поединке с Листоном Мохаммеда на один раунд ослепили. Это произошло только в пятом раунде, когда брат всерьез прижал соперника. Сейчас многие считали, что шансы Мохаммеда победить Формана не слишком велики, но брат все равно не собирался прибегать к подлым приемчикам. Ну а моей задачей было понять, достаточно ли хорошую форму набрал Мохаммед перед боем. И поверьте, в зале мы пахали, как проклятые.

* * *

В Заире все было готово к величайшему поединку века. В то время отношения Формана и Мохаммеда я бы назвал нейтральными. Никаких взаимных оскорблений, никаких психических атак. Необычно. Мохаммед, конечно, слегка разошелся перед боем, но, когда они встретились в присутствии президента Заира, ни одному ни другому не пришло в голову вступить в полемику. Даже до поединка брат относился к Форману с уважением, понимая, что это самый серьезный его соперник на ринге.

Наша команда прилетела в Заир месяца за два. Надо было оборудовать зал для тренировок, все необходимое мы переправили из США на специальном самолете. Бобби Гудман контролировал процесс. С трудом нашли подходящее помещение. Пришлось устанавливать ринг, обычную и пневмогрушу, зеркало. Потом приехал Мохаммед и слегка подрегулировал все так, как ему было удобно.

Форман жил в отеле в Киншасе, а вся наша команда – на вилле президента страны, на реке Заир (ныне – Конго). Это был государственный комплекс, вроде Кэмп-Дэвида, загородной резиденции президента США.

Мохаммед, хоть и серьезно готовился к бою, продолжал развлекать всех вокруг. Вот он только что тренировался на ринге, а через пару минут уже болтает с местными. Неважно, с маленькой группкой или огромной толпой. Любой другой спортсмен постарался бы уйти в себя, сконцентрироваться и физически, и психологически, создать защитный барьер. Большой Джордж, например, немного отступил в тень. Видимо, чувствовал необходимость держаться от всех подальше, чтобы разные психологические игры не выбили его из колеи.

Атмосфера в Киншасе была просто потрясающая. Вся страна радовалась приезду Мохаммеда, который очень много общался с людьми. Он невероятно всех вдохновил. Брат часто говорил мне о важности воссоединения с нашими африканскими корнями. Он хотел провести бой в Заире, чтобы привлечь к Африке большое внимание. Говорил: «Африка – мой дом. Я живу в Америке, но Африка – родной дом темнокожих». Мне хорошо запомнилось, как доброжелательно к нам везде относились. Мужчины, женщины, дети в традиционной африканской одежде танцевали под стук барабанов. Мохаммед плясал вместе с ними. Он всегда жаждал внимания и мог найти общий язык с любым человеком, но у меня было ощущение, что здесь Мохаммед чувствует себя как дома и гордится этим. Дети его обожали. Шли ли мы на пробежку или просто погулять – нас всегда окружала малышня и подростки. В Америке в тренировочном лагере такое тоже часто бывало.

Драйва добавлял трехдневный музыкальный фестиваль, одно из мероприятий, рекламировавших бой. Дон Кинг не только занимался раскруткой предстоящего поединка, но и был движущей силой фестиваля. Там выступало групп 30 – из Заира и из США, а среди звезд R&B и соула были Джеймс Браун и Би Би Кинг. Без сомнения, поединок Мохаммеда привлек к Заиру внимание всего мира.

* * *

С приближением боя в тренировочном лагере становилось жарко, потому что все неожиданно пошло наперекосяк. На одной из тренировок Форман получил сильное рассечение. Его команда в панике позвонила Гудману и попросила срочно прийти. Он примчался на всех парах, не понимая, что случилось. Его впустили в раздевалку и показали рассечение. Дик Сэндлер, менеджер Формана, спросил: «Что скажешь?». Гудман ужаснулся: «Господи, да тут надо пять-шесть недель, чтобы все зажило!». Вдруг завыли сирены, оповещая о приезде Мандунги Була, чиновника Заира, который курировал поединок, прославляющий страну. Гудману, скрепя сердце, приходилось иметь с ним дело каждый божий день, и, поверьте, – это было непросто.

Бобби открыл дверь и впустил приехавшего. Только успел сказать:

– А, здравствуйте, мистер Була.

Тот был просто вне себя и рявкнул:

– Что это?! Что это за новости про рассечение?!

Гудман объяснил – бой придется отложить. Но Була и слушать ничего не хотел. Только повторял:

– Это невозможно! Бой пройдет в назначенное время. Это невозможно!

Гудман попытался растолковать, что Форман – не самоубийца и не выйдет на ринг с рассеченным глазом. Но Мандунге было все равно. Пришлось показать ему раненого боксера. Була стоял и смотрел, качая головой, словно отказывался поверить в случившееся. В конце концов бой перенесли. И мы вынуждены были просидеть там еще шесть недель.

Ребята, особенно те, кто приехал давно, расстроились. Один только Мохаммед не огорчился, видимо, решил: что ни делается, все к лучшему. У него появилось время пообщаться с людьми, посмотреть достопримечательности, да и руки, с которыми были проблемы, успели зажить. Это помогло увеличить силу удара. От груши брат просто не отходил. Как ни гляну, он все лупит по ней, словно одержимый. Возможно, именно это вместе с техникойrope-a-dopeпредопределило исход боя.

У Дона Кинга, который

* * *

30 сентября 1974 года на глазах у зрителей всего мира брат отправил в нокаут Большого Джорджа, считавшегося его самым серьезным соперником.

Я хорошо помню, как начался тот вечер. Из отеля мы с братом поехали на арену. Жарища! Но я не жаловался. И внутри, и снаружи полно полицейских. Чувствовалась какая-то особая энергетика. Мохаммед был в приподнятом настроении и сказал мне в раздевалке: «Быстрей бы уже выйти и задать Форману трепку». И вот мы пошли к рингу. Еще никогда у нас не было такой огромной свиты. Ребята хотели показать, что они за Мохаммеда – горой. Мы шли плечом к плечу в сопровождении полицейских, и зал взрывался овациями. Это было потрясающе. Мы никогда не испытывали ничего подобного. В тот вечер в Заире все болели за моего брата. Местная публика не любила Формана, его мрачная фигура не вызывала симпатий.

У брата был прекрасно разработанный план. Лично я знал, что Мохаммед выиграет. И вернет себе корону. Ни капельки не сомневался.

Во время боя беспощадный Мохаммед и великолепный Форман устроили настоящую охоту друг на друга. Раунд за раундом Большой Джордж выматывал себя, нанося удары. Рано или поздно у него должно было закончиться горючее. Сидя у ринга, мы с ребятами изнывали от жары, поэтому могли себе представить, как брат мучился от обезвоживания, пока Форман пытался сделать из него отбивную. Надо сказать, что Джордж наносил удары по странной траектории. Действуя как робот, он был предсказуем. А нехватку точности с лихвой восполнял чудовищной силой.

В первых раундах соперники активно обменивались ударами и держали публику в напряжении. Потом Мохаммед стал использовать стратегиюrope-a-dope– повис на канатах, а Форман старался достать его тяжелыми ударами. Я видел, что некоторые из них попадают в цель, особенно жесткие боковые удары по корпусу, но для брата это было привычно. Он с успехом уклонялся, особенно от ударов, нацеленных в голову. Ни о чем не догадываясь, Форман проглотил наживку. Хотя все шло по плану, Анджело так разнервничался, глядя на Мохаммеда, висящего на канатах, что ему в прямом смысле стало плохо.

Пошла последняя минута восьмого раунда, Форман пытался достать Мохаммеда своей коварной правой, зажав его в углу на канатах. Я видел, как брат старается защитить лицо. Оставалось всего 15 секунд, и тут Мохаммед вырвался из угла и провел великолепную молниеносную комбинацию ударов, отправив Большого Джорджа в нокаут. Форман упал и не смог подняться, пока рефери вел счет. Зал был в экстазе.

Брат снова совершил невероятное. Радуясь, как сумасшедшие, мы с ребятами бросились на ринг и начали обнимать и поздравлять Мохаммеда. Гость-комментатор в телестудии, Джим Браун, перед боем предсказал, что Форман победит его друга. И брат решил поиграть с ним в свои безобидные игры, которые очень любил. Он иногда позволял себе маленькие шалости, если они не мешали выступлению. Мохаммед помахал Джиму и весь вечер ему подмигивал, зная, что тот сделал ставку на соперника. В конце каждого раунда он всем своим видом давал понять Брауну: «У Формана ничего не выйдет. Я выиграю». После боя Дон Кинг бросил своего бойца и пошел к чемпиону, надеясь снискать его расположение. Краем глаза Мохаммед заметил, как Кинг приближается к нему с ухмылкой на лице и сказал что-то вроде «Даже не думай». От улыбки не осталось и следа. Физиономия Кинга вытянулась. А Форман, удрученный, ушел с арены на глазах 60-тысячной толпы.

В нашей раздевалке было не протолкнуться. Джин Килрой, Анджело и я стояли справа от Мохаммеда, а он сидел с измученным видом, пока репортер задавал вопрос за вопросом. «Я все время говорил Форману, что у него нет силы. Нет характера, – сказал Мохаммед. – Знаешь, что он сделал в конце? Ткнул мне пальцем в глаз. Грязный приемчик. Но он забыл, с кем имеет дело. Я уложил его одним ударом». Мохаммед заявил, что он сильнее и мощнее побежденного соперника, и его победа доказывает: Аллах велик, а Эллайджа Мухаммад – Его Провозвестник. Брат постоянно упоминал имя своего духовного наставника.

– Как думаешь, у Формана были шансы? – спросил Мохаммед.

– Нет, не было! – ответил репортер.

Брат хотел узнать, показывают ли его интервью в прямом эфире.

– Да, – кивнул журналист.

– А сейчас все закройте рты и слушайте меня, – потребовал Мохаммед. – Я сказал вам и всем моим критикам, что я Величайший, когда победил Сонни Листона. И повторяю вам сегодня: я все еще Величайший. Больше никогда не говорите, что я буду побежден. Больше никогда не называйте меня аутсайдером, пока мне не стукнет 50 лет. Вот тогда вы сможете меня одолеть.

Потом Мохаммед рассказал, почему он не танцевал. Объяснил, что придерживался тактикиrope-a-dope. Хотел измотать Формана. Он ведь теперь не тот шустрый боксер, который смог увернуться чуть ли не от всех ударов Листона. Совсем наоборот, Форман молотил Мохаммеда как грушу, а тот только дразнил его: у тебя нет панча, ты не можешь бить. Это сработало.

– Хочу, чтобы все боксеры запомнили: висеть на канатах – штука полезная, если имеешь дело с тяжеловесом. Он выкладывается, наносит свои лучшие удары, а ты к такому уже привык, тебе не очень-то и больно. Будь я судьей, отдал бы Форману два раунда. После этого он был мой.

– Что Вы сказали Большому Джорджу перед боем? – спросил репортер.

– Что он слабак. И все. А в клинче шепнул: «Давай, покажи свой лучший удар. Я сейчас снова повисну на канатах. Мне все говорили, что Форман сильный, – Мохаммед сделал паузу и крикнул парням. – Разве я не сильнее?

Репортеру показалась интересной и немного странной новая техника.

– Скажите, Мохаммед, – попросил он, – кое-что мне не до конца понятно. Неужели вам было не больно, когда Форман бил вас на канатах?

– Я старался блокировать или уклонялся, – ухмыльнулся брат. – У меня внутри встроенный радар. Я знаю, как оценивать удары.

– И вы действительно собираетесь завершать карьеру? – с любопытством спросил репортер.

Мохаммед ответил:

– Да, я сейчас всерьез об этом думаю. Я ведь уже выиграл

Потом вдруг резко заявил, что надеется удержать титул хотя бы несколько месяцев:

– Они отобрали его у меня нечестно! – объяснил он изумленному репортеру. – Если хочешь понять, что такое бокс, не ходи ни на какие выставочные бои в Лас-Вегасе. И в зал тоже. Лучше приходи ко мне, потому что я – тот, кто тебе нужен!

В раздевалке по-прежнему царило радостное ликование. Мы были вне себя от счастья.

Потом брат с Форманом стали хорошими друзьями и часто виделись. Джорджу Мохаммед очень нравился. Вечно что-нибудь учудит. Первый раз они встретились в тренировочном зале, за шесть лет до поединка. Молодой Форман на ринге готовился к бою, а у Мохаммеда тогда отобрали лицензию. Он поднялся по лестнице, зашел в зал и крикнул Форману: «Эй, Джордж, хочу тебе кое-что показать! Сядь и замри». И вытащил большой чемодан. Форман подумал: «Боже, неужели там столько денег!» Мохаммед открыл крышку и достал громоздкий переносной телефон. «Станешь чемпионом мира – и у тебя будет такой», – сказал он. Форман заржал. Он думал, там деньги. Куча денег. Или что-нибудь необыкновенное. Размечтался.

По сравнению с детством Формана, наше с братом выглядело почти привилегированным. У Большого Джорджа было шестеро братьев и сестер, и вырос он в печально известном криминальном Пятом районе Хьюстона, где его жизнь быстро покатилась под откос. Родители рано развелись, и мальчишкой никто особо не занимался. Подростку, которому не хватало уверенности в себе и хорошего примера перед глазами, пришлось хлебнуть немало горя, прежде чем он сумел вытащить себя из этой трясины.

Форман говорил, что в его районе каждый хотел любым способом заявить о себе. Джордж, который был крупнее своих сверстников, часто лез в драки и вскоре стал записным хулиганом. Хотите – верьте, хотите – нет, но в потасовках он редко брал верх; в основном промышлял квартирными кражами и грабежом прохожих. Один раз Форман успел вылезти из окна ограбленной квартиры за считаные мгновения до того, как приехала полиция. После этого, признался Джордж нам с братом, он пообещал себе больше никогда не красть.

Жизнь Формана изменилась, когда он услышал по радио, как спортсмен и друг Мохаммеда Джим Браун рассказывал о программе поиска работы для подростков из неблагополучных семей. В 16 лет Джордж решил в ней поучаствовать и уехал из своего штата. Потом узнал о другой программе в Калифорнии, и там встретился со своим первым тренером Дагом, который научил его боксировать. Из обычного бандита Форман превратился в человека, который хочет чего-нибудь добиться в своей жизни. В 1968 году он выиграл Олимпиаду, а в 1969-м стал профессионалом, провел 13 поединков и выиграл все, причем 11 из них – нокаутом. Победа над Фрейзером и завоевание титула не принесли ему удовлетворения, и, в конце концов, он стал пастором. Я просто счастлив за него.

Но все это в будущем. А в ту ночь, в Заире, я думал только об одном – брат вернулся на вершину мира, где и было его место.

Трилогия

Спустя год после триумфа над Большим Джорджем брату предстояло сразиться с Фрейзером в третий раз. После боя с Форманом предложения посыпались одно за другим. Правительство Ирана пообещало 10 миллионов долларов, если Мохаммед согласится проводить поединок в этой стране. Правительство Египта – 6 миллионов. Став чемпионом, брат превратился в культовую для мусульман всего мира фигуру. Маршал Мобуту, президент Заира, тоже очень хотел заполучить матч-реванш и предложил 5 миллионов. Власти этих государств из кожи вон лезли, чтобы заманить к себе самого узнаваемого атлета в мире. Ведь приезд брата на поединок гарантировал невероятное внимание к стране-хозяйке, и дело было не только в финансовой выгоде. Мохаммед это знал.

В конце концов, бой решили провести на Филиппинах, на аренеAraneta Coliseumв Маниле, и мы с братом понимали, что Джо будет готов, как никогда. Но с самого начала все пошло наперекосяк. «Триллер в Маниле» – эту фразу вообще-то придумала Белинда, которой порядком надоело, что муж даже не пытается скрыть отношения со своей любовницей Вероникой. «Если увижу рядом твою подружку, я устрою тебе в Маниле такой триллер, что мало не покажется», – предупредила она, прекрасно зная, что брат хочет взять на Филиппины Веронику. О похождениях Мохаммеда было известно всем вокруг, однажды Белинда даже дала мужу в глаз, устав от его постоянных измен. Думаю, за годы совместной жизни она кое-что узнала о хуках.

Но брат фантастически умел извлекать максимум из невыгодной ситуации. На следующий день Мохаммед уже использовал понравившийся ему слоган в интервью. Такая дерзость поневоле вызвала уважение Белинды – она купила маленькую гориллу[10], и Мохаммед брал ее с собой для яркости образа на телешоу, где безостановочно сыпал оскорбления в адрес Джо.

В преддверии боя с Фрейзером, могучим опасным слаггером, который победил Мохаммеда в первом сражении, беспокойства и так хватало. А тут еще журналистам удалось разнюхать о личных проблемах брата, и семейные дела попали на первые полосы. С этим надо было что-то делать.

В день боя жара стояла страшная. Я в нетерпении сидел у самого ринга. На тренировках брат выкладывался по полной, а я помогал ему, как мог. За плечами у него был опыт боя в Заире, однако предугадать, кто лучше выдержит подобные условия, было почти невозможно. Фрейзер, судя по первым раундам, тоже был прекрасно готов и хорошо двигался, уклоняясь от сокрушительных ударов брата. Очевидно, он нацеливался преподать Мохаммеду урок. В третьем раунде брат повис на канатах, но Фрейзер ничем не показал, что может выдохнуться так же, как Форман, и продолжал лететь вперед на полной скорости и, используя разницу в росте, обрушивал на его корпус хук за хуком, которые бы свалили любого другого боксера.

В восьмом раунде Мохаммед постарался закончить бой, выстреливая мощнейшими ударами, но Джо оказался слишком силен. После этого, видимо, оба смирились, что победит тот, кому хватит выносливости, и Фрейзер продолжал наносить удары по висящему на канатах брату – время от времени удавалось прорваться сквозь защиту. Перед тринадцатым раундом Анджело сказал брату: «Он почти твой, парень. Ему – конец. Он сдастся. Можешь добивать его прямо сейчас».

В 13-м раунде ситуация изменилась: Данди знал, что и Мохаммед это почувствовал. Джо выдохся, перевес сил был уже не в его пользу. Надо отдать должное Фрейзеру, он наносил мощнейшие удары. Даже мы чувствовали их силу, а сам Мохаммед сказал потом, что первый раз в жизни он испытал такую боль.

К 14-му раунду Фрейзер с трудом переставлял ноги и почти ничего не видел, а потом…

Поговаривают, что перед финальным раундом Мохаммед сказал своим, а конкретно Данди, что хочет сдаться. Что у него нет сил продолжать. Чушь. Послушайте, как все было на самом деле. Конечно, они с Анджело говорили об окончании боя, может, даже произнесли то самое слово, «сдаться», но речь шла о том, что сдастся Джо, а не Мохаммед. Так и вышло. За несколько секунд до начала финального раунда тренер Фрейзера, Эдди Фатч, бросил полотенце. Словами не описать, что мы почувствовали в тот момент.

Пусть Мохаммед и победил в последнем поединке этой трилогии, мне кажется, что он не относился к тому бою по-настоящему ответственно. Брат бывал и получше готов. Возможно, он считал, что его соперник уже давно сдулся. Сам Мохаммед всегда поддерживал достойную форму, поэтому тот бой провел нормально, но было заметно, что Джо готовился куда серьезнее. Ему ужасно хотелось отомстить за поражение. Но при этом все другие поединки перед боем с Мохаммедом Фрейзер провел чудовищно. Во многом поэтому, мне кажется, брат не воспринимал его всерьез. Он был уверен, Джо пора списывать со счетов.

Порой говорят, что каждому хватит характера, чтобы победить, но не каждому, чтобы тренироваться. Но я не думаю, что это правда. Во втором бою Мохаммед выглядел ужасно. Казалось, он уже не верил в победу. И вдруг нанес тот важнейший удар. В третьем бою Мохаммеду не хватило характера для напряженных тренировок, он готовился расслабленно, но характера победить ему хватило. Больше никто на свете не выдержал бы подобный град ударов и не смог бы остановить Фрейзера, несшегося как грузовой поезд.

Нужно отметить, что Джо и Мохаммед были очень разными, но уважали друг друга. Брат много всего наговорил перед поединком, но сделано это было только для создания шумихи, как потом и объяснил сам Мохаммед. Но Джо воспринял все слишком близко к сердцу. И ненавидел брата до самой смерти.

* * *

Победа над Фрейзером, разумеется, не решила всех проблем. Если психологическое состояние Мохаммеда этот успех улучшил, то состояние его финансов было просто ужасающим. Любая поездка, по Америке или за границу, приносила только убытки. Например, вместе с Мохаммедом в Германию на поединок с Ричардом Данном 24 мая 1976 года ехало еще 60 человек. Тогда интересы Боба Арума в промоутерском бизнесе представлял Батч Льюис, в прошлом – торговец подержанными машинами и человек с сомнительной репутацией. Он попросил брата о встрече и, пылая гневом, умолял его взять ситуацию под контроль. Мало того, что в Мюнхене они сняли номера в слишком роскошном и чертовски дорогом отеле. Надо было еще прокормить всю эту ораву нахлебников. Некоторые члены команды съедали по два стейка за ночь, а потом заказывали самые дорогие услуги, разоряя промоутера. Льюис высказал все, что думал, и Мохаммед внимательно его выслушал. «Хорошо, хорошо, я поговорю со всеми, давай, позови парней», – успокоил брат встревоженного менеджера.

Вскоре вся команда, и я в том числе, собралась в номере. «Ребята, – сказал Мохаммед, – не хочу, чтобы вы умирали с голоду, но заказывать второй стейк за ночь, чтобы пару раз от него откусить, – это перебор. Доедайте, раз уж заказали. И не болтайте столько по телефону, счета просто огромные. Один звонок в день, хорошо?» Но Мохаммед, конечно, не учел, что эти 60 человек каждый день звонили в США и разговаривали по часу. Даже следуй они всем его просьбам, траты не стали бы значительно меньше.

Так вот, разница между Мохаммедом и другими боксерами состояла в том, что команда у большинства состояла из шести-семи человек плюс несколько спарринг-партнеров. С Мохаммедом же, кроме его постоянной команды, ездило еще человек 40. Просто толпа, но и этого мало. Брат постоянно брал с собой больше спарринг-партнеров, чем нужно, потому что не хотел лишать их денег, на которые они кормили семью. И никогда не сетовал на лишние расходы. А наводить порядок приходилось старшим членам его команды.

Наверное, это в природе человека – извлекать выгоду из особого отношения к тебе. Такие возможности представились парням впервые в жизни, и они, возможно, думали, что не брат за все платит. Поэтому ни в чем себе не отказывали. А Мохаммед был просто счастлив, что благодаря ему они могут попробовать что-то новое. При этом брат, разумеется, не в состоянии был топнуть ногой и заставить свою команду соблюдать необходимые правила. Мохаммед просто не мог отказать людям. Это ужасно раздражало Льюиса, ведь по счетам платил он.

Из-за огромной свиты Мохаммеда возникали не только финансовые проблемы. Как оказалось, взвешивание должно было проходить на импровизированной сцене в двух с половиной метрах над землей. Данна взвесили без особых проблем, но когда брат начал подниматься по лестнице, за ним кинулась вся его команда: они хотели постоять рядом с чемпионом на сцене, чтобы получить свою минуту славы. Я попытался сдержать толпу, но тщетно. И в этот момент сцена обрушилась, будто случилось землетрясение. Так смешно. Гудман стоит, взвешивает Мохаммеда – и тут же помост вдруг проваливается. Брат вполне мог травмироваться, что привело бы к отмене боя, но даже такое происшествие свиту ничему не научило. Мохаммед победил Данна в пятом раунде техническим нокаутом, и в тот же вечер ребята снова заказывали стейк за стейком.

* * *

Был ли брат слишком доверчивым? Как посмотреть. Но людям он действительно верил. Относился к ним так, как хотел бы, чтобы относились к нему. Не искал скрытого смысла в их словах. Святая простота. Мохаммед был открыт всему новому, верил членам команды и другим знакомым, когда те вешали ему лапшу на уши. Доброта брата неизбежно привлекала всяких аферистов – нередко в тренировочном лагере околачивались так называемые друзья, пытаясь под каким-нибудь предлогом выпросить у Мохаммеда денег или что-нибудь еще. Но брата это ничему не учило. Таким уж он уродился.

Грустно, конечно, но мы с Мохаммедом иногда из-за этого ссорились. Я не мог спокойно видеть, как его обводят вокруг пальца. Порой высказывал все кому-нибудь из членов команды, возникал конфликт, и в лагерь меня какое-то время не приглашали. Но длилось это недолго.

В любом случае, именно я поддерживал брата больше остальных, ведь кровные связи никогда не рвутся. С возрастом Мохаммед стал мягче реагировать на мои попытки уберечь его от жуликов и пройдох,

Помню, как-то раз мы были в Лас-Вегасе на тренировке перед вторым боем с Джерри Куорри. Нам нравилось проводить поединки в этом городе, потому что организаторы предоставляли все необходимое. В других городах мы сами платили за отель и питание для огромной свиты – чудовищные расходы, но в Вегасе номера и еда оплачивались принимающей стороной. И все равно каким-то образом поездки в Вегас приносили брату одни убытки.

Однажды Мохаммед работал в огромном зале на ринге, построенном специально для боя. На тренировки мы пускали примерно 5000 человек, которые платили по пять долларов: деньги должны были идти на благотворительность, но этим занимались ребята из команды брата, поэтому я не уверен, что средства когда-либо доходили до адресата. Но сейчас не об этом. Мохаммед сосредоточенно тренировался, как вдруг мы увидели, что в зал заезжает парень в инвалидном кресле. Что-то здесь было нечисто. Когда много общаешься с жуликами и аферистами, с первого взгляда можешь отличить их от других людей. А Мохаммед, как всегда, был сама доверчивость. Не спускаясь с ринга, он дернул Анджело за рубашку и кивнул:

– Видишь того парня? Я хочу с ним поговорить.

– Мохаммед, это обманщик, – сказал Данди, тоже давно наловчившийся распознавать любителей чем-нибудь поживиться. – Он может ходить не хуже нас с тобой.

– А, правда? – брат, похоже, тут же потерял интерес.

Но после тренировки произошло вот что. Мохаммед провел великолепный спарринг, а потом вместе с Гудманом и Анджело приготовился отвечать на вопросы журналистов. Однако через несколько минут ушел в раздевалку. А за ним тут же устремился тот парень на коляске. Видимо, давно ждал подходящего момента.

Анджело оборвал журналистов и вместе с Гудманом кинулся на спасение брата. Слишком поздно: тот уже выписал чек (как выяснилось, на 5000 долларов). К тому времени, как подоспел Данди, парень уже уезжал.

– Мохаммед, ну я же сказал тебе, что он обманщик! – раздраженно бросил Анджело.

– Знаю, но он так старался! – ответил брат. Ему явно не хватало чего-то вроде кнопки «стоп». Он готов был дать деньги и жуликам, если они ему нравились.

Так вот, я, конечно же, не возражал, если Мохаммед хотел помочь тем, кому помощь нужна была по-настоящему. Например, брат нередко наведывался в свою квартиру в Нью-Йорке. Как-то раз он болтал с Бандини, Янгбладом и еще парой друзей, а на заднем фоне играло радио. Шло шоу, куда слушатели звонили, чтобы рассказать о своих проблемах. И вот одна женщина сказала, что ее матери будет негде жить, если дом отберут из-за неуплаты. Бандини по просьбе брата позвонил на станцию, чтобы выяснить, где находится этот дом. Оказалось, в районе Джамейка, боро Куинс, Нью-Йорк. «Садись за руль, и поехали», – сказал Мохаммед товарищу. Они отправились в Джамейку. Оказалось, это дом престарелых. Точнее, престарелых евреев.

Конечно, когда Мохаммед с друзьями зашли внутрь, все переполошились. Никто не понимал, кто эти темнокожие парни и что им здесь надо. Брат сразу перешел к сути: сказал, что слышал об их проблемах и спросил без обиняков:

– Сколько вам нужно?

– Нам не хватает семи с половиной тысяч, – ответили ему.

Мохаммед просто вытащил чековую книжку и выписал чек, а потом сказал:

– Можете отнести его в банк сегодня.

Потом выписал другой, на такую же сумму:

– А этот – через пару дней.

Боб Арум, один из самых известных промоутеров, как-то раз сказал меткую фразу, которая описывает щедрость брата: «Если бы я дал Мохаммеду Али 50 долларов наличными в своем офисе на 50-й улице, то к тому времени, как Мохаммед дошел бы до 49-й, он бы уже все раздал». Я видел, как брат отдавал машины просто так. Говорил: «Тебе нравится эта машина? Забирай!» Мы ссорились не из-за того, что он хотел помогать людям, а я был против. Просто меня раздражало, что окружающие постоянно обдирают Мохаммеда. Я считал своим долгом защищать своего брата. Но во многом Мохаммеда Али так сильно любили как раз потому, что помощь людям была частью его жизни.

«Мне все равно, с кем драться»

В тридцать четыре года, после шестнадцати лет профессиональной карьеры, обладая рекордом в 52 победы лишь с двумя поражениями, Мохаммед все еще был номером один в своем виде спорта. Перед тем, как он сразился с Нортоном в заключительном матче их трехкратного противостояния в сентябре 1976 года, брату сделали одно из самых необычных предложений в карьере. За два года до этого, сразу после победы над Джорджем Форманом, пошли разговоры о том, что было бы любопытно свести на ринге чемпиона-тяжеловеса с рестлером или мастером восточных единоборств. В то время кунг-фу вышло на пик популярности, и всем вдруг стало интересно, на что способны эти ребята, которые умеют делать удары ногами и брать в захват. В какой-то момент менеджеры Мохаммеда серьезно раздумывали о поединке с известным бойцом карате; предполагалось запретить бить ниже пояса, обоим надеть боксерские перчатки, а каратисту – еще подложки на ступни. Это заинтересовало Мохаммеда, который был не против такого эксперимента. Даже спросил, разрешат ли ему делать захват соперника за ноги и наносить удары, уложив его на пол, что на современных рингах ММА называют «добивание в партере». Но тогда ничего не получилось.

Через полгода после того предложения брат встретился с президентом японской любительской Ассоциации рестлинга Итиро Хаттой. И в японских медиа тут же появились заголовки, что Мохаммед бросает вызов любому бойцу восточных единоборств и готов заплатить миллион долларов, если тот с ним сразится. Брат заявил, что победит любого. В конце концов, именно выдающийся японский рестлер Антонио Иноки поднял брошенную перчатку.

Мне кажется, на этот бой Мохаммеда в какой-то степени сподвигла Белинда. Приезжая в Дир-Лейк, она всегда пару раз в неделю ходила в местное додзё и брала уроки. Ее учителем был Джимми Келли, чемпион мира по карате, который снялся в фильме «Выход дракона». Брат знал – жена занимается

Когда Белинда узнала, что муж собирается сразиться с рестлером, она поняла, что бой будет очень опасным, и испугалась за его жизнь. Неизвестно, чем все могло закончиться. Казалось, Мохаммед пытается доказать, что бокс круче карате. «Не надо мне ничего доказывать, – говорила Белинда. – Я не хочу, чтобы из-за этого тебя убили. Тот парень – просто гора мышц. Он ведь даже не каратист, а рестлер. Это разные вещи».

Брат очень серьезно отнесся к бою. Он обратился за помощью к Фредди Блэсси, легендарному профессиональному рестлеру-чемпиону, и Джону Ри, мастеру тхэквондо, другу и тренировочному партнеру Брюса Ли. Даже Винс Макмэн, главный вWWE, был в деле. Это он помогал организовать бой между Чаком Уэпнером и Андре Гигантом в тот же вечер.

Мохаммеду нравилась Япония. Он наслаждался общением с простыми людьми и вниманием СМИ. Иногда брат ехал в лимузине на какое-нибудь мероприятие и вдруг начинал кричать: «Эй, я вижу людей на улицах! Остановите машину!». Он выходил, и люди тут же слетались к нему, как мухи на мед. Пять минут, и его окружала толпа, скандируя: «Али! Али! Али!» Конечно, брат не знал японского языка, но его улыбка, доброта и обаяние говорили за него, где бы он ни оказался. Мохаммед путешествовал с переводчиком, но прекрасно общался с помощью жестов, всегда умудряясь доносить главное.

Как бы ни был брат популярен среди японцев, ситуация вокруг боя складывалась довольно настораживающая. Многое было поставлено на карту. Иноки и его команда установили определенные правила, которые не понравились Мохаммеду. Он со своими парнями провел несколько сессий с рестлерами, чтобы познакомиться с их тренировками. Зрелище того, как Иноки растягивает своих партнеров за руки и за ноги, швыряет их на ринг и причиняет ужасную боль захватами, посеяло зернышки сомнений. Безопасность боксеров мы считали высшим приоритетом и хотели, чтобы особенно жесткие приемы были запрещены. Шокирует, но в команде Иноки всерьез обсуждалось, будет ли разрешено правилами выворачивать суставы Мохаммеду, взяв его в захват. Нечеловеческая боль. Тогда в команде брата подумали: да этот парень псих, мы пытаемся устроить шоу, а он говорит о том, чтобы переломать Мохаммеду кости, разорвать сухожилия. Эти ребята сознательно хотели причинить брату боль, и такие намерения всем нам очень не понравились. Мохаммед ведь был чемпионом мира, и никто не хотел испортить ему жизнь. Сам бой рекламировали как обычный поединок рестлеров, но теперь все становилось слишком серьезно, что очень волновало команду моего брата. И даже пугало. Анджело изначально не нравилась сама затея, и он очень злился, зная – это может нанести непоправимый урон здоровью Мохаммеда и разрушить его карьеру.

Данди понимал, что будут использованы приемы грэпплинга, и пытался добиться изменения правил, благодаря которым Мохаммед получил бы преимущество; но ничего не вышло. Поэтому Анджело не сомневался: Мохаммеда очень сильно изобьют. Брат ведь боксер, а не рестлер. Он не знает никаких, даже самых примитивных приемов из грэпплинга. Анджело в принципе был против смешивания разных бойцовских стилей. Когда начались переговоры о проведении боя, менеджеры и промоутеры сами принимали решения, отодвинув Данди на второй план; его мнение никого не интересовало. А ведь Анджело, я знаю, всегда заботился об интересах Мохаммеда как только мог, словно тот был не просто его подопечным, а сыном.

Герберт, Дон Кинг, Боб Арум и другие очень ошибались, полагая, что никакой опасности нет. А бой будет простой прогулкой для Мохаммеда и набьет их карманы, а заодно – и карман брата. Аруму поединок казался легким способом заработать много денег. Однако такие настроения были похоронены, когда команда Мохаммеда, не добившись пересмотра правил, поняла всю серьезность ситуации. Нам стало не до шуток. Видимо, ребята поначалу думали, что это будет просто шоу. Но все оказалось хуже некуда.

С приближением боя ситуация не становилась понятнее, а лишь обрастала разными домыслами. Предшествовавшие поединку мероприятия были организованы просто ужасно. Пытаясь найти компромисс в вопросах правил, команда Мохаммеда снова встретилась с представителями Иноки, хотя в первый раз ни к какому соглашению даже близко прийти не удалось. Нужно было все обговорить еще до приезда Мохаммеда в Японию, но даже незадолго до боя четких правил по-прежнему не было. Мы знали, что Иноки будет биться голыми руками или обмотает их бинтами, а его команда ждала, что Мохаммед наденет боксерские перчатки. Поэтому мы попросили фирмуEverlastсделать пару особых перчаток для этого боя, которые весили 170 граммов – такие же легкие, как современные перчатки ММА. Анджело никогда не позволил бы Мохаммеду биться голыми руками. В конце концов, пришли к соглашению запретить тычки в глаза, рубящие удары и удары в горло. Также, благодаря настоятельным требованиям команды брата, не разрешалось бить коленями и ногами по голове лежащего противника и использовать некоторые особенно жестокие болевые приемы. Но мы понимали, что эти запреты не помешают Иноки сделать для победы все. Напряжение возрастало.

26 июня 1976 года на арене Ниппон Будокан произошел бой, трансляцию которого смотрели больше 1,4 миллиарда зрителей в 34 странах мира. В самой Японии у экранов телевизоров собрались невероятные 54 миллиона. Жители США за трансляцию поединка заплатили огромную сумму – 20 миллионов долларов.

Готовясь к бою, мы пытались изучить технику рестлинга, но это вообще не пригодилось. Во время самого поединка оказалось, что оба бойца просто не готовы сражаться. Они очень боялись друг друга и держали дистанцию, не атакуя, а только уворачиваясь от ударов. Откровенно говоря, было не очень приятно смотреть, как команда Мохаммеда сидит словно на иголках и ждет, что из всего этого выйдет. Надо сказать честно – бой обернулся провалом. Всем быстро надоело любоваться, как Иноки стоит в позе краба, пытаясь уложить Мохаммеда, а брат танцует вокруг него на безопасном расстоянии, стараясь избежать неприятностей. Скукотища. Мохаммед, к сожалению, все-таки

Да, Мохаммед сам себя поставил в такое дурацкое положение. Его секунданты должны были заранее потребовать от организаторов четко озвучить правила поединка, а уж потом решать, стоит ли на это соглашаться. Но – что сделано, то сделано, а вот боль брату пришлось потерпеть еще какое-то время. Когда мы вернулись в Лос-Анджелес, Джин Килрой отвез его в больницу.

Конечно, Мохаммед такого не ожидал. Он хотел показать себя, устроить шоу. Все-таки первое выступление на рестлерском ринге. Позже он сказал семье: если бы знал, что Иноки будет отсиживаться в обороне и только его пинать, то отказался бы от боя. А мне признался: «Руди, этот парень очень жесткий и сильный. Но я был уверен в себе». Готовясь поэкспериментировать с рестлингом, Мохаммед не изнурял себя тренировками. Его физическая форма была далека от совершенства. Но на ринге он столкнулся с совсем другими проблемами.

Когда все закончилось, Анджело сказал, что у Мохаммеда еще будет возможность поучаствовать в подобном поединке, но с другими правилами. Мы просто ушам своим не поверили, ведь ему с самого начала не нравилась эта затея. Он был категорически против. О том бое не хочется лишний раз вспоминать. Да еще потом пошли слухи, что «Черные мусульмане» угрожали убить Иноки, если он изуродует брата.

* * *

Через полгода Мохаммед и Белинда развелись. Когда они жили вместе, Белинда часто говорила с мужем о ценностях семейной жизни, о том, как бы она хотела, чтобы все важное в браке для нее было важно для них обоих. Нет, она не читала нотаций, просто Мохаммед, скажем откровенно, не всегда был готов выполнять роль главы семьи. Дело в том, что с годами свита брата стала слишком сильно на него влиять, и это мешало Мохаммеду выполнять определенные обязанности по отношению к своей жене и детям. Осыпаемый лестью своего окружения, брат почувствовал себя вправе делать все, что хочет, ведь он – Мохаммед Али, знаменитый и могущественный человек. Некоторые личности, намереваясь использовать брата в своих целях, заискивали перед ним и пели ему дифирамбы. К сожалению, перед этим Мохаммед не мог устоять. Пользуясь его слабостью, они манипулировали братом. Что ни говори, а от того, с кем поведешься, в твоей жизни многое зависит.

К сожалению, одним из таких был Герберт. Мохаммед почти с самой первой встречи относился к нему, как к брату. Мы оба уважали Герберта. Белинда знала его с трехлетнего возраста. Она с детства тесно общалась с Элайджей Мухаммадом и его детьми и даже называла Герберта «дядей». Он с самого начала с уважением относился к ее семье, но узнав его получше, Белинда убедилась, что Герберт плохо влияет на мужа. Ни для кого не стали секретом его постоянные измены жене. Белинда хорошо ее знала и очень осуждала поведение Герберта.

Мохаммед и Герберт всегда были откровенны друг с другом. Когда брат делился своими проблемами, Герберт говорил: «Ты можешь делать, что хочешь, и ни перед кем не отчитываться. Ведь ты платишь за все. Ты приносишь деньги в семью». Влияние такого друга в конце концов и разрушило брак Мохаммеда. Однако в деловых вопросах, когда вдруг появлялись сомнительные личности, которые хотели извлечь выгоду из своей близости к брату, Герберт становился кем-то вроде спасителя. Например, он следил за Доном Кингом. Тот ободрал бы Мохаммеда как липку, если бы не Герберт. Он этого не позволил. Кингу не удалось поживиться за счет брата, спасибо Герберту. Он Кинга терпеть не мог. Как и многие другие. Я никогда не замечал со стороны Герберта никаких нечестных сделок. Как менеджер он был очень влиятельным человеком и не позволил мафии взять брата под контроль. Уберег его от когтей преступного мира. За это мы с Белиндой и сам Мохаммед всегда были Герберту благодарны.

Публика ожидала, что Али, как и любой известный человек, несмотря на семейные неурядицы, будет соблюдать все внешние приличия. Спортивных звезд всегда воспринимают как образцы для подражания, а не как людей, у которых есть свои проблемы. Белинда понимала, как рассуждает Мохаммед: «Я сделал много всего хорошего. И теперь мне все можно». И брат, действительно, сделал очень много хорошего. Печально, что трещины в их браке появлялись в самые счастливые моменты семейной жизни. Я должен признать, Мохаммед мог бы намного больше внимания уделять семье. Что тут говорить, им обоим было непросто.

Женщины часто липли к брату, чтобы получить его деньги и попользоваться его положением, и у некоторых неплохо получалось. Это осложняло отношения Белинды со своими родителями. Ей было очень тяжело.

Когда понимаешь, что твой близкий человек не хочет меняться и раз за разом совершает одни и те же ошибки, остается принять это и двигаться дальше. Белинда так и поступила, решив расстаться с Мохаммедом. Их отношения давно оставляли желать лучшего, а тогда настолько осложнились, что развод стал неизбежен. В начале совместной жизни они оба были командой и вместе выиграли немало боев; бывало, страдали, но преодолевали многие препятствия. По словам Белинды, Мохаммед был хорошим мужем и отцом, когда их объединяли проблемы. Потом он вернулся на ринг, начал много зарабатывать; жизнь стала легче, но Белинда почувствовала какой-то перелом в отношениях, словно Мохаммед устал бороться и сдался.

Конечно, она относилась к Мохаммеду не так, как я. Для меня брат всегда был прав. Он продолжал бороться за справедливость. Любил семью, детей и никогда никому не делал зла. А в отношения между Белиндой и братом я никогда не лез. Может, их брак и не распался бы, если бы Мохаммед боролся за семью так же упорно, как против войны и расизма. Так думала Белинда. Но эту битву брат проиграл.

* * *

Мохаммед прекрасно знал, что Белинда никому не позволит разбить ее семью. К этому времени они с Вероникой жили вместе. Белинда позже скажет, что даже не подозревала о существовании таких, как Вероника. Ведь она выросла и жила в окружении уважаемых женщин, преданных и верных. Поэтому и представить себе не могла, что кто-то встанет между ней и Мохаммедом. В этом смысле она была очень наивной. Появление Вероники в жизни мужа стало для нее ударом. Белинде казалось, что такие женщины не думают о чувствах других. Охотятся только за деньгами и чужой славой. Но я знаю: Мохаммед любил Веронику и никогда не считал ее корыстной. Она тоже любила брата и заботилась о

Белинде казалось, что Мохаммед, получив желаемое, тут же терял интерес к женщине. А она начинала крутить им и вертеть. Делать это было очень легко. Белинда и сама им манипулировала, с той лишь разницей, что она всегда и во всем мужу помогала – раскрывала с лучшей стороны, выдвигала на первый план. Другим женщинам было на это наплевать, они думали только о себе и своей выгоде. Если Мохаммед кого и боялся, так это Белинды.

В январе 1977 года они развелись. Дети остались с матерью. Белинда ясно дала понять, что не будет против, если Мохаммед захочет с ними видеться. Она никогда этому не мешала. Он ведь их отец, каковы бы ни были отношения между бывшими супругами. Можно обойтись безо всяких судов. «Если хочешь навестить детей, – говорила она Мохаммеду, – приезжай в любое время». Мне кажется, это правильно. Несмотря на разногласия, я ни разу не видел, чтобы Белинда настраивала детей против Мохаммеда. Современные женщины часто скандалят со своими мужьями, обвиняя их во всех бедах, а страдают от этого дети. Белинда никогда не говорила детям ничего плохого об отце. Считала, что вырастут и сами все поймут.

После развода Белинда сказала Мохаммеду: «Я тебе больше не жена, но буду считать себя твоей сестрой. Твоим другом. Мы ведь с тобой не чужие. Не хочу, чтобы кто-нибудь делал тебе больно». Все-таки годы брака и рождение четверых детей крепко связали их обоих, несмотря на шероховатости семейной жизни. Однако Белинда предупредила: «Когда я буду к тебе приезжать, позаботься, чтобы твои женщины не совали свой нос в наши отношения. Скажи им – теперь мы брат и сестра, и я требую к себе уважения, нравится им это или нет». Прямота и откровенность Белинды сработали. Мохаммеду и его бывшей жене удалось сохранить дружеские отношения после развода, хотя иногда казалось, что Белинда его раздражает.

Брат доверял ей и после расставания. Вокруг него все время крутились женщины, у которых на уме было только одно – приклеиться к нему и извлечь из этого пользу. Мохаммед иногда спрашивал Белинду про какую-нибудь из них: «Скажи, она что – дура? Зачем она приходит?» «Ты же ей помогаешь», – отвечала Белинда. Да, Мохаммед не был идеальным, ему нравились женщины, это ни для кого не секрет, но что бы ни происходило в жизни, он все равно любил свою семью. Это я точно знаю.

Воссоединяя Beatles

Впервые брат познакомился сBeatles, когда весь мир знал его как Кассиуса Клея. В феврале 1964 года группа приехала в Майами, чтобы во второй раз поучаствовать в «Шоу Эда Салливана». В дебютном выступлении ливерпульской четверки публика так разошлась от восторга, что пела громче самих музыкантов. В то время Мохаммед готовился к поединкам в зале на 5-й улице, и журналисту Харальду Конраду пришла в голову идея пригласить ребят туда. Они приехали, но брата не застали – тогда он тренировался один раз рано утром, а потом – ближе к вечеру, ложась подремать в перерыве. В конце концов Мохаммед приехал, когда парни уже собирались уезжать.

– О, привет, ребята, – сказал он. – Нам бы шоу вместе сделать, а? Ух мы бы разбогатели!

Они позировали фотографу – четверо умных говорунов из Великобритании и один из Луисвилла, причем брат изображал, будто вырубает их всех одним ударом.

– А ты не такой тупой, каким кажешься, – сказал Мохаммед Леннону.

Тот тут же парировал:

– А ты именно такой.

Насколько я знаю, парни брату понравились. Они относились к нему с большим уважением, хотя и сами в то время были кумирами американцев. Поэтому, когда через 12 лет появилась возможность воссоединить группу, никого не удивило, что Мохаммед захотел в этом поучаствовать.

В конце 1976 года брат по-прежнему жил в Чикаго, а битлы не играли вместе уже больше шести лет. После битвы с Иноки Мохаммед единогласным решением судей победил Кена Нортона на известном нью-йоркскомYankee Stadiumи подумывал о том, чем займется после ухода из спорта. Как-то рано утром в январе 1977 года в Майами-Бич, когда брат завтракал с парой друзей, к нему подошел молодой еврейский парень по имени Алан Амрон. Я думаю, вы уже поняли, как легко было познакомиться с братом. Если человек представлялся, Мохаммед сердечно его приветствовал и вел себя так просто, что разговор завязывался сам собой. Амрон не нуждался в поощрении; увлеченный своей идеей, он сразу взял быка за рога.

Алан назвал свое имя и тут же перешел к делу, спросив Мохаммеда, не поможет ли он ему связаться сBeatles. Как оказалось, этот молодой человек, подающий надежды изобретатель из Нью-Йорка, организовал комитет с целью воссоединить великую музыкальную группу. Он потратил 74 доллара на объявление в полстраницы в нью-йоркской газетеVillage Voice, где попросил фанатовBeatlesсо всего мира прислать ему по доллару, чтобы заплатить музыкантам, если они соберутся и сыграют вместе еще раз. ЖурналRolling Stoneоткликнулся на объявление и опубликовал статью о кампании Амрона. Доллары со всех концов света полились рекой. Мохаммед краем уха слышал эту историю и сразу понял, о чем идет речь.

Брату, который редко кому-то отказывал, да к тому же благоговел перед знаменитой четверкой, идея Амрона показалась очень крутой. Он дал парню визитку с номером своего менеджера Герберта Мухаммада. «Договорись с ним и приезжай на следующей недельке в Чикаго, там и увидимся», – сказал брат.

На следующей неделе Амрон со своим деловым партнером Джоэлем Сахером прилетел в Город ветров. Герберт отправил в аэропорт лимузин, чтобы встретиться с гостями у него дома за обедом. Я хорошо помню дом Мухаммада, он производил странное впечатление. Столы и диваны были встроены в стены, помещение выглядело каким-то сумрачным и не совсем подходящим для деловых встреч. Это подавляло людей, и Амрона тоже немного выбило из колеи. Когда все трое обсуждали проект за ланчем, он неожиданно чертыхнулся. Здоровяк-телохранитель тут же легонько тронул гостя за плечо и сказал: «В доме мистера Мухаммада не принято так выражаться». Герберт засмеялся: «Ничего, ничего. В следующий раз мы встретимся с Аланом в гараже».

Во время беседы Герберт больше интересовался финансовой стороной, затратами и прибылью, а не тем, как им вообще провернуть это героическое дело, и охотно оставлял не интересующие его детали Мохаммеду и двум бизнесменам. Все согласились, что предприятие может принести отличный доход, а битлы

* * *

После обеда два здоровяка-телохранителя доставили гостей к Мохаммеду, который жил неподалеку. Брат, державший на руках свою полугодовалую дочурку Хану, передал ребенка няне и пошел вместе с гостями на кухню. У него явно было приподнятое настроение. Амрон и Сахер направились к лифту, а Мохаммед начал подниматься по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки; парни поняли намек и бросились вдогонку. Поднявшись на второй этаж, брат запыхтел как паровоз, словно провел несколько раундов на ринге. Амрон, которому передалось веселое настроение Мохаммеда, шутливо предложил: «А теперь дай-ка мне проверить, смогу ли я тебя победить. Сейчас, мне кажется, смогу». Брат тогда почти растерял форму. Его физические кондиции были так себе. Но это не помешало Мохаммеду уложить их обоих одной левой. В шутку, конечно. Ну а что, сами напросились. А потом все спустились в гостиную, чтобы обсудить великий план по воссоединению самой легендарной группы мира.

Дома брат всегда чувствовал себя расслабленно, часто ходил босиком. И выглядел совсем не так, как на телеэкране. По-домашнему. Он внимательно и спокойно выслушал парней. Рассказал о своей симпатии кBeatles, заметив, что они очень приятные ребята.

Потом Мохаммед захотел послушать Амрона. Музыканты группы, объяснил тот, соберутся на шоу, которое в прямом эфире будут транслировать на всю страну в кинотеатрах. Кто-то предположил, что права на видео могут принести даже больше денег, чем планировалось. Это невероятно разожгло интерес брата. Он был первым боксером, чьи бои транслировали в кино, и очень гордился своим участием в организации такого прибыльного дела. Мохаммед сказал – у него есть связи, поэтому можно устроить то же самое с концертами, можно найти для этого деньги, связаться с членами группы и решить все вопросы. Как вы понимаете, ничего лучше Амрон со своим другом и представить себе не могли.

Но потом возникла проблема. Амрон затевал все это как предприятие, приносящее прибыль. Партнеры предложили такой расклад: они получают по доллару с 50 миллионов фанатовBeatlesпо всему миру, 90 % предполагаемого дохода, примерно миллионов 50, достанется музыкантам, а оставшиеся 10 % разделят между собой Мохаммед, Герберт, Амрон и Сахер. Но у брата было другое мнение на этот счет; он сразу заявил, что хочет сделать проект исключительно в благотворительных целях.

Парни возразили – они собирают деньги, чтобы группа воссоединилась, только для этого. Поразмышляв, Мохаммед ответил: «Ладно,Beatlesмы заплатим». Он-то хотел накормить голодающих детей. В конце концов, пришли к компромиссу. Решили, что 10 % отдадут на благотворительность, остальное – группе.

Мохаммед никогда особо не заботился о деньгах, старался лишь обеспечить себе и своей семье нормальную жизнь. К роскоши брат был равнодушен. Его не волновало, сколько он получит за бой, – об этом всегда договаривался Герберт. Мохаммед, разумеется, объяснил своим гостям, куда пойдут 10 % прибыли и поинтересовался у Амрона и Сахера: «Вас это устраивает, ребята?». Герберта, разумеется, он потом тоже спросил. Наконец, все пришли к соглашению, надеясь, что грандиозный проект останется в истории. Мохаммед и его команда рассчитывали на щедрость музыкантов и их готовность пожертвовать часть полученного гонорара на благие цели. Но это, конечно, дело группы. Вот так все завертелось, и благодаря брату представители ливерпульской четверки согласились отдать часть денег на благотворительность.

Брат беседовал с гостями, а на полу около его стула стоял чемодан, который притягивал взгляды Амрона и Сахера и отвлекал их от разговора. Сам Мохаммед тоже с любопытством поглядывал на чемодан Алана. Но тот был заинтригован сильнее: в последнее время брата везде видели с чемоданом – и в поездках, и когда он жил в Филадельфии, Нью-Джерси, Чикаго или Лос-Анджелесе. Даже образ такой сложился – в костюме и с чемоданом. Образ бизнесмена. Нам с братом нравилось так выглядеть. Всем хотелось узнать, что же в том чемодане. Какие тайны он хранит? Алан не смог скрыть любопытства и поинтересовался его содержимым. Брат тут же открыл чемодан и сказал: «Я держу в нем наличные и обед. Если я голодный, то ем, а если нужны деньги – вот они». Мохаммед всегда носил с собой пачку купюр. Он был мужчиной с наличными – так старомодно.

После обеда брат и Амрон, усевшись на ступеньки, погрузились в беседу. Сначала Мохаммед затронул вопросы религии, он всегда любил об этом поговорить. Амрона поразили философские рассуждения брата и его глубокая осведомленность. Алан был молодым парнем – заводным, полным напора и необходимости доказать, что он крут. Благодаря Мохаммеду после разговора, который начался с обсуждения деловых вопросов и закончился уроком по философии, парень стал немного сдержаннее и мягче. В тот день брат произвел на Алана неизгладимое впечатление.

Перед уходом гости до слез насмешили Мохаммеда. Они приехали к нему очень возбужденными и нервными, неизвестно почему. А теперь рассказали: когда здоровенные темнокожие телохранители в черных очках посадили их в лимузин с тонированными стеклами, оба решили, что им конец. Собрались уже выпрыгивать из машины, которая остановилась в пробке, и бежать со всех ног. Амрон и Сахер делали в бизнесе первые шаги, но уже слышали о том, что Герберт был лидером «Черных мусульман» и упоминался в прессе не иначе как «гангстер» и «головорез». Поэтому в лимузине они переглянулись и подумали: «Нам крышка».

Брат не смог удержаться. Хохотал, как сумасшедший. Показывал гостям дом и, вспоминая про «смертельную опасность», снова заливался смехом. Потом водитель Мохаммеда доставил их обратно в аэропорт, уже без всякой охраны.

На людей брат всегда производил сильное впечатление. Амрон и Сахер увезли с собой совершенно другие представления о его характере. Это был не тот Мохаммед Али, которого все знали, – шумный и эксцентричный. При близком общении он оказался полной противоположностью – тихим и спокойным человеком, чего гости никак не ожидали. Амрон потом признался, что до знакомства брат ему совсем не нравился. Казался неуравновешенным, горластым и весьма недружелюбным. Но, проведя с ним три часа, Алан открыл себе совершенно другого Мохаммеда. Между этими двумя людьми, одним на публике и другим в обычной жизни, была просто космическая разница. Два разных человека, два разных характера.

* * *

Вскоре после этой встречи Мохаммеда пригласили на торжественный обед в честь инаугурации президента Джимми Картера. Когда выборы закончились, в Вашингтоне провели пять праздничных мероприятий в одно и то же время, в отелях на одной и той же улице; Картер, естественно, появился на всех. Получив официальное приглашение, брат тут же позвонил двум своим друзьям и сказал: «Я иду на инаугурацию, вы

Брат, прекрасно выглядевший в черном смокинге, немного поговорил с президентом, а потом – с Ленноном и его женой. Он подумал, что это отличная возможность обсудить воссоединение группы и подошел к Джону, улыбаясь и протягивая ему руку. Я слышал, что Леннону и Оно очень понравилась идея собраться вместе и сыграть концерт в благотворительных целях, особенно после того, как Мохаммед рассказал ему о своем успехе на кабельном телевидении (сейчас это называют «платными онлайн-трансляциями»). Удивительно, но за все время разговора они ни разу не вспомнили о деньгах. Видимо, Леннона привлекало уже одно то, что брат был частью проекта; Джон интересовался, насколько Мохаммед вовлечен в процесс и могут ли они что-нибудь сделать вместе. В общем, он хотел поучаствовать. Да и кто бы отказался работать вместе с братом? Я всегда находился рядом с ним и знаю – звезды относились к Мохаммеду с гораздо большим уважением, чем к любой другой публичной фигуре.

Леннон, по мнению брата, был креативным и ярким. Они восхищались друг другом. Мохаммед никогда ни перед кем не заискивал, никому не льстил. Он ко всем относился одинаково и в первую очередь ценил каждого, как человека, а уж потом – как звезду или кого там еще. Конечно, брат считал битлов великими, но не соглашался, что они круче него. Мохаммед признавал их всемирную славу и популярность. Соглашался – такой музыки должно быть больше, ведь она призывает к миру и любви. Брату нравилось, чтоBeatlesпринимают религию, в какой бы форме она ни была. Несмотря на разницу в вероисповедании, Мохаммеда всегда привлекала их вера во что-то большее, чем просто человек. Брат считал это важным для успеха.

Через четыре месяца он пригласил Амрона и Сахера в Нью-Йорк на свой бой с Альфредо Евангелистой. После поединка Дон Кинг ненадолго отлучился по каким-то важным делам, поэтому все поехали к нему домой и ждали Кинга там. Остановили машину у красивого особняка. Зашли внутрь, а потом на кухню. Когда пришел Кинг, они с Амроном обсудили, какую пользу может принести воссоединениеBeatlesдля всех, – и для Мохаммеда, и для Кинга, и для самих музыкантов. Дон увидел, что новые друзья брата готовы работать с большим энтузиазмом.

Но со стороны Мохаммеда все время возникали какие-то проволочки; ему вечно было некогда – то он готовился к боям, то решал какие-то свои проблемы. Иногда общался с битлами, которые изредка собирались на репетиции. Однако каждый был слишком занят собственными делами, и идея со временем как-то потускнела. А потом Леннона убили, и на этом все закончилось.

Голливуд

Тем временем спортивная карьера брата подходила к концу, и он раздумывал, чем бы заняться в будущем. Джину Килрою хотелось, чтобы Мохаммед начал сниматься в кино. Они немало об этом говорили. Джин не сомневался, брату понравится участвовать в съемках, ведь он словно рожден для киноиндустрии – такой харизматичный и яркий. Килрой логично рассуждал: почему бы Мохаммеду, самому известному человеку на планете, не стать актером? Так он продолжал бы оставаться в центре внимания, развлекая людей.

Мохаммед, конечно, был в восторге от этой мысли. Он и раньше любил покрасоваться перед публикой, а теперь всерьез задумался о карьере в кино. Брат и Килрой, ничего не афишируя, уже начали работу над первым большим проектом Мохаммеда – его собственным фильмом с самим собой в главной роли, под названием, разумеется, «Величайший». Эта биографическая история рассказывает о жизненном пути Мохаммеда, его триумфальных боях – от олимпийского золота Рима до легендарного поединка с Большим Джорджем.

Мохаммед играл самого себя, но на роль Кассиуса-подростка продюсеры хотели найти какого-нибудь юношу. Поиски кандидата получились невероятно долгими и сложными. Актера искали по всему миру, делали объявления по телевизору, и в итоге вColumbia Picturesбыло подано больше 900 заявок. В конце концов, в Нью-Йорке организовали встречу, на которой брату предстояло познакомиться с двумя лучшими кандидатами на роль самого себя в молодости. Первый, 18-летний парень из гетто на юге Лос-Анджелеса, Чип Макаллистер, имел поразительное внешнее сходство с Мохаммедом. Даже в манерах у них было что-то общее. Второй, похожий на брата чуть меньше, мог похвастаться реальным боксерским опытом. Парень был чемпионом «Золотых перчаток». Однако никто, я думаю, не предполагал, что пробы пройдут вот так.

Вечером в квартире друзей Мохаммеда собрались два кандидата и несколько сотрудников студии. Вдруг раздался грохот. Я не преувеличиваю, звук был такой, будто по стене дубасили молотком.

«Это кто там хочет сыграть меня? – донесся крик. – Бах! Никто не может сыграть Величайшего в истории. Бах! Я Мохаммед Али-и-и! Никто не может меня сыграть!» – и брат зашел в комнату, как всегда предваряя свой приход чем-то из ряда вон выходящим.

У одного из парней просто сердце в пятки ушло, а Макаллистер ничуть не смутился. Тут же вскочил и начал изображать Мохаммеда. «Я тебе задницу надеру, придурок, – завопил он. – Ты – никто! Ты – ничтожество! Уж я задам тебе жару, недоумок!» Оба, и брат, и Чип, разошлись не на шутку, осыпали друг друга оскорблениями, принимали воинственные позы, били себя в грудь. Через пару минут на пороге появилась целая толпа папарацци – человек 20 операторов и репортеров. Так что пресса была в сборе, и пробы прошли великолепно. Брат всегда умел придать любому событию яркий колорит. Своим напором парнишка из гетто чуть ли не затмил кумира. Мохаммеду он сразу понравился.

Почти никто не знает, что в свое время на брата произвела впечатление 17-летняя Шэрон Стоун. Он увидел ее на «Мисс Пенсильвания» – конкурсе красоты, проходившем в Филадельфии. Мохаммед решил, что будет работать с этой девушкой. Так сильно хотел, чтобы Шэрон снялась в его фильме, что лично звонил ее отцу и предлагал роль. Но тот вовсе не был в восторге от этой идеи.

– Моя дочь не будет играть в твоем фильме, – отрезал мужчина.

– Конечно, будет, – Мохаммед не привык слышать «нет». – Вы не можете спрятать эту девочку от всех. Она слишком ярко светится.

Но несмотря на все старания брата,

В конце концов, Мохаммеду пришлось смириться и продолжить съемки без юной светловолосой красотки. Брат снова встретился со Стоун через много лет, когда она своим талантом уже покорила Голливуд. Тогда актриса спросила: «Ты не забыл, как мы познакомились, когда я была еще подростком?» Мохаммед помнил все до мелочей. И ответил: «Конечно, на тебе было голубое платье». Первая встреча оставила воспоминания, которые не потускнели даже спустя столько лет. Шэрон была поражена. Похоже, все эти годы брат хранил в памяти ее образ.

* * *

Кастинг, наконец, закончился, и Мохаммеду не терпелось начать работу. Мы снимали тот фильм в семи штатах. На съемочной площадке брат оставался тем же весельчаком, каким он был на открытых тренировках и пресс-конференциях в годы своей карьеры. Ему все классно удавалось. Но, конечно, профессиональным актером брат не был, поэтому режиссеру Тому Граймсу порой приходилось обращать его внимание на некоторые детали. Он хотел, чтобы Мохаммед вел себя естественно, и подробнейшим образом объяснял смысл каждой реплики. Актеры вроде бы не слишком-то жалуют «прогон текста», а вот брату он очень нравился.

Все знают, что во время съемок часто приходится делать несколько дублей, но в «Величайшем» была одна сцена, которую мы все надолго запомнили. Если вы не смотрели фильм, то я говорю про кадры, снятые в Кентукки, где Мохаммед рвет платье на своей первой жене Сонджи – ее тогда играла Мира Уолтерс под псевдонимом Руби Сандерсон. Стоило сказать «мотор», как брат мгновенно входил в роль. После пары дублей он закричал в пылу: «Дайте мне снова это сделать! Давайте снимем еще один!» Играть в той сцене Мохаммеду нравилось безумно – без какого-то неприличного подтекста, не подумайте. Просто тот накал страстей был отлично ему понятен. Брат заводился каждый раз, когда мы снимали какой-нибудь спор, а уж во время той сцены едва сдерживался. В хорошем смысле – просто получал неимоверное удовольствие. А мы наблюдали за этим, улыбаясь.

Понимаете, находиться на съемочной площадке так естественно для Мохаммеда, потому что всю свою профессиональную карьеру он был шоуменом. Многие годы изображал весельчака на людях, хотя порой предпочел бы спокойно посидеть и поболтать с близкими. Это все актерство. Так что Мохаммед играл роль всю свою взрослую жизнь. Учитывая, что он не был профессионалом, получалось у него хорошо, по крайней мере, по сравнению с другими спортсменами. Помню, как-то на съемочной площадке появился Джордж К. Скотт, и члены команды брата спросили, не стоит ли Мохаммеду брать уроки актерского мастерства. «Нет, – ответил Джордж, внимательно посмотрев на брата. – Уроки не нужны, у тебя талант».

В перерывах между съемками отдельных сцен Мохаммед любил подремать. Спал он действительно очень много. Мог заснуть даже днем. Как бы удачно ни проходили утренние съемки, брат отправлялся в личный трейлер и через две минуты уже храпел. А еще ему нравилось отдыхать в компании своей команды. Говорят, на съемочной площадке надо все делать побыстрее, но Мохаммед не любил, когда его подгоняли. Почти все свободное время он проводил со мной, Джином Килроем, Бандини Брауном и Пэтом Паттерсоном. И самое смешное: каждый из кожи вон лез, лишь бы стать любимчиком брата. Если Мохаммед о чем-то просил, то Джин сразу же говорил: «Конечно, сейчас все сделаю», а Паттерсон перебивал: «Нет, это сделаю я!» Они в буквальном смысле бились за его внимание. Забавно.

Вскоре на площадке появился Стэк Пирс – в фильме он должен был играть меня. Пирс – замечательный актер и отличный парень, но в середине съемок меня вдруг осенило «Слушайте, – сказал я, – Мохаммед играет себя, ну а я-то чем хуже?» Всю свою жизнь я провел в тени брата, был намного более замкнутым, чем он, раздражался, когда видел, как его используют. Обычно я с радостью оставался на заднем плане, но в тот раз мне вдруг захотелось настоять на своем. Во время дублей я стал вставать ближе к Мохаммеду, оттесняя других, чтобы получить больше экранного времени. Почему бы и нет? Ведь его команду без меня невозможно представить, мы всегда были с ним близки – уж точно ближе, чем любой другой на съемочной площадке. В общем-то все получилось. После моих просьб они убрали реплики Пирса, каким-то образом оставив в фильме нас обоих. Половину сцен уже сняли с Пирсом, переснимать их никому не хотелось, но теперь у его персонажа больше не было ни одного слова. Действительно, ни в одной сцене ко мне никто не обращался, ни разу не назвал братом Мохаммеда. Вот так и получилось, что в фильме рядом с братом находятся два разных человека. Прости, Пирс!

* * *

Во время съемок «Величайшего» на экраны вышел «Рокки» с Сильвестром Сталлоне. Мы тогда были в Хьюстоне, и Мохаммеда заинтересовал новый фильм про бокс, который имел такой оглушительный успех. Однажды брат сказал: «Я хочу посмотреть “Рокки”», и все мы, человек тридцать, отправились в местный кинотеатр. В кассу стояла длиннющая очередь, и сначала люди, увидев нас, немного испугались. Просто представьте: ты пришел в кино, и вдруг появляется банда из тридцати парней, в основном темнокожих. Да еще не забудьте, что на дворе – семидесятые. Но тут несколько человек узнали брата, и все заулыбались. Вот он, величайший боксер в истории, пришел, чтобы посмотреть тот же фильм, что и ты! Было уже почти восемь вечера, до сеанса оставалась пара минут, и толпа согласилась пропустить Мохаммеда со свитой без очереди. Когда мы вошли в зал, некоторые даже хлопали.

Как я уже говорил, мы с братом часто ходили в кино вместе. С годами Мохаммед почти не изменился: если фильм ему нравился, он просто прилипал к экрану. С «Рокки» случилась та же самая история. «Тихо, – серьезно сказал брат, когда выключили свет. – Не шумите». Все, конечно, подчинились.

Фильм Мохаммеду очень понравился. Мы думали, он начнет критиковать сцены боев – но от начала до конца брат просидел не шелохнувшись, полностью увлеченный действием, пока Рокки и Аполли не начали толком боксировать. Мохаммед подумал, что образ главного героя отчасти списан с него, но, как оказалось, Сильвестра вдохновил бой брата с Чаком Уэпнером – момент, когда вечный андердог получил шанс жизни против дерзкого чемпиона. Мохаммеду это польстило, он вовсе не оскорбился. В следующих фильмах Сталлоне использовал какие-то моменты, связанные с тренировками брата, – горный лагерь и рубку дров для «Рокки 4», пробежку вместе с группой восторженных детей – в «Рокки 2» и, конечно, неизменные берцы Сильвестра и

В общем, фильм брату понравился. А главная звезда, Сильвестр Сталлоне, еще больше. Конечно, сценарий у «Рокки» отличный и снято все здорово, но Мохаммеда больше всего впечатлило решение Сталлоне играть роль самому, несмотря на сокращение зарплаты. Это вызвало уважение брата. Ведь немногие поступили бы так же. Большинство предпочло бы взять деньги, наступив на горло собственному желанию творить. Так что Сталлоне в глазах брата был чемпионом. «Рокки», несмотря на скромный бюджет, собрал потрясающую кассу. «Надеюсь, наш фильм получится не хуже», – сказал мне Мохаммед, когда мы ходили из зала.

В холле нас сразу окружила толпа – брат по-прежнему притягивал людей. Мне кажется, ни разу в жизни Мохаммед не отказал никому в автографе – ну, может, только если опаздывал на самолет. Но даже тогда, по-моему, его бы подождали: вряд ли кто-то рискнул бы улететь без Али.

Было поздно, мы все порядком проголодались и отправились в ресторан под названием «У Анджело» – известное место, которое обожал Джим Браун. Когда он был в Лос-Анджелесе, ему доставляли отсюда морепродукты. Если Мохаммед с командой собирались пойти куда-нибудь поужинать, Джин Килрой всегда договаривался заранее. Не за пять-шесть дней, конечно, но все же. Мохаммед говорил, например, что хочет пойти туда-то, и Джин тут же звонил по телефону. «Здравствуйте, я звоню по просьбе чемпиона. Устройте это и это». Так было каждый раз. Не поход в ресторан, а сумасшедший дом, целое представление. Мохаммед обожал морепродукты, поэтому стол всегда был заставлен блюдами с лобстерами и креветками и кучей всякой другой еды, которую только можно себе представить.

В целом брату понравилось, как получился «Величайший». В газетеLos Angeles Timesнаписали, что это «отличная биография, интересная и захватывающая». Правда, Мохаммеду казалось, что действие разворачивается слишком быстро. Повествование перескакивает, и обычным фанатам будет трудно следить за сюжетом. Но когда через пару десятилетий на экраны вышел «Али», с Уиллом Смитом в главной роли, брат сказал, что там все слишком затянуто. Оба фильма ему понравились, однако в каждом он видел недостатки. Но я считаю, «Величайший» в целом удался.

* * *

Мохаммед сразу же начал заниматься другими проектами. В 1978 году он согласился сняться в главной роли в фильме «Дорога свободы» вместе с Крисом Кристофферсоном. Сам Крис бокс обожал – занимался им, пока работал в Оксфордском университете, а в 1960 году ездил в Рим, на ту самую Олимпиаду, где брат стал чемпионом. Потом выступал на турнирах «Золотые перчатки» и продолжал смотреть поединки. С братом их свел Джин Килрой. Продюсер и режиссер фильма связались с Джином и спросили, не хочет ли Мохаммед сняться в исторической драме. Ему предложили сыграть бывшего раба и солдата армии Севера, который после Гражданской войны возвращается из Южной Каролины и становится американским сенатором. Роль брату понравилась, и некоторые критики посчитали, что справился он неплохо, хотя своего фирменного напора ему недоставало. Самая интересная деталь, наверное, заключается в том, что за телефильм в те времена Крис получал 5 миллионов. Но за «Дорогу свободы» оставил себе только 100 тысяч, а остальные деньги отдал Объединенному фонду негритянских колледжей. Об этом его попросили Мохаммед и менеджер. Уже тогда Кристофферсона и брата связывала тесная дружба. Хотя, стоит сказать, изначально у Криса вообще не было большого желания снимать этот фильм. Он очень хотел, чтобы мой брат ушел из спорта, и согласился делать картину, только когда Килрой заявил: если фильм провалится, Мохаммед вернется на ринг.

За три месяца съемок брат получил миллион. А на ринге, за четверть часа, он бы получил в четыре раза больше. Весь бюджет фильма составлял 7 миллионов. Обычно на съемках Мохаммеда сопровождала только жена Вероника, с которой они сыграли относительно скромную свадьбу в Беверли-Хиллз летом 1977 года, да двое их общих детей. На площадке Мохаммед не был притязателен, в отличие от других звезд, выдвигавших невероятные требования.

В семидесятые брату без конца предлагали принять участие в фильмах об эксплуатации темнокожих. Но он был очень разборчив в выборе ролей. Ему казалось, что названия вроде «Ниггер Чарли», «Клеопатра Джонс» или «Черный киллер» вредят образу темнокожих, как и эротические или постельные сцены, эпизоды с употреблением наркотиков. Это показывает наше сообщество с отрицательной стороны, считал Мохаммед. Он не хотел, чтобы к темнокожим относились плохо, и очень придирчиво выбирал фильмы, в которых мог бы сыграть.

Осмотрительность всегда была присуща брату. Реклама сигарет и виски, разгульные вечеринки и сцены унижения женщин или даже улыбающиеся с экранов блондинки, сделавшие товаром свою внешность, – все это могло, по его мнению, плохо повлиять на детей. В самом начале своей кинокарьеры Мохаммед твердо дал понять, что не собирается участвовать в подобном. Он вел себя так всю жизнь. После боя мы с ним никогда не ходили в бары или на дискотеки. Вместо этого пили апельсиновый сок и молились Аллаху. В те времена многие темнокожие были вынуждены делать то, что им не хотелось, – просто чтобы выжить. И даже звездные певцы и актеры часто оказывались в подобном положении. Но Мохаммед не был готов продавать свои убеждения и относился очень тщательно к выбору ролей, поэтому и фильмов с его участием – раз, два и обчелся. Тогда в киноиндустрии было не слишком много возможностей для темнокожего – даже для Величайшего в истории.

Так что первоначальный пыл Мохаммеда к кинокарьере улетучился быстро, вскоре после «Дороги свободы». Уже во время съемок этого фильма его многое начало раздражать. «Мне не нужны эти фильмы, Руди, – говорил мне брат. – Моя жизнь – сама по себе фильм. Где я главная звезда. Нет смысла играть кого-то другого. Мне это просто не нужно». До конца жизни брат продолжал появляться на телешоу, но больше в фильмах никогда не снимался.

* * *

Хотя брат уехал из Луисвилла, как только стал профессиональным боксером, он часто возвращался в родной город, чтобы увидеться с родителями и друзьями. Брат по-прежнему любил Луисвилл и всех родных и близких, оставшихся там. Но его образ жизни стал другим, и надолго приезжать он не хотел. Мохаммед привык жить в больших, шумных городах, и, как он сам признавался, его восприятие Луисвилла сильно изменилось. «Город такой маленький, а люди все делают так медленно», – как-то раз сказал он мне. Ему казалось, что в жизни друзей его детства все осталось по-старому. Просто брат очень много путешествовал, постоянно встречал новых

И все равно при первой же возможности он ехал в родной город и старался быть в центре внимания те недолгие дни, что находился в Луисвилле. «Когда вырастаешь и добиваешься успеха, – часто поучал брат грезивших о славе юнцов, – когда твое имя знает каждый человек на планете, а в банке у тебя огромный счет, съезди в свой родной город, туда, где ты был никем – обычным мальчишкой, игравшим на улице, навести друзей детства и покажи, что они по-прежнему важны для тебя. Вот тогда ты и станешь великим. Прогуляйся по тем местам, где играл в детстве, когда мечтал о славе. Подойди к своим старым друзьям, скажи: “Привет”, пожми руку и поболтай с ними, чтобы показать – ты точно такой же, как они. И они будут любить тебя за это». Вот такой совет он давал амбициозным людям, которые встречались ему на пути. Да только никто не слушал.

Мохаммед старался не пропускать Дерби Кентукки – самые известные скачки в мире, которые традиционно проходят в Луисвилле в первую субботу мая. Он любил лошадей и часто ездил верхом, с детьми и женой, в Дир-Лейке. Помню, как-то раз, на пике карьеры брата, мы с ним приехали на скачки вместе с командой. На верхних ярусах обычно сидели мировые знаменитости – президенты, звезды Голливуда, сливки общества. Кого-нибудь изVIP-персон ты точно там встретишь.

И вот мы зашли в зал, битком набитый знаменитостями со всего мира. В ту же минуту все просто онемели. Мохаммед был тогда на пике своей славы. Самый известный человек на планете. Здесь собрались звезды первой величины, но брат был популярнее их всех. Стоило ему зайти в зал, как его аура, его слова, само его присутствие, заставило всех замереть. К нему подходили мировые знаменитости, жали руку, обменивались любезностями, и брат с удовольствием болтал с каждым. Я следовал за ним по пятам. Куда бы он ни шел, с кем бы ни встречался, я всегда находился рядом. Но таким общительным никогда не был. Мне больше нравилось наблюдать со стороны. Мохаммед находился в центре внимания, а я – на заднем плане. С удовольствием смотрел, как брат наслаждается всеобщим признанием. В тот день он вел себя как настоящий шоумен. А это всегда незабываемое зрелище.

Советский Союз

В 1976 году проходили выборы президента Америки: либо Джеральду Форду предстояло остаться на второй срок, либо победу одерживал кандидат от демократов Джимми Картер. Мохаммед на телешоу признался, что голосовать не пойдет. «Я совсем не разбираюсь в политике, – пожал плечами брат, – и не хочу, чтобы мой выбор повлиял на зрителей». В определенном смысле неожиданные слова. Ведь в юности Мохаммед очень интересовался происходившим в стране и немало общался с разными политиками. Симпатизировал семье Кеннеди после знака внимания, оказанного с их стороны. Это случилось, когда мы готовились к бою с Джорджем Форманом в Заире. Тедди Кеннеди отправил к нашим родителям секретаря, чтобы они заполнили заявление на получение документов. Раньше мама с папой никогда не ездили на поединки брата за границу. У них просто не было ни паспорта, ни свидетельства о рождении – обычная ситуация для темнокожих в Америке в те годы. Так что благодаря Тедди документы получили и родители, и брат – ему дали новый паспорт с именем Мохаммед Али. С тех пор он стал питать к Кеннеди симпатию.

Позже брат сказал, что в целом поддерживает Джеральда Форда. Сразу после победы над Форманом Мохаммеда пригласили в Белый дом, где он познакомился с Фордом и его дочерью. Я был на приеме вместе с ним. В то время в Америку приехал король Хуссейн, и Форд, зная о том, что мой брат – мусульманин, организовал их встречу в Белом доме. Для Мохаммеда этого оказалось достаточно – брат заявил: если бы голосовать было необходимо, он, хоть в политике и не разбирается, отдал бы свой голос за Форда. Но вскоре Мохаммеду представилась возможность оказать услугу другому президенту…

В феврале 1978 года брат проиграл молодому Леону Спинксу, не очень известному в то время боксеру. Перед боем Мохаммед был фаворитом и тренировался очень много, каждый день вставал в пять утра на пробежку. Он отнесся к бою серьезно, хотя большинство зрителей считали, что это будет легкая прогулка для Али. Спинкс зааплодировал Мохаммеду, когда тот выходил на ринг, но бой начался – и вся вежливость осталась в стороне. Леон прижал брата к канатам и один за другим обрушивал на него удары, почти не давая прийти в себя. Танцевать, как Мохаммед, Спинкс не мог, и в физической мощи тоже уступал, но умело оказывал давление на соперника, с молниеносной скоростью работая кулаками. Брат выиграл лишь пару раундов и отлично понимал: для победы ему нужен нокаут. Так что финальный раунд обещал стать настоящей битвой. Но Мохаммед все же проиграл решением судей, и некоторые комментаторы тут же поспешили заявить, что прямо здесь и сейчас мы наблюдали окончание карьеры брата. У него самого, естественно, на этот счет было другое мнение.

«Мы еще сразимся с ним, Руди, – сказал он мне в раздевалке. – Я стану чемпионом мира в третий раз».

Матч-реванш назначили на сентябрь. А пока Мохаммеда пригласили в Советский Союз. Брат ехал туда, с одной стороны, чтобы напомнить о себе, ведь его карьера пошла на спад, и прежней славой похвастаться он уже не мог. С другой стороны, Мохаммеду было интересно побывать в стране, которая стала оплотом коммунизма во всем мире и вела совсем иную политику, чем Штаты, хотя по мощи не уступала Америке. С собой брат взял Веронику, юриста, своего менеджера Герберта Мухаммада и нескольких членов команды. Он решил, что съездит не только в Москву, но и в Узбекистан, потому что там живет много мусульман. Для Мохаммеда это было важно: он испытывал внутреннюю потребность встречаться с мусульманами по всему миру. Где бы он ни был, всегда охотно общался с братьями по религии.

Небольшие проблемы создал договор, который перед поездкой заключили менеджеры брата с телекомпаниейABC Sports: о визите Мохаммеда в СССР должны были снять короткий документальный фильм. В те годыABC NewsиABC Sportsвозглавлял Рун Эрледж, а главным корреспондентом в Москве был Чарльз Бирбауэр. Он,

Скоро все поняли, что для Советов приезд Мохаммеда стал большим событием – я говорю не только о политиках, но и о простых людях. Они очень гостеприимно встретили мировую знаменитость. Для всех граждан страны брат был афроамериканским спортсменом, значимость которого уже вышла за пределы спорта, и они считали, что Мохаммед сможет рассказать о Советах в правильном свете, если захочет. Верил ли брат в коммунизм и социализм? Не знаю. Отдельные элементы этой идеологии ему наверняка нравились – брату казалось, что в определенном отношении в СССР больше равенства, чем в Штатах. Но не стоит забывать, что чиновники просто из кожи вон лезли, чтобы их страна произвела на Мохаммеда хорошее впечатление, чтобы он увидел величие СССР и рассказал об этом на Западе, когда вернется домой.

Брат постарался поближе познакомиться с жизнью страны во время своего визита. Побывал на Красной площади и посетил мавзолей Ленина. Тело вождя, хоть тот и скончался в двадцатые, по-прежнему покоится на главной площади Москвы; в те годы многие люди приходили на него посмотреть. Оно мумифицировано и чем-то напоминает фигуры из Музея мадам Тюссо. Выйдя из усыпальницы, Мохаммед спросил Бирбауэра, своего американского сопровождающего: «А это и правда он?» Вопрос, который мог задать любой недоверчивый турист.

А еще то путешествие сделала необычным поездка в Узбекистан. Мохаммеда возили в мечеть в Ташкенте. Вместе с экскурсоводами он вошел внутрь. Не забывайте, далеко не везде это было возможно, тут многое зависело от взаимоотношений местного правительства и религиозных лидеров. Но Мохаммеда пустили на молитву, наверное, потому что он был такой звездой.

Сопровождавшие брата американцы много рассказывали о жизни в СССР. Например, они обсуждали проблемы мусульман. Исповедовавших ислам в СССР было много, а действующих мечетей – мало. То же самое можно сказать и о православных храмах – советские власти закрыли большинство из них. Однако мусульманам было еще сложнее. Правительство ограничило их религиозную деятельность, и количество мечетей значительно сократилось: если в 1917 году их насчитывалось 25 тысяч, то в семидесятых осталось менее 500. Бирбауэр пытался убедить брата, что ему показывают красивую картинку, а не реальную жизнь. Правительство, утверждал журналист, старается скрыть правду.

Мохаммед же, как обычно, получал удовольствие, болтая с местными жителями, будто он в Чикаго или Майами. Культурных границ для него просто не существовало. Как-то вечером в отеле в Ташкенте брат познакомился с группой американских студентов-музыкантов, которые ездили с концертами. Их было человек 20. Мохаммед просидел с ними несколько часов, обсуждая все на свете. А еще брат с удовольствием разговаривал с людьми на улицах, встречался с советскими школьниками. Находил общий язык с кем угодно.

* * *

Конечно, он пообщался и с советской элитой. Сначала встретился с Леонидом Брежневым в Кремле. Хотя во всем мире думают, что Московский Кремль – уникальное сооружение, в других городах бывшего СССР тоже есть подобные крепости, и они тоже называются кремлями. Московский Кремль – это символ мощи страны и ее культурного наследия. Впечатление яркое, как будто ты в Париже, Лондоне, Вашингтоне или какой-нибудь другой крупнейшей столице. Мохаммеду Кремль очень понравился. Великолепный символ могущества советской державы. Притом что он был построен задолго до прихода коммунистов к власти.

Политики, конечно, нередко встречаются с мировыми звездами: в том же Белом доме за несколько десятилетий побывало немало боксеров. Но ведь это Москва. Холодная война в разгаре, а Мохаммед – американец. Однако его популярность и открытость преодолели границы. Бокс сделал из брата знаменитость, но Мохаммед говорил не только о спорте: он публично высказывал свое мнение о Вьетнамской войне, исламе, трудностях темнокожих атлетов, – обо всем, что казалось ему важным. Во многом поэтому брат и вызывал такой интерес широкой общественности.

На встрече с Брежневым присутствовали Вероника и Герберт. Туда позволили прийти американскому оператору и корреспонденту, но других западных журналистов не пустили. У Леонида Ильича был официальный переводчик. Даже больше, чем переводчик – советник, который в будущем стал партийным руководителем. Говорил он на безупречном английском. Легко переключался с британского на американский.

Брежнев выразил большую радость при встрече с таким известным спортсменом, а Мохаммед ответил ему словами благодарности. «Это величайшая честь в моей жизни», – заявил брат, когда Леонид Ильич пожимал ему руку, и они фотографировались. Эта фраза, видимо, произвела на Брежнева более сильное впечатление, чем можно было ожидать. Перед визитом в Кремль Мохаммед много рассказывал Бирбауэру о своих встречах с мировыми лидерами. Вспомнил, например, как входил в Мекку рядом с королем Саудовской Аравии. Поэтому Бирбауэра поразили слова, которыми брат приветствовал советского генсека.

Вечером на пресс-конференции Бирбауэр решил поддеть Мохаммеда. Может, ему стало действительно интересно, а может, он хотел накалить обстановку. Я склоняюсь ко второму. «Мохаммед, ты мусульманин, ты заходил в Мекку вместе с королем Саудовской Аравии, – сказал он. – И все равно говоришь Брежневу, что встреча с ним в Кремле – высочайшая честь в твоей жизни. Ты правда так считаешь, или это дипломатичный ход?»

Метнув взгляд в сторону Бирбауэра, Мохаммед тут же поставил его на место.

«Если я говорю матери, что люблю ее больше всех на свете, а потом говорю своей жене, что люблю ее больше всех на свете, – улыбаясь, спросил он, – по-твоему, это значит, что я веду себя дипломатично?» Ответ Мохаммеда перевели на русский язык для огромного числа присутствовавших советских журналистов, и на глазах у всех брат ухмыльнулся и заявил: «Неплохо сказал, да?» Советские люди, обычно такие серьезные, не смогли сдержать улыбок.

После конференции хорошее настроение Мохаммеда быстро улетучилось. «Почему ты хочешь выставить меня негодяем перед советскими людьми?» – обиделся он на Бирбауэра.

Если не считать мелочей, брату поездка очень понравилась. Хорошего образования у него не было – он едва окончил школу. И говорил только по-английски. Но это не мешало ему доносить свое мнение до каждого, будь то журналист, политический лидер или ребенок. Конечно, здесь во многом помогала слава. Но Мохаммеду удавалось преодолевать политические и географические барьеры также благодаря своему дружелюбию и общительности. Он ко всем относился одинаково, неважно, был ему полезен человек или нет. Это любой подтвердит.

В те годы об СССР мы могли узнать только из прессы, и наше представление складывалось на основе газетных статей и репортажей. Брат ехал в страну Советов с собственными ожиданиями и, по-моему, был приятно удивлен. Гостеприимство советских людей его восхитило. Все вели себя невероятно

Во многом, наверное, дело было в стараниях советских властей. Бокс и спорт в целом позволяли Советам показать свою мощь, и таким инструментом правительство активно пользовалось. В эту сферу вкладывались немалые средства. Все коммунистические страны развивали спорт, потому что успех их спортсменов – хороший способ продемонстрировать успех всего народа, всей страны.

Визит брата не получился бы полноценным, если бы он не вышел на ринг. Выставочный матч с двумя советскими боксерами был назначен на последние дни поездки. Об этом договорились заранее, и брат с радостью согласился. Все прошло замечательно. Шоу удалось. Мохаммед прекрасно понимал, что он не просто звезда спорта, а представитель простых американцев, если не американского правительства.

Конечно, приглашение Мохаммеда в СССР было частью политики пропаганды советских властей. Они считали важным, чтобы во времена такой изоляции от Запада мировая звезда встретилась с Брежневым и в позитивном ключе рассказала Западу о генсеке и обо всем советском народе. Ведь не только Мохаммеда завлекали таким образом. Многие президенты и премьер-министры в Америке любили находиться в окружении знаменитостей, которые им льстили. Мне кажется, самому Мохаммеду та поездка пошла на пользу. Ему представился шанс познакомиться с другой культурой и другим образом жизни.

Но это был не единственный визит брата в Советский Союз. В восьмидесятые американские президенты стремились снискать расположение Мохаммеда, и Джимми Картер отправил брата в СССР с правительственной миссией. В тот год главной темой был бойкот Штатами Олимпийских игр 1980 года из-за вторжения Советов в Афганистан в 1979-м. СССР, в свою очередь, бойкотировал Олимпиаду в Лос-Анджелесе в 1984-м. В ту эпоху политика очень сильно вмешивалась в спорт. Это был не первый и не последний случай, когда страны использовали спорт в политических целях, и вот теперь брат оказался в гуще событий. Мировые лидеры приглашали Мохаммеда, чтобы он хотя бы на публике выражал им поддержку. «Брежнев принимал меня в Кремле, – хвастался брат на телешоу. – Мобуту – в своем здании правительства. Садат – в Египте. Маркос – на Филиппинах, в торговом центреAli Mall, названном так в честь Мохаммеда Али. В мою честь назвали торговый центр!» Говоря так, брат хотел подчеркнуть, что в собственной стране отношение к нему было совсем иным. И хотя все эти мировые лидеры использовали Мохаммеда в своих целях, подобного уважения с их стороны ранее не удостаивался ни один другой спортсмен, актер или певец.

С чистого листа

В конце семидесятых брат интересовался политикой, общался с мировыми лидерами, участвовал в предвыборной кампании в родном городе и даже оказывал влияние на международные отношения, однако проницательности в собственных делах ему по-прежнему не хватало. Сколько бы я ни предупреждал Мохаммеда, что его статус привлекает аферистов, что нельзя доверять каждому, кто пришел к тебе с деловым предложением, все было напрасно: брат оставался таким же доверчивым.

Финансовая ситуация Мохаммеда совершенно вышла из-под контроля, и управлением его делами занялись юристы из Чикаго. Брат всегда был очень упрямым, никого не слушал и всегда поступал по-своему. Часто он обещал, что выполнит просьбу, но потом шел на попятную, делал все наоборот, как ему хотелось. А юриста, который бы представлял его интересы, Мохаммед искал во многом потому, что за третий бой с Нортоном в сентябре 1976 года ему гарантировали 2,2 миллиона долларов. В отличие от других, брат всегда платил налоги, а не нанимал каких-нибудь шустрых бухгалтеров, чтобы скрыть свои доходы. Считал, что лучше заплатить все сразу и больше об этом не думать.

В то время, когда проходил поединок с Нортоном, финансами брата заправлял Спирос Энтони – юрист, оказавшийся тем еще прохвостом. Когда его, наконец, уличили во всевозможных аферах, он заявил брату: «Я инвестировал твои деньги, потому что знал: сам ты делать этого не будешь. И я все потерял». Однако брат всегда прощал людей, пытавшихся его использовать. Никогда не таил обиду. И не хотел выдвигать обвинения против собственного юриста, который его надул. В конце концов, друзья убедили Мохаммеда подать в суд. Если бы не они, брат в жизни бы не затеял разбирательство. Суд обязал Энтони выплатить около 400 долларов. После этого Мохаммед вычеркнул Спироса из своей жизни.

Брат спросил у своего приятеля, Тима Шанахана, не знает ли тот хорошего юриста еврейского происхождения. У Тима были ирландские корни, и еврея назвать он не смог, но предложил познакомить Мохаммеда с надежным ирландским юристом. Брат согласился, и они отправились в юридическую фирму Первого национального банка. В результате финансами брата занялись Уильям Стразерс и Майк Феннер. Эта чикагская фирма имела отличную репутацию, в ней трудилось 52 штатных юриста. Раньше Мохаммеду помогал еще один человек – Чарльз Ломакс, афроамериканец, представлявший интересы не только Али, но и Герберта. Однако после начала сотрудничества с Майком Феннером его лишили возможности решать какие-либо правовые вопросы. Новая команда считала, что Ломакс плохо вел дела Мохаммеда, так как позволял ему заключать невыгодные сделки, а это подрывало финансовое положение брата.

Роберт Аббаунд, глава банка, питал к Мохаммеду симпатию. Вскоре после заключения договора с юристами их фирмы Роберт пригласил брата на встречу и убедил его поручить отделу доверительных операций банка проследить за своими финансами и в кратчайшие сроки привести их в порядок. Сотрудники разбирались в бумагах несколько недель и пришли к выводу, что самым разумным будет организовать отдельный фонд, который бы руководил денежными операциями Али. К 1978 году Мохаммед заработал примерно 60 миллионов долларов – около 304 миллионов в переводе на современные деньги. Большую часть он получил после возвращения на ринг, с 1970 по 1978 год. Но каким-то невероятным образом сбережения брата равнялись всего 3,5 миллионам.

Несмотря на то что боксерские подвиги остались позади, на брата по-прежнему обращали внимание девушки. Конечно, ведь он был красавчиком. Мохаммед заходил в офис банка, обнимал секретаршу Роберта – просто по-дружески – и шел в кабинет к новому финансовому консультанту.

– Все эти люди тебя используют – не один раз озабоченно говорил ему Роберт. – Давай сделаем так: каждый раз, когда тебе предлагают какую-либо сделку, ты сначала советуешься со мной, а потом мы оба подписываем.

Брат согласился. Незадолго до этого

– Нужно выигрывать, Мохаммед, – сказал Роберт. – Если проиграешь, тебе придется иметь дело со мной.

Брат встал со стула, положил руки на голову Роберта – они были большими, покрыли полностью его голову, – и сказал с блеском в глазах, как в прежние времена:

– Для этого мне даже не придется тренироваться.

Но вообще Мохаммед очень уважал Роберта – тот стал для него кем-то вроде дядюшки. Брат считал, что сам упустил победу в первом поединке со Спинксом, и не сомневался, что без особого труда выиграет матч-реванш. Мне кажется, Роберт был не столь уверен, но я-то брата знал. Видел, в какой он форме и понимал – у него хорошие шансы. У Роберта оставались сомнения, но, в конце концов, его работа касалась лишь финансов, и он старался изо всех сил.

– Если согласишься работать с нами, считай, твои деньги в безопасности, – сказал Роберт Мохаммеду. – Мы постараемся освободить от налогов хотя бы три миллиона из того, что у тебя есть. Будешь защищен до конца жизни.

Со своим финансовым консультантом брат говорил не только о боксе и деньгах. Мохаммеда все также интересовали политика и международные отношения, и Роберт, похоже, получал удовольствие от подобных бесед. Как-то раз он сказал мне, что брат – не просто боксер, а человек с прекрасной душой, очень умный и красноречивый. А еще щедрый, из-за чего его постоянно используют.

Кроме Роберта в команду также включили Барри Фрэнка из Лос-Анджелеса, работавшего в агентстве талантов Международной группы менеджмента (IMG). Задачей Барри был поиск выгодных предложений для брата. Роберт пригласил его сотрудничать, потому что они вместе учились в Гарвардской школе бизнеса. «Привет, у меня есть к тебе предложение, – позвонил ему Роберт. – К нам обратился Мохаммед Али, он хочет купить дом в ипотеку. Но не может ее обеспечить. Я разобрался в его бумагах: фактически он банкрот. Я взялся за то, чтобы привести его дела в порядок, и собираю команду из трех человек. Мы будем заниматься финансами Мохаммеда. Сейчас его интересы защищает юрист нашей чикагской фирмы. И мне нужна твоя помощь. Хочу, чтобы ты занялся продвижением боев и поиском выгодных предложений».

Барри с радостью согласился. Теперь они с Робертом вместе пытались вытащить Мохаммеда из финансового болота, в котором он очутился.

Порядка в бумагах брата, когда они впервые попали в руки новой команды юристов, мягко говоря, не было. Частично проблема заключалась в том, что предыдущие представители Мохаммеда, по сути, толком не выполняли свою работу. Я уже говорил, что обычно брат разъезжал с целой толпой аферистов и любителей халявы, которые засыпали его «выгодными финансовыми предложениями». Эти люди, разумеется, не боялись прогореть, ведь инвестировали не свои деньги. Брат не заключил ни одной удачной сделки: некоторые из них были просто безумными, а иногда деньги исчезали непонятно куда. Роберт и Барри намеревались пресечь подобное.

Первоначально план был простым. Мы договорились, что брат должен будет получить одобрение банка, прежде чем отдать деньги, не важно, кому они предназначались – родственникам, друзьям или совершенно незнакомым людям. Более того, не получив этого одобрения, Мохаммед не мог заключить ни одну сделку. Брат нехотя согласился. Теперь его ежедневными расходами ведал Марш Томас, администратор юридической фирмы и банка. Через некоторое время Томас переедет из Чикаго в Лос-Анджелес и поселится неподалеку от брата, чтобы удобнее было контролировать его финансовые дела.

Но трудности возникли почти сразу. У Мохаммеда оставался целый список сделок, в которые его впутали до начала сотрудничества с новой командой. Теперь в карьере брата наступил спад, и выгодных предложений не поступало. Довольно скоро Роберт согласился одобрить ипотеку, которую хотел взять Мохаммед, однако под строгим контролем. Это стало поворотным моментом. Марш отлично выполнял свою работу – да и все остальные тоже. Наконец-то финансами брата занялись честные и компетентные люди.

К сожалению, Мохаммед постоянно спорил с командой Роберта, когда они обсуждали то или иное предложение. Всех своих нахлебников брат считал друзьями и не хотел верить, что они пытаются его использовать. Даже когда он понимал, что сделка невыгодна, не любил отказывать приятелям.

– Я не могу сказать им «нет»! – заявлял Мохаммед Роберту, однако тот был неумолим.

– Но сейчас у тебя есть человек, который может сказать «нет», – парировал менеджер. – И этот человек – я.

Самые большие трудности чинил, конечно, давний менеджер брата Герберт Мухаммад. С самого начала их сотрудничества Мохаммед приносил Герберту огромные деньги, и тот, разумеется, хотел заключать для брата сделки, как и раньше. Команде юристов приходилось с Гербертом непросто, ведь Мохаммед по-прежнему к нему прислушивался и считал его своим религиозным наставником. Надо отдать Роберту должное, в открытый конфликт он вступать не стал, а просто отклонял все сделки, которые предлагал Герберт. Роберт и Барри не сомневались, что Герберт заботится только о собственной выгоде, однако брат чувствовал себя в долгу перед человеком, с которым они работали столько лет, и продолжал отдавать ему треть всех доходов. Но команда постепенно изменила такое положение вещей.

Все же проблемы с соблюдением договора то и дело возникали. Мохаммед все равно находил способы разбазаривать деньги: платил не только за машину, страховку и тому подобное, но и раздавал родственникам и друзьям наличные, как только они у него появлялись. Иногда брат брал себя в руки и несколько месяцев удерживался от лишних трат, но потом снова транжирил направо и налево. Юристам пришлось попотеть, однако в конце концов удалось сделать так, чтобы в банке у Мохаммеда лежало два миллиона долларов, освобожденные от налогов. Я видел, с каким облегчением тогда вздохнула Вероника: наконец кто-то действительно способен позаботиться о финансах мужа. Ведь не только один Мохаммед страдал от бессовестных людей в своем окружении; дошло до того, что из дома начали пропадать вещи. Водитель, например, мог пробраться в спальню и стянуть украшения Вероники или еще что-нибудь ценное. Но брат отказывался его увольнять. Поэтому Мохаммед нередко ругался с женой, их отношения портились. Так что Вероника была действительно рада, когда брат нанял Роберта и его команду.

* * *

В 1979 году, вскоре после подписания бумаг о сотрудничестве, Мохаммед с женой и детьми – Ханой и Лейлой, а также его друг Тим с женой Хельгой переехали в Лос-Анджелес. Я же остался в Чикаго со своей второй женой. Безумная жизнь, когда я сопровождал брата на всех светских вечеринках, была в прошлом: теперь я жил уединенно.

В первый раз Мохаммед увидел Веронику Порше в 1974 году, в

Как выяснилось, Вероника тоже была скромной. По-моему, она так понравилась брату не только из-за своей красоты – хотя, конечно, была красавицей, – а потому, что вела себя очень сдержанно и с достоинством. Когда Мохаммед предложил девушке переехать к себе жить, ей было всего 18 лет, и она… сказала, что сначала должна посоветоваться с мамой! Вероника тогда только превращалась из юной девочки во взрослую женщину и часто спрашивала родителей, можно ли ей пойти куда-то – совсем как школьница. Так что Мохаммед и Вероника действительно звонили ее матери и просили разрешения на переезд.

А еще она была умной. Брат хотел, чтобы его жена была умной, но только до определенной степени. Например, когда они начали встречаться, Вероника собиралась поступать в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, была круглой отличницей и мечтала стать врачом. Но брат воспротивился. Красоту и ум Мохаммед в женщинах ценил, а вот независимость – не очень-то. Она его беспокоила.

Брат был непреклонен: никакого медицинского факультета. К тому времени они жили вместе уже четыре года, и брат повторял ей: «Жена чемпиона мира по боксу не должна ходить на лекции в университет, там за ней начнут увиваться всякие молодые белые парни. Зачем тебе это, Вероника? – а потом добавлял. – Ты моя жена, школа закончена. Ты жена Мохаммеда Али, а не студентка». Брат стремился защитить ее от всего на свете и иногда переходил границы разумного.

После развода с Белиндой брат ждал от друзей, что они примут сторону кого-то из бывших супругов. Многим это казалось нечестным. Как можно прервать отношения, если ты дружишь и с мужем, и с женой? Как-то раз один приятель Мохаммеда путешествовал со своей супругой и застрял в аэропорту Чикаго часов на пять. Он позвонил Белинде, и она приехала, чтобы встретиться с друзьями. Инициативу вообще-то проявила сама Белинда. Она сказала: «Хотите, я приеду и пообедаю с вами?» Конечно, они были рады. Когда об этом узнал Мохаммед, он позвонил другу и рявкнул:

– С чего это ты обедал с Белиндой?

– В смысле? – ответил друг.

– Ты обедал с Белиндой! – повторил Мохаммед. – Мне кузен сказал. Он отвозил Белинду в аэропорт, где вы обедали вместе.

Ошарашенный друг попытался оправдаться:

– Она сама предложила. Мы посидели, вспомнили прошлое.

Но брата это просто вывело из себя. Правда, потом он быстро отошел. Почему-то Мохаммед всегда психовал, если дело касалось его жен.

В конце концов, Вероника смирилась с тем, что учебу ей не продолжить, если она хочет быть с Мохаммедом. Но когда они расстанутся, девушка все-таки осуществит свою мечту и станет врачом.

У них росли две чудесные девчушки Лейла и Хана, и брат любил их больше всего на свете. Тогда Мохаммед много времени проводил с семьей и души не чаял в дочках. Его спортивная карьера почти закончилась, и теперь он вкладывал столько же сил в воспитание девочек, сколько раньше отдавал тренировкам. Все свободное время был с ними, чего ему не удавалось с детьми от предыдущего брака. Возил их в школу и забирал после уроков. Они всегда обедали вместе. Иногда по воскресеньям ему хотелось сделать что-нибудь особенное на завтрак, и он пек блины с маслом и сиропом. Брат стал семейным человеком, это ему нравилось. Мохаммед хотел показать, что он, хоть и знаменит на весь мир, примерный муж и хороший отец.

Порой по утрам брата мучила бессонница. А перед тем, как заснуть, он вспоминал обо всех детях, которые ложились спать голодными, – ничто в мире так сильно его не волновало. Мохаммед хотел использовать свою славу, чтобы помочь этим детишкам, чтобы никто в мире не голодал. А когда не спалось, он вставал раньше всех и делал завтрак для своих дочек.

Сам Мохаммед по утрам ел хлопья. Мне кажется, он любил их даже больше, чем дети. Да и вообще брат был сладкоежкой – каждый день пил апельсиновый сок. Это стало почти традицией. И кофе он тоже любил, пристрастился к нему уже после окончания карьеры.

Вероника была соней. Мохаммед всегда просыпался раньше нее, а иногда рано утром выходил на улицу и садился за руль. Ему нравилось колесить по округе на своемRolls-Royce. Если он куда-то уезжал и ночевал в отеле, то вставал в полшестого или в шесть и гулял по безлюдным улицам. Так брат погружался в другой мир. Людей не было, никто ему не мешал. Он превращался в туриста. Мохаммеду, где бы он ни был, всегда хотелось посмотреть, как живут обычные люди, потому что из-за своей известности он чувствовал себя немного изолированным от реальности. Брат всегда находился в центре внимания, а на самом деле мечтал о тишине и покое, любил просто погулять, поглазеть по сторонам. А еще он обожал удивлять людей и дарить им хорошее настроение. Уже одно то, что Мохаммед Али посмотрел в твою сторону, для многих простых людей было чем-то особенным. И я нередко видел, как расцветали дети от его взгляда. Брат повторял: «Люди забудут твои слова и твои поступки, но всегда будут помнить то, как они чувствовали себя рядом с тобой, – а потом добавлял. – Я не хочу, чтобы хоть один человек испытал то же самое, что испытал я, когда Шугар Рэй Робинсон отказался дать мне автограф».

Если во время этих прогулок брат не смотрел на людей, то к нему никто не подходил, но стоило Мохаммеду поднять глаза на кого-нибудь или помахать рукой, как вокруг собиралась толпа. То же самое происходило, когда он ужинал в ресторане. Когда в Лос-Анджелесе они шли на ужин вместе с Вероникой, она всегда просила: «Пожалуйста, не начинай раздавать автографы до того, как ты поешь, иначе все остынет!» Он каждый раз обещал, что не будет так делать. Потому что мы все знали: стоит только начать подписывать что-нибудь болельщикам, и ужин остынет задолго до того, как последний фанат уйдет со своим автографом. Но, несмотря на обещания жене,

* * *

Вскоре после переезда брата в Калифорнию в Лос-Анджелес с туром приехалиThe Jacksons: они должны были выступать на аренеForumтри вечера подряд. В тот день, когда группе предстоял первый концерт, Мохаммед отдыхал дома, болтая с Тимом, который часто приходил к другу. Вдруг позвонил консьерж и сказал, что к нему гости. На вопрос Мохаммеда, кто они, тот ответил: «Говорят, чтоThe Jacksons». Брат велел открыть ворота. А потом вместе с Тимом пошел к калитке и увидел, как во двор въезжает белыйRolls-Royce. Впереди сидел Майкл. Рэнди вел машину, а Тито устроился сзади. Когда Майкл вылез из машины, Мохаммед закричал на всю округу: «Смотрите все! Здесь Майкл Джексон! Майкл Джексон приехал, чтобы встретиться со своим другом, Мохаммедом Али! Смотрите все, мой друг Майкл Джексон заходит в мой дом!» В этом довольно фешенебельном районе его мог услышать только садовник, который стриг траву на соседнем участке: засмеявшись, он помахал рукой.

Когда Майкл зашел в дом, они с Мохаммедом крепко обнялись. Братья последовали его примеру. «Не могу поверить, что я дома у Мохаммеда Али, – первое, что сказал Майкл. – Просто в голове не укладывается. Помнишь, я приезжал к тебе в Дир-Лейк, а ты к нам, когда мы застряли в аэропорту?» Я тоже встречал Майкла и его братьев в лагере. Очень приветливые, дружелюбные ребята. Они вошли в комнату и сели. В углу стояло большое белое фортепиано. Пару лет назад Майкл начал свою сольную карьеру, но теперь они снова решили возродить группу. «Майкл, а сыграй мою любимую песню», – попросил Мохаммед самого молодого из Джексонов. Он имел в видуI’ll Be There. Майкл кивнул, сел и сыграл первый куплет – так здорово.

А потом брат сказал: «Майкл, станцуй, а? Изобрази Джеймса Брауна». У Тима с собой был магнитофон, а в нем как раз кассета Джеймса. Тим ее купил, чтобы слушать в машине не только Брауна, но еще Майкла Джексона иThe Jackson 5, Смоки Робинсона и Арету Франклин. Майкл сказал, что ему не хочется танцевать. Но потом Тим включилI Feel Good, и Майкл все-таки изобразил движения Брауна на деревянном полу – ковер убрали, чтобы не мешал. «I feel good, I knew that I would, now. I feel good… – пел Майкл и двигался, как Браун –I feel nice, like sugar and spice…»[11] Мохаммед был в восторге, аплодировал и смеялся, и все остальные тоже. Брат обожал людей, которые хорошо танцевали. Например, Джеки Уилсона, Джеймса Брауна и Чабби Чекера. А Майкла он вообще считал лучшим танцором на свете, даже лучше Брауна.

В кабинете Мохаммеда стояло два стула и диван: Джексоны заняли стулья, а один из братьев сел на диван с Тимом. Мохаммед уселся за стол. Они обсуждали тур, и вдруг Мохаммед спросил:

– Ребята, вы ведь не колетесь, правда?

– Нет, – ответил Майкл своим мягким голоском.

– Молодцы, – сказал Мохаммед. – Многие певцы балуются наркотой, а зачем? Неужели они не понимают, что развлекать других – это и есть кайф? Для этого не нужны наркотики. Необязательно быть в полубессознательном состоянии, чтобы выступать – надо просто уметь делать людей счастливыми.

Брат ненавидел наркотики. Он не пил, не курил, не имел вредных привычек. Единственной его слабостью были женщины. Майкл тоже старался вести здоровый образ жизни и предпочитал натуральные продукты.

– Ты следишь за своим питанием? – спросил он у Мохаммеда.

– Да, – ответил брат, – всегда, когда тренируюсь. Иначе никак. А ты?

– Конечно, – сказал Майкл, – я на такой диете. Здесь, в Лос-Анджелесе, на бульваре Святого Винсента, есть один ресторан, где готовят только из натуральных продуктов, я туда все время заглядываю, – и он дал брату адрес. – Как-нибудь зайди, попробуй. А лучше, сходим вместе.

В том ресторане подавали здоровую еду. Вероника тоже была за здоровое питание, и в конце концов с Майклом туда пошла она. Мохаммеда тогда не оказалось дома, а Майклу захотелось пойти в ресторан, и он пригласил Веронику.

Рэнди и Тито были очень скромными и тихими ребятами. Не очень общительными. Они только слушали разговор Мохаммеда и Майкла. Сами в него не вмешивались. Если Мохаммед спрашивал о чем-то, отвечали очень лаконично и предоставляли Майклу возможность рассказать поподробнее. Майкл был прирожденным лидером. Неудивительно, что именно он стал самым известным из братьев.

Майклу нужно было в туалет, а он находился на первом этаже, как раз рядом с кабинетом Мохаммеда. Когда Джексон зашел в кабинку, брат встал из-за стола и неслышно подкрался к туалету. Он хотел разыграть ничего не подозревающего гостя. Всем своим весом налег на дверь, ожидая звука спускаемой воды. Майкл попытался выйти, но не смог. Повертел замок, толкнул дверь, ничего не получилось. «Мохаммед, дверь заело, – крикнул он своим детским голоском, – не могу открыть!» Было слышно, как он пытается вытолкнуть ее плечом. Попробовал еще несколько раз и сдался. Мохаммед бросился обратно в кабинет, сел, как ни в чем не бывало, и прокричал: «Давай-ка еще разок!» Майкл ударил дверь плечом изо всех сил и вылетел из кабинки, как пробка. Все так и легли со смеху. «Да, подловил ты меня, парень, ничего не скажешь», – улыбнулся Майкл. Брату нравилось разыгрывать гостей. Помню, через несколько лет он пытался проделать то же самое с одним спортивным журналистом в своем доме в Мичигане. Жертвы всегда сами смеялись до слез над безобидными шутками Мохаммеда.

Джексоны знали о любви брата к розыгрышам, потому что много общались с ним раньше. Они ездили к нему домой в Хэнкок-Парк, а потом и на Восточное побережье, в Нью-Джерси. И, конечно, бывали в Дир-Лейке. Мохаммед ходил на их концерты, а Джексоны частенько заглядывали в отель, где он останавливался, и с удовольствием общались. Они были как дети. Брат всегда говорил, что в их компании он главный красавчик.

Майкл любил Мохаммеда, как и все его братья. Он был немного застенчивым, но очень сильным, учитывая свой невысокий рост. Майкл умел себя защитить и всегда говорил Мохаммеду: «Давай, чемпион, покажи-ка мне пару приемчиков». Им нравилось дурачиться. Они вставали,

А после того, как Мохаммед развелся с Белиндой, случилось кое-что любопытное. Брат и бывшая жена много лет были знакомы с Джексонами. Майкл любил их обоих и нередко заходил в гости, когда они жили на Восточном побережье. После развода Мохаммеда Майкл приезжал в Калифорнию и вообще хотел насовсем туда перебраться. Как-то он пришел к Белинде и признался, что влюблен в нее. Та просто дар речи потеряла. Уж от кого от кого, а от него она совсем этого не ожидала. Майкл хотел встречаться с Белиндой, хотел, чтобы она переехала к нему жить. Однако Белинда сказала: «Малыш, стоп. Нет, нет, нет. Я тебя, конечно, люблю, но как друга». А Майкл ответил: «Нам было бы так хорошо вместе». В те годы Джексона определенно тянуло к женщинам постарше.

Несмотря на отказ Белинды, они сохранили теплые отношения. Белинда подружилась со всей его семьей. Они вместе катались на роликах и гуляли. Она считала Майкла прекрасным человеком и всегда заботилась о нем, как о друге.

Их дружба оставалась крепкой, даже несмотря на все обвинения в адрес короля поп-музыки, которые посыпались на Джексона спустя много лет. И Белинда, и Мохаммед верили тогда, что Майкл невиновен. Я не знаю, что он делал на самом деле, а чего не делал, но могу сказать одно: Майкл был сложным парнем. Он никогда не любил себя, никогда не любил цвет своей кожи. Это само по себе уже очень огорчает. Вот Мохаммед, тот всегда говорил: «Черный – это красиво».

Неудачливый бизнесмен

Никогда нельзя было угадать, кого застанешь у брата дома. Там постоянно кто-то околачивался – Бандини Браун, члены команды или любители халявы, которые присасывались, как пиявки. Эти гости раздражали, когда хотелось спокойно поболтать с братом, и просто выводили из себя, если нужно было обсудить с Мохаммедом деловые вопросы. Больше всего я сочувствовал Барри Фрэнку – финансовому консультанту брата изIMG, который вел его дела в конце семидесятых – середине восьмидесятых. Фрэнк предпочитал обсуждать деловые вопросы с глазу на глаз, но брат неизменно отвечал: «Пусть остаются. Это же друзья. Они могут послушать о моих делах». И делился с Барри очередным планом.

Как-то раз Фрэнк зашел, чтобы обсудить идею брата. Мохаммед опять заладил свое. Но Барри сказал:

– Нет, мы не будем обсуждать деловые вопросы, пока здесь все эти люди. По крайней мере, я не буду, а ты как хочешь.

Но брат был непреклонен:

– Да ладно, все в порядке. Ведь это мои друзья. Они никому не расскажут. Пусть остаются, пусть слушают.

Но здесь уже уперся Фрэнк:

– Я ничего не буду обсуждать, пока они не уйдут. Можешь говорить о своих планах. Пусть все слушают, это твое дело.

Как выяснилось, один друг подкинул Мохаммеду довольно необычную идею. Убедил, что брату стоит начать продажу собственной марки автомобилей под брендом «Али», и Мохаммед сразу поверил, что их с руками оторвут. Помню, с каким недоумением смотрел на брата Фрэнк и с каким раздражением пытался растолковать, что начать производство машин – дело дорогое. Барри сделал все, чтобы объяснить масштаб подобного проекта, но Мохаммед, который в экономических деталях не смыслил ровным счетом ничего, только спросил:

– Мы что, не можем найти эти деньги?

– Нет, – ответил Барри. – Их никто не будет вкладывать. В мире тысячи марок автомобилей, а тебя в этой сфере не знают – ты не автогонщик.

– Но мой друг говорит, это классная идея, – не сдавался Мохаммед.

– А я тебе говорю, что хуже идеи в жизни не слышал! – парировал Фрэнк. – И не позволю тебе в это влезть.

– Ну а мне-то что делать? Что мне ответить этому парню? Как все объяснить? – казалось, Мохаммед расстроился в первую очередь потому, что должен будет отказать другу.

– Сошлись на меня, мол, я сказал – это не идея, а бред сивой кобылы, и забудь о ней, – посоветовал Барри.

Потом кто-то убедил брата, что на рынке не хватает газировки «Мохаммед Али», более того – такой напиток станет популярнее кока-колы. Барри случайно слышал этот разговор. К тому времени уже привык к подобным затеям, но не смог не вмешаться:

– Знаешь, сколько денег нужно на начальном этапе? Представляешь, какую сумму придется потратить на рекламу?

– Понятия не имею, – ответил брат. – Какую?

– Миллионы долларов!

– Ну, мы же можем найти такие деньги, – заявил Мохаммед.

Барри снова попытался растолковать, что это абсурд, но выбить подобные идеи из головы брата было почти невозможно. Словно теперь его больше всего заботило, каким крутым он выглядит в глазах друзей. Вообще-то Фрэнк в тот раз пришел обсудить с Мохаммедом кое-какие важные вопросы, поэтому остался ждать, тщетно надеясь, что гости испарятся. Но куда там. Барри казалось, что брат хочет показать свою важность, власть, заставить белого еврейского парня прислушиваться к его словам. Мохаммед стремился пустить пыль в глаза своей команде – Фрэнк не сомневался, что в этом-то все и дело.

В тот день свита Мохаммеда была в обычном составе под предводительством своего главы, Бандини Брауна – ближайшего друга и советчика. Когда Барри осознал, что Мохаммед не делает попыток спровадить своих приятелей, а сами они не уйдут, давая им возможность обсудить дела наедине, его терпение лопнуло. С отчаянием в голосе Барри сказал: «Как хочешь. Это конец, Мохаммед. Больше я так не могу. Прощай». И ушел после полуторачасового бессмысленного ожидания.

На брата постоянно обрушивались финансовые удары, если он начинал давать деньги на предприятия, у которых не было шансов стать прибыльными. Например, как-то раз его убедили создатьAli’s Trolley– оборудовать в трамвае куриный ресторан, который переезжал бы с места на место. Брат тогда готовился к третьему бою с Кеном Нортоном. К нему подошел очень дружелюбный парень и заявил, что у него есть секретный рецептKFC– уже тогда очень популярной штуки. Говорил ли он правду? Не знаю, но Мохаммед поверил. Хотя цыплята и правда были вкусными, прибыли это принести не могло. Слишком маленькое помещение, всего шесть столов внутри – покупаешь цыпленка и садишься. Да и нанятый менеджер оказался дураком.

Курочка людям нравилась, но трамвайчик стоял в невыгодном месте – в шикарном районе, а

Но брата эта неудача не остановила, а дурацкие идеи продолжали поступать. Какой-то парень пришел с идеей «Чемпионской содовой» (Champ Soda). Просто на банку наклеивалась бы этикетка с именем и изображением Мохаммеда. Компания по производству содовой находилась в Детройте – оттуда был и сам автор идеи. Этого жулика свел с братом Джимми Эллис. Ему пообещали часть дохода за помощь в заключении сделки. Эллис без задней мысли представил парня Мохаммеду. Вот так обычно все и начиналось. Брат поверил этому типу, просто потому что он был знаком с Эллисом. И, конечно, дал зеленый свет, в полной уверенности, что напиток с его именем на этикетке будет нарасхват. Эта затея длилась тоже примерно год. Брат потерял где-то тысяч 100. Производство вроде началось, но толком ничего не вышло. Даже начали выпускать банки и саму содовую, но опять все испортил плохой менеджмент. Еще один провал.

После этого на Мохаммеда посыпались предложения начать какой-нибудь бизнес. Люди поняли, что он готов инвестировать в самые невероятные проекты. Во что только ни вкладывал деньги брат – даже в спа-центры Мохаммеда Али в отелях. А необычнее всего была сделка, которую он заключил с каким-то мутным типом: инвестирование в воду в Саудовской Аравии, представляете? Кто-то умудрился убедить Мохаммеда, что вода в Аравии важнее нефти. Поэтому он начал вкладывать немалые суммы в грузовики, которые якобы развозили воду по всей стране. «Конечно, там вода в цене! – говорили брату. – Ведь это пустыня». И здесь миллионы долларов утекли в песок. Казалось, брат с готовностью соглашается на любое, даже самое безумное предложение.

Необычные встречи

Новая команда консультантов Мохаммеда особенно внимательно отнеслась к разработке плана его ухода из спорта. В июне 1979 года сняли целую телепрограмму, в которой он объявлял об окончании карьеры. А месяцем раньше брат поехал в девятидневный тур по Европе, и в каждом городе участвовал в трехраундовых выставочных боях. Этот тур был прощальным для Мохаммеда, и он ожидал, что заработает на нем огромные деньги.

Вероника очень не хотела, чтобы муж снова выходил на ринг. Как и наши родители, она всегда понимала – бокс плохо сказывается на его здоровье. В близком окружении брата единства не было. По-моему, Бандини и Анджело с одобрением относились к решению Мохаммеда о завершении карьеры, но он знал: в случае своего возвращения всегда может рассчитывать на их поддержку. Герберт, Дон Кинг и некоторые другие на словах тоже были с ними согласны, но, подозреваю, уход брата не входил в их планы: чем дольше он оставался в спорте, тем больше приносил прибыли. Что же касается новой команды консультантов Мохаммеда, они выступали однозначно за его окончательное прощание с боксом.

Бандини сразу выразил желание поехать в тур по Европе. Но у Барри были свои мысли на этот счет, и он коротко сказал Мохаммеду:

– Нет, Бандини не едет.

Однако брат, любивший членов своей команды, настаивал:

– Бандини хочет поехать, – заявил он. – Мы его берем.

На что Барри ответил:

– Я не буду платить ни за его перелет, ни за номер в отеле. Я не повезу Бандини в Европу.

Однако Мохаммед уперся:

– Он хочет поехать, и я за него заплачу, – отрезал брат.

Так что это было желание Мохаммеда. Бандини намеревался извлечь из поездки максимум и захватил с собой целый чемодан вещей, которые когда-то принадлежали брату: его футболки, боксерские перчатки, ракушки для защиты паха и все такое. Он был секундантом и бережно сохранил то, чем Мохаммед когда-то пользовался во время тренировок и поединков. Подбирал вещи, которые брат носил, а потом выбрасывал. Во время тура Бандини связался с самыми рьяными фанатами Мохаммеда. И заработал на продаже этих вещей кучу денег. Вот вам еще один безумный дружок из близкого окружения Мохаммеда. Он использовал брата, а тот воспринимал это совершенно спокойно. Знал обо всем, но не злился, ведь Бандини был, по мнению брата, неотъемлемой частью команды. Но консультантов Мохаммеда такая ситуация, мягко говоря, не устраивала: они уже были сыты по горло подобным положением дел.

Из той поездки, наверное, вспоминаются в первую очередь беседы Мохаммеда и Барри. Деловой консультант обожал Шекспира и, когда они приехали в Данию, захотел поближе познакомиться с родиной принца Гамлета. На один день оставил команду и поехал посмотреть округу. А когда вернулся, Мохаммед спросил, где он был. Барри рассказал, и брату стало интересно: «Зачем ты туда поехал?» – спросил Мохаммед. «Хотелось увидеть места, где жил Гамлет». Брат понятия не имел, кто такой этот Гамлет, и начал расспрашивать друга. Барри рассказал историю принца, которую Мохаммед слушал, как зачарованный. Вообще, у него была такая особенность: если собеседнику не удавалось его сразу увлечь, брат просто переставал обращать на того внимание. Особенно часто так случалось с журналистами, задававшими банальные вопросы. Однако в истории о принце датском что-то брата захватило. И он снова и снова спрашивал Барри: «Почему Гамлет сделал это? А это?» Они разговаривали часа два.

Оба получили удовольствие, и брат поблагодарил друга. Мохаммед, и правда, был очень любознательным, всегда и всем интересовался. История принца казалась ему сказкой, но он знал, что Шекспир – великий писатель, а раз это его самая известная книга, то почему бы не узнать о ней побольше.

* * *

В Англии Мохаммед с командой жили в отелеHiltonна Парк-Лейн. Именно там брат встретился с болельщиком, который открыл для него совершенно новый мир. Я говорю о Чарли Хейле, 16-летнем пареньке с африканскими корнями, родившемся на севере Англии. Узнав о приезде Али, он решил во что бы то ни стало встретиться с кумиром. Тогда путешествовать было намного труднее, и добраться до Лондона стоило немалых усилий, однако Чарли и его друзья сумели добиться своего. Теперь предстояло придумать, как увидеться с Мохаммедом. Чарли сказал парням: «Предоставьте

В тот момент Мохаммед, Бандини, Ховард Бингхэм, Джимми Эллис и еще несколько человек сидели за огромным столом на первом этаже и уплетали обед. Брат провел в разъездах большую часть жизни, и подобную сцену можно было увидеть не раз. Красный спортивный костюм Мохаммеда в черную полоску не очень сочетался с элегантной обстановкой обеденного зала, но брата это не смущало. Он любил везде чувствовать себя комфортно.

Каким-то образом Чарли удалось провернуть свой план. Он проник внутрь, не вызвав подозрений, а друзьям велел ждать сигнала снаружи. Теперь нужно было понять, где сейчас Мохаммед. Выяснив это, парень как ни в чем не бывало вернулся к входной двери и жестом показал своей банде, что можно заходить. Парни подошли к столу, где сидел брат, и Чарли поздоровался с Мохаммедом. Тот, как всегда, был рад встрече с фанатом и пожал ему руку. «Я приходил на Ваш спарринг с Джоном Л. Гарднером, – сказал Чарли. – Помните, как я орал?» Брат без колебаний ответил, что, конечно, помнит. И широко улыбнулся – благодаря этой улыбке атмосфера, как обычно, стала дружелюбной.

Юноша, разумеется, не поверил Мохаммеду. Но у брата была отличная память, и он запомнил встречу с этим шустрым пареньком год назад. Понимаете, в своей жизни Мохаммед постоянно знакомился с новыми людьми и тут же их забывал. Например, помнил лица репортеров, с которыми часто сталкивался на пресс-конференциях до или после поединков, но не помнил их имен, – а ведь встречались они регулярно. Но если кто-то подходил к Мохаммеду и говорил, что однажды они уже встречались, брат обычно отвечал: «Да, конечно, я тебя помню». Даже когда понятия не имел, кто этот человек. Ложь во благо. Просто хотел, чтобы все чувствовали: он ценит каждого болельщика.

Но лицо того парня Мохаммед действительно запомнил – из-за одного случая. Память у брата была острая, как бритва. Он тогда вышел на ринг театра Шафтсбери в выставочном бою, все деньги от которого шли на благотворительность. Это был, по сути, спарринг с Джоном Л. Гарднером. Чарли же, еще совсем юный, только-только заключил контракт с профессиональным футбольным клубом. После боя, на который в кассе не осталось ни одного непроданного билета, брат вместе с тренером по общей физической подготовке Луисом Серрой сидели в комнатке на первом этаже. Туда постоянно кто-то заходили. А потом заглянул и Чарли. Его поразило, что цвет кожи брата на несколько оттенков темнее, чем парень себе представлял. Чарли казалось, Мохаммед светлее, примерно как он сам. Неожиданное открытие.

В общем, Мохаммед начал болтать с болельщиком, и тот рассказал ему, что в одной телепрограмме читал стихотворение, изображая Мохаммеда. А потом мастерски показал «скольжение Али». Впечатляюще. Чтобы сделать Чарли приятное, Мохаммед похвалил его: «У тебя ноги быстрее моих». К тому времени пик карьеры брата остался позади, и форма уже была далеко не идеальной. Он говорил, что устал, очень устал, и больше не может танцевать. Ноги уже не те. Но Мохаммед не хотел позволить тинейджеру выйти на первый план. Не любил, когда все смотрят на кого-то другого, а не на него. Нет, Мохаммеду хотелось устраивать с фанатами шуточные спарринги, делать вид, что он наносит удары, тогда настроение у него поднималось. Вот таким был мой брат. На экране, перед миллионами телезрителей, или дома в компании друзей, ему всегда хотелось находиться в центре внимания. Если ты показывал ему, что умеешь, он в ответ демонстрировал что-то еще более выдающееся. «Ты – Величайший на ринге, – сказал Чарли, покоренный обаянием Мохаммеда. – Но в обычной жизни ты даже круче».

Пока Мохаммед болтал с восторженным болельщиком, его массажист заметил, как к ним приближаются трое парней. Они подошли к Мохаммеду и начали его обрабатывать, поскольку знали, что он легко соглашается на всякие сомнительные предложения. Самый бойкий заявил:

– Мы управляем боксерским клубом Джеральда Синштадта и собираем благотворительные взносы.

Джеральд Синштадт – известный футбольный телекомментатор. Но никакого боксерского клуба у него никогда не было. Чарли не смог не вмешаться:

– Мохаммед, я знаю Джеральда Синштадта. У него нет боксерского клуба. Не давай им ничего, – старался юноша убедить брата. – Эти парни хотят тебя использовать. Говорю, я знаю Джеральда. Знаю лично!

Поняв, что их раскусили, парни побелели как полотно. Но брат словно не слышал предупреждения Чарли. А тот настойчиво повторял: «Мохаммед, они пытаются тебя обдурить, поверь мне». Мошенники поняли, что обратной дороги нет, решили идти до конца и затеяли спор.

– Нет, у него есть клуб! – нагло возразил один, пока другие сгорали со стыда.

– Нет у него никакого клуба! – огрызнулся Чарли.

И все же брат достал несколько купюр из кармана и отдал парням. Чарли изумился: «Мохаммед, пойми, они тебе врут!» Но брат лишь пожал плечами, будто хотел сказать, что это не имеет значения. Поэтому, я думаю, он действительно запомнил первую встречу с фанатом, настойчиво защищавшим его от аферистов.

И вот их пути пересеклись снова. Брат предложил Чарли присоединиться к обеду. Его друзья тоже сели за стол. Мохаммед посетовал на усталость. Он много летал и не очень хорошо чувствовал себя из-за смены часовых поясов. В тот день брату явно не хватало энергии, но все равно он готов был уделить время фанатам.

* * *

Мохаммед болтал с Чарли, а его товарищи слушали. Брат допивал банку колы, как вдруг какой-то парень подошел и ни с того ни с сего ударил Мохаммеда в грудь. А потом начал выкрикивать оскорбления. Брат такого, конечно, не ожидал. Сумасшедший продолжал орать: «Джо Луис лучше тебя!» Типу было лет за сорок, а росточка в нем – не больше 170 сантиметров. Смерив его взглядом, Мохаммед отвернулся и решил просто не обращать внимания. Все даже рты пооткрывали – не знали, как реагировать, просто сидели и молчали. В каком-то оцепенении. Чарли же, вне себя от возмущения, вскочил на ноги и толкнул этого типа, да так сильно, что тот отлетел к противоположной стене и шмякнулся на задницу.

Парень, никак не ожидавший подобного, поднялся и в ярости вышел из зала, бурча под нос про величие своего кумира Луиса. Чарли прокричал ему в ответ: «Пошел вон, чертов придурок!», и сел на место. Мохаммед расхохотался: такой забавной ему показалась реакция Чарли. Приятно, когда молодые ребята тобой восхищаются и встают на защиту. Брата порядком повеселило, как Чарли

Будь на месте брата другой боксер, тот тип, разумеется, не решился бы бить его в грудь. Потому что в ответ получил бы удар в физиономию. Но он знал, Мохаммед – джентльмен и не станет затевать драку. Чокнутый просто воспользовался добротой брата. Ожидал какой-то его реакции, но получил лишь отпор от подростка. А ведь как спокойно начинался вечер! Если бы я тогда был рядом, то, конечно, вмешался бы. Не позволил какому-то сумасшедшему подойти к Мохаммеду да еще и ударить!

Хотя брат совершал прощальный тур по Европе, ходили слухи о том, что он может выйти на ринг в бою с бывшим спарринг-партнером Ларри Холмсом. Брат поговорил с Чарли о своем уходе из спорта. Юноша не мог не спросить – а вдруг Мохаммед захочет вернуться? Но тот лишь рассмеялся в ответ.

– Ты окончательно уходишь? – не унимался Чарли.

– Да, возвращаться не собираюсь, – подтвердил брат.

– Но ведь говорят, что ты будешь биться с Ларри Холмсом. Или не будешь? Я слышал, Ларри – боксер не твоего калибра. Слишком молодой. Говорят, ты вроде не хочешь биться с парнями своего возраста, а тут вдруг соглашаешься на юношу.

– Не переживай, – ответил Мохаммед. – Я действительно больше не выйду на ринг.

Но Чарли все равно одолевали сомнения.

– Точно? – никак не отставал он.

Реакция Мохаммеда была непередаваема: он закатил глаза и ответил:

– Точно. Я не вернусь в спорт.

Перед поединком с Джорджем Форманом брат поспорил с Арчи Муром. Заявил ему: «Арчи, я еще не так стар и могу выиграть титул в бою с Форманом». Мохаммед искренне в это верил, ведь он был чемпионом мира и знал себе цену, хоть и понимал, что однажды возраст возьмет свое. На самом деле, брат подумывал, а не стоит ли продолжать выходить на ринг до тех пор, пока он не станет совсем плох – настолько, что будет терпеть поражение за поражением?

Победи Мохаммед Холмса и Бербика, я думаю, он бы согласился еще на какой-нибудь поединок. Брат всегда так думал – сейчас буду биться с этим, а потом еще и с этим. Может, боксировал бы лет до 50. Может, даже с Майком Тайсоном в конце концов бы сразился. Но в тот раз Мохаммед уверенно говорил, что уходит. Хоть и считал, что бой с Холмсом получился в целом неплохим. Он не сказал журналистам ничего хорошего о Ларри, не отметил его мастерство или чемпионский потенциал. Только лишь отвечал на вопросы одного репортера, который был так уверен, что у брата нет шансов в бою против своего бывшего спарринг-партнера. Действительно, если посмотреть поединки того времени, становится ясно: эпоха Мохаммеда Али заканчивается, он уже совсем не тот, что прежде. Я продолжал с ним тренироваться и видел, насколько далека от совершенства его физическая форма.

Пока брат беседовал с Чарли и его друзьями, собралась целая толпа болельщиков, которые хотели сфотографироваться с кумиром. Они ждали снаружи, внутрь их не пускала служба безопасности отеля. Когда меня рядом не было, роль «охранника» Мохаммеда исполнял Джимми Эллис. Разговаривая с фанатами, брат часто спрашивал, откуда они родом. Ему хотелось узнать о прошлом человека, о его происхождении. Он много путешествовал и знакомился с разными людьми, разными культурами. И у Чарли брат тоже спросил о его корнях. Оказалось, сам юноша родился в Англии, а его отец – из Ганы. Мы с Мохаммедом бывали в Гане. Африка занимала в сердце брата особое место, и он любил африканцев, которые всегда относились к нему с уважением. После победы Мохаммеда в бою за титул чемпиона мира нас даже знакомили с президентом Нкрумой. Выяснилось, что дядюшка Чарли, Джонни Хансен, работал министром в Гане. И вообще, Чарли из очень высокородной семьи. «В наших жилах течет королевская кровь», – гордо заявил юноша. На Мохаммеда это произвело впечатление и еще больше подогрело интерес к юному фанату.

Английских болельщиков брат обожал. Они всегда встречали его с распростертыми объятиями. Чарли спросил брата, как ему в Англии. «Мне нравится приезжать в Лондон, – ответил брат, – здесь столько моих фанатов. Они очень меня поддерживают». Даже в двух боях против Генри Купера публика болела за Мохаммеда. В общем, он любил эту страну за ее благодарных зрителей. «Англичане классные», – часто повторял брат.

Мохаммед часто говорил в шутку, что хочет попасть в Букингемский дворец. Хвастливо заявлял: «Королю место во дворце, а я ведь король». Каждый раз, приезжая в Англию, он хотел встретиться с королевой. Несколько раз это удалось, и глава британской монархии произвела на него сильное впечатление. На самом деле брат восхищался всей королевской семьей. Мохаммеда всегда впечатляли сложные переплетения родственных связей в королевском генеалогическом дереве. Быть частью этого он считал просто потрясающим. Особенно его поражало, как они держатся. Брат сравнивал Букингемский дворец с Белым домом в Вашингтоне. А как-то раз вообще сказал мне, что хотел бы там побоксировать: «Можешь себе представить, Мохаммед Али проводит бой не наMadison Square Garden, а в Букингемском дворце?! И это показывают в прямом эфире!» – смеялся он. Брат мечтал о том, чтобы на одном из его поединков лично присутствовала королева, но прекрасно понимал несбыточность таких желаний. Говорил мне: «Я очень хочу позвать ее на свой бой – ее и всю королевскую семью. Но знаю, что это невозможно. Ведь президенты Америки не ходят на мои поединки».

Из остальных членов королевской семьи Мохаммеду, наверное, больше остальных нравился принц Чарльз. Он считал его очень достойным человеком и искренне любил. Особенно брат отмечал его акцент. «Мне так нравится, как он говорит, – заявил как-то Мохаммед. – У него классный акцент!». А принц Филипп, герцог Эдинбургский, казался брату примером настоящего английского джентльмена.

Наши предки были родом из Ирландии, и мы с Мохаммедом гордились своими ирландскими корнями. Как-то раз брат даже боксировал в Дублине, в 1972 году, против парня по

А самое смешное случилось незадолго до этого. В тот тур с братом ездила Вероника, но тогда за столом со всей компанией ее не было: она отправилась на конную прогулку, которые обожала. А утром встретила в отеле группу подростков и немного с ними поболтала. Пошутила над тем, какие у Чарли длинные ресницы. Как оказалось, перед прогулкой Вероника рассказала о ребятах мужу. Поэтому, увидев Чарли, брат заметил: «Я вижу, ты заигрывал с моей женой?» И все просто покатились со смеху.

Последний удар гонга

Брат не должен был биться с Ларри Холмсом. Но немного подумав, подписал соглашение за спиной своих финансовых консультантов. Барри, конечно, рвал и метал.

– Мохаммед, ты не можешь этого сделать! Ты же официально закончил карьеру! – разгневался он. – Ты заработал кучу денег и объявил болельщикам о своем уходе из спорта!

Брат, если честно, даже не нашел что ответить.

– Да, – сказал наконец он. – Это все так. Но я согласился биться с Ларри.

– Зачем? – спросил Барри.

– Мне предложили огромные деньги, – ответил он. Восемь миллионов долларов – слишком соблазнительная сделка, чтобы от нее отказаться. Помню, как брат признался мне: за восемь миллионов даже умирающий старик поднялся бы с кровати и пошел биться с Ларри Холмсом. Я, конечно, переживал за здоровье Мохаммеда, поэтому пытался его отговорить, как мог.

Тур получился невероятно успешным и принес брату кучу денег. Целых 13 миллионов – на пять больше, чем ему обещали за поединок с Холмсом. Консультанты Мохаммеда делали все, чтобы обезопасить его финансы, а он плюнул на все их договоренности. Это стало последней каплей. Барри сказал:

– Мохаммед, с меня хватит. Я не хочу в этом участвовать. Удачи тебе и прощай. – И порвал контракт. На этом их сотрудничество кончилось.

– Ты не можешь так поступить, – запротестовал Мохаммед.

Но Барри был непреклонен:

– Мое терпение лопнуло, потому что ты превратил меня в лжеца. Ты ведь сказал, что уходишь, и я поставил на кон собственную репутацию, когда устраивал тебе все эти «прощальные» мероприятия.

Не только Фрэнка разочаровало решение брата: его команда практически развалилась. Юрист Мохаммеда Майк Феннер тоже был вне себя, считая, что главное для брата сохранить те деньги, которые у него есть. «Мохаммед, ты не можешь постоянно так поступать. У нас есть план, и мы должны его придерживаться. Нельзя все время рисковать своими деньгами». Но на брата такие уговоры не действовали. Он и слушать никого не хотел.

Майк и Барри проработали с Мохаммедом меньше трех лет. А в 1980 году банк покинул Роберт. Больше никто там не был заинтересован в защите финансовых интересов Али, поэтому его финансами стали заниматься другие люди. И все старания команды консультантов пошли прахом. Хотя Мохаммед собирался повесить перчатки на гвоздь, он все еще был фантастически популярным. Просто представьте: к 1980 году он обошел Линкольна, Христа и Наполеона в рейтинге личностей, о которых больше всего пишут. Этот факт зафиксирован в Книге рекордов Гиннеса. Мошенники из его окружения по-прежнему пытались заработать на имени Мохаммеда. Для многих брат продолжал оставаться золотой жилой.

Когда о бое с Холмсом заговорили, как о деле решенном, близкие Мохаммеда за него испугались. Брат был совершенно не готов выходить на ринг: это знал не только я, но и все, кто видел, как он спаррингует. После победы над Спинксом Мохаммед почти не тренировался. В то время председателем спортивной комиссии Невады, где проходил бой, был Сиг Рогич. Он много общался с братом перед поединком. В конце концов, Сиг выдвинул требование: Мохаммед обязан пройти обследование в первоклассной медицинской клинике и получить разрешение выходить на ринг. Так что брата отправили в клинику имени братьев Мэйо. Больницу с великолепной репутацией.

Однако в окружении Мохаммеда находились люди, кому идея обследования вовсе не понравилась: они боялись, что обнаружатся какие-нибудь проблемы, и брату запретят участвовать в боях. Например, Дон Кинг. Бокс был для него только бизнесом, чтобы делать деньги. Он любил деньги, и деньги любили его. Но мы все вздохнули с облегчением, когда Мохаммеда заставили проверить состояние здоровья, да еще в клинике, которая считалась одной из лучших. Нам хотелось узнать вердикт врачей и со спокойной душой продолжать подготовку.

Наконец, спортивная комиссия Невады получила ответ. В заключении подчеркивалось, что Мохаммед не может дотронуться до кончика носа с закрытыми глазами, однако все остальное в норме. Ознакомившись с докладом, комиссия разрешила бой, но обнародовать документ не стала.

Во время подготовки брат нанял людей для продвижения боя. В Силвер-Лейк, Нью-Джерси, где тренировался Мохаммед, приезжал даже Рогич. Там всегда толпились журналисты. Это был бой-возвращение. Исторический момент, который освещали во всем мире. Мне кажется, брата тогда больше волновал свой внешний вид – он хотел выглядеть так же, как на пике славы, поэтому принимал много мочегонного. Со стороны казалось, что ему удалось вернуть былую форму. Даже Сиг так подумал. Но он не предполагал, что Мохаммед очень быстро терял вес, потому что хотел предстать перед всеми в образе молодого Али. Лекарства высасывали из него все силы, и в поединке это даст о себе знать.

Анджело тоже не раз говорил брату, что ему не стоит возвращаться. Комиссия же пыталась удостовериться, что выход на ринг для Мохаммеда будет безопасен. Переживавший за брата Сиг частенько звонил Данди и спрашивал: «Эй, Анджи, как там Мохаммед?». На что тот отвечал: «Не поверишь, но все прекрасно. Он становится похож на себя в молодости. Двигается просто отлично». Это было правдой. Я видел собственными глазами. Анджело старался успокоить Рогича. Перед тем боем Мохаммед действительно выглядел здорово. Красавчик. Без лишнего веса. Взвешивание показало всего 96 килограммов.

Помню, в тот день было очень жарко, а бой проходил под открытым небом. После первых же ударов Холмса Мохаммед начал психологически давить на соперника. То и дело осыпал своего бывшего спарринг-партнера ядовитыми оскорблениями: «Да я тебя в порошок сотру! Ты всегда был хреновым боксером!» В лучшие годы брата такое психологическое воздействие деморализовало многих его противников. Чем сильнее бил Холмс, тем громче и грязнее становились проклятия брата. Но в тот раз никакое давление не могло сломить Ларри. Мохаммед только ругался, а на ринге ничего не делал. После первых раундов

Холмс сделал из брата котлету на глазах не только у зрителей, до отказа набившихся в зал, и нескольких детей Мохаммеда, которые первый раз в жизни пришли на бой папы. Для всех болельщиков Али тот бой обернулся невероятным разочарованием. Они ведь рассчитывали совсем на другое. В раздевалке брат был сама уверенность. Я видел, он в порядке. Выглядит невозмутимым. Как в лучшие годы. Посмотрите фотографии – Мохаммед словно помолодел на несколько лет.

Мне кажется, тот поединок сыграл очень важную роль. Он сделал великим Ларри Холмса. До этого все считали Ларри просто хорошим боксером. Но он был великим чемпионом. С убийственным левым джебом. Да, Холмс любил говорить, что он – самый великий на ринге, и его оценка таланта брата многим не нравилась. Ларри уважал Мохаммеда, но считал себя гораздо более классным боксером. Он вправе, разумеется, иметь свое мнение, но не многие с ним согласятся. И все же, даже сейчас при мысли о том, чтобы пересмотреть бой, хочется сбежать. Позже выяснилось, что Холмс не хотел биться с братом – его заставили промоутеры.

Одним из самых значимых членов нашей команды, без сомнения, можно назвать Ферди Пачеко. Он всегда был предан Мохаммеду и выступал против этого боя. Да, Пачеко казался эксцентричным и в какой-то степени противоречивым. Принимал решения, исходя из обстоятельств, и три года назад покинул лагерь брата после его боя с Эрни Шейверсом, потому что считал – для Мохаммеда будет лучше, если он закончит карьеру прямо сейчас. Ферди очень переживал за брата. Беспокоясь о его здоровье, пытался отговорить от боя с Холмсом. А после поединка вообще заявил, что арестовал бы тех, кто позволил Мохаммеду снова выйти на ринг. Он назвал это преступлением.

* * *

Но вот еще о чем нужно рассказать: как-то раз Мохаммед влип в такую передрягу, что мог оказаться в тюрьме. Во время жизни в Чикаго он познакомился с парнем по имени Харольд Смит, или Росс Филдс, но его настоящее имя мы узнали далеко не сразу. Смит выглядел как типичный бизнесмен. Под 40 лет, темнокожий, одет в прекрасный костюм, с портфелем. Он предложил Мохаммеду встретиться в аэропорту с его другом, чтобы ввести в курс дела.

Как оказалось, Смит хотел создать любительскую спортивную программу имени Мохаммеда Али, задача которой – находить талантливых ребят подросткового возраста. По словам Харольда, к этому он хочет привлечь олимпийцев. Постепенно любительская программа перерастет в целую организацию, которая будет сотрудничать с лучшими спортсменами мира. А имя Мохаммеда он хочет использовать, чтобы его проекту больше доверяли. Организация, конечно, будет коммерческой, ни о какой благотворительности здесь речь не идет. С самого начала главная цель – зарабатывать деньги.

Тем не менее ключевым аргументом Смита был тот факт, что проект будет помогать молодым перспективным спортсменам реализовать свои мечты. В пример Харольд привел Хьюстона Мактира, спринтера из Флориды, который рос в чудовищной бедности и стал мировой звездой. Ему принадлежал национальный рекорд на стометровке. Смит убедил Мохаммеда, что Мактир будет первым, с кем они подпишут соглашение. Брат всегда хотел помочь людям, и поверил, что обессмертит свое имя, создав организацию, которая сможет изменить судьбы молодых спортсменов. Смит, конечно, говорил очень красноречиво, однако не давал никаких гарантий. Но Мохаммед всю жизнь был мечтателем и поверил. Не в первый и не в последний раз.

Скажем честно, Смиту даже не пришлось слишком стараться: уговорить брата было проще простого. Несмотря на вал провальных проектов, Мохаммед продолжал попадаться в ловушку. Харольд где-то раздобыл 40 тысяч долларов наличными, аккуратно сложил их в портфельчик и явился к брату. «Если подпишешь эти бумаги, – сказал он, помахивая пачками купюр, – я заплачу тебе прямо сейчас. Дам 40 тысяч». Рядом тогда не оказалось ни менеджера, ни консультантов – только Тим Шанахан, близкий друг Мохаммеда, сидел и слушал уверения того парня. В итоге брат подписал бумагу – документ всего в одну страничку, – и Харольд отдал ему деньги.

Так вот, Смит принес деньги в портфеле, потому что знал: похожая тактика уже сработала в прошлом. Если Дону Кингу что-нибудь было нужно от Мохаммеда, он вваливался к нему домой или в номер отеля с огромными пачками купюр, показывал брату, и тот подписывал любое соглашение на бой. Как-то раз он принес 100 тысяч долларов и уговорил Мохаммеда принять предложение о поединке, за который ему пообещали заоблачные деньги. После боя оказалось, что сумма вовсе не такая большая.

К тому времени в Лос-Анджелесе находился главный офис некоммерческой организации Мохаммеда – Всемирной организации по защите прав и достоинства, которую по просьбе брата возглавлял Тим. Там же жил и Харольд, его новый деловой партнер. К тому времени, как Мохаммед перебрался в Лос-Анджелес, соглашение между ними уже было подписано.

Теперь, когда мой брат проглотил наживку, Смит был готов провернуть куда более масштабную аферу. Как оказалось, Харольд очень хотел стать промоутером боев, используя имя и имидж брата как вывеску для своей хлипкой конторы. Втайне от нас он открыл счет вWells Fargoна имя этой новой организации. Сотрудник банка просто дал этому парню деньги безо всякого обеспечения – лишь за то, что в названии организации упоминается имя Мохаммеда Али. По началу дела шли неплохо: Харольд был промоутером нескольких боев, но, когда он понял, что в целом его усилия не окупаются, – постепенно утратил интерес к этому делу. В итоге Смит надулWells Fargoна невероятную сумму – 21 миллион долларов.

В 1981 году, когда в банке поняли размеры ущерба, началось расследование с участием ФБР. Первое, что сделали агенты, – нанесли визит Мохаммеду. Брат был шокирован, увидев их на пороге своего дома, ведь он и не представлял, что происходит у него за спиной. Мохаммед тут же позвонил Тиму, и друг приехал через полчаса. Агенты, сидевшие в кабинете брата, рассказали о махинациях Смита. В тот момент Мохаммед с

Точнее, это ясно понял Тим. Мохаммед же, во всем видевший хорошее, заявил: «Ни один темнокожий не может украсть 21 миллион долларов у банкаWells Fargo. Там ведь столько умников работает, защищает наши деньги – они же все выпускники Гарварда. Черт, да даже десяток темнокожих не увели бы 21 миллион у этого банка». На самом деле брат и представить себе не мог, что можно украсть такие деньги, просто назвав имя Мохаммеда Али. Но когда об этом сказали ему агенты, брат лишь рассмеялся в ответ. Казалось, что ситуация хуже некуда, однако ФБР, как выяснилось, не собирались заводить дело на Мохаммеда – они убедились в его невиновности, поэтому тюрьма брату не грозила. Харольда агенты, конечно, разыскивали. Даже нагрянули с обыском в его офис в Санта-Монике. В конце концов, Смита поймали и судили. Приговорили к восьми годам заключения, из которых он провел за решеткой шесть. Мохаммед нередко повторял: «Меня всегда используют темнокожие “братья”. Белые – никогда».

* * *

После поражения от Холмса Мохаммеду не терпелось снова выйти на ринг в Лас-Вегасе, но глава боксерской комиссии заявил, что лицензию больше ему не выдаст. По этому поводу даже устроили слушание. Рогич знал, что пользуется поддержкой пятерых членов комиссии. На заседание собралась целая толпа репортеров – больше полусотни. Мохаммед же был невозмутим и показывал всякие фокусы с левитацией. Он сидел метрах в трех от главы комиссии. И знал, что тот за ним наблюдает. Время от времени с многозначительным видом брат повторял свой трюк со стоянием на одной ноге, очевидно, не сомневаясь в положительном исходе дела.

Наконец Рогич объявил перерыв и вместе с Мохаммедом и Джином Килроем вышел из зала. Он объективно смотрел на вещи и еще раз попытался отговорить брата: «Парни, вам не дадут лицензию, – сказал он. – Не хочу ставить вас в неловкое положение. Отзовите апелляцию, я объявлю конец слушания, и мы мирно разойдемся». Мохаммед с Килроем немного посовещались: «А так можно?» – спросили они наконец. Рогич ответил: «Да, думаю, меня поддержат члены комиссии». Тогда все трое вернулись в зал, и Сиг объявил: «Мистер Али отозвал свою апелляцию. Слушание окончено». Брата справедливо лишили права биться в Штатах. Я был почти рад этому. Но потом Мохаммед сделал нечто необъяснимое.

Поехал на бой на Багамы. Решение бунтовщика, безумца. Мне кажется, тот его поединок – против довольно неизвестного в те годы Тревора Бервика – нанес чуть ли не самый сильный вред здоровью брата. Тревор его просто отмутузил: джеб Мохаммеда больше не был грозной силой, а стоило брату повиснуть на канатах, как Бервик принялся лупить его, не выказывая усталости. Несколько раз Мохаммед чуть не упал, и только однажды в его действиях мелькнул проблеск былой гениальности: в начале финального раунда он показал «скольжение Али». Бербик победил решением судей, и даже брат признал, что это было заслуженно.

Зачем Мохаммед согласился на такой поединок? Дело не только в том, что ему не хотелось заканчивать карьеру поражением от Холмса – деньги тоже сыграли свою роль. В те дни он часто выходил на ринг ради них. Раньше брат не придавал важности деньгам, а теперь осознал ее в полной мере, но слишком поздно: из-за бесконечных неудачных сделок от его состояния мало что осталось, а огромные гонорары были в прошлом. И все равно мы настаивали, чтобы он больше не выходил на ринг. В конце концов с этим смирился и сам Мохаммед.

Летние каникулы

Несмотря на свой статус звезды, брат часто сам возил Хану и Лейлу в школу и забирал после уроков. Как и другие родители, всегда спрашивал учителей, нормально ли ведут себя его дочки и хорошо ли учатся. После переезда в Лос-Анджелес он решил стать образцовым семьянином и проявлял гораздо больше интереса к воспитанию своих детей. Боксерская карьера осталась в прошлом, и брат хотел наверстать упущенное.

Дочки гордились папой и хотели, чтобы каждый знал: их отец – звезда, величайший боксер всех времен. «Мой папа – Мохаммед Али», – говорила Хана одноклассникам с серьезным видом, совсем как у отца. Лейла же считала, что и она кое-что умеет. Как-то раз малышка поссорилась с другой девочкой в школе, Шайенн, который было пять или шесть. Дело дошло до драки. Мохаммед подошел к Шайенн и мягко спросил:

– Ты дружишь с моими дочками, Ханой и Лейлой?

– Да, – ответила девочка.

– Что сделала Лейла?

– Она меня ударила! – вскричала Шайенн.

Лейла стояла рядом и вмешалась:

– Неправда! Это она начала, а я дала сдачи!

Мохаммед посмотрел на Шайенн и спросил:

– Ты плохо себя ведешь, а, Шайенн?

Малышка ничего не ответила. Только надула губы бантиком.

Брат сказал:

– Все в порядке. Не расстраивайся. Я тоже иногда веду себя плохо. Но вообще-то я очень хороший.

Эти слова заставили девочку улыбнуться.

После переезда в Южную Калифорнию брат приглашал на летние каникулы к себе домой своих детей от бывшей жены и внебрачных, от двух других женщин. Он хотел видеться с ребятами не только по особым случаям вроде дней рождений. Так что на лето в Лос-Анджелес, а потом в Мичиган, к Мохаммеду съезжалась ребятня. Поначалу Белинде эта идея не очень-то нравилась. Но в конце концов она позволила своим четверым детям проводить летом время с отцом и сестрами.

Несмотря на то что восемь отпрысков Мохаммеда родились от четырех разных матерей, он хотел, чтобы они все были не просто знакомы, а любили друг друга, поддерживали и продолжали общаться, даже когда его не станет. Брат считал это очень важным. И хотя все его дети были совершенно разными, они действительно поддерживают связь до сих пор. Дочек, родившихся вне брака от разных матерей, звали Калия и Мия. Сначала они обе казались отстраненными от семьи, но брат сделал все, чтобы девочки не чувствовали себя чужими. Говорят, Мохаммед своих внебрачных детей бросил. Это неправда: их он тоже любил.

Брат считал, что летние каникулы – это идеальное время, чтобы семья собралась вместе, поэтому каждое лето в его особняке Фремонт-Плейс толпились дети. Никаких строгих рамок – это можно, а это нельзя – Мохаммед никогда не устанавливал. Единственное неписаное правило знали все: нужно уживаться вместе. Вообще брат запрещал детям только одно – купаться в глубокой части бассейна, потому что переживал за их безопасность. Дети плавали, а рядом всегда находился спасатель. Еще Мохаммед беспокоился, когда дети убегали играть далеко от дома, – боялся,

* * *

Я всегда с теплотой вспоминаю те далекие дни, особенно как мы смотрели кино в комнате на третьем этаже: там был большой телевизор и хорошая аудиосистема. Обедали всей толпой, а потом дети играли в кабинете брата, превращая его в игровую площадку; там нередко собирались и взрослые. Прекрасное было время.

В кабинете Мохаммед проводил несколько часов ежедневно, там же располагалась его библиотека. Книгочеем я бы его не назвал, но жизненной мудрости брату было не занимать. Он всегда с удовольствием читал в книгах о том, что показалось ему интересным.

Были у Мохаммеда и странные привычки: например способ, которым он разжигал камин в кабинете. Вместо того, чтобы просто взять спичку, брат хватал кусок бумаги со стола, шел на кухню, поджигал листок, а потом возвращался, с невероятной аккуратностью неся горящую бумажку. Чтобы вы могли себе представить: площадь особняка – больше тысячи квадратных метров, девять спален, и от кабинета до кухни – не самый близкий путь. Нужно пройти семь комнат. И так каждый божий день. Иногда брат едва-едва успевал. Мне кажется, это был вызов самому себе: сможет ли он добраться до кабинета с горящей бумагой в руке и не сжечь весь дом? За такое многие жены задали бы нагоняй мужьям, однако Вероника долгое время вообще ничего не знала. А когда дочка ей рассказала, та даже не рассердилась. Это показалось ей забавным.

Обычно дома громко играла музыка Принца или Майкла Джексона, а дочери показывали папе сложные танцевальные движения, которые выучили или сами придумали: выделывали всякие па или скользили лунной походкой. Девочки постарше любилиSalt-N-Pepaи Синди Лопер. Дети Мохаммеда росли под влиянием поп-культуры, а он сам с удовольствием садился за фортепиано и играл простые мелодии, которые получались у него хорошо.

Хотя в кабинете брат обычно говорил по телефону с деловыми партнерами, девочкам никто не запрещал прибегать туда и баловаться. Нередко отец мог вести серьезный телефонный разговор, обсуждая с президентом Джимми Картером вопросы мировой важности, помогая освободить заложников в Бейруте или заключая сделку на тысячи долларов, а дочери в это время танцевали вокруг, скакали по комнате и шумели. Ни минуты не могли посидеть спокойно. По-моему, Мохаммед ни разу в жизни не сказал им что-нибудь вроде: нельзя прыгать на кровати, нельзя делать то, нельзя – это. Дверь кабинета всегда была открыта, ребятам позволялось заходить внутрь и галдеть. Даже если они устраивали настоящий бедлам, брату не хватало духа их выгнать. Он никогда не ругался, а позволял им быть детьми.

Ребята нередко проказничали, но главное – хорошо ладили друг с другом. Если Мохаммед видел, что они поссорились, то усаживал рядом с собой и назидательным тоном, но сдержанно напоминал: «Вы все сестры и братья. Вы должны любить друг друга и не ругаться. Относитесь добрее к другим». К счастью, больших скандалов не происходило, переживать было не о чем, случались лишь обычные детские ссоры. Но даже их брат всегда воспринимал очень серьезно. Благодаря отцу дети еще совсем маленькими научились ладить с окружающими.

Однако с Вероникой некоторые девочки так и не нашли общего языка. Нечему удивляться, учитывая отношения взрослых. Но та умудрялась сохранять самообладание: думаю, немногим удалось бы так себя вести. Например, дети Белинды то и дело открыто заявляли своей мачехе, что это дом их отца, и она не имеет права им указывать. Вероника девочкам не нравилась, они дерзили ей в ответ, поэтому атмосфера бывала напряженной. Но опять же, в тех обстоятельствах ждать другого не приходилось: близняшки считали, что в разводе родителей виновата эта женщина. И грубили Веронике. Ей было непросто спокойно воспринимать их слова. Часто она предпочитала не вмешиваться, чтобы не сказать лишнего и не пожалеть.

Со своими детьми от Белинды Мохаммед раньше проводил мало времени. И теперь старался узнать их получше. Он часто брал всех детей в Беверли-Хиллз и катал наRolls-Royceс открытым верхом. Ему нравилось ездить по бульвару Уилшир, протянувшемуся позвоночником через весь Лос-Анджелес. Часто случалось, что люди, стоя в пробке по дороге на работу, поворачивали голову и видели, как на них с улыбкой смотрит Величайший. И просто теряли дар речи. А потом опускали стекла и начинали истерично вопить: «Али! Али! Али!» В таких случаях брат показывал на ребятню и говорил с гордостью: «Да, а это мои дети».

Мохаммед очень гордился своими детьми и любил, когда на них обращают внимание. Ему особенно нравилось прохаживаться туда-сюда по лобби отеля вместе с ними – так все смотрели не только на него, но и на детей. Он проделывал это регулярно. Например, они сидели в комнате отеля, и вдруг Мохаммед говорил: «Пойдемте прогуляемся». Брал их с собой в ресторан пообедать и всегда хотел сидеть за столиком в центре зала. Ему безумно нравилось находиться на публике с детворой, в отличие от современных звезд, которые всеми силами пытаются скрыть детей от назойливых папарацци и осыпают репортеров оскорблениями.

Если идешь с Мохаммедом в ресторан, не жди, что удастся спокойно поесть. Часто фанаты совершенно не думали о его личном пространстве и подходили прямо во время обеда, когда брат сидел в окружении детей. «Привет, Мохаммед, прости за беспокойство, но… можно с тобой сфотографироваться и взять автограф?» Так случалось постоянно, и брат никогда не отказывал, хотя детям это и не очень нравилось. На пике своей популярности он любил заглядывать в рестораны на самых многолюдных улицах Беверли-Хиллз. Неудивительно, что им с детьми почти не удавалось пообедать без лишнего шума или скрыться от толпы поклонников. Но брату все это доставляло удовольствие. Он любил людей.

* * *

Если спросить о том, кто был самым трудным ребенком, то все, конечно, назвали бы Хану. Особенно когда с ней ходили по магазинам. Девочка часто закатывала настоящую истерику, хотела, чтобы ей купили все. Если она начинала плакать и кричать, брат лишь поворачивал голову к продавцам и спокойно говорил: «Она повзрослеет и перестанет так себя вести». Вероника же в таких случаях готова была от стыда сгореть, а Мохаммед проявлял невероятное терпение: он не злился, а приседал рядом, внимательно смотрел на дочку и начинал делать вид, как будто тоже плачет. Изумленная Хана не могла поверить своим глазам:

Как-то утром Хане очень захотелось взять своих красивых кукол в школу. Мохаммед сел рядом и сказал: «Послушай, доченька, лучше не надо. Твои куклы для того, чтобы ты играла в них дома. В школе много детей, чьи родители не могут позволить себе их купить, и эти ребята расстроятся, когда увидят твоих кукол. Никогда не хвастайся тем, что есть у тебя и чего нет у других. Иначе ты вырастешь и привыкнешь так себя вести. А это неправильно. Нужно хотеть, чтобы у всех было то же, что есть у тебя». Малышке тогда едва исполнилось семь, но Мохаммед верил – такие важные вещи нужно говорить ребенку в самом раннем детстве.

Брат хотел, чтобы дети осознавали ценность чужого труда, и нередко об этом говорил. Хана в детстве, как и любая маленькая девочка, любила гулять со своими красивыми куклами и сумочками. Мохаммед, остававшийся всегда скромным человеком, спрашивал у дочери: «Сколько стоит этот кошелечек? А эта кофточка? А эти штанишки?» Девочка отвечала, например, 20 долларов или 100 долларов. Тогда Мохаммед говорил ей о настоящей цене товара: «Тому, кто это сделал, заплатили два доллара. А тому, кто сшил эти штаны, которые стоят 30 долларов, заплатили 50 центов». Брат объяснял своим детям, как много вынуждены работать люди в странах третьего мира за мизерную зарплату, и что именно они делают все эти стильные, качественные товары, которые продаются в 20 раз дороже. Несмотря на то что семья Мохаммеда была очень состоятельной, брат хотел, чтобы дети осознавали истинную ценность вещей. Пытался заставить их задуматься. В неуклонном желании научить детей самым важным вещам в жизни Мохаммеда не останавливал даже их совсем юный возраст. И он говорил с ними, хотя они пока еще далеко не все понимали.

Конечно, дети частенько просили у папы денег. У него в кабинете, в столе, был маленький сейф, и шифр он нацарапал на небольшом коричневом шкафу, потому что не мог его запомнить. Брат вообще нередко писал на деревянной мебели. Во всех домах, где он жил, на столах оставались его записи, номера телефонов. От этой привычки он так и не избавился. Когда кто-то из дочек просил денег, Мохаммед смотрел на шифр, открывал сейф, доставал 50-долларовую бумажку – в том сейфе хранились только они – отдавал девочке, и та уезжала кататься на велосипедах с друзьями и покупать сладости.

Брат очень любил подарки – любил и дарить их, и получать. Конечно, он и так мог купить себе все на свете, но ему нравилась сама идея того, что кто-то приготовил ему подарок. Неважно, был ли это какой-то фантастический сюрприз от жены на день рождения, или его неожиданно награждал глава государства, – Мохаммед не скрывал своего удовольствия, просто наслаждался такими минутами.

Как ни странно, брат позволял своим с Вероникой дочерям отмечать Рождество, хотя мусульмане скептически относятся к этому празднику. Дома они даже ставили елку и клали под нее красиво упакованные подарки. Но Мохаммед не уставал повторять девочкам: «Я позволяю вам праздновать Рождество только потому, что это общепринятая традиция. У мусульман другие убеждения. Мы не верим, что Иисус – сын Господень: он был пророком». Брат всегда объяснял детям, почему они делают то или другое.

Хотя Вероника была католичкой, Мохаммед настаивал, чтобы дети воспитывались в мусульманских традициях. Он считал необходимым с раннего детства вести их по верному пути. Поэтому, когда Хане и Лейле было пять и четыре соответственно, брат будил их в несусветную рань ради утренней молитвы: вы, наверное, догадываетесь, какое это мучение для детей. Однако Мохаммед всегда предельно серьезно относился к каждой букве учения. Всегда вставал рано, чтобы выразить почтение Богу. И дети должны были следовать его примеру. Однажды его слова, сказанные в такой момент, поразили Хану. Впервые в жизни девочка поняла, что существует тот, кого папа любит больше нее. Осознать это ей было очень непросто. Мохаммед сказал тогда: «Я не шучу, ты должна любить Аллаха больше, чем всех остальных, больше, чем любишь меня. Я люблю Бога больше, чем тебя». Малышке эти слова просто разбили сердце. В отчаянии девочка спросила: «Неужели это правда?» И даже сейчас она вспоминает тот день.

Хане стало любопытно, кто же такой этот Аллах. Она начала задавать вопросы. Роль проповедника взял на себя Мохаммед, который решил заняться духовным развитием дочери. Он попытался разъяснить Хане, почему Бога надо любить и почитать больше всех, ведь ребенку принять это очень непросто.

– Вот видишь эту кровать? Скажи, она появилась сама по себе? Просто взяла – и появилась?

– Нет, – ответила девочка.

– Правильно, ее сделал человек. А кто, по-твоему, сделал звезды, луну, океаны и Вселенную? Все это создал Аллах.

Так дочь начала понимать религию немного лучше, хотя в столь юном возрасте и не могла, конечно, до конца осознать все сказанное папой.

Мохаммед старался говорить как можно понятнее:

– Аллах создал Солнце, которое светит. Аллах создал звезды. Аллах создал прекрасные горы, которые пытаются покорить люди, например Эверест, – и он назвал еще несколько вершин. – Все создано Аллахом.

А потом добавил:

– В жизни ты будешь встречать людей, которые скажут, что Бога нет. Не суди их, это потерянные люди. Просто всегда храни Аллаха в своем сердце.

Мохаммед переживал за детей и старался преподать им уроки жизненной мудрости, чтобы они понимали, как устроен мир, и выросли хорошими людьми. Даже записал Хану и Лейлу в мусульманскую академию. Зная, что теперь девочки не подвержены разрушительному влиянию школы с католическими порядками, брат вздохнул с облегчением.

Во время летних каникул Мохаммед старался не только повеселиться с детьми, но и чему-нибудь их научить. Хотя некоторые его уроки малышам в силу возраста были совершенно непонятны. «Подумайте только, как коротка эта жизнь, – говорил им брат. – Времени у нас немного. Представьте, вы спите восемь часов – их можно вычеркнуть. Да еще вы проводите каждый день по шесть-семь часов в школе. Учитесь там тому, что будете делать в жизни, когда повзрослеете. Потом вы

В такие минуты брат обычно сидел в своем кабинете. Он говорил детям о том, что к ним, возможно, будут относиться лучше, чем ко многим другим благодаря имени отца. Не надо об этом забывать.

А еще Мохаммед подчеркивал, как важно оставаться скромным. «Чего бы ты ни добилась, Хана, все будут относиться к тебе хорошо, потому что ты моя дочь. Всегда помни, что ни слава, ни богатство не делают тебя лучше других. Только душа. Главное, чтобы у тебя была добрая душа. Будь добра к людям, сочувствуй им и оставайся скромной. И Аллах всегда будет тебя любить. В жизни ты получишь привилегии, потому что я известный человек и многого добился. Весь мир восхищается мной, уважает меня и любит, но пусть для тебя это не имеет значения».

«Душа человека должна все время трудиться, – продолжал брат. – Только тогда ты становишься лучше». Это был один из самых важных уроков, которые брат повторял детям. Он не просто говорил красивые слова, а искренне считал, что нужно работать над собой и оставаться скромным. Необходимо напоминать себе, что не ты велик – велик Аллах. Чем известнее человек, тем больше на нем ответственности за то, чтобы сделать жизнь всех людей лучше. Нельзя просто сидеть дома, заперев дверь, и ничего не отдавать другим. Поэтому брат и ходил по улицам без телохранителей: он хотел, чтобы люди видели, что он принадлежит миру. Мохаммед говорил Хане: «Что значит служить Аллаху? Это значит помогать людям, делать их жизнь лучше». Брат часто это повторял. Он очень любил детей и хотел, чтобы эти уроки мудрости они усвоили на всю жизнь.

Когда летние каникулы заканчивались, Мохаммед вез детей в аэропорт и сажал в самолет. За лето они успевали не только вдоволь набегаться с сестрами и братом, но и научиться уму-разуму. На прощание он говорил: «Не забудьте сказать мамам, что вам здесь очень понравилось и вы хотите снова приехать к папе на каникулы. Только не говорите, что это я попросил. Просто скажите, что хотите вернуться». Для Мохаммеда лето было самым счастливым временем.

Развлекая Сталлоне

Мало кто знает, что несколько сцен из «Рокки 3» снято в особняке Мохаммеда в Лос-Анджелесе. Некоторые думают, что речь идет о сиквеле, но на самом деле это третья часть. Сталлоне – боксер-любитель и фанат профессионального бокса, поэтому он хотел включить в фильм что-то связанное с Мохаммедом. Использование особняка Али в качестве дома Рокки должно было войти в историю. Сталлоне стремился сделать фильм как можно аутентичнее. Например, пригласил для проб на роль Клаббера Лэнга Эрни Шейверса и Джо Фрейзера. Эти двое чуть не уделали Сталлоне до полусмерти. Просто как с цепи сорвались. В конце концов, в фильме снялся телохранитель брата Мистер Ти. Интересно, что бы получилось, если бы в «Рокки» со Сталлоне бился сам Мохаммед.

Сильвестр попросил продюсера позвонить Али, чтобы узнать, нельзя ли арендовать его дом. Особняк требовался только на одну неделю. Мохаммеду заплатили три с половиной тысячи. Огромные деньги по тем временам.

Брат впервые встретился со звездой Голливуда на вручении «Оскара» после выхода на экраны «Рокки». Потом в Нью-Йорке со Сталлоне познакомился и я, мы с ним подружились. Сильвестр пожал мне руку, обнял и сказал: «Рад знакомству, Рахман. Ты брат Мохаммеда, я люблю вас обоих». Сталлоне, как и некоторые другие знаменитости, обожал бокс и регулярно приходил на поединки брата, в том числе на бои с Эрни Шейверсом и Леоном Спинксом.

На съемочной площадке Сильвестра всегда сопровождали его мать Жаклин и брат Фрэнк, который был с ним так же близок, как и мы с Мохаммедом. Фрэнк тоже большой любитель бокса. Он начинал карьеру певца, но она не сложилась. Особого таланта у него не было. Мать Сталлоне рассказывала о том, как Сильвестр превратился в мегазвезду. Она всегда ассоциировала имя человека с какой-нибудь буквой: «Я вижу “Р” – твой жизненный успех будет связан с “Р”» – заявила Жаклин. И ведь действительно – Сильвестру огромную популярность принесли «Рокки» и «Рэмбо» – чуть ли не самые великие франшизы Голливуда за всю историю.

Пока съемочная группа подготавливала комнаты дома, Мохаммед и Сталлоне болтали. В тот день на съемки приехал еще актер Бёрджесс Мередит. Много народу не требовалось, потому что снимали только пару эпизодов – в кабинете Мохаммеда, обеденном зале и на подъездной дорожке. В одной из сцен Сталлоне разговаривает по телефону. А потом выходит из кабинета на дорожку. Еще съемки проходили в спальне Мохаммеда и Вероники. У брата была старомодная черная машинка с чихающим моторчиком, которую называли «Чух-чух». В фильме Сталлоне сидит на заднем дворе как раз в ней. По площадке бегали дочки Мохаммеда, пока работники парковали фуры и расставляли столы с обедом для актеров и съемочной группы.

Сталлоне сказал брату, что на создание образа Рокки его вдохновили боксерские подвиги Чака Уэпнера – известного дебошира, которого брат как-то победил. Сильвестр объяснил, что долгое время терпел неудачи, потому что пытался донести до зрителя собственную историю, но никто в него не верил. Однако целеустремленность и упорство позволили ему наконец прославиться. Сталлоне сказал Мохаммеду:

– Снять такой фильм и сыграть в нем главную роль – моя мечта.

Мохаммед понимающе кивнул:

– Важно мечтать. Если нет мечты, ничего не выйдет. – А потом, помолчав, добавил. – Я хотел стать боксером, чемпионом мира. Мечтал об этом каждый день. Поэтому у меня все получилось. Эта мечта всегда была со мной. Если веришь в себя, то сможешь всего добиться.

Мохаммед с самого детства делился мечтами со мной. И в душе Сталлоне эти мудрые слова, казалось, нашли отклик. Но потом Сильвестр спросил:

– А если не веришь, что у тебя получится?

– Тогда сделай вид, что веришь, – ответил Мохаммед. Его восхитило желание Сталлоне снять фильм после череды неудач.

А еще впечатлило, что Сильвестр так нравился женщинам – они к нему просто липли.

– Ты не женат, и за тобой постоянно бегают толпы девушек! – сказал полушутливо Мохаммед. – Как ты это выдерживаешь?

Сталлоне не хотел хвастаться:

– Да их не так много, на самом деле. Знаменитости всегда вызывают интерес. Но очень сложно найти девушку, которая видит в тебе человека, а не просто звезду.

Брат, прекрасно знавший, что такое быть

– Как только становишься звездой, девушки так и начинают за тобой увиваться.

Мохаммед имел в виду, что на тебя вешается почти каждая, и выдерживать это сложно. Как-то брат сказал мне, что женщины отвлекают мужчин. А ведь искушения могут пустить под откос карьеру любого.

Когда Мохаммед находился в зените славы, слухов о его интрижках было хоть пруд пруди. Я помню, ка́к женщины смотрели на брата. Их глаза говорили: «Я хочу тебя съесть, хочу быть с тобой. Хочу все». Но брат не очень часто этим пользовался. В юности мама нередко дразнила Мохаммеда. Говорила, что я симпатичнее, сильнее. Мохаммеда это просто выводило из себя, но он робел перед девушками и не мог доказать, что мать неправа. Но когда ему исполнилось 20 лет, от былой скромности не осталось и следа. Брат стал увереннее раз в десять. Так что – да, Мохаммед имел успех у женщин. Они просто теряли голову. Точно вам говорю. Мне кажется, перед ним ни одна не могла устоять. Мы с Мохаммедом были похожи внешне, физическими данными природа нас не обделила, пусть наши характеры и различались очень сильно. Так что вокруг все время роились девушки, и это притягивало мужчин, которые были не прочь урвать свой кусок пирога. Порой на мероприятиях, где присутствовал Мохаммед, парням у входа приходилось удерживать целую толпу девушек. Мы с братом были светскими львами.

Чем известнее становился Мохаммед, тем больше женщин за ним увивалось. Даже звезды хотели быть рядом с братом, хотели получить кусочек его славы. Потому что их известность в любом случае уступала популярности Мохаммеда – именно брат всегда был самой большой звездой. Мне кажется, он этим гордился.

Кроме женщин, Мохаммед говорил со Сталлоне о спорте. Звезда «Рокки» – сторонник ежедневных тренировок и здорового питания. Так что Мохаммед и Сильвестр обсуждали рацион. Потом Сталлоне спросил, каждый ли день тренируется Мохаммед. Он думал, что тот постоянно ходит в зал. Но брат сказал, что проводит ежедневные тренировки, только если ему предстоит бой, а так иногда вообще не занимается. Мне кажется, Сталлоне удивился. «Но как же без этого? – сказал он. – После перерыва возобновить тренировки сложно. Нужно заниматься каждый день. Заставлять себя. Будешь делать это постоянно – и привыкнешь, появится желание. А если перестанешь, вернуться в зал окажется куда сложнее. Поэтому никогда не бросай тренировки». Еще до увлечения Сталлоне боксом на него неизгладимое впечатление произвел Стив Ривз – легенда бодибилдинга и звезда фильмов о Геркулесе шестидесятых годов. Поэтому Сильвестр начал качаться уже в подростковом возрасте. Брат, например, никогда не занимался со штангой. Думал, что такие тренировки вообще вредят боксеру, потому что мышцы зажимаются. Однако сейчас спортивная наука считает, что правильные тренировки со штангой улучшают результаты. В любом случае, Мохаммеду никогда не нравилось поднимать тяжести.

На самом деле, если брат жил дома, а не в тренировочном лагере, все его занятия спортом заключались в том, что он бегал. Мохаммед не боксировал, в его особняке в Лос-Анджелесе даже не было зала, хотя потом, в Мичигане, он оборудовал комнату, куда подвесил обычную и пневмогрушу. Время от времени он ходил туда тренироваться. Сталлоне же, всегда державший себя в потрясающей форме, говорил, что спарринговал ежедневно по 18 раундов. Он посоветовал Мохаммеду заниматься каждый день. Но брат мог тренироваться, только если у него была четкая мотивация – намеченный поединок. «Представь, что ты на ринге, – сказал Мохаммед Сильвестру. – Светят прожекторы, кричат зрители… Все это заставит тебя пахать на тренировках».

Между дублями, во время таких разговоров Мохаммед и Сталлоне то и дело боксировали, шутливо нанося друг другу удары. Мохаммед делал свирепый взгляд – как всегда, когда дурачился. Хоть Сталлоне и был о себе очень высокого мнения, мне кажется, он больше всех восхищался братом. Мохаммед стал для него чуть ли не идолом. Сталлоне был очень рад, что настоящий чемпион мира разрешил использовать собственный дом для съемок.

Когда фильм вышел, мы не стали устраивать семейный просмотр. Брат был невероятно популярен и не приходил в восторг от мысли, что сейчас увидит свой дом в кино. Гораздо больше его радовала задумка Сталлоне сделать главный акцент в фильме на сильном характере героя, который помогает ему добиться успеха. Однако для дочек Мохаммеда это было особенное событие. Хана кричала: «Смотри, это же “Чух-чух”! Это же патио папы! А это покрывало родителей!» Для фильма простыни поменяли. А в тот день, когда сцены снимали в спальне, Мохаммед ночевал в другой комнате.

Все же брат пошел на закрытый показ сиквела – и раскритиковал некоторые нюансы режиссерской работы Сталлоне. Мохаммед смотрел «Рокки 2» вParamount Studiosс кинокритиком Роджером Эбертом, Вероникой, детьми и другом. Брат не сомневался, что любой знаток бокса сразу поймет, что фильм снят не настоящим боксером. Дело в том, что Сталлоне, хоть и был в фантастической физической форме, двигался и вел себя на ринге не так, как профессиональный боксер. А вот актерскую игру Сильвестра Мохаммед похвалил. Но сказал также, что старый тренер изображен неверно. Брат считал, что в фильме в целом неправильно показан бокс. Вообще он критиковал «Рокки 2» намного больше, чем первый фильм, который только хвалил – мы смотрели его вместе. Никогда нельзя было сказать заранее, что понравится Мохаммеду.

Все по-старому

Наконец, после поражения от Бербика, Мохаммед окончательно повесил перчатки на гвоздь. Так началась новая глава в его жизни. Удивительным образом брат снова стал сотрудничать с Барри Фрэнком изIMG, отношения с которым уже, казалось, не возобновятся. Тогда с Барри работала молодая девушка по имени Джин Сейдж, агент в отделе трансляций. Она защищала интересы 40 клиентов. С ней сотрудничали многие бывшие тренеры, футболисты, а также подающие надежды спортивные обозреватели. Когда Мохаммед снова решил заняться рекламой, к нему в помощники фирма назначила именно Джин. В то время брат закончил карьеру, из-за начинавшегося Паркинсона голос у него уже стал слегка невнятным, но говорить он все еще мог. Работа Джин состояла в том, чтобы искать и заключать рекламные контракты.

До прихода вIMGДжин работала в похожей компании: оформляла контракты для актеров, поэтому знала многих людей, занимающихся подбором актерского состава в рекламных агентствах. Вскоре после возобновления сотрудничества с Группой Мохаммед заключил контракт сPolaroid. Тогда они выпускали камеры, которые моментально печатали сделанную фотографию. Обычно о предложениях Джин сообщала Мохаммеду через Ховарда Бингхэма. Потом он перестал тесно работать с братом, и я не помню, с кем

Осенью 1983 года Мохаммед полетел в Нью-Йорк вместе с Вероникой. Они договорились, что в аэропорту их встретит агент и отвезет на место съемок. Брату хотелось, чтобы его, клиента, поприветствовал представитель агентства, как только он выйдет из самолета. Несмотря на бушевавшую в тот день метель, Джин приехала в аэропорт имени Джона Кеннеди на лимузине. Но ей пришлось очень долго ждать, пока Мохаммед выйдет в зал прилета. Брат, как я уже говорил, мог найти общий язык с любым человеком. Однако девушка просто не знала, о чем с ним говорить. Сидела на заднем сидении лимузина и думала: «Боже мой, я в одной машине с Мохаммедом Али!» Она действительно была перепугана. Очень нервничала.

Мохаммед договорился, что съемки будут организованы с учетом его пожеланий. Брат был мусульманином, соблюдал все правила, установленные религией, поэтому выдвинул обязательное условие: перерывы для молитв. «Али – мусульманин и будет делать перерывы в съемках для молитв. Для этого нужно отдельное помещение», – предупредила Джин представителя компании. Это было единственное, что попросил Мохаммед. Для него возможность молиться играла куда более важную роль, чем финансовая сторона рекламного контракта, ведь к тому времени он стал суннитом и с увлечением изучал истинное учение религии, которую принял много лет назад. Мне кажется, Джин впечатлило такое серьезное отношение Мохаммеда к своей вере, и девушка почувствовала к брату еще большее уважение. В восьмидесятые многие темнокожие спортсмены принимали ислам вслед за Мохаммедом: надеялись в новой вере найти новую энергию. Но правила, установленные религией, все равно не соблюдали, в отличие от брата. Ему вера давала жизненные силы. Не важно, где он был – дома или в поездке, – Мохаммед всегда старался неукоснительно соблюдать важнейший столп ислама – намаз. И я следовал его примеру. Мы относились к этому очень серьезно.

На следующий день Джин Сейдж заехала за Мохаммедом по дороге на съемки. Брат снова сидел с девушкой на заднем сидении, пока они добирались на окраину Манхэттена. Вдруг он наклонился к Джин и заговорщическим тоном спросил: «Хочешь посмотреть, как я знаменит?» Девушка и так ужасно волновалась в его присутствии. А тут совсем растерялась и подумала: «Боже мой, что делать?» Она не представляла, что затеял ее звездный клиент, но знала, насколько непредсказуемо Мохаммед иногда себя ведет. На светофоре, когда лимузин затормозил, брат вышел из машины и встал прямо на дороге. Мимо сновали толпы людей; как вы понимаете, все происходило в центре одного из самых густонаселенных городов мира.

Почти сразу же прохожие узнали Али. Клянусь вам, вокруг него на 3-й авеню образовалась настоящая толпа – женщины в норковых шубах, полицейские, самые разные люди, которые спешили по делам. Мохаммед жаждал этого внимания. Джин работала со многими звездами, но подобного не видела никогда в жизни: никто не умел так притягивать к себе людей, как брат. «Мохаммед, – строго сказала она, – нам пора ехать». Но он никак не хотел залезать в лимузин.

В то время боксерские подвиги брата остались в прошлом, и ему хотелось показать, что он по-прежнему невероятно знаменит, хотя уже и не столь силен, как раньше. Мохаммеду было просто необходимо вот так встать посреди улицы, создать пробку и получить заряд энергии. Он часто озорничал подобным образом, я-то хорошо это знал. Джин тоже все поняла. И сказала: «Пора ехать». Однако брат не спешил: «Ничего, ничего, мы успеем». Для него жизнь была одним большим приключением. Наконец, минут через пять, девушка чуть ли не силой затащила Мохаммеда обратно в лимузин.

Очень часто вместе со славой приходит звездная болезнь и желание отстраниться от толпы. Могу сказать наверняка – это не про моего брата. Нет, он хотел оставаться самим собой. Мохаммеду нравилось, когда люди ему просто помогали, не пытаясь настаивать на своем или втягивать в какие-то авантюры. Джин в общем-то это понимала, но думала: «Ладно, и все-таки постараемся приехать на съемки вовремя». Она не пыталась заставить брата стать другим, потому что знала – никакого толку все равно не будет.

Нечего и говорить, на съемки они все же опоздали. СотрудникиPolaroidждали их с нетерпением: каждому хотелось познакомиться с легендой бокса. Там собрались все: директор по подбору актеров, визажист, сценарист и даже секретари. Съемки проходили хорошо, Мохаммед делал перерывы для молитв. Уходил в пустую комнату. Закончив, они поехали обратно в офисIMG, находящейся в зданииGeneral Motorsна пересечении 59-й улицы и 5-й авеню. Но когда Мохаммед с Джин вышли из лимузина, брат не стал торопиться. Ему хотелось немного развлечься, и он сказал девушке: «Давай еще чуть-чуть погуляем!» Мохаммед решил пройтись пешком, но не успели они сделать несколько шагов, как сбежались фанаты. «Мне нужно идти работать. Пока, удачи!» – помахала рукой девушка, протискиваясь сквозь толпу, которая окружила Мохаммеда плотным кольцом.

Вернувшись в офис, Джин сказала Барри, что оставила клиента на углу 59-й улицы и 5-й авеню. «Иди обратно и приведи его сюда», – потребовал Фрэнк. Но девушка ответила: «Ни за что. Там куча людей. Я ему не нянька и не телохранитель. Обойдется без меня». Действительно, провести целый день с Мохаммедом невероятно сложно. Брат притягивал людей, как путеводная звезда. За ним невозможно было угнаться. Он был как ветер. И шел туда, куда он нес его. Мог отправиться хоть на край света. Теперь Мохаммед жил без строгого расписания и бесконечных переездов из одного города в другой. Карьера закончена, продвижение боев осталось в прошлом. Поэтому брат расслабился и делал то, что ему по душе. Ему очень хотелось сходить вместе с Джин в Гарлем. Он предложил девушке: «Тебе надо бы получше узнать жизнь людей с другим цветом кожи. Пойдем в Гарлем». Но у Джин не получилось, потому что он хотел отправиться туда поздно вечером, в 11 часов, а ей на следующее утро нужно было рано вставать и вести детей в школу. Поэтому она ответила: «Я не смогу. Хотя очень хотела бы». Вот актриса!

* * *

На следующей день в газетеNew York Post, в колонке сплетен о знаменитостях, вышла оскорбительная для брата статья. Там написали, что во время съемок дляPolaroidМохаммед неподобающим образом вел себя с девушками. Джин эти обвинения просто вывели из себя. Ведь она лично там присутствовала и знала, что все слова до единого – ложь. Никто не жаловался. Когда они уезжали, все было хорошо. Это сейчас

Из-за фантастической популярности Мохаммеда вокруг него всегда ходило много сплетен. Мне часто встречались журналисты, готовые очернить любое имя. Запросто. Я им говорил:

– Оставьте моего брата в покое. Я не хочу слышать или читать о нем гадости. Вы сошли с ума? Совсем спятили?

Помню, один из репортеров огрызнулся:

– И что ты мне сделаешь?

– Сейчас узнаешь! Смеешь угрожать моему брату?!

Нечего и говорить, парень сразу остыл.

Тот случай просто шокировал Джин. Однако Мохаммеду она не стала ничего говорить. На следующий день он с Вероникой, которой не было на съемках, уехал в Лос-Анджелес. Джин, конечно, понимала: узнай об этом Мохаммед, он бы, скорей всего, просто отмахнулся. Но сама она относилась к ситуации иначе. Брат давно смирился с тем, что о нем много лет рассказывают лживые истории и распускают всякие сплетни. И перестал обращать внимание на журналистов, пытавшихся создать негативный образ Мохаммеда Али. Однако для Джин это было в новинку, и девушка яростно набросилась на журналистов, потому что знала: в статье нет ни слова правды. В той отдельной комнате брат только молился. Он был правоверным мусульманином и никогда не пропускал молитв, а думать о полуобнаженных девушках после слов молитвы вряд ли придет в голову нормальному человеку.

Все знают, как журналисты любят делать из мухи слона или печатать откровенную ложь. Увидев ту заметку, Джин подумала: «Как вообще можно писать такую чепуху?! Проверьте сначала факты!». Мне кажется, на некоторые вещи у нее открылись глаза. Видимо, когда человек на публике, о нем распускают всякие небылицы. Брат знал об этом лучше всех нас и просто привык не обращать внимания.

* * *

Позже некоторые люди просили Джин поделиться своими откровениями о Мохаммеде. Хотели услышать какие-нибудь грязные подробности. Но девушка не могла сказать о нем ничего плохого. У брата, конечно, были недостатки, он никогда их не скрывал. Однако Мохаммед владел настоящим искусством магии: общаясь с ним, люди заряжались позитивом. Со стороны казалось, что у него огромное эго, но близкие знали: это не так. Барри, правда, может и не согласиться. Брат никогда не ставил себя выше других. Могу вас в этом уверить. Отсюда и вся человечность, которую он неизменно проявлял к людям. Он бывал порой нарциссом, но его все равно любили во всем мире. У него было нормальное, здоровое эго. Правда, брат обожал вешать лапшу на уши людям, обладающим властью, да, это в его духе. Например, Говарду Коселлу, Барри Фрэнку и кое-кому еще. Так он показывал, кто здесь главный. «Да, у тебя есть власть, но не надо мной», – как бы говорил им Мохаммед. Но он никогда не делал гадостей исподтишка. Наоборот, наблюдать за ним в такие моменты было интересно. Некоторым людям повезло увидеть черты характера Мохаммеда, скрытые от посторонних глаз.

Так вот, во время второго периода сотрудничества Мохаммеда сIMG, агенты пытались увеличить его доходы, но брату, по правде говоря, было плевать. Перед Джин поставили задачу искать предложения о рекламе, потому что Али нуждался в деньгах. Она старалась изо всех сил, но Мохаммед не торопился что-либо делать. Он отклонил большую часть приглашений и записал не так много рекламных роликов. Однако съемки с благотворительной целью проводились активно; к этому брат относился серьезно. Разумеется, ему за них не платили, но такое положение вещей Мохаммеда полностью устраивало. Он говорил: «Отлично, вот это я сделаю бесплатно». Брата мало волновали рекламные контракты и деньги, совсем другое дело – его собственный имидж. То, как его воспринимают люди и каким запомнят. Надо подчеркнуть, что тогда самым главным в жизни для него была вера, а все остальное – лишь дополнением.

Мохаммед не очень-то рвался заниматься рекламой. Да, он хотел делать деньги, это было важно, но его соблазняла именно идея, а не конечный результат. Думаю, в этом и была проблема: реализовать что-либо на практике брат не стремился. Мне кажется, ему не нравилось, когда на него давили. Вообще-то Мохаммед мог бы заработать на рекламе огромные деньги и положить кругленькую сумму на банковский счет. Но ему просто не хватало мотивации. Он знал, что знаменит, и может делать все что хочет, но чувствовал, что энергии ему теперь недостает. Может, поэтому Мохаммед и не брался за новые проекты с таким задором, как в годы своего расцвета.

Злой рок: болезнь и развод

В 1984 году, когда в Лос-Анджелесе проходила Олимпиада, Мохаммед уже повесил перчатки на гвоздь. Он и подумать не мог, что ему предстоит перепалка со своим старым соперником. Все началось, когда Джордж Форман, ставший за последний десять лет хорошим другом брата, подробным образом рассказал о состоянии Мохаммеда в телефонном интервью Гэри Смиту, журналисту газетыSports Illustrated. Джордж заметил, что здоровье друга его очень беспокоит; все эти годы они постоянно встречались, и, по его мнению, состояние брата значительно ухудшилось. В этом Форман отчасти даже винил себя. Джордж понимал, что шквал ударов, который он обрушил на соперника в Заире, только усугубил дело и стал одной из причин того, что он с болью видел на экране каждый раз, когда у брата брали интервью. К тому времени Форман начал презирать бокс – потом он вернется на ринг, но тогда ему стала противна жестокость этого спорта. Не забывайте: мой брат был кумиром Джорджа. И тот искренне переживал.

«Мне нужно поговорить с Али, – сказал Форман Смиту. – Не могу разобраться в своих чувствах».

Мохаммед всегда был рад гостям и с распростертыми объятиями встретил Джорджа и Гэри, когда через пару часов они пришли к нему домой. Брат сердечно их поприветствовал, и боксеры принялись болтать, как старые друзья. Смит же им не мешал.

«Тебе нужно обратиться к Христу», – сказал он брату, а потом добавил несколько строчек из Библии. Мохаммед терпеть не мог, когда ему читают проповеди в его собственном доме, и тут же ответил цитатами из Корана. После этого атмосфера просто взорвалось, потому что ни тот ни другой не сумел сдержаться. «Грохот в джунглях 2»[12], только теперь вместо ударов – изречения из Библии и Корана. Джордж, ставший к тому времени убежденным христианином, пытался обратить моего брата в свою веру, а Мохаммед, который по-прежнему был преданным мусульманином, слушал друга и отвечал. Смиту досталось лучшее место для просмотра этого поединка тяжеловесов.

Мохаммед и Джордж, конечно, и раньше спорили о религии. Брат обожал поддевать людей, указывая на нелогичные, по его мнению, места в Библии, а Форман, никогда с ней не расстававшийся, то и дело начинал проповедовать. Но в тот день Мохаммеду это все так надоело, что он попросил Джорджа оставить его в покое.

«С меня хватит, – в конце концов заявил брат. – Больше ничего не хочу слышать! Я последовал за Элайджей Мухаммадом, и в ислам меня обратил Малкольм Икс. Мою веру теперь никто не изменит! Если этого захочет Бог, он сам мне скажет». Джордж, очевидно, понял, что имел в виду Мохаммед и больше никогда не пытался втянуть его в разговоры о религии. Второй раунд противостояния Али – Форман закончился ничьей.

Удивительно, но со своим бывшим врагом брат никогда не обсуждал бокс, особенно их поединок. Джордж порой заводил об этом разговор, но Мохаммед не поддерживал тему. Как-то раз брат сказал Форману, что знал: Аллах поможет ему победить Сонни Листона и Джо Фрейзера. Джордж, всегда отличавшийся скромностью, с глубоким уважением заметил: «Да, меня ты тоже обыграл». На это Мохаммед ничего не ответил. Вроде бы Форман и не прочь был поговорить о том, как нынешний друг отобрал у него титул, но брат просто не хотел снова разжигать огонь. Они оба уважали друг друга, несмотря на разную веру.

* * *

Приходя в гости к Мохаммеду в те годы, ты никогда не знал, чего ждать. Может, спокойно просидишь у него дома, болтая обо всем подряд, а может, он повезет тебя куда-нибудь отрываться. Вскоре после той встречи с Форманом к Мохаммеду заглянул Смит. Стоило журналисту припарковаться на подъездной дорожке, как брат предложил ему пересесть в свою машину, где уже расположился двенадцатилетний Мохаммед Али-младший, навещавший отца вместе с сестрами, и прокатиться. Оказалось, брат хотел посмотреть тренировки приехавших в город олимпийцев – в частности, Марка Бриланда, пятикратного чемпиона «Золотых перчаток», которого считали фаворитом Игр. Все прошло прекрасно, как и ожидалось, публика была счастлива видеть Мохаммеда. Однако дальнейшие события заставили Смита серьезно забеспокоиться.

Они ехали домой по шоссе Санта-Моника, когда у брата начали закрываться глаза. Смит, сидевший впереди, опешил и отреагировал не сразу. Тем временем Мохаммед выпустил руль из рук, машину стало заносить вправо и влево, колеса повизгивали, задевая разделительные полосы. Неуправляемый автомобиль несся со скоростью 100 км/ч, и другие водители уже начали сигналить. Смит просто оцепенел. «Я что, правда должен забрать руль у Величайшего в истории, у чемпиона?» – подумал он и снова посмотрел на Мохаммеда: глаза по-прежнему закрыты, руки на коленях… Едва успел пошевелиться, как с заднего сидения вытянулась пара рук. Это щупленький сынок Мохаммеда попытался достать до руля через плечи отца. Вдруг брат открыл глаза и, как ни в чем не бывало, положил руки на руль. А на губах у него появилась озорная улыбка – такая же, как всегда, когда удавалось разыграть друга. Трудно было понять, что же произошло на самом деле. Действительно ли брат уснул за рулем? Хотя о болезни Мохаммеда еще не объявили официально, Смит знал, что его приятель принимает лекарства от Паркинсона, побочное действие которых – сонливость. Однако это вполне могло быть и розыгрышем. Смит не мог отделаться от мысли, что так и есть. Просто шутка. Наверное, Мохаммед заранее договорился с сыном. Они все придумали и отрепетировали. Никто из нас до сих пор не знает, что же это было на самом деле.

Лекарства влияли на состояние брата, но не могли лишить его гостеприимства. Проезжавшие водители заглядывали в окна машины, пытаясь понять, что за безумец несколько минут назад чуть не устроил страшную аварию. В Лос-Анджелесе, бывало, и пистолет во время разборок на дороге доставали. Но их ждал сюрприз, а точнее – два: во-первых, они узнали, что этим сумасшедшим был не кто иной, как Мохаммед Али, а во-вторых, брат делал знаки выстроиться за ним вереницей. Через пару минут за машиной Мохаммеда уже ехало автомобилей десять. Он организовал этот эскорт и хотел, чтобы новые «последователи» сопровождали его до особняка.

В то время брат по-прежнему жил в Хэнкок-Парке, на Фремонт Плейс, 55, в закрытом коттеджном городке, состоящем из типичных голливудских домов. Особняк был обставлен в классическом стиле полностью по вкусу Вероники. Старомодная массивная мебель, кресла, смотреть на которые приятнее, чем сидеть в них, да и вообще весь интерьер предназначались, чтобы демонстрировать богатство, а вовсе не для удобства. Это место вызывало восхищение, но жить здесь, мне кажется, было не очень уютно. Мохаммед довольно равнодушно относился к роскошной обстановке своего дома. Он всегда говорил, что может жить хоть под машиной. Это правда. Брат не нуждался в роскоши и никогда ее не ценил. Он и раньше-то не стремился жить с шиком, а теперь это и вовсе перестало его волновать.

Как бы то ни было, брат пригласил всех водителей эскорта в свой дом. Зайдя в гостиную, они не могли поверить, где оказались. Мохаммед тут же начал изображать фокусника: вытаскивал из-за ушей новых друзей монетки или заставлял карты и ключи исчезать прямо в ладони. Смиту, который еще не оправился от недавнего испуга, полегчало. И он решил, что сейчас самый удачный момент, чтобы представить Мохаммеду своего приятеля, ярого фаната Али. На Олимпиаду в Лос-Анджелес приехал дзюдоист Радомир Ковачевич. Огромный парень, 183 сантиметра ростом, а весом больше 130 килограммов. Смиту очень хотелось, чтобы мечта друга сбылась. Он извинился, прыгнул в машину, съездил в Олимпийскую деревню и, захватив Радомира, вернулся домой к Мохаммеду.

Тот парень родом из Югославии был трехкратным участником Олимпийских игр. В юности он уехал в Японию, занимался дзюдо в университете и стал чемпионом. Радомир всегда восхищался Величайшим. Считал его великим воином, о котором он, парень из Восточной Европы, мог разве что

После знакомства с Радомиром, этим гигантом, яркой личностью с несгибаемым характером, брату понадобилось немного времени, чтобы понять, какой он необычный парень. Настоящий боец. Ему Мохаммед тоже показал несколько фокусов. А потом они разговорились о жизни. Радомир и сам кое-что собой представлял, поэтому не просто слушал Али с открытым ртом. Общался с ним на равных. Такие возможности предоставляются не часто. Но брату больше нравилось говорить не о себе, а о собеседнике – у него в запасе всегда было много вопросов.

В тот период жизни Мохаммед часто бывал тих и задумчив: как я уже сказал, его проблемы со здоровьем стали очевидны. Он будто бы засыпал, но на самом деле слушал внимательно. А потом, неожиданно для всех, вдруг оживал, а мы сидели как дураки, ничего не понимая. Мохаммед проделывал это так часто, что друзья и близкие научились постоянно оставаться начеку, и никогда не говорить при нем того, чего он не должен был услышать, например, о его здоровье. Но с каждым днем нам становилось все сложнее скрывать беспокойство.

Однако рядом с гостями брат всегда оживлялся. Заряжался энергией от общения, отвечал на вопросы, которые сыпались как из пулемета, или цитировал вдохновляющие строчки из Корана. Его кулаки больше не были столь грозными, да и говорил он значительно медленнее, но оставался шоуменом и всегда пытался как-нибудь развлечь окружающих, хоть болезнь и брала свое.

Ему очень нравилось рассказывать анекдоты, которые я слышал уже сотню раз. Но если ты смеялся и говорил: «Я уже его слышал», брат неизменно отвечал: «Слышал? Я слышал его десять лет назад. Я слышал его шесть лет назад». И повторял снова, но близкие все равно наслаждались общением с ним. Он умел делать так, чтобы окружающие улыбались. Любой человек, даже не будь он фанатом Мохаммеда, поговорив пару часов с братом, просто не мог плохо к нему относиться.

Вероника же, в отличие от мужа, его гостей не очень жаловала. Выходила к ним лишь на несколько минут. Она умела произвести впечатление, но развлекаться, как Мохаммед, не любила. Честно говоря, в то время их отношения разладились. Нет, она не игнорировала гостей, а если приходили знаменитости или старые друзья, всегда старалась соблюсти приличия и быть радушной хозяйкой. Но делала это без души. Даже некоторые члены тренировочного лагеря чувствовали, что ее дружелюбие – показное. Но все люди разные. У Вероники просто был такой характер, более сдержанный.

* * *

Через пару месяцев после Олимпиады в Лос-Анджелесе у Мохаммеда выявили Паркинсона; тогда брат был не готов смириться с диагнозом. Сначала мы заметили, что у него дрожит левая рука – пустяк, казалось бы, но это не могло от нас ускользнуть. Через какое-то время дрожание усилилось, а потом распространилось, и в конце концов это стало заметно всем. По крайней мере, поначалу болезнь не затронула сознание брата, но терзала тело: в какой-то момент больше нельзя было отрицать ее существование.

К дрожанию пальцев вскоре прибавилась невнятная речь. Например, он звонил Белинде, а та переспрашивала: «Что ты сказал?» Долгое время его бывшая жена думала, что он притворяется, зная, как Мохаммед любит всякие розыгрыши. Даже не представляла, что он болен. Правда стала для нее тяжелым ударом, ведь они оставались друзьями, даже несмотря на развод.

Раньше я ничего не знал о Паркинсоне. Та новость меня удивила. Я сказал себе: «Если брат заболел, значит, так хочет Аллах. Он руководит всем в этом мире. Он создал этот мир». Мохаммед даже говорил, что эта болезнь, возможно, дана ему в наказание за неверность. Брат решил: «Ладно, такова воля Всевышнего. Аллах наказывает меня на земле, поэтому я смогу провести вечность на Небесах». Вот так он к этому относился.

Я видел, как болезнь прогрессирует, и очень переживал. Мы с братом всегда были похожи в одном – что у каждого в голове, то и на языке. Какой-то журналист однажды попросил меня поделиться своим мнением о стиле тренировок Мохаммеда и его тактике в поединках, когда он намеренно пропускал большое количество ударов. Я ответил, что мне тяжело видеть, как у брата из-за этого дрожат руки, и слышать его невнятную речь. Сам того не желая, я подтвердил, что у Мохаммеда болезнь Паркинсона. Семья брата еще не предавала диагноз огласке, никто не хотел иметь дело с назойливыми журналистами, но желтая пресса тут же растиражировала мои слова. Это нанесло нам всем раны, которые так и не зажили. Я уверен – вся семья, в том числе каждый ребенок Мохаммеда, продолжает относиться ко мне, как к дяде, и знает, что я без дурных намерений сказал эти слова. Может, они были неосторожными, но всем известно, как ловко журналисты умеют вытянуть из тебя то, что ты не собирался говорить, а потом все сказанное истолковать по-своему. Да, из-за этого в наших отношениях появилось напряжение, но мы продолжали оставаться семьей. Я не хотел ничего плохого, но репортеры взяли меня в оборот, понимая, что я порой могу сболтнуть, не подумав.

И все же я тогда сказал правду. Спорить уже не было смысла. Диагноз ему поставил доктор Стэнли Фан через месяц после летней Олимпиады. Брата положили в Колумбийский пресвитерианский медицинский центр, где несколько дней проводили различные тесты. Потом невролог из Нью-Йоркского университета захотел получить консультацию доктора Абрахама Либермана, работавшего в той же больнице.

За Мохаммедом тогда ухаживала его подруга Иоланда «Лонни» Уильямс. В день приема у Либермана брату представился шанс встретиться с фанатами еще до того, как кто-нибудь узнает о его болезни. Выйдя из кабинета, Мохаммед спустился в кафетерий. Но как только присел пообедать, его тут же окружили поклонники. Новость о присутствии звезды мгновенно разнеслась по больнице, и через несколько минут сотни ординаторов, докторов, медсестер и пациентов собрались внизу, чтобы не упустить шанс лично увидеть чемпиона. Доктор Либерман, хоть и не был фанатом бокса, прекрасно понимал, насколько знаменит Мохаммед, и впервые увидел, какие разные люди любят моего брата. Мохаммед с радостью общался с болельщиками, даже когда они обращались к нему с довольно странными просьбами. Например, техник из рентгенологического отделения попросил доктора Либермана привести к ним Мохаммеда, чтобы тот его ударил. Не поверив своим ушам, Либерман спустился в кафетерий и передал эти слова: брат, конечно, откликнулся и легонько толкнул парня в плечо, чтобы тот почувствовал силу левого джеба, который когда-то правил миром тяжеловесов. По словам Либермана, следующие пару месяцев тот

Почти все слышали историю о том, что Шугар Рэй Робинсон не стал подписывать автограф моему брату. Но мало кто знает, что в детстве Мохаммед ездил в Сент-Луис, и однажды после игры попросил автограф у бейсболиста, а тот только отмахнулся. Тогда брат поклялся, что никогда не откажет фанату, если станет знаменитым. И, поверьте мне, слово свое он сдержал, до самого последнего вздоха. В том кафетерии, в ожидании, возможно, худших новостей в жизни, он вел себя как всегда дружелюбно. Просто он был таким. И это дорогого стоит, гораздо больше, чем просто давать возможность людям неделями рассказывать истории о встрече с кумиром.

* * *

По всей видимости, дело шло к третьему разводу брата, хотя он и любил Веронику. Кое-кому казалось, что она бросила Мохаммеда, узнав о болезни. Какая ерунда. По словам Вероники, ей просто надоели причуды мужа, и я согласен, отчасти так и было. Но главной причиной развода стало стремление девушки к независимости. Вероника имела свое мнение по многим вопросам, ей нравилось заниматься музыкой, ездить верхом и играть на сцене: она хотела сделать карьеру, а не быть домохозяйкой. Мохаммед с женой любили друг друга, и сохраняли связь долгое время после развода – эта часть их любви не потускнела со временем, – но брак к тому времени просто изжил себя.

Когда Вероника сказала, что хочет развестись, брат проплакал, наверное, целый час. Мысль о разрыве его пугала, и доводить дело до развода совсем не хотелось, но он знал, что должен уважать желания жены.

Переживал он и об их младшей дочери Хане, которой тогда было только восемь. Хотя брат по-прежнему мог ходить, говорить и вообще обслуживать себя, он то и дело запинался и терял равновесие: это очень пугало маленькую девочку. Она видела, как иногда взгляд у него становится мутным. И чувствовала: что-то не так, но не могла понять, что именно. Успокаивая испуганную дочку, Мохаммед улыбался, целовал ее и говорил: «Обо мне позаботится Аллах». Потом Хана начала спрашивать у окружающих: «Почему папа так разговаривает? Почему?» По-моему, правду ей так никто и не сказал. Все пытались что-то придумать, чтобы она не переживала. Говорили, например: «Да он в детстве упал со скутера. С твоим папой все будет хорошо».

Вероника беспокоилась о том, как дочь воспримет развод родителей, поэтому привела ее на консультацию с психотерапевтом: однако это оказалось слишком жестоким испытанием. На одном из приемов врач, не знавшая о том, что девочке ничего не говорили, спросила Хану: «Как ты относишься к разводу родителей?» Та просто лишилась дара речи. А дома кинулась к матери вся в слезах.

«Я всегда-всегда буду хорошо себя вести, – пообещала Хана. – Только, пожалуйста, оставайтесь вместе. Я буду хорошей девочкой». Вероника объяснила, что она любит папу, просто так случается в жизни. Хана была маленьким, восьмилетним ребенком, и наивно спросила: «Но вы ведь оба любите фруктовый лед, любите смотреть кино. Как ты можешь говорить, что вы совсем разные?» Конечно, дочка не могла этого понять.

Начать официально разводиться Мохаммед и Вероника решили летом 1985 года. Несмотря на трения в их отношениях, я удивился, что они все-таки решили довести дело до конца. За полгода до развода Мохаммед ездил навещать дочерей домой к Веронике – к тому времени они уже жили отдельно. Брат очень тяжело переживал расставание. Он знал, что ничего уже не исправить. После официального развода Мохаммед оставил ей на память часть вещей в своем кабинете. С превеликим трудом брат написал некое подобие дневника, где перечислил все, что они сделали вместе за последний год совместной жизни. Приложил к нему стопку писем, которые писал от руки каждый месяц, с 1983 по 1985 год. В них он просил Веронику дать ему еще один шанс, говорил, как сильно ее любит и раскаивается в совершенных ошибках. Писал о том, что всегда будет молиться за нее, и надеется вновь увидеться с женой на Небесах.

Почему брат не отдал те письма Веронике лично, еще до того, как развод стал неминуем? Вдруг бы это спасло их брак? Я могу только строить предположения. Наверное, Мохаммед чувствовал: Вероника никогда не вернется. В тот период жизни умение прощать было ей не свойственно. Мы же с братом тогда по-новому взглянули на отца, который заводил интрижки с другими женщинами. Мохаммед говорил, что в первый раз увидел это, когда ему было всего четыре. Родители могли развестись еще в нашем детстве, но остались вместе ради нас. Однажды брат, уже взрослый, спросил маму: если бы отец решил уйти, приняла бы она его обратно? И та просто взорвалась: «Нет, никогда, ни за что на свете!» Думаю, во многом поэтому Мохаммед и не пытался что-то сделать: знал, уже слишком поздно. Изменить ничего нельзя, и Вероника его не простит. Все же он оставил ей письма: хотел показать, как сильно ее любит. Но тогда она даже не узнала об их существовании. А когда они попали ей в руки, было уже слишком поздно.

* * *

Мохаммед и Вероника не жили вместе с 1985 года, но развод закончился только через год. В том же 1986 году брат съехался с женщиной, которая стала его четвертой и последней женой: они сыграли свадьбу 19 ноября. Лонни Уильямс дружила с Мохаммедом с детства – наши матери были приятельницами и жили по соседству в Луисвилле. С братом они познакомились, когда Лонни было восемь. Поэтому всю его жизнь она была рядом, хоть и не в буквальном смысле, а в начале восьмидесятых, когда состояние Мохаммеда стало совсем тяжелым, Лонни превратилась в сиделку.

Лет 20 назад, когда брат еще продолжал выходить на ринг, он хотел построить тренировочный лагерь рядом с Чикаго. Поэтому купил ферму Берриен Спрингз в Мичигане. Он называл ее «Та самая ферма». За участок в 33 гектара, который тогда принадлежал телохранителю Аль Капоне, брат заплатил около полумиллиона долларов. Соорудил зал прямо между домом и офисом, куда на сборы приезжал и я.

Мохаммед вместе с новой женой переехал в Мичиган. Вскоре он пригласил к себе домой Гэри Смита. Тот писал историю о парнях из окружения брата, о том, чем они занимаются сейчас, но и с самим чемпионом хотел поговорить, пусть в те годы Мохаммед уже не появлялся на светских мероприятиях.

Тогда брат продолжал принимать лекарства, но дрожание становилось все сильнее. Однако он хотел

Мохаммед открыл замок и, зайдя внутрь, расстегнул часы. Он начал бить по черной кожаной груше, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, и та дрожала под градом ударов, напоминавших славные дни брата. Он двигался быстро, танцевал, показывал «скольжение Али» и наносил джебы, хоть и давалось ему это не просто. Смит отсчитывал время каждого раунда. В третьем темп Мохаммеда увеличился настолько, что удары по груше зазвучали как гром. При этом брат даже не переоделся в тренировочный костюм, а работал в черных ботинках, черных штанах и черной рубашке. Исполнив на последних секундах раунда молниеносную комбинацию ударов, Мохаммед нашел в себе силы улыбнуться.

Все это заняло примерно час. Потом брат закрыл зал, а когда они возвращались к машине, силы ему изменили. Смит увидел, как друг едва вставляет ключи в дверцу и даже не может повернуть их дрожащими руками. А ведь этот человек на пике своей карьеры уничтожал соперников железными кулаками. Теперь он даже не мог открыть собственную машину. Видеть его нынешнее состояние всем нам было очень тяжело, хотя время от времени в нем мелькали черты прежнего Мохаммеда.

По дороге домой брат вел машину медленно, но припас еще один сюрприз для Смита. В примыкавшем к дому сарае хранились фотографии в рамочках, сделанные во время его карьеры. Они не были аккуратно развешаны по стенам, а просто лежали стопками на полу. Будто кто-то только что въехал в новый дом и еще не до конца разобрал вещи. На фотографиях были запечатлены моменты самых ярких побед брата, но, казалось, до этих снимков никому нет никакого дела. Никто не постарался сохранить их в хорошем состоянии. Мохаммед обнаружил, что все они измазаны птичьим дерьмом. Но даже это не заставило его сказать что-нибудь вроде: «Черт подери, я же знал…» Когда брат увидел помет, то молча поднял голову и посмотрел на балки. А потом он перевернул снимки к стене, один за другим. Мохаммед обожал возвращаться в прошлое, просматривая фильмы и разглядывая старые фотографии. Вместе с гостями или членами семьи, да и со мной тоже, он часто перелистывал фотоальбом, предаваясь прекрасным воспоминаниям.

А сейчас он ходил по пустому сараю, и Смит следовал за ним. Теперь они видели только обратную сторону снимков. Будто в карьере брата одну за другой погасили все лампочки. Мохаммед молчал. Ни слова вроде: «Нужно бы о них позаботиться» или «Черт, как такое могло случиться?». Все происходило, словно в замедленной съемке. Потом брат просто вышел наружу, а гость тихо отправился следом. Птицы испортили все то, что было свидетелем самых счастливых минут жизни Мохаммеда, а он не выказал ни сожаления, ни отчаяния. Брат воспринимал это так: «Ничего не поделаешь. Нужно просто смириться и идти дальше».

Новый голос

После женитьбы и переезда в Мичиган Мохаммед в какой-то степени исчез из поля зрения публики. Но все равно время от времени приходил на те или иные мероприятия. Брат оставался мечтой промоутеров, ведь благодаря его фантастическому умению развлечь зрителей можно было продать любое шоу. Хотя в восьмидесятые Мохаммед уже не бился на ринге, одно его имя приносило огромные деньги, поэтому организаторы стремились всеми силами заполучить брата. Проблема была в том, что Мохаммеда мало интересовали их предложения. На самом деле, казалось сумасшествием, что звезда его уровня никак не использует возможность монетизировать свою славу. К тому времениIMGс ним больше не работала.

Расскажу такой случай. В 1988 году в Торонто был организован прием для помощи канадскому чемпиону-тяжеловесу Джорджу Чувало, который дважды имел честь выходить на ринг против Мохаммеда. После боев с братом Джордж провел еще 93 профессиональных поединка и ни разу за всю свою карьеру не был нокаутирован – даже в сражениях с такими грозными соперниками, как Джо Фрейзер и Джордж Форман. Когда организаторы связались с братом и спросили, не посетит ли он прием в знак уважения к своему давнему сопернику, Мохаммед с готовностью согласился. На вопрос о финансовых требованиях брат ответил: «Просто снимите мне номер в гостинице и купите билет на самолет. Больше никаких денег не надо». Промоутеры были поражены. Они купили Мохаммеду билет первого класса и зарезервировали номер в пятизвездочном отеле, но брата наверняка устроили бы условия попроще. Вот так он себя вел. Не думайте, что все дело только в хорошем отношении к Чувало, – то же самое повторялось раз за разом.

Как бы то ни было, Мохаммед очень хотел помочь своему канадскому другу. На мероприятие собралось 1300 человек – аншлаг. Бизнесмены, врачи, юристы, финансисты и спортивные фанаты набились в зал, с нетерпением ожидая появления своего кумира. Поначалу билеты продавались с трудом – купили только жалких 300 с небольшим мест. Однако стоило объявить, что на прием придет Али, как радио– и телешоу поспешили взять у брата интервью. А все билеты раскупили на следующий день.

С просьбой прийти на это мероприятие к брату обратился Спайдер Джонс – бывший боксер, у которого теперь было свое шоу на радио. Он вместе с парнем из Польши Эдди встретил Мохаммеда в аэропорту Торонто. Брат, прихвативший с собой Ховарда Бингхэма, надел костюм и выглядел просто шикарно. В аэропорту он столкнулся с актрисой Ширли Темпл. Девушка бросилась к нему и заключила в объятия. Она обожала Мохаммеда. Потом брат поболтал и сфотографировался со всеми работниками багажной службы. Мохаммеду было непросто после смены часовых поясов, но он начал шутить, устроил настоящее шоу для всех, кто был в зале аэропорта, – люди не могли поверить, что рядом с ними такая звезда. В машине брат был гораздо более вялым. Болезнь прогрессировала, и здоровье Мохаммеда слабело – это уже был не тот боксер, с которым 22 года назад бился Спайдер Джонс.

По пути Джонс сказал: «Мохаммед, я знаю одну полячку, которая тебя обожает. Ее муж умер несколько месяцев назад. Он был твоим большим фанатом. Ты не против, если мы заедем к ней ненадолго, просто поздороваемся?» На самом деле, эта старушка была матерью Эдди. Мохаммед умел не только валять дурака. Он никогда не отказывал, если его просили уделить внимание людям. Все знали, что мой брат – очень

Торонто на пару дней стал новым домом Мохаммеда. Брат был гостем Чувало и Джонса, и оба, вместе со своими маленькими командами, занимали его. Так что эти два дня получились очень насыщенными. Когда Мохаммед вышел на главную улицу, его окружила толпа – болельщики слетелись, будто пчелы на мед. Дошло до того, что выросла огромная пробка – я не раз видел такое. Мохаммед сильно отличался своим поведением от большинства боксеров и вообще звезд: он начинал двигаться, как на ринге, и жестами призывал незнакомых людей вылезать из машин. Инициатором этих шуточных спаррингов был сам брат – разумеется, простые люди никогда не бросили бы перчатку чемпиону. А так, какой-нибудь парень вне себя от счастья выходил из машины. Мохаммед тут же начинал кружить вокруг него. Они обменивались ударами, не касаясь друг друга. Проезжавшие мимо тормозили – водители пытались понять, что случилось. Вдруг откуда-то появились копы. Брат и с ними устроил шуточный спарринг. Все смеялись.

Стоило людям понять, что перед ними Мохаммед Али, они начинали кричать из окон машин. То и дело доносились вопли: «Али, я люблю тебя! Я люблю тебя, Мохаммед!» Брат устроил в городе настоящий переполох. Такое оживление сравнимо с тем, что происходило, когда Мохаммед впервые приехал в Торонто на бой. Он испытывал особые чувства к этому городу и не скрывал их. «Тогда в моей родной стране ко мне относились как к преступнику, а здесь – наоборот, с большой симпатией», – объяснил брат. В Канаде ему сразу понравилось, потому что местные его любили, а он после лишения лицензии испытывал глубочайшее недовольство действиями правительства США.

Куда бы Мохаммед ни направлялся – в парикмахерскую или в ресторан – и за ним и его секундантами, как зачарованная, шла целая толпа. Жители Торонто были в восторге! А еще брат всегда доставал из кармана пачку банкнот и раздавал прохожим. Я должен отдельно сказать, что для Мохаммеда в любом городе крайне важно было заглянуть в районы, где жили темнокожие. Он всегда стремился пообщаться с людьми из гетто. Брат с детства сталкивался с расизмом, но вырос вовсе не на улице. Поэтому проститутки и сутенеры вызывали у него невероятное любопытство.

Улицы Торонто были для Мохаммеда игровыми площадками: он то и дело предлагал прохожим побоксировать. В шутку, конечно. Когда какой-нибудь парень вставал в стойку, брат прятался за спину Джонса и вопил: «Спайдер, спаси меня! Не дай ему меня побить!» Мохаммед часто так смешил зевак. Или, например, как-то раз он краем глаза заметил среди собравшихся белого парня, которому было лет 20, и рявкнул:

– Я тебя помню!

Юноша в растерянности ответил:

– Но, чемпион, мы никогда раньше не встречались!

– Я тебя помню, ты назвал меня ниггером! – ответил Мохаммед, и толпа взорвалась смехом. Брат часто использовал такой прием. А потом добавлял, что надерет парню задницу. Тот сразу понимал, что к чему, и медленно снимал куртку, принимая вызов. Видя это, Мохаммед, будто испуганный малыш, прятался за спину Джонса: «Спаси меня от него!» – вопил он, и зрители заходились в истерике, так смешно всем было. Брат дурачился, как ребенок. Джонс говорил, что в Детройте и Филадельфии, куда они ездили вместе, происходило то же самое.

К тому времени у Мохаммеда успели поработать несколько менеджеров или агентов. В их числе Ричард Хиршфельд – наглый юрист, который был в бегах после обвинений в неуплате налогов и незаконной деятельности. Как потом выяснилось, он имитировал голос брата в телефонных разговорах, чтобы проворачивать свои нелегальные делишки. Конечно, были и те, кто заботился не только о собственной выгоде, но и о состоянии финансов брата, однако щедрость Мохаммеда приводила его счета в плачевное состояние.

Телефон разрывался от звонков, брата постоянно просили об одолжении, предлагали прийти на мероприятие или вложиться в какой-нибудь бизнес. На самом деле, к тому времени накоплений у Мохаммеда почти не осталось. После свадьбы с Лонни он жил комфортно, но лучше распоряжаться деньгами не начал, и финансовые дела затрещали по швам. В конце концов, этим занялась Лонни и изо всех сил пыталась сделать так, чтобы Мохаммеда перестали столь легко использовать. Она постаралась оградить брата от настойчивых требований «Черных мусульман», но бороться с ними – все равно что с гидрой: отрубаешь одну голову, а на ее месте вырастают две другие и опять просят денег. Вернувшись из Канады, Мохаммед вскоре отправился в Пакистан. А через год, в 1989-м, его пригласили туда снова – в качестве специального гостя на Четвертые Южноазиатские игры в Исламабаде. Здесь бокс не был главным видом спорта, но имя брата давно вышло за его рамки и было известно каждому.

* * *

В восьмидесятые Мохаммед вообще частенько посещал различные мероприятия, связанные с боксом, и иногда я его сопровождал. Брат скучал по профессиональному спорту и по-прежнему хотел быть на публике. Отсутствие толпы фанатов вокруг его просто убивало. И Мохаммед точно знал: его появление среди зрителей вызовет ажиотаж.

Как-то раз он приехал посмотреть поединок вместе с Эдди Мустафой Мухаммадом. Тогда в Лас-Вегасе открывали отельMirageи для рекламы устроили громкий бой, пригласив нескольких звезд. Мохаммед зашел в лобби, и болельщики тут же его узнали. Они поняли, такой шанс выпадает раз в жизни, и подошли за автографом к самому узнаваемому спортсмену в мире. Брат не отказал и начал расписываться. Проходившие мимо, конечно, спрашивали, что происходит. И вставали в очередь. Мохаммед давал автографы уже час, но количество желающих не уменьшалось. Стало понятно, что это затянется надолго, еще часа на два. Поэтому Эдди попросил служителя принести стол и стул. Их поставили прямо в лобби. Неслыханное дело. Брат присел и продолжал расписываться. Будь на его месте другая знаменитость, фанатов бы давно разогнали охранники. Но Мохаммед был готов дать автограф каждому – а ведь там было человек четыреста. Он сказал Эдди: «Если бы не эти люди, которые готовы выложить деньги за билет на бой, мы бы никогда не прославились».

А потом добавил: «Чемпион мира принадлежит миру. Завоевав титул,

Ирак

Отец умер 8 февраля 1990 года. Я часто вспоминаю папу, и мне не хватает его до сих пор. Мы очень тяжело переживали смерть отца. В те дни в семье готовились к пятидесятой годовщине их свадьбы с мамой. Мне тогда было сорок шесть, а Мохаммеду – сорок восемь.

Люди не идеальны, и папа не был исключением, но я всегда его уважал. Отец поддерживал меня во всем и в любой момент был готов прийти на помощь. Похороны проходили 12 февраля, и на церемонии я нес гроб. Мало что в жизни далось мне с таким трудом. Я сомневался, смогу ли все это выдержать, и просил Аллаха дать мне сил. Сердце просто разрывалось. Но жизнь продолжалась, мы с братом это понимали, хотя долгое время и скорбели по папе. Через полгода Мохаммед, наконец, нашел то, что отвлекло его от мыслей о кончине самого важного человека в жизни. Нашел миссию, в которую поверил, пусть она и могла поставить его жизнь под угрозу.

Не представляю, знал ли брат о том, кто такой Саддам Хусейн, до 2 августа 1990 года. Именно в тот день о нем впервые услышало большинство американцев: тогда, несмотря на особые распоряжения Джорджа Буша-старшего, иракский диктатор вторгся в Кувейт, чтобы, по его словам, оказать сопротивление «кувейтским революционерам». Солдаты Хусейна взяли в заложники 15 американцев, трудившихся на местном заводеGeneral Motors, – обычных инженеров и рабочих. Саддам пообещал их убить, если Буш вмешается в конфликт. Несколько дней Америка жила в состоянии крайней неопределенности.

К тому времени Мохаммед уже шесть лет страдал болезнью Паркинсона и жил, не притягивая к себе, как раньше, всеобщего внимания. Однако кое-какие связи в высших кругах у брата сохранились. Одним из его знакомых был Рэмси Кларк, бывший американский министр юстиции и генеральный прокурор, ставший в те годы пацифистом. Он прекрасно понимал, как велик риск серьезного конфликта на Ближнем Востоке и хотел избежать кровопролитной войны всеми силами. Не видя другого выхода, Кларк предложил брату поучаствовать в закулисной дипломатии, чтобы предотвратить эскалацию конфликта. Мохаммед тоже выступал за мир, и, как праведный мусульманин, беспокоился обо всех мусульманах на планете и не хотел, чтобы США и мусульманские страны вступили в вооруженный конфликт. Брат с готовностью согласился оказать любую помощь, используя свои популярность и статус. Вскоре ему уже купили билет на самолет в Багдад.

Близкие, конечно, не хотели, чтобы Мохаммед туда ехал. Но он сказал: «Нельзя жить в страхе. Нужно верить Аллаху. Если бы я всего боялся, то никогда бы ничего не добился. Если кто-нибудь захочет меня убить, то не спасет никакой телохранитель. Так что, пока я жив, мне остается лишь верить и надеяться. Бог дал мне так много славы и любви, что я обязан помогать другим. Люди прислушиваются ко мне, и я согрешу перед Аллахом, если не попытаюсь их спасти».

Мохаммед вместе с командой – в том числе, с Гербертом Мухаммадом и Брайаном Бекером, – прилетели в Ирак 23 ноября. К тому времени с начала кризиса прошло уже больше 100 дней. Джордж Буш отнесся с неодобрением к поведению брата. В Белом доме действия Хусейна считали пропагандой и полагали, что приезд Мохаммеда лишь сыграет на руку диктатору. Некоторые журналисты окрестили поступок брата «безрассудной дипломатией», заявляя, что в такой сложный конфликт не должен вмешиваться спортсмен, каким бы известным он ни был. По мнению подавляющего большинства, все это только ухудшит ситуацию.

В Ираке брата повсюду сопровождал человек по имени Вернон Норед. Этот афроамериканский официальный представитель правительства много лет служил в стране и прекрасно понимал природу конфликта. Он хотел, чтобы Мохаммед без всяких опасений пообщался с простыми людьми, например, сходил в школы и поговорил с ребятами. Брат прислушался к совету, а иракцы отнеслись к чемпиону с огромным уважением. Куда бы он ни шел, вокруг собиралась толпа. Как рассказывал мне потом Мохаммед, местные были в восторге от присутствия звезды спорта в их стране и вели себя исключительно дружелюбно. Брат гулял по городу, встречался с людьми и молился в мечети.

Ему хотелось создать собственное впечатление об этой стране, чтобы объяснить своим соотечественникам, как все происходит на самом деле. По мнению брата, на Западе почти ничего не знали об Ираке, разве только, что у страны сложная история. Мохаммед стремился это изменить и с радостью общался с местными жителями, которые тянулись к нему, как люди в любой другой стране мира.

Но и без проблем в той поездке не обошлось. Саддам не назвал Мохаммеду конкретную дату встречи: брат уже приехал в Ирак, а аудиенция постоянно откладывалась. И хотя он получал удовольствие от общения с местными, было из-за чего переживать. Мохаммед взял с собой недостаточно лекарств от Паркинсона, который к тому времени уже сильно прогрессировал. Из-за жары силы у брата заканчивались очень быстро, и порой он едва говорил. Но выбора не было – приходилось ждать ответа Саддама, хотя ситуация становилась все сложнее. Через неделю после приезда он едва мог встать с кровати. К счастью, в первый же день поездки в ресторане местного отеля брат встретил группу ирландских врачей и медсестер, которые раздобыли ему лекарства. А взамен попросили только о совместной фотографии.

Вскоре после этого команде Мохаммеда, наконец, сообщили, что Саддам готов с ним встретиться. Во дворец брат приехал в сопровождении Герберта и еще двух спутников. Во время беседы Мохаммед подчеркивал, что хочет избежать войны. По словам брата, время, проведенное в Ираке до встречи с лидером, открыло ему глаза, и Мохаммед пообещал рассказать много хорошего о стране по возвращении в Штаты. Он попросил Саддама оказать услугу. Мохаммед хотел забрать с собой в США американских заложников, чтобы показать: диктатор – человек чести. И сразу открыто заявил о своих намерениях: «Смотрите, я вернусь в Штаты и скажу, что иракцы – хорошие люди, – предложил Мохаммед. – Я скажу, что Америка не должна отправлять самолеты,

Саддам понимал, что брата воспринимают как мирового лидера мусульман, и хотел сохранить с ним хорошие отношения ради собственных интересов. Но в то же время заложники были для него козырной картой в политических играх. Брат считал, что Хусейн его уважает, иначе не пригласил бы на встречу. Мохаммеду тогда с трудом удавалось четко излагать свои мысли, но он старался как мог передать свое послание через переводчика. Потом довольно долго говорил Саддам, а гость слушал.

Наконец, переводчик объяснил, что Саддам не считает тех американцев заложниками: они остаются в стране по практическим соображениям. Диктатор хотел показать, что он хороший хозяин: «Мы, иракцы, обеспечили нашим американским гостям возможность смотреть фильмы на видеомагнитофоне, – заявил он. – Неужели с заложниками так обращаются?» Но эти мирные люди, разумеется, хотели лишь одного – уехать домой к своим близким. Их не отпускали, держали против воли – и неважно, насколько «хорошо» к ним относились. Брат не сомневался, что Саддам это понимает, но переговоры все равно шли невероятно медленно.

Сама встреча получилось короткой – час, не больше. Саддам отказался выступить с каким-либо официальным заявлением относительно заложников, но сказал: «Брат мой, я что-нибудь сделаю». Тогда Мохаммед еще не знал, насколько полезным оказался их разговор.

На следующий день поползли слухи, что Хусейн согласился отпустить заложников. Когда их привели в номер отеля к брату, он сидел на диване: Паркинсон его совсем измучил, но Мохаммед счастлив был видеть освобожденных. Один из американцев, Эдди Хендерсон, ветеран Вьетнамской войны, сказал, что прекрасно помнит, как злился на брата за его отказ идти в армию. Хендерсон считал, что никого не должны освобождать от службы. Но теперь, по его словам, он смотрит на те события иначе. И считает, что решение Мохаммеда было верным. Другие заложники поблагодарили брата, но тот лишь ответил: «Вам не за что меня благодарить. Я приехал сюда как мусульманин и как человек, выступающий за мир на планете. Людям помогает Бог, и помочь вам я сумел с Божьей помощью».

В Белом доме вряд ли могли позволить себе шумно выражать свою радость, но благодаря журналистам все увидели, какое важное дело сделал брат. Кто-то начал его хвалить, а другие продолжали критиковать, заявляя, что это все было только для пиара. Якобы Мохаммед просто хочет создать себе позитивный имидж. Наверное, скоро у него выйдет книга, говорили они, или чемпион просто не может жить без камер, потому что внимание и слава стали его наркотиком. Я одно могу сказать: если речь заходила о серьезных вещах, а особенно о помощи братьям-мусульманам, Мохаммед не думал о пиаре. Разве стал бы он рисковать своей жизнью, полетев тогда в Ирак, ради какой-то книги? Он сделал это для заложников – и для иракцев.

Новости о начале войны, 16 января 1991 года, Мохаммеда просто опустошили. Он сдержал слово, данное Саддаму, и рассказывал журналистам об Ираке – об улыбающихся школьниках и мирных собраниях в мечетях. Но это не помогло. В чем бы ни крылась истинная причина – в борьбе за нефтяные ресурсы, в политических интересах или безопасности Кувейта, – Штаты, казалось, намерены в любом случае бомбардировать эту страну, превращая города в руины. Член делегации сказал Мохаммеду, что на самом деле захват заложников принес определенные дивиденды американскому правительству. Ведь теперь они смогли заручиться общественной поддержкой перед будущим вторжением. Америка сделала свой выбор.

О том, что брат поехал в Ирак, я узнал, как и все остальные, – из газет. Новость меня шокировала, но, если честно, чего-то подобного от Мохаммеда можно было ожидать. Ни одна другая знаменитость не решилась бы на такое. Я потом говорил брату, что очень горжусь его поступком. После этого Мохаммед попробует снова – поедет в Иран в первый и последний раз, чтобы принять участие в переговорах об обмене военнопленных после войны Ирана и Ирака 1993 года. А до этого, в 1985-м, Мохаммед вместе с другом, агентом ЦРУ Ларри Колбом, был в Бейруте, контролировал освобождение заложников. Люди наверняка считали, что у брата больше друзей и знакомых в высших кругах, чем у любой другой звезды.

Да, предотвратить войну Мохаммед не мог, но, по крайней мере, напомнил американцам – точнее, части американцев, – что многие иракцы не заслуживают судьбы Саддама Хусейна.

Мохаммед вновь становится отцом

Меньше чем через десять месяцев после того, как брат вернулся из Ирака, его пригласили на прием в особняк Грейси – официальную резиденцию мэра города Нью-Йорка. Кроме самого мэра, в числе гостей также был Чак Уэпнер, который провел тяжелейший 15-раундовый бой с Мохаммедом. Поначалу показалось, что из-за этого могут возникнуть проблемы. Уэпнер, безусловно, был сложным соперником, но главное – не стеснялся прибегать к грязным приемчикам. Разве я могу об этом забыть? Ему присудили победу нокдауном над моим братом, но на самом деле Чак просто наступил Мохаммеду на ногу. Да еще несколько раз ударил брата по затылку, что просто вывело Мохаммеда из себя. Тогда брат просто рвал и метал. Мы не знали, чего нам ждать от этой встречи.

Едва увидев Мохаммеда, Уэпнер направился к выходу. Он и не предполагал, что брат давно наблюдает за ним с другого конца зала. Вдруг Мохаммед бросился к Чаку и очень деликатно и забавно наступил ему на ногу. Все заулыбались. Брат простил старого соперника. Вот как достойно Мохаммед себя вел, и какое замечательное чувство юмора у него было. Уэпнер даже разволновался.

Не очень многие знали разницу между тем, каким был Мохаммед Али на публике и дома. Поверьте: брат включался, если рядом появлялись журналисты и соперники. Но, конечно, у него тоже бывало плохое настроение. Когда не хотелось ни с кем разговаривать. Но и тогда Мохаммед не вел себя грубо. Обычно он был очень дружелюбным. Брат хотел, чтобы его любили, чтобы им восхищались. Не мог жить без внимания. Его постоянно окружала эта аура. За исключением, конечно, тех редких моментов, когда он очень сильно на что-нибудь злился.

Тот прием устроили, чтобы положить начало традиции отмечать День Мохаммеда Али. Организовали вечеринку в саду. Погода была отличная, еда превосходная, и все весело проводили время за разговорами. Среди шикарно одетых гостей было много жителей Нью-Йорка, журналистов, несколько известных боксеров и политиков. Всем хотелось пожать руку моему Мохаммеду. С братом на прием пришла его жена Лонни с пятимесячным малышом, которого они только что усыновили. Когда Лонни с Мохаммедом начали жить вместе, ее сестра ухаживала за ребенком подруги Асаадом.

Уже тогда Мохаммед не мог внятно говорить. На приеме он не выступал. Становилось все очевиднее, как сильно он сдал физически, и особенно какие проблемы испытывает с речью. В конце жизни, после Олимпиады 1996 года он почти перестал появляться на публике и жил очень уединенно. Но в тот день именно брат был самым известным человеком среди гостей. В шестидесятые – семидесятые Мохаммед по праву считался номером один спортивного мира и самым узнаваемым человеком на планете. Мне кажется, только в девяностых – двухтысячных появились люди, которые не знали, кто он такой. Для сегодняшних подростков Али – это какой-то спортсмен из прошлого. Может, они видели его фотографии на ринге. Может, смотрели по телевизору, как он зажигает олимпийский огонь. Но эти ребята даже не представляют, какую волну негатива вызывал брат в шестидесятые, когда люди искренне его презирали. Тогда все парни призывного возраста ненавидели моего брата. Считали его зазнавшимся выскочкой, потому что они шли на войну, а он – нет. Мне кажется, чем больше времени проходит, чем дальше уходят в прошлое славные дни брата, тем сложнее вспомнить, какую бурю эмоций – и положительных, и отрицательных – он вызывал. Поэтому здорово, что придуман День Мохаммеда Али: он должен сохранить память о нем, как о человеке, сделавшем много хорошего. И для меня было честью в июне 2019 года, вместе с Лонни и другими родственниками, присутствовать на церемонии открытия официального логотипа аэропорта Луисвилла, который переименовали в Международный аэропорт Луисвилла имени Мохаммеда Али в знак признания того, что брат прославил наш город еще до того, как навсегда изменил лицо Америки.

* * *

Хотя Мохаммед старался каждому уделить внимание, я знаю, в старости он жалел, что не проводил больше времени со своими детьми. Когда брат развелся с первой женой, и Белинда вернулась в Чикаго, их дети – Мариюм, Мохаммед Али-младший и близняшки, Джамила и Рашеда, – были еще совсем маленькими. Такими же малышками были и Хана с Лейлой, когда развелись Мохаммед и Вероника. А Мия и Калия вообще почти не проводили времени с папой, пока росли.

В детстве дети, конечно, не понимали, что им придется делить отца со всем миром. Некоторые только в подростковом возрасте осознали, насколько их папа – важная фигура. Тогда он уже не мелькал в новостях и на светских мероприятиях, хотя миллионы людей на планете помнили его бои и отказ идти на войну.

В дни славы брата журналисты старались любым путем проникнуть в частную жизнь Али, но в целом ему удалось защитить детей от их внимания. Как-то раз на вопрос о том, что думает Мохаммед об интересе прессы к его детям, он ответил: «Меня это беспокоит… если ни для кого не секрет, кто ты, становится тяжело… но если молчать и не афишировать, то люди просто не будут знать. Дочь Джо Луиса, например, работала в Чикаго, и никто не представлял, кто ее отец, пока она не сказала. Так что, если не рассказывать об этом на каждом углу, особых проблем быть не должно».

Мохаммед всегда отдавал себе отчет в том, какое давление оказывается на его детей. И очень переживал. Мы часто об этом говорили. Брат не всегда был рядом с детьми, но делал все, чтобы они росли в среде, которую можно назвать «нормальной». В какой-то степени этому способствовали разводы Мохаммеда: дети жили с матерями и естественным образом выпадали из поля зрения телекамер.

Например, детей его и Белинды воспитывали ее родители. Так что малыши выросли не в Голливуде и не привыкли с детства к ослепительной роскоши, в отличие от тех же детей Джексона. Они ходили в обычную школу, занимались спортом, который им нравился, должны были копить, если хотели что-то купить себе, как все остальные дети. Из-за одной только фамилии им ничего не доставалось на блюдечке с голубой каемочкой. Надо сказать, что так просто сложились обстоятельства, но Мохаммед был этому очень рад. «Эта жизнь – просто проверка, – говорил он им. – В тот мир богатство с собой не заберешь. Когда приходит смерть, только душа имеет значение».

Конечно, брат иногда помогал детям, используя свое влияние. Как-то раз обе близняшки отправили резюме на одну и ту же должность – и компания вместо одного кандидата наняла обеих. И зарплату поделила пополам. Мохаммед, живший тогда в Мичигане, приехал к Джамиле в гости, случайно об этом узнал, и был просто шокирован.

«Это же рабский труд! – вскричал он. – Ты можешь найти себе что-то более подходящее. Бросай работу и поехали путешествовать! Я познакомлю тебя с сотней полезных людей». Так близняшки иногда ездили вместе с отцом не только по Америке, но и за границу, и лучше его узнали.

А как-то раз Мохаммед решил показать Джамиле и Рашеде, что по-прежнему может собрать огромную толпу: хотел, чтобы дочки почувствовали вкус славы, которой их отец наслаждался на пике карьеры. Они ехали в Нью-Йорк вместе с Лонни: там, на 5-й авеню, в уютном книжном магазине, проходила выставка работ знаменитого спортивного фотографа Нила Лейфера. В 1965 году, когда Нил еще только начинал, ему выпала удача сделать лучшую спортивную фотографию в истории – тот легендарный кадр, на котором Мохаммед стоит над поверженным Сонни Листоном в матче-реванше. На выставке мой брат был почетным гостем, а потом все отправились на обед. Лимузин повез их в отель, в мидтаун Манхэттена.

Однако, как только они доехали до угла 7-й авеню и Таймс-сквер, Мохаммед попросил водителя остановиться. Он вышел из машины и остановился посреди улицы. Я тысячу раз видел, как брат это проделывает. Обычно прохожие узнавали его очень быстро, останавливались, жали ему руку, и тут же собиралась толпа. Так случалось в маленьких городках, но на Таймс-сквер стало твориться просто что-то невероятное. Через секунду к брату со всех сторон бежали люди с криками «Чемпион, чемпион, чемпион!» в надежде получить автограф или услышать пару слов. Мохаммеда моментально окружили поклонники. Тогда еще не было мобильников, и сфотографироваться могли

Скоро люди заполонили 7-ю авеню, и движение встало. Таксисты сигналили, а Мохаммед наслаждался моментом, позируя для болельщиков, в то время как дочери, открыв рот, наблюдали за происходящим. Сумасшествие прервалось только на секунду, когда подошел коп, но и он не собирался останавливать неожиданное собрание. «Чемпион, можно попросить у Вас одолжение? – вежливо поинтересовался полицейский. – Вы не могли бы немного отойти с дороги? А то на Таймс-сквер пробка». Под аплодисменты фанатов Мохаммед отошел на тротуар, и толпа последовала за ним. По крайней мере, минут десять он болтал с поклонниками, а Лонни и дочери просто смотрели, понимая, что Мохаммед не может без этого жить. Он заряжается энергией. Наконец все вернулись в лимузин и отправились в отель. По дороге кто-то спросил у него: «Зачем ты это сделал? Зачем выходил из машины?» Мой брат, улыбаясь, ответил: «Просто решил показать дочерям, что из-за меня в Нью-Йорке по-прежнему может образоваться пробка».

* * *

Когда дочери начали строить собственную карьеру, Мохаммед старался использовать любую возможность поехать куда-нибудь вместе с ними. В 1992 году близняшки окончили университет, но перед тем, как найти работу, вместе с отцом полетели в Англию. В этот раз Мохаммед собирался рекламировать свою книгу и ресторан. Сначала они на пару дней остановились под Манчестером, наслаждаясь тишиной и покоем – тут-то их и ждал сюрприз.

Я уже говорил, что брат обожал ужастики, особенно фильмы про Дракулу. Когда мы вместе смотрели кино, он вскидывал руки вверх в поддельном страхе и шикал на нас, если кто-нибудь начинал говорить. Больше всех ему нравился Дракула в исполнении Кристофера Ли. Так вот, оказалось, что мистер Ли сейчас в гостях у своего закадычного друга, владельца ресторана, в котором мы обедали.

Брат увидел Ли, и его глаза загорелись. Он невероятно оживился – просил изобразить позу Дракулы, а потом умолял сыграть пару сцен. Обстановка была как раз подходящей: дом, безлюдное место, деревья вокруг. Казалось, они сами герои фильма ужасов студииHammer. Джамиле и Рашеде так понравилось, что они и в Лондон-то уезжать не хотели. А вернувшись домой, шутили: вот бы поселиться в таком месте.

Мохаммед не только выполнял контрактные обязательства, но и веселился вовсю. Как-то они сидели в небольшом номере отеля в центре Манчестера, на улице Динсгейт. Брату и в голову не могло прийти, что здесь он встретится с человеком, с которым познакомился тринадцать лет назад, – с Чарли Хейлом. Этот парень, тогда еще совсем мальчишка, бросился защищать Мохаммеда от нахального типа, чуть не устроившего потасовку в лондонском отеле. Обычно с братом везде ездил его лучший друг, Ховард Бингхем. Он, с камерой на шее, всегда был рядом. Молчаливый и не привлекающий лишнего внимания. Лонни и близняшки болтали с Чарли, как вдруг Лонни спросила:

– А чем ты занимаешься?

Хейл ответил, что он комик, работает на телевидении, делает пародии.

– И кого ты пародируешь? – полюбопытствовала Лонни.

– Мохаммеда, – Чарли почтительно снял шляпу, что заставило Лонни и дочерей засмеяться.

– А еще кого? – не унималась Лонни.

– Майка Тайсона, – сообщил Хейл, ярый фанат бокса. И изобразил чемпиона-тяжеловеса. Сделал это так классно, что Лонни позвала Мохаммеда, болтавшего с каким-то знакомым. У Лонни, брата и Ховарда был секретный сигнал, который они делали языком. Издавали такой странный звук, чтобы привлечь внимание друг друга при посторонних.

Когда Мохаммед неторопливо подошел, Лонни восхищенно сказала мужу: «Глянь, как этот парень изображает Майка Тайсона». Чарли сыграл свою маленькую роль, и Мохаммед разразился смехом. Он хохотал до слез и просил Хейла показать еще раз и еще. Чарли, наверное, раз 20 повторил свою пародию. Мохаммед был просто в восторге. Джамила смотрела на отца с удивлением: она уже и забыла, когда в последний раз он веселился от души. А потом с грустной улыбкой сказала комику: «Приезжайте к нам в гости, я уже много лет не видела, чтобы папа так смеялся». А Мохаммед продолжал заливаться смехом. Тогда Рашеда повернулась к Чарли и сказала: «Папа говорит, у него до сих пор чешутся руки. Так ему хочется снова надеть боксерские перчатки». Чуть ли не больше всего на свете брат боялся того, что о нем забудут. Это ужасно его пугало. Королем ринга в то время был Тайсон, и Мохаммед говорил о нем с восхищением. «Он великолепный боксер, очень грозный соперник», – повторял брат. Как-то раз Чарли сказал: «Ты бы уложил его в два счета». Не знаю, действительно ли он в это верил или просто хотел сказать приятное. В ответ брат только недоверчиво рассмеялся.

Майка посадили в тюрьму за изнасилование, но Мохаммеду и Лонни было его жаль. Брат с Тайсоном очень уважали друг друга. Мохаммед говорил, что Майк – великий боксер, которому не место в тюрьме. «Как же так все получилось с той женщиной, – сетовал Мохаммед, качая головой. – Плохо, очень плохо, что все так вышло». Брат почему-то считал Майка невиновным.

Разговор с комиком быстро переключился на виды спорта, которые в Америке не очень популярны. Мохаммед даже о футболе почти ничего не знал. Ему и до истинно-то американских видов спорта, кроме бокса, дела никогда не было. Так что брат поинтересовался у Чарли:

– Тут в Англии, кажется, в соккер играют?

Чарли ответил:

– Да, конечно. Вы называете его соккером, а мы – футболом.

Мохаммед попросил рассказать поподробнее. Забавно, но он думал, что британский «футбол» – это регби. Он спросил:

– Разве это не та безумная игра, когда все несутся на одного и ломают друг другу носы?

Чарли ответил:

– Нет, это регби.

Он сказал, что раньше был профессиональным футболистом, играл за «Манчестер Сити». А в Манчестере есть еще один футбольный клуб – «Манчестер Юнайтед».

Брат не знал никого из известных футболистов. Но мы с ним встречались с самым великим игроком в истории, с Пеле. Произошло это в Нью-Йорке наYankee Stadiumчерез день после третьего боя Мохаммеда с Кеном Нортоном. Некоторые считали, что тот поединок брат проиграл, и судьи незаслуженно отдали ему победу. Шумихи было много. «Да, я знаком с Пеле, мы виделись несколько раз, – сказал брат Чарли. – Он лучший футболист мира. Ему нет равных. Пеле – отличный парень». Для меня та встреча со звездой была незабываемой. Пеле вел себя очень дружелюбно. Когда брат представил меня, он улыбнулся: «Рахман, приятно познакомиться. Я очень люблю твоего брата». А потом повернулся к Мохаммеду и продолжил: «Ты Величайший». Брат,

Мохаммед и Пеле уважали друг друга, хотя встречались довольно редко и лучшими друзьями, конечно, не стали. Они оба были фантастическими спортсменами, легендами, с целыми легионами поклонников. В голосовании за «Самого великого спортсмена XX века» победил мой брат, а Пеле стал вторым. Как я уже говорил, соккером Мохаммед никогда не интересовался. Но все равно знал, что бразильцы – короли футбола, а Пеле – футбольный бог.

Может показаться странным, но любимым английским клубом брата был «Эвертон». Мало кто об этом знает. Как так получилось, что Мохаммед начал болеть за эту футбольную команду? В 1963 году мы приехали в Англию на первый бой с Генри Купером, и наWembley Stadiumразговорились с какими-то болельщиками. Они рассказали о своей любимой команде. Помню, как меня поразил сам стадион. Мы и раньше слышали об этом легендарном месте, но, оказавшись там, я увидел его настоящий масштаб. Чарли стало любопытно, и он спросил у Мохаммеда:

– Почему же ты болеешь за «Эвертон»?

Ухмыльнувшись, Мохаммед ответил:

– Я просто больше никого не знаю.

А потом спросил:

– «Эвертон» же в синем играет?

Чарли сказал:

– Ага. А еще прозвище у них – «Ириски»[13].

На пике своей карьеры Мохаммед перезнакомился со всеми звездами спорта. Как-то раз он даже должен был встретиться с Джорджем Бестом, который считался чуть ли не самым талантливым футболистом в Британии, а может, и в мире. Они собирались вместе пообедать, но Джордж не пришел. Брат очень удивился, потому что никогда еще знаменитости не отвечали ему отказом. Однажды мы засомневались, что Элвис приедет в Дир-Лейк, как собирался, но он все же появился, уже почти под утро, пьяный в стельку и под кайфом. Даже Король рок-н-ролла не посмел не сдержать обещания, данного брату.

Когда Мохаммед понял, что Бест не придет, он решил написать открытое письмо в газетуManchester Evening News. «Дорогой Джордж, – так оно начиналось, – я знаю, что Вы значите для Манчестера столько же, сколько я – для всего мира». Брат пошел в атаку, потому что хотел показать, кто здесь главный. Читал ли Джордж ту газету, мы тогда не знали.

Но через восемь лет, когда Чарли разговаривал с Бестом, он вспомнил о том эпизоде. Джорджа невероятно позабавило письмо брата. Звездный футболист полюбил Мохаммеда за его чувство юмора.

«Да, я действительно обещал встретиться с ним, но не смог прийти, – признался Джордж. – Очень об этом жалею. Мы бы пообедали вдвоем. Обидно, что так и не вышло». Чарли показал Бесту свои фотографии с Мохаммедом, еще больше разбередив его рану. Джордж забросал парня вопросами. С завистью разглядывая снимки, он сказал: «Не каждому везет сфотографироваться с величайшим спортсменом на планете. Я обожаю все, что он делает. То, как бьется на ринге. Как говорит, как ведет себя. Как отстаивает свои принципы». Джордж разволновался, беседуя о Мохаммеде. Когда обсуждали футболистов, он вел себя поспокойнее. А стоило заговорить о брате, как начинал жадно ловить каждое слово.

Бест считал, что Мохаммед изменил мировой спорт, – так оно и было на самом деле. Футболист вспомнил, как брат в совсем юном возрасте бился с Сонни Листоном за титул. По словам Джорджа, когда на ринг выходил Мохаммед, его семья в полном составе усаживалась у телеэкрана. Они не пропускали ни одного боя. Все родные Беста обожали Али.

Джордж никогда не проводил параллелей между собой и Мохаммедом. Просто ему нравился бокс, и мой брат был его любимым спортсменом.

– Ты знаешь, что у Али ирландские корни? – спросил Чарли.

– Конечно, знаю, – ответил Джордж. А потом пошутил: – Поэтому-то мы и принимали его за своего[14].

Брат спросил Чарли, знаком ли он с Джорджем. Тот сказал:

– Да, мы вместе работали.

Тогда Мохаммед попросил передать ему привет.

Как я уже говорил, брат в футболе совсем не разбирался. Он вообще сначала путал его с регби. Но кто такой Джордж Бест, Мохаммед знал, потому что слышал о Брайане Клафе[15]. «Брайан Клаф слишком много болтает», – как-то сказал мне брат. Он, конечно, был в курсе, что Бест – суперзвезда, чуть ли не первый футболист, которому удалось попасть на обложки газет. Я слышал, что Анджи Бест, теперь уже бывшая жена Джорджа, навещала его в больнице после происшествия рядом с известным на весь мир универмагомHarrods. Он тогда напился. Когда Анджи зашла в палату, то увидела, как Джордж развлекается на кровати с медсестрой. Не раздумывая, девушка выбежала из больницы и улетела в Америку.

Джордж, в противовес моему брату, не отличался чрезмерной уверенностью в себе. Каким бы потрясающим футбольным талантом он ни обладал, возможно, Бест просто был не готов встречаться с самым великим спортсменом на планете. Могу сказать только, что Джордж и Пеле всегда оживлялись, когда кто-то вспоминал Мохаммеда. Но, в конце концов, брат с Бестом все же увиделись – спустя много лет, в Лондоне.

* * *

Путешествие в Англию получилось чудесным. Но пора было лететь домой. В тот день в аэропорту оказался Джордж Майкл – уж не знаю, случайное ли это было совпадение. Когда близняшки увидели поп-звезду, то наперебой затараторили, как они любят этого исполнителя. Мохаммеда это даже смутило. Но девочки упрашивали: «Папа, папа, там Джордж Майкл, ты можешь нас познакомить? Мы его просто обожаем!» Конечно, Мохаммед сдался и направился к певцу. А близняшки вдруг сбежали, в прямом смысле. Мне кажется, брата это даже и не удивило, они ведь действительно сходили по Майклу с ума. Ему стало просто смешно. Когда он подошел к Майклу и сказал, что дочери его обожают, девочки ужасно засмущались. Даже покраснели от волнения. Они всегда мечтали с ним встретиться – и вдруг такой шанс! Дочери иногда напоминали отцу, кого из звезд они особенно любят. И он старался при случае их познакомить. Многие знаменитости сами искали внимания брата, поэтому девочкам часто удавалось встретиться со своими кумирами.

Если уж мы заговорили о звездах, то нужно вспомнить еще один любопытный случай. В одном из модных заведений Лас-Вегаса Мохаммед устраивал вечеринку по поводу своего 70-летия, и пригласил Дэвида Бэкхема. Собралось две тысячи гостей. Кого там только не было: и Сэмюэл Л. Джексон, иP. Diddy, иSnoop Dogg, иLL Cool J, и люди из мира бокса – Шугар Рэй Леонард, Боб Арум… Близняшки же сходили с ума по Дэвиду Бэкхему. Восхищались этим футболистом, ставшим кумиром миллионов людей по всему миру.

В общем, во что бы то ни

Талант делать добро

После смерти отца наша мама прожила еще три с половиной года. Ее не стало 21 августа 1994 года в медицинском центре дома престарелых в Херстборне. За полгода до этого маму разбил паралич. Ее любовь связывала нас тесными семейными узами и давала силы крепко стоять на ногах. Мы с Мохаммедом очень тяжело восприняли потерю мамы. Горько было осознавать, что теперь умерли оба наших родителя. Чтобы это пережить, понадобилось немало силы и любви. Я стараюсь вспоминать маму в самые счастливые моменты ее жизни и знаю: она гордилась тем, кем стали ее сыновья, и радовалась, что дожила и своими глазами увидела их успехи. Мама была главной опорой в нашей жизни, единственным человеком, к которому мы могли прийти в самую трудную минуту.

На похоронах местному репортеру Бобу Хиллу удалось немного встряхнуть Мохаммеда. Он присел рядом с ним, удрученным и молчаливым. Но стоило Хиллу спросить про маму, как лицо брата чуточку просветлело. Боб совсем недолго с ним поговорил. Мохаммед сказал, что безумно любил маму. Сказал – все думают, что он великий, а на самом деле великая – она. Они были очень близки всю жизнь. Мама единственная могла заставить брата послушно замолчать, больше никто бы не рискнул этого сделать. Для своих сыновей она была самым большим авторитетом.

В то время у брата появилась возможность помочь людям, столкнувшимся с такими же проблемами, как и он. Как оказалось, доктор Либерман – член организации, которая поддерживает страдающих болезнью Паркинсона. Ее руководители решили предложить Мохаммеду стать представителем их организации и попросили Либермана поговорить с ним, как со своим пациентом. Они надеялись привлечь больше благотворительных взносов. Лонни идея понравилась, а брату – категорически нет. «Я не буду лицом больных Паркинсоном!» – сказал он близким: Мохаммед хотел, чтобы его запомнили семьянином, дружелюбным человеком и чемпионом, а не стариком, побежденным болезнью. Но Лонни все же пригласила Либермана в гости в их дом в Берриен Спрингс, надеясь, что муж изменит свое решение. Мохаммед не сомневался в хороших намерениях врача, но заупрямился, и беседа не клеилась. Брат не хотел, чтобы его ассоциировали с болезнью. Он был очень независимым человеком и не мог допустить, чтобы его жалели. Мохаммед это просто ненавидел. Любое проявление сочувствия приводило его в бешенство.

Но все же к Либерману Мохаммед всегда относился очень тепло. Они пообедали и проговорили весь день и весь вечер. В итоге Либерман просидел в гостях у брата восемь часов: они болтали о боксе, путешествиях и проектах Мохаммеда. Наверное, он просто утомил брата, потому что в конце концов тот сказал: «Слушай, напиши мне письмо», – видимо, стараясь избавиться от гостя. Такая стратегия – если это, конечно, была стратегия, – сработала.

Вернувшись в Финикс, Либерман подумал: «Что же мне написать Мохаммеду?» Начал царапать послание на клочке бумаги, не зная, как начать: Мохаммед Али. Уважаемый мистер Али. Дорогой Мохаммед… Либерман хотел подобрать какие-то особенные слова, чтобы убедить моего брата, ведь один раз он уже получил отказ. Промучившись весь вечер впустую, Либерман оставил письмо на завтра. А когда проснулся, в голове промелькнуло: «Нужно написать ему стихотворение!» Мохаммед обожал поэзию и искренне верил: если в строках находят отражение твои задушевные мысли, то это пришло от Аллаха. Либерман поэтического дара не имел, но был настроен решительно, и стихотворение все же написал. Ты ведь не боишься, Мохаммед, – говорилось в стихотворении, – жить дальше и противостоять болезни. Помоги же и другим бороться, поддержи их. Когда ты умрешь, а мы все когда-нибудь умрем, тебя вспомнят не только как величайшего боксера в мире, но и как человека, который внес свой вклад в нашу общую победу над болезнью Паркинсона ради блага всех людей на земле. Доктор закончил стихотворение строчками о том, что это вызов для моего брата: он знал – теперь Мохаммед не сможет устоять.

Либерман отправил письмо по факсу и через час уже получил ответ. Позвонила Лонни. Обрадовав его, она сказала: «Мохаммед согласен. Он готов сотрудничать». Хорошенько все обдумав, брат понял, что действительно может помочь людям, если станет представителем организации, занимающейся проблемами больных Паркинсоном, ведь тогда об этой болезни было почти ничего не известно. Конечно, возможность помочь важнее, чем жалость людей, и намного важнее, чем его собственные чувства. Так будет правильно, решил Мохаммед, и с того дня посвятил себя помощи другим. Он стал своеобразным проповедником, и все по достоинству оценили такой шаг.

* * *

В Финиксе жил известный бизнесмен, занимавшийся благотворительностью, Джимми Уолкер. Он возглавлял фонд под названием «Ночь бокса». Потом его переименовали в «Звездную ночь бокса». Эта организация собирала деньги для помощи больным Паркинсоном. В боях принимали участие боксеры, у которых не клеилась карьера. Нередко за один вечер удавалось собрать до 50 тысяч долларов: большую часть денег отдавали боксерам, не добившимся успехов: на оплату медицинской страховки, решение проблем со здоровьем и так далее. Оказалось, что этот предприниматель – друг Либермана, и в конце 1996 года через него Уолкер спросил, не хочет ли Мохаммед поучаствовать в благотворительных мероприятиях. Может, он согласится прийти гостем на «Ночь бокса»? Мохаммед никогда не встречался с Джимми раньше и почти не слышал о нем, но всегда был готов откликнуться на просьбу и помочь. Вскоре они лично познакомились на игре «Лос-Анджелес Лейкерс». Мохаммед снова оказался в центре внимания весной, когда зажигал олимпийский огонь на Олимпиаде в Атланте, и этот трогательный момент видели

В итоге Мохаммед договорился с двумя другими парнями, и за свою первую благотворительную акцию они собрали около 100 тысяч долларов – вдвое больше, чем обычно. Просто фантастические цифры. На следующий год им удалось собрать четверть миллиона, а еще через год – больше миллиона долларов. Уолкер также был одним из владельцев баскетбольного клуба «Финикс Санс» и, используя известность моего брата, зазывал других знаменитостей на благотворительный вечер: спортсменов – регбистов, бейсболистов и баскетболистов, например, Карима Абдул-Джаббара, и звезд кино и эстрады, от Арнольда Шварценеггера до Дженнифер Лопес. Когда бы я туда ни пришел, там всегда тусовалась элита спорта и шоу-бизнеса. Каждое мероприятие собирало больше тысячи человек, которые платили огромные деньги за билеты. Потом «Ночь бокса» переехала и за границу; на одном мероприятии в Италии русский мусульманин, очень богатый человек, заплатил 500 тысяч долларов, потому что хотел передать эти деньги Мохаммеду. Сам он не смог прийти, но показал уважение к брату, сделав благотворительный взнос в его организацию. Одно упоминание имени Али значительно увеличивало приток денег.

Что лучше всего отражает характер Мохаммеда, так это его умение отдавать: во время своей профессиональной карьеры он навещал больных и приносил людям хорошее настроение, но даже когда его самого сразила болезнь, брат не потерял оптимизма и желания помогать другим. Как бы плохо он себя ни чувствовал, Мохаммед всегда находил слова поддержки для тех, кто страдал. У него была такая аура, что любому, кто находился рядом, уже становилось лучше. Когда-то, еще во время выступлений на ринге, мы с командой брата, человек 20, пошли в больницу. Мы идем по коридору, и вдруг Мохаммед спрашивает у администратора: «Кто лежит в этой палате?» И тот хмуро отвечает: «Не стоит туда ходить. Там лежит старик, который уже пять лет ни с кем не разговаривает». Но Мохаммед настоял, и его пустили. В палате он увидел сидевшего в каталке старика-афроамериканца. Подошел к нему и спросил:

– Старик!

Мужчина поднял глаза.

– Ты знаешь, кто я?

– Да, – ответил он.

– И кто же?

– Джо Луис.

Мохаммед удивился, но не возразил и спокойно вышел из палаты.

– Знаете, тот старик думает, что я Джо Луис, – сказал он нам. – Если ему нравится думать, что я Джо Луис, значит, я буду Джо Луисом.

Поймите: брат, конечно, имел о себе высокое мнение, но у него было прекрасное сердце, и он не хотел задевать ничьих чувств. Всегда вел себя очень дружелюбно. Без разницы, кто ты – миллиардер или бедняк. Он навещал больных и немощных. Большинство на его месте просто отмахнулись бы, а ему действительно было не все равно.

Мохаммед начал заниматься благотворительностью и с головой ушел в работу. Часто, как только мог, всегда в приподнятом настроении, ходил в клинику, получившую его имя, – Центр лечения болезни Паркинсона имени Мохаммеда Али, который был частью Института неврологии Бэрроу. На площади 230 квадратных метров разместились реабилитационный центр, зона для занятий физкультурой и лаборатория. Люди приходили туда просто поглазеть на брата, чтобы потом с гордостью сказать: «Я видел Мохаммеда Али!» А он прогуливался с Лонни или кем-то еще, и всегда улыбался. И люди улыбались. Он был как маяк. Самый настоящий. В последние лет 15 своей жизни брат почти не выступал на публике, хотя с друзьями болтал по-прежнему. Он ведь был перфекционистом. Если в чем-то сомневался, выбирал другой путь. Понимаете, в мире много людей, страдающих Паркинсоном, но я думаю, далеко не все так стойко это выносят. Мохаммед никогда не терял жизнелюбия.

Лонни и теперь много путешествует, собирая средства для исследований. Она очень предана своему делу, а вместе с мужем они обращали особое внимание на сбор денег для ухода за пациентами.

«За мной очень хорошо ухаживают, потому что я Мохаммед Али, – как-то сказал брат. – Но ведь каждому необходимы забота и внимание». В конце концов, члены его семьи основали организацию «Служба ухода за больными имени Али», которая оплачивала лекарства тем, кто не имел на это денег. Лонни очень тревожило, что многие люди не могут самостоятельно добраться до клиники, поэтому она открыла службу доставки лекарств пациентам на дом. Конечно, и в самом Центре у них была клиника, которая работает и по сей день. Мохаммед и Лонни особенно строго следили за тем, чтобы собранные средства тратились по назначению. Они говорили: «Мы поделили обязанности с Майклом Дж. Фоксом. Он собирает деньги на исследования, а мы – для ухода за пациентами, чтобы обеспечить им такое же качество лечения, как у Мохаммеда». Лонни была не только очень умной, но и очень доброй женщиной. Она прекрасно разбиралась в людях. Сразу понимала, кому можно верить, а кому – нет. Благодаря «Звездной ночи бокса» для института собрали почти 30 миллионов долларов. Это огромная часть наследия брата.

* * *

В 2001-м Хана переехала в Мичиган, чтобы пожить с отцом. И провела рядом с ним больше пяти лет, даже когда состояние здоровья Мохаммеда почти полностью отняло у него возможность говорить. Дни брата тогда были похожи, как две капли воды: он вставал рано, иногда даже в пять утра. Спускался вниз, чтобы перекусить и немного посмотреть телевизор, а потом, часов в семь, возвращался в кровать и спал до восьми или девяти. Проснувшись, завтракал и выходил прогуляться по подъездной дорожке до офиса. Иногда садился за руль маленького карта – знаете, такой машинки, которую используют в гольфе. Они с дочерью вместе на нем ездили. Брат заходил в офис, здоровался со служащими, усаживался за письменный стол и читал корреспонденцию. Раньше письма фанатов приходили обычной почтой. И, поверьте, Мохаммед получал очень много писем, несмотря на то, что давно он уже не появлялся на людях.

Одним из его главных хобби было изучать религиозные книги. В частности, искать противоречия в Библии. С этим ему часто помогала Хана. «Папа, – с упреком говорила она. – Я скоро Библию буду знать лучше Корана, потому что прочитала ее тысячу раз». Брат же спокойно составлял список. Иногда я заставал его за работой – сидит, будто профессор или ученый. Конечно, Мохаммед отвечал на письма фанатов, порой делясь с ними очень личными размышлениями. Но бывало, вместе с автографом он отправлял им нравоучительные рассуждения под названиями вроде «Кто такой Бог?» или «Настоящее значение ислама». Некоторые очень возмущались, и порой даже преданные поклонники писали в ответ в духе «Больше никогда не смей посылать мне это дерьмо!» Находились,

Так вот, письма фанатов и религиозные исследования занимали значительную часть времени брата. Потом Мохаммед с дочерью гуляли. Хана слегка поддерживала отца под руку, хотя он еще мог ходить самостоятельно. Эти 33 гектара фермы брата были просто райским уголком природы. Мохаммед любил умиротворенную атмосферу. Часто ездил по своим владениям на карте. Ему всегда это нравилось, и с годами ничего не изменилось. Порой он говорил Хане: «Отвези меня туда, где живут темнокожие». И они ехали в черный квартал. Брат выходил из машины, общался с простыми людьми. Все были счастливы находиться в обществе звезды. Часто Хана возила отца в парикмахерскую. Ему это особенно нравилось. Так что Мохаммед, можно сказать, не сидел без дела.

Иронично, но как раз в тот год, когда брат окончательно перестал появляться на публике, Уилл Смит сыграл его в голливудском фильме «Али». На премьеру Мохаммед сходил с Ханой и кем-то еще из членов своей семьи. Было, конечно, здорово, что брата по-прежнему помнят и любят, но многих людей шокировало его нынешнее состояние. Через месяц после премьеры в честь Мохаммеда решили сделать звезду на голливудской «Аллее славы». Узнав об этом, брат засомневался, хочет ли он, чтобы его имя было на дороге и по нему ходили люди. В конце концов, Мохаммед дерзнул попросить официальный комитет прикрепить звезду на стену. Сегодня на «Аллее славы» она единственная находится не на дороге, а на стене у входа в театр Долби. Такое больше не сделали ни для какой другой знаменитости и, наверное, никогда не сделают.

* * *

В феврале 2005 года прошло первое мероприятие по сбору средств для Центра имени Мохаммеда Али, который должен был открыться через девять месяцев. Это был еще один способ сохранить наследие брата и продолжать собирать деньги на благотворительность. Мероприятие назвали «Бал бабочек», его устроили в Атланте, в отелеHyatt Regency. Билеты были очень дорогими: за столиками – 10 тысяч долларов, а самый дешевый – 500 долларов. Собрали кучу денег, поучаствовали и такие гранды, какAdidasиCoca-Cola. Имя брата, очевидно, все еще привлекало спонсоров-«тяжеловесов». Гостями стали также Джесси Джексон и Эндрю Янг – мэр Атланты.

Конечно, пришли и члены семьи Али: Лонни, а еще Лейла. И Леннокс Льюис, один из первых спонсоров Центра. Бывший чемпион мира в тяжелом весе пожертвовал миллион долларов. На пресс-конференцию пригласили Лейлу. Журналисты брали интервью у самых видных людей. Мохаммед заметил в толпе моего менеджера Рона Брашира и, когда пресс-конференция закончилась, тепло его поприветствовал, слегка постучав своим кулаком по кулаку Рона. Ему всегда удавалось показать, что он рад тебя видеть не меньше, чем ты его.

Потом они с Роном и его фотографом Томом Грейсоном прошли в отдельную комнату. Там были только Мохаммед, Лонни и сотрудники службы безопасности. В то время брат уже не мог есть без нагрудника, иначе все проливал на себя – а на мероприятия он всегда ходил в смокинге. Поэтому все пошли в ту комнату, и Рон принес туда подарки. Вручил брату несколько фотографий иDVDс автографом его покойного дяди Карла Брашира[16]. Это был фильм «Военный ныряльщик», основанный на истории дяди. Мохаммед подписал для него книгу о боксе. Рон в буквальном смысле прослезился. Мохаммед так много значил для Брашира и других афроамериканцев. Он был одним из первых публичных людей, которые действительно защищали их интересы. Те, кто стоял у власти, заставляли нас считать себя людьми второго сорта из-за цвета кожи, но брат дал нам надежду.

Вместе с Лонни Мохаммеду помогал ее племянник Кори. Время шло, и распорядители попросили моего брата вернуться в зал. Он должен был выйти на сцену ровно в семь вечера, потому что мероприятие транслировали в прямом эфире. Сопровождающие вместе с Мохаммедом быстро шли по холлу. По дороге им попался мальчик – ему было лет 10–11, – который хотел получить автограф. И он, и его папа, были одеты очень строго. Наверное, приехали издалека, потому что отец говорил с иностранным акцентом. С горящими от восторга глазами они подошли к брату, но его окружение и парни из службы безопасности запротестовали: «Извините, не сейчас, нам нужно отвести его в зал». Но Мохаммед остановился и сказал: «Подождите минуту, одну минуту», – хотя уже опаздывал. Он не просто дал мальчишке автограф, а еще нарисовал самолетик, озеро, птичек на небе и потом подписал рисунок. Ему было наплевать, что надо торопиться на сцену, а зрительный зал битком набит богачами, заплатившими кучу денег, чтобы туда попасть. Он хотел оставить мальчику незабываемые воспоминания на всю жизнь. Ребенок был просто счастлив, а его отец поверить не мог, что встретился с чемпионом.

«Как вам это удается? – спросил он Мохаммеда. – У Вас Паркинсон, а Вы все время в делах. Вы что, совсем не отдыхаете?» Никто никогда не забудет слова, которые сказал брат. Мохаммед наклонился к ребенку и отцу – в последние годы он стал часто так делать – и шепнул им: «Когда моя земная жизнь закончится, у меня будет много времени для отдыха». Мохаммед все еще мог контролировать мимику, писать и говорить, хотя дрожание и наблюдалось, а глаз дергался. Но выражение лица того ребенка было просто незабываемым.

Бой дочери и закат карьеры друга

Дети Мохаммеда всегда были свободны в выборе жизненного пути. Ни один его ребенок кроме Лейлы, например, не захотел заниматься боксом. Мохаммеда спрашивали: «Как ты отреагируешь, если твой сын решит стать боксером?» Брат отвечал: «Сначала я сделаю все, чтобы его переубедить. Если не получится, то буду помогать изо всех сил». Со временем Мохаммед осознал, что образование необходимо: лучше зарабатывать на жизнь головой, чем беспощадно эксплуатировать свое тело и встретить старость немощным и больным. Как-то раз брат в шутку заметил: «Сын не сможет стать так хорош, как я». Мне кажется, Мохаммеду и в голову не могло прийти, что боксом займется его дочь, даже несмотря на то, что одна из близняшек брата намеревалась пойти в профессиональный рестлинг.

Но Лейла вышла на ринг и добилась огромных успехов. В июне 2005 года мы с братом ездили в Вашингтон на ее бой с американкой ирландского происхождения по имени Эрин. Главным боем того вечера был бой Майка Тайсона – как оказалось, этот поединок стал для него последним. Он бился с Кевином Макбрайдом. К тому времени Майк растерял былую форму, да

К женскому боксу люди относятся по-разному. Мохаммед, с уверенностью могу сказать, считал, что девушкам не место на ринге, и очень переживал, когда его собственная дочь выбрала такой путь. На публике он всегда делал вид, что поддерживает ее всеми силами, но на самом деле решение Лейлы сделать карьеру в боксе ему было сложно принять. Брат боялся, что она травмируется; но дело не столько в этом – просто они с Лонни были правоверными мусульманами и не сомневались: женщине на ринге не место, особенно в такой одежде. В глазах строгих блюстителей веры мусульманки не имеют права надевать шорты и оголять тело – это не подобает порядочной женщине. Брат считал, что Лейла не должна себя так вести.

Как я сказал, на людях он поддерживал дочь и недовольства не выражал. Дома же постоянно уговаривал ее уйти из бокса. Убеждая Лейлу, он повторял: «Послушай, женщина создана природой, чтобы рожать детей. Ты такая хрупкая, зачем тебе бокс? Женщине не надо этим заниматься. Это спорт для мужчин». Сейчас такие слова мы назвали бы сексизмом, но брат просто переживал за дочь и хотел для нее чего-то лучшего.

Но как бы сильно Мохаммед ни был уверен в своей правоте, в конце концов, дочь есть дочь, и он относился к ней так, как ответил журналисту, когда тот спрашивал про сына. Сделал все, чтобы ее отговорить, но не отвернулся, когда дочь настояла на своем. Предложил помочь. Он приезжал и на другие бои Лейлы, не только на этот. Мохаммед действительно переживал за нее. Брат рассуждал так: жизнь у нас всего одна, поэтому из неприятных ситуаций, которые вне нашей власти, нужно извлекать максимум пользы.

Интересно, что еще в семидесятые в Дир-Лейке боксом занимались не только мужчины, но и женщины. Мы тренировались бок о бок – сейчас это обычное дело, но по тем временам – нечто невероятное. Как-то раз в зале представили одну женщину как чемпионку Лос-Анджелеса по боксу. Изумленные болельщики тогда, наверное, подумали: «Неужели они реально проводят женские поединки?» В то время об этом мало кто знал.

Так вот, до боя брат зашел в раздевалку Майка Тайсона, чтобы пожелать ему удачи. Они были знакомы много лет, и я тоже пару раз его встречал. И все же аура величия, сопровождавшая Мохаммеда, привела Железного Майка в благоговейный трепет. Он большой фанат бокса и восхищается чемпионами прошлого – Джеком Демпси, Джо Луисом и многими другими. А брата Тайсон просто обожал. Не совру, если скажу, что Майк относился к Мохаммеду как к королевской особе и не пытался скрыть это на публике.

Брат зашел, когда Майк сидел на скамейке, а помощник обматывал бинтами его грозные кулаки. Увидев Мохаммеда, Тайсон вскочил и очень тепло обнял брата. Его глаза горели восхищением, которое невозможно передать словами. Было сразу заметно, с каким огромным уважением они относятся друг к другу. Речь зашла о карьере Майка. Мохаммед чувствовал, что ее конец не за горами, что его время уходит; это, мне кажется, понимал и сам Майк. Брат сказал ему: о такой карьере, как у тебя, можно только мечтать, и самое главное, ты успел стать великим. Мохаммед пытался поддержать друга, и Тайсон был ему благодарен.

Брат помнил свои последние бои против Ларри Холмса и Тревора Бербика – самые неудачные в его карьере, и прекрасно понимал, какие эмоции испытывает Майк. Уходить всегда трудно, поделился Мохаммед, тем более из бокса, ведь для большого спортсмена нет ничего важнее его любимого дела. Но все хорошее заканчивается, а жизнь идет дальше, добавил он. Очевидно, брат готовил Майка к тому, что этот поединок, скорей всего, станет для него последним. Действительно, так и получилось: больше ни разу Тайсон не выходил на ринг, где властвовал в дни своей славы в конце восьмидесятых – начале девяностых. Перед уходом, конечно, Мохаммед не смог не пошутить: «Спорим, я прямо здесь могу тебя нокаутировать!» – засмеявшись, поддразнил его брат. Майк только грустно улыбнулся в ответ. Потом Мохаммед зашел в раздевалку Лейлы, где уже была ее мать, Вероника: как заботливый родитель, он хотел увидеть дочь перед поединком. Уверен, что его поддержка была невероятно важна для дочери. Никто не вдохновлял ее так, как отец.

* * *

Тайсона представили Мохаммеду в 1979 году, когда он еще был подростком. Брат оказался в Нью-Йорке вместе с Джином Килроем, и вдруг ему позвонила женщина – директор маленькой школы, где училось около двух тысяч ребят. «К нам никто никогда не приезжал, ни одна звезда, – сказала она Джину, на которого то и дело сыпались просьбы о встречах. – Будет так здорово, если сюда заглянет Мохаммед».

Килрой сказал об этом брату, и тот, всегда любивший встречаться с детьми, с готовностью согласился. Так что Джин позвонил женщине, и она прислала водителя. В школе на большом экране с помощью проектора показали фильм брата «Величайший». Детишки – лет двенадцати-тринадцати – были просто в восторге. Не могли усидеть на месте. Среди этих подростков был и Майк. Там этот застенчивый юноша впервые встретил Мохаммеда Али.

Через год Джину позвонил тренер Майка Кас Д’Амато. Он дружил со всеми бывшими боксерами. Отстаивал их права перед сильными мира сего, поэтому его очень уважали. Они с братом частенько болтали по телефону. Но в тот раз у Д’Амато на уме было кое-что особенное.

– Ты не поверишь, – сказал он Джину, – но у меня тут парнишка, который станет чемпионом мира в тяжелом весе. И он тебя знает.

Килрой, пытаясь освежить память, спросил:

– Знает меня? Откуда? Дай ему трубку.

Майк взял телефон и своим писклявым голоском сказал:

– Это Майк Тайсон. Вы с Мохаммедом приходили в мою исправительную школу. Я тоже хочу быть знаменитым. Я увидел Али и подумал: «Когда-нибудь я стану таким же великим чемпионом».

Приезд Мохаммеда в ту школу вдохновил Майка. Он почувствовал себя особенным, как и другие дети. И через много лет он сказал, что именно тогда это было ему очень нужно.

В благодарность Майк поклялся победить парней, которым проиграл Мохаммед в конце карьеры. За день до звонка Каса брат потерпел поражение от Ларри Холмса, и обсуждать бой ему вовсе не хотелось. Но Кас попросил:

– Не клади трубку. У меня тут 14-летний парень, который станет чемпионом мира. Скажи ему, чтобы он меня слушался. Понял? Скажи, чтобы слушался меня! – и передал трубку Майку.

Мохаммед не стал читать нотации

– Я побью его за тебя. Когда вырасту, я побью его за тебя!

Чтобы посмотреть тот бой Мохаммеда по телевизору, Кас вместе с Майком и другими ребятами добирались из лагеря целый час.

Тайсон жадно поглощал сладкую науку бокса и следил за карьерой брата с тех пор, как начал заниматься сам. Он часами просматривал пленки с боями, сидя в своей комнате в тренировочном лагере Кэтскилл. Его тогдашние менеджеры – Билл Кейтон и Джим Джейкобс собрали самую большую видеоколлекцию поединков в мире. Но Майку и этого было мало. Он всегда комментировал бои своим друзьям и спарринг-партнерам и говорил что-нибудь вроде: «Вот этот левый хук мог бы изменить историю бокса в этой весовой категории». Тайсон был просто ходячей энциклопедией и невероятно восхищался братом. «Вот Мохаммед – настоящий боксер, – говорил он. – Характер – кремень. А удар?! И того и другого – хоть отбавляй». Восхищался работой ног брата и резкостью, его боксерскими навыками и интеллектом. Он постоянно говорил о Мохаммеде. И повторял, совершенно уверенный в своих словах, что брат был бы чемпионом во все времена.

* * *

Тайсон сдержал обещание отомстить за Мохаммеда, по крайней мере тем двум боксерам. Сначала в двух раундах уничтожил Тревора Бербика, которому присудили победу над Мохаммедом единогласным решением, а затем, через шесть лет после поединка брата и Холмса, победил и Ларри. Потом Майк выиграл еще 37 боев, и только тогда потерпел свое первое поражение – в поединке с боксером, чем-то напоминавшим Мохаммеда, Бастером Дугласом. Бастер отлично двигался на ринге и обладал великолепным длинным джебом. Когда Лейла начала появляться на ринге, карьера Тайсона уже шла на спад, и он проиграл свой последний бой Макбрайду у нас на глазах. Мохаммед молча смотрел тот поединок, сидя во втором ряду с Вероникой и телохранителем. Смотрел очень внимательно. Я был рядом и чувствовал это напряжение. Понимал, как грустно брату видеть поражение друга, уж больно оно напоминает о том дне, когда закончилась его собственная карьера. Печально наблюдать, как проигрывает Майк, проигрывает боксеру, которого уничтожил бы в годы своего расцвета.

Что касается Лейлы, то в ее жизни был тогда непростой период, она переживала развод. И волновалась из-за болезни отца, так что Эрин нашла прекрасное время, чтобы с ней сразиться. К тому же соперница была гораздо опытнее. Можно сказать, имела тройное преимущество. Однако Лейла превосходила ее по уровню мастерства. После пары увлекательных раундов она одержала верх, и в третьем раунде бой остановили. Заслуженная победа, ведь у дочери великого Мохаммеда Али – великолепная родословная, а в венах течет кровь ее отца. Лейла была очень благодарна, что мы пришли ее поддержать. Несмотря на все проблемы в личной жизни, на ринге она выглядела великолепно и в тот вечер одолела сильную соперницу.

После победы мы с Мохаммедом подошли к Лейле. Конечно, большинство зрителей пришли, чтобы увидеть Тайсона, кто-то – поболеть за дочь Али, но стоило Величайшему подняться на ринг, как нас просто захлестнула волна восторга и любви зрителей. Это невероятно вдохновляет. Мохаммед, конечно, осыпал Лейлу поцелуями, а она все еще была возбуждена борьбой. В тот вечер отец мог гордиться дочерью, которая одержала победу благодаря скорости и силе. «Я всегда так рада, когда папа приходит на мои бои, – сказала Лейла. – Наверное, каждый ребенок мечтает, чтобы родители им гордились, и я очень хотела, чтобы папа гордился тем, как я боксирую». Если верить ее словам, Лейла собиралась завоевать столько же титулов, сколько было у отца. «Меня это мотивирует», – объяснила она ринг-анонсеру. Потом он спросил мнение Мохаммеда, который стоял рядом. «Лейла – плохая девочка, – сказал он зрителям. – Это наследственное. Она как две капли воды похожа на меня».

После боя состоялась пресс-конференция, на которой присутствовали журналисты из всех мировых медиа. Туда неожиданно заглянул и Мохаммед, давая возможность репортерам с ним поговорить. Майк и Кевин, сидевшие на сцене в ожидании вопросов, поняли: сейчас все внимание журналистов переключится на Али. Но все равно они были рады, что Величайший пришел на их пресс-конференцию. «Мы в присутствии величия, – с гордостью сказал Майк. – Нам невероятно повезло, что здесь находится Мохаммед Али». Брат держался с большим достоинством, похвалил Майка, Кевина, мастерство Лейлы и упорство Эрин. Наговорил комплиментов каждому боксеру, но выразил сожаление, что Тайсон уступил.

Мохаммеда обычно сопровождали четверо здоровенных телохранителей, которые вели себя крайне профессионально. Они знали, что брат любит фанатов и всегда готов с ними пообщаться, поэтому вежливо разрешали болельщикам подходить и жать чемпиону руку. После той пресс-конференции Мохаммед немного поговорил с Тайсоном наедине. Постарался утешить этого звездного мастера нокаутов. Каждый боксер знает, когда все кончено. И Майк понимал: это конец пути.

Наверное, в мире бокса чаще всего ведутся дискуссии о том, кто победил бы, случись Али биться с Тайсоном. Как-то Майк сказал мне: «Я знаю, что не смог бы победить Мохаммеда, и Мохаммед знает, что не смог бы победить меня. Так что этот спор не имеет смысла. Тут не о чем говорить. Мы никогда не выйдем вместе на ринг и не узнаем, как все было бы на самом деле». Вы спросите, что думал брат. Если верить Джорджу Форману, Мохаммед считал, что у Майка невероятно сильный удар. Когда Джордж рассказал брату, что собирается вернуться на ринг, тот первым делом предупредил, что у Тайсона удары чудовищной силы. Отчаянный напор, с которым бился Майк, поражал Мохаммеда, как поражала и мощь этого, в общем-то невысокого, 180-сантиметрового парня. По словам Формана, Мохаммед считал, что не смог бы победить Майка. Но я так не думаю. Мне кажется, брату удалось бы взять верх. Я в этом уверен. Он наверняка просто скромничал. У Мохаммеда был несгибаемый характер, он мог обыграть любого боксера. И даже если его отправляли в нокдаун, он всегда вставал. За годы карьеры в профессионалах Мохаммеда просто так никогда не нокаутировали. Уж я-то после стольких спаррингов знаю кое-что о его силе.

А вот в семье Али оказался еще один человек, которому суждено было добраться до вершин боксерской карьеры. Я говорю о внуке Мохаммеда, сыне Рашеды, которая сначала настаивала, чтобы мальчик занялся американским футболом. Она мечтала, чтобы на первый в карьере бой Нико в Аризоне пришел дедушка. Но брат в тот день чувствовал себя

Жизнь, прожитая не зря

В 2013 году с помощью Лонни была организована Гуманитарная премия Мохаммеда Али – ежегодное мероприятие, проходящее, с одобрения брата, в Луисвилле. На церемонии награждаются люди из разных стран, внесшие наибольший вклад в обеспечение мира, социальной справедливости и защиты прав человека, а деньги, вырученные от продажи билетов, идут на благотворительные цели. Эта премия теперь также вручается представителям молодежи, не достигшим тридцати лет, которые ведут активную общественную деятельность и являются образцами для подражания, пропагандируя ценности, важные для моего брата.

Вторая церемония проходила в отелеMarriott Downtownв Луисвилле, и меня с женой Кэролайн Лонни тоже пригласила. Даже в конце жизни брат регулярно приезжал в Луисвилл. В 2005 году он переехал в Скотсдейл, штат Аризона, и проводил большую часть времени в особняке в долине Парадайз, однако уже через год купил дом в Луисвилле. Так что его по-прежнему связывали тесные узы с родным городом. Билеты на церемонию стоили тысячу долларов, но все равно был аншлаг. Я надел белый костюм, предназначенный для особых случаев. Мне всегда говорили, что любовь к экстравагантной одежде я унаследовал от отца. Помню, как мой менеджер Рон умирал со смеху над шутками Джина Килроя, который сравнивал меня с полковником Сандерсом, основателемKFC. Но тот костюм был моим любимым, и мне даже в голову не приходило пойти на столь важное мероприятие в чем-то другом. Когда мы приехали, шествие гостей по красной дорожке было уже в разгаре, то и дело сверкали вспышки фотокамер, везде сновали операторы. По дорожке я летел словно на крыльях. Все было так чудесно – я шел на мероприятие, где будут чествовать моего брата, и выглядел просто потрясающе. Посмотрите на те кадры – и поймете, почему поднималась моя самооценка.

В общем, вечер прошел просто великолепно. Конечно, все собрались ради того, чтобы увидеть одного человека – и устроили фантастические овации, когда Мохаммеда привели в зал. Лонни представила нас вместе: «Мы счастливы, что сегодня здесь с нами члены семьи Али: брат Мохаммеда Рахман со своей женой Кэролайн», – и я получил свою долю аплодисментов. Они прозвучали как признание важности моей роли в карьере брата.

К тому времени состояние Мохаммеда стало уже очень тяжелым. Он сидел в коляске в темных очках, и невозможно было оценить, насколько брат понимает происходящее. Я подошел и сказал, что люблю его, но в ответ не получил никакой реакции – видимо, он был где-то не здесь. Мне просто хотелось обнять брата, дать ему возможность почувствовать – я рядом. Очень тяжело наблюдать, как восхищавшиеся им фанаты видят, что теперь Мохаммед нисколько не похож на человека, который так часто мелькал по телевизору. На лицах многих читалось искреннее сочувствие к чемпиону. Не имея возможности пообщаться с братом, гости подходили ко мне, чтобы поприветствовать или сфотографироваться: я этим наслаждался. Вообще весь тот день, публика, сама церемония были просто невероятными. Провести международное мероприятие, чествуя стольких людей за их заслуги, это потрясающе, это, без сомнения, именно то, чего хотел бы мой брат. Незабываемые эмоции.

Накануне, в пятницу, в Центр имени Али приехали специально приглашенные в Луисвилл гости, и среди них – Джим Браун. Он подошел ко мне, мы обнялись и поговорили. Думаю, если бы не Джим, Верховный суд, возможно, и изменил тогда решения по делу Мохаммеда, ведь судебные органы не сомневались в правильности своих действий. В те дни именно Джим всем руководил. Увидеть его награждение для нас было большой честью.

На церемонии мы с удовольствием наблюдали, как получают признание те, кто этого заслужил. А вместе с ними и все добро, которое сделал Мохаммед.

* * *

Однажды прекрасным майским днем 2016 года у меня зазвонил телефон. Взяв трубку, я услышал подавленный как никогда голос Лонни. Она сказала, что Мохаммеда увезли в больницу. Он в критическом состоянии, и врачи не дают никаких прогнозов. Думаю, в жизни каждого человека бывает по крайней мере один такой звонок, но все равно воспринимаешь это очень тяжело. Конечно, я был потрясен. Сдержать эмоции тут невозможно, ведь именно рядом с братом я провел большую часть своей жизни. Понимал, что этот день рано или поздно настанет, но просто не мог поверить в происходящее.

Пока я пытался осознать случившееся, Лонни позвонила остальным членам семьи. Джамила тогда работала в Чикаго и сразу убежала из офиса, как только услышала новость. Рашеда была в Лас-Вегасе и тут же начала собирать чемоданы. Все дети Мохаммеда один за другим бросали свои дела и неслись в аэропорт, спеша в Аризону, чтобы увидеть отца, вероятно, в последний раз.

Я тогда думал: «Не знаю, как это принять. Я не готов. Разве можно быть готовым к такому?» Я нашел утешение в исламе, который учит, что смерть – это часть жизни. Никто не вечен, каждому отмерено свое время. Надо научиться принимать уход любимого человека, рано или поздно это произойдет. Головой-то я все понимал, но на душе лежал камень. Мы с Мохаммедом всю жизнь словно составляли единое целое. Да, теперь он будет в лучшем мире, но я не мог себе представить, как мы останемся здесь без него.

Такие мысли посещали нас не впервые. Девять месяцев назад брат напугал всех не на шутку – он попал в больницу и три дня был в тяжелом состоянии, без сознания. Тогда многие члены семьи прилетели в Аризону, потому что Лонни испугалась близкого конца. Но оказалось, врач просто поставил неправильный диагноз – у Мохаммеда было не воспаление легких, как мы сначала думали, а инфекция мочевыводящих путей. Стоило докторам назначить правильное лечение, как он тут же чудесным образом поправился. Однако в тот раз, даже на больничной койке, Мохаммед не мог угомониться. И когда его зять Майк Джойс, женатый на Джамиле, подошел пожать ему руку, брат изобразил, будто наносит удар – он всегда так делал. Как только к Мохаммеду вернулось сознание, доктора заговорили о том, чтобы его перевести. «Куда, в другую палату?» – спросил Майк. «Нет, домой. Мы его выписываем, он нам всех медсестер с ума свел. Флиртует с ними, шуточки шутит. Никакого покоя». Даже в такой

Мохаммед никогда не боялся говорить о смерти. Когда Хане исполнилось всего пять, он объяснил ей, что когда-нибудь умрет, как и любой другой человек. Брат очень хотел научить детей, сколько бы им ни было лет, смотреть на все вещи реально. Говорил, что земная жизнь – это лишь незначительная часть нашего пути.

Когда мы видим Мохаммеда в документальных фильмах и на видео в расцвете сил, мы говорим друг другу: «Вот таким он должен оставаться, а не превращаться в больного дряхлого человека». Брат не хотел быть зависимым от кого-либо, но в последние десять лет жизни почти не мог обходиться без помощи. В какие-то дни он говорил отлично, а в другие мы не понимали ни слова. Бывало, показывал координацию, как в лучшие времена на ринге, а иногда едва мог встать с кровати. И становилось все хуже. «Хочет ли брат оставаться на этой земле и страдать?» – спрашивали мы друг друга. И каждый, по-моему, знал ответ. После смерти, вернувшись к Аллаху, человек снова становится молодым и здоровым. Так учит ислам. Значит, брат опять сможет легко двигаться, говорить, танцевать и улыбаться. Это нас утешало.

В ожидании приезда близких всем оставалось только молиться. Жизнь Мохаммеда поддерживала искусственная вентиляция легких, и все знали, что конец близок. Доктор, находившийся рядом, был готов ответить на наши вопросы. «Ему не больно?» – спросил зять Мохаммеда, но врач покачал головой. Он объяснил, что стоит выключить аппарат, как брат почти тут же умрет. Все склонили головы и окружили Мохаммеда.

Последний его час на этой земле дети и внуки брата собрались вокруг, понимая близость неизбежного конца. Говорить Мохаммед не мог, но его лицо светлело, пока Рашеда что-то шептала отцу на ухо. На один миг он даже открыл глаза, словно именно с Рашедой его связывали самые крепкие узы. Его дети несколько часов напролет вместе молились, вспоминали прошлое, плакали и смеялись сквозь слезы у его кровати. Как мусульмане, они дали обещание всю жизнь хранить наследие отца. «Папа, – сказала Рашеда, – скоро ты снова станешь молодым, красивым, быстрым и сильным». Потом, в 8:30 вечера 3 июня 2016 года, врачи отключили аппарат ИВЛ. Мохаммеду пора было оставить этот мир. И даже тогда он не перестал бороться. Продолжал дышать еще полтора часа. А потом, наконец, ушел. «Помощь другим – это плата за наше место здесь, на земле», – вот любимое выражение моего брата. Теперь помощь была закончена.

Меня в тот день рядом с братом не было. До сих пор не могу себя простить. Я не нашел денег на перелет. Когда мне сообщили, что Мохаммед умер, я заплакал. Слезы текли рекой. Потеря близкого человека полностью опустошила меня. Я хотел остаться один и оплакивать любимого брата. Только жена была рядом, она, как всегда, очень меня поддерживала.

Я помню нашу последнюю беседу с Мохаммедом. Сильно дрожа, он спросил:

– Рахман, как я выгляжу?

– Мне кажется, ты совсем не изменился, – ответил я. – Выглядишь все также, только руки трясутся.

– Мне не больно, – сказал Мохаммед. – Совсем не больно.

А потом добавил:

– Не плачь по мне, Рахман. Я буду с Богом. Он ждет меня. Все в порядке.

* * *

Хотя Мохаммед скончался в Скотсдейле, похороны проходили в его родном Луисвилле. Перед Лонни встал сложный выбор: с одной стороны, согласно мусульманской традиции, умерший должен быть похоронен как можно быстрее, а с другой – она понимала – весь мир захочет отдать Мохаммеду последние почести. На самом деле брат все спланировал задолго до смерти. Думаю, он хотел быть главным даже после своего ухода. Как-то раз мы с Лонни смотрели телевизор. И вдруг Мохаммед сказал жене, что просит ее организовать прощание с ним на большом стадионе, куда могли бы прийти все, кто хочет. Люди любых национальностей и вероисповеданий, в том числе и коренные американцы – народ, который его всегда очень уважал. Он выбрал, кто из его друзей и членов семьи будет говорить на церемонии прощальные слова. В результате похороны прошли только через две недели после смерти брата, и многие с горечью восприняли это пренебрежение мусульманской традицией.

В конце концов мы договорились. Сошлись на том, что джаназа-намаз, мусульманская похоронная молитва, будет совершена за день до похорон, и все желающие успеют попрощаться с умершим. Но мы не думали, что придет столько людей – в первый день джаназа-намаза аренуFreedom Hallзаполонила людская толпа. Лонни ожидала примерно тысячу человек. В итоге пришло больше 14 тысяч.

На следующий день прощание проходило в центреYum!– возможно, единственном здании Луисвилла, где можно было надеяться разместить всех. При слове «любимый» возникают разные ассоциации, но оно не вмещает в себя все многообразие чувств, которые люди испытывали к брату. Он затронул жизни очень многих людей – начиная от президентов, кинозвезд и спортсменов до детей и тех, кто впервые увидел его своими глазами на похоронах, но все равно сумел испытать какие-то особенные чувства. Собрались не только знаменитые друзья – Шугар Рэй Леонард, Леннокс Льюис, Майк Тайсон и Дон Кинг, но и мировые лидеры, включая короля Иордании Абдаллу II и бывшего президента США Билла Клинтона. Барак Обама, внимательно следивший за спортивной карьерой брата и встречавшийся с ним несколько раз, не смог приехать из-за выпускного своей дочери. В списке спикеров поначалу был президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган, но потом его почему-то вычеркнули. Вспоминая Мохаммеда, в своей речи Билли Кристалл говорил о его способности строить мосты вместо стен, а Клинтон – о стойкости перед лицом болезни, мучившей брата в последнее десятилетие жизни. Из детей Мохаммеда прощальные слова говорили на сцене Рашеда и Мариюм.

Среди десяти человек, которые несли гроб, были Майк Тайсон, Уилл Смит и Леннокс Льюис. Соболезнуя, они все тепло меня обняли. Я специально надел черные очки, чтобы скрыть слезы.

На церемонию приехали бывшие жены брата – и Белинда, и Вероника. В эти дни горе их сблизило. Мои дети тоже были вместе с бывшей женой и нынешней, Кэролайн. Сколько бы слез ни пролили дети Мохаммеда вдалеке от посторонних глаз, перед всеми они держались с невероятным достоинством. Толпы людей заполонили улицы, сопровождая траурное шествие и выражая

Конечно, я старался держаться достойно. 70 лет я был тенью брата, а теперь оказался в центре внимания и с трудом справлялся со своими чувствами. Все на меня смотрели, операторы с камерами не отходили ни на шаг. Может быть, я слишком эмоциональный человек. Но я такой, какой есть, и не собираюсь извиняться, что не сдержал тогда слез. Во время одного интервью дляBBCя разрыдался и не смог успокоиться. В такие моменты мне очень трудно находиться у всех на виду. Только близкие понимали, чего мне это стоит.

Тогда почти никто не знал, что я и сам страдал от Паркинсона уже несколько лет. Нельзя сказать с уверенностью, наследственное это заболевание или нет. Когда мы с братом росли, я делал то же, что и он, – играл рядом с мастерской отца, где всегда пахло краской, жил и тренировался в лагере Дир-Лейк, когда там распыляли пестициды и, конечно, спарринговал с братом – иногда каждый день, на протяжении всей своей собственной боксерской карьеры. Я знал одно – теперь мне с этим жить, и у меня были все те же самые симптомы, как у Мохаммеда. Если вовремя не принять лекарства, я начинаю психовать. Многие раньше считали меня суровым и нелюдимым; и хотя с возрастом я стал значительно спокойнее, по-прежнему могу не сдержаться и наговорить лишнего, если чем-то расстроен. День похорон стал одним из самых тяжелых испытаний в моей жизни. Тогда я и сам не знал, чего мне от себя ждать. Мой агент Рон и все остальные чувствовали, что со мной что-то не так, видели, как я постоянно нервничаю, но не подозревали о болезни.

Поэтому, конечно, напряжение чувствовалось, но перед публикой семья предстала сплоченной как никогда, с огромным желанием устроить Мохаммеду прощание, которое он заслужил. После похорон, ближе к вечеру, самые близкие друзья и члены семьи приехали в Центр имени Али, где накрыли столы. Помню, что Лонни была вся в черном, величественная и элегантная даже в этот тяжелейший день. Я случайно услышал, как она сказала Рону: «Пожалуйста, позаботься о Рахмане». Он ответил: «Конечно, сделаю все, что могу, Лонни». Потом Рон подошел ко мне, а я заорал: «Не трогай меня! Не трогай меня!» Видимо, наступил какой-то предел, и я уже совершенно не владел собой. Вскоре мы с женой ушли с приема.

К тому же мое горе в день похорон было двойным. Я не только потерял брата, но и не был рядом с ним, когда он умирал. Мне нет прощения. С этим придется жить всю оставшуюся жизнь.

* * *

Финансы Мохаммеды в конце его карьеры довольно сильно истощились, но у него было много собственности, хотя никто не мог сказать, сколько она стоит по нынешним временам. Но Лонни с умом ей распоряжалась. Роберт Силлерман, миллиардер, покупавший права на использование изображений американских легенд вроде Мэрилин Монро, Джо Ди Маджо, Элвиса Пресли и Фрэнка Синатры, раздумывал о том, не предложить ли и Мохаммеду подобную сделку. Друг брата Тим Шанахан, узнав о том, что в 2006 году Силлерман дал Лизе Мари Пресли 100 миллионов долларов за 85 % прав на изображение Элвиса, не на шутку разволновался. «Ты стоишь больше», – сказал Шанахан брату, объяснив особенности сделки. – Ты популярен на пяти континентах, а Элвис – только на трех. В мире, среди мусульман, больше людей, которые узнают тебя, чем его. Ни за что не соглашайся меньше чем на 150 миллионов».

– Окей, – сказал брат.

– Я серьезно, – настоял Тим. – Никак не меньше 150 миллионов.

Силлерман действительно связался с Мохаммедом – и, как потом узнал Тим, они сошлись на 50 миллионах.

– Почему ты просто не мог подождать? – спросил он в отчаянии, когда, наконец, дозвонился брату. – Он дал бы тебе 150.

Мохаммед, который никогда не был жадным до денег, ответил:

– Да и ты бы согласился на 50, если бы представил выражение лиц своих детей и брата, когда перед смертью ты выпишешь им чек на миллион долларов каждому.

Очевидно, Мохаммед был доволен справедливой, по его мнению, сделкой, которая обеспечивала надежное будущее его детям и мне. Брат считал, что этих денег достаточно для комфортной жизни близких.

После смерти Мохаммеда Лонни наняла очень умного адвоката. Из фондов Силлермана выплачивались по 10 миллионов долларов в год ей и Мохаммеду следующие пять лет. Так что к 2011 году у них накопилось 50 миллионов. Когда брат умер, пошли слухи о семейной вражде из-за наследства. Поговаривали, что каждый из детей Мохаммеда получит по нескольку миллионов.

Я могу сказать одно: любые проблемы семьи – это ее личное дело. Они никого не касаются. Невыносимо, когда СМИ разжигают негатив, когда все сплетни появляются в таблоидах. В любом случае, деньги дети Мохаммеда получили. А Лонни порой помогает мне финансово, за что я ей очень благодарен. Я действительно ценю ее поддержку.

Путь в лучший мир

Состояние Мохаммеда, когда он умер, оценивалось примерно в 82 миллиона долларов. Это несравнимо с теми деньгами, на которые приходилось жить мне, не вылезавшему из финансовых проблем. Мохаммед помогал мне почти всю жизнь, пока был в здравом уме и твердой памяти. Когда я впервые присоединился к команде брата в Майами, мне не платили зарплату, как другим; я просто помогал Мохаммеду готовиться к боям и защищал его, если что. Потом брат стал чемпионом мира, деньги полились рекой, и он одаривал меня, чем только мог, – костюмами, украшениями, машинами, одеждой – всем-всем. Хотел, чтобы я выглядел так же безупречно, как он. Мы оба любили хорошо одеваться. Но миллионы тратить на одежду невозможно при всем желании, так куда же делись остальные деньги? Ну, не забывайте, у меня было шесть жен. Первый раз я женился на мусульманке, еще в 1966 году. Мохаммед, конечно, очень этому обрадовался и подарил мне дом в Чикаго и машину.

Тот брак продлился недолго. Совсем скоро я развелся, остался в итоге без дома и машины, но это меня ничему не научило. Я женился снова. Опять на хорошенькой мусульманке. Мохаммед сразу же подарил мне новый дом и новую машину. И тот брак тоже был недолгим. Когда я женился

После того, как брат завершил карьеру, он продолжал заботиться обо мне финансово, не важно, находился я рядом с ним или нет. У меня никогда не было постоянной работы, поэтому я действительно от него зависел. И брат говорил, что всегда будет помогать мне деньгами, хотя я и не очень разумно ими распоряжался. Но когда он заболел, все изменилось. Я не сомневаюсь, если бы Мохаммед был здоров, мое финансовое положение не оказалось бы таким плачевным. Он бы топнул ногой и сказал, что его брат заслуживает лучшей доли. Большую часть денег я оставил бывшим женам, так что в плане финансов меня, наверное, можно назвать растяпой. Да и сегодня бюджет нашей семьи ведет Кэролайн. Я люблю ее и, конечно, ей доверяю.

Когда мы с братом росли, то мечтали, что прославимся и будем богаты. Так думают молодые темнокожие ребята. Любой подросток, который растет в не очень обеспеченной семье, надеется однажды завоевать мир и сколотить состояние. У нас с Мохаммедом это получилось. Но так не могло длиться вечно.

* * *

В то время, как я разбирался со своими финансовыми проблемами, дети Мохаммеда жили счастливо. Пожалуй, только у его сына все складывалось не очень хорошо. Мохаммед Али-младший жил довольно изолированно с самого детства. Семья держала его подальше от посторонних глаз. А когда он повзрослел, то не сумел найти своего места в жизни. Профессии у него не было, приходилось подрабатывать на рынке и в других местах, лишь бы на что-то жить. Все остальные дети Мохаммеда в большей или меньшей степени сохраняли связи между собой, но Али-младший держался отчужденно. Жаль, что тут я не смог ничем ему помочь.

Расскажу одно из самых грустных воспоминаний: я предложил своему племяннику купить что-нибудь у продавца боксерской атрибутики. Во время путешествия за границей он ночевал у этого парня, потому что должен был прийти в местный боксерский клуб. Тот показал ему впечатляющую коллекцию вещей отца – от подписанных перчаток до фотографий. Все это действительно когда-то принадлежало брату. Мохаммед Али-младший сказал, что хочет купить некоторые вещи, и продавец просто остолбенел. «Да, знаю, это звучит странно, но мне отец никогда ничего не подписывает». Парень понял, что в семье не все в порядке, но не стал лезть не в свое дело. Он лишь изумился желанию сына купить вещи отца, самого известного человека в мире. Но в итоге Али-младший ушел ни с чем. У него не хватило денег. Владелец объяснил, что вещи стоят очень дорого. А бесплатно он их, конечно, не отдаст. Чем бы дело ни кончилось, ситуация его просто поразила.

Карьера Мохаммеда отодвигала на второй план семейную жизнь, и он почти не проводил времени с сыном. А мальчик никогда не хотел стать боксером и пойти по стопам отца. Понимал, что дотянуться до его уровня будет очень сложно. В детстве, куда бы они вместе ни шли, их постоянно окружало чужое внимание, вездесущие репортеры. Разве маленькому мальчику нужно все это? Мохаммед хотел быть обычным ребенком, но от судьбы не уйдешь: он сын Мохаммеда Али. Потом, когда отец уже жил с другой семьей, отсутствие камер казалось мальчику странным. Невероятно сложно выносить давление, взрослея и понимая, что ты должен оправдывать ожидания окружающих. И какие бы усилия ты ни приложил, все равно не сможешь повторить успехи своего отца. Я помню, Мохаммед говорил, как хочет иметь сына. И Бог подарил ему единственного сына. Однако брат надеялся, что тот не станет боксером. А будет умным и с головой погрузится в учебу.

К сожалению, сам брат учился в школе как попало. Ему не нравилось ни читать, ни писать. «Ненавижу всю эту учебу, – говорил он, – все эти книжки, чтение. Все эти контрольные. Будь моя воля, не ходил бы в школу никогда». Мохаммед как-то признался: если бы в двенадцать лет ему сказали, что хороший боксер из него не выйдет, он бы стал врачом. Помогал бы людям, старался облегчить их страдания. А может, был бы юристом или полицейским.

Когда мы росли, мама хотела, чтобы мы оба получили хорошее образование, не попадали в неприятности, не связывались с плохой компанией и постарались чего-то добиться в жизни. И Мохаммед, став отцом, всегда поощрял детей прилежно заниматься в школе. Его третья жена Вероника была очень умной и образованной. Брат надеялся, что дети последуют ее примеру и добьются успехов в учебе.

Во время своей карьеры Мохаммед всегда думал о том, как помочь темнокожим. Для этого он, по сути, и выходил на ринг – использовал спорт как способ что-то изменить. Высказаться. Надеялся быть услышанным. Он говорил, что бокс – это лишь платформа для каких-то более значимых вещей.

После рождения сына брат задумался о том, как обеспечить будущее своих детей. Не хотел, чтобы они работали за мизерную зарплату и вызывали вопросы вроде: «Как же дети великого чемпиона оказались в столь незавидном положении?» Готов был сделать все, лишь бы этого не произошло. Деньги текли к брату рекой, он разъезжал по всему свету, и не было другого атлета в мире, чьи спортивные подвиги привлекали бы такое огромное внимание, а имя продавалось бы так хорошо. Разве мог Мохаммед при этом не позаботиться о своей семье? Нет, конечно. К сожалению, его сын в итоге остался ни с чем. Для него жизнь складывалась очень сложно.

* * *

Сейчас для всех нас настали трудные времена. В феврале 2017 года Белинду и ее сына Мохаммеда Али-младшего, возвращавшихся домой из Дирфилд-Бич, штат Флорида, после мероприятия «Месяц истории темнокожих» на Ямайке остановили офицеры Управления транспортной безопасности США. Их допрашивали по отдельности почти два часа, задавая вопросы вроде: «Откуда у вас это имя? Вы мусульмане?», хотя их документы были в порядке. Потом Белинду все же отпустили, когда она показала старое фото с Мохаммедом, – власти все еще сомневались, правду ли она говорит, – но Мохаммеда-младшего задержали. В то время ходили разговоры о том, что военные следуют распоряжениям президента Дональда Трампа, установившего запрет на въезд из семи мусульманских стран. Мой племянник, хоть и родился в Филадельфии, высказался против запрета, и я думаю, что его задержание связано именно с этим. А когда Мохаммеда-младшего где-то через месяц снова задержали военные, я окончательно перестал сомневаться.

Трамп, по крайней мере, в восьмидесятые – девяностые делал вид, что симпатизирует

Скажем честно, к мусульманам в Америке всегда относились с опаской. Уже которое десятилетие мы находимся под огнем критики. Лично я принимаю это как испытание. Мохаммед часто обсуждал с родными и близкими, почему так происходит – из-за террористических актов или чего-то еще. Он говорил, что у большинства людей сложилось несправедливое отношение к мусульманам. В такой ситуации нам остается только жить так, как мы должны, показывая всем: настоящие мусульмане – не террористы. Наша религия – религия мира.

Разумные люди это понимают, но всегда найдутся те, кто готов ухватиться за худшие стороны любой веры, в том числе, христианства или иудаизма. Они показывают западному миру ислам как религию, провоцирующую бесконечные конфликты. Сбившиеся с истинного пути последователи есть у любой веры и ислам – не исключение. Как говорится, в семье не без урода.

Мы же должны быть достойными представителями праведного ислама, и тогда все поймут истинную суть нашей религии. Мохаммед любил людей вне зависимости от их расы, происхождения или вероисповедования и учил детей тому же. Брат был не идеальным человеком, но глубоко верующим и показывал всем великие ценности, на которых основана наша религия.

Я верю – будь Мохаммед сегодня с нами, он отодвинул бы в сторону все свои личные проблемы, в том числе и со здоровьем, пошел бы на национальное телевидение и заявил: то, что происходит сейчас с мусульманами – ужасно. Он всегда объяснял ошибочность понимания ислама многими людьми и часто высказывался против религиозных предубеждений и расизма в нашей стране.

Но не думаю, что Трамп расист. Мы с Мохаммедом встречались с ним, и, мне кажется, он хороший человек, несмотря на резкие замечания и заявления, которые только усложнили уже существующие в Америке проблемы. Конечно, у него есть свои устоявшиеся взгляды, но считать его расистом, ненавидящим людей из-за цвета кожи и происхождения, неправильно. Мохаммед встречался с Трампом несколько раз, даже был на его свадьбе, и ни разу не сказал мне, что Трамп показался ему человеком, презирающим другие расы.

Лично я не хочу участвовать в этом водовороте критики президента. В отличие от Мохаммеда, я никогда не был оратором, если только не приходилось защищать интересы моей семьи. За нас обоих обычно говорил брат. Он умел заставить услышать себя, и ему наверняка бы не понравились обвинения Трампа в адрес мусульман и запрет на их въезд в страну. Но лично я ничего плохого сказать о Трампе не могу. Хотя, конечно, я бы предпочел, чтобы мы немного получше уживались все вместе.

* * *

Были белые, которые окрестили Мохаммеда расистом, ведь он поддерживал сегрегацию и не стеснялся отпускать замечания в адрес белых людей. По-моему, это уклонение от дискуссии, когда преступник называет преступником свою жертву. Мохаммед открыто говорил о расизме в американском обществе и о влиянии превосходства белых на статус темнокожих, но это не делало расистом его самого. Расистская идеология зародилась еще в то время, когда европейцы открыли новый континент. Им не было никого дела до коренного населения, до тех людей, которые стояли на берегу и смотрели, как белые высаживаются на их землю. В конце концов, первородный грех американского общества – это превосходство белых, а не рабство. Именно превосходство белых его и породило. Так что не надо переворачивать все с ног на голову и называть людей вроде Мохаммеда расистами. Глупости.

С того момента, как брат повесил перчатки на гвоздь, прошло почти 40 лет. Изменилось ли за это время отношение к Мохаммеду? Интересный вопрос. Сейчас его все нахваливают, не переставая, и считают героем, примером того, как должен вести себя спортсмен и человек. Дело в изменившемся восприятии или в том, что теперь мнение общества формируется новым поколением? Не думаю. Мне кажется, в США традиционно подобным образом относятся к тем, кто посмел бросить вызов расизму и выжил в борьбе.

Америка не имеет себе равных в двух вещах. Одна – это переписывать историю так, чтобы проблемы, факты биографии, сама жизнь какого-то человека или даже целого народа перестали существовать. Они просто игнорируются. А вторая – это создавать впечатление, что человек, ставший известным, в сложные моменты своей жизни имел поддержку если уж не всей нации, то большого числа американцев. Что Америка выбирает единственно правильный путь в истории, поэтому и является самой великой страной на земле, где добро в конце концов всегда побеждает. Поэтому то, что мы с Мохаммедом видели расизм и дискриминацию в детстве и страдали от них во время боксерской карьеры, теперь преподносится как набор случайных инцидентов: да, несколько человек, наделенных властью, иногда принимали неправильные решения, но это единичные случаи.

От многих темнокожих, не боявшихся высказывать свою точку зрения – спортсменов и не только – я слышал, что, стоило им добиться успехов, как публика тут же меняла к ним отношение и возводила на пьедестал. Могу назвать Билла Рассела, Джима Брауна, Томми Смита и Джона Карлоса. Последние двое поднимались на подиум Олимпиады в 1968 году. Теперь о них говорят совсем иначе, чем тогда, и многие делают вид, что всегда разделяли их взгляды. Это просто сказки.

В конце концов, каждому нужно заниматься своим делом. Мохаммеда не всегда боготворили, почитали и обожали. Он был жертвой, его презирали, как многих других темнокожих спортсменов, объявляли его преступником. Да, движение против расовой дискриминации сделало огромные шаги на протяжении жизни моего брата, изменились законы, четко обозначились права темнокожих, отношение к ним многих белых стало другим. Теперь все признают, что Вьетнамская война была ошибкой, а Мохаммед тогда поступил правильно, отказавшись в ней участвовать. Но не забывайте, говоря об этом открыто, брат вызывал всеобщее негодование, и многие люди его ненавидели. То же самое происходит и сейчас – расовая дискриминация продолжается, а к темнокожим, которые выступают против, по-прежнему относятся, мягко говоря, неодобрительно. Я уверен, есть люди, которые через 10–20 лет скажут вам, что они поддерживали протесты против дискриминации и всегда были на стороне спортсменов, пытавшихся что-то изменить. Чем эти люди занимаются сейчас? Кто же знает.

Да, Мохаммеда больше нет с нами, но

Джамила рассказывала мне, что, однажды, придя на могилу своего отца в Луисвилле, штат Кентукки, она начала говорить с ним так, будто он сидит перед ней. В тот день кладбище было закрыто, но служители любезно согласились ненадолго пустить дочь Али. Джамила стояла перед могилой, обуреваемая разными чувствами, слезы струились по щекам, и она произнесла вслух: «Папа, иногда в жизни мне приходится очень сложно. Так хочется, чтобы ты был рядом. Жаль, что ты меня не видишь». Стояло лето, вокруг кружились бабочки, словно это Мохаммед подавал ей знак. Потом он снился ей пару раз; Джамила уверена – это он. Мохаммед был здоров и говорил вполне свободно. Джамила признается, что теперь, видя бабочку, она вспоминает об отце. А когда в жизни возникают трудности, спрашивает себя, что в такой ситуации сделал бы папа? Его дух всегда рядом с ней – и рядом с каждым из нас. Какие бы преграды ни ставила жизнь, мы всегда обращаемся к Мохаммеду за вдохновением. И счастливы, что он сейчас в лучшем мире.

Я знаю, что все в нашей семье скучают по нему так же сильно. На самом деле, редкую неделю мы не слышим его имени и не видим его фотографии в рекламе или спортивном сюжете, в радио– или телепрограмме любой страны мира. Каждый день мы тоскуем по Мохаммеду. Знаете, в последний год жизни состояние брата ухудшилось очень сильно, и он действительно страдал, но никогда не жаловался. Хоть для нас смерть Мохаммеда и была огромной потерей, в глубине души мы понимали, чувствовали, что его время пришло. Да, нам бы, вероятно, хотелось, чтобы Мохаммед жил вечно, но он должен был нас покинуть. Теперь он там, где нет страданий. Конечно, мы очень скучаем по нему, скучаем по временам, когда разговаривали с Мохаммедом, обнимали его, целовали… Все это позади, и мы должны смириться; но брат жив – просто он теперь в новом доме. В земной жизни Мохаммед выполнил свою миссию, достиг своей цели. Поэтому эгоистично было бы желать, чтобы он провел с нами еще хотя бы один день. Аллах решил, что время пришло. А Аллах никогда не ошибается. Если Он посчитал, что настала пора вернуться домой, то нам остается только принять его решение. Это единственный способ пережить смерть близкого. Нам всем суждено умереть. Сначала мы приходим в этот мир, а потом из него уходим.

Мне сейчас очень тяжело, потому что всю мою жизнь брат был рядом. У меня в комнате висят фотографии, где сняты мы с Мохаммедом в разное время нашей жизни – в раннем детстве, еще до начала его карьеры в боксе, и после ее окончания. Каким же он остался в моей памяти? Озорным мальчишкой и заводилой, преданным сладкой науке бокса учеником, олимпийским чемпионом и категоричным оратором. Я запомнил его гордым мужчиной, который заявил, что не собирается участвовать в чужой войне, и чемпионом, который проложил путь к величию через самые тяжелые поединки в истории бокса. Запомнил его человеком, который жертвовал свои деньги, даже когда это ужасно раздражало близких, который бесконечно раздавал автографы и готов был развлекать фокусами одного-единственного ребенка, хотя его ждал целый стадион. И, конечно, я запомнил его Величайшим, тем, кого я уважал больше всех на свете. Я счастлив, что всю свою жизнь был с ним рядом. Не из-за его выступлений на ринге или перед телекамерой. А потому что Мохаммед был моим братом.

Благодарности

Прежде всего, я благодарю моих дорогих покойных родителей, Кассиуса Марселлуса Клея-старшего и Одессу Грэйди Клей за ту любовь, которую они дарили нам с Мохаммедом. Также я хотел бы сказать спасибо моей обожаемой жене Кэролайн: она любит меня, несмотря ни на что, и всегда поддерживает, как настоящий друг. Кэролайн – очень дорогой мне человек.

Я благодарю моего друга и менеджера Рона Брашира: он мне как брат и всегда помогает в принятии решений. Я невероятно ценю его помощь и советы. Также хочется сказать спасибо моему другу и бывшему менеджеру брата Джину Килрою, который, как и я, всегда старался оберегать Мохаммеда от неприятностей и заботился о нем. Благодарю Джина за помощь и крепкую дружбу.

Спасибо Фиазу Рафику, который писал эту книгу вместе со мной: он вложил невероятно много сил, чтобы она вышла в свет. Отдельная благодарность – моему агенту Чарли Бразерстоуну: публикация этой книги – главным образом его заслуга. Мы с Фиазом хотим сказать спасибо Джоэлу Снейпу, который отредактировал рукопись. Кроме того, благодарю за поддержку Майка Тайсона, а еще – Джима Брауна, величайшего игрока НФЛ всех времен, и его жену Моник. Наконец, большое спасибо издательствуJohn Blake Publishingи редактору Джеймсу Ходжинсону за его огромный труд.

Мохаммеду здесь 12 лет – как всегда стоит в стойке.

А здесь он катается с соседскими детьми возле дома наших родителей в Луисвилле. Вскоре он возьмет имя «Мохаммед Али».

1963 год. Мы с братом кривляемся вместе с чемпионом мира по боксу Диком Тайгером в Гарлеме, Нью-Йорк

Малкольм Икс поздравляет моего брата с победой над Сонни Листоном. Два самых известных – и самых ненавидимых – темнокожих американца. Справа – ваш покорный слуга.

Мохаммед и я о чем-то серьезно беседуем с лидером «Нации ислама» Элайджей Мухаммадом. Это было когда-то в шестидесятых.

Фрейзер. Часть I. По моему мнению, один из лучших спортивных снимков всех времен. Просто взгляните на грациозное движение моего брата – чистая геометрия. «Сладкая наука» во всей красе.

Мой брат торжествует, отправив Формана на канвас.

Семейная фотография из семидесятых: Мохаммед, мама, папа и я в тренировочном лагере Дир-Лейк.

2005 год. Мохаммед с женой Лонни на открытии Центра лечения болезни Паркинсона имени Мохаммеда Али.

Примечания

Тач-регби – разновидность американского футбола: правила примерно те же, только для того, чтобы отобрать мяч, достаточно просто дотронуться до соперника, без захватов. –Прим. перев.

Зверское убийство Эммета Тилла, 14-летнего темнокожего подростка, вызвало широкий общественный резонанс. Тем не менее суд присяжных, состоявший исключительно из белых, убийц оправдал. –Прим. перев.

Сладкая наука (sweet science) – принятое в англоязычном мире название бокса. По мнению Мейвезера-младшего, «сладкая наука» означает, что боксер наносит удар, не пропускает ответный, зарабатывает деньги и уходит из спорта здоровым. –Прим. перев.

Один из руководителей «Плода ислама», военизированного крыла американской религиозной организации «Нация ислама». Члены «Плода ислама» носили воинские звания. –Прим. ред.

Матф. 10:16. –Прим. перев.

Мохаммед Али часто использовал этот пример, обосновывая свою позицию против смешения культур и межрасовых браков. –Прим. ред.

Ср.: «Быть или не быть – таков вопрос; / Что благородней духом – покоряться / Пращам и стрелам яростной судьбы / Иль, ополчась на море смут, сразить их / Противоборством?» (У. Шекспир. Гамлет; пер. М. Лозинского). –Прим. ред.

Джордж Диллман – спорная фигура, создатель собственного стиля карате и техники бесконтактного нокаута, которая была развенчана в передачеIs it real?телеканалаNational Geographic. – Прим. ред.

Ныне Демократическая Республика Конго. –Прим. ред.

It will be a killa and a thrilla and a chilla when I get the Gorilla in Manila,– рифмовал Мохаммед и бил игрушечную гориллу на глазах у Фрейзера, пытаясь вывести его из себя. Команда Али даже вышла в майках с изображением гориллы и подписью:Manila Gorilla. И даже во время боя Али называл Фрейзера «гориллой». –Прим. ред.

Сейчас мне так хорошо, как я сам не ожидал. / Сейчас так хорошо!.. / Мне хорошо, это одновременно сладкое и жгучее чувство. –Прим. ред.

Первый их поединок в Заире в 1974 году называли «Грохотом в джунглях», или «Разборкой в джунглях». –Прим. ред.

«Ириски» (англ.The Toffees) – одно из прозвищ ливерпульской команды. Согласно одной из версий, рядом со стадионом находился кондитерский магазин, в котором продавались одноименные конфеты; по другой версии, первоначально местом проведения собраний клуба являлсяEverton Toffee House. – Прим. ред.

Джордж Бест родился в Белфасте, Северная Ирландия. –Прим. ред.

Брайан Клаф – британский футбольный тренер, возглавивший свой первый клуб уже в 30 лет. УЕФА включило его в десятку тренеров, оказавших наибольшее влияние на развитие европейского футбола с момента основания организации в 1954 году. –Прим. перев.

Карл Брашир – выдающийся американский военный водолаз, первый темнокожий выпускник военно-морской школы водолазов и спасателей США. –Прим. перев.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге