Александр Борисович Широкорад

Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции

Глава 1

Александр Широкорад

Серия «Любовные драмы»

Вступление

Феномен Ларисы Рейснер

Жизнь Ларисы Рейснер вполне можно считать хрестоматией жизни России 1910–1920-х гг. В 1930 г. в книге «Моя жизнь» Лев Троцкий написал о Ларисе: «Ослепив многих, эта прекрасная женщина пронеслась горящим метеором на фоне революции. С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий критический ум и мужество воина».

И это писал второй вождь русской революции после Ленина и фактический создатель Красной Армии.

В городе Свияжске в 2016 г. был открыт музей Гражданской войны. В этом двухэтажном деревянном особняке летом 1918 г. находился штаб 5-й армии, и там жили Лев Давыдович и Лариса Михайловна. Там, в кабинете Троцкого, две восковые фигуры — председателя Реввоенсовета Республики и его секретаря Ларисы Рейснер. Это глубоко символично. Кстати, других памятников Ларисе, за исключением надгробного камня, не существует.

Особняк в Свияжске, где в 1918 г. находился штаб 5-й армии.

(Фото А. Широкорада)

Знаменитой Ларису Рейснер сделала революция. Кем бы были без революции лейтенант Наполине ди Буонапарте и фельдфебель Василий Чапаев?

Другой вопрос, что революция дала возможность Наполине сделать себя самого императором, а всесоюзную славу удачливому командиру 25-й дивизии принёс культовый фильм братьев Васильевых.

Увы, до сих пор никто не снял достойного фильма о Ларисе Рейснер. А ведь можно обойтись и без авторского вымысла. Вся её жизнь — самый интересный сериал с многочисленным сексом, жизнью богемы, войной, спецоперациями в Кабуле и Берлине.

Восковые фигуры Льва Троцкого и Ларисы Рейснер.

(Фото А. Широкорада)

В 1933 г. по пьесе Всеволода Вишневского был поставлен на сцене Камерного театра великолепный спектакль «Оптимистическая трагедия», который был позже экранизирован. Увы, спектакль и фильм не о Ларисе Рейснер, а по мотивам её жизни и участия в Гражданской войне.

Жизнь Ларисы Рейснер показывает нам историю изнутри. Именно это раньше не нравилось классикам соцреализма, а ныне — служивым продюсерам сериалов.

Ну и без революции и Гражданской войны Лариса стала достаточно известной писательницей и журналисткой. И в этом в первую очередь заслуга её семьи.

Семья Рейснеров

Родилась Лариса Рейснер в семье юриста, профессора права Михаила Андреевича Рейснера в городе Люблин, входившем тогда в составе Российской империи. Официальные документы указывают 1 мая 1895 г. как дату рождения Ларисы Михайловны Рейснер. В действительности Лариса родилась в ночь с первого на второе число, но предпочла указывать в дальнейшем своим днём рождения 1 мая. Во-первых, на этот день приходится большой праздник, отмечаемый в Германии — Вальпургиева ночь (с 30 апреля на 1 мая), а Лариса никогда не забывала о своих (остзейских) немецких корнях, во-вторых, 1 мая — это Международный день солидарности трудящихся.

Михаил Андреевич Рейснер с женой Екатериной Александровной и дочерью Ларисой. 1890-е годы

Самое раннее известие о роде Рейснеров относится к 1359 г., когда Карл IV подарил представителям рода два больших участка земли. Точно проследить родословную рода Рейснеров можно лишь с Михаэля Рейснера (1650–1715). Его внук пастор Михаэль фон Рейснер (1714–1784), праправнук Михаил Андреевич (Мартин Андреас фон Рейснер, 1718–1789) переселился в Россию.

Известно, что Мартин Андреас служил обер-пастором в Риге и в 1768 г. получил дворянство и герб Священной Римской империи и был владельцем имения Адьямюнде близ Риги.

Михаил Андреевич Рейснер

(1868–1928)

Михаэль Иоганн Карл Георг Рейснер (1792–1863), которого при необходимости звали Георгием Ивановичем, был главным врачом больницы в Риге и почётным гражданином этого города. Его сын (отец М.А. Рейснера) Иоанн-Андрей (1840–1900, Рига) — коллежский советник, почётный гражданин Лифляндской губернии. Андрей Егорович, как его называли, окончил Дерптский университет, работал в Виленском и Люблинском акцизных управлениях. Любил искусство, имел хорошую библиотеку.

Как видим, все представители семейства Рейснеров имели приставку «фон» (von). Но как они получили баронство и как потеряли его, автору узнать не удалось.

Любопытно, что Лариса Рейснер, находясь на Волжской флотилии в 1919 г., начала писать автобиографический роман «Requiem» (ведь «она всё время на краю гибели», — сокрушалась её мать). И на титульном листе имя автора обозначено так: L vr, то есть Лариса фон (von) Рейснер.

Михаил Андреевич Рейснер родился 7 (19) марта 1868 г. в Вилейке Виленской губернии (ныне Минская область, Белоруссия).

В 1888 г. Михаил окончил 6-ю петербургскую гимназию и в 1892 г. со степенью кандидата права — юридический факультет Варшавского университета. В 1893–1896 гг. Рейснер преподавал в Ново-Александрийском институте сельского хозяйства и лесоводства.

С 1 января 1897 г. Михаил Андреевич командирован в Германию для работы над своей научной темой «Отношения государства и Церкви», со стипендией 80 рублей в месяц. А в феврале Рейснеру предложили уволиться из Сельскохозяйственного института после студенческих волнений, которые преподаватель не склонен был осуждать. Стипендию ему, видимо, платило Министерство народного просвещения, имеющее статью расходов на поддержку молодых учёных.

Написанный в Германии трактат весьма интересен и актуален для 1893 г. «Исследуя понятие “государство”, Рейснер сосредоточился на его исторической многозначности. Так, у древних греков для обозначения государства пользовались названием “полис” или “город”, у римлян государство обозначали именем “civitas” (гражданство или городская община), “respublica” (публичное или общее дело), “imperium” (властвование) или “regnum” (царство). Все эти названия, отмечал он, характеризуют различные виды и формы государства, но не его сущность.

Наиболее близкое определение государства, как полагал Рейснер, связано с Италией, с появлением “citta” (город) и “república” (республика), “state”, заимствованное из латинского слова “status”, обозначавшего состояние вообще, под которым подразумевалась организация государства. У поляков употреблялось понятие господство (паньства), у болгар — держава (држава), у русских — властвование или государство. Объединяя воедино представленные позиции, государство определяется как институт властвования.

<..>

Рейснер являлся одним из сторонников идеи народного суверенитета, основанного на демократических началах как основе властвования народа. Народ в понимании его — это источник власти, как указывает правовед “в демократии сам народ — власть”.

Рейснер связывал разработку и распространение понятия народного суверенитета с широким внедрением в практику государственных отношений представительных органов власти. Более того, по

Рейснер, так же как и большинство его современников, признаками государства считал государственную власть, население и территорию. Однако, рассуждая об их иерархии, однозначный приоритет отдавал верховной власти как “организационной идеи политического поведения людей”.

Факультативными признаками государства он считал: а) государственную идеологию, б) нормирующий характер, в) компромиссность, определяя государство посредством “фантазмов” (идей) государственной власти»[1].

И.Л. Данилевская в статье «М.А. Рейснер о правовом государстве» писала:

«В дооктябрьскую эпоху критический взгляд М.А. Рейснера на общий характер русского правового государства был беспощаден: все элементы государства “совершенно задавлены и оттеснены в угол одной всепоглощающей силой — администрацией, которая объединена в могучих государственных центрах, стоит над судом и самоуправлением, вторгается в них и разъедает их при помощи мелкой и неразборчивой борьбы”.

Формулы русской юстиции и русского самоуправления он обозначил так: “суды и гарантированное ими право допустимы только до тех пор, пока они не касаются интересов всемогущего полицейского государства, самоуправление же только постольку, поскольку оно служит, а не распоряжается, исполняет, а не господствует, повинуется, а не рассуждает…”.

Преобразование русского “полицейского государства” в правовое государство по западному типу ученый называл “невольным научным подлогом колоссальных размеров”, оценивая критически: “На стенах полицейского режима в России расписали яркими буквами: разделение властей, закономерность управления, публичные субъективные права, самоуправление, государственная служба и т. д…Весь этот правовой туман был выгоден для русского полицейского строя”, — заключал он. Рождающийся строй после падения абсолютизма, по его мнению, является “лишь копией европейского конституционного государства”»[2].

После окончания университета Михаил пошёл на военную службу вольноопределяющимся, поступил рядовым на артиллерийскую батарею. Но через несколько месяцев по болезни был признан полностью непригодным к военной службе.

Лариса с братом Игорем. 1899 г.

Летом 1892 г. Рейснер получил назначение в Люблинский окружной суд как кандидат на должность. В Люблине в 1893 году Михаил Рейснер женился на девятнадцатилетней дочери чиновника Александра Петровича Пахомова — Екатерине Александровне (к тому времени её отца уже не было в живых).

Позже Рейснер вспоминал: «Я женился очень рано на бедной девушке. Моё материальное положение в то время было чрезвычайно тяжело. И тысяча рублей годичного содержания спасала меня и семью только от нужды и бедности».

Екатерина Александровна было потомственной дворянкой. По данным С.С. Шульца[3], родословная Пахомовой имела отношение к роду Хитрово. Помимо того Пахомова являлась четвероюродной племянницей своему мужу, тем самым имея отношение и к древнему роду Храповицких. Известен тот факт, что в замужестве Екатерина Александровна пыталась восстановить баронство для своих детей Ларисы и Игоря. Однако поддержки со стороны родных мужа не получила.

В 1898 г. М.А. Рейснер назначается профессором Юридического факультета Томского университета. И это при его весьма «левых взглядах».

К этому времени Томск был уже крупным городом. В 1896 г. к городу протянули железную дорогу от Транссибирской магистрали.

«Михаил Андреевич служил профессором и секретарём на юридическом факультете, который помогал организовывать. В 1907–1910 годах на этом факультете учился Валерьян Куйбышев и вел революционную работу вместе с Кировым. Томск с 1880 года был местом ссылки, и политические ссыльные в 1901 году создали там Сибирский союз РСДРП.

За три года работы в Томском университете M.А. Рейснер издал ряд трудов об отношении государства и Церкви, о праве свободного вероисповедания, в которых разоблачал полицейский характер российского церковного законодательства. На опыте протестантизма Рейснер доказывал, что всякая религия является в зародыше организацией жесточайшего деспотизма: пока она гонима, религия взывает к свободе, а когда у власти, то укрепляет веру «государственными» средствами — штрафами, тюрьмой. Мечтой молодого профессора было создание «Новой Философии Самодержавного Государства», философии просвещенного абсолютизма.

Летом 1899 года Михаил Андреевич уехал в командировку один и опять в Гейдельберг. Семья осталась в Томске, а точнее — в деревне Аксёновке. Сохранилось письмо на имя ректора Томского университета от Екатерины Александровны Рейснер, где она сообщала о появлении дифтерии среди деревенских детей и просила врачебную помощь. Этим годом помечена фотография Ларисы в клетчатом платье, она держит за руку сидящего младенца Игоря»[4].

Годовая командировка М.А. Рейснера проходила в Берлине и Гейдельберге. Жизнь за границей в эти годы семилетняя Лариса уже хорошо запомнила и писала о ней в автобиографическом романе: «Четыре человека: два больших и два маленьких никогда не скучали. Каждый день был источником бесконечной радости, которая соединяла счастье зрелой любви, гордость труда, благословенного призванием, аскетическую чистоту и бредни детей, начинающих жить в полном солнечном свете, на высоте, где воздух чист и разряжен прикосновением творческих грез.

Возвращался ли Михаил Андреевич с ученого собрания или парламентской сессии, приносила ли Екатерина Александровна с базара в плетеной кошелке вместе с пучком укропа, хлебом и фруктами целую охапку роскошных мелочей, свежих и сочных, обрызганных каплями смеха — они раскладывали за обедом свои рассказы как редкие драгоценные находки — превращали их в пьесу, разыгранную вчетвером, в мистерию, в памфлет или диалог, смотря по тому, кто был действующим лицом в этот день: ректор старого гейдельбергского университета, горбатый своей мудростью, или цветущая липа в саду библиотеки, пахнущая средневековьем и медом…»

Ректор Томского университета А.И. Судаков добивался увольнения М.А. Рейснера, этого «заносчивого либерала, заигрывающего с анархически настроенными отдельными студентами».

Вот выдержка из автобиографии, которую М.А. Рейснер напишет для словаря «Гранат»: «Я боролся, стоя на почве самодержавия, и тем невольно углублял пропасть между идеальными сторонами просвещенного деспотизма и фактическими извращениями». В «Сибирском вестнике» он писал: «Можно пожелать только, чтобы светлые идеалы гуманности и правды надолго остались в памяти томичей». Кроме политической конфронтации между ректором и беспокойным профессором была и научная. Михаил Андреевич считал, что Германия, точнее Пруссия, будет объединять Европу, а ректор был славянофилом.

Самое забавное, что Судаков был поповичем, окончил духовную семинарию в Твери, а затем учился в Петербургском медико-хирургическом институте. Писал статьи о санитарном деле и борьбе с холерой. И вдруг стал большим специалистом по Балканскому вопросу.

Ну, как не вспомнить уездного доктора Тютюева из «Шведской спички», написанной ещё в 1882 г.: «Ах, сербы опять взбудоражились! Что им нужно, не понимаю? Ах, Австрия, Австрия! Твои это дела».

В марте 1903 г. Михаил Андреевич вынужден был поехать в Петербург в Министерстве народного просвещения, куда послали свои доносы на

В Министерстве внутренних дел сохранилась объяснительная записка Рейснера: «Неужели же политика до такой степени поглотила все области научной мысли, что нет уже в громадном организме России места скромному учёному, который только стремится к истине и к правде и не желает принимать места в активной политической борьбе, так как чувствует себя к ней совершенно неспособным?»

После длительного объяснения с директором Департамента государственной полиции Рейснер был 1 апреля 1903 г. уволен с должности и лишён права преподавания в России.

В конце 1903 г. Рейснер с семьёй был вынужден эмигрировать в Германию. Перед отъездом Михаил Андреевич получил приглашение Н.К. Михайловского сотрудничать с журналом «Русское богатство», редактором которого был В.Г. Короленко. Статьи о жизни в Германии М. Рейснер подписывал чаще всего псевдонимом «М. Реус».

Глава 2

Кёнигсбергский процесс

Поворотным пунктом эволюции политических взглядов профессора М.Л. Рейснера стал Кёнигсбергский процесс. Он оказал влияние и на дальнейшую судьбу Ларисы.

Май 1904 г. Берлин. Семья Рейснеров уже полгода как находится в критическом материальном положении. Статьи в «Русском богатстве» задерживались цензурой. Болела Екатерина Александровна, даже была при смерти. Лариса пошла в школу, надо было платить за обучение. Жили они в Целендорфе — рабочем районе, одном из 20 районов города с населением в начале XX века почти три миллиона жителей. Школьная плата здесь меньше, чем в других районах, но денег всё равно не хватало. Михаил Андреевич в письмах в Россию жаловался: «Остался без гроша, моё положение довольно-таки критическое…»

В те же годы Германия в силу близости с Россией стала прибежищем многих революционеров.

В 1900 г. Владимир Ильич Ленин приехал в Нюрнберг, а оттуда в Мюнхен. Там с весны 1901 г. поселилась и Надежда Константиновна Крупская, ставшая секретарём ленинской газеты «Искра». С сентября 1900 г. по май 1902 г. газета печаталась в Германии (сначала в Лейпциге, потом в Мюнхене). Большую помощь в её издании оказывали германские социалисты.

В Штутгарте была напечатана книга В.И. Ленина «Что делать?», заложившая идеологические основы большевистской партии. В Германии и в Швейцарии печаталась русская популярная социал-демократическая литература, переправлявшаяся затем в Россию.

После того как было налажено издание газеты, одной из важнейших организационно-технических задач стала транспортировка её в Россию. В письмах к П.Н. Лепешинскому и П.А. Красикову от 1 июня 1901 г. Ленин указывал: «Вообще весь гвоздь нашего дела теперь — перевозка, перевозка и перевозка. Кто хочет нам помочь, пусть всецело наляжет на это».

В этом важном деле издания и переброски в Россию революционной литературы на помощь русским социал-демократам пришли германские социал-демократы. Важную роль в этом играл Карл Либкнехт. Он оказывал поддержку русским революционерам, содействовал пересылке в Россию нелегальной литературы, нелегальной переписке русских революционеров и т. д.

Ленин указывая, что «хороший конспиративный аппарат требует хорошей профессиональной подготовки революционеров и последовательнейшим образом проведенного разделения труда…». В соответствии с этим ленинским указанием искровцы создали разветвлённый аппарат для нелегальной транспортировки революционной литературы в Россию. Отдельные его звенья развернули свою работу на территории Германии. В Берлине, Кёнигсберге и других городах были созданы склады литературы. Во всех этих пунктах нелегально проживали русские революционеры, выполнявшие по заданию партии роль связных и организовавшие перевозку нелегальной литературы (П.П. Смидович, П.А. Красиков и другие).

Германская полиция выслеживала русских революционеров и стремилась пресечь их деятельность. Когда в 1903 г. П.А. Красиков по поручению большевистского центра готовился поехать в Россию с документами II съезда партии и инструкциями местным партийным организациям, берлинская полиция арестовала его, и он был осуждён за проживание по чужому (болгарскому) паспорту.

По отбытии наказания Красикову угрожала выдача царским жандармам. Карл Либкнехт, адвокат по профессии, посещал Красикова в тюрьме и выступил его защитником на судебном процессе. Когда был вынесен приговор, Либкнехт в ожидании решения по кассационной жалобе внёс тысячу марок залога, взял Красикова на поруки и направил его в Штутгарт. Здесь заботу о нём приняла на себя Клара Цеткин.

Рядовые немецкие рабочие, представители левого течения социал-демократической партии, принимали активное участие в освобождении Красикова. В Берлине при редакции центрального органа газеты «Vorwarts» и у доверенных лиц социал-демократической партии были организованы склады нелегальной русской литературы. Такие склады имелись у социал-демократов: в Шарлоттенбурге у Эренпфорта, в Мемеле у Трептау, в Кёнигсберге у Новагродского, в Тильзите у Мертинса и в некоторых других местах. Складом при редакции «Vorwarts» ведал экспедитор книготорговли «Vorwarts» социал-демократ Петцель, который, по-видимому, был непосредственным организатором транспортировки литературы.

Переброска литературы через границу была сопряжена с большими трудностями. Иногда полицейской агентуре удавалось узнавать намеченное время и место переброски и задерживать литературу. Так, в декабре 1900 г. первый транспорт искровских изданий на русском и латышском языках (12 тюков) был задержан на границе Курляндской губернии и конфискован. Как видно из жандармского донесения, в тюках были экземпляры «Искры», популярные брошюры «Объяснения о штрафах», «Что нужно знать и помнить каждому рабочему» и другие брошюры и листовки революционного характера.

Одним из важных пунктов переброски революционной литературы в Россию был в этот период Кёнигсберг, расположенный недалеко от границы. Организацией переброски литературы занималась местная организация социал-демократической партии. Связным между Берлином и Кёнигсбергом был берлинский социал-демократ, столяр Эренпфорт, в квартире которого находился один из складов нелегальной русской литературы. В Кёнигсберге была создана группа из трёх членов партии, осуществлявшая приём, хранение и дальнейшую переброску литературы.

Руководителем группы был старый социал-демократ Новагродский, по профессии парикмахер, отсидевший в тюрьме за распространение в Германии революционных прокламаций ещё в 1881 г., во время действия исключительного закона против социалистов. В состав группы входили проживавший в Тильзите сапожник Мертинс и кассир Браун. Группа была в свою очередь связана с двумя социал-демократами, жившими в пограничной полосе, Трептау и Клейном. Последние с помощью местных жителей, ремесленников Кегста и Кугеля, занимавшихся контрабандой, переправляли литературу через границу.

Из материалов судебного следствия нельзя установить, когда возникла эта группа и сколько литературы ей удалось переправить за границу. Не подлежит сомнению, однако, что количество этой литературы было весьма значительно. Впоследствии на суде в качестве «вещественных доказательств» фигурировали тысячи конфискованных экземпляров брошюр, прокламаций и книг.

Какую же именно литературу транспортировали в Россию кёнигсбергские социал-демократы? Из материалов суда видно, что среди конфискованной литературы находились различные номера «Искры», работа Энгельса «Революция и контрреволюция в Германии», брошюра Плеханова «Русский рабочий в революционном движении», брошюры Дейча «В Сибирь и обратно», Дикштейна «Кто чем живет», искровские брошюры «Царь-голод», «Женщина-работница», «Из жизни солдата», № 1 журнала «Заря» и другие издания. Кстати, той же системой по переброске литературы в Россию пользовались меньшевики и

Однако в Германии действовали не только русские социалисты, но и царская охранка. Во главе большой шпионской сети в Германии стоял действительный статский советник Аркадий Михайлович Гартинг. Настоящее его имя Арон Мордухович Геккельман. Он родился 20 октября 1861 г. в местечке Каролин Пинского уезда Минской губернии в семье купца 2-й гильдии. После окончания экстерном гимназии в Твери в августе 1882 г. поступает на естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, но уже менее чем через месяц, в сентябре, уходит из университета и переезжает в Варшаву, но вскоре возвращается в Северную столицу.

В 1882 г. Арон Геккельман вступает в кружок народовольцев. В следующем году он был арестован полицией и стал её агентом.

В 1884 г. Геккельман под фамилией Ландезен уезжает в Швейцарию, где ведёт агентурную работу. Внедрившись в ряды революционеров, он даёт им деньги для организации динамической мастерской для покушения на Александра III в ходе его визита во Францию.

Далее Ландезен доносит о подготовке теракта в полицию, а сам бежит из Парижа. Парижские судьи заочно приговаривают его к пяти годам тюрьмы.

В 1892 г. агент Ландезен переходит в православие и становится Аркадием Михайловичем Гартингом.

В 1900 г. его производят в действительные статские советники (для армии генерал-майор) и назначают начальником берлинского бюро охранки.

В Германии Гартинг числится простым инженером. При этом годовое жалованье составляло 36 тысяч марок, то есть было равно окладу прусского министра. Подчинённые почтительно величали его «превосходительством».

С согласия германского правительства в начале 1900-х гг. в Берлине, Лейпциге, Кёнигсберге, Штутгарте, Мюнхене, Мемеле, Дармштадте и других городах Германии была размещена целая сеть русских полицейских агентов, пользовавшихся активной помощью германской полиции. В качестве агентов были завербованы и немецкие подданные.

Эти агенты установили строгое наблюдение за «подозрительными» русскими, проживавшими в Германии, а также за немцами, с которыми русские встречались. Шпики проникали в комнаты русских революционеров, рылись в их вещах, сообщали сведения о том, какие они читают книги и газеты, откуда получают письма, куда сами направляют корреспонденцию.

Артемий Маркович Выводцев

Одним из распространённых приёмов слежки было тайное вскрытие квартирных почтовых ящиков и просмотр корреспонденции, а также подкуп или давление на почтовых служащих с той же целью. Имели место подлоги и провокации, которые позволяли подводить русских под категорию «нежелательных иностранцев», высылаемых из страны. О значении услуг, которые оказывала германская полиция русской, свидетельствует признание царского министра внутренних дел Плеве: «…без помощи германской полиции было бы невозможно подавлять революционное движение»[5].

Шпионить за русскими эмигрантами Гартингу помогал русский консул в Кёнигсберге Артемий Маркович Выводцев, кстати, тоже еврей. Дед по папе — бессарабский почётный гражданин Эля Мордкович Выводцев, мать — Эмилия Барах-Раппапорт.

Выводцев был «слугой трёх господ», причём в буквальном смысле — по жандармской линии он подчинялся Гартингу, по шпионской — 7-му отделению Главного штаба, а по официально дипломатической линии — министру иностранных дел.

Карьера Артемия проходила исключительно в стратегических пунктах планеты, наиболее интересовавших Главный Штаб России. Так, с 1890 г. он — консул в Сингапуре, с 1895 г. — в Триесте, а 26 июля 1897 г. назначен консулом в Кёнигсберг и одновременно получил чин статского советника (в армии промежуточный чин между полковником и генерал-майором, в петровской армии — бригадир).

В начале октября 1903 г. консул в Кёнигсберге Выводцев донёс берлинскому резиденту Гартингу, что на имя социал-демократа Новагродского поступают из Швейцарии тюки с литературой на русском и латышском языках.

По просьбе консула германская полиция изъяла на таможне 19 образцов брошюр и доставила ему для ознакомления. Полиция обещала консулу следить за русскими, посещающими Новагродского. Посол России в Берлине Остен-Сакен и все русские консулы получили указание усилить наблюдение за деятельностью русских революционеров в Германии.

В сентябре 1903 г. русский посол тайный советник граф Остен-Сакен обратился к германскому министру иностранных дел Рихтгофену с просьбой начать подготовку судебного процесса против Новагродского и его товарищей, что было ему охотно обещано.

Готовя Кёнигсбергский процесс, германские и русские власти рассчитывали применить договор «относительно выдачи преступников», заключённый Россией и Пруссией ещё при Бисмарке в начале 1885 г.[6]

Кроме того, в германском уголовном кодексе нашлись две статьи, соответствовавшие реакционным целям германского и русского правительств.

Статья 102 гласила, что германский подданный или находящийся в Германии иностранец, который совершит государственное преступление или будет призывать к совершению такового в отношении иностранной державы, дружественной Германии, карается заключением в крепость.

Статья 103 предусматривала заключение в крепость или тюрьму виновных в оскорблении иностранного государства или государя. В обеих статьях оговаривалась их применимость в отношении преступления, совершенного только против тех государств, в которых существует аналогичное законодательство, охраняющее интересы германской империи. Условием возбуждения судебного преследования по этим делам ставилось требование соответствующего иностранного правительства. Обе статьи и были пущены в ход.

Прусское министерство юстиции обратилось к русскому правительству с предложением официально возбудить преследование против девяти прусских подданных, активно содействовавших транспортировке нелегальной литературы. Это и было сделано русским послом в Берлине Остен-Сакеном. Требовалось далее, чтобы в законодательстве Российской империи существовали аналогичные статьи и чтобы прусский суд действовал, таким образом, на началах «взаимности».

В русском законодательстве таких статей не было. Таким образом, возбуждение судебного процесса даже с точки зрения действовавшего тогда в России и в Германии законодательства представляло собой вопиющее беззаконие. Но это обстоятельство не могло остановить правительства обеих империй в их стремлении любыми средствами нанести удар рабочему движению в России и Германии.

Фабрикация «материалов» обвинения была поручена русскому консулу в Кёнигсберге Выводцеву. Прусские власти предоставили в его распоряжение для «перевода на немецкий язык» некоторые брошюры, конфискованные у социал-демократа Новагродского. При «переводе» Выводцев выдёргивал отдельные фразы, искусственно соединял их с выдержками из террористических брошюр эсеров Бурцева и Надеждина и революционных песен. Получилось очень острое блюдо «кровожадного содержания», как определили его в прусской полиции. Фальсифицированный перевод был заверен подписью и приложением казённой печати и передан германским властям. Он-то и был положен в основу обвинительного заключения на кенигсбергском процессе.

Кёнигсбергский замок и памятник немецкому императору Вильгельму I в Кёнигсберге (Пройссен). Между 1894 и 1900 гг.

В ноябре 1903 г. в Кёнигсберге, Берлине, Мемеле и других городах Германии были произведены аресты немецких социал-демократов. Вначале им было предъявлено обвинение в организации тайного союза, а затем в государственном преступлении против России и в

В ответ на репрессии германская Социал-демократическая партия развернула широкую политическую кампанию против судебного произвола и политических провокаций. 19 января 1904 г. социал-демократическая фракция рейхстага внесла интерпелляцию по поводу действий русских полицейских агентов в Германии.

С трибуны рейхстага Август Бебель убедительно доказал, что проживающие в Германии русские, преимущественно студенты, приехавшие получить высшее образование, отнюдь не являются анархистами, как это пытается представить правительство и реакционная печать. Высылка из Германии так называемых «нежелательных иностранцев» на русскую границу, по существу, является умышленной выдачей русских их палачам «для ужасной гибели, без судебного разбирательства, в рудниках Сибири или в темницах Петропавловской крепости».

«Ни одно правительство в мире, — заявил Бебель, — не соглашается оказывать России такие любезные услуги… Германское правительство и германская империя вполне готовы стать чистильщиками сапог у батюшки царя».

Отвечая на интерпелляцию, министр иностранных дел Рихтгофен признал, что одному чиновнику в русском посольстве поручено его правительством следить за действиями русских анархистов, находящихся в Германии, и уведомлять об этих действиях русское правительство. Рихтгофен добавил, что правительство не собирается выступать против деятельности царских агентов в Германии.

Отвечая на вопрос о том, почему в Кёнигсберге начато дело по обвинению в государственном преступлении против Российской империи, прежде чем само русское правительство предъявило соответствующее требование, Рихтгофен заявил: «Мы никоим образом не намерены оказывать содействие революционным подданным дружественного и соседнего государства… Не только в интересах России, но и в общих интересах всех цивилизованных государств — бороться с анархическими происками… Наша обязанность содействовать с особенным старанием… самому тесному соприкосновению полицейских учреждений различных соседних государств».

10 марта 1904 г. в Бреслау, в «Доме профсоюзов», на большом народном собрании выступила Клара Цеткин с речью, направленной как против царского режима, так и против помощи, оказываемой ему германским реакционным правительством.

В связи с Кёнигсбергским процессом правительство подверглось энергичным нападкам печати. Стремясь нейтрализовать впечатление, произведенное на общественное мнение страны выступлениями рабочих организаций, правительство решило провести предварительное обсуждение вопроса о кенигсбергском процессе в прусском ландтаге, где в то время не было представителей рабочей партии. Представители правительства пытались изобразить кёнигсбергскую организацию социал-демократов «очагом анархизма», а организаторов переброски литературы, германских и русских социал-демократов, — «бандой цареубийц и уголовных преступников», действующих на германской территории.

Однако правительству не удалось избежать новых дебатов о кёнигсбергском деле в рейхстаге. Они состоялись 27 и 29 февраля 1904 г. при обсуждении бюджета. Причину нервозности правящих кругов выдал прусский министр юстиции Шенштедт, заявивший, что успешное распространение революционной литературы в России усилило бы в ней революционное движение, что немедленно оказало бы влияние на Пруссию и Германию. «И поэтому я говорю: “Tua res aigitur” (“Дело касается тебя”. —А.Ш.)».

Бебель в большой и обстоятельной речи вновь разоблачил политику прусско-германских властей. «Не исключено, — заявил Бебель, — что в литературу, посланную из Женевы на имя Новагродского, полицейские шпики специально подбросили террористические издания».

Канцлер Бюлов, несмотря на свою болезнь, срочно приехал в рейхстаг, чтобы ответить вождю социал-демократической партии. Речь Бюлова носила наступательный характер. Все правительства, говорил он, обязаны поддерживать друг друга в борьбе «против анархизма». Обвиняя социал-демократическую партию в том, что она «поднимает шум по поводу событий в Кёнигсберге», Бюлов открыто заявил, что считает обязанностью германского правительства всемерно помочь русскому царизму.

После выступления канцлера в рейхстаге и соответствующей кампании в официозной печати правительство считало процесс в Кёнигсберге достаточно подготовленным. 12 июля 1904 г. в Кёнигсберге в старинном здании прусского королевского суда при большом стечении публики открылся процесс, в течение двух недель приковывавший к себе внимание европейской общественности. Политический характер процесса был ясен с первых же дней, и именно это определило всеобщий интерес к нему.

Перед судейским столом лежали тюки конфискованной литературы, частью затянутые в холст, частью обёрнутые бумагой и туго стянутые верёвками. Они заключали в себе тысячи газетных листов, брошюр, прокламаций и книг, призывающих трудящихся России к борьбе за своё освобождение и свержение царского режима.

«Трудно себе представить что-либо возмутительней обстановки, в которой создавался и протекал процесс, — писала “Искра”, — и действий обоих правительств, его инсценировавших. За все время предварительного следствия обвиняемым и их адвокатам, несмотря на настойчивые требования, не только не сообщено было содержание инкриминируемых брошюр, но даже не названы заголовки. Отобранные посылки были перепутаны полицией и следователями так, что на суде невозможно было даже установить, что у кого было взято. Обвинительный акт на 200 писаных листах был вручён адвокатам только за пять дней до разбирательства дела. Прокуратура не попыталась даже исследовать юридические основы обвинения и проверить сообщенные ей русскими дипломатическими чиновниками данные, на которых это обвинение было построено».

Карл Либкнехт

Доктор юридических наук Карл Либкнехт, защитник одного из обвиняемых — Эренпфорта, разоблачил юридическую несостоятельность всего процесса, подлог и фальсификацию документов и действительную политическую подоплеку процесса.

Обстоятельные ответы вызванных по требованию Либкнехта свидетелей и экспертов — бывшего профессора Томского университета Михаила Рейснера и немецкого социал-демократа В. Бухгольца спутали карты устроителям процесса.

Михаил Рейснер заявил «высокому суду»: статей закона, охраняющих правопорядок Германской империи на территории Российской империи, в русском праве не существует! Они просто сочинены лицом, передавшим суду эти материалы. Это известие произвело эффект разорвавшейся в зале бомбы.

Далее по просьбе адвоката эксперту пришлось объяснить суду, что и перевод «цареубийственных» брошюр сделан, мягко говоря, тенденциозно: либо для него выбирались фразы, опровергаемые остальным текстом, либо — переведенные фразы просто сочинялись переводчиком.

Выводцев ответил, что переводил второпях и теперь не может найти указанные цитаты. Особенно сильное впечатление произвели на суд произведения народовольцев — «чудовищных цареубийц», которые, оказывается, желали «скромнейшей конституции с достаточными гарантиями» и хоть «плохонького народного представительства, но имеющего право на самоулучшение путём агитации», то есть всего того, что уже полвека в Германии считалось нормой жизни. С этого момента адвокат Карл Либкнехт с экспертом Михаилом Рейснером уверенно повели суд за собой.

«Господин эксперт, объясните суду положение чиновников в России», — говорил Либкнехт.

Рейснер напомнил про знаменитый пункт, по которому русских чиновников увольняли со службы без объяснения причин, по одному желанию начальства. Судьи не верили: как же таким бесправным людям можно поручать управление государственными делами?

«Существует ли в России возможность произвести хотя бы ничтожные реформы легальным путем?»

«В России нет даже права петиций. Такое право предоставлено дворянским собраниям, но и им запрещено касаться общегосударственных дел» — был ответ.

Большое впечатление на судей и процесс произвела личность Михаила Рейснера. Он был не революционером, а благочинным профессором, да ещё и этническим немцем.

Усилиями защиты, и прежде всего Либкнехта и Рейснера, процесс был выигран. Суд вынужден был оправдать всех подсудимых, признав обвинение в «преступлении против дружественной державы» недоказанным. Лишь для проформы пятеро обвиняемых из девяти были приговорены к непродолжительному заключению за доказанную якобы принадлежность к «тайному сообществу».

Опасаясь гнева начальства, Выводцев писал первому секретарю посольства Крупенскому 30 ноября 1904 г.: «Меня жестоко подвела полиция, уверившая меня, что мои справки послужат лишь руководящей нитью для дальнейших преследований (немецких социал-демократов и русских революционеров. —А.Ш.)». Он просил Крупенского известить его, Выводцева, «предполагает ли его сиятельство (то есть граф Остен Сакен) вновь писать об этом в министерство и очень ли он негодует за то, что я нехотя попался в этот перекрёстный огонь».

Среди других социал-демократов Рейснера посетил Вацлав Воровский, выполнявший поручение Ленина узнать об отношении германских социал-демократов к ситуации в России. Воровский подробно описал беседу с Рейснером в письме к Ленину. Вацлав отметил наивность Рейснера в оценке фактов и событий. А с другой стороны, «он не любит меньшевиков… Может быть нам полезен и ценен».

После Кёнигсбергского процесса Михаил Рейснер быстро переходил, как писал в автобиографии, от «возмущённого либерализма к боевому решительному марксизму». Из его письма: «Я за границей стал каким-то присяжным экспертом по русским делам, участвовал в немецких публичных собраниях, читал доклады на немецком языке в Берлинском университете, в Вене».

Глава 3

Юность Ларисы

После Кёнигсбергского процесса Рейснеры подружились с Либкнехтами и с Бебелями. Тетушка Бебель потчевала Ларису сладкими пирогами. Стали иногда приходить письма от Ленина с благодарностью за «чрезвычайно ценное ваше сообщение… с надеждой на наше свидание с вами здесь. С пожеланиями успеха в борьбе».

Лариса в детстве

Стали появляться связные из России. Одного из них, Вацлава Воровского, Лариса узнает в дни революции.

В начале 1904 г. против Михаила Рейснера в газете «Новое время» резко выступил Пётр Столыпин. Благо в редакции работал его родной брат Александр Столыпин.

В марте 1904 г. Екатерина Александровна Рейснер писала к Иванчину-Писареву в журнал «Русское богатство»: «Михаил Андреевич жадно следит за событиями в России, жаждет возвращения туда. “Я возвращусь в Россию для более основательного знакомства с российскими архангелами, а семью приютят тогда томские друзья”». Либеральные веяния вызывают у него насмешку: «Суворинская весна идёт. Всё жду, что меня сам Святополк пригласит на место столоначальника в департаменте Петра Накатникова или Иудушки Головлёва».

Имелся в виду князь Пётр Дмитриевич Святополк-Мирский — министр внутренних дел с 26 августа 1904 г. по 10 января 1905 г.

Лариса Рейснер описала эмигрантскую жизнь в автобиографическом романе «Рудин». Вот, к примеру, визит к Рейснерам художника-карикатуриста для работы в журнале «Рудин»:

«Топиков с любопытством:

— Скажите, зачем вы сделали такой важный стол. Он к вам обоим не подходит — такой чванный монумент. Зелёный глупый стол, нет? Вы не находите?

Мама заволновалась:

— Что вы, Топиков! Он деревянный, некрашеный, с сухими скрипучими ногами. Мой бедный важный стол.

Она подняла край бархатной скатерти, спускавшейся до самого пола самоуверенными складками, и стали видны козлиные, белые, скрещенные ноги великана, между которыми жались кипы старых книг, детские игрушки и ёлочные украшения.

— Раз вы теперь знаете секрет учёного стола, давайте я вам расскажу историю этой зелёной бархатной скатерти.

Все лицо Елизаветы Алексеевны смеялось, отчего исчезли страшные следы кухни, прачечной лоханки и чёрной лестницы с котами, нанесённые на её тонкую и сухую кожу, точно графитом на благородный пергамент.

— Этот наглый зелёный бархат я купила за границей, когда Мише вдруг стали платить настоящими деньгами за его сумасшедшие писания и речи: у человечества иногда бывают свои странности. Так вот: чувствуя в кармане свои гроши и в душе нечто от прародительницы обезьяны, я носилась по огромному магазину, подыскивая для кабинета нечто могущее внушить уважение репортёрам, приходившим в большом числе. Эти лихоимцы любят для своего вранья обстановку декоративную и устойчивую. Скатерть и сделалась взяткой их размашистому вкусу. Потом… потом газетчики перестали ходить на нашу Фазанекштрассе, швейцар получил от специального бюро полицейпрезидиума подробные инструкции относительно наблюдения, мы в тайне заложили ложки, а Михаил Николаевич сел писать новую книгу, которая, увы, и поныне не закончена…»

9 января 1905 г. войска из магазинных винтовок расстреляли мирную демонстрацию рабочих, шедших с петицией к Зимнему дворцу. Замечу, что Николай II за всё своё царствование ни одной ночи не провёл в Зимнем, а лишь раз 30 за 22 года заезжал туда на несколько часов. Но над Зимним гордо реял царский штандарт. Ни рабочие, ни стрелявшие в них солдаты и не догадывались, что дворец пустой.

По всей России начался сбор средств для помощи пострадавшим 9 января. В феврале Михаил Андреевич Рейснер тоже послал 165 рублей для помощи пострадавшим 9 января на улицах Петербурга на имя писателя Короленко в редакцию «Русского богатства».

В 1905 году Ларисе десять лет, но она уже многое понимала. Из автобиографического романа «Рудин»: «Двое детей, рождённых со смертельной опасностью, были выкормлены лёгким и разрушительным гением анализа, царившего в семье. Они знали жизнь в десять лет, умели оценивать без ошибки все отчаянные схватки и наводнения, бросавшие их шаткое гнездо с места на место. Они привыкли видеть отца и мать в позе вечной обороны, в постоянном одиночестве, вызванном непримиримостью критериев, приложенных к жизни».

Всю империю охватила революция. Восстания не имели единого руководства. Восстания происходили асинхронно.

В октябре 1905 г. началась всероссийская стачка. Николай II спрятался в Нижней даче в Петергофе. Вообще-то сия дача представляла большой каменный трёхэтажный дворец. Главным его преимуществом была близость к воде — до бетонного причала было около 50 метров. Сам фотографировал, пока Нижняя дача не стала закрытой территорией.

Нижняя дача Николая II на берегу Финского залива

А у пирса в октябре 1905 г. несколько недель стояли два германских миноносца. Якобы они привозили почту. У Толбухина маяка стояла германская эскадра. Для связи с ней в Нижнем парке Петергофа развернули мощную радиостанцию. На «имя царских детей» в германские банки переведены огромные суммы, но с тем, чтобы их могли снимать и родители.

Вот в такой обстановке Николай II осчастливил подданных Манифестом:

«Божиею милостию,

Мы, Николай Вторый,

Император

Всероссийский,

Царь Польский, Великий Князь Финляндский

и прочая, и прочая, и прочая.

Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великой и тяжкой скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным и печаль народная Его печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единству державы Нашей.

<..>

На обязанность Правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли:

1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив за сим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку, и

3. Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиною, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле.

Дан в Петергофе в 17-й день Октября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое, Царствования же Нашего одиннадцатое».

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«Николай».

Манифест был бестолков, реальных прав и свобод население не получило, помещичье землевладение осталось в неприкосновенности, многомиллионное дотирование помещиков государством — тоже. Россия по-прежнему оставалась сословной самодержавной монархией.

Начиналось вооружённое восстание в Москве. Михаил Рейснер приехал в Нарву. Там он участвовал в образовании Нарвского комитета РСДРП, таким образом вступив в партию большевиков.

Под именем Иванова, сотрудника газеты «Эду», Рейснер приехал на Таммерфорскую конференцию РСДРП в качестве делегата от нарвской парторганизации. Таммерфорс или Тампере — второй после Хельсинки город, озерный порт на юго-западе Финляндии. Большевики называли Финляндию «красным тылом революции».

Всего на конференцию прибыл 41 делегат от 26 партийных организаций, из них 14 рабочих.

На Таммерфорской конференции 35-летний Владимир Ленин впервые встретился с 27-летним Иосифом Джугашвили. Лишь 12 января 1913 г. Джугашвили впервые подпишется псевдонимом «Сталин» в статье в газете «Социал-демократ».

Конференция высказалась за немедленное и единовременное слияние партийных центров большевиков и меньшевиков на началах равенства и за бойкот Государственной думы. По воспоминаниям Н.К. Крупской, в перерывах между заседаниями делегаты упражнялись в стрельбе из винтовок и револьверов.

22 декабря 1905 г. М.А. Рейснер был задержан во время нелегального собрания в квартире бывшего студента Ф.Н. Фальковского. Вскоре его отпустили. В 1906 г. Михаил Андреевич работал в комитете помощи прибалтийским беженцам-революционерам. Его уголовное дело закрыли по амнистии 1907 г. «за неимением улик».

Статьи Михаила Рейснера печатались в нелегальной газете «Пролетарий», издаваемой с августа 1906 г. по ноябрь 1909 г. последовательно в Выборге, Женеве и Париже. Главным редактором газеты был Ленин. Тиражи отдельных номеров достигали 10 тысяч экземпляров!

«Пока глава семьи занимался революцией, его жена и дети оставались в Париже, куда Михаила Андреевича пригласил Максим Максимович Ковалевский (1851–1916) для работы в своей школе. Юрист, социолог, историк, он жил за границей, после того как его отстранили от преподавания в Московском университете. Читал лекции в Оксфорде, Стокгольме. Был знаком с Марксом и Энгельсом.

12-летняя Лариса

Организовал Высшую социальную школу, для которой из Америки прислали средства, а Брюссельский университет дал школе права на свой докторский диплом. Лекции читались почти на всех европейских языках. Михаил Андреевич решил создать из школы центральный социалистический университет. Школа закрылась из-за партийных разногласий, и в 1906 году Ковалевский уехал в Россию.

В Петербургском университете Ковалевский и Рейснер будут коллегами, но не единомышленниками. Ковалевский придерживался идеи эволюции, которая заключалась в постепенном усовершенствовании общественных учреждений. Прогресс он видел в росте социальной солидарности, но активно противопоставлял себя марксизму. Классовую борьбу рассматривал как признак незрелости того или иного строя и отводил немалую роль психологическим и биологическим факторам в жизни общества.

В апреле 1906 года Рейснеры вернулись из Парижа в Берлин. Ещё в 1905-м Михаил Андреевич подавал прошение в Министерство народного просвещения с просьбой открыть курс лекций в Петербургском университете, но выехать в Россию все не удавалось. “Хотелось домой, учить детей дышать своим воздухом. Мы до того дошли, что ходили по вечерам на вокзал смотреть поезда, отходившие в Россию. Кондуктора кричали нагло, по огромным колесам стекало масло, пар взлетал горячим воздухом и уходил под сумрачное черное стекло крыши облаком какой-то идиотской надежды”, — вспоминает в автобиографическом романе мать Ларисы. “Идиотская надежда” вскоре сбудется благодаря амнистии.

А пока Лариса “прыгает с парты на парту”, как писал о дочери отец. В немецкой школе, где она училась, при хорошей успеваемости и поведении учеников сажали на первые парты, при плохом — на последние.

Один из знакомых Михаила Андреевича вспоминал: “Да неужели это та, бойкая, правда, маленькая девочка, которая провожала нас с сыном в Берлине до трамвая? Положим, и тогда она поразила нас своей самостоятельностью. Как можно было поручать такое ответственное дело, как проводы с переходом через улицу, такому ребенку. И вдруг — взрослая девица, красавица, смелая, эффектная…”»[7]

В начале 1907 г. была объявлена амнистия политическим эмигрантам. В мае Михаилу Андреевичу Рейснеру, согласно его прошению, пришло разрешение от попечителя учебного округа на чтение лекций в Петербургском университете и зачисление его на кафедру истории, философии, права приват-доцентом. Разрешение пришло по адресу: Троицкая улица, д. 38, кв. 15. Может быть, на этой улице было родственное гнездо Рейснеров? Недалеко, на Чернышёвой площади, находилась 6-я гимназия при Министерстве народного образования, которую окончил Миша Рейснер. Поскольку в этом же доме в XIX веке жил Антон Рубинштейн, то улицу в 1920-х годах переименуют в улицу Рубинштейна.

Михаил Рейснер привёз семью из Берлина не в Петербург, а сначала поселил на даче на северном берегу Финского залива.

Августейшая фамилия и аристократия Петербурга с начала XVIII века селились на южном берегу Финского залива. На северном же берегу первые особняки (дачи) стали появляться в середине XIX века. Там селились дворяне попроще, купцы и интеллигенция.

Лариса с братом Игорем и отцом Михаилом Андреевичем

Лариса и Игорь Рейснеры провели лето на берегу Финского залива, там, где в него впадает Чёрная речка, Ваммельйоки, у деревни Ваммельсуу (ныне посёлок Серово). «Это место на Карельском перешейке одно из самых красивых. От

26 ноября 1894 г. открылась частная железная дорога из Петербурга до Сестрорецка. Это ещё больше стимулировало строительство богатых дач на северном побережье Финского залива. В сезон пассажирские поезда ходили с интервалами 15–30 минут.

В дачах на Чёрной речке селились купцы и интеллигенция. Среди них были писатели и публицисты Леонид Андреев, Павел Милюков, Георгий Чулков, композитор Александр Серов. В устье Чёрной речки находилась дача Александра Бенуа. На одной из дач (выяснить точно на какой автору не удалось) летом 1908 г. и жило семейство Рейснеров. Здесь Михаил Андреевич подружился с Леонидом Андреевым. В 1909 г. выйдет книга Рейснера «Леонид Андреев и его социальная идеология. Опыт социологической критики».

В 1908 или 1909 г. Леонид Николаевич пригласит семью Рейснера пожить у него на даче в финской деревне Ваммельсуу.

Дом на Чёрной речке Андреев начал строить ещё в 1906 г. по проекту архитектора Андрея Олья по рисункам самого Андреева. С весны 1908 г. по 1919 г. Леонид Андреев с семьей будет жить в этом доме постоянно. Его и похоронят в 1919 г. на местном кладбище, а в 1956 г. его прах перенесут на «Литераторские мостки» Волкова кладбища в Ленинграде.

Дом Леонида Андреева в деревне Ваммельсуу

Летом 1907 г. на Чёрной речке Рейснер познакомился с Владимиром Львовичем Бурцевым. Известный разоблачитель полицейских агентов, человек с довольно пёстрой биографией.

Бурцев с 1906 г., «используя контакты с информаторами-чиновниками политической полиции», стал специализироваться «на разоблачении провокаторов, внедрённых охранкой в революционные партии, прежде всего в партию эсеров». Он опубликовал в своем сборнике «Былое» список под названием «Шпионы, предатели, провокаторы», среди которых были названы агенты охранки Евно Азеф, Аркадий Гартинг (Геккельман), Зинаида Гернгросс-Жученко и другие.

После разоблачения суперпровокатора Азефа Бурцев стал героем дня. Его имя не сходило со страниц эмигрантских газет, которые именовали Владимира Львовича «Шерлоком Холмсом русской революции». В Париже он считался главным специалистом по провокаторам.

Летом 1907 г. Владимир Бурцев показывал Корнею Чуковскому секретный ящичек, где хранился документ о том, что Михаил Рейснер причастен к тайной службе доносительства. До Михаила Андреевича эта сплетня, идущая от его «друга», дойдёт только через два года. Тогда слухами о различных разоблачениях многих достойных людей никого было не удивить.

Андреев писал Горькому: «Ещё один признак, по которому можно узнать не уважающего людей: это та лёгкость, с какою клеймят, грозят, казнят человека. Уважение в том и заключается, что всякий человек по презумпции считается хорошим, и нужно обратное доказывать. И наоборот, человек заранее считается способным на всякую мерзость, и что бы о нем ни сказали, в чём бы его ни обвинили, всему дается лёгкая, дешёвая вера. В дальнейшем развитии своем это приводит к выискиванию в человеке для всех его действий самого гнусного мотива».

Александр Блок летом 1907 г. писал Александру Белому: «Когда один человек думает о другом — он свободен, когда же об этом другом уже “перемигнутся двое” — дело кончено, затравлен человек, и от травли увеличатся его пороки и ещё уменьшатся его добродетели».

Владимир Бурцев вскоре уехал за границу.

Михаил Рейснер, узнав, что о нём ходят такие слухи, в декабре 1909 г. потребовал от Владимира Львовича объяснений. Бурцев ответил из Парижа: «Я ровно ничего сам не нашёл, что бы подкрепляло эти слухи, но я слишком хорошо отношусь к вам, чтобы ответить экивоками. Скажу всё, что мне передали. 1-й источник — очень-очень компетентный человек, говорит, что в Департаменте полиции в 1904 или в 1905 году получено заявление от вас с предложением услуг. 2-й источник — вне сомнения относительно достоверности утверждает, что то же самое слышали от видного охранника. Оба источника совершенно независимы друг от друга. Понять этих известий я не могу, но умолчать о них тоже не могу. Разберитесь в них вы».

Для семьи Рейснеров начались тяжёлые дни. «Я оказался на положении подсудимого в каком-то дореформенном тайном трибунале, где от обвиняемого прячут свидетелей и не предъявляют никаких доказательств — не оправдывают и не обвиняют, но налагают на него позорное клеймо. И это клеймо на основании ваших источников вы наложили на меня, профессора, руководителя юношества, человека, который по самому своему характеру питает отвращение ко всякой лжи и притворству, связанным с политической конспирацией», — писал Михаил Андреевич Бурцеву.

«Мне странно слышать этот упрёк… — отвечал тот. — Вы говорите, что мои источники не заслуживают внимания, что они — клеветники, но за 4 года борьбы у меня не было ни одной ошибки, а я за это время решил ряд невероятных задач. <..> Пора перестать легкомысленно относиться к такого рода сведениям». «Мне стыдно, Львович, за вас как за друга, — писала Екатерина Рейснер, — и потому Бурцев-друг умер для меня навсегда. Остался единственно Бурцев-следователь, но будет время, и я публично скажу, что он такой же плохой следователь, как и друг».

Всё это не помешало Бурцеву с гордостью заявить: «По поводу слухов о Михаиле Андреевиче я действую как революционер». Патетика всегда была в стиле Владимира Львовича. Он настолько не сомневался в своих источниках, что с лёгкостью распространял клевету о Рейснере редакторам всей радикальной прессы в Нью-Йорке, хвастая тем, что в портфеле у него лежат документы, доказывающие связь профессора с Департаментом полиции.

Когда доведенный до отчаяния Рейснер добился, наконец, от Бурцева признания того, что одним из его компетентных источников был начальник Особого отдела Департамента полиции Менщиков, и обратился с письмом к последнему, то в декабре 1912 г. получил ответ: «Я предупредил Бурцева, т. к. сведения [о Рейснере] слишком неопределённы и основываются на разговорах, которые свидетели-охранники едва ли захотят подтвердить. То, сообщенное мною, ни в коем случае не подлежит оглашению. Помимо моей воли и без моего участия эти сведения сделались известны другим лицам и даже попали в искаженном виде в печать. Несомненно, что если бы три года назад я знал Бурцева так, как знаю его теперь, то никаких сведений я бы не дал ему вообще».

В середине августа 1907 г. семейство Рейснеров переезжает в Петербург. Михаил Андреевич снял квартиру на Петроградской стороне, на Большой Зелениной улице, дом 28.

Этот дом, где Рейснеры прожили с 1907 г. по 1918 г., построен в 1904–1905 гг. по проекту архитектора Фёдора Фёдоровича фон Постельса для

Дом герцога H.H. Лейхтенбергского на Большой Зелениной улице, где жила семья Рейснеров в 1907–1918 гг. Петербург

Из удобств в этом доходном доме имелись водопровод и телефон. В те годы в Петербурге в 60 квартирах из 100 водопровод был. А вот электричество имелось тогда только на центральных улицах и появилось на Петроградской стороне только в 1916 г.

Семейство Рейснеров занимало четыре комнаты. Ещё в 1970-х годах старожилы называли квартиру 42, где Рейснеры прожили почти 11 лет, «профессорской». Детская, спальня родителей, кабинет М.А. Рейснера и самая большая комната — гостиная. Стоила такая квартира на пятом этаже около 500 рублей в год, что могли позволить себе лишь богатые жители Петербурга.

15 августа 1907 г. Лариса Рейснер пошла в гимназию, расположенную на Васильевском острове близ университета. В гимназию Лариса ехала на конке, потом по Большому проспекту — в первой очереди пущенного трамвая — на Васильевский остров.

Лариса оставила свои впечатления в автобиографических набросках: «Тучков мост… Жёлтый Биронов замок словно примешивает охру своих квадратных стен к серовато-синему, тоже старинному, петербургскому небу. И здания помнят на этом деревянном мосту рослого Петра, идущего против ветра, наклонив стан, поддерживая треуголку, скрипя башмаками с пряжками по хрусткому снегу, к которому примешиваются смолистые стружки новых досок, тоже уже избитых и оскорбленных тугими, тяжёлыми копытами ломовых коней… Когда Ариадна ещё маленькой девочкой бегала от университета в гимназию, ей становилось необычайно весело. Она вскидывала чуб русых волос, ступала прямо, обязательно посередине каменных плит, а иногда, если в ранний час не было прохожих, то, раскинув руки, как воображаемые крылья, с воинственным криком, подражая чайкам, неслась вдоль Невы. Ветер свистел в ушах, отчего её тоненькие ножки танцевали ещё легче».

Лариса с куклой. 1898 г.

О своей жизни в гимназии и дома лучше всех расскажет сама Лариса.

О своём доме:

«Первый этаж: он тёмный и неприличный. Из двери под лестницей выглядывает швейцариха, пахнет спёртым запахом нищеты, немытых пелёнок и лифта. Во втором брезжила луна. Второй этаж — чиновный. Он уходит на службу в половине девятого, шьёт своим дочкам новые шубы на рождественские прибавки и танцует по субботам под граммофон. В третьем приоткрытая дверь в чью-то прихожую: уходят поздние гости. Здесь недавно умер паралитик, устроила огромный скандал француженка-артистка, немолодая, толстая. У неё сын лгунишка, и на олимпийских играх во дворе его за трусость и фискальство жестоко бьют дворниковы дети.

Ещё выше — старый адмирал в отставке, бедняк, у которого три дочери — незамужние и немолодые девушки — и по субботам поют чудесные дуэты Грига. Скрипка и рояль встречаются и бесплотно любят, пока зелёная весенняя звезда, выйдя из-за крыши, не проплывет узкой полосы неба над провалом сырого, темного, вонючего двора. Григ ликует, и наверху в пятом, в своей комнате, полной книг и особенного запаха детской, который ещё держится в пикейном с розами покрывале постели, в простом и чистом белье подростка, в занавесках окна, — сидит и плачет в синем бархатном кресле девушка… В комнате рядом проснулся Гога: Ларочка, отчего ты плачешь?.. Гога вспомнил: — У мамы в столовой есть сладкое.

Разве может быть что-нибудь лучше раковин с кремом, если они заперты на ключ, но достаются через верхний ящик, где набросанные друг на друга карточки родственников придают всей авантюре такой солидный и таинственный вид. По коридору идут тихонько мимо маминой спальни и вдоль правой стены. У левой стоят безобразные остовы деревянных рам для сушки занавесок. На них осенью и перед Пасхой натягивают нежные влажные, пахнущие крахмалом и чистотой тюлевые занавески, штопанные в ста местах, купленные за границей ещё до Гогиного рождения…

Есть целый ритуал, строго и добровольно соблюдаемый, в котором принимают участие все — от папы до фокса Бублика. Сперва в кухне появляются огромные чаны, полные горячей воды, и до самого кабинета в течение трёх дней проникает неприятный запах мыльного пара. Мама исчезает на кухне, превращается в ретивую “прач”, дом полон запустения и откликов бурной и фанатичной борьбы с грязью, которую совершенно одна ведёт мужественная прач. Книга, которую ей обычно диктует отец, забрасывается, дети разнузданно наслаждаются свободой, фокс спит в неубранной постели… Второе действие происходит в столовой, в нем участвуют рамы, дети, кнопки, рассыпанные по полу и вонзившиеся во все подошвы, и, наконец, лестница и на ней профессор, стоящий на вершине с молотком, гвоздиками и карнизом в руках. Утром солнце золотит старые занавески и сквозь их сказочный узор поливает светом и радостью вялую, но любимейшую пальму профессора, постоянно теряющую листья, голую, как перст, и изнуренную частыми поливами и пересадками. Профессор не позволяет, но дети все-таки называют это растение “штык”.

Мальчик зажёг электричество, раковины оказались на месте, были уничтожены, и с первыми синими тенями утра в детской воцарилась тишина… Но прежде, чем настали более отчетливые звуки дня, прежде, чем газетчик хлопнул примёрзшей парадной дверью и оставил на столе, закапанном чернилами, пачку писем и газет, между которыми была повестка из банка на вексель профессору в 300 рублей, — повестка, из-за которой он всю ночь мучился бессонницей, прежде, чем дворник с багровой шеей и замерзшим потом на затылке и груди втащил на самый верх, в прачечную, свою ежедневную нечеловеческую вязанку дров, — Ариадна ещё раз открыла глаза. — Гога! Гога, ты спишь? — Тишина. — Знаешь, там был один поэт, у него такие странные глаза. Он ничего не понял в стихах. Ах, почему мы такие одинокие — и папа, и теперь я? Гога?»

Любопытно, что в своих автобиографических произведениях Лариса ни разу не пишет о любимых игрушках. Правда, в три года её сфотографировали с куклой. Далее девочку много раз снимали, но нет ни одного фото с игрушкой.

«По вечерам, как вспоминает Д. Лихачев, играли в любимое лото (бочонки с цифрами), в шашки, обсуждали прочитанные книги. Раз в год ездили в Павловск “пошуршать листьями”, перед началом года по традиции посещали “Домик Петра Великого”.

Достоверно известно, что Рейснеры, и большие и маленькие, увлекались лаун-теннисом, площадки для него были рядом на Крестовском острове»[9].

Лариса любила смотреть ледоход на Неве. Об этом вспоминал поэт Всеволод Рождественский: «Мы сидели на гранитных ступеньках у самой воды и провожали медленно скользившие льдины. Лариса была погружена в глубокую задумчивость. “Смотрите — вот они

Тут же настоящий ямб…” — “Но ведь задние ряды останавливаются, кружатся на месте?” — “Не это существенно. Важно то, что они в движении, все время в движении. И как это прекрасно…” Мне запомнился этот небольшой диалог, может быть, потому, что уж очень он соответствовал внутреннему облику Ларисы в те юные времена. Она ведь тоже была вся в движении, в поисках и противоречиях. Всякие её “неожиданности”, а их в характере её было немало, вероятно, и составляли её очарование, не говоря уже о том, что она была на редкость красива какой-то северной, балтийской красотой, наделена даром иронии, тонкостью ума и вместе с тем и прелестью самой простой и естественной женственности».

В мае 1908 г. родители решили сменить гимназию для Ларисы. К тому времени в Петербурге насчитывалось 36 женских гимназий, из которых только семь были казёнными. В казённых гимназиях плата за обучение составляла 25–50 рублей, но в классе насчитывалось до 40 человек. В частных гимназиях, появившихся после 1905 г., в классе училось не более 15–20 человек, а плата достигала 200 рублей. Ларису родители определили в частную гимназию Марии Дмитриевны Могилянской, расположенную также на Васильевском острове. Гимназия открылась в январе 1907 г. на Четвёртой линии Васильевского острова, дом 43. Помещение гимназии занимали 3-й — 5-й этажи. В восьми классах гимназии обучались 196 девочек.

Среди преподавателей гимназии стоит отметить преподавателя русского языка Николая Васильевича Балаева. На каждом уроке он обязательно читал наизусть стихи любимых поэтов. А когда читал Блока, призывал вслушиваться в музыкальный строй и ритм поэзии. Самые увлечённые ученики организовывали литературные кружки. Балаев привлекал в них своих учеников из других гимназий. «Уроки русского языка формировали и оттачивали наши вкусы, учили ненавидеть мещанство и всякое проявление пошлости. Литература и искусство стали нашей потребностью», — вспоминал будущий издатель Самуил Миронович Алянский.

«Младшая сестра Михаила Андреевича — Екатерина Андреевна Рейснер рассказывала мне в конце 1960-х годов, что часто видела Ларису девочкой. Однажды Лариса поразила её тем, что в 14-летнем возрасте прочла “Капитал” Маркса. Михаил Андреевич к этому времени уже слыл марксистом среди профессоров, которые все были либералами. Ученица Михаила Андреевича на Бестужевских курсах Лидия Израилевна Розенблюм считала, что именно политическая окраска лекций Рейснера привлекала к нему молодежь. На курсах он читал государственное право. Как хорошую студентку Михаил Андреевич приглашал Лидию домой. Она отметила при первом же визите, что живут они не богато, комнат имеют мало, что Михаил Андреевич не придает этому никакого значения. А вот его жену Екатерину Александровну и скромная обстановка, и самое обычное угощение, которым она потчевала гостей, сильно задевали. Ей хотелось, чтобы её дети — дети баронского рода — жили в роскоши.

Подруга Розенблюм Сусанна Альфонсовна Укше, также студентка юридического факультета Бестужевских курсов, занималась с Ларой и Игорем иностранными языками. Будучи очень отзывчивым человеком, поддерживала Михаила Андреевича до его смерти в 1928 году. Участвовала в издании двухтомного собрания сочинений Ларисы Рейснер (1928). Погибла она во время репрессий 1937 года.

Вспоминала Лидия Розенблюм и встречу с Ларисой Рейснер на балу в Тенишевском училище. На Ларисе были блузка и юбка с широким поясом, что ей очень шло. Но Лариса не сдержала своей зависти при виде парижского платья на Лидии. Ей хотелось одеваться лучше. “Если бы Лариса не была крупнее меня, то я предложила бы ей обменяться платьем, я так Ларисе и сказала, чтобы её утешить”. Лидия Израилевна призналась, что любила Ларису, добавив, что проживи Лариса больше, она была бы великолепным человеком, изжившим предрассудки молодости и воспитания»[10].

Между тем в марте 1909 г. вышла книге Михаила Рейснера «Леонид Андреев и его социальная идеология. Опыт социологической критики».

В предисловии Рейснер написал: «В целом ряде публичных лекций, посвящённых Леониду Андрееву и прочитанных мною с 7 декабря минувшего и до марта месяца текущего года — в Петербурге и Москве, я хотел, сделав обзор всех произведений этого писателя, выделить из них ядро социального мировоззрения. Под кровом художественной оболочки у Л. Андреева оказался весьма интересный социальный остов, вполне совпадающий с идеологией пережившего себя индивидуализма.

Переходя к хозяйственному, строго основанному на мобилизации поземельной собственности, свободном рабочем договоре капиталистическому производству, воспринимая у Запада его политические формы, мы воссоздали у себя точно так же и социальную идеологию Запада, построенную на принципе индивидуализма. Не утихшая революционность нашей интеллигенции придает своеобразный характер идеологии нашего индивидуализма. С одной стороны, Андреев проникнут индивидуалистическим сознанием, с другой — переживает в полной мере весь кризис индивидуализма. От индивида переходит к героической личности и в ней находит примирение с миром… Л. Андреев становится пророком сверхчеловека и вестником Вечного Разума».

Как видим, идеология Михаила Рейснера была весьма близка к марксизму.

Глава 4

Лариса и авиация

Свой 15-й день рождения 2 мая 1910 г. Лариса с Михаилом Андреевичем встретили на Коломяжском аэродроме. Это был последний день первой в России авианедели, проводившейся с 30 апреля по 10 мая.

Почему-то большинство авторов уверяют нас, что первые полёты в 1910 г. проводились на Комендантском аэродроме. Но, увы, тогда его не существовало.

Но начнём по порядку. Петр I раздавал земельные участки вокруг Петербурга своим приближенным. Территория от Чёрной речки до нынешней станции метро «Пионерская» была передана коменданту Петропавловской крепости, у которого здесь находилась дача. Когда комендант сменялся, земля переходила к новому владельцу.

В 1837 г. территория здесь была глухая, из построек — только дача коменданта. Вокруг неё были огороды, заросли кустарника, рощи и поле, которое комендант сдавал в аренду. Напротив дачи был небольшой лес, за которым начинались деревни.

Именно здесь в январе 1837 г. состоялась дуэль А.С. Пушкина и Дантеса. Через сто лет, в 1937 г., на этом месте установили обелиск, а также две плиты, указывающие, с какого расстояния они стреляли друг в друга.

В 1892 г. неподалёку от места, где произошла дуэль, построили Коломяжский ипподром, названный так по расположенной рядом деревне Коломяги. С тех пор каждое лето на ипподроме проводились скачки. Для зрителей выстроили трибуны, а для царственных особ — отдельную ложу. Дистанция, на которой проводились скачки, составляла около трёх километров. После революции ипподром

Моноплан Blériot XI над Коломяжским ипподромом. Санкт-Петербург, 1909 г. Автор: Карл Булла

Вот этот ипподром и стал лётным полем для первых аэропланов. Именно там в мае 1910 г. прошла первая российская авиационная неделя.

10 апреля 1910 г. в Канцелярию дворцового коменданта генерал-адъютанта В.А. Дедюлина поступило прошение от инициатора и главного устроителя первой в России Авиационной недели коллежского советника П.П. Бекеля. В нём сообщалось, что под покровительством Императорского Всероссийского аэроклуба с 25 апреля по 2 мая на Коломяжском ипподроме Санкт-Петербургский авиационный комитет устраивает Авиационную неделю по примеру подобных за границей. В состязаниях планируется участие шести первоклассных авиаторов, а именно: на аэроплане типа «Райт» — россиянин Попов, на «Фарманах» — бельгиец Христианс и швейцарец Эдмонд, на «Блерио» — француз Моран, на аппарате типа «Антуанет» — немец Винцерс, на «Вуазене» — баронесса де Ларош из Франции.

Кроме Николая Попова приехали бельгиец Христиансен, французы Эдмонд и Моран, немец Винцире и француженка Раймонда де Ларош, актриса, которая стала первой в истории женщиной-авиатором. В один из дней Н. Попов на высоте 500 метров кружился над Петербургом 1 час и 11 минут. Поздравил лётчика военный министр генерал от кавалерия Сухомлинов, который аэропланы называл «игрушками блерио».

Впрочем, не он один не представлял возможностей самолётов. В 1911 г. в Мадриде на заседании Института Международного права было предложено запретить установку вооружения на аэропланы, ограничив их исключительно разведкой.

3 мая, уже после закрытия авианедели, Коломяжский аэродром был оцеплен казаками и полицией, и туда прибыл император Николай II.

В этот день царь записал в дневнике:

«В 5 1/4 поехал с Ирен и некоторыми из свиты в город и в большом моторе на Коломяжский ипподром. Обошёл авиаторов кот. показывали и объясняли каждый устройство своего аппарата. Дул ветер и пришлось долго ждать, пока они решились летать. Потом они начали совершать полёты отдельно и хорошо держались на воздухе.

Двое пролетело над трибунами.

Всё кончилось благополучно.

К сожалению, Попов не мог показать своё искусство, т. к. разбил оба летательных аппарата.

Уехали около 9 час. и до 10 час. вернулись в Царское, закусив в поезде. Поиграл с Дмитрием в пирамиду»[11].

Никаких эмоций! Никаких мыслей!

Участники состязаний получили от Николая II памятные подарки — золотые часы и портсигары. Ежедневно приезжал на взлётное поле и Александр Блок, который стал постоянным посетителем Колымяжского ипподрома. В 1911 г. он написал стихотворение на гибель лётчика Владимира Смита.

В газете «Новое время» было напечатано письмо читателя: «Теперь, когда не только весь Петербург, но и вся Россия со страстным волнением следит за полётами авиаторов, обсуждает и сравнивает достоинства и недостатки летательных аппаратов, всем кидается в глаза несовершенство аппарата, на котором летает наш русский летун H.Е. Попов.

Николай II осматривает самолёт «Гранд-Русский витязь». Красное Село. 1913 г.

Когда смотришь на смелые попытки авиаторов завоевать царство воздуха, то невольно делается жутко за каждого летуна, боишься за его жизнь… Попов же, связанный контрактом с фирмой “Райт”, каждую секунду своего победоносного пребывания на воздухе больше всех рискует своей жизнью. Его горячо любят не только друзья… русские помогут ему выйти из кабалы… преподнесут своему родному летуну новый, совершенный и менее опасный для жизни аппарат».

Французская «авиатесса» баронесса де Ларош на Петербургской авиационной неделе самостоятельно так и не взлетела. Один раз Христианс взял её как пассажирку. С пассажирами взлетали только на высоту 3 метра и 40 метров в длину. Корреспонденту «Биржевых ведомостей» удалось стать пассажиром на аэроплане Христианса. Желающим «пробиться» на такой полёт было очень трудно. Корреспондент «Нового времени» И. Кривенко полетит в сентябре 1910 г. на второй авиационной неделе с Львом Мациевичем. Он много летал с пассажирами, среди которых был знаменитый шлиссельбургский узник, народник Николай Морозов. Ну а 23 сентября 1910 г. на самолёте «Форман» с капитаном Львом Мациевичем прокатился и сам премьер-министр Пётр Столыпин.

Кстати, к этому времени построили аэродром на Комендантском поле, располагавшемся напротив Колымяжского ипподрома.

Мода на аэропланы охватила всю Европы и Россию тоже. Тысячи дам красовались в костюмах авиатесс: «Ах, на днях мне пришлют аэроплан!» Реально же летали единицы. Так, в русского лётчика Михаила Ефимова влюбилась княгиня Евгения Шаховская, которая стала одной из первых русских «авиатесс».

Авиаторы княгиня Евгения Шаховская и Всеволод Абрамович на аэроплане «Райт». 1913 г.

Другой летуньей стала певица Любовь Голанчикова: в 1912 г. она поднялась на высоту две тысячи метров, превысив в три раза мировой рекорд высоты полёта. В 1911 году в Гатчинской авиационной школе начала обучаться Лидия Зверева. «Ещё будучи маленькой девочкой, я с восторгом подымалась на аэростатах… и строила модели, когда в России ещё никто не летал», — вспоминала Лидия. Первый полёт Зверевой на «Фармане» длился 20 минут.

Надо ли говорить, что Лариса пришла в восторг, увидев аэропланы на Коломяжском аэродроме. В автобиографической повести «Рудин» Лариса спрашивает: «Видели Вы… тяжеловесные и вместе с тем невесомые остовы первых летательных аппаратов… смесь ржавых рычагов и воздушнейших, стрекозьих перепонок из слюды, стальной нити и шлифованного металла?»

Лариса на всю жизнь стала энтузиасткой авиации. В ряде источников говорится о полётах Рейснер на разведывательных самолётах в годы Гражданской войны. Но, увы, конкретных данных об этом автор не нашёл.

Самолёт «Юнкерс» F–13

Зато известно о полёте Рейснер в августе 1923 г. из Москвы на Нижегородскую выставку.

Общество «Добролёт» с 1 августа по 22 сентября организовало полёты в Нижний Новгород. Самолёт взлетал в 8 часов утра с Ходынского поля, дозаправлялся в Воскресенске и в 18 часов садился в Нижнем Новгороде. Полёты проводились только днём и в ясную погоду.

Самолёты «Юнкерс» F–13 летали, ориентируясь на железнодорожное полотно и телеграфные линии.

О полёте Лариса напишет в очерке о Нижегородской Всероссийской выставке: «В мутном стекле впереди просвечивает профиль лётчика, жёсткая кожа его перчатки на руле. Пропеллер рвёт воздух, рвёт всякий ветерок в клочья. Скорость такая, которой уже не место на земле. За волной неистовой радости, за лёгкой тошнотой страха вдруг совершенно новое чувство: катастрофическая новизна впечатлений… 1400 футов высоты… 150 км/ч. Среди облаков, над облаками. Величественно и просто, но кажется, не вспомнить где и когда — поэты всё-таки предугадали этот ход белых туч, проплывающих в пространстве мимо человека… Флотилии туч идут внизу, идут над головой… какими они в недосягаемой высоте проходили над Лермонтовым».

В 1925 г. Лариса в качестве корреспондента газеты «Известия» поедет в командировку в Германию. Там она совершит полёт на гражданском самолёте и посетит заводы Гуго Юнкерса.

4 октября 1925 г. «Известия» напечатали её очерк

В 1925 г. фирма «Юнкерс» прямо и через подставные конторы весьма активно сотрудничала с Наркоматом обороны СССР, но об этом Лариса по понятным причинам умалчивала.

И совсем пророческими стали строки Ларисы Рейснер: «Ночное небо [закрытое бомбардировщиками] — вот прообраз будущей войны».

Глава 5

Психоневрологический институт

В мае 1912 г. Лариса окончила гимназию Д.Т. Прокофьевой (на Гороховой, 19) с золотой медалью.

Десять предметов она сдала на «отлично» (Закон Божий, русский язык и словесность, географию, естественную историю, физику и математическую географию, педагогику, немецкий, французский языки), один предмет — математику — на четыре. Средний бал 4,91 давал право на золотую медаль.

Естественно, Лариса решила получить высшее образование. Тогда женщин принимали студентками только в три высших учебных заведения: на Бестужевские курсы, в Педагогический и Медицинский женские институты. С 1906 г. с разрешения ректора женщины могли быть в университете вольнослушательницами.

Полноправными студентками университетов, да и то не всех, женщины могли стать только в 1915 г. из-за мобилизации мужчин. Да и то в Петроградский университет женщин студентками не зачисляли.

После гимназии Лариса выбрала «самый вольный институт» — Психоневрологический. Помимо всего прочего в этом институте преподавал общее государственное право её отец — Михаил Андреевич Рейснер.

Психоневрологический институт был основан в 1907 г. профессором Владимиром Михайловичем Бехтеревым как научно-исследовательское и высшее учебное заведение. Бехтерев стал первым руководителем научно-образовательного учреждения такого типа.

В Психоневрологическом институте имелись общедоступные образовательные курсы для людей разного пола и вероисповедания, а также программа, анонсированная В.М. Бехтеревым. Согласно уставу, целью института было развитие и распространение знаний в области психологии и нейробиологии, а также смежных наук. В институте преподавались курсы по психологии, анатомии, философии, истории, истории философии и психологии, истории культуры и искусства и т. д.

В 1908 г. на первый курс был зачислен 421 студент, в том числе 313 девушек. Открытие состоялось 15 февраля 1908 г. Второй набор состоялся в сентябре того же 1908 г., когда было зачислено ещё 479 человек. К 1915 г. число студентов достигло 7000.

Первые два года студенты обучались на главном факультете, где получали философское образование, необходимое для понимания взаимосвязей и зависимостей между отдельными научными дисциплинами. Затем они продолжали обучение на педагогическом, юридическом и медицинском факультетах (с 1911 г.), а с 1915 г. — на ветеринарном факультете и химико-фармацевтическом отделении.

Владимир Михайлович Бехтерев. Около 1912 г.

Автор: Карл Булла

Открывая институт в 1908 г., Владимир Михайлович Бехтерев говорил: «…Для государства и общества… нужны лица, которые понимали бы, что такое человек, как и по каким законам развивается его психика, как её оберегать от ненормальных уклонений в этом развитии, как лучше использовать школьный возраст человека для его образования, как лучше направить его воспитание, как следует ограждать сложившуюся личность от упадка интеллекта и нравственности, какими мерами следует предупреждать вырождение населения, какими общественными установлениями надлежит поддерживать самодеятельность личности, устраняя развитие пагубной в общественном смысле пассивности, какими способами государство должно оберегать и гарантировать права личности, в чём должны заключаться разумные меры борьбы с преступностью в населении, какое значение имеют идеалы в обществе, как и по каким законам развивается массовое движение умов и т. п.».

В институте учились представители всех политических партий, каждая издавала свою газету. В Министерстве народного просвещения этот «самый вольный, непослушный институт» пытались закрыть, ежегодно посылая проверки. Но все выводы инспекций В.М. Бехтерев отрицал и благодаря своему авторитету, своей славе учёного избегал неприятностей. Он вылечивал тысячи больных, среди которых были и пациенты императорской фамилии. Институт всё-таки закрыли, но за три дня до Февральской революции.

Лариса училась на историко-филологическом и юридическом факультетах. На основном факультете было больше медицинских наук. А остальные два факультета были научно-техническими: физико-математический и естественно-исторический.

Преподаватели и студенты Психоневрологического института.

1910 г.

Талантливый зырянин К.Ф. Жаков, земляк Питирима Сорокина, языковед, руководил кружком «Всемирной сказки». Лариса была старостой кружка.

10 мая 1915 г. Лариса даже написала «научную» поэму:

ПЕСНЯ КРАСНЫХ КРОВЯНЫХ ШАРИКОВ

Мы принесли кровеносные пчёлы

Из потаенных глубин

На розоватый простор альвеолы

Жаждущих соков рубин.

Вечно гонимый ударом предсердий,

Наш беззаботный народ

Из океана вдыхаемой тверди

Солнечный пьёт кислород.

Но как посол, торопливый и стойкий,

Радости долгой лишён,

Мы убегаем на пурпурной тройке,

Алый надев капюшон.

Там, где устали работать волокна,

Наш окрылённый прыжок

Бросит, как ветер в открытые окна,

Свой исступлённый ожог!

Лариса принимала участие в бехтеревской разработке проблемы бессмертия. В конце февраля 1916 г. академик Бехтерев произнёс речь о бессмертии человеческой личности: «Если вместе со смертью навсегда прекращается существование человека, то спрашивается, к чему наши заботы о будущем? К чему, наконец, понятие долга, если существование человеческой личности прекращается вместе с последним предсмертным вздохом? Не правильнее ли тогда ничего не искать от жизни и только наслаждаться теми утехами, которые она даёт? Нет! Ни один вздох и ни одна улыбка не пропадают в мире бесследно… Человеческая личность продолжает своё существование во всех тех существах, которые с ней хотя бы косвенно соприкасались, и таким образом живёт в них и в потомстве как бы разлитою, но зато живёт вечно, пока вообще существует жизнь на земле. Поэтому всё то, что мы называем подвигом, и всё то, что мы называем преступлением, непременно оставляет по себе определённый след в общечеловеческой жизни».

Любопытно, что в роман «Рудин» Лариса вставила защиту докторской диссертации историком-социологом Павловым-Сильванским.

Лариса Рейснер. 1913 г.

Из письма к родственникам: «Милые мои Доники, не сердитесь на меня, потому что сама я на себя очень зла. Какая-то безразличная и холодная полоса на меня нашла. Вот только теперь начала оттаивать. Много этому помогла работа в институте: во-первых, экзамены (на днях сдаю первый) и, во-вторых, в папином кружке. Совершенно для меня ново и даже непонятно и подозрительно увлечение, с которым студенчество, такое холодное и анархически поверхностное, в последние годы принялось за работу в кружке. Просто поразительно, чтобы у профессора-юриста, и особенно после Бурцевской истории, оказалась аудитория в 200 человек. И я рада за папу, ему много легче читать в большой аудитории… Между прочим, Сорокин (дядя его знает, кажется) выпустил свою

Ещё в 1911 г. на страницах тетради «Песни мои» Лариса стала записывать цитаты из книги о Шекспире, а свои письма подписывать, имитируя придворные обороты речи шекспировских героев, — «Принцесса и Наследница Петербургская». В конце 1912 г. был напечатан очерк об Офелии, а в начале 1913 г. — о Клеопатре. «Могучая и прекрасная стихия страстей» (цитата из её очерка об Офелии) вырвалась из обязательных гимназических программ и воплотилась в две маленькие книжечки (8 × 12 см) в миниатюрной библиотеке рижского издательства «Наука и жизнь» в серии «Женские типы Шекспира». На обложке стоит имя автора — Лео Ринус. Лариса взяла псевдоним знаменитого предка почти одновременно с отцом.

В 1913 г. её пьесу «Атлантида» напечатали в альманахе «Шиповник», Лариса предварила пьесу предисловием: «Источником для настоящей пьесы послужили: общеизвестный мексиканский миф о принесении в жертву юноши, который в течение года пользуется божескими почестями, и древнегреческие утопии, как то: “Атлантида” Платона, “Святая хроника” Евгемера, “Град Солнца” Ямбула и т. п. Пользуясь указаниями этих утопий и фантастических путешествий, автор счёл себя вправе придать Атлантиде чисто теократический характер и заменить платоновский храм Посейдона символическим храмом Панхимеры».

Три части пьесы составили композицию, включающую в себя обзор трёх государственных устройств: рабовладельческого (время Клеопатры), королевского средневекового (время Офелии), жреческого, теократического (время «Атлантиды»). Во всех героях анализируется влияние давящих на них традиций. Герои борются с общественной средой, вырываются из неё ценой жизни. В Атлантиде жреческая деспотия полностью подчинила себе государство и народ, в Египте рабство делает из царей тоже рабов, в Дании — тирания королевской власти и вассалов её двора. Итак, что же в трёх произведениях отражает увлечения и пристрастия самой Ларисы, её судьбу?

Офелию Лариса отождествляет со спящей красавицей. Но это первый облик Офелии, есть ещё и второй — безумный. Лариса ссылается на две картины художников Аббея и Уэста, запечатлевшие два облика Офелии.

По поводу второго, безумного, облика она пишет: «Разве это не взгляд жертвы, вырвавшейся из рук палачей?» Офелия теперь не зависит от власти отца, брата.

В «Атлантиде» Галина Пржиборовская искала аналогии с будущим Ларисы Рейснер:

«Во всех произведениях (не только первых) Лариса описывает ложь и лицемерие социальных сред, наложивших отпечаток на героев. На Офелию — придворная “паразитическая жадность тунеядцев, вскормленных на даровой военной добыче… Шпионство, предательство — как средство добывания милостей у кормящей власти”. И далее она пишет, что лишь “бесконечность страдания”, вызванная смертью отца, безумием Гамлета, уходом его от неё освободила Офелию:

“Безумная” назвали её, “свободная” назовем её мы. Её предсмертный бред наполнен образами великой любви, преданности, верности. Офелия оставила всё, и двор, и дом, и обычное платье. И как Офелия сбросила маску среды, времени и женской узости перед своим преображением, так и Гамлет перед своей гибелью вновь повторил высочайшее и чистейшее таинство любви… Над могилой Офелии священник отказался совершить богослужение, но любовь Гамлета совершила над ней своё высочайшее таинство…

Судьбе угодно было поставить сына лицом к лицу с постыднейшим, святотатственным падением матери… [она] лишила Гамлета святая святых — тайны отношения сына и матери. Любить Гамлет больше не мог и не смел… И отправляя Офелию в монастырь, объяснял — будь чиста как лёд, бела как снег, ты, все-таки, не уйдёшь от клеветы. Два духа, разбитые и преображенные, проложили путь через трясину лжи. Поклонись им, человечество!” От Офелии уйдёт Гамлет, от Ларисы — Гумилёв.

В “Клеопатре” Лариса концентрирует внимание на том, что египетская царица, чтобы сохранить царство, вынуждена искать покровителей: Цезаря, потом Марка Аврелия. А когда последний погибает, Клеопатра сама выбирает себе смерть, тем самым спасая свою душу, исковерканную продажной любовью. Самостоятельная, независимая Лариса, чтобы сохранить творчество, в способности к которому она всегда сомневалась, шла, как Клеопатра, навстречу влюблённым в неё “покровителям” — Раскольникову, Радеку.

<..>

Лариса замыслила удивительно ёмкую — для своих 18 лет — драму, где есть всё необходимое, чтобы охватить главное в жизни: родительскую любовь, юношескую жажду жертвенного подвига, жажду творчества, неразрывную связь творения и автора, а также показать разных представителей всех слоев общества, в том числе юродивого, мудрого мистика.

Жизнь погружена во тьму и зло нищеты, страданий, невежества, кровавой, коварной религии. Леид при последней встрече со своей девушкой говорит: “Я подумал, что весь народ пойдёт за мной. И вот немногие идут. И для немногих умираю. Я очень счастлив.

Восстань же, наконец, о народ мой, и беги туда, где нет кровожадных богов”.

Один из юношей, строивших корабли, произносит главные слова юной Ларисы: “Зачем жить?” Юноша выхватил пылающее железо из угольной пасти и согнул своими руками, и заставил обнять широкий ствол мачты. Потом обернулся и крикнул: “Во мне великий порыв осуществления!”

За Обречённым Леидом идут влюблённые. Его любимая признаётся ему: “Ты дивный, совершенный в гордости своей красоты, обнял меня и остановил дыхание моих уст, прекрасного пламенного рта, разве не знала я тогда вечности, в одно мгновение найденной и забытой… В теле моем и в любви моей и в смертельной скорби — великое творчество”.

В драме Лариса указала, какая музыка и когда возникает, сцены имеют подробный комментарий. Одна из первых сцен напоминает балет “Жизель”. На берегу из хижины появляется Рена, девушка героя, она танцует, чтобы заговорить накатывающиеся волны, ища связь с морем в медленных движениях.

Пьеса кончается не тем, чего ожидали жрецы, принося юношу в жертву. Из тела Леида не вытекло ни единой капли крови. Узнавшая взаимную любовь душа юноши не отправилась к предкам. Она стала парусами кораблей, увозящих атлантов на новую землю, а вместе с ними и Рену с зачатым от Леида сыном»[12].

Вадим Андреев в отрочестве

Сын Леонида Андреева Вадим после смерти матери в 1906 г. воспитывался бабушкой по материнской линии Ефросиньей Велигорской и гувернанткой. Они жили на даче отца в Ваммельсуу. В 1913 г. мальчика отправили учиться в Петербург в гимназию Карла Мая, и он поселился на квартире Михаила Рейснера.

В 1920 г., то есть через 10 лет, Вадим напишет книгу «Детство», в которой расскажет о своей жизни с 1907 по 1919 г. У Вадима была прекрасная память, и он довольно точно и подробно рассказал о семье Рейснеров:

«В то время в газетах много шума наделало новое разоблачение Бурцева. Рейснеров стали избегать, бывшие друзья не кланялись им на улице, происходили

Илья Репин. Портрет писателя Леонида Андреева. 1904 г.

Михаил Андреевич, большой, грузный, тяжёлый, с неожиданно мягким и даже сладким голосом, оставался внешне главою дома, в сущности же был самым незначительным и бледным человеком в четырёхедином семействе Рейснеров. Настоящим руководителем, главной пружиной, двигавшей весь семейный механизм, была Екатерина Александровна Рейснер, находившаяся в родстве с Храповицкими и Сухомлиновыми. Всё маленькое тело Екатерины Александровны было насыщено волей, её ум, острый ум математика, сохранял во всех разговорах женскую гибкость и чисто женское, интуитивное понимание слабых сторон противника. Она постоянно, даже за столом, в семье, доказывала, убеждала, волновалась, жила всем своим существом. Когда в трамвае или поезде происходило столкновение между пассажирами, Екатерина Александровна немедленно вмешивалась, остроумною шуткой привлекала на свою сторону зрителей, и плохо приходилось тому, кто пытался ей возражать. Медленный, приторно любезный, немного рыхлый и чересчур спокойный Михаил Андреевич и рядом острая, неукротимая Екатерина Александровна — они прекрасно дополняли друг друга.

Лариса Рейснер в 1916 г.

О Ларисе Рейснер, умершей совсем молодой, создалось много легенд, и я не знаю, что правда, что преувеличение, а чего, может быть, не было совсем. О ней рассказывали, что она была на “Авроре” в ночь 26 октября и по её приказу был начат обстрел Зимнего дворца; передавали о том, как она, переодевшись простою бабой, проникла в расположение колчаковских войск и в тылу у белых подняла восстание… В 1913 году она была молоденькой 18-летней девушкой, писавшей декадентские стихи, думавшей о революции, потому что в семействе Рейснеров не мечтать о ней было невозможно, но всё же больше всего наслаждавшейся необычной своей красотой…

Уклад жизни рейснеровской семьи был совершенно противоположен нашему, андреевскому: всё было чопорно, точно, сдержанно. Перепутать вилки за накрытым ослепительной скатертью обеденным столом — грех, положить локти на стол — великий грех, есть с открытым ртом — смертельный грех, не прощавшийся никогда, никому. Непонравившиеся или провинившиеся гости (зимой 1913 года начали в доме Рейснеров появляться новые люди) искоренялись безоговорочно, резко и бесстрастно. Все те, кто отчаянно влюблялся в Ларису — только немногие избегали общей участи — в день первой же попытки заговорить об охватившем их чувстве, отлучались от дома, как еретики от церкви. Но внутри, в самой семье было много мягкости и ласки. Когда Лариса напечатала первое стихотворение, в доме начался праздник, продолжавшийся целую неделю. Издание пьесы “Атлантида” превратилось в событие, под знаком которого прошла вся зима. Гимназические успехи Игоря — он неизменно шёл первым учеником, лекции Михаила Андреевича, особенно, те, которые он читал в пригородах и на окраинах Петербурга и рассчитанные на рабочую аудиторию, пользовались большим успехом, рассказы самой Екатерины Александровны — в сорок лет между делом она начала писать и писала неплохо — всё имело постоянный отклик в семье.

Почти с первого дня моего приезда к Рейснерам я полюбил Екатерину Александровну. Та заботливость и то внимание, с которым она относилась ко мне, к моим мальчишеским интересам, влечениям и антипатиям, ко всему, что мне было близко, вплоть до моей неразделённой любви к отцу, которую она быстро разгадала и всячески старалась поддержать во мне, каждая мелочь влекла меня к ней. За всё моё пребывание в доме Рейснеров ни о каком наказании не могло быть и речи — достаточно было одного слова, одного имени Екатерины Александровны, чтобы я считал за счастье сделать так, как она хочет. Поселившись у Рейснеров, я сразу стал членом их семьи и начал жить рейснеровскими интересами, рейснеровской любовью и рейснеровской нелюбовью к людям. Впервые я почувствовал признание моего, пускай детского, но моего собственного “я”. Эта вера в меня, в мою индивидуальность — да и как было не верить, ведь я сделался “рейснером”, — развив во мне глубокую самоуверенность, в то же время наполнила меня той гордостью, которой мне не хватало.

Подчиняясь чопорному укладу рейснеровской жизни, я ходил в крахмальных воротничках и манжетах, готовил уроки — единственный раз за всю мою жизнь я хорошо учился, по-новому начал осмысливать книги, прочитанные в отцовской библиотеке. Однако вся эта чопорность и “сознательность” не мешала мне оставаться десяти-одиннадцатилетним мальчишкой. Совершенно особое удовольствие доставляло мне окно, разбитое камнем, пущенным рукою в сияющей манжете, наконец, во мне появилось самое главное: то, чем я живу и теперь, — я стал писать стихи, уже не случайно, не “между прочим”, а с твёрдой уверенностью, что у меня не может быть иного пути».

Летом 1913 г. Вадим попросил отца отпустить его с Рейснерами на Рижское взморье. Там он тяжело заболел крупозным воспалением легких. «Пять дней я был при смерти, но с невероятной заботливостью и вниманием, совершенно забыв об еде и об отдыхе, Екатерина Александровна выходила меня, как бы наново родила. Вероятно, в это время и она меня почувствовала родным и близким, своим младшим сыном… Я оценил её ловкие сухие руки, никогда не причинявшие мне боли… я перестал ощущать одиночество, до тех пор не отстававшее от меня ни на шаг.

<..>

Только когда я уже был в состоянии сидеть на кровати, ко мне в комнату стали пускать Игоря. Он садился у окна, его веснушчатое лицо, озарённое косым лучом солнца, огненно-рыжим пятном выделялось на темном фоне стены. Быстрые руки, с длинными, сухими, как у матери, пальцами, быстро перебирали все стоявшие на столе предметы, ни секунды не могли остаться в покое. Игорь был стремителен, настойчив, всегда увлекающийся и беспокойный, казалось, он не мог ни

Летом 1914 г. Леонид Андреев забрал сына от Рейснеров. «“Тебе необходимо покинуть Рейснеровскую семью. Они злые и ненавидят всех людей…” Я убежал на берег реки и там, забившись в заросли осинника, начал плакать, захлебываясь и давясь моими первыми недетскими слезами», — вспоминал Вадим.

В это лето Леонид Андреев был уверен, что с ним произойдёт несчастье, и единственный раз в жизни написал завещание. В нём он поручал Вадима вплоть до его совершеннолетия Рейснерам. «Как видно, боязнь ненависти к людям, внушаемая мне Рейснерами, была не так уж сильна», — пишет Вадим.

Началась мировая война, отношение к ней Рейснеров и Андреева было противоположно. Андреев считал, что эта война — спасение для России. О возвращении Вадима к Рейснерам не могло быть уже и речи.

Вадим Андреев написал о 18-летней Ларисе: «Её темные волосы, закрученные раковинами на ушах, серо-зелёные, огромные глаза, белые прозрачные руки, лёгкие, белыми бабочками взлетавшие к волосам, когда она поправляла свою тугую прическу, сияние молодости, окружавшее её, — все это было действительно необычайным. Когда она проходила по улицам, казалось, что она несёт свою красоту как факел, и даже самые грубые предметы при её приближении приобретают неожиданную нежность и мягкость. Я помню то ощущение гордости, которое охватывало меня, когда мы проходили с нею узкими переулками Петербургской стороны, — не было ни одного мужчины, который прошёл бы мимо, не заметив её, и каждый третий — статистика, точно мною установленная, — врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе. Однако на улице никто не осмеливался подойти к ней: гордость, сквозившая в каждом её движении, в каждом повороте головы, защищала её каменной, нерушимой стеной».

Другие её современники, родственники, знакомые, друзья добавили свои штрихи: любила всё яркое, даже резкое, с трудом сдерживала свои порывы; проскальзывали в ней склонность к театральности, некоторая доля сентиментальности; не терпела никаких упрёков.

Она была крупной, высокой женщиной удивительно пропорционального сложения. В ней сочеталась спортивная подтянутость, лёгкость, некоторая суховатость, ненамеренная пластичность и тонкое неуловимое кокетство.

Дальнейшая судьба Вадима весьма любопытна. В октябре 1917 г. Вадим уехал к отцу на дачу. В 1918 г. белофинны захватили Карельский перешеек, и Вадим вместе с домом, подобно многим петербуржцам, как, например, Илья Репин, попал в эмиграцию вместе со своей усадьбой.

В 1920 г. Вадим Андреев отправился служить к барону Врангелю. Но, прибыв в Марсель, узнал, что врангелевская армия эвакуировалась из Крыма в Константинополь. Андреев вместе с несколькими другими белыми офицерами через Константинополь пробрался в Грузию. В феврале 1921 г., когда Красная Армия вошла в Грузию, Вадим с товарищами вступили в ряды находившихся в Грузии кубанских самостийников-«зелёных», которые разбежались после первого же боя.

В марте 1921 г. Вадим эвакуировался обратно в Константинополь, учился в Константинопольском русском лицее, а после его закрытия в конце 1921 г. — в Константинопольской русской гимназии, которую вскоре перевели в Софию. Оттуда, получив стипендию Уиттимора (поддержка эмигрантской студенческой молодёжи), отправился учиться в Берлинский университет.

В Берлине Вадим совместно с Анной Присмановой и Георгием Венусом участвовал в издании коллективного сборника «Мост на ветру» (дебютная публикация поэта). Входил в Берлинскую литературную группу «4+1».

В 1924 г. Андреев вместе с Венусом ходатайствовал о возвращении на родину. В то же время всех уиттиморовских стипендиатов из соображений экономии перевели в Париж, и Андреев, не дождавшись ответа посольства, переехал туда.

Во Франции Андреев женился на Ольге Черновой-Фёдоровой, падчерице и приёмной дочери председателя Учредительного собрания России Виктора Чернова (у них родились сын Александр и дочь Ольга, в замужестве Андреева-Карлайл). Один из организаторов «Союза молодых поэтов и писателей», участник литературного объединения «Кочевье».

В 1932 г. по рекомендации М.А. Осоргина Андреев был посвящён в масоны в парижской русской ложе «Северная звезда», её секретарь в 1935–1937 гг., 1-й страж в 1940–1945 гг., 2-й страж в 1945 г. и в 1947–1949 гг. Одновременно стал одним из инициаторов создания независимой ложи «Северные братья», созданной М.А. Осоргиным и не входившей ни в одну масонскую великую ложу.

Во время оккупации Вадим жил на острове Олерон, принимал участие во французском Сопротивлении. 15 декабря 1944 г. арестован фашистами, отправлен в тюрьму Боярдвиль, затем партизаны добились его освобождения, обменяв на немецких военнопленных. С 1945 г. — член Союза советских патриотов, за что был исключён из парижского Союза русских писателей и журналистов.

Приняв советское гражданство в 1948 г., в Советский Союз не переселился, хотя неоднократно бывал там, начиная с 1957 г. В 1949 г. уехал в США, жил в Нью-Йорке, получил работу в ООН. Работал в ЮНЕСКО как советский представитель в издательском отделе, c 1959 по 1961 г. — в издательском отделе Европейского отделения ООН (Женева).

В октябре 1964 г., после снятия Н.С. Хрущёва со всех постов, Андреев вывез на Запад рулон фотоплёнок с большей частью архива Солженицына, в том числе и рукопись романа «В круге первом». В пятом дополнении к мемуарам «Бодался телёнок с дубом» («Невидимки») А.И. Солженицын перечисляет Вадима Андреева среди своих 117 тайных помощников, помогавших ему размножать, хранить, прятать, перевозить рукописи и материалы к ним.

Последние годы жил в США, где работал в ООН. Скончался 20 мая 1976 г. в Женеве, откуда его прах был перенесён на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Глава 6

Поэты и война

1 августа 1914 г. началась Первая мировая война, продлившаяся 1568 дней. В ней участвовали 38 стран из 59 существующих на тот момент.

Кто конкретно виноват в развязывании её? Планы сторон, характер войны и значение Версальского мира для последующей истории человечества.

Естественно, что пропаганда 1914–1918 гг. всех воюющих государств обвиняла в агрессии своих противников. К примеру, весьма любопытны обличения русских военных и интеллигенции «звероподобных тевтонов». Ну а после заключения большевиками Брестского мира около 300 тысяч офицеров, помещиков и интеллигентов драпанули на оккупированные немцами территории и стали воздавать хвалу германской армии, а также вступать в воинские формирования, создаваемые немцами: гетманскую армию Украинской державы, Северо-западную русскую армию и т. д.

Ленин указывал, что война

В феврале 1914 г., то есть за полгода до начала мировой войны, бывший министр внутренних дел в 1905–1906 гг., монархист Пётр Николаевич Дурново подал царю обширную докладную записку. Николай II её видел, но читал ли — неизвестно.

В записке указывалось:

«Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии. Это соперничество неминуемо должно привести к вооружённой борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертельным для побежденной стороны».

Любимец Ленина академик М.П. Покровский добавил, что «проливы были для англичан наживкой на удочке, при помощи которой была поймана такая крупная рыба, как царская Россия, — это несомненно, но наживку на крючок насаживают совсем не затем, чтобы серьёзно кормить ею рыбу».

И действительно, Англия и Франция в 1915 г. пообещали Николаю II Константинополь и проливную зону, но затем заключили между собой сепаратное соглашение, чтобы не делать этого ни под каким видом.

С 1871 по 1914 год Германия не претендовала ни на один квадратный километр территории любого европейского государства. Разумеется, автор не считает Германию «белой и пушистой». Германское правительство планировало захваты территорий и даже реально их проводило в Китае и других странах Азии и Африки. И если бы не козни Англии, то всё могло бы ограничиться заморскими локальными войнами далеко за пределами Европы.

Царь Николай II мечтал о создании своей южной столицы в Константинополе. Болтовня о притеснениях «братушек-славян» была прикрытием. Уже в марте 1912 г. болгарские войска подошли к Константинополю. Николай II в первый раз решил напасть на Болгарию. Ну а 5 (18) октября 1915 г. Россия объявила войну Болгарии.

Николаю II и его министрам ради сохранения самодержавного строя органически была нужна война. В России в геометрической прогрессии росли финансовые аферы, ширилось рабочее движение.

Алексей Толстой писал о предвоенном Петербурге:

«В последнее десятилетие с невероятной быстротой создавались грандиозные предприятия. Возникали, как из воздуха, миллионные состояния. Из хрусталя и цемента строились банки, мюзик-холлы, скетинги, великолепные кабаки, где люли оглушались музыкой, отражением зеркал, полуобнаженными женщинами, светом, шампанским. Спешно открывались игорные клубы, дома свиданий, театры, кинематографы, лунные парки. Инженеры и капиталисты работали над проектом постройки новой, не виданной ещё роскоши столицы, неподалеку от Петербурга, на необитаемом острове.

В городе была эпидемия самоубийств. Залы суда наполнялись толпами истерических женщин, жадно внимающих кровавым и возбуждающим процессам. Всё было доступно — роскошь и женщины. Разврат проникал всюду, им был, как заразой, поражён дворец»[13].

А теперь обратимся к воспоминаниям великого князя Александра Михайловича:

«Всё в Петербурге было прекрасно. Всё говорило о столице российских императоров.

Первое десятилетие XX века, наполненное террором и убийствами, развинтило нервы русского общества. Все слои населения империи приветствовали наступление новой эры, которая носила на себе отпечаток нормального времени. Вожди революции, разбитые в 1905–1907 годах, укрылись под благословенную сень парижских кафе и мансард, где и пребывали в течение следующих десяти лет, наблюдая развитие событий в далекой России и философски повторяя поговорку: “Чтобы дальше прыгнуть, надо отступить”.

А тем временем и друзья, и враги революции ушли с головой в деловые комбинации. Вчерашняя земледельческая Россия, привыкшая занимать деньги под залог своих имений в Дворянском банке, в приятном удивлении приветствовала появление могущественных частных банков. Выдающиеся дельцы Петербургской биржи учли все выгоды этих общественных настроений, и приказ покупать был отдан.

Тогда же был создан знаменитый русский “табачный трест” — одно из самых больших промышленных предприятий того времени. Железо, уголь, хлопок, медь, сталь были захвачены группой петербургских банкиров. Бывшие владельцы промышленных предприятий перебрались в столицу, чтобы пользоваться вновь приобретенными благами жизни и свободой. Хозяина предприятия, который знал каждого рабочего по имени, заменил дельный специалист, присланный из Петербурга. Патриархальная Русь, устоявшая перед атаками революционеров 1905 года, благодаря лояльности мелких предпринимателей отступила перед системой, заимствованной за границей и не подходившей к русскому укладу.

Это быстрое изменение форм собственности в стране, далеко опередившее её промышленное развитие, положило на бирже начало спекулятивной горячке. Во время переписи населения Петербурга, устроенной весной 1913 года, около 40 тысяч жителей обоего пола были зарегистрированы в качестве биржевых маклеров.

Адвокаты, врачи, учителя, журналисты и инженеры были недовольны своими скучными профессиями. Казалось позором трудиться, чтобы зарабатывать копейки, когда открывалась полная возможность делать десятки тысяч рублей на марже купли-продажи двухсот акций “Никополь — Мариупольского металлургического общества”.

Выдающиеся представители петербургского общества включали в число приглашенных видных биржевиков. Офицеры гвардии, не могшие отличить до сих пор акций от облигаций, стали с увлечением обсуждать неминуемое поднятие цен на сталь. Светские денди приводили в полное недоумение книгопродавцов, покупая у них книги, посвященные сокровенным тайнам экономической науки и толкованию смысла ежегодных балансов акционерных обществ. Светские львицы начали с особым удовольствием представлять гостям на своих журфиксах “прославленных финансовых гением из Одессы, заработавших столько-то миллионов на табаке”. Отцы церкви подписывались на специальные финансовые издания, и обитые бархатом кареты архиепископов виднелись вблизи бирж.

Провинция присоединилась к спекулятивной горячке столицы, и к осени 1913 года Россия из страны праздных помещиков и недоедавших мужиков превратилась в страну, готовую к прыжку, минуя все экономические законы, в царство отечественного Уолл-стрита!

Будущее империи зависело от калибра новых загадочных пришельцев, которые занялись судьбой её финансов. Каждый здравомыслящий финансист должен был сознавать, что, пока русский крестьянин будет коснеть в невежестве, а рабочий ютиться в лачугах, трудно ожидать солидных результатов в области развития русской экономической жизни. Но близорукие дельцы 1913 года были мало обеспокоены отдаленным будущим. Они были уверены, что сумеют реализовать за наличные все ими приобретенное до того, как грянет гром…»

Замечу, что великий князь никогда не читал Алексея Толстого, а граф даже не знал о «Воспоминаниях» Александра Михайловича. Тем не менее они представили нам одну и ту же картину всеобщего разложения и затишья перед бурей.

Верноподданнические СМИ в начале войны организовали многочисленные манифестации в поддержку царя и войны. Война позарез нужна была всем группировкам правящей элиты.

Царь Николай надеялся на поддержку населения и в чём-то преуспел. Либералы в Думе и вне её надеялись с помощью войны свергнуть царя или как минимум ограничить его власть, создав «правительство народного доверия» подчинённое не царю, а Государственной думе. И в этом они преуспели. Капиталисты всех мастей надеялись на сверхприбыли и, опять же, в этом преуспели.

Ну а восторги населения по поводу начала войны были непомерно раздуты «патриотической» прессой. В эти «агитки» свято верят служивые историки XXI века. Они на полном серьёзе утверждают, что в начале Первой мировой

На самом деле колени перед императором преклонили только первые ряды. Более того, некоторые демонстранты на Невском даже пели «Варшавянку», что вовсе неудивительно, если помнить о продолжавшихся всю весну и лето рабочих политических забастовках.

Кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН Владислав Аксёнов, отвечая на вопросы корреспондента «Ленты. ру», заявил:

«Квасным патриотизмом» были охвачены преимущественно представители правой интеллигенции, да и то некоторые монархисты презрительно отзывались об императоре. Например, юрист, член «Союза русского народа» Борис Никольский в своём дневнике именовал Николая II не иначе как «полковником», считая его политической обузой. В либеральных и социалистических кругах доминировал патриотизм «без царя». Иными словами, немалая часть общества просто не отождествляла власть и Отечество, что на самом деле не обязательно для патриотизма.

«Лента. ру»: А крестьяне?

Аксёнов: Если под патриотизмом понимать осознанную идеологию, а не эмоциональное состояние, то, учитывая неграмотность основной массы крестьянского населения России, «подозревать» его в патриотизме не приходится. Когда в стремлении объяснить причины войны власти развернули массированную патриотическую пропаганду о помощи братьям-славянам среди мобилизованных, солдаты из крестьян её просто не поняли. Русские генералы в мемуарах отмечали, что призывники в большинстве своем не мыслили не только панславистскими, но даже национальными категориями.

Нужно учитывать, что война началась в разгар сельскохозяйственных работ, и для крестьянина проблема сбора урожая была намного актуальнее геополитических амбиций. Во время мобилизации газеты писали о том, с какой радостью мужики отправлялись на призывные участки, а в действительности по всей России стоял бабий стон.

«Лента. ру»: То есть русское национальное самосознание у крестьян ещё не оформилось к тому времени?

Аксёнов: У большинства крестьян сохранялась локальная идентичность: рязанская, ярославская или любая другая. Известны случаи, как на разъяснения политически грамотных односельчан или представителей власти об участниках войны крестьяне наивно спрашивали: «А пскопские за нас?» Или другой пример: в официальной печати войну называли Второй Отечественной, вследствие чего некоторые крестьяне решили, что ведётся она опять против «хранцузов», как в 1812 году.

Первую мировую войну крестьяне пытались также объяснить якобы неудавшимся сватовством наследника австро-венгерского престола Франца Фердинанда к дочери Николая II Ольге. На первый взгляд это кажется полным абсурдом, но такой миф имел под собой реальную историческую основу: в начале 1914 года в Петербург к великой княгине Ольге Николаевне на самом деле приезжал свататься наследный принц. Но это был не австро-венгерский Франц, а румынский Карол, и помолвка из-за позиции российской стороны действительно сорвалась. А в русских сказках и преданиях неудавшееся сватовство очень часто становилось причиной войны.

Были и другие, не менее фантастические версии: что Николай II проиграл Россию Вильгельму в карты, продал за бочку золота.

«Лента. ру»: Видимо, не очень высокого мнения были крестьяне о своем государе.

Аксёнов: Действительно, такие профанные сказочные представления способствовали десакрализации верховной власти. В 1915 году среди крестьян появляются новые слухи о Николае II: что он на автомобиле сбежал в Германию, что царя подменили и вместо него Россией управляет самозванец.

<..>

Кстати, земельный вопрос также привёл к появлению народных интерпретаций причин войны. Одни крестьяне считали, что войну затеяли для того, чтобы перебить часть народа и затем перераспределить землю среди выживших, а другие надеялись, что им отдадут захваченные неприятельские территории. Известны случаи, когда раненые солдаты в госпиталях спрашивали санитарок и врачей, где они могут получить документы на причитающиеся им теперь земли. Когда же люди поняли, что война затягивается и никакого решения земельного вопроса не предвидится, Николая II начали сравнивать с царём Иродом, проводя параллели между массовыми убийствами младенцев и мировой бойней.

<..>

Ещё до войны в пивных Саранска пели песню: «От Петербурга до Алтая нет глупее самодержца Николая»[14].

В ходе мобилизации земские врачи, осматривая крестьян-призывников, удивлялись большому числу молодых парней со следами телесных наказаний на теле.

Из воспоминаний депутата-большевика IV Государственной думы Алексея Егоровича Бадаева, 1914 г.:

«По улицам Петербурга с утра до вечера шествовали манифестации. С портретами царя и трёхцветными флагами дворники, полицейские и охранники вместе с обывателями всех рангов и мастей расхаживали по городу, пели “Боже, царя храни” и во всё горло кричали “ура”. Под охраной правительства, обнаглевшие до последней степени, они сбивали шапки с прохожих, врывались в трамваи и дома и избивали всякого, кто не выражал в достаточной мере патриотических чувств. Каждая такая манифестация, организованная и опекаемая полицией, в любую минуту могла превратиться в толпу погромщиков. Так и было на самом деле. В Петербурге “патриоты” разгромили германское посольство, а в Москве погром принял ещё более широкие размеры, захватив ряд немецких торговых и промышленных предприятий».

Монархисты по сей день восхищаются — императрица Александра Фёдоровна и её старшие дочери Ольга и Татьяна окончили курсы сестёр милосердия. Затем княжны работали хирургическими сёстрами, императрица помогала перевязывать раненых. Но никто не пишет, сколько дней и сколько часов продолжались эти мероприятия. Зато известно, что этих августейших особ долго обучали лучшие профессора-хирурги, отвлекаясь от основной работы.

От Александровского дворца в Царском Селе до госпиталя автомобиль с княжнами и царицей сопровождали два броневика с пушками. Само собой разумеется, что перед прибытием августейших особ производилась тщательная селекция раненых — не дай бог кто про Гришку спросит!

А чем занималась мужская половина августейшего семейства — около тридцати великих князей призывного возраста, которые всю жизнь ничем иным, кроме военного дела, не занимались? Они, естественно, были на фронте, но не ближе ста вёрст от окопов. Зато награды на них сыпались дождём. Понятно, что ни один великий князь за всю войну не получил ни царапины.

Плакат. 1914 г.

А вот Николай II 13 октября 1915 г. совершил подвиг. Цитирую царский дневник: «У штаба дивизии в саду перед старым домом выстроился 92-й Печорский полк, кот. я сделал смотр. К сожалению, стоял туман и не было видно австрийских позиций, до кот. оставалось 6–7 вёрст»[15].

Для сравнения: дальность стрельбы австрийской полевой артиллерии не превышала 6 км. Для царского визита был выбран день с сильным туманом, исключающим действия вражеских аэропланов и подъём аэростатов-корректировщиков огня дальнобойной артиллерии. И вот за сей подвиг царь получил Георгиевский крест IV степени.

Патриотический подъём охватил поэтов Серебряного века и прочих деятелей искусств. Так, в августе 1914 г. несколько художников-авангардистов создали объединение «Сегодняшний рубеж», выпускавшее агитационные плакаты. Среди них

Сёстры милосердия Анна Вырубова, великая княжна Татьяна, императрица Александра Фёдоровна, великая княжна Ольга

В сентябре 1915 г. поэта всё же призвали на военную службу. Избежать отправки на фронт помог Максим Горький. Маяковский был определён «ратником 2 разряда» в 1-ю запасную автомобильную роту Военно-автомобильной школы. Его одели в военную форму, и 8 октября он принял присягу.

К концу 1915 г. отношение Маяковского к войне изменилось, его патриотизм быстро угас. Об этом он тоже написал в автобиографии: «Забрили. Теперь идти на фронт не хочу. Притворился чертёжником. Ночью учусь у какого-то инженера чертить авто».

Владимир Маяковский. 1915 г.

В том же 1915 г. он написал стихотворение «ВАМ!», в котором, обличая лицемерие «патриотов», отмечал, что в то время, когда одни русские гибнут в окопах, другие в это время продолжают пировать:

Вам, проживающим за оргией оргию,

имеющим ванную и тёплый клозет!

Как вам не стыдно о представленных к Георгию

вычитывать из столбцов газет?!

13 января 1917 г. поэт был награждён медалью с надписью «За усердие», «серебряной нагрудной на Станиславской ленте».

А в феврале 1917 г. Маяковский возглавил группу из семи солдат, которые арестовали начальника школы генерала П.И. Секретова. Генерала увезли в Петропавловскую крепость.

Не менее любопытно и участие в великой войне других поэтов. В октябре 1914 г. Сергею Есенину исполнилось 19 лет, и он подлежал призыву в армию. В июле 1915 г. он пишет В. Чернявскому: «От военной службы меня до осени освободили. По глазам оставили. Сперва было совсем взяли…» Отсрочка Есенина от военной службы затянулась почти на год.

Далее Валерий Розанов пишет:

«Служба Есенина в Царском Селе началась 20 апреля 1916 года, когда он прибыл сюда из Петрограда. Через несколько дней его фамилия была названа среди лиц, зачисленных в поезд. Военно-санитарный поезд, куда Есенина определили санитаром, был необычным — ему покровительствовала сама Императрица Мария Фёдоровна. Официально он назывался “Полевой царскосельский военно-санитарный поезд № 143 Её Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны”.

По воспоминаниям Ю.Д. Ломана, сына полковника Ломана: “Военно-санитарный поезд состоял из двадцати одного пульмановского вагона. Он был необычайно комфортабелен: синие вагоны с белыми крышами выглядели очень нарядно. Правда, после налёта австрийской авиации крыши были перекрашены в защитный цвет”.

Своим уполномоченным по поезду Императрица назначила полковника Дмитрия Николаевича Ломана. Он занимался формированием поезда и отвечал за всю его работу.

Есенин приказом по поезду был назначен санитаром в шестой вагон. Работа санитаров была не из лёгких. В их обязанности входило: поддержание чистоты и порядка в вагонах, переноска на носилках тяжелораненых и больных и размещение их в вагонах, погрузка и выгрузка имущества, получение продуктов, раздача пищи и многое другое.

Первая поездка Есенина к линии фронта в составе поезда № 143 началась 27 апреля 1916 года. Сохранились приказы по поезду. Маршрут был таким: Царское Село — Петроград — Москва — Белгород — Мелитополь — Полтава — Киев — Ровно — Шепетовка, и обратно: Гомель — Орша — Петроград — Царское Село.

<..>

28 мая поезд отправился в следующую поездку по несколько изменённому маршруту: Царское Село — Петроград — Москва — Курск — Конотоп — Киев — Шепетовка — Киев — Могилёв — Тула — Царское Село.

<..>

Вторая поездка в составе поезда № 143 стала для него последней. В день приезда поезда 15 июня Есенину был выписан “Увольнительный билет” в Рязань сроком на 15 дней.

<..>

30 июня поэт вернулся в Царское Село, в Феодоровский городок, где продолжил службу. Полковник Ломан устроил его в канцелярию поезда. Одновременно поэт должен был исполнять обязанности санитара в царскосельском лазарете № 17. Поселили Есенина в доме “для низших служителей”. Это здание сохранилось до наших дней, но состояние его сейчас плачевное, требуется срочный капитальный ремонт»[16].

Групповой снимок персонала и команды поезда 7 июня 1916 г. на ст. Новоселицы, на границе России, Румынии и Австро-Венгрии рядом с г. Черновцы. На переднем плане фотографии — Есенин. Фотограф А.М. Функ

Сопоставим слова «на фронт» и названия городов, где проходил поезд. Да он и на 100 км к линии фронта не приближался!

23 марта 1917 г. Есенина отправили на учёбу в школу прапорщиков, но по дороге он дезертировал.

Константин Паустовский тоже служил санитаром в санитарном поезде.

44-летний отставной поручик Александр Куприн был мобилизован в ноябре 1914 г. и отправлен в ополчение в Финляндию командиром пехотной роты. По состоянию здоровья демобилизован в июле 1915 г. Замечу, что в Финляндии до ноября 1917 г. не прозвучало ни одного выстрела.

Константин Паустовский — военный санитар отряда Всероссийского союза городов. 1915 г.

Осенью 1914 г. 44-летний Иван Бунин составил обращение «По поводу войны. От писателей, художников и артистов» с осуждением «германцев», называвшихся единственными виновниками войны, уничтожавших ценности «ради несбыточной надежды владычествовать в мире насилием»; жестокости «германцев» противопоставлялись «миру и освобождению» со стороны Антанты, руководимой «лишь священными чувствами». Помимо самого Бунина среди подписавших были Фёдор Шаляпин, Константин Станиславский, Евгений Вахтангов, Иван Шмелёв, Пётр Струве, Мария Ермолова, Александр Серафимович и уже через несколько дней жалевший об этом Максим Горький.

Поручик Александр Куприн. 1914 г. Автор: П. Глыбовская

Ну а сам Бунин воевать, естественно, не пошёл.

5 июня 1918 г. Бунин отправился из Москвы на оккупированную немцами Украину. Оказывается, тевтоны вовсе не были такими уж и варварами!

Ну а дальше была запись из дневников Бунина за 22 июня 1941 г.: «Великое событие — Германия объявила войну России». 29 июня 1941 г.: «Итак, пошли на войну с Россией: немцы, финны, итальянцы, словаки, венгры, албанцы (!) и румыны. И все говорят, что это — священная война против коммунизма. Как поздно опомнились! Почти 23 года терпели его!»

34-летний Алексей Толстой в 1914–1917 гг. в армии не служил по состоянию здоровья. Зато он становится военным корреспондентом газеты «Русские ведомости», где проклинает «тевтонских варваров». Ну а в августе 1918 г. уехал в Харьков, под крыло германских оккупационных войск.

В 1919 г. уедет из Одессы в Константинополь, а с октября 1921 г. по июль 1923 г. будет проживать в Берлине.

Ну а затем он одумается и вернётся на родину, где с 22 июня 1941 г. вновь будет проклинать «тевтонских варваров».

Иван Бунин в Париже. 1940-е годы

Военные биографии остальных поэтов, писателей и художников России

Известие о войне застало Ларису в Либаве и никак не отразилось в написанном там стихотворении «Сентябрьское золото».

Зинаида Гиппиус записала в дневнике: «…война всколыхнула петербургскую интеллигенцию… Либералы резко стали за войну — и тем самым в какой-то мере за поддержку самодержавного правительства… Другая часть интеллигенции была против войны, — более или менее; тут народилось бесчисленное множество оттенков. Для нас не чистых политиков, людей, не ослепленных сложностью внутренних нитей, для нас, не потерявших ещё человеческого здравого смысла, одно было ясно: война для России не может окончиться естественно. Раньше конца её — будет революция. Это предчувствие, — более, это знание разделяли с нами многие.

Американский писатель Эрскин Колдуэлл выпивает с писателем Алексеем Толстым в писательском загородном доме. 1941 г. Автор: Маргарет Берк-Уайт

Ничего нет, кроме одного, — война! Не японская, не турецкая, а мировая… Мы не верили, потому что не хотели верить. Всего ожидали, только не войны.

Как-то вечером собрались у Славинского. Народу было порядочно. Не обошлось и без нашего “русского” вопроса: желать ли победы… самодержавию? Ведь мы вечно от этой печки танцуем… Когда очередь дошла до меня, я сказала очень осторожно, что войну по существу как таковую отрицаю, что всякая война, кончающаяся полной победой одного государства над другим, носит в себе зародыш новой войны, ибо рождает национально-государственное озлобление, а каждая война отдаляет нас от того, к чему мы идем, от “вселенскости”. Но что, конечно, учитывая реальность войны, я желаю сейчас победы союзников».

Портрет Зинаиды Гиппиус. 1906 г. Худ. Леон Бакст (1866–1924)

Война, пишет Гиппиус, не изменила внешне Петербург. Так же переполнены театры и рестораны, такое же движение на улицах, только на фонарях возникли какие-то «синенькие колпачки». «Писатели пописывают о войне, на моих “воскресеньях” молодых поэтов все почти тоже записали о войне, надрываясь в патриотизме… Володя-студент перешагнул через горе матери: “Да, это эгоизм, но я все равно пойду, не могу не идти“, — и уехал вчера с преображенцами».

Володя-студент — это Владимир Злобин (1894–1967), который в декабре 1919 г. вместе с З. Гиппиус, Д. Мережковским, Д. Философовым тайком на санях переедет через польскую границу.

Леонид Андреев порывал дружеские отношения с Рейснерами из-за их негативного отношения к войне. «Во вражде, как и в любви, отец был несправедлив, нелогичен и своеволен», — писал его сын Вадим, который «не мог найти в себе иного чувства кроме ненависти к войне». — «Когда я сказал об этом отцу, — “Как ты смеешь так говорить? Война — единственное спасение. Ведь сейчас дело идет о всей России”».

Рейснеры давно хотели издавать свой журнал. «Я устал жить с завязанным ртом, — говорит Михаил Андреевич в автобиографическом романе Ларисы Рейснер “Рудин”, — мы будем первыми, которые нарушат ужасающую тишину. Давай, милая, скажем громко, отчетливо, весело, что мы против войны, против побед и против крови… может быть, за нашей спиной раздастся гул, движение, этот отравленный ненавистью крик, которого мы ждали так долго. Хочешь, рискнём, всё равно жить дольше так, как мы жили, невозможно».

И вот в конце 1914 г. поэт Алексей Константинович Лозина-Лозинский даёт деньги на издание журнала.

Первый его номер выходит в начале 1915 г. под названием «Богема». Любопытно предисловие журнала:

«Мы — Богема! Беспокойная, бездомная, мятежная Богема, которая ищет и не находит, творит кумиры и забывает их во имя нового божества. В нас созревает творчество, которое жаждет прекрасной формы.

И в этот момент, когда искусство терзают вопли и кривляния футуристов, надутое жеманство акмеистов и предсмертные стоны мистиков, когда храм превращен в рынок, где торгуют рекламой джингоизма[17], где справляют бумажную оргию за счёт великой и страшной войны, — мы откладываем в стороны личины, бубенцы и факелы, пёстрые лоскутья карнавала. Мы обрываем свист, покидаем кабачки и чердаки, мы отправляемся в дальний путь искания новой красоты, ибо в одной красоте боевой меч всеутверждающего жизненного “Да”.

Красота венчает форму. Форму, вечно умирающую и вновь рождаемую, так как нет конца исканиям и вечно вдаль уходит божество, недосягаемая идея.

Вас, молодые, одиноко ищущие, мы зовем с собой на этот новый путь. Вас зовет Богема, одна свободная среди несвободных, берущая жизнь, как царь, из своей муки и позора, подобно женщине, творящая формы. Придите к нам. Мы — Богема».

Обложка 1-го номера журнала «Богема». Март 1915 г.

Первый номер журнала «Богема» имел подзаголовок «Поэзия — Проза — Критика».

Журнал публиковался в 1915 г. в издательствах М.В. Силина (№ 1–3), С.Н. Черемхина (№ 4) и А.И. Лапицкого (№ 5–6). Редакция располагалась в квартире Михаила Андреевича Рейснера в Петрограде (Загородный проспект, д. 40, кв. 11).

Журнал был закрыт «за вольномыслие» после шестого номера.

Иную версию закрытия журнала даёт Владимир Злобин: «С третьего номера среди сотрудников началось “брожение” и нелады, в которых я разбирался плохо, но был неизменно на стороне Ларисы. В конце концов мы с нею вышли из состава редакции, передав журнал главе “оппозиции”, поэту Лозине-Лозинскому. Вести журнал он был совершенно неспособен, и через два-три номера — не помню точно — издание прекратилось».

Лозина-Лозинский покончил жизнь самоубийством 5 ноября 1916 г. от передозировки морфия.

Взамен «Богемы» Рейснеры начали издавать свой журнал, «Рудин», названный в память тургеневского героя, погибшего на парижских баррикадах в 1848 г. Кроме Михаила Александровича и Ларисы в журнале печаталась её мать Екатерина Александровна.

Александр Блок по сему поводу заметил: «Мамаша писала под псевдонимами (Ю. Хитрово и Р. Власта. —А. Ш.) рассказы, пропахнувшие меблирашками». Редакция размещалась также в квартире Рейснеров. Редактором-издателем числилась Н. Лещенко — Надежда Генриховна Лещенко… прислуга Рейснеров. Градоначальник выдал соответствующее «свидетельство на право издания».

На обложке журнала — профиль тургеневского героя. Первый номер «Руднева» открывался сонетом Ларисы:

Всегда один, смешон и безрассуден

На баррикадах умер Рудин.

Когда-нибудь нелицемерный суд

Окончит ненаписанные главы

И падших имена произнесут

Широкие и полные октавы.

В том же номере был помещён фельетон Марина (псевдоним Михаила Рейснера) «Бальмонт шаманит», сообщающий о выступлении Бальмонта в зале Петроградской городской думы. Финалом лекции, по словам фельетониста, был «настоящий акт волхования или шаманного беснования.

Затем шла эпиграмма Сергея Кремнова на того же Бальмонта:

Мерим. Верим. Мерим. Верим.

Ветер дует. Он пришёл.

Кто не хочет бед и зол,

Стань шаманом или зверем!

Я не мамонт. Я Бальмонт.

Как и я четвероноги,

Плюйте, боги, дуйте, боги,

В маорийский горизонт!

Эпиграмма сопровождалась карикатурой художника А. Топикова (псевдоним Евгения Праведникова).

Заканчивался 1-й номер журнала «Рудин» фельетоном Л. Храповицкого (псевдоним Ларисы Рейснер) «Краса»:

«Как нам сообщают из особо компетентных источников, именно в ноябре сего года, но никак не ранее, русское общественное мнение после упорного сопротивления отступало на заранее подготовленныя позиции.

По словам очевидцев, великий отход совершился в полном порядке. Смолкли рез— выя частушки г. Сологуба, Леонид Андреев при громких одобрительных кликах “Биржевых Ведомостей” произнёс прощальное слово “В сей грозный час”.

Чудеса храбрости и самообладания высказал “Современный Мир”, под ураганным огнём неприятеля предавший земле останки безвременно погибших Лукоморцев.

Передают, что закалённые воины, на всё время Отечественной войны уклонившиеся от получения гонораров, не могли скрыть трогательного волнения при виде скромной братской могилы. Сколько блестящих возможностей, чистых юношеских надежд…

Однако долг прежде всего. Тихие, но твёрдые слова команды вернули мужество всем неуверенным и слабосильным!

Плотнее сомкнулись ряды, и скоро последние обгорелые постройки Эртелева переулка остались где-то позади. Все мертво и пустынно. А давно-ли в тихом уединении Литейной части текла счастливая жизнь, и граждане безбоязненно вкушали плоды мирных и праздных трудов. А теперь!

Но нет, вражеской ноге не суждено осквернить сердце земли русской, это место свято.

Вот оно, “просыпается, красовитое слово народное”. На зло “шептунам” и “фыркателям” приходит оно, чтобы занять подобающее место среди безпорядочно бегущих толп.

Сюда, “наследники Баяновы”, собирайтесь к “думным соснам, под крыло сирин-птицы, к святовейным платам юродивых угодников”!

Напрасно изгиляется Вильгельмище, сидя за буераками. Пришёл час, дрогнула “скуфья стопудовая”, блеснули “отмычки золотыя во персты сахарные”, во весь рост поднялась Матушка-Россия.

Видно не даром добрый молодец, млад-Есенин из Рязани потряхивал кудрями русыми, приплясывал ножками резвыми!

Недаром и Ремизов, старец-угрюмец, сорок лет на одном месте простоял, “камень не камень, твердый, как камень”.

А “кружевница трущобная”, кроткий отрок Городецкий! Поёт звонким голосом псалмы йорданские, тут вдовицу неутешную приветит, там голоднаго обогреет, шелудивого обласкает.

Пусть ты многое перенесла, родина страдалая, но за такими богатырями не бывать тебе, уточке, без селезня.

По городам и сёлам ограбленным пройдут Баяны добросердные, “пытливцы остроглазые”. На земле, кровью омоченной, вырастут часовенки расписные, с петушками и зайчиками на крылечке узорном».

«Погибшие Лукоморцы» — это 11 постоянных авторов журнала «Лукоморье» (издатель М.А. Суворин), осенью 1915 г. со скандалом изгнанных из редакции. В сентябре 1917 г. журнал «Лукоморье» прекратил своё существование.

Александр Блок охарактеризовал «Рудина» «до тошноты плюющийся злобой и грязный, но острый».

Откуда Лариса взяла такой псевдоним? Видимо, из послания Гаврилы Державина статс-секретарю Екатерины Великой Александру Храповицкому:

Храповицкий! дружбы знаки

Вижу я к себе твои:

Ты ошибки, лесть и враки

Кажешь праведно мои…

В январском четвертом номере «Рудина» в 1916 г. напечатано редакционное обращение к читателям о задачах нового журнала:

«Ставя своей целью создание органа, который бы клеймил бичом сатиры, карикатуры все безобразие русской жизни, где бы оно ни находилось, редакция “Рудина” вместе с тем стремится открыть дорогу молодым талантам и при их помощи придти к установлению новых культурных ценностей. Ввиду сказанного редакция “Рудина” обращается к широким кругам русской — особенно провинциальной — публики с призывом помочь редакции как доставлением материала (фотографий, рисунков и документов) о всех отрицательных явлениях окружающей действительности, так и статей, стихотворений, рассказов, которые лишь с трудом могут пройти на страницы столичных журналов, гоняющихся за громкими и общепризнанными именами».

Из статьи Ларисы Рейснер «Что вспомнилось сегодня»:

«Собственно говоря, настоящая литературная подлость никогда не существовала в чистом виде, но всегда пополам с искренним энтузиазмом… большинство писателей, с барабанным боем перешедших на передовые войны, бряцая шпорами земгусар и университетскими значками вместо боевых отличий, искренне верило или хотело верить своим новым убеждениям. Это удивительное совпадение приятного с полезным и есть, собственно говоря, секрет ренегатства».

В газете «День» 10 октября 1916 г. был опубликован отзыв о лекции М.А. Рейснера «Л. Андреев против М. Горького», в котором ставился вопрос: «Кто же прав? Максим Горький, выступивший в такой момент, когда в широких кругах общества замечается националистический угар, переходящий подчас в шовинизм, или Андреев, взявший на себя защиту “славянской души”?»

А.В. Луначарский в своих очерках по истории русской литературы писал о герое романа Тургенева: «Рудин — трубач, который всех будит».

«“Рудин” объявил своей целью “клеймить бичом сатиры, карикатуры и памфлета все безобразие русской жизни, где бы оно ни находилось”. В условиях военной цензуры делать это приходилось осторожно, затрагивая не систему и власти, но отдельные лица, порой иносказательно: намеки на Распутина и бывшего министра юстиции Ивана Щегловитова. Нападкам подвергались прежде всего писатели — как модернисты Фёдор Сологуб и Валерий Брюсов, так и реалисты Леонид Андреев (с началом войны Рейснеры поссорились с ним по политическим мотивам), Михаил Арцыбашев и Евгений Замятин.

Рейснеры не знали, “кому быть живым и хвалимым, кто должен быть мертв и хулим”, и раздавали оплеухи направо и налево. Советские авторы радовались нападкам на эмигрантов и “белогвардейцев” Арцыбашева и Замятина, одобряли критику Андреева и Сологуба, извинялись за грубости в адрес Брюсова (никто же не знал, что он вступит в партию большевиков).

Над Брюсовым глумилась ещё “Богема”. За инициалами Я.Л., возможно, укрылся Я. Любяр, но по стилю этот текст больше похож на творение Ларисы. Валерий Брюсов, автор “Путей и перепутий”, нашёл уместным рассказать свою биографию в “Журнале журналов” и закончил её великолепно: “Если не говорить о “романах” моей жизни, для чего, конечно, ещё не настало время, в дальнейшем моя биография сливается с библиографией моих книг”. Будем отныне покупать каждый новый номер “Журнала журналов” (до сих пор мы этого не делали) в ожидании, когда же “настанет время” для публичного исповедания Валерия Брюсова в его интимных “романах”. Для нас это, несомненно, так же важно, как романы Данте Алигьери и Вольфганга Гёте, хотя, кажется, те

Тему развил Храповицкий, выступивший во втором номере “Рудина” с фельетоном “Валерий Брюсов и “вечно женское”. В эротических стихах поэту действительно порой изменяли вкус и мера, но сводить все его творчество к ним несправедливо. Интересно, что в том же самом 1915 году на те же самые стихи Брюсова, выходя за границы приличий, напал Борис Садовской в сборнике статей “Озимь”. В том же втором номере “Рудина” помещен хвалебный отзыв Дмитрия Крачковского о сборнике прозы Садовского “Лебединые клики”. В третьем номере стихотворение Садовского соседствует со стихами Рейснер. Дворянин, монархист и едва ли не черносотенец Садовской кажется неожиданным гостем на страницах леворадикального журнала. Но дружить можно и против общих врагов. Досталось от Храповицкого и Топикова и профессору Венгерову, пытавшемуся объективно оценить вклад “декадентов” в русскую литературу.

В том же духе обличались и враги Рейснера-отца: бывший марксист Пётр Струве, ставший империалистом, профессора Владимир Богораз-Тан, Николай Кареев, Михаил Туган-Барановский. Особенно выразительным получился у Топикова “разоблачитель” Бурцев. Крупные выразительные карикатуры Топикова сразу бросаются в глаза, когда листаешь номера “Рудина”. А вчитавшись в них, отдаешь предпочтение стихам, которые обычно сопровождались виньетками и заставками, иногда удачными, иногда неуместно-манерными. Журнал был кружковым — печатал стихи “своих” или знакомых по университету, как Осипа Мандельштама.

Общего поэтического лица у “Рудина” не было: Рождественский не походил на Тривуса, Маслов на Майзеля. Неплохие стихи писала сама Лариса Михайловна. Рождественский назвал их “слишком умными и слишком патетичными”, добавив, что они “не встречали глубокого сочувствия”. Но взял эпиграфом к поэме “Ночной пешеход” о художнике Павле Федотове заключительные строки её стихотворения “Медному всаднику”, которое я приведу полностью:

Добро, строитель чудотворный!..

Ужо тебе!..

Пушкин

Боготворимый гунн!

В порфире Мономаха

Всепобеждающего страха

Исполненный чугун!

Противиться не смею:

Опять удар хлыста,

Опять — копыта на уста

Раздавленному змею!

Но, восстающий раб,

Сегодня я, Сальери,

Исчислю все твои потери,

Божественный Арап.

Перечитаю снова

Эпический указ,

Тебя ссылавший на Кавказ

И в дебри Кишинева:

“Прочь, и назад не сметь!”

И он восстал, неистов:

На плахе декабристов

Загрохотала медь…

Петровские граниты

Едва прикрыли торф —

И правит Бенкендорф,

Где правили хариты!

Стихотворение открывало восьмой номер “Рудина”, дозволенный цензурой в мае 1916 года. Он оказался последним — журнал был убыточным, и деньги кончились»[18].

В романе «Рудин» Лариса описала выход первого номера журнала под новый, 1916 год. Хотя рождественский номер был уже третьим, но это не принципиально:

«Журнал привезли из типографии завёрнутым, как новорожденного, и торжественно развернули на столе. На белой чистой обложке открылась голова Рудина. Вокруг него столпились сотрудники и никто не хотел говорить: сегодня это был ещё их Рудин, неведомый, пришедший в мир со своей капризной и опасной улыбкой, завтра его станут продавать…

Узнают ли свои, не покажется ли чужой в предместьях его аристократическая тень, увидят ли действие за его насмешливой речью? Но как молод был Рудин в этот день своего второго дня рождения!

Грин трезвый, в невероятно высоком и чистом воротничке, который, впрочем, скоро снял и спрятал в карман, грел возле печки, полной трескучего пламени, своё весёлое и безобразное лицо…

Смелый путешественник, описавший жаркое небо и дикие леса юга из своей комнаты в желтых вонючих ротах и ни разу не видевший в жизни ни одного лица, действительно похожего на то, что ему снилось, — наконец, чувствовал великое успокоение, сумасшедший, он был среди своих… Наконец, его перо понадобилось… косые лучи, падая из-за разорванных обезумевших туч, озаряли трагическим блеском его любимый пейзаж: море, острова и людей лучшей породы.

<..>

Кремков очень легко писал пародии, эпиграммы, гротески. Стихи были очень хороши, неприличны и прилипчивы: их невозможно было забыть. Ещё лучше был сам Кремков, сидящий на корточках, с очень тонкими и яркими губами, красными от огня, в позе сатира, подобравшего под себя копытца, читающего анакреонический стих и почесывающего беспокойными рожками лохматый бок старого и благодушного пьяницы.

Ал. Ал., я влюблён.

Знаю, батюшка.

А она меня любит?

Она никого не любит, тем и хороша».

Интересны стихи работавшего в редакции «Рудина» поэта Сергея Кремкова:

Вы увлекаете, как тайна,

Но в Вас таинственности нет.

В Вас сочетались так случайно

И модный вальс, и менуэт.

Ваш голос был невинно-звонок,

Но в Вашем взоре — ряд веков.

И сочетались в Вас ребёнок —

И сфинкс египетских песков.

Ваш смех я слышал прихотливый,

Как ослепительный хрусталь,

А остроумием могли Вы

Затмить и госпожу de-Stael.

Неженский ум Ваш — покрывало,

Что скрыло чувств огнистых нить.

Ах, просто уважать Вас — мало,

И как-то стыдно полюбить!

<..>

Но Вы, редактор, строгий критик,

В одном бессильны предо мной:

Пока из сердца жар не вытек,

Я буду помнить Вас — той… той…

Обычной барышней с ракеткой,

Мечтательной и робкой «деткой».

Иль «полудеткой»… все равно.

Я знаю сам, что Вы коварны,

Что Вы игривы, как вино,

Жестоки и неблагодарны.

Но все равно… мне не к лицу

Любить смиренную овцу.

И я люблю Вас: Вы смешали

И холод зимний, и огонь,

Великолепие печали,

И детско-милое «не тронь»,

Смешали ласки грез в постели —

И безмятежность колыбели.

Большую часть денег (свыше 6 тысяч рублей) на издание журнала «Рудин» дал Владимир Владимирович Святловский. Он был председателем правления «Общества взаимного кредита печатного дела», а также управляющим делами великого князя Александра Георгиевича (герцога Лейхтенбергского).

В декабре 1905 г. он даже вошёл в Исполком Петроградского совета рабочих депутатов. В 1907 г. отправился

Для издания журнала Рейснеры заложили всё, что могли, в ломбарде на Большом проспекте. Даже «три знаменитые серебряные ложки, они же фамильное серебро», как иронизировала Лариса.

В своем романе «Рудин» Лариса много страниц уделила дому Святловского (Пятая линия, дом 2), его коллекции наполеонов, его встрече с Екатериной Александровной Рейснер:

«Нынче утром он ей позвонил по телефону, как всегда в свои критические, самоубийственные дни.

— Кити, голубушка, сегодня за моей душой придет чёрт с портфелем. Что ему ответить?

— Что он умница, но всё-таки опоздал: надо было это сделать лет десять назад, пока вы не совсем оподлели. А что? Опять каетесь, Володя? Ох, не люблю оттепели у грешников. — Приезжайте ко мне, я такой бедный сегодня — очень хочу вас повидать. — Не поеду.

— Ну тогда я сейчас повешусь на парадной люстре.

— Вешайтесь.

— А гусь с яблоками для вас зажаренный?

— Пошлите его вашему князю, пусть видит, какой вы благородный. Забрали у него миллион, а гуся возвратили.

— Так в три часа?

— Ну хорошо. Но смотрите, я ругаться буду…

Наконец, особенно долго прячась за деревьями, не различимый из-за судорожной дрожи ресниц, назвал себя 12 номер трамвая, приблизился, осторожно, подождал, пока не спрыгнула на мерзлые камни Екатерина Александровна…

— Поговорим о делах. Правда ли, что вы собираетесь издавать журнал, не то “Марат”, не то “Робеспьер”, — нечто вызывающее? Не надо. Во-первых, вас надуют и вы прогорите на втором номере; во-вторых, укусите всех, кого можно, и наживете новых врагов. В третьих, не время… И революции не будет!

— Дурак! Я чувствую, знаю. Невозможно нарывать без конца.

Она встала, и в сумерках Владимир Владимирович едва разглядел улыбку, но какую улыбку! На тонких губах появилась дрожь, покрытая лёгкой пеной. Белки широко открыты и на их влажной эмали холодеет последний свет, как в окнах тех сумрачных и прекрасных дворцов, которые смотрят на Неву с невыразимым предчувствием горя. Лоб в тысяче складок, желтый и сухой, в морщинах, вырытых мыслью… Над жестокой плитой лба — две плавные дуги, две надежды, два крыла для мечты. Они созданы, чтобы осенять взгляд в бесконечность, в будущее, в невозможное.

Святловский испугался: перед ним стояла Нике, богиня победы… рука отломана, крылья тяжёлые от долголетней могилы, и все-таки она летит, напряжённая, как тетива, она в чистом небе, озаренная золотым солнцем, обещает победу одним, другим — гибель и роковое унижение. Вл. Вл. почувствовал холод и свою любовь, которая шевельнулась, как ребенок, озябший во сне».

Через пятьдесят лет публицист, философ Григорий Померанц сострит: «Дьявол рождается из пены на губах ангела, борющегося за святое дело». А Лариса эту пену разглядела в природе борца, на губах у Кити. Но вернёмся к её роману.

«— Милый Володя, будем откровенны. Для того, чтобы вы спокойно могли жить, Большой Зелениной и нашему пятому этажу надо бы провалиться куда-нибудь. Наши боги не могут разделиться — или ваш, или наш. Станете министром, мы будем писать о вас в нашем сумасшедшем журнале, мы вас отхлещем насмерть.

Они стояли друг перед другом, как люди, готовые стать врагами. Она — тонкая и чёрная, он — приземистый, с короткой шеей, полной сил, с волосами, приподнятыми волнением, как у хищников.

— Я вас любил всегда, люблю теперь, когда наша старая дружба должна расколоться.

— И я вас тоже.

Они обняли друг друга. Наполеоны бесстрастно смотрели в темноту мимо двух теней, так крепко, так горестно друг друга державших. Это продолжалось столько времени, сколько нужно огню, чтобы упасть на вытянутую, обнаженную, вечно молодую вершину; и ветвям, листьям, всем волокнам, чтобы ощутить этот огонь, текущий мучительной струей сверху вниз вдоль могучего ствола, и, наконец, в земле, глубоко под дрожащими корнями».

В мае 1916 г. журнал навеки прекратил своё существование. А Ларису впереди ждал роман с Николаем Гумилёвым и революция.

Глава 7

Революцией мобилизованная

Чем занималась Лариса Рейснер в ночь на 25 октября 1917 г., доподлинно неизвестно. Тем не менее уже в конце 1917 г. по Петрограду поползли слухи, что она переоделась в мужскую одежду, прибыла на крейсер «Аврора» и лично отдала приказ стрелять из носовой 152/45-мм пушки Канэ.

Возможно, кто-то «слышал звон». Дело в том, что 25 октября к крейсеру заявилась товарищ министра просвещения и член ЦК кадетской партии графиня Софья Панина. Она собиралась «усовестить» моряков. Однако её и близко не подпустили к борту «Авроры».

Позже Лариса писала об Октябрьской революции: «Ночи после переворота — длинные, ледяные, неосвещённые ночи. На пустынных улицах — ни души. С Невы хлещет ветер, за решёткой Летнего сада оголённые деревья гнутся и замахиваются друг на друга, как бичи. Отражённый пожар, несколько выстрелов и опять ночь. В её великой и таинственной тени родилась Советская Республика».

Уже в день штурма Зимнего Центральный и Петроградский комитеты партии большевиков сочли необходимым назначить комиссаров, которые должны были возглавить работу по защите музеев и художественных коллекций. Ими стали большевики Г. Ятманов — «комиссар военно-революционного комитета по охране музеев, дворцов и художественных коллекций» и В. Мандельбаум — «старший комиссар-инспектор по охране художественных центров».

После назначения комиссары уже 25 октября отправились на обследование музея Александра III и организовали его охрану. На следующий день комиссары получили профессиональную консультацию у Александра Бенуа и выработали план действия для ограждения художественных сокровищ Петрограда от расхищений. Они посетили Эрмитаж, где выставили внешнюю охрану, осмотрели Зимний дворец, удалили оттуда солдат, матросов и наладили там караульную службу, поручив её специальным отрядам Красной гвардии.

26 октября комиссия, состоящая из художников и археологов, возглавляемая В.А. Верещагиным, возобновила свою работу. Её задачей была инвентаризация Зимнего дворца.

После Февральской революции дворец регулярно подвергался порче и хищениям. Тогда он был «превращён в жилое помещение для главы правительства, занятое концеляриями и различными учреждениями». В одном из парадных залов ещё со времён мировой войны располагался лазарет, в других помещениях находились казармы для юнкерских караулов, охранявших Временное правительство. По свидетельству современника, в Зимнем дворце находилось до тысячи военнослужащих. И это не прошло бесследно:

«Юнкера варварски обращались с дворцовым имуществом: отвинчивали дверные ручки, резали кожаную обивку кресел, били декоративные тарелки. На бронзовых и мраморных руках статуй сушили полотенца».

Об обстановке, царившей в Зимнем дворце 25 октября 1917 г., рассказывал американский журналист Джон Рид: «…на паркетном полу были разбросаны грубые и грязные тюфяки и одеяла, на которых кое-где валялись солдаты. Повсюду груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки

Один из залов Зимнего дворца на следующий день после штурма. Петроград

Всё помещение было превращено в огромную казарму, и, судя по состоянию стен и полов, превращение это совершилось уже несколько недель тому назад. На подоконниках были установлены пулемёты, между тюфяками стояли ружья в козлах».

Когда же матросы и солдаты, штурмовавшие дворец, проникли в него, они увидели, что в комнатах «зеркала уже расколоты, дверцы шкафов выбиты, комоды опустошены — повсюду следы вандалов: здесь побывали юнкера. Как много вещей исчезло!»

О том, что в период пребывания Керенского в Зимнем дворце совершались грабежи, писали в газетах и журналах. Так, к примеру, журнал «Аполлон» (вовсе не сторонник большевиков) сообщал, что во дворце во времена правления Керенского из 39 ящиков с серебром 35 были взломаны, а серебро украдено.

Джон Рид подтверждает это: «Очень много вещей было украдено из него… до взятия» дворца революционной властью.

В ночь штурма очевидец Джон Рид писал:

«Вот в толпу рослых солдат, громко проклинающих царизм и богатеев и яростно спорящих между собой, вклинивается небольшая группа петроградских рабочих… Они кричат: “Не брать ничего! Революция запрещает! Не грабить! Это собственность народа!” Революция даст народу всё, но не нынче ночью, терпенье, мы не хулиганы и разбойники, — убеждают революционные рабочие.

<..>

— Очистить дворец! — раздаётся в коридорах, и начинает подаваться к дверям. На каждом выходе стоит самообразовавшийся комитет для обыска и осмотра. Комитет останавливает каждого выходящего… собирая в отдельные кучи “сувениры” — статуэтки, подсвечники… Кратковременные хозяева умоляют, как дети, оставить им трофеи, но комитет непреклонен и отвечает неизменно: “В эту ночь ничто не будет взято из дворца”».

Для скорейшего возвращения художественных ценностей, «составляющих неотъемлемую собственность русского народа», в газетах «Правда» и «Солдатская правда» было опубликовано обращение коменданта зданий, находящихся в распоряжении Военно-революционного комитета (Зимний, Таврический, Мариинский дворцы и Смольный институт), и комиссаров Военно-революционного комитета по охране музеев и художественных коллекций. Обращаясь «К гражданам Петрограда», «Всем полковым и флотским комитетам», комиссары призывали «приложить все усилия к возвращению похищенных вещей в Зимний дворец».

«Около половины пропавших вещей удалось разыскать, причём кое-что было обнаружено в багаже иностранцев, уезжавших из России», — писал Джон Рид.

Зимний дворец утром в день его взятия. 7 ноября 1917 г.

Автор: Кобозев И.С.

Искусственно разжигаемые страсти по поводу действий большевиков в Зимнем дворце заставляют художников, историков искусства, критиков, коллекционеров посещать дворец с целью осмотра. Так, уже 3 ноября Александр Бенуа вместе с К. Сомовым, С. Эрнстом, Е. Лансере и другими лицами, среди которых были представители «Союза деятелей искусства», посетили Зимний дворец. Художник Константин Сомов записал в своём дневнике: «Встретили нас большевики, симпатичные и вежливые. Обошли с ними <..> весь дворец, и я видел разрушенные комнаты Александра II, Николая I, Николая II <..> многое поправимо».

Для проверки состояния Зимнего дворца «Союз деятелей искусств» назначил специальную комиссию, куда вошли Е.М. Браудо, М.Г. Манизер, К.К. Романов и А.А. Ростиславов. Комиссии поручалось осмотреть дворец и составить акт о его «разграблении».

13 ноября акт был готов. Комиссия была вынуждена признать, что в основном убранство дворца пострадало во время нахождения там Временного правительства. В акте подтверждалось, что в покоях Александра III жил А.Ф. Керенский, а в Золотом и Белом залах размещались солдатские казармы. Мебель же из Малинового зала и покоев Николая II (гостиная в стиле ампир) была вывезена ещё при Временном правительстве.

Что же касается об ущербе, нанесённом Зимнему во время октябрьских событий, то в акте признавалось, что он был минимальным. Так, пострадал камин, оборвались занавеси, картины были разбросаны, разорвана шинель Николая II, пострадали фотографии Керенского и т. д.

Серьёзных же потерь было совсем немного. Пропал ящик с коллекцией монет и медалей, из икон были вынуты драгоценные камни, испорчены портреты Александра II, Николая II (работы В. Серова) и Александры Фёдоровны.

Как видим, желание руководства «Союза деятелей искусств» инспирировать «варварское обращение большевиков» с Зимним дворцом как с национальной реликвией оказалось несостоятельным.

Действия революционных властей Петрограда по охране культурных богатств с первых же дней советской власти были систематическими. Уже 30 октября Нарком просвещения РСФСР А.В. Луначарский распорядился о том, что Зимний дворец наравне с Эрмитажем объявляется государственным музеем. Тогда же были назначены лица, непосредственно отвечающие за охрану его сокровищ.

Готический зал Зимнего дворца — резиденции Временного правительства, после взятия его большевиками во время Октябрьской социалистической революции. 7 ноября 1917 г., Петроград. Автор: Яков Штейнберг

Советское правительство опубликовало предложение к художественной интеллигенции о совместной работе, о помощи с её стороны и пригласило 7 ноября прийти в Смольный: «Залог спасения страны — в сотрудничестве живых подлинно демократических сил её. Мы верим, что дружные усилия трудового народа и честной просвещённой интеллигенции выведут страну из мучительного кризиса и поведут её через законченное народовластие к царству социализма и братства народов». Для встречи отводился актовый зал. В назначенный день 7 ноября пришло шесть или семь человек, которые поместились на одном диване: А. Блок, Вс. Мейерхольд, К. Петров-Водкин, Н. Альтман, В. Маяковский, Л. Рейснер.

Свои впечатления от пребывания в Зимнем дворце Лариса описала в очерке «В Зимнем дворце», опубликованном в газете «Новая жизнь» от 11 ноября 1917 г. (см. Приложение).

25 октября премьер Керенский ещё до штурма Зимнего бежал на автомобиле американской миссии с красным крестом в Псков в штаб Северного фронта. Псковский совет объявил о поддержке большевиков. Но до Пскова Александр Фёдорович не доехал, встретил войска и вместе с ними добрался до Гатчины. Юнкера и казаки разогнали Гатчинский совет.

1 (14) ноября Керенский бежал из Гатчины.

26 октября большевистский Петроградский военно-революционный комитет (ВРК) предписал железнодорожникам заблокировать передвижение 3-го корпуса генерала Краснова, растянувшегося по железной дороге. 27 октября ВРК стянул к Красному Селу и Пулкову силы вооружённых рабочих Красной гвардии и кронштадтских матросов, Центробалт направил на Неву старый линкор «Заря Свободы» (бывший «Александр II»), крейсер «Аврора», эсминцы «Самсон» и «Забияка», минные заградители «Амур» и «Хопёр», канонерские лодки «Хивинец» и другие корабли, которые зазимовали на Неве.

29 октября меньшевистско-правоэсеровский Комитет спасения Родины и революции поднимает мятеж в Петрограде. Центром восстания стал Инженерный замок, а основной вооружённой силой — размещавшиеся в нём юнкера Николаевского инженерного училища. Смещённый большевиками командующий Петроградским военным округом Г.П. Полковников объявил себя командующим «войсками спасения» и своим приказом запретил частям округа исполнять приказы ВРК. На какое-то время восставшим удалось захватить телефонную станцию и отключить Смольный, арестовать часть комиссаров ВРК и начать разоружение красногвардейцев.

Однако основная масса войск Петроградского гарнизона к восстанию не присоединилась. Уже к 11.00 29 октября силы ВРК отбили телефонную станцию, и превосходящими силами окружили Инженерный замок. Окончательно выступление было подавлено к утру 30 октября.

30 октября Троцкий прибыл в Пулково, где состоялось решающее столкновение с силами генерала Краснова. На месте событий находился также глава Центробалта П.Е. Дыбенко.

30 октября казаки Краснова подошли к Пулково и вступили в боестолкновение с большевистскими отрядами балтийских матросов и красногвардейцев. Матросы с красногвардейцами, которых было несколько тысяч, численно намного превосходили казаков, но у Краснова была артиллерия, которой не было у сторонников большевиков, поэтому бой закончился без видимого перевеса одной из сторон.

Но так и не получив подкреплений, ввиду крайней малочисленности своих сил, Краснов вступил в мирные переговоры с большевиками. Эти переговоры обнажили нежелание казаков восстанавливать власть Керенского. Переговоры закончились заключением перемирия, условия которого большевиками были тут же нарушены — их силы вошли в Царское Село, окружили и разоружили казаков.

В начале ноября 1917 г. Военно-революционный комитет посылает Ларису с корреспондентским билетом под Гатчину. Там шли бои с казаками Краснова.

Там уже был Ф. Раскольников. Встречались ли на Гатчинском фронте Лариса Рейснер и Фёдор Раскольников? 15 ноября Раскольников уже был в Москве, участвовал в боях с юнкерами. 26 ноября он вернулся в Петроград в связи с назначением его комиссаром Морского Генерального штаба.

Лариса, вернувшись домой, узнала, что 16 ноября «Новая жизнь» в заметке «От редакции» сочла нужным извиниться перед Керенским за опубликование её очерка. В газету пришло много протестующих откликов. Лариса вновь просит слова, и «Новая жизнь» предоставляет ей 17 ноября место для «Письма в редакцию»: «Никакого намерения оскорбить или унизить А.Ф. Керенского у меня не было… Не могла отозваться на заявление редакции раньше, так как только что вернулась в Петроград из поездки в Финляндию».

Анатолий Васильевич Луначарский

В декабре 1917 г. Лариса участвовала в переговорах с музейными работниками Эрмитажа, объявившими саботаж. В это же время бастовали чиновники, актёры императорских театров, преподаватели привилегированных гимназий и училищ.

2 (15) ноября Луначарский подал в отставку с поста наркома просвещения. Вечером в газетах появилось его заявление об отставке: «Я только что услышал от очевидцев то, что произошло в Москве. Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие художественные сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется. Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнётом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя. Я сознаю всю тяжесть этого решения, но я не могу больше».

В своих воспоминаниях Луначарский приводит слова Ленина, сказанные ему на следующий день: «Как вы можете придавать такое значение тому или иному старому зданию, как бы оно ни было хорошо, когда дело идёт об открытии дверей перед таким общественным строем, который способен создать красоту, безмерно превосходящую всё, о чем могли только мечтать в прошлом?» Народные комиссары отставки не приняли.

На самом деле нарком стал жертвой дезинформации белогвардейских газет. Начнём с того, что у большевиков просто не было эффективной артиллерии, способной нанести серьёзные повреждения зданиям. И действительно, ни одно здание целиком разрушено не было.

Американский репортер, писатель и революционер Джон Рид в Москве около 1917–1918 гг.

Посетивший Москву Джон Рид рассказывал: «В Кремле я был лично непосредственно после бомбардировки и сам осматривал все повреждения. Малый Николаевский дворец — здание, не имеющее особой ценности <..> был обстрелян артиллерийским огнём и, действительно, очень сильно пострадал. <..> Церковь Василия Блаженного осталась нетронутой, точно так же, как Большой Кремлёвский дворец, в подвалах которого хранятся все сокровища Москвы и Петрограда, и Грановитая плата, где находятся коронные драгоценности. В эти места никто даже не входил».

Американская журналистка Бесси Битти, также очевидец событий, осмотрев Кремль, записала: «Ущерб, нанесённый Кремлю, был невелик — ничего похожего на то, чего мы боялись».

«Несколько позже квалифицированная комиссия, состоявшая из художников, официально заявит, что “все снаряды, попавшие в Кремль, меньше нанесли вреда художественным ценностям, чем начатая до Октября невежественная реставрация живописи Успенского собора” — однако сам факт реакции интеллигенции на это событие чрезвычайно примечателен для понимания сложности обстановки в Москве в первый послереволюционный месяц.

Восстановление отдельных зданий, пострадавших от боёв в Кремле, по инициативе Московского военно-революционного комитета началось уже 7 ноября 1917 года»[19].

«Одним из первых дел культурного строительства стало издание книг классики для народа, доступных по цене. Комиссия по изданию русских классиков заседала в Зимнем дворце. Сохранились протоколы собраний комиссии в личном архиве К. Чуковского.

На втором заседании присутствовали писатели А. Блок, П.И. Лебедев-Полянский, П.О. Морозов, Л. Рейснер, художники А. Бенуа, Д.П. Штеренберг и другие, П.О. Морозов — пушкинист, Ф.И. Калинин — пролеткультовец, комиссар Эрмитажа — H.Н. Пунин, представляющий футуризм. Обсуждалось: по какой орфографии — новой, которая была введена 23 декабря 1917 года постановлением правительства, или по старой издавать книги для народа? Председательствовал А. Луначарский. Он отметил, что “при симпатии учителей к новой орфографии есть уверенность, что в школе она будет целиком осуществлена… Раз школа окончательно перейдет к новой орфографии, то и в вопросе об орфографии классиков приходится быть решительным. Они издаются не на короткий срок…”. Ввиду острой нехватки книг срочное издание можно предпринять по старым матрицам.

Возражали Блок, Морозов и Лариса Рейснер. Блок считал, что “правописание неотъемлемо от автора”, видя и чувствуя в нём часть художнической техники, в которой особый выход для творческой энергии.

Лариса думала, что новые издания окажутся в море старых и для школьников начнётся хаос. Другой её аргумент — “нужно раздельно решать вопрос об орфографии для поэтов и прозаиков — стих для глаза от новой орфографии страдает, строфа сядет; октава Пушкина, например, теряет свою совершенную линию. Кроме того, без «ъ» как отделителя слов малограмотный потеряется на сплошной строке, все слова сольются”.

Решающим оказалось мнение Иванова-Разумника, который был безусловно за новую орфографию для изданий народных и за сохранение старой

Затем возник спор о вступительных статьях и примечаниях к тексту. А. Луначарский был против вульгаризаторского превращения этих разъяснений в примитивную форму политической агитации. П. Морозов высказался только за биографию и обзор идей “соответствующего момента”. Лариса Рейснер была против субъективной эстетической критики в предисловии. А. Блок был против исключительно “социологической оценки”. Но вместе с тем сделал оговорку, что “находит возможным присутствие социологического момента, берущего перевес над эстетическим, поскольку социология в наше время более разработана, чем поэтика”.

Возможно, именно на этих заседаниях состоялось знакомство Ларисы с Александром Блоком, продолжавшееся в августе — сентябре 1920 года чуть ли не ежедневными встречами, прогулками, беседами»[20].

После Октябрьской революции Михаил Андреевич Рейснер стал заведующим отделом законодательных предположений Народного комиссариата юстиции, профессором в Петроградском университете и участвовал в разработке первой советской конституции.

Разработка Основного закона РСФСР в апреле 1918 г. была поручена Конституционной комиссии, в состав которой, согласно рекомендации ВЦИКа, вошли представители различных партийных фракций — большевиков, левых эсеров, максималистов. Руководителями комиссии были Сталин и Свердлов.

После Октябрьской революции М.А. Рейснер занимался законопроектной работой и развитием советского законодательства. Как представитель Народного комиссариата юстиции РСФСР, в котором он руководил отделом законодательных предположений, М.А. Рейснер был включён в состав Конституционной комиссии, наряду с другими представителями от шести народных комиссариатов.

В подготовленном Рейснером докладе об основных началах конституции Советской республики он обозначил три решающих для конституции РСФСР вопроса: о федерации, о демократии и о советской власти.

Проводя сравнительный анализ между социалистической и монархической федерациями, профессор Рейснер приходил к выводу, что национальный принцип, как идеологическое начало, даже в рамках современного буржуазного общества может играть второстепенную или временную роль, учитывая, что под понятием «национальность» можно объединить любые идеологии общественных классов, которые враждуют между собой, и этим создать иллюзии единого национального интереса. По мнению профессора Рейснера, только идеал духовной культуры — языка, науки, просвещения, искусства, мог внести в понятие национальности объединяющее и положительное содержание. Но при этом им подчеркивалось, что культура — это не национальная исключительность и не национальное государство, культура не сопоставима с государственной властью или принуждением.

Идея советской федерации, по мысли Рейснера, должна была основываться не на национальных принципах, а на принципах представительства хозяйственно-профессиональных интересов различных групп трудящихся, объединённых в те или иные партийные, профессиональные, производственные организации.

Как видим, идеи Михаила Андреевича не потеряли актуальности и сейчас.

По мысли Рейснера, решить у нас государственные вопросы с помощью территориального построения федерации невозможно, поскольку «наш федерализм есть не союз территориальных государств или штатов, а федерация социально-хозяйственных организаций».

Михаил Андреевич не рассматривал Советы в качестве орудий классовой борьбы, реализующих руководящую роль по отношению к остальным трудящимся. Напротив, Советы являлись инструментом социального примирения, нейтрализации, и в итоге в них складывалась гармония между названными социально-экономическими группами на основе главного — общего интереса, который реализовывался Советом.

М.А. Рейснер предложил включить в конституцию отдельный раздел о призыве к великой федерации будущего — федерации вселенной, называемой «высший федеративный Союз Соединенных Социалистических Федеративных Республик», в который советская республика войдет как полноправный член в целях всеобщего торжества социализма, преуспеяния, мира и братства народов.

Эти конституционные идеи М.А. Рейснера вызвали оживлённые прения среди членов Конституционной комиссии, получили своих сторонников. Так, его позицию поддержали профессор историк М.Н. Покровский, максималист А.И. Бердников, левый эсер А. Шрейдер. Но в Основном законе эти идеи не были реализованы, в них усмотрели и «разоружение пролетариата», и «поддержку контрреволюции».

Конституционная комиссия большинством голосов (пяти против трёх) приняла за основу общих положений конституции проект И.В. Сталина, в котором основная задача конституции заключалась в установлении диктатуры пролетариата в виде мощной всероссийской власти в целях полного подавления буржуазии и водворения социализма. А основой учреждения советской республики стал союз свободных наций в виде федерации советских национальных республик.

Помимо этого профессор М.А. Рейснер являлся одним из членов комиссии Наркомюста, которая по заданию правительства с декабря 1917 г. занималась разработкой проекта декрета об отделении Церкви от государства. В неё от Наркомюста помимо Рейснера вошли П.И. Стучка, П.А. Красиков, к ним примыкали глава Наркомпроса А.В. Луначарский и бывший священник М.В. Галкин.

В декабре 1917 г. комиссия по разработке проекта декрета об отделении Церкви от государства начала свою работу. Привлечение Рейснера к работе над декретом было неслучайным. В этот период он являлся сотрудником отдела законодательных предположений Наркомюста, который был образован 12 (25) декабря 1917 г. Рейснер был привлечён к работе в комиссии в качестве «известного правоведа и заведующего отделением государственного права» в том же Наркомюсте.

В связи с закрытостью работ над декретом церковные иерархи узнали о нём из газет. На письмо митрополита Вениамина (Казанского) с просьбой отказаться от принятия декрета о национализации «церковного» достояния Ленин ответил лишь требованием ускорить процесс подготовки акта. Так, 11 (24) декабря 1917 г., согласно протоколу заседания Совнаркома № 24 по вопросу ускорения процесса отделения Церкви от государства, было принято решение поручить комиссии выработать общий план действий.

Подготовленный проект был подписан М.А. Рейснером и утверждён на заседании коллегии Наркомата юстиции 19 января (1 февраля) 1918 г. 20 января (2 февраля) проект декрета был представлен на заседании Совнаркома и прочитан Лениным, который внёс собственные существенные корректировки, связанные с приведением статей Декрета в соответствие с программой партии 1903 г. В этот же день его проект с поправками был утверждён постановлением Совнаркома РСФСР № 52. Сам же декрет датируется 23 января (5 февраля) 1918 г.

Декрет был опубликован в газете «Известия ВЦИК» 24 января (6 февраля) 1918 г. Отмечалось, что он лишь претворяет в жизнь «программу демократических реформ», которую боялись реализовать все российские правительства, кроме советской власти. Делалась оговорка, что советская власть не посягает на права верующих и членов религиозных обществ, не затрагивает свободу совести верующих граждан, но выступает против власти и богатства духовенства.

Подписанный М.А. Рейснером проект декрета состоял из 13 статей. После изменений, которые внёс Ленин, в документе не появились новые статьи, а были лишь изменены и дополнены уже подготовленные.

Статьи проекта, касающиеся свободы совести и исповедания, наиболее соответствовали взглядам М.А. Рейснера. В дореволюционных научных работах категория свободы совести, будучи одной из главных элементов в теории государственно-конфессиональных отношений, оценивалась Рейснером как часть западной традиции. Говоря об отечественной традиции свободы совести, учёный отмечал, что религиозная свобода в России отличается от аналогичного западного принципа. Основное её отличие, согласно Рейснеру, состояло в том, что в основе отечественных государственно-конфессиональных отношений лежал принцип веротерпимости, но не правовой принцип свободы совести. Свободу совести профессор Рейснер называл одним из основных естественных прав человека, поскольку считал, что «избирать

М.А. Рейснер во многом ориентировался на западную традицию права, поскольку обучался и занимался научной деятельностью в Варшавском университете, а также в течение нескольких лет занимался исследованиями в Гейдельбергском университете под руководством Георга Еллинека. Следуя этой традиции, Рейснер полагал, что право не должно вторгаться в религиозные вопросы, а государство не должно регулировать внутреннее устройство религиозных организаций. Он полагал, что в государственно-конфессиональных отношениях должен соблюдаться принцип, что «кесарево принадлежит кесарю, а Божие — Богу».

Ещё одной категорией, которой оперировал в своей научной деятельности М.А. Рейснер, было понятие нравственной личности. Именно на основе концепции нравственной личности учёный полагал возможность существования свободы совести. Если государство не будет признавать за личностью свободу выстраивать модель своего поведения на основе её внутренних нравственных убеждений, то в отношениях государство — личность будет господствовать насилие, а не свобода. Признание нравственной личности государством — это признание вариативности религии, морали и нравственности у каждого самостоятельного человека.

Современный исследователь В.В. Вышкварцев приходит к выводу, что понятие христианской нравственности М.А. Рейснером опирается на понятие нравственно свободной личности, которая подчиняется собственным нравственным законам, что является основой свободы совести[21].

Брат Ларисы Игорь Михайлович после Февральской революции — секретарь депутата в Петроградской думе «от большевиков» Дмитрия Мануильского, а после Октябрьской революции — в Наркомате юстиции и Коммунистической академии.

«В январе — феврале 1918 года Лариса оказалась на распутье. Условия жизни катастрофически ухудшались. Осьмушку фунта хлеба (то есть 50 граммов) — и ту давали не каждый день. Екатерина Александровна писала подруге в письме, что они питаются только мороженой капустой. Их собака Тэкки, такса (на рубеже веков таксы были в моде, у Набоковых тоже была такса), неистово визжит при виде хлеба, требуя его себе. Гога исхудал до невозможности (Игорь работал вместе с отцом в Комиссариате юстиции). В архивных бумагах Ларисы про быт — ни слова. В более поздних записях для памяти попадается одна с её размерами для портного, из них получается, что Лариса была около 170 сантиметров ростом (по длине юбки) и носила 48-й размер одежды. Из письма Ларисы к неустановленному лицу:

“Как дурно уставать! Как дурно привыкать к усталости: к пустой голове без воображения, без желания обмануть себя, — без смеха. Какая-то ровная дорога по колено в снегу, длинная, длинная, вязкая, превязкая — даже нос отморозить некогда… Даже Тэкки — кажется, Вы знакомы с нашим четвероногим другом — не спит, перебегает с места на место и в тлеющую печку заглядывает беспокойно и недовольно.

Вот только допишу — сяду рядом с ним на ковёр, в тепло и стану оживать. Ну, Лариса Михайловна, подумайте, разве так уж все ненужно и плохо. Во-первых, вы ещё молоды, во-вторых, вы всегда одна с людьми и без людей, вы уже научились много молчать, много прощать, не помнить злого, выдумывать хорошее…”

От этого периода сохранился ещё один набросок письма, обращённого к Д.П. Одни инициалы, без фамилии. Но из письма ясно, что оно было предназначено художнику Д.П. Штеренбергу, который, по словам его старого друга Луначарского, был “решительным модернистом”. В начале 1918 года Штеренберг служил в Народном комиссариате просвещения заведующим отделом изобразительных искусств. В состав отдела входили художники Н. Альтман, С. Чехонин, скульптор А. Матвеев, Н. Пунин… Позднее присоединились В. Маяковский и О. Брик, архитектор В. Щуко.

Фамилия Штеренберга в некоторых изданиях пишется как Штейнберг.

“Дорогой Д. П.

Меня совершенно успокоило Ваше письмо. Всё оказалось просто сплетней, а их про меня много ходит по Петербургу. Ваше дружеское и искреннее письмо меня совершенно успокоило. Я считаю весь инцидент между нами конченным, вижу, что Вы не только удостоверились в моей правоте, но и поверили ей — за всё вместе крепко жму Вашу руку.

Что касается вообще моей работы в Зимнем — мне хочется просто и до конца сказать Вам об этом — она меня угнетает, и вот почему. Вы не могли не заметить, как призрачны и расплывчаты все мои функции. Понемногу и везде, с вечной боязнью запутаться в чужое и, совершенно этого не желая, — нарушить те дружеские границы, которые существуют между всеми нами. Мне кажется, что я сделала то, что должна была — пока ничего не было точно определено, но теперь, слава богу, дело налаживается, и я вижу, что оно ещё больше наладится без меня. Есть советы, есть комиссия. И будет второй совет, Георгий Степ. фактически уже заменяет меня — значит, все в порядке. А такое междуведомственное висение в воздухе при совете, который зависит и от Ятманова…”

Конца нет. Георгий Степанович Ятманов — комиссар правительства по музейному делу»[22].

В феврале 1918 г. Лариса успела ближе познакомиться с братьями Ильиными: Фёдором Ильиным — Раскольниковым и Александром Ильиным — Женевским. Эти Ильины находились в троюродном родстве с Храповицкими, а значит, приходились родственниками и Рейснерам.

Фотооткрытка «Братья революционеры. Мичман Ф.Ф. Ильин (Раскольников) и прапорщик А.Ф. Ильин (Александр Женевский)». 1917 г.

Фёдор Фёдорович родился 28 января (9 февраля) 1892 г. в Санкт-Петербурге. Он был внебрачным сыном протодиакона Сергиевского собора и дочери генерал-майора артиллерии. Так Фёдор стал дальним потомком чесменского героя Дмитрия Сергеевича Ильина. С 1900 по 1908 г. он воспитывался в приюте принца Ольденбургского. В 1909–1913 гг. Фёдор учился на экономическом отделении Санкт-Петербургского политехнического института.

В 1910 г. Фёдор вступил в РСДРП(б). С 1911 г. — сотрудник газеты «Звезда», а с 1912 г. — «Правда». В том же году арестован и осуждён, приговорён к административной высылке. В начале 1913 г. амнистирован. Примерно в это время Фёдор берёт псевдоним Раскольников.

Риторический вопрос: мог ли психически нормальный человек взять себе подобный псевдоним из романа Достоевского? Отец, дед и дядя Раскольникова покончили жизнь самоубийством. В 1912 г. Фёдор Фёдорович пролежал полгода в психиатрической больнице.

В августе 1914 г. Раскольникова мобилизовали в Балтийский флот, но служить матросом он не захотел и устроился на курсы гардемаринов. Ни в боях, ни в Февральской революции не участвовал, но после установления власти Советов отправился в Кронштадт.

Фёдор Раскольников

Там Раскольников редактирует маленькую большевистскую газету, а затем стал главой местного комитета РСДРП(б).

Младший брат Фёдора Александр Ильин родился 28 ноября 1894 г. в Санкт-Петербурге. За революционную деятельность, а также за что-то другое его выперли из гимназии.

В 1913 г. Александр уехал в Швейцарию и поступил в Женевский университет. Там стал чемпионом Женевы по шахматам и взял себе псевдоним Женевский.

В 1914 г. на

В июле 1915 г. в бою у местечка Пяски Александр получил тяжёлую контузию. Его спасли подчиненные, вынесли с поля боя на ружьях. После этого у Александра отнялись ноги, частично руки, он начал терять память и слух. Лечился почти год. Учиться играть в шахматы Ильину-Женевскому пришлось заново.

После прохождения курса лечения Александр Ильин-Женевский в июле 1916 г. был признан ограниченно годным к службе и получил назначение в запасной огнемётно-химический батальон, дислоцированный в Петрограде.

В дни Октябрьской революции он вывел батальон на штурм Зимнего дворца. В те годы Ильин-Женевский занимал ряд значимых военных руководящих постов, в том числе стал в ноябре 1918 г. первым начальником Политуправления Петроградского военного округа.

Чтобы более не возвращаться, скажу пару слов о дальнейшей судьбе Александра Ильина. В 1920 г. он организовал в Советской республике первый шахматный чемпионат, разыскав разбросанных по стране мастеров. В турнире участвовали 16 шахматистов, в том числе А.А. Алёхин, с которым Ильин сыграл вничью. А в 1925 г., во время международного турнира в Москве, он одержал сенсационную победу над чемпионом мира Х.Р. Капабланкой.

Александр Ильин-Женевский, Максимилиан Волошин и Константин Арцеулов на I Всесоюзных планёрных испытаниях. Коктебель. 1923 г.

Иногда сыгранную с непобедимым чемпионом партию называют «партией жизни Ильина-Женевского». В 1925 г. он получил звание мастера и разделил первые четыре места в шахматном первенстве Ленинграда. В 1926 и 1929 годах единолично победил в чемпионатах Ленинграда.

3 сентября 1941 г. Александр Ильин-Женевский с женой эвакуировался из Ленинграда по Ладоге и был смертельно ранен при германском авианалёте. Его жена не вынесла такого удара судьбы и через четыре дня после его гибели покончила с собой.

Супруги Александр Фёдорович и Таисия Александровна Ильины-Женевские похоронены в Новой Ладоге на братском мемориальном кладбище.

21 февраля 1918 г. было опубликовано воззвание «Социалистическое отечество в опасности!». Немецкие войска, воспользовавшись неопределённостью Брест-Литовских переговоров (Л.Д. Троцкий отказался подписать мирный договор), заняли большую часть Украины, Псков, Нарву, нависла угроза над Петроградом.

Вечером 11 марта правительство уехало в Москву. В Петрограде остался только Наркомат просвещения — нарком Луначарский убедил Ленина, что ему необходимо остаться.

Уехал в Москву и М.А. Рейснер, он заведовал одним из отделов Наркомата юстиции и был председателем исполкома служащих. Как уже говорилось, в это время им написан Декрет об отделении Церкви от государства. Также он работал в комиссии по составлению первой советской конституции. М.А. Рейснер вступил в партию большевиков летом 1917 года, когда она была особенно непопулярна. В 1917 г. у Михаила Андреевича вышли переработанный первый том «Государства» и «Пролетариат и мещанство» с подзаголовком «Две души русского народа в учениях Л. Андреева и М. Горького».

Из документов известно, что 25 марта М.А. Рейснер выехал в Петроград за семьёй. В Москву с ним поехал, видимо, только Игорь, потому что Лариса была больна. В Москву Лариса приехала только в апреле, где жила вместе с матерью в Лоскутной гостинице в начале Тверской улицы. Там её посещали Михаил Рошель и Фёдор Раскольников.

1 мая 1918 г. Лариса встретила в Кронштадте, а 12 мая в «Известиях» вышла её статья «Первомай в Кронштадте». Из её статьи:

«В истории великих войн не забудется… последний подвиг: переход Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт. Среди льда, под угрозой измены и неожиданного нападения, стая боевых кораблей прорвалась к своему красному знамени, к Кронштадту и Петербургу, ещё раз бросив своё стальное тело на защиту свободы.

Понадобится ли эта жертва или нет, но тяжёлый переход поднял и укрепил настроение флота. Требование товарищеской дисциплины, внутренней организации и ответственности за каждое слово и поступок стало всеобщим. Даже охранную службу несут безукоризненно.

Суровые стражи, не зажигая огней, стали у форта Ино. На низкорослые леса и уклончивые, слабо очерченные возвышенности обращены тусклые глазницы боевых башен. Там, на Ино, любезный усмиритель, провожая делегатов в штаб-квартиру, извиняется за три ружейных залпа, упавших где-то по соседству: “Прошу не беспокоиться, господа, ничего особенного. Мы ликвидируем партию военнопленных”».

Тут Лариса не сгущает краски. Белофинны устроили дикую расправу над красными финнами. А заодно убивали всех русских, в том числе и антисоветски настроенных офицеров, с нетерпением ожидавших прихода финских егерей. Увы, в Выборге и других местах господ офицеров ставили у одной стенки с красными финнами.

В русской крепости Свеаборг белофинны устроили концлагерь на 10 тыс. человек. Через 9 месяцев половина заключённых погибла.

18 июня 1918 г. в Новороссийске были затоплены линкор и 9 эсминцев. Формально по приказу Ленина. Убедил же его отдать такой приказ «военспец» бывший адмирал Евгений Беренс, а его родной братец, тоже адмирал Михаил Беренс, в 1921–1924 гг. в Константинополе и Бизерте вместе с Врангелем, Клягиным и Ко продал около ста военных и торговых кораблей.

Лев Никулин, знакомый Ларисы ещё по «кружку поэтов» в Санкт-Петербургском университете, записал её слова по поводу затопления кораблей в Новороссийске, и об эсерах, и о себе:

«— Трагедия? Да, трагедия. Но революция не может погибнуть! А левые эсеры — кокетки. Только путаются в ногах. Вчера у меня был наркомюст Штейнберг, член их ЦК. Старый знакомый, когда-то даже ухаживал за мной. Боже, какой позер! В конце концов я обозвала его… Обиделся и ушёл. А вы тоже хороши.

И тут Лариса Михайловна вытащила номер газеты “Вечерний час” и, комически вздыхая, читала:

– “Мы встретились на лестнице с прелестницей моей…” В последний раз встретились, я надеюсь? Скоро мы эти “Вечерние часы” закроем. И не стыдно вам писать такие стишки? У вас же был “Коммунистический конвент”! Это хорошо сказано о Смольном…»

Глава 8

От февраля к октябрю

Как Лариса встретила Февральскую революцию, неизвестно. Только Екатерина Александровна обмолвилась в письме, что революция помешала дочери окончить институт.

Для петроградской интеллигенции революция началась 25 февраля (19 марта) премьерой Всеволода Мейерхольда «Маскарад». Это был последний и самый дорогой спектакль Российской империи. В нём Мейерхольд занял около 200 статистов, огромный оркестр, для декораций А. Головин сделал 4 тысячи эскизов.

«На Невском проспекте грохотали выстрелы, — рассказывал драматург П. Гнедич, — конники с обнажёнными шашками наезжали на случившийся народ; на крышах и чердаках ставились пулемёты. Под такой же гул и грохот революционной грозы шли и дальнейшие представления».

Пышное и трагическое зрелище —

Когда в 4-м акте показывали панихиду по Нине, у многих она ассоциировалась с панихидой по Российской империи.

25 февраля 1917 г. с утра забастовали 300 тысяч человек. Началась стрельба на улицах.

Любопытна запись в царском дневнике от 25 февраля 1917 г.:

«Встал поздно. Доклад продолжался полтора часа. В 2 1/2 заехал в монастырь и приложился к иконе Божией Матери. Сделал прогулку по шоссе на Оршу. В 6 ч. пошёл ко всенощной.

Весь вечер занимался»[23].

В ходе Февральской революции в Петрограде, по разным данным, погибло от 169 до 313 человек с обеих сторон.

А вот в пяти ведущих городах России — Москве, Нижнем Новгороде, Владивостоке, Ташкенте и Киеве — погиб 1 (один!) человек. В Москве толпа рабочих двинулась к мосту через Яузу, где их ожидали полицейские. Пристав застрелил рабочего, самого же пристава сбросили с моста. Полицейскому удалось выплыть. Как видим, по всей России Февральская революция прошла как-то обыденно и даже скучно.

Броненосец «Андрей Первозванный»

Любопытно, что в Ташкенте первым красный флаг на своём доме поднял великий князь Николай Константинович. Он провёл по тюрьмам и ссылкам 43 (!) года — больше, чем любой декабрист или народоволец. Вся вина князя заключалась в том, что он подарил актрисе Фанни Лир три бриллианта. Великие князья Алексей Александрович и Сергей Михайлович дарили любовницам-балеринам миллионы, но из казённых средств. А Николай Константинович покусился на фамильные бриллианты и стал «российской железной маской».

Однако на территории Российской империи оказался город, в котором за три дня прошла Гражданская война и была установлена советская власть. Это был Кронштадт.

3 (16) марта 1917 г., то есть на следующий день после отречения Николая II, на рейде Гельсингфорса на линкоре «Андрей Первозванный» матросы потребовали спустить Андреевский флаг и поднять красный. Вахтенный лейтенант Геннадий Бубнов отказался и был поднят на штыки. Это послужило сигналом для расправы над офицерами. На трапе «Андрея Первозванного» был застрелен и сам начальник 2-й бригады линкоров адмирал А.К. Небольсин.

Были убиты также главный командир Кронштадтского порта адмирал Р.Н. Вирен, начальник штаба Кронштадтского порта адмирал А.Г. Бутаков.

К 15 марта Балтийский флот потерял 120 офицеров, из которых 76 было убито (в Гельсингфорсе — 45, в Кронштадте — 24, в Ревеле — 5 и в Петрограде — 2). В Кронштадте, кроме того, было убито не менее 12 офицеров сухопутного гарнизона. Четыре офицера покончили жизнь самоубийством и 11 пропали без вести. Более 600 офицеров подверглись нападению. Для сравнения: все флоты и флотилии России потеряли с начала Первой мировой войны 245 офицеров.

В Гельсингфорсе было арестовано около 50 офицеров и в Кронштадте около 300. Ряд офицеров, спасаясь от самосудов, сами пожелали быть арестованными.

Убийства офицеров не были результатом деятельности ни германской разведки, ни большевиков, ни масонов. Это была естественная реакция матросов.

К великому огорчению либералов, скажу, что большевики не имели никакого отношения к убийствам офицеров в Кронштадте. Я долго искал фамилию хотя бы одного большевика, служившего в Кронштадте к моменту отречения Николая II, и не нашёл. Другой вопрос, что в середине марта 1917 г. из Петрограда в Кронштадт направляется целый большевистский десант. В его составе все будущие руководители кронштадтских большевиков: Раскольников Ф.Ф., Рошаль Г.Л., Сладков И.Г., Ульянцев Т.И. и др. Кронштадтский комитет РСДРП(б) был создан только 4 (17) марта и состоял из семи (!) членов.

В Петрограде в феврале 1917 г. имели место убийства полицейских, офицеров и генералов. Однако за считаные часы Временному комитету Государственной думы, провозгласившему себя Временным правительством, удалось взять столицу под контроль. Замечу, что Петроградский совет был создан масонами, и первыми его руководителями стали меньшевик Н.С. Чхеидзе и Александр Керенский.

Матросы Кронштадта. 1917 г.

В Кронштадте в начале XX века не было ни рабочего движения, ни даже фрондирующей интеллигенции и крупной буржуазии. Большинство предприятий принадлежали казне и обслуживали крепость и флот. Средний класс представляли лавочники, трактирщики, владельцы доходных домов и т. д. Городская дума занималась вопросами, связанными исключительно с хозяйственной деятельностью.

10 марта Временное правительство предложило кронштадтскому гарнизону и командам судов присягнуть Временному правительству. На это Кронштадтский совет ответствовал: «Свободному народу присягать не надо. Не народ должен дать присягу Временному правительству, а Временное правительство должно присягнуть народу».

С начала марта 1917 г. в Кронштадте образовалось двоевластие. Одну власть представлял Кронштадтский совет, а другую — регулярные матросские собрания на Якорной площади. Короче, как в вольном Новгороде, а точнее, в Запорожской Сечи.

Фактически Кронштадтский совет и «вече» решали все без исключения вопросы в жизни Кронштадта: от введения 8-часового рабочего дня на кронштадтских заводах до отделения церкви от государства. Правда, так и не сумели решить вопрос о содержании Морского собора, не имевшего прихода.

Любопытно решение Кронштадтского совета в апреле 1917 г. о проститутках, которые начали съезжаться в Кронштадт со всей страны. Их в целом решено было выселить с Котлина, за исключением тех, кого «возьмут на поруки» отдельные корабли и части. Но тогда они и должны содержать проституток.

Порядок в Кронштадте был революционный. 14 июня 1917 года на Совете разбирался доклад милиционеров. Они задержали грабителей квартиры. Завязалась перестрелка, ранены милиционер и бандит. Задержанных повели в милицию, но по пути их безуспешно попытались отбить какие-то вооружённые матросы. Затем помещение милиции окружила толпа и потребовала выдать грабителей. Милиционеры испугались и выдали. Толпа отвела грабителей к городскому валу, где их и расстреляли.

У Временного правительства не было сил навести порядок в Кронштадте и решили действоть уговорами. Так, в Кронштадт привезли 73-летнюю «бабушку русской революции» Брешко-Брешковскую. Она долго и нудно рассказывала о своих впечатлениях от революции. Матросы ей дружно похлопали, а потом на стуле донесли до автомобиля, а далее на катере отправили в Петроград.

Приезжал в Кронштадт и командующий Петроградским военным округом генерал Лавр Корнилов и попытался выступить на Якорной площади. Аудиторию генерала составили несколько десятков зевак.

В Кронштадте в конце мая под арестом продолжали находиться 180 человек. Временное правительство пыталось перевести их в Петроград отдельными группами. «Но, — как жаловался министр юстиции П.Н. Переверзев на съезде офицерских депутатов 25 мая, — каждый раз собирались огромные толпы, требовавшие, чтобы ни один офицер не был вывезен из Кронштадта. …И, считаясь с непримиримым настроением в Кронштадте, мы не прибегали к решительным мерам, чтобы не вызвать насилий над заключёнными офицерами».

В мае 1917 года в Кронштадт на Якорную площадь

16 (29) мая Кронштадтский совет принял постановление, где говорилось: «По делам государственного порядка вступаем в непосредственные отношения с Советом рабочих и солдатских депутатов города Петрограда». Фактически это означало, что Кронштадтский совет является единственной властью в городе и крепости.

Отпевание в Морском соборе жертв революции. Март 1917 г.

Постановление возмутило даже Ленина: «…декларирование Советской власти в одном Кронштадте, сепаратно от всей остальной России, это утопия, это явный абсурд».

Таким образом, ещё в мае 1917 г. кронштадтские матросы реализовали лозунг «Советы без коммунистов».

Разумеется, в мае 1917 г. коммунисты в Советах были, но они не играли решающей роли. Вот характерный пример. 1 мая 1917 г. собрание личного состава форта «Красная Горка» постановило: «Тактика Ленина у нас сочувствия не вызывает, и борьбу с германским империализмом мы прекращать не собираемся».

Дело в том, что форт «Красная Горка» находился в глубочайшем тылу. Его орудия никогда не стреляли по немцам и не будут стрелять в дальнейшем. Сидит гарнизон «Красной Горки» в тёплых казармах, получает хороший паёк и готов «продолжать борьбу с германским империализмом» ещё много лет.

Совмещённые в едином бетонном массиве 6-дм и 10-дм батареи форта «Красная Горка». На переднем плане слева — бронебетонная командирская будка. Апрель 1914 г.

С середины апреля 1917 г. Лариса Рейснер стала регулярно посещать знаменитый цирк «Модерн». Представлений после начала революции не было, зато ежедневно и даже по несколько раз в день проходили митинги, собрания, публичные лекции. Выступали представители от 17 политических партий. Один из плакатов гласил:

Чтобы дать отпор буржуазной скверне,

Спеши, товарищ, на митинг в «Модерне».

Цирк обычно набивался до отказа. Среди выступавших были Ленин, Троцкий, Луначарский. Выступал и Фёдор Раскольников. Есть версия, что именно в театре «Модерн» с ним и познакомилась Лариса.

О митингах апреля 1917 г. Рейснер писала:

О, крики птиц, из улиц душных,

С высоких и пустынных крыш,

Впервые падающих в тишь

Лучин воздушных.

Апрельских бледных первых трав

Блаженное изнеможенье:

Они немеют на мгновенье,

Свет увидав.

…И, наконец, всего пьяней

На площади когда-то лобной,

Разлив толпы громоподобной

И смерть над ней.

С декабря 1916 г. Лариса сотрудничала в журнале «Летопись», основанном Максимом Горьким в 1915 г. Среди авторов Юлий Мартов, Анатолий Луначарский, Александра Коллонтай, Михаил Покровский. В отделе художественной литературы печатались Иван Бунин, Сергей Есенин, Владимир Маяковский и др.

Параллельно Горький издавал и ежедневную газету «Новая жизнь» с теми же авторами.

Василий Шухаев. Портрет Ларисы Рейснер — красная роза революции. 1915 г. Музей Серебряного века в Доме В.Я. Брюсова

Писательница Галина Пржиборовская рассказывает о работе Ларисы в «Новой жизни» и «Летописи»:

«“Новая жизнь”, организованная М. Горьким весной 1917 года, как и журнал “Летопись”, им же организованный в декабре 1916 года, подарили Ларисе друзей и множество знакомых. Из друзей — Михаил Кольцов, Исаак Бабель. С Александром Бенуа, Владимиром Маяковским, Виктором Шкловским, Анатолием Луначарским, сотрудниками “Летописи”, она вскоре будет работать в Художественной комиссии по охране памятников культуры. Находилась редакция “Новой жизни” на Невском проспекте, 64, затем на Моховой, 33, во дворе Тенишевского училища».

Один из тех, кто бывал в «Летописи», оставил свои воспоминания о Ларисе. Это Алексей Алексеевич Демидов, который писал в 1916 году роман «Жизнь Ивана»:

«В комнате было несколько человек, когда я поздоровался с секретарём редакции Галиной Константиновной Гиммер-Сухановой. Мое внимание обратили трое: очень красивая сероглазая девушка, с правильными чертами лица, напоминавшая Мадонну Рафаэля, но по-питерски изящно одетая; молодой человек с густыми, длинными черными волосами с пробором сбоку и огромный мужчина, громко басивший Галине Константиновне:

— Да что мне Горький?! Горький, Горький, Горький, я сам — Маяковский!..

С уст Ларисы Рейснер, то и дело озарявших лицо милой улыбкой молодости и здоровья, светили слова, ясные, сочные, проникнутые радостью жизни. Но в лице светилась строгость высококультурного, ценящего свои достоинства человека. Темно-русые волосы на ней были причесаны гладко. Белая кофточка, безукоризненно отглаженная, заставляла глаза разбегаться по изящной, оригинальной отделке. Длинный галстук был просунут за поперечные узкие прорези…

После 2–3 встреч в редакции я побывал дома у Ларисы Михайловны. В столовой, где я был принят, кроме нее были её родители, брат — высокий юноша и писатель Чапыгин. На столе в вазе стояли живые цветы. Лариса Михайловна сидела на широком, мягком диване, беззаботно откинувшись к спинке…

Слушая рассказ, я смотрел то на Ларису Михайловну, то на большой чудесный её портрет, висевший на стене, и подумал, что он выполнен художником не ради заработка, а из восторга перед её красотой.

Разговор вился о революционных событиях, и все делились впечатлениями. Отец рассказывал об успешном выступлении на митинге с Рошалем и о предложении писать книги для масс. Лариса Рейснер сказала: “Ведь папа социалист. Правда, ему трудно ограничить себя рамками одной партии, но все же он имеет такого друга, лично знакомого, как Карл Либкнехт”.

…Даже на Невском проспекте, видавшем немало женской красоты, Лариса Михайловна, я видел, обращала на себя внимание, — люди то и дело зорко всматривались в её лицо и многие встречные оборачивались, чтобы ещё полюбоваться на профиль этой Мадонны…

В театре слушали Шаляпина. Говорили о том, как была бы прекрасна жизнь, если бы все люди стали культурными, тогда могло выявиться все богатство внутреннего мира человечества и развиться внешняя красота и мощь людей… (Такие же мысли высказывал М. Горький, считая, что революция должна в первую очередь заняться культурой для всех.)

Как-то встретил я её в редакции в тревожные июльские дни 17 года. Она с трепетом рассказывала, что слышала об ожидавшихся событиях, выражала надежду, что пролетариат победит, и потом вдруг запнулась, посмотрела на мои золотые погоны, на новенькую шинель, задумалась и с грустью сказала: “А что, если люди вот с такими погонами нас всех перестреляют?”

Последний раз в Петрограде я видел Ларису на празднике по случаю годовщины журнала “Летопись”, устроенном в комнатах редакции [конец декабря 1917 года]. На торжество должно было придти много народу… Петь должны были Шаляпин и два знаменитых итальянских певца, гастролировавших в Петрограде, которых обещалась привести жена

Лариса Михайловна оказалась для мужчин центром внимания. Два-три человека были вокруг нее постоянно, а иногда кружилось около 4–5, любуясь красивым молодым лицом, щедрым на улыбки, на лучистую игру серых глаз и слушая её искрометные реплики, острые слова, замечания… Когда спели итальянцы, стал читать Горький свои сказки. Глубокая задумчивость на лице Ларисы Михайловны. Все ниже и ниже она опускала голову”»[24].

Интересны воспоминания писателя Виктора Шкловского: «Лариса Рейснер — очень красивая женщина — говорила, что любовь это пьеса с короткими актами и длинными антрактами, и надо уметь себя вести в антрактах. Вот у нас тут произошёл антракт в год и два месяца, вёл я себя во время этого антракта уклончиво».

Не хочу фантазировать об отношениях Ларисы и Виктора и оставлю эту фразу без комментариев.

Тот же Шкловский писал в воспоминаниях:

«Помню, как-то Маяковский пришёл в “Привал комедиантов” с Лилей Брик. Она ушла с ним. Потом Маяковский вернулся, торопясь.

— Она забыла сумочку, — сказал он, отыскав маленькую чёрную сумочку на стуле.

Через столик сидела Лариса Рейснер, молодая, красивая. Она посмотрела на Маяковского печально.

— Вы вот нашли свою сумочку и будете теперь её таскать за человеком всю жизнь.

— Я, Лариса, — ответил поэт, — эту сумочку могу в зубах носить. В любви обиды нет».

Летом 1917 г. Лариса много отдыхала на даче в Сестрорецке. Об этом свидетельствует документ, выданный 11 июля 1917 г. члену кооператива «Сестрорецкий курорт» М.А. Рейснеру: число паёв — 1, число членов семьи — 7.

Видимо, в члены семьи записали и домработницу, и таксу Текки. Не исключено, что на Текки выдавали продукты. Замечу, подобное в России встречалось и позже. Так, в 1991 г. мой приятель сделал моей жене документ на двух «дочерей» — Басю и Нару. Бася — ньюфаундленд, Нара — среднеазиатская овчарка, названы по именам моих былых подруг.

Сестрорецк нравился Ларисе:

«Ни людей, ни их чужих жизней из моего дома не видно. Бесцельные и громадные пространства, насыщенные запахом соли, разогретых водорослей и белым светом… Раз или два в неделю пустынное побережье оживает. На высоких шестах рыбаки развешивают влажные сети, желтый и раскаленный песок одет ими, как пепельным туманом. Острый запах смолы, дёгтя и свежей рыбы на время глушит тонкое испарение мяты и сухих ползучих трав… Песок, любимый песок моих мелей, моих смолой пропахших дорожек, отвердевает под моими ногами… Только бы не потерять горячих следов, которые ведут к вышедшим из земли источникам… И ещё. Пусть будут на сухих и сильных стеблях колокольчики, пусть звенят синими цветами о свободе, которая вошла в город. Больше не надо ничего».

Ещё один необычный образ, рожденный «зримым» мышлением Ларисы: «На тонкой золотой нити близко друг от друга висят белые колокола. Края их чуть загнуты и крепкие языки — как пестики цветов. Небо держит их высоко над собой, даже птичьи крылья не знают такой лазури…»

Первая её публикация в «Новой жизни» — «Гамлет в Сестрорецком театре» — появилась 29 июня, «Прорыв Сестрорецкого фронта» — 16 июля.

Лариса всерьёз увлеклась историей театра. Мария Фёдоровна Андреева привлекала Ларису Рейснер к созданию рабочих театров. «…Я тоже хлопаю первым проблескам творчества, и ещё больше необычайному счастью, которое написано на лицах, страшно разрисованных губной помадой и углем… Радость свободной игры, радость воплощения какой-то иной, высшей мысли… В Петрограде готовится собрание большой важности: конференция всех культурно-просветительских обществ, секций клубов и народных театров… Именно сейчас, во время революции нужно воспитание чувств, школа страстей, достойных этого времени. Поймут не только Горького и Толстого, поймут и комедии Мольера, и “Бурю и натиск” юного Шиллера… и “Сон в летнюю ночь”, “Ромео и Юлию” Шекспира», — писала она в «Новой жизни» 19 сентября 1917 г. («Народный дом и его преобразование», «Любительские театры солдат и рабочих»).

Первая конференция пролетарских культурных обществ состоялась 17 октября 1917 г. Лариса пишет в газете: «Я понимаю тревогу художников, осаждаемых этими новыми, со дна появляющимися учениками. Их ждёт громадное, может быть, непосильное наслаждение. Пережить снова с нетронутыми, непосвященными — всю историю культуры, все неудачи и победы гения, начиная с первых смутных силуэтов, выбитых каменным резцом на стенах пещеры, и кончая болезненными пятнами современной живописи».

С сентября 1917 г. Лариса преподавала на просветительских курсах во дворце Белосельских-Белозерских. Кроме того, она была секретарём А. Луначарского в Комиссии по охране памятников культуры.

В октябре 1917 г. Лариса едет в Ревель (Таллин) читать лекции по истории театра.

18 октября 1917 г. в газете «Новая жизнь», выпускаемой Горьким, выходит статья Ларисы Рейснер «Гибель “Славы”». Линкор «Слава» был неожиданно введён в бой, повреждён обстрелом и выброшен на мель, в машинном отделении обломками заклинило дверь. Через дыру, пробитую в потолке, матросы выбрались на палубу, на мель выносили раненых. Капитана силой пришлось увести с мостика. Корабль с мёртвыми собирались взорвать.

«Уже огонёк тлел по шнуру, готовый взорваться в пороховой камере, — писала Лариса, — а среди обломков, то появляясь на палубе, то скрываясь, всё бегал человек с громким, отчаянным — “кис-кис”. Во всё время боя корабельный кот дрожал и кричал и теперь так забился под диван, что его отчаялись найти. И, наконец, достали, с выпученными глазами, весь ощетинившийся и сумасшедший он долго не хотел вылезать и, уже сидя на живом плече, судорожно сжимая и разжимая лапы, тыкался мордой к близкому белому лицу и не хотел прыгать вниз.

На берег сошли, Бог знает, как. Целовали землю. Нельзя рассказать словами второе рождение из яростного боя, из смерти и крови этих людей. Как движение любви, таинственной и невольной, их первые шаги по земле, звуки голоса, улыбки…

В Ревеле спасённую команду едва не избили, приняв за пьяных “большевиков”. Действительно, что за команда: ноги подгибаются, сами неодетые, даже иеромонах оказался без панталон и всем прохожим говорил: с именинами вас. И всех женщин целуют глазами. Так и прошли через город, как сквозь строй с плевками презрения на своей новорожденной, пречистой радости…

Со слов очевидца. Лариса Рейснер».

А что же было на самом деле? Процитирую Википедию:

«По итогам боя половина тяжёлой артиллерии корабля вышла из строя, машины выходили из строя, течь в трюмах “Славы” несмотря на все принимаемые меры усиливалась настолько, что корабль не мог уйти вместе с остальным флотом через Моонзундский пролив между островами Даго и Вормси (корабль принял свыше 2500 т воды); экипажу было приказано после прохода флота затопить броненосец у входа в пролив. Однако судовой комитет приказал экипажу покинуть машинное отделение из-за угрозы

Как моряки со «Славы» могли попасть в занятый 4 сентября 1917 г. немцами Ревель, можно только гадать.

По мнению Галины Пржиборовской, «очевидец» — это скорей всего Семён Рошаль. Он родился 25 сентября 1896 г. в семье коммерсантов Гирша Лейбовича Рошаля. В 1914 г. учился на очном курсе с Ларисой Рейснер в Психоневрологическом институте.

Та же Пржиборовская писала:

«Семён Рошаль, как и его друг Фёдор Раскольников, с середины июля сидел в “Крестах”, арестованный Временным правительством. Его брат Михаил Рошаль пришёл к Ларисе с просьбой поддержать брата и навестить его в тюрьме. “Ларису Михайловну я застал дома. Мы познакомились, — вспоминал М. Рошаль, — и с первого взгляда она произвела на меня неизгладимое впечатление. Передо мной стояла девушка редкой красоты, чем-то неуловимо напоминавшая мне знаменитую “Джоконду” Леонардо да Винчи…

Лариса Михайловна подробно расспросила меня о технике свидания. Наш разговор проходил как-то легко, по-товарищески. Я почувствовал в ней одаренную натуру, умевшую с необычайным тактом и умом незаметно расположить к себе собеседника».

Семён Григорьевич Рошаль

Через два года, когда Семён Рошаль погибнет на Гражданской войне, Лариса напишет два очерка о нём, где будут такие слова: «Как друг ранней молодости, как товарищ по студенческой скамье, особенно памятен мне покойный Рошаль. Помню его фигуру в рваном студенческом пальто, без сапог идущего через бесконечные пустыри в Психоневрологический институт. Холод ужасный, ветер со свистом несётся через обледенелые поля, не встречая на своем пути ничего, кроме фабричных труб, бездомных собак и жалких студенческих фигур… Как еврей, он не имел права жительства, как бедняк, редко обедал и, как убеждённый большевик, с восемнадцати лет вёл в институте и рабочих кварталах партийную работу. Среди студенчества того времени, находившегося под влиянием меньшевиков и эсеров, Рошаль был совершенно одинок… Кронштадт в июльские дни и Кронштадт после Октябрьского переворота стал крепостью Рошаля, его трибуной… Его язвительная дерзкая речь… клеймила надолго, решала исход серьёзных политических споров»[25].

Действительно, Рошаль был арестован Временным правительством после июльских событий и освобождён только 26 октября (8 ноября) 1917 г.

Так что если арестованный Рошаль и рассказывал Ларисе что-то о гибели «Славы», то это был лишь пересказ матросских баек.

В декабре 1917 г. Рошаль был направлен Лениным в качестве комиссара Совнаркома на Румынский фронт для организации фронтового военно-революционного комитета. В 1917 г. был убит в Яссах членами тайной офицерской организации.

В августе 1917 г. в журнале «Летопись» (№ 7–8) напечатана статья Ларисы Рейснер «Поэзия Райнера Мария Рильке», а в газете «Новая жизнь» — заметка «Спектакль для детей».

Ну а в сентябре 1917 г. Лариса стала секретарём у Луначарского. Анатолий Васильевич 9 мая 1917 г., оставив семью в Швейцарии, прибыл в Петроград. Он вошёл в организацию «межрайонцев» и печатался в горьковской газете «Новая жизнь».

В начале сентября 1917 г. Луначарский был избран председателем культурно-просветительского центра и заместителем петроградского городского головы.

Глава 9

Приключения на Волге в 1918 году

Временное правительство осенью 1917 г. сформировало корпус из военнопленных чехов и словаков. Сделано сие было в нарушение всех Гаагских конвенций, запрещавших формирование военных частей из военнопленных.

До марта 1918 г. Чехословацкий корпус дислоцировался в тылу Юго-Западного фронта. Корпус состоял из двух дивизий и запасного батальона (численностью около 30 тыс. человек). Командовал корпусом генерал В.Н. Шокоров, начальником штаба был назначен генерал М.К. Дитерихс.

Несмотря на заявления о невмешательстве в политическую борьбу в России, командование корпуса и руководство Чехословацкого национального совета (филиал в России; ЧНС) поддерживали российские контрреволюционные силы — украинскую Центральную раду, Добровольческую армию, организации Б.В. Савинкова и правых эсеров.

В связи с Брест-Литовскими переговорами 1918 г. по согласованию с державами Антанты 15 (28) января 1918 г. корпус был объявлен автономной частью французской армии. Вслед за этим перед Советской Россией был поставлен вопрос о его переброске в Западную Европу.

Во второй половине марта основные силы корпуса покинули Украину, остались лишь чехословацкие интернационалисты, сражавшиеся в рядах Красной армии против австро-германских оккупантов. 26 марта советское правительство заявило о своей готовности оказать содействие эвакуации чехословацких частей через Владивосток при условии их лояльности и сдачи основной части вооружения в назначенных для этого пунктах.

Между тем 2 мая 1918 г. Верховный Совет Антанты принял решение использовать чехословацкие части в интервенции на Русском Севере и в Сибири. На восток чехословаки отправлялись в 63 военных составах, по 40 вагонов каждый. Первый эшелон выехал 27 марта и месяц спустя прибыл во Владивосток.

Поводом антисоветского восстания послужил челябинский инцидент. 14 мая 1918 года в Челябинске встретились эшелон с вооружёнными чехословаками и эшелон с безоружными пленными венграми, отпущенными большевиками домой по условиям Брестского договора. В те времена между чехами и словаками с одной стороны, и венграми — с другой, были сильнейшие национальные антипатии.

В итоге брошенной из венгерского эшелона чугунной ножкой от печки был тяжело ранен чешский солдат Франтишек Духачек. В ответ чехословаки линчевали виновного, по их мнению, военнопленного — венгра или чеха Иогана Малика. Ему были нанесены несколько штыковых ударов в грудь и шею. А большевистские власти Челябинска на следующий день арестовали нескольких чехословаков.

Позже арестованных отпустили целыми и невредимыми, но повод был найден. 17 мая чехословаки захватили челябинский арсенал (2800 винтовок и артиллерийскую батарею).

После этого они, разгромив брошенные против них превосходящие силы Красной гвардии, заняли ещё несколько городов, свергнув в них советскую власть. Чехословаки стали занимать города, лежащие у них на пути: Челябинск, Петропавловск, Курган, — и открыли себе дорогу на Омск. Другие части заняли Новониколаевск (Новосибирск), Мариинск, Нижнеудинск и Канск. В начале июня 1918 г. чехословаки вошли в Томск.

Бронепоезд «Орлик». Пензенская группировка чехословаков.

Уфа, июль 1918 г.

Неподалёку от Самары легионеры разбили красногвардейские части (4–5 июня 1918 г.) и переправились через Волгу. В захваченной чехословаками Самаре было организовано первое антисоветское правительство — Комитет членов учредительного собрания (Комуч), и началось формирование так называемой «Народной армии». Поначалу она должна была быть добровольческой, но поскольку желающих оказалось крайне мало, чехословаки начали массовую мобилизацию. Отказывавшихся от мобилизации расстреливали.

В связи с прибытием белочехов к Волге в июне 1918 г. в Нижнем Новгороде начинается формирование военной флотилии под

Раскольников и Рейснер выехали на фронт в Казань. Позднейшие «летописцы» подвигов Ларисы утверждает — «с мужем». Увы, никаких свидетельств, что она регистрировала свои отношения с Раскольниковым или ещё с кем-либо, нет. Другой вопрос, что позже, в письмах, и Лариса, и Фёдор называли друг друга мужем и женой.

27 июля Раскольникова назначили командующим всей охраной и обороной водных путей на Волге.

7 августа рабочие Ижевских и Воткинских заводов подняли мятеж против большевиков. Советские историки об этом предпочитали помалкивать. А в начале 1990-х эти же дяди и тёти порвали свои партбилеты и начали превозносить «Ижевский и Вятский мятеж» до небес. На самом же деле это весьма любопытная история.

Рабочие Петрограда, Москвы, Киева, Одессы и других городов при Николае II жили в нищете, в одной комнате рабочей казармы ютились по две и более рабочих семей. И не по наущению британской и японской разведок, как нас уверяют вальяжные кинорежиссёры, а от беспросветной нужды рабочие Петербурга 9 января 1905 года пошли просить царя о помощи и попали под огонь магазинных винтовок гвардейских полков.

А вот рабочие казённых заводов Горного ведомства жили совсем иначе. Возьмём, к примеру, Мотовилихинский орудийный завод недалеко от Перми. В 1908–1913 годах рабочие трудились в цехах только четыре зимних месяца, а далее уходили в восьмимесячный отпуск.

Работяги занимались приусадебными участками, скотиной и птицей, а потом продавали сельхозпродукцию, иной раз и спекулируя. Имея собственных лошадей, занимались извозом. Часть комнат в своих просторных домах сдавали в наём приезжим невысокого ранга. Естественно, охотились, рыбачили и т. д.

Короче, ели от пуза и жили припеваючи. Так это не по Марксу! Совершенно верно! Это вам не «Капитал», это — Россия. Страна лихорадочно готовилась к мировой войне, а генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович запретил давать заказы главному поставщику артиллерии Российской армии — Мотовилихинскому заводу.

Ларчик открывался просто. Французская фирма Шнейдера решила по дешёвке купить Мотовилихинский завод. Сергей любил деньги, но ещё пуще их любила его метресса Матильда Кшесинская. Скромная балерина построила огромные дворцы в Петербурге, в Стрельне и ещё два — на Лазурном Берегу. Поэтому и стал генерал-инспектор артиллерии банкротить Мотовилихинский завод.

Если бы, к примеру, без казённых заказов остался Петроградский орудийный завод, то он разорился бы через полгода, а рабочие бы взбунтовались. Но Петроградский завод и даром не нужен был господину Шнейдеру.

Руководство Мотовилихинского завода пыталось поддерживать предприятие на плаву заказами на стальные и чугунные поковки для разных заводов, постройкой малых пароходов для камских купцов и др. А жалованье начальству шло в полном объёме — завод-то казённый. И с весны до поздней осени начальники уезжали кто в Крым, кто на Кавказ, кто в Париж. Губернское и городское начальство в дела Мотовилихи не совалось, дабы не конфликтовать с Горным ведомством. А русский мужик — вредный персонаж. Как его начальство оставит без присмотра, он сразу начинает богатеть.

Кроме того, Шнейдеру не повезло — в Мотовилихинский завод без памяти влюбился британский пушечный король Альберт Виккерс. Обратился он за помощью к соседу по имению. А соседом был великий князь Михаил Михайлович, родной брат Сергея и брат Альберта по ложе. Миш-Миша, как его звали в семье, Александр III выслал из России за женитьбу на внучке А.С. Пушкина графине Софии фон Меренберг.

И вот началась «братоубийственная» война за Мотовилихинский завод. Но тут гимназист Гаврила Принцип пальнул в эрцгерцога Фердинанда, и Мотовилихинский завод вновь стал главным поставщиком артиллерии русской армии и так и остался в Горном ведомстве.

Не менее безбедно, чем в Мотовилихе, жили рабочие оружейных заводов Ижевска и Воткинска. Их побочные заработки были соизмеримы с казённым жалованьем.

Октябрьскую революцию ижевские и воткинские рабочие встретили с энтузиазмом — мол, жить станем ещё лучше! Организовали отряды Красной гвардии. Однако весной 1918 года к ним понаехали комиссары из голодного Петрограда. Они изумились — а где же пролетариат? Это не рабочие, это — буржуи! Немедленно раскулачить!

Какие-то промыслы рабочих были обложены огромными налогами, другие вообще запрещены. Забыли товарищи комиссары, что только один Ижевский завод выпускал 2500 винтовок Мосина за сутки!

Ижевский оружейный и сталеделательный заводы. Около 1916 г.

Рабочие разозлились, взяли винтовки и 8 августа 1918 г. вывели в расход всех комиссаров. Далее были для защиты городов сформированы Ижевская и Воткинская народные армии — всего около 15 тысяч человек. Знамёна остались красные, те же, что были в Воткинской и Ижевской Красной гвардии. Да и сами красногвардейцы почти полностью записались в народные армии. Песни под гармошку пели, естественно, те же — «Варшавянку», «Марсельезу», «Интернационал».

Ну а наступавшие белочехи и белогвардейцы (так называемая «Народная армия») 6 августа взяли Казань.

Лариса Рейснер писала родителям:

«Мои радости, дело было так. Вы, наверное, знаете, что из проклятой Казани мы ушли вполне благополучно. Я с печатями и важными бумагами в 6 часов (со мной были оба Миши), и Федя в 9 часов уже с боем, в последние минуты пробился к шоссе. Через 3 дня мы были в Свияжске (в штабе) — о Феде стало известно, что он попался в плен и сидит в Казани. Тогда мы с Мишей взяли лошадей и пробрались в Казань вторично. Поселились у пристава — черносотенца, и всё шло хорошо. Часами (с забинтованной головой) торчала в их штабе и очень скоро выяснила, что Федя спасся.

К сожалению, Мишу по доносу соседа из гостиницы узнали и арестовали где-то в городе. Нет его день, нет два, я без гроша денег, без паспорта. Пристав настоятельно предлагает проводить меня в штаб “для справок”. Пришлось пройти. В штабе, где я часами справлялась о мифических родственниках, меня сразу узнали. Сравнили фамилии — не сходятся. Ваш паспорт? Нету. Начался ужасающий, серый, долгий допрос. Допрашивал японец-офицер. Никогда не забыть канцелярию, грязный пол и вещи уже “оконченных” людей на полу по углам. Целые кучи.

На минуту мой палач ушёл в соседнюю комнату, направо за прокурором. У часового потухла папироска, он вышел закурить налево. Осталась большая, заколоченная войлоком, зимняя дверь посередине. Я её рванула, вырвала с гвоздями и оказалась на лестнице, потихоньку сошла вниз, сорвала с головы бинты, попала на улицу. Тихим шагом до угла, потом на извозчика. Куда же, Боже мой, ехать? И вспомнила Булыгина, белогвардейца, с которым ехала когда-то в Казань. Застала дома — они дали мне платье кухарки, 5 рублей, и я скоренько побежала к предместью. В четырёх верстах, отшутившись неприличными шутками от двух патрулей, набрела на нашу

В этом письме нет подробностей, которые Лариса записала в очерке «Казань», напечатанном в газете «Известия» под рубрикой «Письма с Казанского фронта в 1918 году». Где-то на хуторе Ларисе пришлось принимать затянувшиеся роды, хозяин в благодарность отвез её к приставу в Казань.

В Москве взятие Казани вызвало настоящую панику. 11 августа ЦК партии большевиков обратился к трудящимся Советской России с призывом: «Волга должна быть Советской!»

В призыве говорилось: «50 миллионов пудов нефти, несколько миллионов пудов бензина, несколько десятков миллионов пудов хлеба, миллионы пудов астраханской рыбы — вот что загородили разбойники на своих затонах на Волге».

7 августа в Москве на Казанском вокзале начал формироваться «поезд Троцкого». Его часто называют бронепоездом, но только несколько его вагонов имели лёгкое бронирование, да и скорей всего оно было установлено после сентября 1918 г.

Вооружение поезда только пулемётное. В некоторых изданиях есть фото «бронепоезда Троцкого» с бронеплощадками и орудиями, но это фото другого бронепоезда — № 12 «Им. Троцкого».

Поезд Троцкого тянули два паровоза. Первоначально в поезде было 15 вагонов. Вагон самого Троцкого ранее использовался министром путей сообщения Российской империи. Паровозы и вагоны имели телефонную связь. В поезде размещалась мощная радиостанция. В поезде размещался штаб Троцкого и его охрана (около 200 человек).

Где-то как-то Лариса оказалась в штабе Троцкого и в его постели. Лариса никогда прямо не говорила о деталях связи с Троцким. Но её письма к Льву Давыдовичу полны фамильярностей, которые допустимы лишь между близкими людьми. Представим на секунду, что капитан князь Болконский так обращался бы к фельдмаршалу Кутузову.

В письмах домой Лариса писала о Троцком коротко и неясно: «Троцкий вызвал меня к себе, я ему рассказала много интересного. Мы с ним теперь большие друзья, я назначена приказом по армии комиссаром разведывательного отдела при штабе (прошу не смешивать с шпионской контрразведкой), набрала и вооружила для смелых поручений тридцать мадьяр, достала им лошадей, оружие и от времени до времени хожу с ними на разведки. Говорю с ними по-немецки».

23 августа Раскольников был назначен командующим Волжской флотилией. Его заместителем стал Н.Г. Маркин, а Рейснер — комиссаром штаба флота.

Ну а штаб флота в августе 1918 г. разместился на царской яхте «Межень». Формально царских речных яхт в Российской империи не существовало, однако в 1885 г. на Сормовском заводе по заказу министерства путей сообщений были заложены два парохода «для служебных поездок». Эти пароходы — «Межень» и «Стрежень» — представляли собой красивые яхты с обводами клиперов. Внутренние помещения их были отделаны драгоценными породами дерева, а мебель и гобелены были в стиле Луи XIV. Однако оба судна в справочнике судов Речного регистра числились «буксирами с железными корпусами».

Увы, особы императорской фамилии редко путешествовали по рекам. Так, «Межень» впервые была использована по назначению лишь на три дня в июле 1899 г., когда великий князь Владимир Александрович изволил вояжировать из Ярославля до Рыбинска. В июле 1910 г. на «Межени» совершила паломнический тур великая княгиня Елизавета Фёдоровна. В историю же «Межень» вошла в 1913 г. в ходе торжеств по случаю 300-летия династии Романовых.

Было решено, что царское семейство прибудет в Нижний Новгород поездом, а затем проследует на «Межени» вверх по Волге до Ярославля. Для этого сформировали специальную эскадру в составе путейских (казённых) пароходов «Нижний Новгород», «Межень», «Стрежень», «Екатерина», «Орёл» а также больших пассажирских пароходов общества «Самолёт» — «Император Александр Благословенный» и «Царь Михаил Фёдорович».

Заранее на Волгу отправилась большая группа офицеров с моряками царских яхт. Под их руководством «Межень» и «Стрежень» были переделаны с особой роскошью. Удалось установить даже весьма внушительные ванны для купания высочайших особ.

Первый комиссар Волжской флотилии Лев Берлин позже вспоминал: «В середине августа Лариса Михайловна отправилась с нами из Свияжска в Нижний Новгород. Необходимо было ускорить вооружение кораблей. Лариса Михайловна много шутила в связи с тем, что совершает эту поездку на бывшей царской яхте “Межень”. Она по-хозяйски расположилась в покоях бывшей императрицы и, узнав из рассказа команды о том, что императрица нацарапала алмазом своё имя на оконном стекле кают-компании, тотчас же озорно зачеркнула его и вычертила рядом, тоже алмазом, своё имя».

11 августа на фронт вместе с «Меженью» вышли баржа «Серёжа» (плавучий форт) и канонерка «Ваня № 5» под командованием Н.Г. Маркина. На борту «Вани» среди матросов был 17-летний пулемётчик Всеволод Вишневский.

В июле 1918 г. вместе с отрядом Вишневский был отправлен в Нижний Новгород. В гостинице «Сорокинское подворье» в Канавине шла запись в Волжскую военную флотилию, на стене висело обращение, написанное Н.Г. Маркиным: «От желающих поступить в морской отряд требуется признание платформы Советской власти и безукоризненная честность как по отношению к начальству, так и к своим товарищам. Не имеющих этих качеств, просим не беспокоиться». Маркин ко всем обращался на «вы».

Всеволод Вишневский на корабле «Ваня» встретил друга на всю жизнь — пулемётчика Петра Попова, а также Ларису Рейснер, которая не раз там бывала. Вот отрывок из стенограммы выступления Вишневского перед актёрами Камерного театра:

«Лариса Рейснер — петербургская культура, ум, красота, грация. Человек, который как-то пришёл на флот и как-то сумел подчинить реакционную группу офицерства.

Когда она пришла к нам, матросам, мы ей сразу устроили проверку: посадили на моторный катер-истребитель и попёрли под пулемётно-кинжальную батарею белочехов. Даём полный ход, истребитель идёт, мы наблюдаем за “бабой”. Она сидит. Даём поворот, она: “Почему поворачиваете? Рано, надо ещё вперёд”. И сразу этим покорила. С того времени дружба. Ходили в разведку. Человек показал знание, силу. Мы сначала не верили: “Пришла какая, подумаешь!”

Легендарный герой Гражданской войны Вольдемар Азин (первый справа) среди боевых товарищей. Рядом с ним Лариса Рейснер

Очень активная, очень напряжённая, напористая и очень простая. Я помню такой случай. 1 октября 1918 года наш корабль погиб. В живых осталось тридцать человек. Мы сидим, греемся, дают кофе, спирт. Подходит Лариса: “Расскажите”. Меня толкают: “Валяй, ты умеешь”. Рассказал. Она выслушала, потом подошла и… поцеловала в лоб. Парни заржали, она посмотрела, и все утихли. Это было просто и у меня осталось на всю жизнь…»

Вот ещё несколько воспоминаний современников о службе Рейснер на яхте «Межень».

Так, военмор М. Кулик рассказывал: «В кругу товарищей мы всегда вспоминаем Ларису Михайловну добрым словом. Моряки Волжской флотилии и красноармейцы 5-й и 2-й армий очень уважали и искренне любили Ларису Рейснер за её революционную отвагу, за исключительную чуткость к людям. Маркин высоко ценил её мужество. 1 октября

К месту боя прорвались наши катера и под огнём противника подняли из воды пятнадцать матросов. Среди них был и я. Всех нас доставили на штабной пароход “Межень”, и там мы сразу почувствовали теплоту материнских рук и заботу Ларисы Рейснер. Перевязывая мне раненое плечо, она старалась успокоить меня, хотя сама безмерно горевала о гибели наших боевых товарищей. Благодаря личной заботе Ларисы Михайловны мы были все размещены в каютах, согреты, одеты и накормлены. Не чувствуя усталости, она продолжала так же заботиться и о четырнадцати матросах, выплывших на берег и тоже доставленных на “Межень”, а затем с такой же неутомимостью ухаживала и хлопотала возле девяти человек, возвратившихся 2 октября с десанта».

Торжественная встреча царского парохода «Межень» на пристани Костромы. 1913 г.

Из письма сигнальщика В. Таскина, флаг-секретаря комфлота, к Наумовой, составителю сборника «Лариса Рейснер в воспоминаниях современников»: «Уважаемая Анна Иосифовна! Действительно, с июля 1919-го по май 1920 года, а затем месяца два в Петрограде я находился в непосредственной близости к Раскольниковой-Рейснер. Знал не только Ларису Михайловну, но и её мать, отца, брата и даже свекровь. Но рассказчик я плохой… следовательно, мое выступление с воспоминаниями, да ещё в таком журнале, как “Новый мир”, вообще исключается. Но помочь Вам хочу, ибо на всю жизнь сохранил чувство глубокого уважения к Фёдору Фёдоровичу и восхищение Ларисой Михайловной. Вы называете Ларису Михайловну воином. Вот тут что-то не то. Она была флаг-секретарём (адъютантом), комиссаром, политпросветработником, бесстрашным разведчиком, но… она не умела обращаться с оружием и не любила его. Она с отвращением отказалась даже от маленького дамского браунинга, предложенного ей из трофеев. Но она любила опасность и риск. И везде, и всегда, в любой обстановке она оставалась женщиной, с головы до ног».

Летом 1918 г. Рейснер вступила в Коммунистическую партию. «Я в РКП вошла на фронте и вполне самостоятельно», — писала Лариса Рейснер в 1923 г. Летом 1918 г. — уточняют документы. «У меня крошечное, но своё место в РКП, я себя чувствую одним из её верных рыцарей пера, не боюсь смотреть в лицо страшной и милой жизни, знаю теперь твёрдо, что партия — моя партия».

С рассветом 10 сентября советские части с трёх сторон подошли к Казани. А в 3 ч. 30 мин. (по московскому времени) снялись с якоря миноносцы «Прыткий» и «Ретивый», по боевому расписанию шедшие впереди десанта. Затем следовал сухопутный десант, прикрывавшийся вооруженными пароходами «Ольгой», «Добрым», «Ваней» и «Коноводом». Доведя десант до казанских пристаней без единого выстрела, «Добрый», «Ваня», «Ольга» и «Коновод» пришвартовались к берегу, а миноносцы проследовали вниз по реке.

В 9 часов утра с разрешения командующего флотилией был собран отряд моряков с судов флотилии («Ольга», «Ваня», «Добрый» и «Коновод») в количестве 100 человек. Отряд двинулся к Казани, прошел по всему городу «в стройном порядке с красными знаменами» и возвратился на пристань к 8 часам вечера.

Казань была пуста. Ночью белые организованно отошли.

По окончании перевозки чиновники доложили, что все золото и прочие ценности были доставлены в Самару без малейшей пропажи.

11 сентября красная флотилия двинулась вниз по Волге. В 15 часов с кораблей заметили белый пароход, стоявший у пристани завода Паулуччи в нескольких километрах ниже Казани. По пароходу открыли огонь дальнобойные пушки на плавбатарее «Серёжа». После пяти залпов неприятельский пароход скрылся за мыс вне обстрела орудий красных. Через 15 минут показались из-за мыса три судна белых, причём за мысом была замечена плавбатарея «Чехословак». Против белой флотилии выдвинулись суда «Ваня», «Добрый», «Коновод», «Ретивый», «Прыткий» и «Олень» под прикрытием «Серёжи». После двухчасового боя белые ушли вниз за Шалангу. Красные суда заняли позиции напротив деревни Ключище.

Убедившись, что задержать красную флотилию не удастся, белые вечером 12 сентября оставили деревню Шалангу.

К 18 сентября Волжская флотилия дошла до села Богородское (ныне пгт Камское Устье). Там красная Волжская флотилия была разделена на два отряда. 1-й отряд, в который вошла большая часть судов под командованием Раскольникова пошел вверх по Каме. 2-й отряд в составе «Коновода», «Оленя» и «Серёжи» под командованием Сабурова пошел вниз по Волге.

19 сентября в устье Камы, недалеко от села Богородского, красная флотилия захватила буксир «Деятель» с тремя баржами, а также паровой катер «Луна». При попытке снять «Луну» с мели его опрокинули, и катер затонул, при этом погиб военмор Анисим Шашков.

В тот же день к флотилии присоединились три «номерные канонерки», построенные в Ревеле по заказу Главного Военно-инженерного управления (ГВИУ). Их нормальное водоизмещение составляло 21 т, полное — 30 т. вооружение — четыре 47-мм пушки Гочкиса. Кроме того, могли устанавливаться и 76-мм горные пушки обр. 1904 г.

Два 7,62-мм пулемёта «максим» размещались (по одному) в носовой и кормовой башенках. Ещё два 7,62-мм «максима» открыто устанавливались на палубе.

Пароход «Ваня», ещё не «Коммунист»

Канонерки имели противопульную броню толщиной 4–6 мм (пояс вдоль ватерлинии, палуба, рубка, пулемётные башенки и т. д.).

Два двигателя системы Буфало мощностью по 75–80 л. с. обеспечивали скорость до 12 узлов. Дальность экономическим ходом в 6,5 узла составляла около 600 миль.

В июле 1918 г. пять канонерок ГВИУ (№ 3, 4, 6, 7, 8) были приняты от Военного ведомства и по Мариинской системе каналов отправлены из Петрограда в Нижний Новгород в Волжскую военную флотилию.

Осенью 1918 г. канонерки ГВИУ № 3 и 4[26] были вооружены двумя 47-мм пушками Гочкиса, а № 6, 7 и 8 — двумя 76-мм горными пушками обр. 1909 г. Боевые действия канонерок ГВИУ на Каме в 1918 г. обеспечивал пассажирский пароход «Михаил», на котором размещались склады боеприпасов и продовольствия, ремонтная мастерская и лазарет.

22 сентября 1918 г. Волжская флотилия взяла город Чистополь.

Канонерки ГВИУ на Волге. 1918 г.

Одним из драматических моментов речной войны на Каме стал бой 1 октября у деревни Пьяный Бор, примерно в 40 км выше Икского устья. Для начала я процитирую донесение Раскольникова от 1 октября 1918 г.: «Утром разведка гидропланов донесла, что в Пьяном Бору стоят пять неприятельских вооруженных судов. В дозоре для наблюдения за действиями противника находится миноносец “Ретивый”. В 11 час. утра пароход “Ваня” присоединился к “Ретивому” и предпринял движение вперед. В 1 час дня пошел вперед миноносец “Прыткий”. Около 2 час. дня “Прыткий” подошел к “Ване”, находившемуся в 1/2 версты ниже Малиновского острова. В это время береговая батарея, по-видимому, состоящая их двух 3-дюймовых орудий и находящаяся около кордона у Малиновского острова, открыла огонь по “Ване” и “Прыткому” с расстояния

Эсминец «Прыткий», сзади плавбатарея «Серёжа»

Зато Лариса Рейснер описала сей бой в красках. Передаю её рассказ в интерпретации А.Ф. Назарова: «Л. Рейснер писала об этом бое:

“Привыкший к опасности, влюбленный в нее как мальчишка, Маркин дерзко решает: принять на себя огонь батарей и атаковать врага. “Ваня-коммунист” стремительно рванулся к мысу.

— По батареям белых огонь! — скомандовал Маркин.

Носовое орудие посылало снаряд за снарядом. Белые молчали.

— Осейчук, повторить точнее!

На этот раз снаряды ложились у цели. Поленница взлетела вверх. Видна опрокинутая пушка. Но вторая обрушила огонь по флагману. Повреждено гребное колесо. По судну открыли огонь другие орудия противника. Снаряды взрывались перед носом, за кормой. Осколки разорвали сигнальные фалы левого борта. Упал, обливаясь кровью, рулевой. Ранен лоцман. За штурвал встал комиссар.

Из-за Пьяноборского острова показались вражеские корабли. Они с ходу застрочили по “Ване-коммунисту”. Из-за сосен правого берега заработали пушки врага. Река покрылась фонтанами и кипящей пеной от частных разрывов снарядов.

К Маркину подбежал юнга и схватился за штурвал.

— Не сомневайтесь, справлюсь!

— Марш отсюда! Сейчас же в трюм! — крикнул комиссар.

— Вы же ранены, в крови! — взмолился юнга.

С миноносца “Прыткий” командующий спросил:

— Маркин, в кого стреляете?

— По береговым батареям и по шести вражеским судам!

— Немедленно отходить! — передали с “Прыткого”.

Лариса Рейснер указывала на взрывы вокруг “Вани-коммуниста” и просила, умоляла командующего спасти Маркина, его команду, флагман комиссара. “Прыткий” сделал бешеный прыжок вперед. Но перед ним встала стена сосредоточенного огня противника. Он отскочил назад. В этот момент над рубкой “Вани-коммуниста” разорвался снаряд. Маркина отбросило от штурвала. Юнга помог ему встать и добраться до переговорной трубки.

— Кулик, самый полный назад! — прохрипел комиссар и бросился подавать снаряды к орудию, расчет которого был перебит.

“Ваня-коммунист” начал медленно отходить. В это время снаряд попал в кожух под мостик. Обшивка с сильным треском лопается. Из-под кожуха с оглушительным свистом вырывается пар. Разбит штуртрос и телеграф. Канонерка теряет управление, кружится на месте. Горят надстройки и ходовой мостик. Кормовое орудие изуродовано. Комендор эстонец Палланго и ещё двое из артиллерийской прислуги сражены насмерть.

“Ваня-коммунист” тяжело изранен, но люди, обливаясь кровью, продолжают борьбу. Носовое орудие Осейчука не прекращает огня, неумолимо трещат пулемёты. Окровавленные матросы тушат пожар, заделывают пробоину, стреляют… Маркин управляет боем. Своим внешним спокойствием и четкой распорядительностью он действует успокаивающе на каждого матроса.

Машинисты Кулик и Попов пытаются устранить повреждения, но ничего сделать не могут. Тогда, перекрыв пар, они выбрались на палубу и стали сражаться вместе с товарищами.

Пренебрегая смертельной опасностью, по просьбе Ларисы Михайловны Рейснер, миноносец “Прыткий” делает ещё одну отчаянную попытку пробиться к “Ване-коммунисту” и взять его на буксир. Около миноносца разрывается снаряд за снарядом. Корабль вынужден был вернуться…»[28]

Итак, по этой версии, именно Ляля командовала красной флотилией у Пьяного Бора.

16 октября красная флотилия двинулась от Пьяного Бора к устью реки Белой. В стычке с белой флотилией красные захватили паровой буксирный катер «Алексей». Затем белые суда ушли вверх по реке Белой, пардон за каламбур, но он не мой, а Её Величества Истории. В устье реки Белой было затоплено две баржи с камнями, чтобы воспрепятствовать проходу красной флотилии. В свою очередь, Раскольников и не пытался гнаться за белыми, а распорядился выставить в устье Белой у деревни Чеганда минное заграждение.

На боту «Межени» Лариса написала свыше 10 газетных очерков. Она красочно описала освобождение пленных в селе Гальяны:

«Наутро 18 октября город и войска встречали заключённых. Тюрьму подвезли к берегу, спустили сходни на “Разина” — огромную железную баржу, и через живую стену моряков 432 шатающихся, обросших бледных сошли на берег. Вереница рогож, колпаков, шапок, скрученных из соломы, придавали какой-то фантастический вид процессии выходцев с того света… Раскольникова на руках внесли в столовую, где была приготовлена горячая пища и чай. Неописуемые лица, слова, слезы, когда целая семья, нашедшая отца, брата или сына, сидит возле него, пока он обедает и рассказывает о плене и потом, прощаясь, идёт к товарищам-морякам благодарить за спасение.

В толпе матросов и солдат мелькают шитые золотом фуражки тех немногих офицеров, которые проделали весь трёхмесячный поход от Казани до Сарапула. Давно, думаю, их не встречали с таким безграничным уважением, с такой братской любовью, как в этот день».

Корабли красной флотилии поднялись вверх по течению реки Белой на 100 км выше устья. Однако 6 ноября начался спад воды в Каме. Температура воздуха упала до минус 2 °C, воды минус до плюс 1 °C. Командование флотилии приняло решение уводить флотилию на зимовку в Нижний Новгород. На Каме были оставлены лишь два судна — «Товарищ Маркин» и «Крестьянин Товарищ». На реке Белой поставили минное заграждение.

Волжская флотилия становилась на зимовку. 11 октября 1918 г. Троцкий назначил Раскольникова командующим Балтийским флотом. Вместе с ним в Петроград отправилась и Лариса.

Одной из загадок пребывания Ларисы на Волжской флотилии является время её знакомства с Сергеем Адамовичем Колбасьевым. Это был уникальный человек — моряк, прозаик-маринист, поэт, радиолюбитель, энтузиаст джаза.

Колбасьев Сергей Адамович с дочкой Галиной

Сергей Колбасьев родился в Одессе в дворянской семье Адама Колбасьева — родного брата морского офицера Евгения Колбасьева. Мать Сергея Эмилия Петровна и Екатерина Александровна Пахомова-Рейснер всю жизнь были самыми близкими подругами. В гимназии Сергей учился вместе со своим одногодком Игорем Рейснером.

Проучившись в гимназии Людмилы Лентовской шесть лет, Сергей Колбасьев по протекции дяди Евгения Колбасьева, ставшего к этому времени капитаном 1-го ранга, в 1915 г. поступил в Морской корпус.

В начале весны 1918 г. Морской корпус решением Совета Народных Комиссаров был закрыт. Всех обучавшихся в Морском корпусе распустили по

Сергей изъявил желание служить в Красном флоте, и его отправили поначалу во флотилию Северного Ледовитого океана, а затем командиром артиллерии на эсминец «Москвитянин». Корабль вошёл в состав отряда из 10 эсминцев, направленных из Петрограда по Мариинской системе на Волгу.

В начале октября 1919 г. «Москвитянин» с Сергеем Колбасьевым отправился из Петрограда в Нижний Новгород.

На Волге Лариса физически не могла не познакомиться с поэтом Сергеем, да ещё и знакомым её матери.

Задача лишь в том, был ли сразу по прибытии в Нижний Колбасьев переведён командиром на эсминец «Прыткий», оперировавший на реке Каме уже в начале 1919 г.

Дело в том, что из-за своих размеров «Москвитянин» не мог зайти на Каму и проследовал в Астрахань.

Но если Лариса и Сергей не встретились в 1918 г., то их роман начался в 1919 г. и, по-видимому, продолжился затем в Кабуле.

По приказу Троцкого к Свияжску отовсюду стягивали подкрепления. 8 августа в Свияжск вернулись пароходы (канонерские лодки) «Ольга» и «Лев». А на следующий день Н.Г. Маркин привел из Нижнего канонерскую лодку № 5 «Ваня», катер (малый пароход) «Олень»[29] и плавбатарею «Серёжа». В начале августа в состав флотилии с Балтики прибыли шесть катеров-истребителей.

В 7 ч. 30 мин. утра 27 августа к Свияжску подошли балтийские миноносцы «Прочный», «Прыткий» и «Ретивый». Троцкий немедленно поднял свой флаг на «Прочном», и уже в 16 ч. 30 мин. три миноносца пошли к деревне Моркваши.

Позже Троцкий так описал этот поход: «Надо было пройти мимо высоких услонов, на которых были укреплены батареи белых. За Услоном река делала поворот и сразу расширялась. Там находилась флотилия противника. На противоположном берегу открывалась Казань. Предполагалось незаметно пройти во тьме мимо услонов, разгромить неприятельскую флотилию и береговые батареи и обстрелять город. Флотилия шла в кильватерной колонне, с потушенными огнями, как тать в нощи.

Два старых волжских лоцмана, оба с жиденькими блеклыми бородками, стояли подле капитана. Они были взяты принудительно, смертельно боялись, ненавидели нас, проклинали свою жизнь, дрожали мелкой дрожью. Теперь все зависело от них. Капитан время от времени напоминал им, что застрелит обоих на месте, если они посадят судно на мель. Мы поравнялись с услоном, смутно возвышавшимся во мгле, как поперек реки кнутом хлестнул пулемёт. Вслед прозвучал с горы пушечный выстрел. Мы шли молча. За нашей спиной отвечали снизу. Несколько пуль отбили дробь по железному листу, прикрывавшему нас по пояс на капитанском мостике. Мы присели. Боцмана втянулись, по рысьи сверлили глазами тьму и теплым полуголосом перекликались с капитаном. За услоном мы сразу вошли в широкий плёс.

На другом берегу открылись огни Казани. За нашей спиной шла густая пальба, сверху и снизу. Вправо от нас, в двухстах шагах, не более, стояла под прикрытием гористого берега неприятельская флотилия. Суда виднелись неясной кучей. Раскольников скомандовал по судам огонь. Металлическое тело нашего миноносца завыло и взвизгнуло от первого удара собственной пушки. Мы шли толчками, железная утроба с болью и скрежетом рождала снаряды. Ночная тьма вдруг оголилась пламенем. Это наш снаряд зажег баржу, нагруженную нефтью. Неожиданный, непрошенный, но великолепный факел поднялся над Волгой. Теперь мы стреляли по пристани. Теперь на ней явственно видны были орудия, но они не отвечали. Артиллеристы, видимо, просто разбежались. Река была освещена во всю ширь. За нами никого не было. Мы были одни. Неприятельская артиллерия перерезала, очевидно, дорогу остальным судам флотилии. Наш миноносец торчал на освещенном плесе, как муха на яркой тарелке. Сейчас нас возьмут под перекрестный огонь, с пристани и с услона. Это было жутко. В довершение мы потеряли управление. Разорвалась штурвальная цепь, вероятно её хватило снарядом. Попробовали управлять рулем вручную. Но вокруг руля намоталась оборвавшаяся цепь, руль был поврежден и не давал поворотов. Машины пришлось остановить. Нас тихо сносило к казанскому берегу, пока миноносец не уперся бортом в старую полузатонувшую баржу. Стрельба прекратилась совершенно. Было светло, как днем, тихо, как ночью. Мы сидели в мышеловке. Непонятно было только, почему нас не громят. Мы недооценивали опустошений и паники, причиненных нашим налетом. В конце концов молодыми командирами решено было оттолкнуться от баржи и, пуская в ход по очереди то левую, то правую машину, регулировать движение миноносца. Это удалось. Нефтяной факел пылал. Мы шли к услону. Никто не стрелял. За услоном мы погрузились, наконец, во тьму. Из машинного отделения вынесли в обмороке матроса. Размещённая на горе батарея не дала ни одного выстрела. Очевидно, за нами не следили. Может быть некому было больше следить. Мы были спасены. Это слово очень просто пишется: спасены. Появились огоньки папирос. Обуглившиеся остатки одной из наших импровизированных канонерок печально лежали на берегу. Мы застали на других судах несколько раненых. Теперь только мы заметили, что нос нашего миноносца аккуратно просверлен насквозь трёхдюймовым снарядом. Стоял ранний предрассветный час. Все себя чувствовали, точно снова родились на свет»[30].

В начале сентября 1918 г. Троцкий уезжает в Москву. Казань была взята 10 сентября, но уже без него.

Глава 10

Боевой 1919 год

Ларису Рейсер назначают — с 20 декабря временно, а с 29 января 1919 г. постоянно — комиссаром Морского Генерального штаба (когенмором). Комиссаров в Генморе было несколько.

«Назначение, судя по всему, произошло по инициативе Л. Троцкого. Лариса, при её тяготении к исследовательской работе, прочла гору русских и иностранных книг, изучив такие темы, как “Влияние морской силы на историю, на французскую революцию”, “Ереси в учении о морской силе”, “Броненосцы в бою”, “Борьба за обладание морем” и др.

По словам М.Ф. Кириллова, моряка Волжской флотилии, который стал секретарём Рейснер в Генморе (а в двадцатые годы — актёром в Театре Мейерхольда): “Она была совершенно неожиданной в Морском Генеральном штабе, сплошь состоявшем из бывших офицеров царского военно-морского флота. В то время командующим морскими силами республики был Альтфатер, как говорили, незаконный сын Александра III… Она удивительно тонко умела с офицерами ладить и создавала хорошую деловую обстановку. Её уважали за храбрость и щедрое сердце”»[31].

Василий Михайлович Альтфатер (1883–1919)

В комиссариате Ларисе пришлось разбираться с сотнями дел, в том числе с множеством жалоб и доносов. Так, 29 января 1919 г. из Нижнего Новгорода приходит телеграмма:

«Когенмору Рейснер. Срочно. Москва. Воздвиженка, 9. Серпухов. Реввоенсовету. Аралову. Предреввоенсовет Троцкому.

Заведующим Политическим Отделом Штаба Волжской флотилии Филатовым ведётся из шкурных

Сил для прекращения и обуздания подобного явления не имеется. Благоволите ответить распоряжением. Заместитель Политкома секретарь штаба Сафронов».

На следующий день, 30 января, Василий Михайлович Альтфатер вместе с Рейснер выехали в Нижний Новгород. Через две недели туда же выехал Михаил Андреевич Рейснер как юрист, знающий советское законодательство. Лариса, телеграфируя о его приезде, пишет: «О приговоре В.Ч.К. мною будет сообщено в Серпухове. Когенмор. Рейснер».

Об одном из подобных дел Ларисе удалось опубликовать очерк в «Известиях» 18 декабря 1918 года. Назывался он так: «В Петроградской чрезвычайке (Весёлая история)».

На следующий день по докладу Ф.Э. Дзержинского бюро ЦК РКП(б) запрещает в печати критику ВЧК.

Текст статьи весьма любопытный:

«В Петроградской чрезвычайке

(Весёлая история)

В Чрезвычайную Комиссию я поехала по поручению Морской Коллегии, предлагавшей взять на поруки семерых моряков, арестованных и заключённых в тюрьму без достаточных оснований ещё три месяца тому назад.

Помещение Петроградской Ч.К. извилисто и грязно, как домик улитки, и особенно внизу в общей комнате просителей сохранился тот гнусный запах, которым издавна славятся российские присутственные места: смесь мокрого валяного сапога с жженой сургучной печатью и ещё чего-то, неудобопроизносимого.

Чин, сидящий у входных дверей, даже не взглянул, а как-то неуловимо прицелился на мою шубу (котиковую, реквизированную в Казани вместо старой), на мое лицо с виновато-интеллигентским выражением и на того подстрекательного и весёлого беса, который меня всюду сопровождает после 4-х месяцев вольной и трудной жизни на фронте.

Мы, т. е. я и чин, помолчали некоторое время. Он был как неприступная скала — я задавлена величием его деревянных усов, деревянного лица и какой-то деревянной пустоты, похожей на страх, которую распространял этот человек, похожий на дупло. И, однако, голос, выходивший из этого дупла, оказался тонким, скрипучим и сухим, я едва расслышала шепелявые слова.

— Неприсутственный день.

— Я знаю, что неприсутственный, но у меня очень спешное дело и, если случайно есть кто-нибудь из членов комиссии, быть может, вы позволите переговорить или доложите, что я пришла по поручению Р. (Я назвала фамилию одного из членов Реввоенсовета Республики.)

— Неприсутственный день.

— Вы это уже говорили. Примите, пожалуйста, мои бумаги и дайте расписку в их получении.

Чин мельком взглянул на мою бумагу, вернее на то её место, где должен быть №, и не найдя оного, проскрипел следующее:

— Ваша бумажка без №, никакой расписки не дам.

— Позвольте, есть число и подпись.

— Не дам…

Я с удовольствием припомнила, как за подобное канцелярское выматывание души из живого человека расправляются матросики где-нибудь в Нижнем, но своих мыслей вслух не выразила. Мы продолжали.

— Быть может, вы дадите мне № телефона кого-нибудь из членов Ч. К., я из дому с ними сговорюсь.

— Я вам не справочное бюро.

Это был апофеоз.

Даже часовой со своей винтовкой казался поражен столь удачным оборотом и любовно сплюнул.

Надо сознаться, мой коммунистический бес был вне себя. Я намекнула чину, уже без всякой любезности, что это не порядки, а издевательство, самое возмутительное и глупое.

Тут человек-дупло впервые взглянул прямо мне в глаза, положил перо и невозмутимо продолжал:

— Вот поговорите ещё немного, и я вас посажу в карцер, вам, видно, очень хочется переночевать в холодной?

В итоге Лариса оказалась в карцере.

Через час пришёл случайно узнавший о моем аресте член Ч. К.

Начались извинения, разносы и обещания, причём больше всех суетился и искал виновника посадивший меня на хлеб и воду комендант.

Мораль этого рассказа? О, никакой морали! Вернее, она ещё впереди.

Дело в том, что через неделю и по тому же делу я снова посетила Гороховую, 2. И что же? Чин сидел на прежнем месте, и ежеминутно от него выходили женщины с красными пятнами на скулах, обезображенные слезами и бессильным гневом. В руках их виднелись раскрытые свёртки, отвергнутые, брошенные назад чуть ли не в лицо крохи хлеба и белья, собранные так тщательно и безнадёжно.

Как он разговаривал, это “дупло”! Целая своеобразная система, причём он ухитрялся никому не дать точной справки и неутомимо и невозмутимо всем и во всём отказывал. “Свиданье в тюрьме? Нельзя!” “Передать бельё? Нельзя!” “Жив или расстрелян? Нельзя!” “Когда будет суд? Нельзя!”

Меня мой чин узнал ещё издали и заметно оживился.

— А, это опять вы пришли! Напрасно, сударыня. Никуда я вас не пущу.

И не пустил.

Лариса Рейснер».

Но мы забыли о Раскольникове. На Балтике он стал командиром отряда особого назначения. К этому времени немцы заканчивали эвакуацию Прибалтики. Но в Ревель пришла британская эскадра из нескольких лёгких крейсеров и эсминцев. Избавленный от пут Брестского договора Балтийский флот мог легко вдребезги разнести британскую эскадру. Но Троцкий с Раскольниковым чего-то мудрили и явно путали Балтику с Волгой, а «просвещённых мореплавателей» — с флотилией мичмана Мейрера.

Почему-то для обстрела Ревеля был выделен только один эсминец «Спартак», на котором держал свой флаг Раскольников. Результат был печален. 26 декабря 1918 г. «Спартак» был вынужден спустить флаг перед британскими эсминцами. Раскольников оказался в плену. Однако вскоре Троцкому удалось выменять своего выдвиженца на семнадцать английских офицеров, попавших в плен к большевикам.

В комиссариате Лариса работала под руководством Василия Михайловича Альфатера, с которым у неё сложились дружеские отношения.

Летом 1917 г. 35-летний контр-адмирал Альтфатер был назначен Временным правительством помощником начальника Морского Генерального штаба. В конце 1917 г. Альтфатер перешёл на сторону большевиков и 17 октября 1919 г. назначен начальником Военно-морских сил республики.

20 апреля 1919 г., в 36 лет, он умер от инфаркта. Как о многих большевиках антисоветчики пустили слух о том, что Василий Михайлович убит.

Л.Д. Троцкий в 1919 г.

Во всяком случае Лев Троцкий, находившийся в Вятке, 22 апреля отправил в Москву телеграмму с соболезнованиями:

«Выражаю всем работникам МГШ и всем вообще военным морякам Красного флота искреннее соболезнование по поводу неожиданной кончины Альтфатера. Возрождающийся Красный флот имел неутомимого, компетентного, энергичного и честного работника. Его утрата для нас крайне тяжка. Память о нём будет жить в летописи флота».

В «Известиях» от 27 апреля и в «Красном Балтийском флоте» от 6 мая опубликован очерк Ларисы Рейснер «Памяти Альтфатера»:

«Когда умирают такие люди, как В.М. Альтфатер, смерть долго кажется неправдоподобной, немыслимой, несуществующей.

Телефоны продолжают свои острые звонки, и все повторяют имя, ещё не успевшее

Не исключено, что со смертью Альтфатера связано освобождение Ларисы Рейснер от должности когенмора.

10 июня 1919 г. Раскольникова назначают командующим Волжско-Каспийской флотилией, и через 4 дня он вместе с Ларисой уезжает из Москвы в Царицын.

Некоторые историки связывают появление на Каспии корабля с названием «Альтфатер» с прибытием Раскольникова и Рейснер. На самом деле эсминец «Туркменец-Ставропольский» отправился на Каспий в начале 1919 г., а получил название «Альтфатер» лишь 31 декабря 1922 г. К тому времени ни Раскольникова, ни Рейснер на Каспии уже не было, а «Альтфатер» числился канонерской лодкой.

А что происходило на Волге и Каспии к моменту прибытия туда Раскольникова и Рейснер, в конце июня 1919 г.?

Осенью 1918 г. англичане захватили Северную Персию и в порту Энзели из русских торговых пароходов сформировали мощную флотилию в 25 вымпелов. Пушки на британских кораблях в основном были английского образца, их доставили из Месопотамии. Экипажи в основном британские, несколько разбавленные белогвардейцами. К концу 1918 г. англичане захватили Баку и Красноводск.

Корабли бывшей царской военной Каспийской флотилии, включая канонерские лодки «Карс» и «Ардаган», англичане оставили азербайджанским националистам. Правда, азербайджанский военный флот тихо стоял в Баку, не участвуя в боевых действиях.

Два русских танкера — «Эльдар Уссейн» и «Орлёнок» — англичане переделали в носителей гидросамолётов. В декабре 1918 г. на Каспийской железной дороге началась переброска британских торпедных катеров.

Эсминец «Туркменец-Ставропольский». 1908 г.

12 апреля 1919 г. из Екатеринодара в Петровск двинулся первый эшелон с деникинцами, задумавшими создать на Каспии свою флотилию. Петровск стал главной базой белой флотилии, но первое время англичане отказывались отдавать Деникину русские торговые суда для переоборудования их во вспомогательные крейсера и канонерские лодки.

Выгрузка английских орудий в Бакинском порту. Август 1918 г.

21 мая 1919 г. английская эскадра атаковала Красную флотилию в Тюбкараганском заливе у форта Александровский на восточном побережье Каспийского моря.

Из-за бездарности советского командования превосходящие силы красных потерпели поражение. Красные потеряли эсминец «Московитянин», минный заградитель «Демосфен» и ещё четыре судна.

Английский флот получил господство на Каспийском море. Красная Армия контролировала небольшую часть суши в районе Астрахани.

4 апреля 1919 г. генерал Врангель подаёт Деникину рапорт:

«1. Главнейшим и единственным нашим операционным направлением полагаю должно быть направление на Царицын, дающее возможность установить непосредственную связь с армией адмирала Колчака.

2. При огромном превосходстве сил противника, действия одновременно по нескольким операционным направлениям невозможны».

Пункт 1 — очевидная глупость, пункт 2 — святая правда. Белые имели качественное превосходство (офицерские полки, британские танки и самолёты) над красными и имели реальные шансы прорыва к Москве. Наступление на Царицын противоречило пункту 2.

Увы, Деникин уступил Врангелю, и белые армии двинулись по расходящимся на 700 км направлениям (на Москву и Царицын). 18 июня Врангель взял Царицын. Но до армии Колчака Врангелю было необходимо двигаться свыше 500 км по пустыне. Там не было ни железных, ни гужевых дорог. До Колчака могла пробиться сотня казаков, причём каждый должен был иметь пару запасных лошадей. И всё.

В западню попал сам барон. Выше Царицына на Волге находились 10-я армия красных и Волжско-Камская флотилия. Ниже Царицына, в районе Чёрный Яр — Астрахань, дислоцировались 11-я армия красных и Астрахано-Каспийская флотилия.

Роль красных флотилий увеличивалась тем, что единственный железнодорожный мост через Волгу находился у Саратова, примерно в 320 км выше Царицына. Ниже Саратова на Волге тогда не было никаких мостов. На Волге от района Дубовки и до самой Астрахани имелись тысячи островов, рукавов и проток, что допускало скрытое перемещение и маскировку кораблей. Так, канонерка или плавбатарея могла быть замаскирована в протоке у острова и вести навесной огонь на дистанцию 10–18 вёрст.

Взятие Царицына белыми прервало судоходство по Волге. Однако при этом Астрахань по-прежнему имела связь с центром по железной дороге Астрахань — Саратов, через Красный Кут. Эта железная дорога проходила по левому берегу Волги, примерно в 170 км от Царицына. Вдоль правого (западного) берега Волги железных дорог не было вплоть до Нижнего Новгорода. Железнодорожные линии выходили к Царицыну, Камышину, Саратову и Самаре.

После взятия Врангелем Царицына Раскольников и Рейснер оказались южнее в составе Волжско-Каспийской флотилии.

30 июня 1919 г. командующий Волжско-Каспийской флотилией Раскольников приказал отправиться в разведку вверх по Волге к Царицыну. На борт канонерки поднялся сам комфлота и Лариса Рейснер, которая на тот момент числилась «старшим флаг-секретарём комфлота» и корреспондентом газеты «Известия».

Местом работы Ларисы в Астрахани стало бывшее здание Биржи (1970-х годах — Дворец бракосочетаний). Ну а жили Лариса и Фёдор в здании бывшего Азовско-Донского банка, которое находится напротив гостиницы «Волга».

Астраханская газета «Коммунист» и орган Реввоенсовета Каспийско-Кавказского фронта «Красный воин» сообщали о многочисленных выступлениях Ларисы Рейснер: в августе 1919 г. — лекция о Салтыкове-Щедрине; вступительная лекция при открытии Морского университета; лекция о Шекспире в клубе моряков; выступление на концерте-митинге на заводе «Нобель». С темами «Женщина и революция», «Революция и Церковь» Лариса выступала на митингах и на «Неделе высшей народной школы для раненого красноармейца».

В бумагах Рейснер оказалось любопытное рассуждение: «В лучшие времена Греции, стоящей тогда на рубеже социальных реформ, не было у античной плутократии более ожесточённого и сильного врага, чем афинский матрос».

С сентября 1919 г. в Астрахани начал выходить журнал политотдела флотилии «Военмор». В первом, втором и пятом номерах опубликованы статьи Л. Рейснер. В редакции «Военмора» 17 ноября 1919 г. на заседании астраханских журналистов была поставлена задача — привлечь людей в коммунистический союз журналистов. На организованных курсах журналистов работу с начинающими вела Лариса Рейснер.

Из её очерка «Поэты Красного флота»:

«Из десяти рабочих один непременно пробует сложить песню, пишет стихи. В каждой роте, идущей на фронт, и уже, конечно, на каждом боевом корабле есть свой сказочник, певец или поэт… Чем меньше из газет, из книг — и больше о себе, о своей жизни, о корабле, о море, о живой жизни — тем лучше выходит песня».

Из статьи Л. Рейснер «Матросы в русской революции», написанной для издания английской Коммунистической партии:

«И не только стойкостью и мужеством эти годы гражданской войны горды и прекрасны: но и своей необычайной духовной культурой. В дикой Астрахани, во время зимних стоянок, не только воевали и строили, но и напряженно учились. Люди, обречённые погибнуть, быть может, предугадавшие

А в это время корабли Волжско-Каспийской флотилии вели упорные бои с наступавшими частями Врангеля и бандами калмыков вдоль Волги от Чёрного яра до Енотаевки.

Между тем в конце 1919 г. Добровольческая армия потерпела сокрушительное поражение и начала общее отступление. К 1 января 1920 г. красные вышли к Донбассу, а Царицын оказался в глубоком тылу красных. Поэтому 2 января 1920 г. Кавказская армия оставила город и начала марш к Туапсе. Теперь вся Волга окончательно стала советской.

Глава 11

Астрахань — Баку — Энзели

Осенью 1919 г. войска Деникина были разгромлены под Орлом и Курском. К 10 марта 1920 г. Красная Армия находилась на подходе к Новороссийску. Белый генерал Драценко объявил о самороспуске возглавляемой им войсковой группы, пытавшейся с юго-востока захватить Астрахань. Кавказцы из Апшеронского и Ширвонского полков отправились по домам.

Команды белых судов в значительной степени были укомплектованы астраханскими рыбаками, которые не хотели уходить ни к Чёрному морю, ни в Персию. Большая часть их села на рыбницы и отправилась в сторону Астрахани, в надежде укрыться от красных на острове Чечень или в дельте Волги.

Зиму 1919/20 г. Раскольников и Рейснер провели в Астрахани.

Интересны воспоминания мичмана Ивана Исакова, командира эсминца «Деятельный», о встречах с Ларисой:

«С Ларисой Рейснер я был знаком ещё в Москве, когда она служила в качестве комиссара Генмора.

Зимой 1919 года, когда Ф.Ф. Раскольников убеждал меня ехать на Волгу, чтобы принять миноносец (а я, не веря в свои силы, соглашался только на должность “флагспеца по тралению и заграждению”), меня вызвали к нему на квартиру, где вместо служебных разговоров прослушал несколько интересных воспоминаний Ларисы о времени её учебы в Мюнхене, где она с отцом была в эмиграции.

Я всё пытался подвести разговор к операциям на Волге. Об её личном участии в боях на миноносцах рассказывали легенды, иногда невероятные. Но хозяйка дома (и это было её правом) упорно возвращалась к вопросам графики и показала мне изумительные работы Сергея Грузенберга (тоже мюнхенского периода).

Осталось впечатление об очень образованной, волевой женщине, к тому же очень красивой.

Затем две-три встречи в Астрахани, на докладах у комфлота. Теперь она была начагитпропом политотдела флотилии и вместе с политотделом ожидала переброски в Петровск.

Имея поручение от комфлота передать Л. Рейснер личное письмо, я вечером направился к ней.

Первое, что мне не очень понравилось, — это атмосфера какого-то избранного общества, когда посланца ввели в царство хорошего тона, разместившееся в большой, роскошно убранной и явно купеческой гостиной. И если комната и обстановка служили своего рода трофеем, оставленным удравшим богатеем, за стиль которого нынешняя хозяйка не могла нести ответственности, то состав компании, окружающей крупного политработника и жену комфлота, всецело определялся её выбором.

Пять или шесть глубоковоспитанных дам восседали вокруг кресла той, которая сейчас являлась старшей среди равных, и трудно было поверить, что она наганом и конём владела лучше, чем вязальными спицами, и спокойно могла стоять на мостике корабля во время артиллерийского боя.

Ещё раз я убедился, какой сложный человек был в этой оболочке.

Все занимались “рукоделием”, а одна из дам, помоложе, читала вслух какую-то книгу.

С моим приходом заведённый порядок был нарушен. Хотелось ограничиться ролью курьера, однако пришлось рассказать всё с момента выхода в операцию с 12-футового рейда. Повышенный интерес слушательниц был естественным, все они были жёнами командиров, ушедших со штабом флотилии или дивизиона эсминцев.

По таинственному знаку хозяйки появился подносик с чаем, домашним печеньем и ломтиком подобия колбасы. Хорошо, что я имел небольшой тренинг в Петровске, поэтому не испытывал тошноты, когда уничтожал угощение.

Через минуту неприятно резануло другое. От имени комфлота доложили, что он её ждёт: уже приготовлена квартира сбежавшего контр-адмирала Сергеева.

— Как он не понимает, что я не смогу жить в этом доме и дышать тем воздухом, которым дышали наши смертельные враги!

Пафос и дрожь голоса от гнева привели в трепет всех дам. А я следил глазами за возмущенной женщиной, шагавшей с пылающими глазами из угла в угол, и не мог понять, насколько эта щепетильность является искренней… Ведь нынешняя гостиная тоже принадлежала не пролетарию. Не знаю, прасолу или рыбопромышленнику, но вижу, что миллионеру.

Чужая душа — потёмки. А такой необыкновенной женщины — и подавно.

Через несколько минут морской фельдъегерь или дипкурьер забыл все сомнения и оценил остроумие хозяйки.

Остановившись против меня, Лариса Михайловна сказала:

— Спасибо за письмо, каптен! Спасибо за повесть о первых операциях… Вы интересно рассказываете. Будь у вас время — заставила бы написать в газету о случае с зарубленными у тюрьмы. Ну, да бог с вами… Меняйте винты, это сейчас важнее!.. За отличное выполнение поручения вы награждаетесь… Ну, что больше всего нужно капитану, несколько суток простоявшему на мостике? — Она оглядела своих дам, но те насторожились и не рискнули отгадать вслух. — Вы награждаетесь горячей эмалированной ванной с душистым мылом!

Это было неожиданно для всех и для меня. Это было великолепно!

Комендант — картинный матрос с маузером — сделал кислую мину и, когда вёл меня в ванную комнату, возмущенно ворчал.

Только сидя в мыльной горячей воде, в отличной “мальцевской” купели, я оценил жест хозяйки. Совершенно очевидно, что она сама испытывала это блаженство после длительных (и очень рискованных) скачек по калмыцким степям, с ночёвками в грязных кошарах. После подобия душа на “Деятельном”, которым было неудобно, а главное, некогда пользоваться, награда, полученная в виде ванны, воспринималась с благодарностью, как приятное с полезным.

Розовый и сияющий, как херувим, посланник опять предстал перед дамами, благодаря от души хозяйку, после чего произошёл деловой, но неприятный разговор.

— Вот что, кэптен! Пока вы плескались, я решила идти в Петровск с вами на миноносце!.. Тут Сергей Андреевич готовит мой переезд на одном из транспортов, который пойдёт дня через два, в составе конвоя. Но с вами я выиграю полсуток, а главное — тряхну стариной!..

После взгляда на мою недвусмысленную мину холодно и с издевкой:

— Или вы боитесь “бабы” на корабле?..

— Ни понедельника, ни тринадцатых чисел и прочих примет не боюсь. Но, во-первых, я не имею разрешения командующего, а во-вторых, скажу откровенно, у нас в гальюне офицерского отсека — одно очко. И два пассажира — штабные командиры… Устали все изрядно. Думаю, что экстренный док обойдётся нам ещё дороже. Вправе ли я усложнять жизнь своих командиров ещё больше? Поверьте, что одно дело идти в бой, а другое — быть только гостем. Последнее более обременительно.

— Ясно! Не продолжайте! Вы правы, я иду на транспорте.

По дороге на миноносец я вспомнил, как мне демонстративно твердо пожали руку…

— Спасибо за откровенный ответ! — Это было явно сказано для аудитории, шокированной моим отказом и ещё больше грубыми морскими терминами.

Ссылка на отсутствие разрешения была явно несостоятельна: ведь речь шла не столько о жене комфлота, сколько о начагитпропе. А что она стеснила бы нас независимо от пропускной способности гальюна — в этом я не сомневался»[32].

2 апреля основные силы Волжско-Каспийской флотилии покинули 12-футовый рейд и двинулись к Петровску, в который уже вступили части Красной 11-й армии. Теперь Петровск стал главной базой Волжско-Каспийской флотилии.

Эскадренный миноносец «Эмир Бухарский», однотипный с эсминцем «Финн»

4 апреля в 4 ч. 46 мин. утра эсминец «Карл Либкнехт» (до февраля 1919 г. «Финн») и катер-истребитель «Зоркий» вышли из Петровска. Командовал отрядом сам Фёдор Раскольников. Позже он напишет в донесении: «“Карл Либкнехт” под моим флагом вышел из Петровска и в 17 часов подошел к форту Александровскому, где вступил в бой с двумя белыми крейсерами “Милютин” и “Опыт”. После упорного двухчасового боя на “Милютине” была подбита корма и оба крейсера были обращены в бегство. Вследствие наступившей темноты преследовать было невозможно»[33].

Это хвастливое донесение стало кочевать из одного советского издания в другое, разве что с 1938 г. из него выкинули фамилию комфлота.

Бывший мичман И.С. Исаков, командир эсминца «Деятельный», впоследствии адмирал флота Советского Союза Герой Советского Союза и член-корреспондент Академии наук СССР, несколько иначе описывает этот бой со слов «главарта» Б.П. Гаврилова, бывшего в бою на «Либкнехте»: «Почему-то решено было предварительно, “на всякий случай”, осмотреть Красноводск, хотя для этого было мало угля и теряли время.

В середине перехода налетела “моряна”. Начался шторм. Гаврилову приходилось на эсминцах этого типа ходить в дозор в Балтийское море, но таких кренов он никогда не испытывал. Почти пустые угольные ямы и крутая волна приводили к тому, что эсминец ложился на борт и долго не вставал.

Вероятно, комфлот из-за недостатка опыта просто недооценивал положения, однако удалось его уговорить отказаться от осмотра Красноводска и идти на норд, к форту… “Милютин” и “Опыт” открылись внезапно в темной части горизонта, уже на дистанции возможной стрельбы. Но на такой стремительной и сильной качке никакой сколько-нибудь приличной стрельбы невозможно было провести. Поэтому-то они и ускользнули!..

…При этом выяснилось, что так как начштаба В.А. Кукель был артиллеристом, командиру “К. Либкнехта” также и, наконец, комфлоту не меньше хотелось блеснуть искусством ведения огня, то на мостике флагмана все оценки падения снарядов (по всплескам) делались хором. К сожалению, не все оценивали знаки падения одинаково, одни кричали “недолёт!”, в то время как другие — “перелёт!”.

Огонь “Милютина” был тоже беспорядочным, очевидно из-за качки.

Громкие команды Гаврилова об изменении прицела и целика не обсуждались, но все же рекомендации (под руку) делались…

В довершение всего после одного из удачных залпов сам комфлот громко воскликнул: “Накрытие!” — а так как через секунду на силуэте “Милютина” обозначился клубок белого дыма, то вслед за комфлотом несколько командиров воскликнули: “Попадание!”

Комфлот, очевидно предполагая взять противника, что называется, живьем, скомандовал: “Дробь!” — хотя даже в этом случае не должен был сам ввязываться в управление огнем. Так и скрылись во мгле два вражеских корабля, причём один окутался белым дымом или паром.

Этот своеобразный бой длился более часа (с 17 часов до 18 часов 45 минут), темп стрельбы был очень медленным из-за сильного волнения. О преследовании не могло быть и речи хотя бы только из-за отсутствия угля.

Альбокринов, лично наблюдавший весь этот бой, совершенно категорично заверил членов клуба, что никакого попадания в “Милютина” не было, а клубок пара, выпущенного нарочито или случайно, был принят за результат накрытия залпом “К. Либкнехта”»[34].

Согласно же белому источнику (Р.Э. фон Вирен[35]), эвакуацию форта Александровского производили «Орлёнок» и «Опыт», ни один из этих судов не был крейсером. Оба судна шли порознь. «Орлёнок» проследовал в Баку на большой дистанции от «Карла Либкнехта», а вот «Опыт», которым командовал мичман военного времени М.И. Никифоров, действительно имел бой с «Карлом Либкнехтом» и «Зорким».

Канонерка «Опыт», по данным Вирена, была вооружена двумя 76-мм пушками, по другим данным — одной 102-мм и двумя 75-мм пушками. Скорость её хода 8 узлов. Эсминец «Карл Либкнехт» был вооружён двумя 102/60-мм и одной 37-мм пушками и имел скорость 25 узлов. Вооружение «Зоркого» состояло из одной 47-мм и одной 37-мм пушек, скорость 20 узлов.

Так что разделаться с «Опытом» два советских корабля могли запросто. Догнать восьмиузловую посудину им было легко даже на крейсерском ходу. Насчет отсутствия угля Гаврилов явно врал, тем более что Раскольников в донесении об этом молчит, а жалуется на наступившую темноту.

Далее Раскольников в донесении пишет: «Успешный исход боя одного миноносца с двумя крейсерами противника решил судьбу форта Александровского, и он на рассвете 5 апреля занят нашими моряками. Взяты в плен генерал Толстов и генерал Бородин, 77 офицеров и 1088 казаков. Ликвидированы последние остатки Уральской армии, отступившие из Гурьева в форт Александровский и приготовленные для эвакуации в Энзели. Захвачены большие трофеи, в том числе 24 ящика серебра и около 100 млн разных денежных знаков, винтовки, пулемёты и большое количество медикаментов. Генералы Толстов и Бородин, а также все ценности высылаются мною в Москву»[36].

Увы, в справочнике С.В. Волкова говорится, что Толстов Владимир Сергеевич, командующий Уральской отдельной армией, 5 апреля 1920 г. ушёл из форта Александровского с отрядом из офицеров и казаков (всего 214 чел.). С 1921 г. член Русского совета генерала Врангеля, с августа 1922 г. председатель правления казачьих войск и помощник Правителя по казачьим войскам. Генерал-лейтенант. В эмиграции с 1923 г., с 1942 г. в Австралии. Умер в 1956 г. в Сиднее[37].

А вот генерал-майор Г.К. Бородин поверил радиограмме красных: «Предлагаем немедленно сдаться. Всем генералам и офицерам, матросам и солдатам гарантируется сохранение жизни»[38] и сдался в форту с частью

Приказом Реввоенсовета республики № 192 от 24 апреля 1920 г. миноносец «Карл Либкнехт» был награждён Почетным Красным знаменем. По сообщению газеты «Красный воин» от 2 июня 1920 г., 31 мая «состоялся торжественный парад по случаю вручения героической команде миноносца “Карл Либкнехт” этой высокой награды».

Белая флотилия покинула Петровск и перебазировалась в Баку. Во время кратковременной стоянки флотилии в Баку начался массовый уход с кораблей нижних чинов. Кстати, генерал Драценко приказал всем сухопутным частям покинуть корабли и разоружиться в Баку. В такой ситуации капитан 2-го ранга и. о. командующего флотилией, взамен бежавшего контр-адмирала Сергеева, Борис Бушен приказал идти в Энзели.

Корабли уходили под Андреевскими флагами, в полной боевой готовности (разумеется, с учетом состояния кораблей). В случае встречи с красными судами предполагалось вступить в бой.

В Энзели белая флотилия встала на внешнем рейде. На корабли прибыли представители английского командования, среди которых лейтенант Крислей, прекрасно говоривший по-русски.

Бушен передал, что он хочет интернироваться на следующих условиях: все корабли и вооружение сдаются англичанам, офицерам оставляется их оружие, англичане же должны дать письменное обещание, что они ни в каком случае не выдадут их большевикам. Кроме того, Бушен потребовал, чтобы англичане переправили личный состав флотилии в Крым к Врангелю. Английское командование согласилось на все условия, кроме последнего, пообещав снестись с надлежащими властями, и если будет возможность, то отправить команды в Крым.

Уже после прибытия в Энзели Бушен получил пакет от генерала Деникина, где было указание после эвакуации из Петровска идти в Энзели и интернироваться у англичан.

После подписания условий интернирования корабли флотилии вошли во внутреннюю гавань Энзели. Замки орудий были сняты и складированы на берегу. То же проделано и с боеприпасами. Несколько пушек было снято, и англичане установили их на берегу.

Большинство членов команд остались жить на судах, питаясь запасами, вывезенными из Петровска. Во внутреннюю жизнь флотилии англичане не вмешивались, жизнь на ней текла согласно составленным расписаниям. Производились строевые и шлюпочные учения и военные прогулки.

В январе 1920 г. командующим Кавказским фронтом был назначен М.Н. Тухачевский. 17 марта 1920 г. Ленин телеграфировал Реввоенсовету Кавказского фронта: «Взять Баку нам крайне, крайне необходимо. Все усилия направьте на это, причём обязательно в заявлениях быть сугубо дипломатичными и удостовериться максимально в подготовке твердой местной Советской власти. То же относится и к Грузии, хотя к ней относиться советую ещё более осторожно».

Для подготовки операции по захвату Баку в Петровск прибыли командующий фронтом Тухачевский и член Реввоенсовета Орджоникидзе. В ночь на 21 апреля Тухачевский выпустил директиву командованию 11-й армии и Волжско-Каспийской флотилии о наступлении на Баку:

«Главные силы Азербайджана заняты на западной границе своего государства. В районе ст. Ялама — Баку, по данным разведки, имеются лишь незначительные азербайджанские силы. В развитие полученных мною директив приказываю:

1. Командарму 11-й армии 27 апреля сего года перейти границу Азербайджана и стремительным наступлением овладеть территорией Бакинской губернии. Операцию Ялама — Баку закончить в 5-дневный срок. Выслать кавалерийские отряды для захвата Закавказской железной дороги в районе Кюрдамир.

2. Комфлота Раскольникову ко времени подхода частей 11-й армии к Апшеронскому полуострову произвести в районе ст. Алят десант небольшого отряда, который должен быть выделен распоряжением командарма 11-й армии. Быстрым налетом овладеть в Баку всем наливным флотом, не допустить порчи нефтяных промыслов»[39].

Вторжение советских войск в Азербайджан производилось по стандартному «большевистскому» сценарию: местный ревком поднимает настоящее или «виртуальное» восстание рабочих и сразу же обращается за помощью к Красной Армии. По этой схеме действовали свыше 50 лет — вторжение в 1956 г. в Венгрию, в 1968 г. в Чехословакию и т. д.

28 апреля Бакинский ревком обратился за помощью к Совнаркому РСФСР. Однако «помощь» начала оказываться на день раньше (!) — 11-я армия в составе 26-й, 28-й, 32-й стрелковых дивизий и 2-го конного корпуса (всего свыше 30 тыс. человек) вторглась на территорию Азербайджана[40].

Прибытие бронепоезда «III Интернационал» на бакинский вокзал 28 апреля 1920 г.

Однако 11-й армии и Волжско-Каспийской флотилии практически не пришлось воевать, ибо войну выиграли… четыре бронепоезда.

26 апреля отряд в составе лёгких бронепоездов № 61 «III Интернационал», № 209 «Красная Астрахань» и тяжёлых (с корабельными пушками) № 55 «Красный Дагестан»[41] и № 65 «Тимофей Ульянцев» собрался у разъезда Самур (район Белиджи) на границе Азербайджанской республики.

Рано утром 27 апреля на поезда погрузили десант в составе двух стрелковых рот, а также руководителей компартии Азербайджана А.И. Микояна, Г.М. Мусабекова и Г.П. Джалебекова. В 10 час. 05 мин. бронепоезда двинулись в путь.

Бронепоезда без боя пересекли границу и проехали через Самурский мост. Мусаватисты даже побоялись открыть огонь, лишь сообщили начальству по телефону на станции Ялама. При подходе к Яламе противник пустил паровоз-брандер навстречу красным бронепоездам. Но огнем головного бронепоезда брандер был разбит, а десантная группа сбросила его остатки с путей.

На станции Ялама трофеями красных стали гаубичная батарея и 500 пленных. В районе станции Худат навстречу красным выдвинулись два мусаватистских бронепоезда, но после короткой артиллерийской дуэли они ретировались. На станции Худат красные бронепоезда захватили пять артиллерийских батарей.

Наконец бронепоезда достигли узловой железнодорожной станции Баладжары. Оттуда 2 бронепоезда были отправлены в сторону Елизаветполя[42], а 2 других пошли на Баку. Рано утром 2 красных бронепоезда ворвались в Баку. Мусаватистская армия капитулировала перед двумя нашими бронепоездами.

В ночь на 30 апреля корабли Волжско-Каспийской флотилии начали медленно выходить на рейд Петровска. Комфлот Раскольников держал флаг на эсминце «Карл Либкнехт».

Флотилия вышла в море, не имея определённого плана действия. Исаков писал: «Места высадки начдив указать не мог, честно признавшись, что сам не знает. Да и комфлот сказал, что место и время десанта — “по обстановке”»[43].

Но драться Волжско-Каспийской флотилии не пришлось. Утром 1 мая Баку встретил корабли красными флагами и оркестром.

К моменту прихода кораблей Волжско-Каспийской флотилии в Баку находились канонерские лодки «Карс» и «Ардаган», входившие в состав азербайджанского флота, а также ряд судов белой флотилии: крейсер «Пушкин», минный заградитель «Греция», посыльные суда «Астрабад», «Аракс», «Нарген», «Бугаз», «Орёл», база траления «Горчаков», госпитальное судно «Алесгерье» и минная баржа «Терек», на которой находилось 200 малых мин «Рыбка» и 47 мин образца 1908 г.

Любопытно, что с приходом красных бронепоездов в Баку командующий мусаватистским флотом Ч. Ильдрым предъявил правительству ультиматум, потребовав передать власть ревкому. На судах были подняты красные флаги. Что же касается морского министра опереточного флота Сергеева, то сей контр-адмирал вовремя убыл в Тифлис, а оттуда в Батум, прихватив с

1 мая 1920 г. командующий Морскими силами Советской России Немитц[44], ещё не зная о занятии флотилией Баку, дал директиву командующему Волжско-Каспийской флотилией Раскольникову о захвате персидского порта Энзели: «Очищение Каспия от белогвардейского флота должно быть выполнено во что бы то ни стало. Так как для достижения этой цели потребуется десант на персидской территории, то он и должен быть совершен вами. Вы известите при этом ближайшие персидские власти о том, что десант предпринят военным командованием исключительно для выполнения боевого задания, которое возникло только потому, что Персия не в состоянии разоружить белогвардейские суда в своей гавани, и что персидская территория остается для нас неприкосновенной и будет очищена немедленно по выполнении боевого задания. Это извещение должно исходить не от центра, а только от вас»[45].

Эта директива была согласована с Лениным и Троцким. Нарком иностранных дел Чичерин предложил хитрый ход — считать высадку в Энзели личной инициативой Раскольникова, а в случае осложнений с Англией «повесить на него всех собак», вплоть до объявления его мятежником и пиратом.

Ситуация с белой флотилией, стоявшей в Энзели, была очень сложной в правовом отношении. С одной стороны, Персия — формально независимое государство, придерживавшееся формального и фактического нейтралитета в Гражданской войне в России. Белые суда, пришедшие в Энзели, были интернированы в полном соответствии с международным правом. К примеру, точно так же были интернированы в китайских портах несколько русских кораблей в 1904–1905 гг., и японцы их не посмели тронуть.

Но, с другой стороны, большинство судов, ушедших в Энзели, раньше были танкерами, и они были более чем необходимы для перевозки нефти из Баку в Астрахань. Не было никакой гарантии, что белые суда в нужный момент не будут вооружены и не начнут крейсерские операции на Каспии. Наконец, согласно Туркменчайскому миру (от 10 февраля 1828 г.), Персия вообще не имела право содержать на Каспии военный флот. В начале XX века было несколько прецедентов — высадок русских десантов в Энзели. Процитирую «Военную энциклопедию»: «Постоянные волнения и беспорядки в Персии за последние годы заставляли очень часто наших дипломатических представителей обращаться за содействием к Каспийской флотилии; своз десанта в Энзели, в Решт, в район Астрабада и в других пунктах побережья сделался обычным явлением»[46].

14 мая 1920 г. в Баку Раскольников издаёт совершенно секретный приказ по флотилии: «Оставшиеся в распоряжении противника суда в настоящее время интернированы в бухте Энзели, охраняемой английскими войсками численностью до 2000 чел. Для защиты бухты с моря на берегу, за восточной окраиной города, установлены 6-дюймовые [152-мм] батареи; вход в бухту, кроме того, охраняется плавучей батареей “Коротость”, вооруженной двумя 6-дюймовыми пушками и находящейся у южной оконечности канала.

Фёдор Раскольников на яхте «Межень». 1920 г.

С целью не допустить возможности противнику вновь воссоздать боевую силу на море и в корне обеспечить за нами господство на Каспийском море необходимо захватить в свои руки все находящиеся в Энзели плавучие средства.

Поэтому флоту и десотрядам приказываю произвести операцию захвата вооруженной силой города и бухты Энзели путем высадки десанта и дальнейших комбинированных действий его с боевыми судами».

18 мая в 7 ч. 15 мин. флотилия была уже в 60 кабельтовых от Энзели. Здесь корабли разделились. Четыре эсминца — «Карл Либкнехт», «Деятельный», «Расторопный» и «Дельный» — повернули на запад для обстрела района Копурчаль, чтобы отвлечь внимание противника от места высадки десанта. Вспомогательный крейсер «Роза Люксембург» в охранении сторожевого катера «Дерзкий» направился к югу для обстрела района Казьяна. Транспорты в сопровождении отряда артиллерийской поддержки (вспомогательный крейсер «Австралия», канонерские лодки «Карс» и «Ардаган», тральщик «Володарский») направились к населенному пункту Кивру для высадки десанта.

В 7 ч. 19 мин. эсминцы открыли артиллерийский огонь по району Копурчаль. В 7 ч. 25 мин. вспомогательный крейсер «Роза Люксембург» начал артобстрел Казьяна, где находился штаб английских войск. Вскоре после начала артобстрела по радио был направлен ультиматум командующему английскими войсками о сдаче порта Энзели со всеми находящимися там русскими кораблями и имуществом.

Около 8 часов вспомогательный крейсер «Австралия» и канонерки начали артподготовку высадки десанта вблизи Кивру, в 12 км к востоку от Энзели.

Любопытно, что один из первых 130-мм снарядов крейсера «Роза Люксембург» взорвался в помещении британского штаба. Английские офицеры выпрыгивали из окон буквально в нижнем белье. Просвещенные мореплаватели просто-напросто проспали советскую флотилию. Время в Волжско-Каспийской флотилии и у англичан различалось на 2 часа, и первые выстрелы «Карла Либкнехта» для красных прозвучали в 7 ч. 19 мин. утра, а для англичан в 5 ч. 19 мин. (по второму поясному времени). Кто ж встает в 5 часов утра? Порядочные джентльмены должны ещё спать.

В 8 ч. 55 мин. к красным был послан парламентёр — лейтенант Крислей на белогвардейском торпедном катере английского производства. Но на крейсере «Австралия» не заметили белого флага и, решив, что это — торпедная атака[47], артогнем заставили катер повернуть назад.

Примерно в 10 часов утра из-за Энзелийского мола выскочил ещё один катер. На нём был большой белый флаг. Первым его заметил штурман Арвид Буш и с трудом удержал комендоров эсминца «Деятельный» от открытия огня. Надо ли говорить, что у англичан не положено было по штату иметь белый флаг. Что же они использовали в качестве его — до сих пор не ясно. Очевидцы кардинально расходятся во мнениях. Командир канонерки «Ленин» К.И. Самойлов утверждал, что катер парламентера имел впереди вместо флага прикрепленный белый китель. Б.П. Гаврилов, бывший главарт и один из флагманов флотилии в своих воспоминаниях пишет: «…из гавани выскочил быстроходный катер с громадным белым флагом размером с простыню…» В.А. Снежинский в 1950-х годах утверждал, что «…на носовом флагштоке катера развевались дамские панталоны…»

Так или иначе, но капитан пехоты Джон Крачлей явился на переговоры, и на несколько часов было заключено перемирие. Однако в 12 ч. 40 мин. красные суда вновь ненадолго открыли огонь. К вечеру был подписан окончательный вариант перемирия.

Персидский губернатор Энзели на грязном буксирчике подошёл к «Карлу Либкнехту» и поднялся на его борт. От имени персидского правительства он приветствовал Красный флот. На улицах Энзели постепенно стали появляться красные флаги.

В результате занятия Энзели были захвачены большие трофеи: крейсера «Президент Крюгер», «Америка», «Европа», «Африка», «Дмитрий Донской», «Азия», «Слава», «Милютин», «Опыт» и «Меркурий», плавбаза торпедных катеров «Орлёнок», авиатранспорт «Волга» с четырьмя гидропланами, четыре английских торпедных катера, десять транспортов, свыше 50 орудий, 20 тысяч снарядов, свыше 20 радиостанций, 160 тысяч пудов хлопка, 25 тысяч пудов рельсов, до 8 тысяч пудов меди и другое имущество[48].

Однако британское правительство не рискнуло вступить в вооруженный конфликт с Советской Россией.

Тот же мичман Исаков писал: «Если наши официальные органы печати и официальные публикации деликатно обходили вопрос об участии англичан в Энзелийской операции, то Лариса Рейснер не пощадила интервентов: “18 мая 1920 года регулярные войска Великобритании впервые на Востоке были побиты в открытом бою и отступили, едва выкупившись из позорного плена…”»[49]

Один из участников операции, адмирал И.С. Исаков, негативно воспринимал хвалебные рассказы об Энзелийской операции и командующем флотилией: «К числу последних относится прежде всего сам комфлот Ф.Ф. Раскольников, свидетельства которого надо принимать очень осторожно и с большими коррективами.

Его заслуг нельзя отрицать как в руководстве по проведению всей кампании 1920 года, так и при проведении заключительной операции. Но если оставить в стороне восторженные и немного экзальтированные донесения в Москву, то надо сказать, что позже в ответах и особенно в воспоминаниях он был очень нескромен и полностью извратил “авторство” Энзелийской операции. Серьёзнейшее государственное решение, в принятии которого, как видно из документов, принимали участие тт. Склянский, Каменев, Чичерин и Немитц (то есть быть или не быть операции, высаживать ли десант на персидскую территорию или нет и т. д.), Раскольников приписал персонально только себе, скрыв от всех директивную телеграмму коморси Немитца, полученную в Баку ещё 1 мая»[50].

В начале июня 1920 г. Ф.Ф. Раскольников был назначен командующим Балтийским флотом и 11 июля убыл в Петроград. Временно исполняющим его обязанности был назначен А.А. Соболев. С собой Раскольников берёт Ларису Рейснер, братьев Владимира и Сергея Кукелей и ещё ряд приближённых.

Штабной транспорт «Курск» перевозит их до 12-футового Астраханского рейда, где его ждёт «Межень».

Компаньон Раскольникова М. Кириллов писал:

«Пересев на 12-футовом рейде с корабля “Курск” на любимую яхту “Межень”, мы прошли на ней мимо Астрахани, Чёрного Яра, Каменного Яра, Царицына, Быковых хуторов, Саратова, Вольска, до самого Нижнего Новгорода. В местах, где мы сражались, все выходили на верхнюю палубу, снимали фуражки и мысленно прощались с погибшими.

Совершенно другой нам казалась Волга… щемящее чувство охватывало нас, как будто мы прощались с Волгой навсегда. В Нижнем Новгороде нас встретил Председатель Нижегородского Губисполкома. В.М. Молотов — большой друг комфлота».

Глава 12

Семейство Рейснеров — дела богемные

13 июля 1920 г. в газете «Красная газета» кратко упомянуто о приезде Раскольникова. С ним приехал и вагон с продовольствием, который организовала Рейснер для писателей Петрограда. В больнице она пробыла, видимо, до 18 июля, потому что 19 июля уже присутствовала на открытии Второго конгресса Коминтерна в Зимнем дворце.

Среди выступавших был Карл Радек. Видимо, тогда и состоялось их знакомство. В ходе Конгресса на ступенях Биржи было устроено грандиозное представление «Мистерии освобождённого труда», в котором участвовали более двух тысяч человек. Авторами представления были художник Юрий Анненков и режиссёр Сергей Радлов. Лариса Рейснер описала сей спектакль в очерке «О Петербурге», опубликованном 24 июля в «Красной газете». А в книге «Фронт» этот очерк дан в сокращённом варианте.

«Вернуться в Петербург после трёх лет революционной войны почти страшно: что с ним сталось, с этим городом революций и единственной в России духовной культуры?

На военные окраины Республики доходили печальные слухи: холод, голод. Питер вымер, обнищал, это мертвый город, оживающий только для отпора белым, ползущим к нему то от форта Красная Горка, то от Нарвы и Ревеля, то со стороны Польши. И что же? Он не только не умер, Петербург, но к строгости своих проспектов, к роскоши соразмерных пространств, охваченных гранитом, зеленью садов и поясами каналов, прибавил ещё спартанскую скромность, пустынность, простоту — тысячи неуловимых примет, свидетельствующих об отдыхе и перерождении города.

…Сады, не стеснённые людьми, безумно и счастливо зарастают, глохнут. Синеет Нева. Острова превратились в зелёный рай, где вместе отдыхают деревья, травы, старинные, наконец, растворённые решётки оград, и тысячи больных детей, и тысячи измученных илотов труда.

Что же это в самом деле? Запустение, смерть? Эта молодая свежесть северного лета среди домов, сломанных на топливо? Эти развалины на людных когда-то улицах, два-три случайных пешехода на пустынных площадях и каналы, затянутые плесенью и ленью, и осевшие на илистое дно баржи? Неужели Петербургу действительно суждено превратиться в тихий русский Брюгге, город 18 века, очаровательный и бездыханный? Неужели смерть?

Нет.

Есть последняя слабость, есть головокружительное изнеможение выздоравливающего, есть молчаливый отдых огромной гранитной сцены, с которой только что, рушась и громыхая, ушла целая эпоха и куда ещё робко и неуверенно вступает новая мировая сила».

В те же дни, когда писался очерк, Лариса пишет письмо Л.Д. Троцкому: «Дорогой друг, пишу Вам из несуществующего города, со дна моря, которое залило Петербург забвением и тишиной. Вы не представляете себе молчания, господствующего вокруг меня. Предместья уничтожаются, целые улицы обращены в прах… Вот пять лет, и руины севера совершенно подобны развалинам Азии». Дальше в письме Лариса цитирует свой очерк.

Лариса Рейснер

31 июля 1920 г. Лариса Рейснер приняла участие в Коммунистическом субботнике, проводимом в береговых учреждениях Балтийского флота.

Таскала ли Ляля бревно или нет, теперь не узнать, но уже 5 августа в «Красной газете» появился её очерк «Субботник».

«— Товарищи, разрешите к вам пристать. Не найду своих, а ведь всё равно, где работать. Но они не согласны. Две женщины в фуражках и гимнастёрках осматривают меня критически.

— Нам таких не надо. Ходит тут всякий сброд.

Я обижаюсь и сразу впадаю в тон тех славных уличных драк, в которых лет двенадцать тому назад я считалась незаменимым спецом даже среди мальчишек Большой Зелениной улицы…

Принимаю боевую позу.

— Это кто же сброд? — Они смеются.

— Буржуйка! — Я тоже смеюсь, ибо не в бровь, а в глаз. Но, отойдя на безопасное расстояние, оборачиваюсь и убиваю моих девиц единым духом:

— Эй, товарищ рыженькая! — Они не отвечают. Выдерживаю изумительную паузу и затем: — Эй, содкомши, будьте здоровы [содкомша — содержанка комиссара].

…Вот другая артель. Здесь рады всякой лишней паре рук, и вот я включаюсь в цепь, и через меня течёт непрерывный поток воли, ритмических усилий и жизни, опьяневшей от солнца и запаха смолистых дров… Жара все возрастает. Наконец живой голос прерывает безмолвно-гудящую симфонию труда:

— Перерыв на пять минут!..

Матросы с соседней

— Мамзель, вы выпачкали кофточку. Только портите народное достояние. Какая от вас польза: выгрузили полкуба, платье истратили на десять косых.

— Мамзель, а где вы служите?

— Нигде.

— А зачем ходите на субботник?

— Да вот хочу с хорошим человеком познакомиться, замуж пора выходить.

— А я другое думаю. Вчера закрыли все магазины на Невском, а владельцев и владелиц — пожалуйте на работу. А? Вы не из той ли сторонки доброволица?

Я обижаюсь и в запальчивости намекаю на трёхлетнюю работу на фронте. Никто, конечно, не верит. Матросы дружно хохочут.

— Так вы воевали?

— Ну да.

— Муха говорит: “мы пахали”…

Последний час проходит, как в угаре. Дерево кажется железным, кружится голова, дрожат руки. Даже матрос устал.

Наконец, кончаем. В руках белеют завёрнутые в одинаковые пакеты куски хлеба. По всему берегу идут люди с такими же свёртками, улыбаются нам устало и радостно и исчезают в белых сумерках. Они — братья».

Чета Рейснеров завела себе две резиденции: в Петрограде, в самом здании Адмиралтейства в роскошной квартире морского министра И.Г. Григоровича и в Кронштадте, на царской яхте «Полярная звезда».

Замечу, что хищения при Григоровиче были столь объёмны, что его за глаза и сановники и журналисты именовали «адмирал Вор Ворович».

Лариса «жила в Адмиралтействе в квартире бывшего морского министра. Идти к ней надо было по тёмным, гулким, длинным коридорам, на стенах которых висели картины морских баталий и портреты знаменитых флотоводцев. У Раскольниковых были столовая, приёмная, кабинет. Рабочая комната Ларисы с разбросанными на столе книгами и отдельными листами рукописей выходила окнами на Неву. В этой светлой, в четыре окна комнате рисовал Ларису Михайловну С. Чехонин»[51].

Всеволод Рождественский вспоминал о квартире Рейснеров: «…сверху донизу затянутой экзотическими тканями. Во всех углах поблескивали бронзовые и медные “будды” калмыцких кумирен и какие-то восточные майоликовые блюда. Белый войлок каспийской кочевой кибитки лежал на полу вместо ковра. На широкой и низкой тахте в изобилии валялись английские книги, соседствуя с толстенным древнегреческим словарем. На фоне сигнального корабельного флага висел наган и старый гардемаринский палаш. На низком восточном столике сверкали и искрились хрустальные грани бесчисленных флакончиков с духами и какие-то медные, натёртые до блеска сосуды и ящички, попавшие сюда, вероятно, из калмыцких хурулов. Лариса одета была в подобие халата, прошитого тяжёлыми золотыми нитями, и если бы не тугая каштановая коса, уложенная кольцом над её строгим пробором, сама была бы похожа на какое-то буддийское изображение».

«В столовой, видевшей много поэтов, писателей, политработников, моряков, за круглым столом часто возникали споры, кончавшиеся иногда ссорами, как вспоминает Лев Никулин, сотрудник политотдела Балтфлота. Там же была сочинена шутливая поэма, Никулин передал, увы, только одну строфу:

…над тарелкой Городецкий уж склонился, как цветок,

соединив гражданский, детский, ученый и морской паёк.

Учёный паёк — это от “Всемирной литературы”; детский — от общества “Капли молока”, которое приглашало писателей читать лекции будущим матерям; морской — для тех, кто читал лекции или выступал со своими произведениями в клубах и школах Балтфлота. “Общеобразовательные курсы, партийные школы, курсы иностранных языков, курсы театральных инструкторов, драматическая студия, школы балета и фотографии, театр с драматическими, оперными и балетными спектаклями. И эти, как выражалась Лариса Михайловна, “флотские Афины” выросли “на не слишком тучной ниве продовольственного пайка” (Л. Никулин).

Лариса Рейснер помогла в получении морского пайка Николаю Гумилёву. Матросы, вспоминал Ю. Анненков, задавали лектору вопросы, часто и нецензурные. А Гумилёв мог читать стихи с упоминанием “портрета моего государя” или давать рискованные ответы. Его спросили: что нужно для того, чтобы писать хорошие стихи? Он ответил: вино и женщины. Не удивительно, что к декабрю проверочная комиссия политотдела лишила его пайка. В отличие от других пострадавших литераторов Гумилёв принял это решение как должное, без возражений, просьб и апелляций, свидетельствовал Л. Никулин. У П. Лукницкого записаны слова Ахматовой, сказавшей, что “озлобленная на Гумилёва Лариса лишила Гумилёва пайка”»[52].

Для конных прогулок Лариса в голодном Петрограде завела целую конюшню породистых лошадей. Писатель Лев Никулин, устроенный Ларисой в отдел Политуправления Балтийского флота, вспоминал, что «петербуржцы много злословили по поводу прогулок верхом на вывезенных с фронта лошадях, — эти “светские” прогулки Ларисы Рейснер и Блока в то время, когда люди терпели лишения, были неуместны». Кто-то из романистов, имя Никулин скрыл, уделил большое место «всаднику и всаднице — пара ехала шагом и вела долгие беседы». Одну фразу из бесед Никулин приводит: «И вдруг Блок сказал мягко, с грустной иронией — Вчера одна такая же, как вы, красивая и молодая, убеждала меня писать прямо противоположные стихи».

Литературовед Николай Переяслов писал:

«В один из неповторимых приморских вечеров Лариса и Хлебников сидели за чаем, который они подливали из мятого медного самовара в узорные персидские пиалы, смотрели, как гаснет над Каспием зелёный закат, говорили о поэзии, Петербурге и многом другом ни о чём.

С самого начала этого непривычного для нынешних окаянных времён разговора Ларисе хотелось спросить о Гумилёве — быть может, Хлебников что-то знает о нём, слышал от друзей-поэтов, оставшихся в Петрограде? Лариса долго собиралась с силами, не решаясь тронуть больную для неё тему, и, наконец, имя Гафиза вырвалось из её сжатых губ, как птица из клетки.

— Скажите, Виктор Владимирович, как там Гумилёв? Он по-прежнему читает лекции студистам в Институте живого слова? А сам живёт в Доме искусств?

Хлебников не смог скрыть удивления. Он, как и многие из богемного мира, знал о коротком и трагически напряжённом романе Рейснер и Гумилёва, но полагал, что та, которая в стихах и прозе называла себя Ариадной, должна ненавидеть бросившего её Тезея. Хотя, кто из них кого бросил — непонятно… А она, оказывается, не только не ненавидит, а любит его до сих пор, иначе зачем был этот робкий вопрос, это предательское смущение, дрожь в голосе, румянец на щеках, неумелое и неудавшееся желание скрыть свою заинтересованность в судьбе Николая Степановича?

Правда, Хлебников о Гумилёве знал очень мало. Он слышал, что над ним сгущаются тучи, и что, выступая перед матросами Балтфлота, Гумилёв с вызовом и бравадой прочитал смолящим махру “братишкам” стихотворение о портрете государя императора, подаренном какому-то абиссинскому шейху.

— Говорят, что недавно он читал стихи перед матросами, — произнёс, наконец, Велимир. — О времени. У него, как я знаю, тоже есть своя теория времени.

— Да? И какая же? — пытаясь скрыть предательскую дрожь в голосе, спросила Лариса.

— Эта теория вряд ли понравится вам, —

— Но всё же расскажите! — попросила его Лариса. — Если Гумилёв рассказывал об этом матросам, то и мы можем знать.

— Ну что же, извольте. Николай Степанович говорил, что в древние времена власть принадлежала сначала жрецам-духовенству, а заем — воинам. А сейчас наступил период власти пролетарской, но он ложен…

— Ложен? — переспросила Лариса с волнением.

— Ложен, — кивнул головой Хлебников. — А когда этот период закончится, власть перейдёт к поэтам, к людям высшего разума, и тогда…

— Что тогда? — не удержавшись, ахнула Лариса.

— И тогда наступит новая, прекрасная жизнь, о которой все мы сейчас можем только мечтать»[53].

Допускаю, что Переяслов кое что добавил от себя, но в целом всё очень похоже.

В первом издании воспоминаний (1922) М.А. Бекетова писала, что «А.А. охотно ездил верхом и вообще не без удовольствия проводил время с Ларисой Рейснер, так как она молодая, красивая и интересная женщина, но в партию завербовать ей, все-таки, не удалось».

Александр Блок

Надежда Павлович, с которой в это же время дружил Блок, вспоминала: «Лариса Рейснер была красавицей с точёным холодным лицом. Очень умна, очень обворожительна, дивно танцевала, напоминала женщин эпохи Возрождения. Одно время Блок встречался и катался с ней верхом, но, ценя её ум и красоту, относился к ней с несколько опасливым интересом. В ней чувствовалось что-то неверное, ускользающее».

В «Записных книжках» Блока верховая прогулка упоминается лишь единожды: «11 августа. О Вл. Соловьёве — речь [готовилась для вечера памяти философа в Вольфиле]. — С Л.М. Рейснер на Стрелку верхом. Вечер у Рейснеров, — Чуковский».

На Стрелку Елагинского парка всадники ехали по любимой ими Большой Зелениной улице.

В. Орлов в книге о Блоке приводит «верховую легенду». Будто бы лошадь у Александра Александровича споткнулась, но он успел выдернуть ноги из стремян, спрыгнуть и не упасть. «Вот настоящий мужчина», — восхищенно произнесла Лариса.

Через Крестовский мост в конце Большой Зелениной улицы всадники выехали на Крестовский остров.

«Автомобильную историю» описал Лев Никулин в журнале «Знамя» № 9 за 1939 г.

После вечера в Адмиралтействе у Рейснеров Блок и Никулин возвращались домой вдвоём в машине штаба Балтфлота. За рулём сидел военный моряк.

«— Чья это машина, — внезапно спросил всю дорогу молчавший Блок, — мне кажется, я её узнаю. На ней иногда мы приезжали в Следственную комиссию по делам царских сановников летом 1917-го. Большая синяя потрёпанная машина. — “Деллоне-Белльвиль”, — сказал Блок, — личная машина царя».

Виктор Шкловский вспоминал:

«Ход к Горькому был по чёрной лестнице. Потом двери в тёплую кухню, за ней холодные комнаты. Столовая с переносной печью. Топили разломанными ящиками.

За столом сидит Горький. Во главе стола — Мария Фёдоровна, женщина уже не молодая, очень красивая. Перед ней чайник, самовар. Остальные люди меняются. Я тут бывал часто. Приходила Лариса Рейснер с восторженными рассказами. Она потом говорила, что Мария Фёдоровна в ответ на её восторги накрывала её, как чайник, теплым футляром».

Максим Горький в 1926 г.

«В конце сентября 1920 года на квартире у Горького остановился приехавший из Англии Герберт Уэллс с двумя сыновьями (которые вскоре уже играли в футбол со сверстниками во дворе Тенишевского училища).

В ДИСКе 30 сентября в 17 часов в честь Уэллса был дан банкет. О нём написали многие его участники, в том числе и М. Слонимский: “Длинные столы в большом зале были накрыты чистыми скатертями Елисеева. На столах не только хлеб и колбаса, но даже палочка давно не виданного шоколада. Горело электричество, топилась печь. М. Горький и Уэллс сидели друг против друга. За столом большая группа журналистов из закрытых буржуазных газет. Одни из них, рассказывая о жизни, просили помощи, но намеками… “Мы лишены права говорить членораздельно”. Апогеем было выступление Амфитеатрова. По обилию сочиненных книг он был равен только Боборыкину… и был невероятных объёмов сам”.

Рассказ М. Лозинского о речи Амфитеатрова записала в дневник А.И. Оношкович-Яцына:

“Амфитеатров сказал чудную речь, которую Горький даже предпочёл не переводить для Уэллса на английский, что-то вроде следующего:

“Вы попали в лапы доминирующей партии и не увидите настоящую жизнь, весь ужас нашего положения, а только бутафорию. Вот сейчас — мы сидим здесь с вами, едим съедобную пищу, все мы прилично одеты, но снимите наши пиджаки — и вы увидите грязное белье, в лучшем случае рваное или совсем истлевшее у большинства”… А сам Уэллс говорил о нашем дурном правительстве, что М.И. Бенкендорф дипломатично пропустила, переведя “более чем странный опыт” как “великий опыт”».

Лариса Михайловна была на банкете, о чём свидетельствует её письмо к Герберту Уэллсу, оборванное на желании объяснить поведение Амфитеатрова:

“Глубокоуважаемый т. Уэллс! Заранее прошу извинить за это письмо, но Ваш приезд в Россию глубоко волнует многих из нас — есть что-то торжественное и победное в том, что Уэллс живет в наших полуразрушенных городах, видит наши развалины и муки и дух творчества, над ними пребывающий.

…И почему-то нам страшно, как подсудимым, которым Вы должны вынести от лица мужей Англии оправдательный или обвинительный приговор. Вы — Уэллс, Вы не должны, не можете ошибиться. Все мы твёрдо верим зоркости Ваших глаз, тонкости Вашего социального слуха — ведь это Вы под современной государственностью угадали схемы грозных утопий, предсказали великий упадок буржуазной общественности и под асфальтом лиц угадали глухую и беспощадную борьбу Морлоков и Эльфов, происходящую и сейчас в кромешном мраке подвалов и рабочих предместий. И всё предсказанное Вами сбылось и сбывается. На молодое социалистическое человечество уже обрушились марсиане со своей блокадой, со своей технической силой… Выстроена, наконец, машина времени, поглощающая в огне революции десятилетия и века медленного исторического прозябания. Совершилось, наконец, самое чудное из чудес, о котором мы грезили детьми и плакали на рубеже возмужалости. — Спящий проснулся. К сожалению, Вы не увидите русских окраин, не увидите, вероятно, фронта гражданской войны и всего, что связано с этим героического и тяжелого, но печальнее всего то, что в обеих столицах Вы встречены были остатками русской интеллигенции, и что эта…”

Уэллс ответил книгой “Россия во мгле”:

“Мы пробыли в России 15 дней; большую часть из них в Петрограде, по которому мы бродили совершенно свободно и самостоятельно и где нам показали почти все, что мы хотели посмотреть. В этой непостижимой России, воюющей, холодной, голодной, испытывающей бесконечные лишения, осуществляется литературное начинание, немыслимое сейчас в богатой Англии и богатой Америке… В умирающей с голоду России сотни людей работают над переводами; книги, переведенные

9 ноября 1920 г. по инициативе Ларисы Рейснер в нижнем зале Палас-театра открылся театр «Вольная комедия». Он находился в ведении Комиссариата театров и зрелищ и политуправления Балтфлота.

Театр открылся антирелигиозной опереттой «Белые и Чёрные» (постановка Николая Петрова).

Далее последовали антирелигиозные пьесы Михаила Рейснера «Небесная механика» и «Вселенская биржа». За ними шли постановки Ф. Раскольникова, Л. Никулина, М. Левберга и др. Естественно, шла пьеса и Ларисы. Лев Никулин вспоминал, что действие пьесы Ларисы Рейснер происходило в городе, который должны оставить красные: «Очень остро и смело был написан диалог между героиней, женой коммуниста, и её родителями, которые уговаривали дочь остаться ждать белых, она же хотела следовать за мужем. Лариса Михайловна диктовала пьесу машинистке, даме “из бывших”, как тогда выражались. Дама покорно стучала на машинке, но лицо её выражало явный протест против доводов, которые приводила жена коммуниста».

Осенью 1921 г. при театре открывается кабаре «Балаганчик». Увы, сведений о посещении «Балаганчика» Ларисой автором не найдено.

30 декабря 1920 г. Лариса Рейснер вместе с членом ПОБалта Михаилом Кирилловым отправляется в Москву. В Большом театре началась дискуссия о профсоюзах после закрытия 8-го Всероссийского съезда Советов. «Мы устроились удачно — в помещении оркестра, откуда все выступающие были великолепно видны. Слушали Троцкого, Бухарина, Зиновьева, Ленина. После выступления Владимира Ильича раздался шквал аплодисментов… Лариса Михайловна сказала: “Да-а-а, Лев Давыдович — блестящий оратор, но сегодня он потерпел одно из своих крупных поражений за свою жизнь!”» — вспоминал Кириллов.

В Старый Новый год, 14 января 1920 г., в Доме Искусств состоялся бал петроградской богемы. Дом Искусств, получивший в среде интеллигенции название «ДИСК», был создан по инициативе А.М. Горького 19 ноября 1919 г. Правление Дома Искусств состояло из известных поэтов и художников. «ДИСК» расположился в бывшем доходном доме купцов Елисеевых на углу Невского проспекта (№ 15) и набережной Мойки (№ 51).

Бал в «ДИСКе» хорошо описан у Галины Пржиборовской:

«На балу ожидался “весь литературный и театральный Петроград” (Н. Тихонов). У директора государственных театров добились разрешения взять костюмы из Мариинской оперы. С помощью продовольственного отдела Петрокоммуны достали угощение. “Главтоп” обеспечил отопление всего дома. Елисеевский слуга Ефим привёз на санках огромную корзину с нарядами из костюмерных мастерских, Экскузович отпустил то, что поплоше, пришлось переделывать, приводить в надлежащий вид. Из Ботанического сада и Таврической оранжереи раздобыли цветы, в кладовых Елисеева нашли всевозможные драпировки, всюду, где только можно, разместили электрические лампочки. Художники представили целую галерею дружеских шаржей. Стена одной из гостиных была занята карикатурами на врагов Республики. И здесь, конечно, на известном плакате Дени красноармейский штык раздирал толстое пузо “Мирового капитала” в цилиндре и роговых очках.

Ада Оношкович-Яцына раздобыла настоящий японский костюм: “…две хризантемы на голове, лиловое кимоно, вышитое белыми цаплями и розовыми цикламенами, лиловые чулки и деревянные скамеечки вместо туфель”. К ней подошёл серый капуцин, подвязанный верёвкой, — Михаил Лозинский.

Ирина Одоевцева была в длинном с глубоким вырезом золотисто-парчовом бальном платье матери. Она вспоминала в книге “На берегах Невы”:

“На голове вместо банта райская птица широко раскинула крылья. На руках лайковые перчатки до плеча, в руках веер из слоновой кости… Олечка Арбенина и Юрочка Юр-кун, пастушки и пастушок… Мандельштам почему-то решил, что появится немецким романтиком.

— Не понимаю, — говорил Гумилёв, пожимая плечами, — что это Златозуб суетится. Я просто надену мой фрак.

— Ты во фраке, ни дать, ни взять, — коронованная особа, — говорит Лозинский”.

В маскарадной толпе мелькали гости деревенского ларинского бала из “Евгения Онегина”, днепровские русалки, стрелецкие жёны и дети из “Хованщины”, офицеры игорного дома из “Пиковой дамы”, севильские табачницы, угрюмые крестоносцы “Раймонды” и даже “мыши” из балета “Щелкунчик”. В белом зале играл оркестр. В буфете раздавали желтоватое и алое мороженое — роскошь по тогдашним временам.

“Наконец грянул вальс… — вспоминал Вс. Рождественский. — Я стоял у стены. Высокий тугой воротник старинного офицерского мундира немилосердно резал мне шею. Круглые эполетики с двумя звездочками, как крылышки, приподнимались на плечах. Затянутый в рюмочку, с белыми перчатками в левой руке, я чувствовал себя по меньшей мере поручиком Тенгинского полка. И вдруг прямо перед собой у входа я увидел только что появившуюся маску в пышно разлетавшемся бакстовском платье. Её ослепительно точеные плечи, казалось, отражали все огни зала. Ореховые струящиеся локоны, перехваченные тонкой лиловой лентой, падали легко и свободно. Ясно и чуть дерзко светились глаза в узкой прорези бархатной полумаски. Перед неизвестной гостьей расступались, оглядывали её с восхищением и любопытством. Она же, задержавшись с минуту на пороге, шуршащим облаком сразу поплыла ко мне.

— Мы танцуем вальс, не правда ли? — прошептал надо мной знакомый голос, и узкая, действительно прекрасная рука легла на мое плечо… Колдовские волны “Голубого Дуная” приняли нас на своё широкое, неудержимо скользящее куда-то лоно.

— Ну что? Не была ли я права?”

Это была Лариса Рейснер в том самом платье, на которое недавно намекал Всеволод Рождественский.

Вскоре Экскузович появился в зале, увидел “маску” в бакстовском платье, а она — его. Лариса мгновенно сбежала вниз, у входа её ждала машина, через 15 минут платье было на месте.

В этом здании в 1920 г. находился Дом искусств («ДИСК»)

“Мы бежим по длинному коридору, — продолжает Рождественский, — образованному бесконечным рядом висящих на распорках театральных костюмов и картонного реквизита.

Наконец-то! — восклицает дежурная, маленькая старушка, принимая от нас скомканное в цветной клубок знаменитое платье.

Вот видите, и часа не прошло! — говорит Лариса, торжествуя, и в неожиданном порыве обнимает ошеломленную костюмершу.

Когда мы вновь поднимаемся по витой лестнице елисеевского дома, первое, что нам бросается в глаза, — это Экскузович, висящий на телефоне.

Как? Что? Не может быть! Вы говорите, оно на месте? Да я сам видел его здесь десять минут назад. Собственными глазами”.

Во всех балетных энциклопедиях есть репродукция костюма Кьярины. Первый вариант Бакст создал в 1910-м, второй — в 1911 году для “Карнавала” Шумана в постановке М. Фокина.

Видел ли Ларису Михайловну в этом платье Николай Степанович?

В ДИСК Лариса Рейснер вернулась в другом платье, Одоевцева называет его платьем Нины из “Маскарада” Лермонтова.

На балу с Осипом Мандельштамом разговаривала Елена Тагер, по мужу Маслова. Она недавно вернулась с Волги, муж её умер от тифа весной 1920 года в Сибири.

“Мы углубились в какие-то давние воспоминания, когда перед нами возникла блистательная Лариса Рейснер, — вспоминает она. — В живописном платье из тяжёлого зелёного шелка, в широкой шляпе со страусовым пером, цветущая,

Какой контраст с тем, что я видела в глубине России! Какой невыносимый контраст! Мандельштам из-под густых ресниц рассматривал великолепную Ларису и внушительно говорил:

“Совсем ещё недавно она была в нашем положении. И надо сознаться, она его переносила неплохо. А теперь…”

А теперь она блистает в вашем кругу…

Мы приняли её в наш круг не потому, что она занимает блестящее положение, а несмотря на то, что она его занимает”.

Балы были ещё и в Институте истории искусств, и в ДИСКе, но такого роскошного больше не было. Вместе с Одоевцевой Гумилёв бывал на балах, танцевать не любил — читал стихи:

Мир лишь луч от лика друга, всё иное — тень его!»[55].

Но это богемная часть жизни четы Раскольниковых. А ведь Фёдор ещё в июне 1920 г. назначен командующим Балтийским флотом.

Глава 13

Семейство Раскольниковых и флотские дела

К марту 1921 г. в Кронштадте и на окружавших его островных фортах находилось 18 707 военнослужащих рядового и командного состава. В городе проживало около 30 тысяч гражданского населения.

В Кронштадте зимовали два дредноута — «Петропавловск» и «Севастополь». Водоизмещение их составляло 23 тыс. т; вооружение: 12–350-мм, 16–120-мм орудий и 4–47-мм зенитные пушки.

Там же находились два броненосца — «Андрей Первозванный» и «Республика» (бывший «Павел I»). Оба были выведены из боевого состава, механизмы находились в нерабочем состоянии, и в ходе мятежа броненосцы стрельбы не вели.

Кроме этих кораблей в Кронштадте стояли минный заградитель «Нарова» и тральщик «Ловать», а также несколько вспомогательных судов. Остальные корабли Балтийского флота, в том числе дредноуты «Полтава» и «Гангут», миноносцы и подводные лодки зимовали в Петрограде.

Боевая мощь (особенно артиллерийская) маленького острова Котлин была достаточно велика. В общей сложности в Кронштадте к моменту мятежа имелось 140 орудий различных калибров, из них 41 тяжёлое (305–250-мм), а также более сотни пулемётов.

К 1921 г. на кораблях Балтийского флота служили преимущественно кадровые моряки. Состав их был относительно стабилен. Если Красная Армия являлась совершенно новым социальным организмом, то на флоте строевой состав экипажей изменился относительно слабо. Особенно это касается командного состава и классных специалистов. Последняя же прослойка на крупных кораблях была весьма значительна, достигая порой половины команды: гальванеры, механики, комендоры, электрики, машинисты и т. п. — для подготовки таких специалистов в ту пору требовались годы, и заменить их было не так-то просто. Тем более в условиях Гражданской войны.

Итак, 79,2 % моряков линкоров «Севастополь» и «Петропавловск» — двух сильнейших кораблей Балтийского флота, то есть почти 4/5 обоих экипажей, начали службу на флоте до 1917 г. В 1921 г. в состав экипажей пришло только 3 человека. Зато имелось немало кадровых моряков, служивших по 15 и более лет (в общей сложности 29 человек, то есть около 1,5 %).

Находившиеся в Кронштадте линкоры имели полные штаты личного состава: «Севастополь» — 1216 человек, «Петропавловск» — 1379 человек. Стоявшие в Петрограде однотипные линкоры «Гангут» и «Полтава» имели соответственно 137 и 145 человек[56].

Что же касается береговых частей в Кронштадте, то туда было отправлено немало бывших колчаковцев и махновцев. У командования Балтфлота не хватило ума вывести с Котлина крепостную штрафную роту.

Приём в партию большевиков на флоте часто вёлся без должной требовательности. Так, в партийную неделю осенью 1919 г. численность некоторых ячеек увеличилась сразу в 7–9 раз, в результате к началу мятежа от 80 до 90 % членов РКП в Кронштадте составляли те, кто вступил в партию именно в массовые кампании партийных недель.

Кстати, именно в «партийную неделю» в партию попал будущий главарь мятежников старший писарь линкора «Петропавловск» Степан Петриченко.

Предводитель Кронштадтского мятежа Степан Петриченко — личность незаурядная. Родись он в XVII веке — быть ему фигурой уровня Ивана Болотникова, Богдана Хмельницкого или Степана Разина.

Степан Максимович родился в 1892 г. в семье крестьянина бедняка Жиздринского уезда Калужской губернии. Степан к 14 годам окончил двухклассное городское училище и пошёл работать металлистом на завод. В 1913 г. его призвали в Балтийский флот.

В октябре 1917 г. Петриченко служил матросом на острове Нарген. В 1913 г. Нарген вместе с рядом других островов и береговых фортов был включён в строящуюся крепость Петра Великого.

К ноябрю 1917 г. на острове Нарген находилось сотня матросов и около 200 строителей, а также порядка 500 местных жителей.

17 ноября 1917 г. моряки объявили Нарген независимой «Советской республикой матросов и строителей». Председателем «Совета народных комиссаров» был избран матрос Степан Петриченко. Гимном республики стал «Интернационал», а государственным флагом чёрно-красное полотнище.

Однако всерьёз воевать с немцами братишки не желали. 26 февраля 1918 г. к острову Нарген подошёл ледокол «Волынец», и на нём большинство «республиканцев» вместе с председателем Петриченко убыли в Гельсингфорс, а оттуда — в Кронштадт.

В апреле 1918 г. Петриченко становится писарем на линкоре «Петропавловск». В «партийную неделю» 1919 г. вступил в партию большевиков. В «партийную неделю» принимали всех желающих при наличии «пролетарского происхождения». Однако при первой же перерегистрации, как тогда называли «чистки», его из партии турнули.

Неудивительно, что на линкоре «Петропавловск» накануне мятежа число коммунистов достигало 203 из чуть менее 1300 человек личного состава (вместе с командирами), то есть в партии состоял почти каждый шестой член экипажа корабля! И именно этот корабль стал центром мятежа.

Да и общее пополнение флота проводилось далеко не лучшим образом. Ещё в 1918 г. было создано так называемое бюро вольного найма, которое занималось вербовкой добровольцев, служивших в морских частях и на кораблях по контракту. Подавляющее большинство этой публики представляло собой очень пёструю в социальном отношении молодёжь, привлечённую на флот прежде всего корыстными соображениями, так как моряки лучше красноармейцев обеспечивались и продовольствием, и обмундированием.

В 1918–1921 гг. Балтийский флот почти не участвовал в боевых действиях. Медицинское обслуживание было куда лучше, чем в воевавших частях. Многие военморы жили на квартирах у кронштадтских обывателей (особенно у обывательниц).

Красный флот традиционно снабжался лучше, чем сухопутные части. Несмотря на все трудности, к началу 1921 г. на корабле матрос получал в день хлеба 1,5 фунта, крупы 0,2 фунта, мяса 0,3 фунта, рыбы 0,1 фунта, масла 0,7 фунта, сахара 0,1 фунта (1 фунт = 409,5 грамма).

Питерский рабочий довольствовался в два раза меньшим пайком, а в Москве за самый тяжёлый физический труд рабочие получали в день 225 граммов хлеба, 7 граммов мяса или рыбы и 10 граммов сахара.

Помимо жалованья, кронштадтские военморы и команды фортов имели два «непыльных приработка». Это круглогодичное рыболовство — летом на лодках, а зимой — подлёдный лов.

Для ловли рыбы помимо лодок использовались моторные катера «Ласточка» и «Второй».

Часть улова братишки брали себе, а остальное продавали финнам. Преобладал бартер: рыбу в обмен на водку, папиросы, шоколад, консервы и др.

Морская граница Финляндии практически не охранялась. «Клёшники» крали и толкали финнам казённое имущество. Кстати, в Кронштадте в 1918–1921 гг., чтобы обогатиться, не нужно было даже и красть. Несколько фортов, в том числе мощный островной форт «Милютин», были брошены и не охранялись. Аналогично были брошены многие десятки боевых и торговых судов у берегов острова Котлин и у островных фортов. Подъезжай на лодке или катере — и бери всё, что влезет, от оружия до оконных стёкол.

Дело дошло до того, что финские торговцы организовали транзит через Кронштадтскую крепость в Петроград. На суше помимо пограничников стояла «завеса» из сухопутных войск. Зато с финского берега летом на лодках, а зимой на санях контрабандисты проходили мимо фортов и направлялись к Лисьему Носу, где их уже ждали петроградские спекулянты. Надо полагать, гарнизоны фортов тоже что-то имели.

23 марта 1922 г., то есть уже после окончания мятежа, главком Каменев с возмущением телеграфировал командующему 7-й армией: «Вновь поступают сведения, что финская граница совершенно не охраняется…». Надо ли говорить, что до мятежа пересечение границы матросами было прибыльным и абсолютно безопасным делом.

Несмотря на все проблемы со снабжением в Кронштадте, о такой жизни не могли и мечтать красноармейцы, сражавшиеся в феврале 1921 г. с финнами в Карелии и в Приморье с японцами и белогвардейцами. Но вот они продолжали честно драться с врагом, а восстали отсиживавшиеся в глубоком тылу кронштадтцы.

Эмигрант, бывший тайный советник МВД, побывавший в 1920 г. в Петрограде, А.М. Терне писал о моряках:

«Хотя флота в России в сущности почти нет, тем не менее матросов можно видеть во всех городах в большом количестве. Носить матроску — большой шик. Матроска даёт право свободного входа во все учреждения. Всякий обыватель глядит на матроса с восхищением и не без трепета. Матросы и лица, одетые матросами (а таких очень много), всюду требуют для себя всевозможных удобств и преимуществ в воздаяние их заслуг по утверждению Советской власти в России… Все бывшие матросы при больших деньгах и в силу этого по-прежнему пользуются успехом у советских девиц. Если кто и позволит себе кататься на лихачах в тех городах, где они ещё и сохранились в России, то это обычно молодые люди, либо одетые в кожаные куртки, либо — в матросскую форму. Что же касается самих судов флота, то таковые почти всё время стоят в портах или из-за отсутствия угля, или в ремонте и никуда не показываются»[57].

Не будет преувеличением сказать, что 70–80 % личного состава Балтийского флота в Кронштадте и на кораблях попросту разложились. Среди военных и гражданских их в лицо называли «клёшниками» и «Иван-морами».

26 февраля 1921 г. в газете «Красный Балтийский флот» было опубликовано стихотворение Н. Корнева под названием «Иван-мор». Стихи незатейливы, но отлично характеризуют быт кронштадтских моряков.

Был в пехоте водоносом

Был в пехоте водоносом,

Теперь служит он матросом,

Пол-аршинный носит клёш

И твердит всегда: «даёшь!»

А работать для него —

Хуже нету ничего.

Он с утра до ночи спит,

Ночью к бабе он спешит.

…

Он живёт у нас как кот,

Без нужды и без забот,

Ну, братва, скажу я вам:

Можно ль так работать нам?

Ночь — по бабам, день — в постели,

Неужели в самом деле

Будем здесь мы только спать,

Рвать одежду, жирно жрать?

Следи, братва, за лежнем строго:

У нас во флоте таких много.

Нечто подобное писали и эмигрантские СМИ: «…В каютах броненосцев валяются на койках, дуются в карты и в орлянку, пьют самогонку моряки новой формации, питомцы “бюро найма моряков”, сухопутные любители усиленного пайка и гордые носители классических клёшей в 70 сантиметров»[58].

Говоря о положении в Кронштадте, стоит сказать несколько слов о местных проститутках.

Проблема тем не менее осталась. И вот 3 февраля 1921 г. бюро комитета РКП(б) обсуждает вопрос о «борьбе с проституцией». Поводом послужило решение коменданта Кронштадта выдворить девиц лёгкого поведения с острова. Партбюро тут же встало на их защиту от «произвола» военных властей. В протоколе заседания сказано: «Предложить Президиуму Исполкома разъяснить коменданту города о недопустимости выселения проституток из города как меры борьбы с проституцией». Члены бюро поставили себе задачу срочно найти способ обратить вольнолюбивых девиц к «общественно полезному труду»[59].

Летом 1920 г. председатель Реввоенсовета Л.Д. Троцкий решает поставить Балтийский флот под контроль своих выдвиженцев. 8 июля 1920 г. от командования флотом отстранён профессионал — бывший контр-адмирал А.П. Зеленой, командовавший Морскими силами на Балтике в самое тяжёлое время — с 18 января 1919 г.

По приезде в Кронштадт Раскольников до конца 1920 г. лично меняет две трети командного состава флота.

Начальником ПОБалта (Политического управления Балтийского флота) Раскольников назначает своего тестя — профессора Михаила Андреевича Рейснера. Однако он вызывал у моряков сильное раздражение, и в конце сентября 1920 г. заменён ярым троцкистом Эрнстом Ивановичем Батисом.

Забегая вперёд, скажу, что после Кронштадтского мятежа Батис был снят с должности начальника Побалта. В 1930–1932 гг. был военно-морским атташе при полпредстве СССР в Турции. Там в 1930 г. он неоднократно встречался с высланным из СССР Троцким, передавал и забирал от него различные документы, в том числе данные об обороноспособности СССР.

23 марта 1937 г. арестован, 29 августа 1937 г. расстрелян. Реабилитирован Хрущёвым. Кстати, 18 сентября 1937 г. арестован, а 19 сентября 1938 г. расстрелян и В.А. Кукель. Соответственно, и он был реабилитирован 16 марта 1957 г.

Членом Политуправления Балтийского флота стала Лариса Рейснер. Раскольников и Рейснер на яхте «Межень» из Астрахани привезли с собой начальника штаба ВКФ Владимира Андреевича Кукеля и его старшего брата Сергея Андреевича.

Кукель Сергей Андреевич. 1906 г.

Карьера Владимира Кукеля небезынтересна. 1 июня 1917 г. он стал капитаном 1 ранга и вторым помощником военного министра Временного правительства.

4 ноября 1917 г. Сергей провозгласил себя морским

По прибытии в Кронштадт в июле 1920 г. Владимир Кукель назначается начштаба флота, а Сергей Кукель — начальником тыла Балтийского флота.

С августа 1920 г. газета «Красный Балтийский флот» — орган Побалта — превратилась в орган троцкистской фракции. За январь и февраль 1921 г. там не было опубликовано ни одного материала дискуссии о профсоюзах, в котором бы вопрос излагался в ленинской интерпретации.

«10 января 1921 г. в Кронштадте состоялось дискуссионное собрание партийного актива. От имени ленинского большинства с докладом выступил комиссар Балтфлота Н.Н. Кузьмин. Содоклад от имени оппозиции сделал Раскольников. (Любопытно, что среди положительных материалов о Троцком на первом месте у него значилось… “резкое улучшение” работы транспорта! И это говорилось в момент резкого обострения транспортного кризиса!) Хотя Раскольникова поддержало несколько ораторов, оппозиционеры потерпели полное поражение: за их резолюцию проголосовало всего 30 человек, а за ленинскую платформу — 108.

Ещё большее фиаско потерпели оппозиционеры на общем собрании кронштадтских коммунистов, состоявшемся 14 января. Докладчики были те же — Кузьмин и Раскольников. В прениях энергично выступил в защиту ленинской платформы секретарь Кронштадтского комитета партии Н.Л. Брегман. Результаты голосования оказались для троцкистов ещё более удручающими, чем четыре дня назад: за их резолюцию подано было только 96 голосов, за ленинскую — 525.

15 января состоялось партийное собрание делегатов частей Укреплённого района южного побережья (УРЮП) Финского залива. Вопрос был один: дискуссия о профсоюзах. И здесь оппозиционеры потерпели поражение: за ленинскую платформу был подан 91 голос, за “тезисы Троцкого” — 33. В сохранившихся документах не зафиксировано ни одного случая, когда троцкисты собрали хотя бы половину голосов.

Фракционеров это не остановило. В дальнейшем материалами специального расследования Петроградского губкома было установлено, что троцкисты создали так называемую инициативную группу и даже попытались её официально узаконить; Ф. Раскольников и С. Гессен самовольно распорядились отпечатать и расклеить по городу афишу с извещением о предстоящем выступлении Троцкого, и только вмешательство Петроградского комитета это остановило. В резолюции Петроградского губкома от 18 января 1921 г. осуждались «действия группы товарищей во главе с Раскольниковым и Гессеном», они были призваны «к порядку».

19 января в Петрограде состоялось общее собрание моряков-коммунистов. (К сожалению, в документах нет сведений о том, находились ли среди них представители кораблей и частей из Кронштадта.) Оппозиционеры вызвали из Москвы своего «вождя» Льва Троцкого, однако и его присутствие им не помогло. В стенограмме собрания отмечено, что за ленинскую резолюцию было подано “подавляющее большинство голосов” (очевидно, точный подсчёт не производился). Газета “Правда”, давая информацию об этом событии, отметила, что за “тезисы Троцкого” голосовало лишь около 10 % присутствовавших, которых было около 3,5 тыс. человек»[60].

23 января Раскольников был вынужден подать в отставку с должности командующего Балтийским флотом.

27 января 1921 г. вместо Раскольникова командующим Балтийским флотом Троцкий назначил В.А. Кукеля. Сместят его только 9 марта 1921 г. — после начала мятежа.

Его брат начальник штаба тыла Балтийского флота Сергей Кукель 2 марта 1921 г. арестован Петроградской ЧК и после обстоятельных допросов освобождён под личное поручительство Раскольникова.

Большой глупостью Раскольникова и Владимира Кукеля стал приказ о переводе линкоров «Петропавловск» и «Севастополь» на зимовку 1920/21 г. из Петрограда в Кронштадт. Два умника решили наказать за плохую дисциплину команды линкоров. Понятно, что удовольствий в Петрограде было куда больше, чем в Кронштадте. Естественно, приказ вызвал сильное раздражение матросов. Останься оба линкора в Петрограде, никакого мятежа в Кронштадте попросту бы не было.

Линкоры «Петропавловск» и «Севастополь» в порту Кронштадта. 1921 г.

Однако пока шла «замятня» в верхах, нашёлся один умный человек, фамилию которого мне так и не удалось выяснить, приказавший перейти из Кронштадта в Петроград самому мощному балтийскому ледоколу «Ермак». На борту его осталось лишь 20 человек, и ледокол на последних тоннах угля 25 февраля доплёлся до Петрограда. Останься «Ермак» ещё на 5 дней, его бы захватили мятежники. Ну а далее ледокол обкалывал бы лёд вокруг Кронштадта и фортов и сделал бы крепость практически неприступной, по крайней мере до схода льда.

После снятия Раскольникова матросы-«клёшники» бахвалились: «Спихнули комфлота! Мы всё можем!»

Семейство Рейснеров, братья Кукели, да и глупейший комиссар Кузьмин довели до ручки матросов Кронштадта.

27 февраля на линкоре «Петропавловск» матросы составили текст антисоветской резолюции. Содержание её глупо и противоречиво. Выполнить все взаимоисключающие пункты было физически невозможно.

Комиссар Балтфлота Николай Николаевич Кузьмин

Главой бузотёров стал уже известный нам писарь Степан Петриченко с «Петропавловска».

Понятно, братишки с «Петропавловска» несли всякую чушь и всерьёз не думали, «как нам переустроить Россию». Они попросту желали получить власть в «незалежной» республике Кронштадт, как это было в марте — ноябре 1917 года. Обратим внимание, что команды «Петропавловска» и «Севастополя» на 85 % остались прежними с 1916 г.

Вооружённые группы матросов с линкоров «Петропавловск» и «Севастополь» в течение 1 марта 1921 г. без сопротивления захватили телефон, телеграф, арсеналы, штабы и т. д. Им никто ни разу не оказал вооружённое сопротивление.

Первыми из Кронштадта по льду к Ораниенбауму драпанула в полном составе во главе со своим начальником Грибовым (всего около 150 человек) кронштадтская «чрезвычайка» (ВЧК).

Большая часть кронштадтских коммунистов 1 и 2 марта вышли из партии, а остальные бежали по льду или отправлены за решётку. Куда делся Кронштадтский совет, я выяснить не смог. Но уже 2 марта матросы с «Петропавловска» требовали избрать новый совет.

Временный революционный комитет матросов, красноармейцев и рабочих Кронштадта (ВРК) на борту линкора «Петропавловск» был создан 1 марта. Первоначально в состав ВРК во главе с Петриченко вошли Яковенко, Архипов, Тукин и И.Е. Орешин. На новом делегатском собрании 4 марта состав Ревкома был существенно пополнен и достиг 15 человек. Треть «революционеров» были из команд «Петропавловска» и «Севастополя».

Увы, братишки с «Петропавловска» явно просчитались. Между Керенским и Лениным была большая разница. И уже 8 марта 1921 г. на Х съезде Ленин заявил: «Теперь я хочу остановиться на событиях в Кронштадте. Я не имею ещё последних новостей из Кронштадта, но не сомневаюсь, что это восстание, быстро выявившее нам знакомую фигуру белогвардейских генералов, будет ликвидировано в ближайшие дни, если не в ближайшие часы. В этом сомнения быть не может».

На 1 марта 1921 г. фраза Ленина о фигурах белых генералов была ложью, а на 8 марта — чистой правдой.

Петриченко и Ко быстро смекнули, что под мудрым руководством ревкома мятежники продержатся не более двух-трёх дней. И вот

Крепость и форты были разбиты на четыре боевых участка, разработан план мобилизации людских и материальных ресурсов, намечено взаимодействие сил и средств мятежной крепости и т. д. По окончании совещания Петриченко подписал приказ о назначении Соловьянова начальником внутренней обороны крепости. Характерно, что этот приказ не был опубликован в «Известиях ВРК Кронштадта». Первый раз Соловьянов был упомянут в «Известиях» только 13 марта.

На совещании 3 марта офицеры настойчиво предлагали решительные наступательные действия. В особенности важным они считали захват района Ораниенбаума, где у мятежников имелись сочувствующие в некоторых воинских частях. Кроме того, в Ораниенбауме на паровой мельнице хранилось около 60 тыс. пудов муки.

Кто не верит, пусть посмотрит подлинники распоряжений ревкома с 4 по 17 марта. Братишки даже не понимали терминологию написанного офицерами. Писарь Петриченко лихо подмахивал указания своих кукловодов.

На мой взгляд, распоряжения офицеров были весьма грамотные. Чего стоит только массовая установка управляемых по проводам подлёдных фугасов. Об их эффективности можно судить хотя бы по тому, что из четырёх аэросаней «Бе-Ка» (Биллинга — Кузина), участвовавших во втором штурме Кронштадта, три утонули в искусственных полыньях. Кстати, с учётом холодной зимы никаких естественных полыней, образовавшихся за счёт таяния льда, не было.

Группа красных курсантов готовится к штурму форта «Тотлебен». Кадр из постановочного документального фильма, снятого 20–23 марта в Кронштадте. В фильме снимались реальные участники штурма

Первый штурм Кронштадта, затеянный большевиками 7 марта, оказался неудачен. В ходе второго штурма 17 марта красные части с севера и юга ворвались в восточную часть острова Котлин. Соответственно около восьми тысяч мятежников бежали по льду в Финляндию. В ходе обоих штурмов большевики потеряли около двух тысяч человек убитыми. Это официальные данные. По моей оценке — больше.

То, что мятеж затянулся до 17 марта, объясняется двумя причинами — грамотными действиями офицеров Кронштадта и «разрухой в головах» красных стратегов, в первую очередь Троцкого и Тухачевского. Атака восточной части Котлина — профессиональная неграмотность и незнание военной истории.

Ключ к Кронштадту — форт «Тотлебен» — ближайшая точка, связывающая Кронштадт с Финляндией. Взятие «Тотлебена» привело бы к капитуляции всего Кронштадта. Но для этого нужен был взявший Тулон капитан Буона Парте, а не «красный Бонапарт» и гениальный стратег Тухачевский.

Глава 14

Афганские страсти

В конце января 1921 г. снятый с должности командующего Балтийским флотом Раскольников был в Москве на совещании делегатов-моряков VIII съезда Советов. В Москве Раскольников записался на встречу с председателем Совнаркома.

«Ленин встретил его в Москве неприветливо. Не подал руки, не пригласил сесть. Выслушал молча его доклад о флотских делах. Когда Раскольников упомянул о своих разногласиях с Зиновьевым, Ленин резко его оборвал:

— Довольно, — и стукнул рукой по столу. — Я просил Зиновьева передать вам, чтобы вы не вмешивались в дела петроградской организации. Он передал?

— Да, передал.

Помолчав, Ленин сказал:

— Вам нужно сработаться с Зиновьевым.

— С Зиновьевым невозможно сработаться, — ответил Раскольников.

— Тогда подайте в отставку, — сказал Ленин и опять пристукнул рукой по столу.

— Хорошо, я так и сделаю, — ответил Раскольников.

— До свидания. — Ленин уткнулся головой в бумаги.

— До свидания.

Выйдя от Ленина, тут же, в Совнаркоме, на клочке бумаги написал заявление, оставил в секретариате. И всё.

Всё. Отставку приняли с поспешностью, которая могла бы и оскорбить. Ни в ЦК, ни в Совнарком его не вызывали, объяснений не потребовали»[61].

И Раскольников вместе с Лялей отправляется в агитационную поездку в личном поезде М.И. Калинина.

Из письма Ларисы родителям:

«С Федей случилась беда — в Харькове он слёг, его лёгкие запылали, и я одна, в женском душном купе, оказалась прачкой, сиделкой и уборщицей. Ну, к счастью, вмешался Калинин, дали вина, особый стол, лекарства — кризис прошёл. Счастье, что я была около. Врачи нашли острую угрозу лёгочной болезни и в течение 10 дней запретили митинговать. Что делать дальше?

Дискуссия практически закончена, проскакивать на съезд фуксом от какого-нибудь городка Федя не хочет, да и не сможет сейчас: он вдребезги болен и разбит. И вот нас озарило. Рядом в 200–300 верстах отсюда лежит рай земной — Сочи. В Новороссийске нас, как родных, встретили моряки, среди них масса каспийцев. Они добыли нам вагон, который потом доставит нас и в Москву; обещали в Сочи кормить — словом, сквозь серый пепел последних недель заулыбалось тропическое солнце. Федя лежит на койке белый и сухой, как травка, и его бедное лицо даёт мне мужество не видеть Вас ещё месяц и спасать малого в Сочи… Уже в Новороссийске на нас пахнуло счастьем, мы ездили смотреть в горах наши батареи, неслись над пропастью, где внизу лениво и бескрайне дышит море… И жизнь опять показалась нам нужной и прекрасной. Милые, милые, только бы Вас никто не обидел. Калинин будет Вам из Москвы звонить, он обещал всё сделать, чтобы на наше гнездо до Фединого выздоровления никто не смел покушаться… Я надеюсь, что Гога с Вами и что мы его увидим на вокзале в день нашего возвращения…»

В Сочи Фёдор встретился с петроградским знакомым — с заместителем наркома иностранных дел Львом Караханом. Тот предложил Раскольникову отправиться политическим представителем Советской России в Афганистан. Фёдор согласился, но просил включить в состав посольства своих друзей по Волжско-Каспийской флотилии, в том числе Владимира Кукеля, который был назначен 2-м секретарём полпредства. Кукелю сие было нужно больше всех. Его арестовали после подавления Кронштадтского восстания. И Раскольникову, действуя через Дзержинского, с трудом удалось его освободить.

Что же представлял собой Афганистан в 1921 г. и зачем туда послали Раскольникова? Афганистан, расположенный в центре Азии, между Россией и Британской Индией, уже три века играет важную роль в мировой геополитике.

В XIX веке Англия несколько раз безуспешно пыталась захватить Афганистан.

В октябре 1914 г. германское правительство направило секретную миссию в Афганистан. Она была предпринята с целью вовлечения стран Ближнего Востока в войну и, в частности, чтобы склонить Афганистан к вступлению в войну на стороне Германии, а также чтобы поднять против англичан повстанческое движение в Персии, Афганистане, Белуджистане и Индии, что должно было отвлечь от основных фронтов большие силы союзников.

Эмир Хабибулла-хан. Афганистан. 1907 г.

В составе экспедиции было около 350 человек, в том числе 40 германских офицеров. Рядовой состав был укомплектован из персов, афганцев и индусов, которые, как хорошо знающие местную обстановку, были завербованы из числа военнопленных. Часть

По прибытии в Кабул он много раз вёл переговоры с эмиром Хабибуллой-ханом и представителями афганских правительственных кругов. Нидермайер от имени кайзера пообещал эмиру, в случае его вступления в войну на стороне Германии, оказать ему помощь в создании так называемого «Великого Афганистана», то есть присоединить к нему английский и персидский Белуджистан. Эмир, с одной стороны, был согласен объявить войну союзникам, но, с другой стороны, он боялся, что своими силами не сможет противостоять союзникам. И Хабибулла-хан выдвинул условие — переправить в Афганистан несколько германских дивизий. Однако Германия физически не могла этого сделать, и эмир отказался выступать против Антанты, заявив о своем нейтралитете, хотя и выполнял его только формально. Нидермайер провел в Афганистане ряд мероприятий, которые вызвали у англичан большое беспокойство и заставили их держать в Индии на афганской границе группировку войск численностью до 80 тысяч человек.

Октябрьская революция в России произвела неоднозначную реакцию в Афганистане: настороженность у эмирского правительства и одобрение антибритански настроенных младоафганцев, симпатизировавших большевикам в их борьбе с экспансией европейских держав.

Эмир Хабибулла-хан продолжал избегать активности в сфере внешней политики, прежде всего пытаясь предупредить политическое противостояние с Лондоном. Он, в частности, отказывался рассматривать предложение Москвы заключить двусторонний межгосударственный договор и провозгласить в нем недействительность всех неравноправных соглашений, касающихся Афганистана и Персии. В придворных кругах нерешительность эмира вызвала растущее раздражение младоафганцев.

20 февраля 1919 г. эмир Хабибулла-хан был убит. К власти пришёл лидер младоафганцев, активный поборник национальной независимости и реформ Аманулла-хан, который провозгласил восстановление полной независимости Афганистана.

Эмир Аманулла-хан

28 февраля 1919 г. при вступлении на престол афганский эмир Аманулла-хан официально заявил, что отныне Афганистан не признает никакой чужеземной власти и считает себя независимым государством. Одновременно вице-королю Индии было направлено послание с объявлением о независимости Афганистана. В ответном послании вице-король практически не признал независимости страны и потребовал соблюдения всех прежних договоров и принятых в соответствии с ними обязательств.

Ещё до получения этого ответного послания Аманулла-хан и министр иностранных дел Афганистана Махмуд-бек Тарзи направили послания В.И. Ленину, М.И. Калинину и Г.В. Чичерину с предложением установить дружеские отношения с Россией.

3 мая британские колониальные войска вторглись на территорию Афганистана. Так началась Третья англо-афганская война.

8 августа 1919 г. в Равалпинди (Британская Индия) был подписан предварительный мирный договор. Мир был компромиссным. С одной стороны, Англия перестала платить деньги афганскому эмиру и прекратила продажу ему оружия. С другой стороны, афганцы практически вернули себе суверенитет в военной и политической сферах.

27 мая 1919 г., то есть уже в ходе Третьей англо-афганской войны, Ленин выразил согласие на установление отношений и обмен официальными представителями между Кабулом и Москвой. Обмен посланиями фактически означал взаимное признание и согласие на установление дипломатических отношений между двумя странами.

Отдельной нотой народного комиссара по иностранным делам Г.В. Чичерин извещал МИД Афганистана о том, что советское правительство уничтожило все секретные договоры, которые были силой навязаны небольшим и слабым их сильными и хищными соседями, в том числе и бывшим царским правительством.

27 марта 1919 г. советское правительство первым в мире официально объявило о признании независимости Афганистана. В ответ новые афганские руководители обратились с посланием к Советской России. В письме, направленном министром иностранных дел Махмудом Тарзи 7 апреля 1919 г. Г.В. Чичерину, выражалось пожелание установить постоянные дипломатические отношения со Страной Советов.

21 апреля 1919 г. Аманулла-хан вновь обратился к В.И. Ленину с сообщением о том, что в Советскую Россию направляется чрезвычайный посол генерал Мухаммед Вали-хан для установления «искренних отношений между обоими великими государствами».

27 мая 1919 г. В.И. Ленин и председатель ВЦИК М.И. Калинин направили на имя Амануллы-хана письмо, в котором приветствовали намерения афганского правительства установить дружественные отношения с русским народом и предлагали произвести обмен дипломатическими представительствами. Обмен посланиями двух глав государств фактически означал взаимное признание РСФСР и Афганистана.

Вскоре в Москву и Кабул выехали миссии двух стран. Чрезвычайный и полномочный посол Афганистана генерал Мухаммад Вали-хан и сопровождавшие его лица прибыли в Москву в октябре 1919 г.

Сотрудники советского посольства в Кабуле. В центре Ф.Ф. Раскольников. 1921 г.

На формирование позиции афганской стороны по некоторым вопросам (в том числе касающимся содействия России Афганистану против Англии и её политики в Азии), несомненно, оказали влияние заявления советских руководителей. Так, 14 октября 1919 г. в ответ на высказанную главой афганской миссии надежду, что советская Россия поможет освободиться от гнета европейского империализма по всему Востоку, Ленин заявил, что «советская власть, власть трудящихся и угнетенных стремится именно к тому, о чем говорил афганский чрезвычайный посол».

В ответ на прибытие в Советскую страну афганской чрезвычайной миссии уже в конце мая в Афганистан была направлена дипломатическая миссия Туркестанской Советской Республики во главе с Н.З. Бравиным. В июне 1919 г. в Ташкенте было учреждено генеральное консульство Афганистана.

По прибытии в Кабул Бравин сообщил афганскому правительству о готовности Советского Туркестана оказать всяческую, в том числе военную, помощь. В свою очередь афганское правительство приняло некоторые меры с целью помешать англичанам полностью подчинить себе Бухару и использовать её для нападения на Советское государство. Получив сведения о том, что эмир Бухарский готовится к нападению на Советский Туркестан, Аманулла-хан в середине июня 1919 г. направил наместнику Северного Афганистана Мухаммеду Сурур-хану специальный приказ: «Отправьте немедленно одного или двух лиц, которым Вы можете довериться, чтобы они воздержали Шаха (т. е. эмира Бухарского.) от этого намерения и объяснили ему, что война между Бухарой и Российской Республикой поставит Афганистан в опасное положение и услужит врагу восточных народов, то есть Англии, в достижении своих целей».

Весьма показательно, что в конце ноября 1919 г. афганское правительство предложило советскому дипломатическому агенту в Кабуле Бравину принять участие в предстоящих англо-афганских переговорах в качестве члена афганской делегации.

14 августа 1920 г. в Кабуле заработала первая радиостанция, присланная в дар из Москвы. Обслуживали её, естественно, советские специалисты.

16 июля 1921 г. новое советское диппредставительство прибыло в Кабул. Сразу же по прибытии Ф.Ф. Раскольников постарался довести до сведения Амануллы-хана и его окружения позицию советского правительства, изложенную в инструкции Наркоминдела РСФСР.

В ней декларировалось: «Мы говорим афганскому правительству: у нас один строй, у Вас другой; у нас одни идеалы, у Вас другие; нас, однако, связывает общность стремлений к полной самостоятельности, независимости и самодеятельности наших народов… Мы не вмешиваемся в Ваши внутренние дела, мы не вторгаемся в самодеятельность Вашего народа; мы оказываем содействие всякому явлению, которое играет прогрессивную роль в развитии Вашего народа. Мы ни на минуту

Совместными усилиями Фёдору и Ларисе удалось расстроить планы английских дипломатов по дискредитации советской внешней политики в Афганистане и добиться значительных успехов на дипломатическом поприще.

11 августа 1921 г. Лойя-джирга (Совет старейшин афганских племён) одобрила советско-афганский договор, вступивший в силу и ратифицированный через три дня эмиром.

1 сентября афганское правительство заявило об отказе от подрывной пропаганды в пределах РСФСР и Туркестанской Советской Республики.

Летом 1922 г. эмир призвал афганцев, участвовавших в набегах басмачей на советскую территорию, вернуться к домашним очагам, угрожая жестоко наказать за ослушание. Доверие к советскому дипломату Амануллы-хана ещё больше возросло после сообщения о заговоре, целью которого было его устранение. После этого инцидента существовавшее равновесие между Англией и РСФСР в Афганистане, как отмечал в конце 1922 г. нарком Г.В. Чичерин, постепенно стало «нарушаться» в советскую сторону.

В зарубежной и отечественной исторической литературе существует множество инсинуаций по поводу желания Коминтерна устроить в Индии революцию. Организация полномасштабной революции в Индии в 1920–1930 гг. и освобождение её от британских колонизаторов были утопией. Однако устроить большие проблемы «владычице морей», да притом с небольшими затратами, было легко.

«Постановление Исполкома Коминтерна от 17 марта 1921 г., которое содержит подробное изложение разработанного коминтерновскими лидерами механизма вторжения с афганской территории в Индию «революционной атакующей армии». План предусматривал, что в Советском Туркестане и на территории Афганистана должны быть сформированы повстанческие силы — не менее 25 тысяч человек, набранных из представителей независимых племён индийско-афганской пограничной полосы, а также среди индийских эмигрантов на афганской территории. Руководство Коминтерна было уверено, что в пограничной полосе можно набрать армию до 100 тысяч человек.

Постановление определяло, что «большое количество военного снаряжения должно находиться в известных местах на русско-афганской границе, откуда они могут быть легко перевезены в Индию, как только известная часть страны будет захвачена атакующими силами». Намечалось, что командные должности в революционной армии займут командиры Красной Армии и, после прохождения соответствующих курсов, представители индийской революционной интеллигенции. В соответствии с планом части Красной Армии не должны были участвовать в военных операциях, по крайней мере на начальном этапе, однако предполагалось, что они будут сконцентрированы в Туркестане для помощи «в случае надобности революционным силам, действующим в Индии».

По свидетельству важного функционера Коминтерна Манабендра Нантха Роя, сей план был одобрен Политбюро ЦК РКП(б) и СНК РСФСР в начале осени 1920 г., когда была взята Бухара. М.Н. Рой стал во главе этого «индийского проекта».

16 июля 1921 года профессионального дипломата Якова Захаровича Сурица на посту советского полпреда в Кабуле сменил Фёдор Раскольников. Неофициальная деятельность советского полпредства при Раскольникове была затруднена, особенно после удаления из Кабула наиболее активных индийских эмигрантов. Афганские власти предприняли меры по недопущению прямых контактов иностранцев, прежде всего русских, с представителями пограничных племён.

Эмир издал приказ, согласно которому любой представитель иностранного посольства должен был передвигаться по улицам афганской столицы в сопровождении афганского конвоира. Сам эмир строго следил за исполнением своего приказа. В одном из донесений Раскольников описывает случай, когда эмир, встретив на улице советского сотрудника без сопровождения, спросил его о причине отсутствия конвоира, на что тот вынужден был отвечать, что конвоир отстал.

Предпринятые афганскими властями меры “лишали покоя” советских дипломатов. При специфической обстановке в Кабуле, где каждый европеец был на виду и не мог сделать незамеченным почти ни одного шага, конспиративная работа становилась весьма затруднительной. Однако они вышли из затруднения путем подкупа михмандара — специально приставленного кабульскими властями к полпредству чиновника.

Значимую роль для советского полпредства в Кабуле играл Джемаль-паша, который, занимаясь с согласия эмира реорганизацией афганской армии, активно налаживал связи с пограничными пуштунскими племенами и их лидерами. Ещё при Сурице Джемаль-паше “удалось непосредственно связаться почти со всеми маликами и вождями племён”.

Попытки англичан скомпрометировать Джемаль-пашу, представить его как главный рычаг якобы подготавливающегося советского переворота в Афганистане, не удались.

Эмир под угрозой наказания запретил индийцам, а также представителям пуштунских племён какие-либо связи с советскими дипломатическими представителями. Формально, после запрета эмира, ни один индиец или представитель пограничных афганских племен не приходил в представительство, а советский полпред не имел непосредственных сношений ни с кем из них, но сотрудники представительства обычно поздно вечером выезжали за город для конспиративной встречи в заранее условленном месте.

Хотя круг лиц, с которыми советские дипломаты в 1921 — начале 1922 г. поддерживали конспиративные связи, резко сузился, он тем не менее был достаточен, чтобы получать необходимую информацию. Раскольников в конце 1921 г. писал, что “индийская работа, (насколько)… позволяют обстоятельства, нами ведется по своему масштабу, во всяком случае, не уступая тому, что делалось прежде, при товарище Сурице. Очевидно, принятая нами конспиративность является удовлетворительной”.

Главным и наиболее ценным источником агентурных сведений по Афганистану и Индии был индийский эмигрант из Лахора Мухаммад Али, у которого была достаточно разветвленная сеть агентов и осведомителей. Мухаммад Али был тесно связан с лидерами так называемого Временного правительства Индии в эмиграции, в первую очередь с М. Убайдуллой, занимавшим в нем пост министра иностранных дел.

После отъезда из Кабула самой активной и наиболее тесно связанной с советским полпредством группы индийских эмигрантов во главе с Абдуррабом и Т. Ачарья, сторонники М. Убайдуллы стали главной опорой советской разведывательной деятельности как в Афганистане, так и в Индии. Сам М. Убайдулла являлся покровителем всех молодых индийских революционеров, находившихся в Афганистане, и пользовался большим авторитетом. У него были хорошие отношения как с афганскими властями, так и с советскими представителями, от которых через Мухаммада Али он постоянно получал денежное вознаграждение.

В 1920–1922 гг. советское полпредство в Кабуле связывало с Убайдуллой надежды на осуществление проекта создания в Кабуле индийского университета и амбулатории, подлинная цель которых заключалась в создании легальной базы для подготовки “индийских революционных работников”. Предполагалось, что они будут финансироваться как советской стороной, так и афганским правительством. Согласованный с афганцами проект ждал разрешения эмира, который, однако, так его и не дал.

Через Мухаммада Али информацию для советского представительства о событиях в Афганистане и Индии поставляли Сафар Хасан, работавший в афганском военном министерстве, и индиец Игбал Шадай, служивший в турецком бюро печати в Кабуле. Постоянную связь через Мухаммада Али советские дипломаты поддерживали и с доктором Hyp Мухаммадом, а также с Сейидом Боухари, которые получали «небольшую помощь» от советских представителей.

Большую ценность представляли контакты с Ходжи Абдурразак-ханом, официальным представителем племени афридиев в Кабуле, который одновременно служил командиром эскадрона в образцовом полку, созданном Джемаль-пашой, и, по выражению Раскольникова, был «вхож к эмиру». Советское представительство получало

Особые отношения сложились с братом Абдурразака, Абдул Латифом, который информировал ещё Я.З. Сурица. Так как затем выяснилось, что Абдул Латиф служит в афганском министерстве полиции и, по всей видимости, ведет двойную игру, полномочное представительство прервало с ним все контакты. Однако после приезда в Кабул Раскольникова связь была восстановлена, тем более что Абдул Латиф перебрался в Герат, став секретарем губернатора провинции.

Представительство не отказалось и от контактов с пуштуном Абдул Вали-ханом (Кази), который находился в Афганистане со времен англо-афганской войны, однако считался самими афганскими властями человеком весьма сомнительной репутации: они подозревали его в шпионаже в пользу англичан. Советские дипломаты также были убеждены, что он «является английским шпионом» и враждебно относится к группе Убайдуллы-Мухаммада Али.

Подтверждением этому, по мнению Раскольникова, был тот факт, что после приезда в Кабул английского посла Ф. Хэмф-риса Абдул Вали-хан постарался как можно быстрее установить связь с советскими дипломатами в Кабуле и при этом не просил никакого вознаграждения за свою работу. За городом состоялось несколько конспиративных встреч сотрудников представительства с Абдул Вали-ханом. Он просил деньги на помощь пуштунским племенам в борьбе против англичан, а также познакомил советских дипломатов с некоторыми людьми, которых представил как вождей племён — некоего Сеид Hyp Мухаммада как одного из лидеров афридиев и Сардар-хана как признанного главу момандов.

Несмотря на попытки советских дипломатов навести справки, никто из индийских “друзей” и кабульских агентов ничего не знал об этих людях. Однако и после этого советские представители в Кабуле продолжали контакты с Абдул Вали— ханом, получая от него “ценные сведения по Афганистану”.

Советское представительство в Кабуле являлось пунктом, через который ОГПУ и НКИД в 1921–1922 гг. пытались воздействовать на племена приграничной полосы Афганистана с Индией. Полпредство субсидировало и, по сути, руководило четырьмя основными центрами, находившимися в пограничной полосе и в самой Индии: чамаркандским в Ягистане, маногийским в Дире, сеидашасским в Баджауре и га-зиабадским (два последних на момандской территории). Их создание было осуществлено через индийцев, находившихся в Афганистане, и в первую очередь через все того же М. Али. Их видные представители находились на советском содержании и являлись основными поставщиками оперативной информации для кабульского центра разведывательно-пропагандистской работы, каким, в сущности, было советское представительство»[62].

Лариса Рейснер в Афганистане, 1922–1923 гг.

В чём-то Раскольников оказался «слугой двух господ» — Коминтерна и НКИД. Между их позициями в восточных странах существовали противоречия, и даже велось соперничество в вопросе, кто должен определять основные приоритеты в восточной политике. Революционная пропаганда о скором пришествии мировой революции, ещё столь активно поддерживаемая внутри страны, во внешней политике становилась помехой для налаживания межгосударственных отношений и была отброшена. Нечего было и говорить о том, чтобы основой пропаганды в восточных странах, особенно в Афганистане, сделать марксистскую философию или коммунистическую теорию при почти полном отсутствии почвы для их восприятия.

В то же время без помощи афганцев было невозможно развернуть антибританскую кампанию в Индии. В НКИД понимали, что ссора с эмиром может не только положить конец всей антибританской деятельности, но и подорвать советские позиции в самом Афганистане. Сказывалось и влияние подписанного 16 марта 1921 г. торгового соглашения между РСФСР и Великобританией, в котором был закреплён отказ Советской России от революционной пропаганды и антибританской деятельности как в Индии, так и в Афганистане.

Это нашло отражение в письме Раскольникова Троцкому от 5 апреля 1922 г.:

«Дорогой Лев Давыдович!

Лариса Михайловна и я ещё не отчаиваемся и не теряем веры, что рано или поздно Вы позовёте из соседней комнаты Глазмана (секретаря. —А. Ш.) и продиктуете ему несколько слов для Ваших кабульских друзей. Заброшенные в дикие горы, с ненадежной, а сейчас даже оборванной радиосвязью, мы ведём отшельническую жизнь в нашем советском монастыре.

<..>

В виде исключения, частным образом, посылаю Вам мой последний доклад Чичерину. Пожалуйста, просмотрите его и если согласитесь с содержанием, то возьмите на себя его защиту перед Политбюро, как когда-то согласились быть моим адвокатом по делу 3–5 июля.

Дело в том, что Наркоминдел никак не может установить одной определенной и верной линии. Сегодня он проводит через Политбюро одно решение, а завтра другое, исключающее первое.

То уполномочивают меня обещать Афганистану золотые горы, то приказывают показать ему общеизвестную комбинацию из трёх пальцев, конечно, в своей среде мы привыкли к таким перерешениям, часто обязанным колебаниям какого-нибудь неустойчивого члена Цека[63], но афганский эмир[64] — не партийный товарищ, он этого не поймет и сделает выводы, навсегда исключающие нашу дружбу. Такие опрометчивые решения рискуют провалить все дело, а, как водится, собак будут вешать на шею полномочного представителя. Как полагается, у меня здесь сложились хорошие отношения с эмиром. Он — крупный и решительный человек как в политике, так и в преступлениях. Фактически он сам ведет всю внешнюю политику, точно так же как сам организовал убийство своего любимого папаши Хабибуллы и собственноручно выколол глаза обожаемому дяде Насрулле. А, в общем, страна дикая, некультурная и, несмотря на соседство клокочущей в предвестии революции Индии, меня, как бродягу, уже тянет в другое место.

Крепко целую Вас, дорогой Лев Давыдович. С коммунистическим приветом

Раскольников».

Помимо всего прочего в письме любопытный момент: посол Раскольников отправляет свой доклад председателю Реввоенсовета в обход своего наркома, да ещё и частным образом. В любой стране мира в XIX–XXI веках посол немедленно полетел бы с должности.

Упоминание об «оборванной радиосвязи» связано с тем, что «афганские друзья» то разрешали советскому полпредству пользоваться радиосвязью, то запрещали.

17 июня 1921 г. караван с советским полпредством двинулся из Герата в Кабул. В караване 100 человек (из них 32 человека — персонал «дипмиссии») и 150 лошадей, верблюдов и ослов с вьюками. 8 матросов охраны.

Начальник конвоя — Семён Михайлович Лепетенко. Он тоже свой для Фёдора Фёдоровича. 1 марта 1920 г. комфлота Раскольников назначил его начальником оперативного отдела штаба Волжско-Каспийской флотилии. В июле 1920 г. Раскольников берёт его на Балтику, где назначает на должность начальника оперативного отдела штаба. Ну, естественно, и в Афганистан его взяли по протекции Фёдора Фёдоровича. Оба прапорщики военного времени.

Итак, всё посольство состояло из матросов или младших офицеров военного времени. В его составе не было ни одного профессионального дипломата или разведчика, специализировавшегося по странам Востока.

Ах, их в Советской России не было! Все дипломаты и разведчики были у белых. Увы, профессионалов высшего класса, готовых работать на советскую власть, летом 1921 г. вполне хватало. Вот, к примеру,

В Константинополе у «корреспондента» Янчевецкого был личный шифр, и его сообщение русское посольство передавало в Петербург вне очереди.

Ну а в 1921 г. Янчевецкий не был нужен ни Троцкому, ни Зиновьеву, ни Карахану и Ко. Зато позже его оценил Сталин, а его исторические романы сыграли большую роль в создании советской идеологии сталинского образца. Кстати, и сейчас, в XXI веке, романы Василия Яна выходят весьма солидными по нынешним временам тиражами.

Итак, дипломатов и разведчиков-ориенталистов было много, но в 1921 г. они не были востребованы.

А как жилось в Афганистане Ларисе? Она впервые оказалась в замкнутом мирке посольства. Вокруг неё были враги или чужие люди. Чужие не обязательно враждебные, но как бы с другого континента и не из XX и даже не из XIX века, а откуда-то из позднего Средневековья.

Вот письмо Ларисы родителям от 28 мая 1921 г.:

«С этой почтой от Вас не было писем. Или что-нибудь случилось с матерью, или нелепость, которую за 9000 верст не разъяснить, мешает Вам писать… А теперь, мои милые, мои потерянные на два года, я Вам опишу мой Восток. Это горячее афганское небо, мёртвые горы и долины в садах. Здесь растения и земля никогда не нарушают единства мира. Когда в апреле первое тепло наливает вечные снега блеском, почти нестерпимым для глаз; когда они переполнены солнцем, прозрачны, пенны, как неземное вино в белом хрустале, в долинах сады утопают в цветочной метели. Снег сменяется лиловыми лунными сумерками, навстречу им разгорается сирень, фиолетовые лилии кадят Маю чистым и головокружительным фимиамом.

Выходят изумрудные озими, рожь после зрелых гроз подымается до плеча, и начинается время безумных маков, роз, клевера — всего красного, торжествующего, совершенного.

Пустыня во всех оттенках постройки, одежд, говора…»

Новое письмо Ларисы родителям, датированное 7 мая 1922 г.:

«Мои милые ‹…›. Затворничеству снова пришёл конец, третьего дня и вчера были во дворце у матери, потом у жены эмира. Мать принимала, сама фиолетовая, на красных диванах, и холодный перед заходом солнца ветерок бросал чистые капли от фонтана на её жемчуга, парчовые цветы и темные руки. Приехал эмир (эмир Афганистана Аманулла. —А. Ш.) с женой и любовницей дамы, целый букет перекрашенных цветов, потерявших свой запах от электричества и европейской лжи. Эмирша за ужином предложила мне свою собственную тарелку — по-кабульски большая честь.

Лариса Рейснер (вторая слева) с французским послом и его женой (справа от нее). Афганистан. 1922 г.

С балкона смотрели зарницы, взрезывавшие всё тёмное весеннее небо. Зарницы, розы, дикая музыка, фонарики, плеск фонтана. Начались танцы женский хоровод. Конечно, я не удержалась, плясала со всем присущим мне увлечением. Величество всё это наблюдал со вниманием… Только в эти неправдоподобные праздничные ночи рамазана иногда не спят до утра, от зари до зари — сказывается великое искусство Востока безбольно, бессмысленно и великолепно терять время. Вечность течёт у них, как роса, как дым, как жемчуг с разорванной нитки. На моём ломаном фарси постаралась напакостить англичанкам, смеющим прибыть в Кабул месяца через три. Матери должна была изобразить в лицах всю английскую миссию, после чего старуха меня чуть не расцеловала, назвала шайтани, напоила из напёрстка чудным чаем и обещала не принимать этих английских “ханум бессиар хараб” [“очень злых дам”]. Между тем англичане при первом же знакомстве навели у меня справочку часто ли я бываю у “Их величеств”.

Ваша фантастическая посольша Л.Р.».

Своему знакомому А.Ф. Ротштейну Лариса написала о проекте своей будущей книги «Афганистан», состоящей из серии очерков:

«Из них Вы узнаете все об этой библейской и феодальной стране, о её гареме, о школах, судах, праздниках, фабриках, героях, взяточниках и попах. И ещё многое другое, ибо Вам известны мои эстетические слабости, а потому возможно, что от этих страниц будет пахнуть не только крупной серой чистой политики, но и запахом цветущего миндаля, пестрыми ароматами базара и ещё многим другим. Боюсь, что перевод моего импрессионистического языка довольно затруднителен. К сожалению, в остальных главах-статьях так много секретного, что я их не могу печатать ни в России, ни за границей до своего отъезда из Кабула.

Кроме того, Афганистан — великолепный варвар. Рядом с Персией и Индией — это парвеню — один из косоглазых и скуластых проводников, вся историческая роль которого состоит в том, что он вёл под уздцы лошадь Великого Бабура от Хайберского прохода до предместий Кабула. Он сходил в долины из своих гор, когда смута, вырождение и борьба за жемчужину Индию ослабляла гнёт иноземного Владыки, крепко лежавший на шее Афганистана. Сейчас это буфер между Россией и Англией, безмерно-хитрый, жадный и ширококостый Asiar, научившийся спекуляции и создавший себе более или менее прочный кредит на такой несложной вещи, как независимость.

На русско-английские взятки создаётся армия, школы, новая, более передовая, спаянная с эмиратом, администрация и все это под лозунгом: “Афганистан — величайшая держава Востока”. И второе, на полученные от наших соседей деньги может при первом удобном случае откусить голову одному из них, а если поможет Аллах — то и обоим вместе. Конечно, Англию они ненавидят больше всего на свете, и боятся её больше, чем нас — вот мы всеми возможными средствами поддерживаем этот святой огонь, превратились в весталок, днём и ночью подливая в него всякие горючие вещества.

К сожалению, лишь мельком и очень редко (договор, договор) видимся с индусами… Индия… скажу только, что бывают минуты, когда кажется, что рядом, совсем близко, вот за этой горной стеной, которую видно из моего окна — кого-то насилуют. Нам слышны предсмертные хрипы подавленных восстаний, на нашем дипломатическом небе ясно отражается зарево аграрных бунтов и шумные митинги забастовавших рабочих плантаций в Бомбее и Калькутте, забрасывают к нам в Кабул обрывки своих прокламаций, — но мы не смеем открыто ответить, броситься к ним на помощь… Ну, всё, крепко жму Вашу руку, мой Фёдор тоже. Ваш искренний друг Лариса Раскольникова».

Письмо Ларисы от 5 сентября 1922 г. Любопытны рассуждения о НЭПе:

«Если НЭП останется и победит — никакой медленно удушающей реакции, которой НЭП так отвратительна, все равно не будет.

Прочли ли Вы, например, замечательную статью нашего старого “друга” Озерова, на тему о бренном денежном курсе? Это восторг (№ 3 “Экономиста”). Разбирая все компромиссы НЭПа, Озеров всем своим научно-мародерским аппаратом доказывает, что честной, настоящей торговли нет, добропорядочных банков, этой почки надежды на древе нации, частной собственности и контрреволюции — нет; доверия — нет, и вообще никакого неокапитализма нет, а есть одно только жульничество большевичков.

Но статья интереснейшая, при всей своей старой зубатовско-виттевской подлости. А уж если такая опытная акула, как Озеров, свидетельствует, что наша временная реакция, по существу, не подмыла ни одного корня рабочего государства, если он доходит до лирики, завывая над прахом старого рабочего законодательства, — ему, право же, можно поверить…»

Раскольников 26 июля 1922 г. писал Троцкому:

«Сколько я ни уподобляюсь барону Мюнхгаузену, который, как известно, собственноручно вытащил себя за волосы из болота, однако оказывается, что невылазная афганская трясина засасывает крепче и глубже. Приезжающие из Ташкента дипкурьеры — славные начесанные парни — находят какое-то болезненное удовольствие в том, что запугивают меня двузначными цифрами месяцев, оставшихся на мою горькую кабульскую долю. По правде сказать, полубиблейская, полусредневековая экзотика феодально-пастушеского быта, придавленного исламо-теократической государственностью, вызывает у меня ощущение безнадежной скуки. Примитивная государственная “идеология”, как сказал бы профессор Рейснер, вполне гармонирует с усвоенными здесь методами внешней политики. Циничное вероломство, шитое белыми нитками, надувательства считаются тут образцом утонченного дипломатического искусства. И если Вы со свойственной большевикам прямотой даете понять, что Вам ясно видны карты партнера, скрытые пружины всей его незамысловатой политики, то в глазах дикарей это ничуть не опорочивает их приемов и ни в какой степени не принуждает их к большей увертливости.

Никаких гарантий при общении с этой публикой нет и быть не может. Они считают верхом политической хитрости принять от Вас подарок и в следующий момент обратить его против Вас. Например, мы подарили им уже две радиостанции, так как без этого условия они не давали их установить и, однако, это не помешало им уже три раза в острые моменты фактически лишать нас радиосвязи.

С помощью всемогущего удара кулаком по столу обычно удавалось восстанавливать равновесие, но через несколько дней их изобретательный на подлости мозг выдумывал новую бестактность, новую кричащую нелояльность.

Политбюро, заседающее не в Кабуле, а в Москве, сделало отсюда вывод, что раз так, то мы не будем выполнять договор. Политика саботажа договора оказалась удачно использованной в Варшаве. Но этот эксперимент, проведенный в одном случае, нельзя применять универсально. В частности, здесь упорство может привести к обратному результату, а передача помощи имеет шансы стабилизировать положение. Конечно, это связано с риском. Но какая же политика останавливается перед ним?

В этой стране чудовищной коррупции, где доступен подкуп любого министра, единственно правильной политикой является выполнение договора, как средство государственного подкупа и способ привлечения широких симпатий. Такова моя точка зрения, которая, кажется, разделяется тт. Чичериным и Караханом, но зато не находит заметного сочувствия в Политбюро. В результате мое неожиданное дипломатическое призвание судорожно бьется сейчас между афганским требованием уплаты по векселям и нашей выдержкой характера.

Хуже всего то, что нашим словам уже не верят. Как я писал моему боевому товарищу Шорину понятными для старого солдата словами, наша политика в Афганистане сводится к тому, чтобы разбить и подкупить — разбить энверовских басмачей в Бухаре и подкупить афганцев. К счастью, первая задача нашей реальной дипломатии уже выполняется».

На советского полпреда и его жену было совершено злодейское покушение. Из письма Ларисы родителям от 3 мая 1922 г.:

«Ну, милые, сегодня, вернее, вчера вечером нас могло уже не быть в живых — интересно, чувствовали ли вы какое-нибудь беспокойство. Я верхом приехала в Кабул за Федей часам к 4. Весенние сумерки наступают рано. В 4,5 выехали домой в Кала-и-Фату на автомобиле, на заднем сиденье я, Федя и Мэри, перед Федей — Жданов, перед Мэри — Наль. Слева от шофёра афганский офицер. Вдруг около Чельсубуна, где мы летели полным ходом, впереди мелькает толстый медный кабель, протянутый поперек дороги на уровне 1,5 челов. роста. Прежде, чем успели предупредить шофёра, машина карьером врезается в этот трос, настолько толстый и хорошо укреплённый, что он останавливает машину, продолжавшую работать на месте, сносит стекло, скашивает руль, как соломинку, цепляется за поднятый верх и, смяв его в кашу, спихивает авто боком в канаву. Через минуту вижу: Федя вскочил и стоит с лицом, залитым кровью. То же самое с Налётным, шофёром и офицером. Я и Мэри невредимы. Конечно, если бы верх авто был спущен (как я хотела, когда мы садились, но Федя запротестовал), нам бы сбрило головы всем. Ведь летели со скоростью 50 вёрст в час. Феде железным краем исковерканного верха рассекло лоб над правой бровью (что если бы на палец ниже?). Мой крохотный в постели; вся голова завязана, глаз опух и затёк. Я отделалась сильным ударом в плечо.

Оказывается, к Чельсубуну вели осветительный кабель, работу не кончили и конец провода (толщиной в четыре пальца) перебросили поперёк шоссе к дворцовым воротам».

Предоставлю читателю судить, был ли это чудовищный теракт или формальное разгильдяйство, свойственное, увы, не только восточным странам.

Надо ли говорить, что сейчас, в 2025 г. (!), столетние документы нашего полпредства в 1922–1924 гг. в Кабуле совершенно секретны.

В декабре 1922 г. Лариса писала родителям:

«Вместо дико выпирающего наверх мещанства я видела Восток, верблюдов, средние века, гаремную дичь, танцы племён, зори на вечных снегах, вьюги цветения и вьюги снежные. Бесконечное богатство. Я знаю, отсвет этих лет будет жив всю жизнь, взойдет ещё многими урожаями. Я о них не жалею. Что было плохо иногда, очень плохо. 2 года без вас — это засуха. Но, милая мама, я выходила не за буржуа с этикой и гладко вылизанной прямой линией поведения, а за сумасшедшего революционера.

Между нами, — совсем по секрету, — мы — уже прошлое. Мы — долгие годы, предшествовавшие 18 году, и мы — Великий, навеки незабываемый, 18 год. Нэп, мещанство, всё прочее. И нэп, и то, что за ним — потомки, вторая революция, следующая родовая спазма, выбрасывающая 10 и 100-летиями утопию в “настоящее”.

Ещё несколько книг, на страницах которых будет красный огонь, несколько теорий, стихов, ещё несколько наших

Мы — счастливые, мы видели Великую Красную чистой, голой, ликующей навстречу смерти. Мы для неё умерли. Ну, конечно, умерли — какая же жизнь после неё, святой, мучительной, неповторимой. Стоит ли расточать силы на бешеную и мелочную борьбу с тем, что сейчас. Да, но, между прочим, не всерьёз и очень свысока. Гораздо важнее, чтобы наши “грядущие”, когда придёт их час, нашли мемуары, нашли папины книги, чтобы они начали там, где мы кончили в день нашей добровольной демобилизации, в день, когда перестали стрелять и начали торговать, потому что весь мир против нас — иначе нельзя, иначе — реакция Ковиньяка. Я пишу Вам все это с большим волнением, вероятно только косвенно, а не по существу…

<Федя> по-своему, с плутнями, с неким лицемерием делал так, чтобы нас не растоптал отовсюду прущий беспартийный мерзавец с публичным домом, Мариинкой и романовской деньгой между скул. Втыкаемые в него персты причиняют нам обоим невыразимую боль».

Лариса Рейснер (вторая слева) и сотрудники российского посольства на афганском Празднике независимости. 1922 г.

Так, трудно понять отправку в 1923 г. в качестве переводчика в Кабул Сергея Адамовича Колбасьева.

Ещё в детстве Сергей овладел английским, французским, немецким и итальянским языками. Но в Кабуле нужен был переводчик со знанием восточных языков, Колбасьев ими не владел.

С Каспия Колбасьева перевели на Чёрное море. В июле 1920 г. служил командиром канонерской лодки «Знамя социализма» и одновременно командиром дивизиона канонерских лодок Азовской флотилии. С февраля 1920 г. по февраль 1921 г. был начальником оперативного отдела эскадры Морских сил Чёрного моря. В феврале 1922 г. по ходатайству наркома просвещения А.В. Луначарского Колбасьев был откомандирован для работы в издательстве «Всемирная литература» и уволен в запас.

В начале 1923 г. НКИД направил Колбасьева в полпредство в Кабул в качестве переводчика. Судя по всему, Сергей был разведчиком, но на кого он работал, на Коминтерн, ОГПУ или на Разведупр, не ясно. Лично я склонен к тому, что на Разведупр.

В Кабуле у Колбасьева начался бурный роман с Ларисой. В частности, об этом писал историк спецслужб Андрей Юрьевич Ведяев.

У Колбасьева начались ссоры с Раскольниковым. Тот жаловался в Центр, что «Сергей спорит с ним в присутствии афганцев».

В итоге в конце 1923 г. Колбасьев покинул Кабул. По прибытии в Петроград Сергея немедленно направили в торгпредство в Хельсинки и тоже «переводчиком».

В мае 1923 г. Лариса Рейснер в сопровождении небольшой охраны и дипкурьера Аршака (Аванеса) Баратова покидает Афганистан и едет в Москву.

Раскольников пишет Ларисе нежные письма 25 и 28 апреля. Ну а 9 мая 1923 г. на грани интима начинает с «Дорогая Ларисочка», а кончает: «Крепко целую тебя, крошка, в лобик и в лобок».

Но вот 29 мая 1923 г.:

«Дорогая Ларисочка!

В последнюю минуту оказалось, что на помощь тебе и Льву Давыдовичу по вытягиванию меня из безнадежной дыры Афганистана поспешил наш старый друг лорд Керзон оф Редльстон. Я имею твёрдую уверенность, что совместными усилиями Вам втроём удастся, наконец, выдрать меня из Кабульского ущелья. Трогательно, что Керзон, помнящий твоего мужа по Энзели, ещё до сих пор не забыл его, несмотря на огромную перегруженность работой».

16 июня 1923 г.:

«Дорогая Лерхен!

Только на днях получил твоё письмо из Чильдухтерана. Из телеграммы знаю, что ты уже в Москве. С нетерпением жду известий, в особенности по глубоко волнующему меня вопросу о дне отъезда из кабульской дыры. Что за злой рок преследует меня? Целый ряд друзей, начиная от Троцкого, хлопочет о моём возвращении из Афганистана, окончательно ставшего для меня местом ссылки — по крайней мере, по психологическим ощущениям, — а “воз и ныне там”. Даже после твоего приезда не чувствуется “движения вод”.

Конечно, Керзон оказал мне медвежью услугу. Своими неуместными хлопотами о моём отозвании, о чём его никто не просил, он только задержал меня ещё на несколько месяцев. Но я полагаю, что через некоторое время всё забудется и тогда я потихоньку смогу выбраться из этого проклятого горного мешка…»

А при чём тут лорд Керзон? 8 мая 1923 г. глава британского торгового представительства в Москве Роберт Ходжсон вручил замнаркому иностранных дел Максиму Литвинову ноту, а по сути ультиматум, составленный министром иностранных дел Англии Джорджем Керзоном.

В ноте содержались совершенно беспрецедентные даже по тем временам требования.

Итак, по мнению английской дипломатии деятельность советских полпредов в Иране и Афганистане якобы нарушала пункт англо-советского торгового соглашения 1921 г., по которому Советская Россия была обязана воздерживаться от антибританской пропаганды в Азии. Британское правительство требовало ни много ни мало — отзыва советских полпредов с занимаемых ими постов. Россия к тому же должна была принести публичные извинения за акты антибританской пропаганды.

Ультиматум Керзона требовал также уплатить английской шпионке Стэн Гардинг, находившейся под арестом за шпионаж, три тысячи фунтов стерлингов (около 30 тысяч рублей золотом). Родственникам английского шпиона Девисона, уже расстрелянного, предлагалось выдать компенсацию в размере десяти тысяч фунтов стерлингов (100 тысяч рублей золотом).

Британское правительство требовало освобождения английских рыболовных траулеров «Святой Губерт» и «Джеймс Джонсон», задержанных советскими властями за нарушение установленной декретом советского правительства 12-мильной зоны береговых вод вдоль Мурманского побережья. И кроме того, уплаты денежной компенсации за ущерб, нанесённый этим британским рыбопромышленникам, а также отказа от 12-мильной и установления трёхмильной зоны береговых вод.

«Большевики пишут ответ Керзону». «Красный перец», 1923, № 6.

Слева-направо стоят: Будённый, С. Каменев, Л. Каменев, Раковский, Сталин, Зиновьев.

Сидят: Рыков, Калинин, Красин, Радек, Бухарин, Чичерин, Троцкий, Литвинов, Демьян Бедный (со спины)

Наконец, ультиматум Керзона требовал, чтобы советское правительство отозвало две ноты наркомата иностранных дел, от 31 марта и 4 апреля 1923 г., в которых СССР давал отпор английским попыткам вмешательства в свои внутренние дела. Это делалось под предлогом борьбы с так называемыми религиозными преследованиями, после того, как советский суд осудил польского шпиона ксёндза Будкевича.

Последний

Обратим внимание, Керзон угрожал Советской России не войной, как пишут многие советские историки, а лишь разрывом торгового соглашения.

Весомость аргументам Керзона давала расшифровка англичанами всех дипломатических депеш советских послов.

Крым. Ноябрь 1920 г. Либеральные историки расписывают ужасы красного террора. Якобы психически больная Розалия Землячка и троцкисты Бела Кун, Гавен, Пятаков и Ко расстреляли 100 или даже 150 тысяч белых офицеров. Но вот в штаб командарма Фрунзе в Симферополе нагло вваливается в форме и при погонах штабс-капитан Иван Минович Ямченко.

Его немедленно посадили. Капитан сидел часа три и исписал ворох бумаг. Через три дня писанина Ямченко легла на стол председателя Совнаркома. Ильич пришёл в ярость, досталось и Льву Давыдовичу, и Феликсу Эдмундовичу. Из доклада Ямченко следовало, что решительно все наши шифры вследствие их несложности расшифровываются врагами.

Вся наша радиосвязь являлась великолепнейшим средством ориентировки противника. В тесной связи с шифровальным отделением морфлота Врангеля Ямченко имел возможность лично читать целый ряд наших шифровок самого секретного как военно-оперативного, так и дипломатического характера.

В частности, секретнейшая переписка Наркоминдела с его представительством в Ташкенте и в Европе слово в слово известна англичанам, организовавшим специально для подслушивания наших радио целую сеть станций особого назначения. То же относится к расшифрованным свыше ста нашим шифрам.

К шифрам, не поддавшимся прочтению, немедленно присылались ключи из Лондона, где во главе шифровального дела англичане поставили русского подданного Э. Фетерлейна (Фаттерлейн), ведавшего прежде этим делом в России.

Замечу, что Эраст Фаттерлейн был лишь шифровальщиком Николая II. Лучший криптограф России Фаттерлейн создал систему кодов для императорской семьи, МИДа, армии и флота.

В феврале 1917 г. он находился в Царском Селе и дешифровывал телеграммы Александры Фёдоровны императору. Ряд историков предполагают, что Фаттерлейн умышленно искажал смысл телеграмм, спровоцировав выезд Николая II из ставки в Могилёве в Царское Село. В итоге царский поезд попал под контроль заговорщиков, возглавляемых генералом Рузским. Останься царь в Ставке, события могли бы развиваться совсем иначе.

В конце 1917 г. — начале 1918 г. Фаттерлейн каким-то хитрым способом оказывается в Англии, якобы на шведском пароходе. Там он в 1918 г. становится ведущим сотрудником «Комнаты 40».

Ещё осенью 1914 г. Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль создаёт в здании Адмиралтейства дешифровальный центр, получивший название «Комната 40». Фаттерлейн поначалу руководил там русским отделом.

В 1919 г. «Комната 40» была объединена с военной разведкой, и её официально назвали Правительственной школой кодов и шифров GCCS.

Увы, должного вывода из доклада Ямченко в Советской России не сделали и новые варианты советских шифров легко читались Фаттерлейном.

Юрий Либединский. 1930-е годы

Советское правительство поступило вполне логично. 11 мая 1923 г. советское правительство полностью отвергло ультиматум Керзона. По всей стране прошли массовые демонстрации. Повсеместно распевали «Авиамарш»: «На каждый ультиматум воздушный флот сумеет дать отпор». Замечу, что была и неканоническая версия: «…на любой британский ультиматум воздушный флот сумеет дать отпор».

Московские рабочие собрали деньги на покупку девяти самолётов «Фоккер» С.IV, из которых была сформирована особая эскадрилья «Ультиматум».

Ну а 23 мая 1923 г. советское правительство пошло на уступки Англии и удовлетворило большую часть требований Керзона.

Без сомнения, уступчивость Москвы играла определённую роль в победе Лейбористской партии на выборах 6 декабря 1923 г. Было сформировано новое правительство Рамсея Макдональда, которое 2 февраля 1924 г. установило с СССР нормальные дипломатические отношения. (До этого было лишь торговое соглашение.)

Но пора вернуться к Ларисе Рейснер. Лето 1923 г. она провела на даче в Крылатском под Москвой вместе с родителями и Эмилией Петровной, матерью Сергея Колбасьева. Об этом отдыхе Лариса писала:

«На все светлые горячие месяцы деревня единодушно выселяется из своих домов, всеми правдами и неправдами выжимая из жильцов лимонарды, и после вшивого лета, наконец, пьяный и дождливый праздник. Это в 1923 году, в 11 верстах от Дорогомиловской заставы, в 15-ти от ЦК».

«Пишу накануне знаменитого дня; завтра подписываю с издательством 2 контракта: 1) на “Письма с фронта”, 2) “Восток”. На днях была моя “Машин-хане” в “Правде” (24 июня)».

Сразу по приезде из Афганистана «с головой окунулась в Коминтерн. Захватила ещё последние заседания расширенного пленума. Какая честь, какое счастье быть деятельным членом этой великой интернациональной партии. Встретила Луначарского. Перезнакомил со всей немецкой партией. Много говорили с ним о современной и будущей Германии — завязала и тут новые живые ниточки». Речь идёт о III пленуме Исполнительного комитета Коммунистического интернационала (ИККИ). Служебный билет на пленум Рейснер выдали 16 июня. В Коминтерне она работала в женотделе.

Возможно, именно на пленуме Лариса познакомилась с членом президиума Исполкома Коминтерна Карлом Радеком. Это знакомство сыграло большую роль в дальнейшей судьбе Ларисы, но об этом мы поговорим позже.

Летом же 1923 г. Лариса на даче в Крылатском знакомится и с Юрием Либединским. Он везде рекламировал себя в качестве героя Гражданской войны, но на самом деле служил в политотделе Губвоенкомата. С 1919 г. занимался литературой.

«Либединский пригласил Ларису Михайловну на собрание молодых писателей литературной группы “Октябрь”, являвшейся ядром Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП). Лариса Рейснер, как и редактор главного тогда журнала “Красная новь”, в котором печатались писатели—“попутчики”, Александр Константинович Воронский, отрицательно относилась к делению литературы на классы.

“Она сдержала слово, пришла на один из активов МАППа. Раздираемые противоречивыми чувствами, смотрели поэты-комсомольцы на эту красавицу-валькирию: поклониться ли ей или порицать её за «буржуазность», за костюм, хотя и отлично сшитый, как я сейчас понимаю — вполне скромный, за духи, за шляпку. Но когда она заговорила, то вдруг обнаружила такую же, как и у каждого из нас, убежденную страстность. Вечер был посвящен творчеству только что приехавших с Украины талантливых поэтов — Голодного, Светлова и Ясного”.

<..>

А. Безыменский вспоминал, как Лариса Михайловна попросила его тайно узнать номера обуви Голодного и Ясного. Через неделю на следующем собрании по просьбе Рейснер Безыменский пригласил троих поэтов в пустую комнату.

“Лариса Михайловна дважды повернула ключ в двери и душевным голосом произнесла:

— Вот что, товарищи поэты. Стихи у вас хорошие, но выглядите вы не очень фешенебельно. Примите от меня подарок. Не отказывайтесь, надеюсь, вы-то лучше других понимаете, что такое подлинное товарищество в большом и малом.

И Лариса Михайловна вынула из портфеля новые брюки и две пары ботинок… Номер светловских брюк мне выяснить не поручали; все было ясно: очень высок и настолько тощ, что рядом с

Зимой семейство Рейснеров проживало в Пятом доме Советов, квартира 98, на улице Грановского (бывший Шереметевский переулок). Это бывший доходный дом генерал-майора А.Д. Шереметьева. В начале 1919 г. дом национализировали, и там поселились партийные функционеры 2-го ранга — Сокольников Г.Ч., Косиор С.В., Пятаков Г.Л. Квартиры были огромные — от 200 до 600 кв. метров, в них было как минимум шесть комнат.

По описанию Нины Азарьевны Итиной в квартире Рейснеров «из передней две двери вели в парадные комнаты, а третья в коридор с большой кухней на одном конце и с ванной комнатой на другом. За кухней шли 3 комнаты: небольшая однооконная, где жила прислуга Рейснеров, за ней двухоконная комната Ларисы Михайловны и угловая — кабинет и спальня Михаила Андреевича и Екатерины Александровны. Напротив этой комнаты находилась маленькая, но очень удобная и любимая семьёй столовая. Игорь Михайлович, тогда уже женатый, жил отдельно».

По возвращении из Кабула Ларису Рейснер исключили из партии по обвинению в «недостойном для большевика поведении». Якобы в Кабуле она вступила в интимные отношения с британским офицером. Эту фразу повторяют все, кто писал о Рейснер. И никаких комментариев.

Исключение прошло тихо. В печати статей об этом не было. На статус Ларисы в большевистском бомонде это никак не отразилось.

4 сентября 1923 г. Фёдор Раскольников получает письмо от Ларисы, требующей развода.

Писательница Т.В. Морозова задаётся вопросом: «Зачем Ларисе Раскольниковой нужен был развод немедленный, если второй брак не предвиделся? Поведение легендарной журналистки выглядело так, будто она этим разводом навсегда отстранялась от своего влиятельного мужа. Что же могло вызвать отвращение у этой женщины к Фёдору Фёдоровичу? Очевидно, причиной послужили слухи, что в аресте и смерти Николая Гумилёва виноват её муж, Фёдор Раскольников».

Подобное утверждение свидетельствует только о некомпетентности Морозовой. В августе 1921 г. Раскольников находился в Кабуле и даже не знал об аресте Гумилёва и заговоре Таганцева.

В октябре 1923 г. Раскольников писал Рейснер:

«Дорогая, улетевшая из моего гнезда ласточка!

Твое роковое письмо от 4 сентября произвело на меня ошеломляющее впечатление, так как я по-прежнему люблю тебя без ума. Спасибо за деликатное соблюдение аппарансов. Пусть для внешнего мира мы разошлись по обоюдному согласию. Но на самом-то деле мы оба хорошо знаем, что ты меня бросила, как ненужную, никуда не годную ветошь…

Я только не хочу, чтобы мы разошлись под влиянием каких-нибудь несчастных недоразумений. Вспомни, сколько раз ты уже апеллировала к разводу и, однако, каждый раз после этого наша взаимная любовь всходила на новые вершины счастья. Ведь именно после декабря 1918 г., когда ты также решительно стремилась разойтись со мной, была и разлука английского плена, и наше ликование после встречи на белоостровском мостике, и Астрахань, и деревенька Чёрный Яр, и Энзели, и Баку. А разве мы плохо жили в Афганистане? Разве этой двухлетней жизнью в искусственной, оранжерейной обстановке мы не доказали, что достойны быть супругами на всю нашу жизнь? Решай, как хочешь, пушинка, я не хочу тебе навязываться… насильно мил не будешь… Пожалуйста, обязательно приходи встретить меня на вокзал… Наконец, мне было бы слишком тяжело передавать формальный документ о разводе кому-нибудь другому, кроме тебя. Я делал предложение лично тебе, и если необходим развод, то согласись лично принять его от меня. Малютка, малютка, не забывай, что нас соединяют золотые ниточки, закалённые в огне гражданской войны».

В письме от 18 октября 1923 г. Раскольников пишет: «Ты пишешь мне о ребеночке. Но разве я его убийца? У меня до сих пор все переворачивается изнутри, когда, продолжая твою политику, я на вежливые вопросы иностранцев: “Как чувствует себя мадам?” — вынужден отвечать: “Большое спасибо. Всё хорошо, я надеюсь, что через два месяца стану отцом”. Мышка, но разве мы с тобой виноваты, что на втором месяце его жизни произошёл выкидыш? Нет, виноваты затхлые условия “жирного и сытого” афганского прозябания, условия, вдвойне тяжёлые для таких нервных и впечатлительных натур, как мы с тобой. Кроме того, ты сама писала, что всё равно не довезла бы его — такая страшно трудная была дорога…

…Чтобы не было недоразумений, пишу чёрным по белому: никакого развода я никогда не хотел и в никакой степени не желаю его сейчас. В Джелалабаде и Кабуле я говорил только о том, что нам надо об этом подумать, когда люди всё время живут вместе, то они зачастую не могут дать отчёт в своих чувствах. Разлука в этом смысле является прекрасной проверкой».

По слухам от близких Ларисе Михайловне людей, у неё случилось три выкидыша, и врачи были убеждены: чтобы сохранить ребенка, Лариса должна была всю беременность лежать.

6 февраля 1924 г. Раскольникова отзывают из Кабула в Москву.

Новый полпред в Афганистане — такой же «околоматросский» персонаж А.Н. Старк. Он студентом Технологического института в 1905 г. сблизился с большевиками. После Февральской революции редактировал большевистскую газету «Волна», распространявшуюся среди матросов. С марта 1918 г. в Бюро печати при ВЦИК.

Расстрелян 15 сентября 1937 г., реабилитирован в 1966 г.

Глава 15

Николай Гумилёв — поэт, любовник и скандалист

Писать о Ларисе Рейснер без упоминания о её романе с Николаем Гумилёвым невозможно. Однако жизнь Николая Степановича — это сказочный калейдоскоп. И волей-неволей автору пришлось отдельно написать о жизни Гумилёва, а уж потом об отношениях с Ларисой Рейснер.

Николай родился 3 (15) апреля 1886 г. в Кронштадте в дворянской семье корабельного врача Степана Яковлевича Гумилёва (1836–1910). Мать — Анна Ивановна, урождённая Львова (1854–1941).

В детстве Николай Гумилёв был слабым и болезненным ребёнком: его постоянно мучили головные боли, он плохо переносил шум. Со слов Анны Ахматовой («Труды и дни Н. Гумилёва», т. II), своё первое четверостишие о прекрасной Ниагаре Николай написал в шесть лет.

В Царскосельскую гимназию Гумилёв поступил осенью 1894 г., однако, проучившись лишь несколько месяцев, из-за болезни перешёл на домашнее обучение.

Осенью 1895 г. Гумилёвы переехали из Царского Села в Петербург, наняли квартиру в доме купца Н.В. Шалина на углу Дегтярной и 3-й Рождественской улиц, и в следующем году Николай Гумилёв стал учиться в гимназии Гуревича.

Николай Гумилёв. Царское Село. 1906 г. Автор: Михаил Кан

В 1900 г. у старшего брата Дмитрия (1884–1922) обнаружился туберкулёз, и Гумилёвы уехали на Кавказ, в Тифлис. В связи с переездом Николай поступил второй раз в IV класс, во 2-ю Тифлисскую гимназию, но через полгода, 5 января 1901 г., был переведён в 1-ю Тифлисскую мужскую гимназию. Здесь, в «Тифлисском листке» 1902 г.,

В 1903 г. Гумилёвы возвратились в Царское Село, и Николай Гумилёв в 1903 г. вновь поступил в Царскосельскую гимназию (в VII класс). Учился он плохо и однажды даже был на грани отчисления, но директор гимназии И.Ф. Анненский настоял на том, чтобы оставить ученика на второй год: «Всё это правда, но ведь он пишет стихи». Весной 1906 г. Николай Гумилёв всё-таки сдал выпускные экзамены и 30 мая получил аттестат зрелости № 544, в котором значилась единственная пятёрка — по логике.

С юных лет Коля был любвеобилен. Однокашник Гумилёва по царскосельской гимназии Эрих Голлербах вспоминал, как гимназист Гумилёв, без устали ухаживавший за барышнями, целый час умолял одну из них, катая её на извозчике:

— Будем как солнце!

Быть как солнце значило тогда выполнять завет того же Бальмонта:

Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,

Из сочных гроздьев венки сплетать,

Хочу упиться роскошным телом,

Хочу одежды с него сорвать.

В Царскосельской гимназии 17-летний Николай познакомился с 14-летней гимназисткой Анной Горенко. Забегая вперёд, скажу, что в 1911 г. Горенко начнёт подписывать свои стихи «Анна Ахматова». Якобы её мать происходила из рода последнего золотоордынского хана Ахмата. Однако подтвердить это родство никто из «ахматоведов» так и не смог.

И лишь 8 июня 1926 г. Горенко окончательно сменила свою фамилию на Ахматову. Тем не менее для удобства читателей я везде буду именовать Горенко только Ахматовой.

В 1903 г. Анна не воспринимала всерьёз Гумилёва и относилась к нему как к приятелю.

В Царском Селе в один из дней Гумилев подарил Анне аж семь букетиков цветов, но поскольку это не произвело на неё никакого впечатления (или она сделала вид), он перелез через чугунную решетку в сад вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, нарвал пышных цветов и подарил Анне восьмой за день букет — это были «цветы императрицы».

Позже Ахматова напишет:

В ремешках пенал и книги были,

Возвращалась я домой из школы.

Эти липы, верно, не забыли

Нашу встречу, мальчик мой весёлый.

Только ставши лебедем надменным,

Изменился серый лебеденок…

За год до окончания гимназии на средства родителей Гумилёва была издана первая книга Николая — сборник стихов «Путь конквистадоров». Этот сборник удостоил своей отдельной рецензией Валерий Брюсов, один из авторитетнейших поэтов того времени. Хотя рецензия не была хвалебной, мэтр завершил её словами: «Предположим, что она [книга] только “путь” нового конквистадора и что его победы и завоевания — впереди», именно после этого между Брюсовым и Гумилёвым завязывается переписка.

Николай Гумилёв — гимназист старших классов. Автор: Карл Булл

Долгое время Гумилёв считал Брюсова своим учителем, брюсовские мотивы прослеживаются во многих его стихах (самый известный из них — «Волшебная скрипка», впрочем, Брюсову и посвящённый). Мэтр же долгое время покровительствовал молодому поэту и относился к нему, в отличие от большинства своих учеников, добро, почти по-отечески.

После окончания гимназии двадцатилетний Гумилёв в 1906 г. уехал учиться в Сорбонну.

С 1906 г. Николай Гумилёв жил в Париже: слушал лекции по французской литературе в Сорбонне, изучал живопись и также много путешествовал. Побывал в Италии. Находясь в Париже, издавал литературный журнал «Сириус», но вышло только три номера журнала. В «Сириусе» было помещено стихотворение «На руке его много блестящих колец» за подписью Анна Г. (Ахматова).

В Париже Гумилёв посещал выставки, знакомился с французскими и русскими писателями, состоял в интенсивной переписке с Брюсовым, которому посылал свои стихи, статьи, рассказы.

В апреле 1907 г. Гумилёв вернулся в Россию, чтобы пройти призывную комиссию. Он был освобождён от воинской повинности по причине астигматизма глаз.

В России молодой поэт общался с учителем Валерием Брюсовым и Анной Ахматовой. В июле он из Севастополя отправился в своё первое путешествие по Леванту (Турция, Сирия, Египет и Ливия) и в конце июля 1907 г. вернулся в Париж. О том, как прошло путешествие, нет никаких сведений, кроме писем Гумилёва Брюсову:

«После нашей встречи я был в Рязанской губернии, в Петербурге, две недели прожил в Крыму, неделю в Константинополе, в Смирне, имел мимолётный роман с какой-то гречанкой, воевал с апашами в Марселе и только вчера, не знаю как, не знаю зачем, очутился в Париже».

Николай Гумилёв. Париж 1906 г. Скан с негатива Максимилиана Волошина

В 1907 г. в Париже Гумилёв два раза пытался совершить самоубийство, но ни утопиться, ни отравиться у поэта так и не получилось. Не исключено, что это связано с неудачным романом с Ахматовой, которая тогда три раза отказалась выйти за него замуж.

В 1908 г. в Париже Гумилёв издал свою вторую книгу стихов, сборник «Романтические цветы». Сергей Маковский писал о нём: «Стихотворения показались мне довольно слабыми даже для ранней книжки. Однако за исключением одного — “Баллады”; оно поразило меня трагическим тоном».

На деньги, полученные за сборник, а также на средства родителей он отправляется во второе путешествие. Прибыл в Синоп, где четыре дня пришлось стоять на карантине, оттуда в Стамбул. После Турции Гумилёв посетил Грецию, затем отправился в Египет, где и посетил Эзбикие. В Каире у путешественника неожиданно кончились деньги, и он вынужден был поехать обратно. 29 ноября 1908 г. Гумилёв вновь был в Петербурге.

Весной 1909 г. Гумилев едет в Крым. Он впервые увидел Коктебель, тогда же впервые оказался в доме Максимилиана Волошина. В то время в Коктебеле отдыхали Алексей Толстой, Андрей Белый, Елизавета Дмитриева — будущая Черубина Габриак, и многие другие.

Знаменитый дом на самом берегу моря в Коктебеле, своего рода Мекка литературно-художественной богемы — Дом Максимилиана Волошина, как культурный и творческий феномен, известен не только яркой и колоритной личностью своего хозяина, но его многочисленными гостями, многие из которых были выдающимися деятелями русской и мировой культуры, друзьями и знакомыми поэта. В период приезда гостей Коктебель превращался в настоящую литературно-художественную коммуну, в которой побывал почти весь цвет русской интеллигенции первой трети XX века.

В Коктебеле Николай Гумилев написал поэму «Капитаны», которая представила читателям нового, иного Гумилёва:

На полярных морях и на южных,

По изгибам зелёных зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель…

По приглашению Волошина Гумилёв

«Летом этого года, — вспоминал Алексей Толстой, — Гумилёв приехал на взморье, близ Феодосии, в Коктебель. Мне кажется, что его влекла туда встреча с Дмитриевой, молодой девушкой, судьба которой впоследствии была так необычна. С первых дней Гумилёв понял, что приехал напрасно: у Дмитриевой началась, как раз в это время, её удивительная и короткая полоса жизни, сделавшая из неё одну из самых фантастических и печальных фигур в русской литературе…»

Дом Максимилиана Волошина в Коктебеле. 1910 г.

25 сентября 1909 г. Гумилёв из Крыма морем отправляется в Одессу, оттуда — в Джибути, затем в Абиссинию. Подробности этого путешествия неизвестны. Известно лишь, что он побывал в Аддис-Абебе на парадном приёме у негуса. Литературоведы говорят о взаимной симпатии, возникшей между молодым Гумилёвым и умудрённым опытом Менеликом II. В статье «Умер ли Менелик?» поэт обрисовал происходившие при троне смуты и раскрыл личное отношение к происходящему.

В 1909 г. вместе с Сергеем Маковским Гумилёв организует иллюстрированный журнал по вопросам изобразительного искусства, музыки, театра и литературы «Аполлон», в котором начинает заведовать литературно-критическим отделом, печатает свои знаменитые «Письма о русской поэзии».

Весной того же года Гумилёв вновь встречает Елизавету Дмитриеву, у них завязывается роман.

В её альбоме, подаренном Дмитриевой Гумилевым, есть такие его слова:

Не смущаясь и не кроясь,

Я смотрю в глаза людей.

Я нашел себе подругу

Из породы лебедей.

В конце концов Максимилиан Александрович влепил Гумилёву пощёчину, а тот вызвал Волошина на дуэль. Пальба состоялась 22 ноября 1909 г. в весьма модном у литераторов месте — на Чёрной речке.

По дороге на Чёрную речку автомобиль Гумилева застревает в сугробах. Волошин теряет в глубоком снегу калошу и долго ищет её с секундантами.

Нервы Гумилева не выдерживают напряжения: стреляющий первым, он промахивается. Курок на револьвере Волошина, абсолютно не умеющего стрелять, дважды даёт осечку. Третьего выстрела секунданты не допустили, сославшись на правила.

После этого все разъехались по домам. Но сохранить в тайне дуэль не удалось, полицейские побывали на Чёрной речке, но вместо крови нашли калошу. По этому поводу газетчики как следует проехались по героям. А Саша Чёрный назвал Максимилиана Волошина Ваксом Калошиным.

Дуэлянты не подали друг другу руки — их следующая встреча и примирение состоятся только в 1921 г. в Феодосии. Воспоминания Волошина о последнем замечании Гумилева:

«“Но я [этого] не говорил. Вы поверили словам той сумасшедшей женщины… Впрочем… если Вы не удовлетворены, то я могу отвечать за свои слова, как тогда…” Это были последние слова, сказанные между нами».

В 1910 г. у Гумилёва вышел сборник «Жемчуга», в который как одна из частей были включены «Романтические цветы». В состав «Жемчугов» входит поэма «Капитаны», одно из известнейших произведений Николая Гумилёва. Сборник получил хвалебные отзывы В. Брюсова, В. Иванова, И. Анненского и других критиков, хотя его называли «ещё ученической книгой».

Фотография Николая Гумилёва и Анны Ахматовой с сыном Львом, фотограф Л.С. Городецкий. Царское Село, 1915 г.

25 апреля 1910 г., после трёх лет колебаний, он наконец женился: в Николаевской церкви села Никольская слободка, в предместье города Киева, Гумилёв обвенчался с Анной Андреевной Горенко (Ахматовой). 1 октября 1912 г. у них родился сын Лев.

В 1911 г. при активнейшем участии Гумилёва был основан «Цех поэтов», в который, кроме Гумилёва, входили Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Владимир Нарбут, Сергей Городецкий, Елизавета Кузьмина-Караваева (будущая «Мать Мария»), Михаил Зенкевич и другие.

Николай Гумилёв в Царском Селе. 1911 г.

В это время символизм переживал кризис, который молодые поэты стремились преодолеть. Поэзию они провозгласили ремеслом, а всех поэтов разделили на мастеров и подмастерьев. В «Цехе» мастерами, или «синдиками», считались Городецкий и Гумилёв.

Первоначально «Цех» не имел чёткой литературной направленности. На первом заседании, которое состоялось на квартире у Городецкого, были Владимир Пяст, Александр Блок с женой, Анна Ахматова и другие. Блок писал об этом заседании:

«Безалаберный и милый вечер. <..> Молодёжь. Анна Ахматова. Разговор с Н.С. Гумилёвым и его хорошие стихи. <..> Было весело и просто. С молодыми добреешь».

В 1912 г. Гумилёв заявил о появлении нового художественного течения — акмеизма, в которое оказались включены члены «Цеха поэтов». Акмеизм провозглашал материальность, предметность тематики и образов, точность слова. Появление нового течения вызвало бурную реакцию, по большей части негативную. В том же году акмеисты открывают собственное издательство «Гиперборей» и одноимённый журнал.

Гумилёв поступает на историко-филологический факультет Петербургского университета, где изучает старофранцузскую поэзию.

В этом же году был издан поэтический сборник «Чужое небо», в котором, в частности, были напечатаны первая, вторая и третья песни поэмы «Открытие Америки».

«Первое время в отношениях Николая и Анны не было ревности, потому что оба не были верны и оба это понимали. С какого-то момента они перестали ревновать друг друга. Личная жизнь у обоих была достаточно бурная. У Ахматовой, например, в 1911 году в Париже был роман с художником Амедео Модильяни. Позднее у неё были отношения с поэтом и литературоведом Николаем Недоброво, с художником Борисом Анрепом, который вдохновил её на написание около 30 стихотворений…

У Гумилёва были романы с сестрой поэта Георгия Адамовича Татьяной и актрисой Ольгой Высотской, у них даже родился сын, о чем Гумилёв так и не узнал. Пик “донжуанства” Гумилева пришёлся на 1916–1917-е годы. В это время у него было одновременно или последовательно как минимум пять или шесть романов, и всем своим подругам он посвящал стихи. Ну не был он склонен к моногамии, чего уж там. Но к тому времени Гумилёв и Ахматова уже предоставили друг другу свободу.

<..>

Ахматова была бы столь же известной и востребованной, даже если бы Гумилёв никак не продвигал её. В начале XX века у читающей публики был запрос на женщину-поэта, и Ахматова этот социальный заказ идеально удовлетворила. Говоря по правде, именно она и была козырем акмеистов, а не Гумилев. К 35 годам тираж книг Анны Андреевны составлял 60 тысяч экземпляров, у Николая Степановича, который как раз 35 лет и прожил, — ровно в десять раз меньше. Книжка Ахматовой была на столе у любого мало-мальски интеллигентного человека 1910-х годов. Такая слава, как у Ахматовой, была в те годы только у Блока, Маяковского, Северянина и чуть позже у Есенина, а вот

В Слепневе. Анна Ахматова (в центре), Мария Кузьмина-Караваева (слева от Ахматовой), Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева (справа от Ахматовой) и другие. 1911 г.

В 1912 г., пользуясь своими связями в Санкт-Петербургском университете, Гумилёв обращается в Академию наук с идеей организации поездки в Восточную Африку с целью сбора этнографических материалов. Энергия, с которой Гумилёв загорелся этой идеей, передалась директору этнографического музея Василию Радлову, который активно лоббировал её реализацию в академических кругах.

В апреле 1913 г. экспедиция во главе с Гумилёвым отправилась в Африку. В мае экспедиция добралась до Абиссинии и с помощью русского посланника Чемерзина получила разрешение на передвижение по стране. Вместе с этим большую помощь в достижении целей учёных оказал турецкий консул в Хараре — сам Гумилёв отмечал его роль в своих путевых записках. Консул организовал встречи членов экспедиции с вождями сомалийских племён, а также сам принял участие в сборе песен местных жителей. В Хараре Гумилёв познакомился с Тэфэри Мэконныном — будущим императором Эфиопии Хайле Селассие, героем борьбы с итальянскими оккупантами.

В Хараре Гумилёв и его коллеги провели несколько месяцев, после чего отправились вглубь Африки. Учёные посетили горную гряду Черчер и достаточно скрупулёзно изучили Восточную Абиссинию, добыв ценный этнографический материал. К сожалению, части дневника, посвящённые этому этапу экспедиции, утеряны. Известно, что уже 1 сентября 1913 г. Гумилёв и его спутники вернулись в Россию.

Из дневника Гумилёва:

«…Ночью мне приснилось, что за участие в каком-то абиссинском дворцовом перевороте мне отрубили голову и я, истекая кровью, аплодирую умению палача и радуюсь, как всё это просто, хорошо и совсем не больно…».

После начала Первой мировой войны, в начале августа 1914 г., Гумилёв записался добровольцем в армию. Вместе с Николаем на войну (по призыву) ушёл и его брат Дмитрий Гумилёв, который был контужен в бою и умер в 1922 г.

Примечательно, что хотя почти все именитые поэты того времени слагали или патриотические, или военные стихи, в боевых действиях добровольцами участвовали лишь двое: Гумилёв и Бенедикт Лившиц.

Гумилёв был зачислен вольноопределяющимся и направлен для прохождения обучения в Гвардейский запасной кавалерийский полк, располагавшийся в Кречевицах под Новгородом. В конце сентября 1914 г. он прибыл с маршевым эскадроном в лейб-гвардии Уланский Её Величества полк, который тогда располагался в Литве, у границы с Восточной Пруссией.

В октябре 1914 г. он со своим полком участвовал во вторжении в Восточную Пруссию, затем, в ноябре 1914 г., полк был переброшен на территорию царства Польского и участвовал в боях за Петроков. За ночную разведку приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу от 24 декабря 1914 г. № 30 Гумилёв был награждён Георгиевским крестом 4-й степени № 134060 и повышен в звании до ефрейтора. Крест был вручён ему 13 января 1915 г., а 15 января он был произведён в унтер-офицеры.

«…В жизни пока у меня три заслуги — мои стихи, мои путешествия и эта война. Из них последнюю, которую я ценю менее всего, с досадной настойчивостью муссируют всё, что есть лучшего в Петербурге… Меня поддерживает только надежда, что приближается лучший день моей жизни, день, когда гвардейская кавалерия одновременно с лучшими полками Англии и Франции вступит в Берлин», — писал Гумилёв из действующей армии 2 января 1915 г. другу Михаилу Лозинскому.

Гумилёв вёл подробнейший дневник военных дней. Корреспонденция Гумилёва с фронта печаталась весь 1915 г. в петербургской газете «Биржевые ведомости» под названием «Записки кавалериста». Отрывок из Записок:

«Помню, был свежий солнечный день, когда мы подходили к границе Восточной Пруссии. Я участвовал в разъезде, посланном, чтобы найти генерала М., к отряду которого мы должны были присоединиться. Он был на линии боя, но, где протянулась эта линия, мы точно не знали. Так же легко, как на своих, мы могли выехать на германцев. Уже совсем близко, словно большие кузнечные молоты, гремели германские пушки, и наши залпами ревели им в ответ. Где-то убедительно быстро на своем ребячьем и страшном языке пулемёт лепетал непонятное.

Неприятельский аэроплан, как ястреб над спрятавшейся в траве перепёлкою, постоял над нашим разъездом и стал медленно спускаться к югу. Я увидел в бинокль его чёрный крест.

Этот день навсегда останется священным в моей памяти. Я был дозорным и первый раз на войне почувствовал, как напрягается воля, прямо до физического ощущения какого-то окаменения, когда надо одному въезжать в лес, где, может быть, залегла неприятельская цепь, скакать по полю, вспаханному и поэтому исключающему возможность быстрого отступления, к движущейся колонне, чтобы узнать, не обстреляет ли она тебя. И в вечер этого дня, ясный, нежный вечер, я впервые услышал за редким перелеском нарастающий гул “ура”, с которым был взят Владиславов. Огнезарная птица победы в этот день слегка коснулась своим огромным крылом и меня.

На другой день мы вошли в разрушенный город, от которого медленно отходили немцы, преследуемые нашим артиллерийским огнём. Хлюпая в чёрной липкой грязи, мы подошли к реке, границе между государствами, где стояли орудия. Оказалось, что преследовать врага в конном строю не имело смысла: он отступал нерасстроенным, останавливаясь за каждым прикрытием и каждую минуту готовый поворотить — совсем матёрый, привыкший к опасным дракам волк. Надо было только нащупывать его, чтобы давать указания, где он. Для этого было довольно разъездов.

По трясущемуся наспех сделанному понтонному мосту наш взвод перешёл реку… Мы были в Германии.

<..>

Я часто думал с тех пор о глубокой разнице между завоевательным и оборонительным периодами войны. Конечно, и тот и другой необходимы лишь для того, чтобы сокрушить врага и завоевать право на прочный мир, но ведь на настроение отдельного воина действуют не только общие соображения, — каждый пустяк, случайно добытый стакан молока, косой луч солнца, освещающий группу деревьев, и свой собственный удачный выстрел порой радуют больше, чем известие о сражении, выигранном на другом фронте. Эти шоссейные дороги, разбегающиеся в разные стороны, эти расчищенные, как парки, рощи, эти каменные домики с красными черепичными крышами наполнили мою душу сладкой жаждой стремления вперед, и так близки показались мне мечты Ермака, Перовского и других представителей России, завоевывающей и торжествующей. Не это ли и дорога в Берлин, пышный город солдатской культуры, в который надлежит входить не с ученическим посохом в руках, а на коне и с винтовкой за плечами?

Мы пошли лавой, и я опять был дозорным. Проезжал мимо брошенных неприятелем окопов, где валялись сломанная

В конце февраля, во время очередного «разъезда», Гумилёв простудился:

«Мы наступали, выбивали немцев из деревень, ходили в разъезды, я тоже проделывал всё это, но как во сне, то дрожа в ознобе, то сгорая в жару. Наконец, после одной ночи, в течение которой я, не выходя из халупы, совершил по крайней мере двадцать обходов и пятнадцать побегов из плена, я решил смерить температуру. Градусник показал 38,7».

Месяц поэт лечился в Петрограде, потом вновь был возвращён на фронт, в свой полк, находившийся в Литве.

С апреля по июнь 1915 г., хотя активных боевых действий не велось, Гумилёв почти ежедневно участвовал в разведывательных разъездах. Затем Николай Гумилёв воевал на Волыни. Здесь он прошёл самые тяжкие военные испытания, получил 2-й Георгиевский крест, которым очень гордился. По сему поводу Анна Ахматова написала 6 июля 1915 г. маленькому Льву:

Долетают редко вести

К нашему крыльцу.

Подарили белый крестик

Твоему отцу.

6 июля 1915 г. эскадрон улан, где служил Гумилёв, в спешенном строю защищал переправу у деревни Джарки. Пехота австрийцев начала переправу.

Гумилёв описал этот бой в «Записках кавалериста» в главе XII, опубликованной в «Биржевых ведомостях» 13 декабря 1915 г.:

«Теперь я хочу рассказать о самом знаменательном дне моей жизни, о бое шестого июля 1915 г.».

Эскадрон улан спешился и занял позиции в окопах.

«Так мы болтали, тщетно пытаясь закурить подмоченные папиросы, когда наше внимание привлёк какой-то странный звук, от которого вздрагивал наш холм, словно гигантским молотом ударяли прямо по земле. Я начал выглядывать в бойницу не слишком свободно, потому что в неё то и дело влетали пули, и наконец заметил на половине расстояния между нами и австрийцами разрывы тяжёлых снарядов. “Ура! — крикнул я. — Это наша артиллерия кроет по их окопам”.

В тот же миг к нам просунулось нахмуренное лицо ротмистра. “Ничего подобного, — сказал он, — это их недолёты, они палят по нам. Сейчас бросятся в атаку. Нас обошли с левого фланга. Отходить к коням!”

Корнет и я, как от толчка пружины, вылетели из окопа. В нашем распоряжении была минута или две, а надо было предупредить об отходе всех людей и послать в соседний эскадрон. “Нас обходят!” Люди выскакивали, расстёгнутые, ошеломлённые, таща под мышкой лопаты и шашки, которые они было сбросили в окопе. Когда все вышли, я выглянул в бойницу и до нелепости близко увидел перед собой озабоченную физиономию усатого австрийца, а за ним ещё других. Я выстрелил не целясь и со всех ног бросился догонять моих товарищей.

Нам надо было пробежать с версту по совершенно открытому полю, превратившемуся в болото от непрерывного дождя».

Из довольно бессвязного рассказа Гумилёва следует, что он вдвоём с пулемётчиком нёс пулемёт.

Однако другой корнет Уланского полка, тоже участник боя, писал совсем иное:

«В 7 часов утра выяснилось, что противник обходит наш левый фланг, но командир эскадрона, послав туда имевшееся в эскадроне ружьё-пулемёт, приказал всё-таки держаться, и только когда пришло приказание отойти на другую позицию и когда противник, распространяясь у нас в тылу, бросился, примкнув штыки, на наши окопы, командир эскадрона ротмистр князь Кропоткин приказал отходить, причём ввиду малой численности людей несколько раз сам лично вёз пулемёт»[67].

Короче, эскадрон драпанул. В эскадроне был один пулемёт «Мадсен». Кто нёс 7-килограммовый пулемёт, непонятно, то ли Гумилёв, то ли Кропоткин.

За это приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу от 5 декабря 1915 г. № 1486 Гумилёв награждён знаком отличия военного ордена Георгиевского креста 3-й степени № 108868.

А что это за пулемёт «Мадсен»? Дело в том, что ручные пулемёты в Российской империи никогда не производились. В ходе русско-японской войны Военное ведомство закупило в Дании 280 70-мм пулемётов «Мадсен» с коробчатым магазином на 25, 30 и 40 патронов.

Часть пулемётов поступила в кавалерийские полки, по пулемёту на эскадрон.

В 1911 г. из-за поломок пулемёты «Мадсен» были изъяты из кавалерийских полков и отправлены в крепости. В конце 1914 — начале 1915 г. более-менее годные «Мадсены» отправили на Сестрорецкий и Тульский заводы и вернули в кавалерию.

Начиная с 1915 г. в России стали появляться британские и французские ручные пулемёты.

В 1916 г. у Гумилёва вышел сборник стихов «Колчан», в который вошли стихи на военную тему.

В апреле 1917 г. Гумилёв был награждён орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом, но поэт не успел его получить.

Осенью 1916 г. Гумилёв написал целую поэму в честь своего начальника полковника Радецкого. Среди прочего в поэме были слова: «Полковника Радецкого мы постоянно прославляем».

Весной 1917 г. Гумилёв жил в Петрограде у своего старого друга — поэта и переводчика М.Л. Лозинского. Николай Степанович «искренне и наивно возмущался несобранностью, анархией в войсках, тупым мышлением. Постоянно повторял, что без дисциплины воевать нельзя, и задумал ехать на союзный фронт, где ещё, как он думал, была дисциплина, — на Салоникский. Воспользовался содействием М.А. Струве, служившего в штабе, получил командировку от Временного правительства в русский экспедиционный корпус, заграничный паспорт и 1500 рублей. Был зачислен корреспондентом в газету “Русская воля” с окладом 6800 франков в месяц».

Гумилёв прибыл в Париж 1 июля 1917 г. для последующей отправки в Салоники, но на другой день (2 июля) был прикомандирован в распоряжение Представителя Временного правительства генерала М.И. Занкевича.

Увы, ряд современников утверждают, что оставить Гумилёва в Париже потребовала близко знавшая генерала Занкевича Альма Полякова, вдова мультимиллионера банкира Якова Соломоновича Полякова.

«Сохранилось прошение Военного Комиссара Временного правительства Е.И. Раппа о назначении ему офицером для поручений Гумилёва с предоставлением содержания по штатам Тылового управления в Париже. Властью Занкевича поэт ещё до официального утверждения был назначен в распоряжение Раппа с денежным содержанием в размере 30 франков в сутки, “считая таковые с 24 июня с. г.”.

“Дезертирство” русских офицеров с Салоник было достаточно распространённым явлением, что ставило командование русскими войсками в Салониках в затруднительное положение.

Командующий Особой пехотной дивизией генерал Н.А. Лохвицкий телеграфировал в Генеральный штаб, что командированные офицеры на пополнение дивизии “задерживаются в пути без его согласия распоряжением военных агентов и Представителя во Франции. Так, генерал П.М.Таробеев указывал, что дивизия имеет некомплект в 131 офицера, просит всех офицеров, назначенных в дивизию и задержанных в пути, направить по назначению, так как из числа отправленных 32 офицера до сего времени не прибыли.

Прошу телеграфировать, кто именно из офицеров, следовавших в Салоники, оставлен во Франции, так

По воспоминаниям Георгия Иванова, “из-за него (Гумилёва) возникла сложная переписка между Петербургом и Парижем — из Петербурга шли приказы “прапорщику Гумилёву” немедленно ехать в Салоники, из Парижа какое-то военное начальство этим приказам сопротивлялось.

Пока шла переписка, случился октябрьский переворот. Гумилёв долго оставался в Париже. Потом переехал в Лондон”. В действительности, категорических требований об отправке Гумилёва в Салоники не было, но давление на русское военное начальство в Париже с этой целью производилось. 6 октября (н. ст.) из Петрограда пришла телеграмма, как и многие другие, подобные ей, оставшаяся без ответа: “Находящегося во Франции штабс-капитана Какинадзе прошу безотлагательно направить к месту назначения, также оставление прапорщика Гумилёва в распоряжении комиссара Раппа мобилизационный отдел признает нежелательным и вновь просит о скорейшем направлении всех следующих в Особые дивизии в свои части”.

Евгений Иванович Рапп был адвокатом по профессии, старым политическим эмигрантом, принадлежал к эсеровской партии. После Февральской революции Рапп стал уполномоченным Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий министров и прочих высших должностных лиц. В обязанности Раппа входила разборка архива бывшего заграничного охранного отделения в Париже с целью выявления бывших провокаторов и расследования их деятельности»[68].

В августе 1917 г. в русских войсках, расквартированных в лагере Ла-Куртин, начались волнения. Так, в 1-й русской бригаде был избран солдатский Совет, отказавшийся воевать ради захвата Эльзаса и Лотарингии.

Туда и едет Гумилёв. 29 августа он записал телефонограмму генерала М.А. Занкевича генералу Комби о плане подавления восстания солдат в Ла-Куртин. Наконец пришёл приказ от Временного правительства о восстановлении порядка в лагере. В соответствии с этим генерал-майор Беляев сформировал сводный отряд для подавления бунта. Командование перешло к решительным действиям. Так, 1 сентября прекратилась доставка продуктов в лагерь Ла-Куртин.

2 сентября прапорщик Николай Гумилёв вместе с председателем Совета Глобу и ещё тремя членами парижского Совета, подконтрольного Временному правительству, отправился к Раппу. Комиссар Временного правительства вручил бунтовщикам ультиматум генерала Занкевича о немедленном прекращении бунта и сдаче оружия. Однако бунтовщики отказались выполнить условия ультиматума. Наконец терпение командования закончилось, и 3 сентября генерал Занкевич приказал открыть беглый артиллерийский огонь, чтобы убедить солдат сложить оружие.

Гумилёв в этот день составляет черновик приказа военного комиссара Временного правительства Е.И. Раппа по русским войскам во Франции № 58 о посещении дивизии и выводах, но к этому времени генерал Занкевич уже дал приказ подавить бунт силой.

4 сентября по лагерю мятежников открыт интенсивный артиллерийский огонь. Гумилёв по этому поводу изрёк: «О, Господи, спаси Россию и наших русских дураков!» В 11 ч. 30 мин. бунтовщики подняли белый флаг и заявили о капитуляции.

Ну а пока Гумилёв во Франции, Анна Ахматова заводит роман с его знакомым 26-летним Владимиром Шилейко. Шилейко — поэт-акмеист, востоковед и переводчик. К 1917 г. он был женат на художнице Софии Краевской.

18 января 1918 г. Гумилёв уехал из Парижа в Англию. Там какое-то время работал в шифровальном отделе русского консульства. Это дало повод историкам-«гумилёвоведам» утверждать, что в Лондоне он был завербован британской разведкой.

3 апреля Гумилёв получает русский паспорт и 10 апреля на пароходе отправляется из Англии в Мурманск, куда и прибывает 25 апреля. В Мурманске он покупает оленью доху (род шубы) и садится на поезд. И вот в начале мая он разгуливает в дохе по Петрограду.

В 1918 г. в Петрограде был издан сборник стихов Гумилёва «Костёр», а также африканская поэма «Мик». Прототипом Луи, обезьяньего царя, послужил Лев Гумилёв.

Время для выхода сказочной поэмы было неудачным, и она была встречена прохладно.

5 августа 1918 г. состоялся развод с Анной Ахматовой. А спустя три дня Гумилёв женился на Анне Николаевне Энгельгардт, дочери историка и литературоведа Н.А. Энгельгардта. Ну а в декабре 1918 г. был зарегистрирован брак Ахматовой и Шилейко.

В 1918–1920 гг. Гумилёв читал лекции о поэтическом творчестве в Институте живого слова.

В 1920 г. был учреждён Петроградский отдел Всероссийского союза поэтов, туда вошёл и Гумилёв. Формально главой Союза был избран Блок, поэтому фактически Союзом управляла «более чем пробольшевистски» настроенная группа во главе с поэтессой Надеждой Павлович. Под предлогом того, что в выборах председателя не было достигнуто кворума, были назначены перевыборы. Лагерь Павлович, считая, что это простая формальность, согласился, однако на перевыборах была неожиданно выдвинута кандидатура Гумилёва, который и победил с перевесом в один голос.

Близкое участие в делах отдела принимал Горький. Когда возник горьковский план «История культуры в картинах» для издательства «Всемирная литература», Гумилёв поддержал эти начинания. Его «Отравленная туника» пришлась как нельзя более кстати. Кроме того, Гумилёв дал секции пьесы «Гондла», «Охота на носорога» и «Красота Морни». Судьба последней печальна: полный её текст не сохранился.

В 1921 г. Гумилёв опубликовал два сборника стихов. Первый — «Шатёр», написанный на основе впечатлений от путешествий по Африке. «Шатёр» должен был стать первой частью грандиозного «учебника географии в стихах». В нём Гумилёв планировал описать в рифму всю обитаемую сушу. Второй сборник — «Огненный столп», в который вошли такие значительные произведения, как «Слово», «Шестое чувство», «Мои читатели». Многие считают, что «Огненный столп» — вершинный сборник поэта.

С весны 1921 г. Гумилёв руководил студией «Звучащая раковина», где делился опытом и знаниями с молодыми поэтами, читал лекции о поэтике.

Среди историков идут споры, был ли Гумилёв масоном. Тема поднята ещё в 1930-е годы в статье «Николай Гумилёв» И. Голенищева-Кутузова, опубликованной в его книге «Из новой русской литературы». В этой работе русский эмигрантский критик и поэт высказал предположение, что Гумилёва в 1917 г. «приняли в ложу английских вольных каменщиков».

В начале XXI века историк литературы профессор Еврейского университета в Иерусалиме Роман Тименчик вновь вернулся к этому вопросу. В его статье утверждается, что Гумилёв был принят в масоны в Париже в 1917 г., и попутно добавляется, что об этом факте Голенищев-Кутузов мог узнать от своего учителя и «известного масона» Е. Аничкова, «встречавшегося с Гумилёвым в Париже в том же 1917 году».

По мнению автора, ставить точку в этом вопросе рано — нужны длительные и кропотливые исследования.

Весьма загадочна и поездка Гумилёва в Крым в первой половине 1921 г. По одной версии, поэта пригласил ехать флаг-секретарь командующего Морскими силами республики (коморси) А.В. Немитца Владимир Александрович Павлов.

Павлов — личность небезынтересная. Родился в профессорской семье в мае 1899 г. Учился в Московском университете. В 1918 г. пошёл добровольцем в Красную Армию. Однако в

Лев Гумилёв. Автор: Павел Лукницкий

Однако 11 сентября 1923 г. Павлов рассказал поэту Льву Горнунгу иную версию. Он до 1921 г. хорошо знаком с Гумилёвым. В начале 1921 г. Гумилёв предложил Павлову поехать с ним в Севастополь. По словам Павлова, 1 июня 1921 г. он с Гумилёвым приехал из Петрограда в Москву, и уже отсюда 6 июня в салон-вагоне коморси Немитца отправились в Севастополь.

У Гумилёва с собой была рукопись «ШАТРА». В Севастополе с помощью Павлова ему удалось в очень короткий срок напечатать эту небольшую книжку на плохой бумаге, в синей обложке, для чего была использована обёрточная бумага для сахарных голов. Рукопись Гумилёв подарил тут же Павлову, а весь тираж книги увёз в Петроград.

Казимир Малевич. Портрет В.А. Павлова. 1933 г.

В Севастополе им однажды удалось достать легковой автомобиль, на котором было решено поехать за черешней. По дороге зашли в открытый ресторан. За соседним столиком сидела какая-то дама, и Гумилёв не преминул познакомиться с ней. Они переговаривались и шутили. При расставании Гумилёв получил от нее розу. Был очень жаркий день. Когда вышли из ресторана, Гумилёв имел очень эксцентрический вид: в расстегнутой косоворотке и заломленной назад кепке, он шёл, обмахиваясь розой, как веером.

Во время какой-то попойки в ресторане Гумилёв сказал Павлову, что посвящает ему своё стихотворение «Пьяный дервиш».

Когда уезжали из Севастополя, то каким-то образом опоздали на свой поезд. Пришлось идти к начальнику вокзала и затем ехать другим.

Павлов сказал, что Гумилёв, помимо издательства «Всемирная литература», предполагал работать в Петроградском отделении ЛИТО Наркомпроса и вёл об этом переговоры.

Известно, что в 1921 г. в Феодосии Гумилёв помирился с Волошиным.

Что же произошло на самом деле? Понятно, что Гумилёв не мог пригласить Павлова в вагон коморси. И совершенно непонятно, почему ВЧК, в мае — июне занимавшаяся заговором Таганцева, допустила поездку подозреваемого Гумилёва в салон-вагоне Немитца?

А с другой стороны, 3 августа Гумилёва арестовали. И практически одновременно Немитц был перемещён с начальника в замначальника коморси. А через несколько недель вообще уволен с руководящей работы во флоте и отправлен преподавать в Военно-морскую академию.

Что-то тут интересное. Не зря несколько томов дела Гумилёва до сих пор, на декабрь 2025 г., засекречено.

Глава 16

Арест и расстрел

3 августа 1921 г. Гумилёв был арестован по обвинению в участии в заговоре «Петроградской боевой организации В.Н. Таганцева». Вечер перед арестом провёл в беседах с писателем Владиславом Ходасевичем, утверждал, что в прекрасной физической форме и собирается дожить минимум до 90 лет.

Сын филолога-античника Георгия Стратановского, поэт Сергей Стратановский рассказывал, что его отец попал в ту же камеру, где сидел Гумилёв, и он видел на стене выцарапанные слова: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь! Николай Гумилёв». Одним из последних стихотворений поэта стало записанное им, уже будучи в заключении, на обороте членского билета:

Какое отравное зелье

Влилось в моё бытие,

Мученье моё, веселье,

Святое безумье моё…

Поскольку следствие по делу Гумилёва за последующие сто лет стало предметом многочисленных домыслов и политических спекуляций, привожу полностью обвинительное заключение (лист № 102 в деле Гумилева):

«ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по делу № 2534 гр. Гумилёва Николая Станиславовича, обвиняемого в причастности к контрреволюционной организации В. Таганцева (Петроградской боевой организации) и связанных с ней организаций и групп.

Следствием установлено, что дело гр. Гумилёва Николая Станиславовича (так. —Авт.) 35 лет происходит из дворян, проживающего в г. Петрограде угол Невского и Мойки в Доме искусств, поэт, женат, беспартийный, окончил высшее учебное заведение, филолог, член коллегии издательства Всемирной литературы, возникло на основании показаний Таганцева от 6.8.1921 г., в котором он показывает следующее: “Гражданин Гумилёв утверждал курьеру финской контрразведки Герману, что он, Гумилёв, связан с группой интеллигентов, которой последний может распоряжаться, и которая в случае выступления готова выйти на улицу для активной борьбы с большевиками, но желал бы иметь в распоряжении некоторую сумму для технических надобностей. Чтоб проверить надёжность Гумилёва, организация Таганцева командировала члена организации гр. Шведова для ведения окончательных переговоров с гр. Гумилёвым. Последний взял на себя оказать активное содействие в борьбе с большевиками и составлении прокламаций контрреволюционного характера”.

На расходы Гумилёву было выдано 200 000 рублей советскими деньгами и лента для пишущей машинки.

В своих показаниях гр. Гумилёв подтверждает вышеуказанные против него обвинения и виновность в желании оказать содействие контрреволюционной организации Таганцева, выразив в подготовке интеллигентов для борьбы с большевиками и в сочинении прокламаций контрреволюционного характера. Признаёт своим показанием гр. Гумилёв подтверждает получку денег от организации в сумме 200 000 рублей для технических надобностей. В своём первом показании гр. Гумилёв совершенно отрицал его причастность к контрреволюционной организации и на все заданные вопросы отвечал отрицательно. Виновность в контрреволюционной организации гр. Гумилёва Н.Ст. на основании протокола Таганцева и его подтверждения вполне доказана.

На основании вышеизложенного считаю необходимым применить по отношению к гр. Гумилёву Николаю Станиславовичу как явному врагу народа и рабоче-крестьянской революции высшую меру наказания — расстрел.

Следователь Якобсон

Оперуполномоченный ВЧК

Интересно, что следователь не знал отчества поэта. В начале обвинительного заключения оно указано неверно. Правда, слово “Станиславовича” зачёркнуто чернильной ручкой и сверху написано правильное — “Степановича”»[69].

Поэтесса Ирина Одоевцева

В 1991 г. прокуратура СССР дала оценку делу поэта: «Постановление в отношении Гумилёва подлежит отмене, а дело — прекращению. Из имеющихся в деле материалов не вытекает, что Гумилёв, как это указано в обвинительном заключении, являлся активным участником “Петроградской боевой организации”. Нет в деле данных и о том, что он принимал участие в составлении прокламаций контрреволюционного содержания, не доказана и какая-либо другая его практическая антисоветская деятельность».

А что же было на самом деле? На одном из выступлений Гумилёва спросили: «Каковы ваши политические убеждения?» Гумилёв: «Я убеждённый монархист!»

Любопытно, что было бы с Гумилёвым, если бы он в 1919 г. в Омске при Колчаке публично бы сказал: «Я убеждённый коммунист»? Или это же выдал в 1920 г. в Крыму? Может, после сей тирады генерал Слащёв полез бы целовать поэта?

В любом случае, у белых ему бы грозил расстрел или виселица за такие слова. Правда, Врангель мог его приговорить и «к высылке к красным». И

Эмигрантская писательница Ирина Кунина вспоминала, как во время одной из их совместных прогулок произошло событие, которое во многом определило дальнейшую судьбу Гумилёва:

«На нас налетел оголтело орущий мальчишка-газетчик. Слов мы не разобрали, и только когда он заорал, вторично промчавшись мимо нас, расслышали: “Убийство царской семьи в Екатеринбурге!”… Гумилёв рванулся и бросился за газетчиком, схватил его за рукав, вырвал из его рук страничку экстренного выпуска. Он был бел и, казалось, еле стоял на ногах…» Прочитав сообщение, Гумилёв перекрестился и «только погодя, сдавленным голосом, сказал: “Царствие им небесное. Никогда им этого не прощу”».

«Из публикации филолога Валерия Сажина в журнале “Даугава” от 1990 года следует, что зимой 1920–1921 годов Гумилёв попросил бывшего эсера Лазаря Бермана свести его со своими товарищами. Поэт хочет “послужить России” — и под его напором Берман сдается. На конспиративную встречу с заговорщиками Гумилёв приходит в “известной всему Петрограду” оленьей дохе, чем полностью себя выдаёт.

Любимая ученица Гумилёва, поэтесса Ирина Одоевцева, вспоминала позднее о подозрительном поведении своего наставника. В один из вечеров он остановился перед подъездом незнакомого дома и попросил подождать её, пока он “только зайдёт за револьвером”.

“Я не верила ему, и мне совсем не было страшно за него. Он скоро возвратился, похлопывая себя по боку. “Достал, ну, идёмте! Только не проболтайтесь! Ведь это и для вас опасно”. Да, я знала, это очень опасно. Опасно даже играть в заговорщиков. И, конечно, никому не рассказала о “заходе за револьвером”», — писала она в своих воспоминаниях.

К показному неприятию большевистского строя добавлялась присущая поэту безрассудность и неосторожность, которые делали ему честь в бою и на охоте, но ставили в слабое положение в послереволюционной России. «В другой раз, вспоминала Одоевцева, что во время обсуждения Вовенарга и Ларошфуко в кабинете Гумилева она автоматически просматривала ящики его письменного стола, потому что “не умела сидеть спокойно”.

Ящик оказался “туго набит пачками кредиток”. От неожиданности она воскликнула и громко удивилась тому, что её учитель оказался богачом. Однако Гумилёв с треском задвинул ящик, едва не прищемив пальцы своей ученице. В ответ на её извинения он объяснил, что участвует в заговоре — и эти деньги нужны его ячейке “для спасения России”.

“Вы ни в чём не виноваты. Виноват я, что не запер ящик на ключ. Ведь мне известна ваша манера вечно все трогать”. Он помолчал немного и продолжал, уже овладев собой: “Конечно, неприятно, но ничего непоправимого не произошло. Я в вас уверен. Я вам вполне доверяю”, — отметил он»[70].

Любопытно, что дело Гумилёва на ноябрь 2025 г. рассекречено не полностью. Подавляющее большинство документов засекречены до сих пор.

Поэтический дар Гумилёва никто и никогда не оспаривал. Однако иные злые современники именовали его «вечным гимназистом»

Вспоминали эпиграмму Пушкина 1821 г.:

Хоть, впрочем, он поэт изрядный,

Эмилий — человек пустой.

А ты чем полон, шут нарядный?

А, понимаю, сам собой.

Ты полон дряни, милый мой!

Глава 17

«Нежный друг мой, беспощадный враг»

Первый раз Лариса Рейснер и Гумилёв встречаются 27 января 1915 г. в кафе «Бродячая собака» (Гумилёв тогда получил свой первый Георгиевский крест).

Об этом знаменитом кафе стоит сказать особо.

31 декабря 1911 г. в доме № 5 по Михайловской площади (ныне — Площадь Искусств) Петербурга распахнуло свои двери артистическое кафе или арт-подвал «Бродячая собака». В названии обыгран образ художника как бесприютного пса.

Эмблема арт-подвала «Бродячая собака» работы М. Добужинского. 1912 г.

Учредителем кафе было «Общество интимного театра». В 1909 г. его основали режиссёры Николай Евреинов, Фёдор Комиссаржевский, Александр Мгебров, писатель Алексей Толстой и антрепренёр Борис Пронин. Они и придумали название кабаре. Когда в конце декабря 1911 г. компания искала в Петрограде место, чтобы отметить Новый год, Толстой спросил у Евреинова: «А не напоминаем ли мы сейчас бродячих собак, которые ищут приюта?» А тот ему ответил: «Вы нашли название нашей затее, пусть этот подвал называется “Бродячей собакой”».

Стены кафе были расписаны художником Сергеем Судейкиным. Именно он помимо панно рисовал программы вечеров и даже маскарадные костюмы.

Кабаре изначально задумывалось как площадка для собраний представителей искусства: поэтов, писателей, художников, актёров и музыкантов. Над входом в «Подвал» даже висел плакат с надписью «Все между собой считаются знакомы». Сюда приходили, например, футуристы, символисты, акмеисты, «цеховики», «мирискуссники». В «Бродячей собаке» веселились, читали стихи, дискутировали и просто общались: для многих она стала вторым домом.

О вечерах в «Собаке» написала Анна Ахматова:

Да, я любила их, те сборища ночные, —

На маленьком столе стаканы ледяные,

Над чёрным кофеем пахучий, зимний пар,

Камина красного тяжёлый, зимний жар,

Весёлость едкую литературной шутки

И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

11 февраля 1915 г. на «вечере пяти» (поэтов Давида Бурлюка, Василия Каменского, Игоря Северянина и художников Сергея Судейкина и Алексея Радакова) Владимир Маяковский, в официальную часть не включённый, попросил у Пронина разрешения прочесть свои стихи.

И он прочел «Вам!»

Вам, проживающим за оргией оргию,

имеющим ванную и тёплый клозет!

Как вам не стыдно о представленных к Георгию

вычитывать из столбцов газет?!

…Вам ли, любящим баб да блюда,

жизнь отдавать в угоду?!

Я лучше в баре блядям буду

подавать ананасную воду!

Эффект был потрясающий. Кто-то из дам был близок к обмороку, кто-то бился в истерике. Поднялся крик, женский визг. Маяковский молча стоял на эстраде, куря сигару.

16 марта 1915 г. полиция Петрограда закрыла арт-клуб «Бродячая собака» из-за драки, устроенной Владимиром Маяковским.

Арт-подвал «Бродячая собака»

По другой версии, «Бродячую собаку» закрыли по распоряжению петроградского градоначальника, генерал-майора князя Оболенского, за незаконную торговлю спиртными напитками во время сухого закона, введённого с приходом войны. В кабаре нагрянула с обыском полиция, обнаружила запас запрещённого во время войны спиртного, и «Собака» была закрыта.

Но вернёмся к встрече Ларисы и Николая 27 января 1915 г.

Гумилёв читает свои «окопные» стихи.

Та страна, что могла быть раем,

Стала

Мы четвёртый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

Оттого, что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки.

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий.

Это медь ударяет в медь.

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые

Или волны гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьётся в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Наконец Ларису приглашают на сцену, и она декламирует своё стихотворение «Медному всаднику».

Боготворимый гунн

В порфире Мономаха.

Всепобеждающего страха

Исполненный чугун.

Противиться не смею;

Опять — удар хлыста,

Опять — копыта на уста

Раздавленному змею!

Когда Лариса перестаёт читать, публика вяло аплодирует. Гумилёв улыбается и говорит сидящей рядом с ним даме: «Девушка очень красива, но бездарна».

В сентябре 1915 г. Гумилёв приехал в Петроград, ожидая перевода в 5-й Александрийский гусарский полк. Организовал собрания — хотел объединить литературную молодежь, надеялся, что эти собрания в какой-то степени заменят распавшийся перед войной Цех поэтов.

Николай Гумилёв. 1915 г.

У него множество романов — с поэтессой Марией Левберг, поэтессой Маргаритой Тумповской, поэтессой и переводчицей Ольгой Мочаловой.

Мочалова записала рассказ Тумповской о её романе: «На литературных вечерах, где мы с Н.С. бывали, он ухаживал одновременно и за Ларисой Рейснер. Уходил под руку то со мной, то с ней. Лариса Рейснер была одной из тех революционерок, которые кладут голову на гильотину, картинно позируя».

В начале 1916 г. Гумилёв пишет пьесу «Дитя Аллаха», которую он называл «арабской сказкой о трёх картинах».

Авторское определение жанра пьесы — «арабская сказка в трёх картинах» — отражает особенности сюжета. Действие происходит в средневековом Багдаде и его окрестностях, как во многих сказках «1001 ночи». Также в пьесе фигурируют некоторые персонажи восточных легенд — например, Синдбад, Искандер. В основе сюжета — традиционный для сказок мотив поиска достойного возлюбленного, лучшего из людей. Им оказывается поэт, что характерно для творчества Н.С. Гумилёва в целом.

Картина первая. Восхваляющему Аллаха дервишу является Пери, сошедшая с небес. Она ищет лучшего из людей, чтобы стать его женой — такова её награда за верное служение богу. Дервиш вручает Пери единорога и кольцо Соломона, которые должны помочь определить достойного. Пери отправляется в путешествие по земле. Она поочерёдно встречает сластолюбца-юношу (его убивает единорог), воинственного бедуина (которого сражает призрак Искандера) и халифа (который умирает, надев кольцо). Виня себя в их смерти, Пери возвращается к дервишу. Старец обещает ей искупление этого греха.

Картина вторая. Дервиш приводит Пери в Багдад, где она встречает родственников убитых. Однако матери юноши, брату бедуина и сыну халифа нет дела до мести. Старуху интересуют лишь деньги и городской кади, бедуин сам едва спасается от казни, а новый халиф ожидает приезда своего друга Синдбада. Дервиш сулит Пери встречу с духами убитых.

Картина третья. И вот Дервиш и Пери — в волшебном саду поэта Гафиза. Он восхваляет Аллаха и красоту мира в песнях. Дервиш рассказывает Гафизу о беде Пери, и поэт с помощью магии вызывает призраки умерших. Выясняется, что в посмертии они чувствуют себя лучше, чем в жизни. Дух юноши является с прекрасной спутницей — волшебной девой Эль-Анка, дух бедуина рассказывает о вечном сражении в аду, где он стоит плечом к плечу с героями древности, а дух халифа, потомка Пророка, пребывает в раю — вместо него на зов является ангел смерти. Пери больше не чувствует угрызений совести по поводу смерти предыдущих женихов. Гафиз признаётся Пери в любви, и она отвечает согласием.

Не исключено, что под красавицей Пери Гумилёв подразумевал Ларису Рейснер. Правда, Гумилёв говорил и Ольге Арбениной, и Анне Энгельгардт, что посвятил поэму именно ей.

Однако имя Пери (Лери) поэт придумал именно для Рейснер. Больше именем «Лери» он никого не называл. Ну а Лариса в письмах к Гумилёву и своих статьях и прозе называла его Гафиз.

В чём-то судьба Пери в «Дитя Аллаха» напоминает жизнь самой Ларисы Рейснер — все герои её романов: Гумилёв, Троцкий, Раскольников и Карл Радек, погибают насильственной смертью.

При создании текста пьесы Гумилёв ориентировался на готовящуюся постановку — объявления о ней уже появились в газетах. Музыку для пьесы должен был написать композитор Артур Лурье. Художественным оформлением занимался П.В. Кузнецов. Художник нарисовал несколько эскизов кукол, которые затем были опубликованы в качестве иллюстраций к первому изданию пьесы. Весной 1916 г. в «Обществе ревнителей художественного слова» обсуждался вопрос о постановочных возможностях «Дитя Аллаха» (дискуссия затем появилась в «Аполлоне» (1916, № 4–5)).

Однако постановка в театре марионеток П. Сазонова и Ю. Слонимской так и не состоялась — война и материальные трудности стали причиной закрытия театра. Поэтому в следующем, 1917 году пьеса была опубликована на страницах «Аполлона» (№ 6–7). Отдельное издание «Дитя Аллаха» вышло уже после смерти автора, — в Берлине в 1922 г.

Весной 1916 г. в Петрограде у Гумилёва возник замысел лирической драмы «Гондла». Пьеса была написана летом 1916 г. в военном санатории в Массандре, а в августе, возвратившись в Петроград, Гумилёв прочитал её в редакции журнала «Аполлон».

Кратко о сюжете поэмы. На престол древней Ирландии вступает горбатый король Гондла. Он нежно влюблён в красавицу языческой Исландии Леру. Казалось, их брак сумеет примирить два племени — «лебедей» и «волков». В поэме немало условностей и декоративности, различных атрибутов экзотики, к которым так тяготел поэт. После гибели Гондлы патетично звучали заключительные слова Леры:

Вы знаете сами,

Смерти нет в небесах голубых,

В небесах снеговыми губами

Он коснётся до жарких моих.

Он — жених мой и нежный, и страстный,

Брат, склонивший задумчиво взор.

Он — король, величавый и властный,

Белый лебедь родимых озер…

Знаменательны последние слова Леры:

Так уйдем мы от смерти, от жизни,

Брат мой, слышишь ли речи мои?

По свободному морю любви…

«Гондла» была напечатана в январском номере журнала «Русская мысль» за 1917 г. В мае того же года горьковский журнал «Летопись» напечатал один из первых откликов на «Гондлу». Он принадлежал перу Ларисы Рейснер, постоянно сотрудничавшей в журнале.

«Как рецензент Рейснер пыталась быть максимально беспристрастной и старалась от частностей перейти к обобщениям. Рецензия давала характеристику акмеизму как “эстетической школе”, в которой “вся тяжесть нового миросозерцания” и ряд “исторических и философских тем” втискивались в малые поэтические формы. По её мнению, появление драмы Гумилёва заметно расширило привычные представления критики о возможностях нового литературного течения. Рейснер пишет: “Всё в ней радуется своему большому росту, стих расправляется в монологах и диалогах, играет силой, не стеснённой архитектурным, героическим замыслом. Даже театральные, бутафорские мелочи: заколдованная лютня, охраняющая певца-лебедя, когти и клыки его последователей — только усиливают чисто поэтическую ценность поэмы”. Рецензент убеждён, что “легенда нужна как роль, как диалектический прием для накопившейся, неудержимо растущей энергии стиха”»[71].

23 сентября 1916 г. — дата первого из сохранившихся писем Гумилёва к Ларисе Рейснер. 5 июня 1917 г. помечена последняя открытка, написанная предельно коротко и почти официально. Сохранилось всего одиннадцать посланий, пять из которых составляют стихотворные строки. Динамика сердечного увлечения своеобразно отразилась в них, и в первую очередь в обращениях поэта: от «Лери» и «Лерички» до «Ларисы Михайловны».

Первое сохранившееся письмо Гумилёва написано на фронте в Курляндии 8 ноября 1916 г.:

«“Лери, Лери, надменная дева, ты как прежде бежишь от меня”. Больше двух недель, как я уехал, а от Вас ни одного письма. Не ленитесь и не забывайте меня так скоро, я этого не заслужил. Я часто скачу по полям, крича навстречу ветру Ваше имя. Снитесь Вы мне почти каждую ночь. И скоро я начинаю писать новую пьесу, причём, если Вы не узнаете в героине себя, я навек брошу литературную деятельность.

О своей жизни я писал Вам в предыдущем письме. Перемен никаких и, кажется, так пройдет зима… Кроме шуток, пишите мне. У меня “Столп и утверждение истины” (сочинение религиозного философа П.А. Флоренского; 1914. —А. Ш.), долгие часы одиночества, предчувствие надвигающейся творческой грозы. Все это пьянит как вино и склоняет к надменности солипсизма. А это так не акмеистично. Мне непременно нужно ощущать другое существование — яркое и прекрасное. А что Вы прекрасны, — в этом нет сомнения. Моя любовь только освободила меня от, увы, столь частой при нашем образе жизни слепоты.

Здесь тихо и хорошо. По-осеннему пустые поля и кое-где уже покрасневшие от мороза прутья. Знаете ли Вы эти красные зимние прутья? Для меня они — олицетворение всего самого сокровенного в природе. Трава, листья, снег — это только одежды, за которыми природа скрывает себя от нас. И только в такие дни поздней осени, когда ветер, и дождь, и грязь, когда она верит, что никто не заметит её, она чуть приоткрывает концы своих пальцев, вот эти красные прутья. И я, новый Актеон, смотрю на них с ненасытным томлением.

Лери, правда же, этот путь естественной истории бесконечно более правилен, чем путь естественной психоневрологики. У Вас красивые, ясные, честные глаза, но Вы слепая; прекрасные, юные, резвые ноги и нет крыльев; сильный и изящный ум, но с каким-то странным прорывом посредине. Вы — Дафна, превращённая в Лавр, принцесса, превращённая в статую. Но ничего! Я знаю, что на Мадагаскаре всё изменится. И я уже чувствую, как в какой-нибудь тёплый вечер, вечер гудящих жуков и загорающихся звёзд, где-нибудь у источника в чаще красных и палисандровых деревьев, Вы мне расскажете такие чудесные вещи, о которых я только смутно догадывался в мои лучшие минуты.

До свидания, Лери, я буду Вам писать.

О моём возвращении я не знаю ничего, но зимой на неделю думаю вырваться.

Целую Ваши милые руки. Ваш Гафиз.

Мой адрес: Действующая армия, 5 гусарский Александрийский полк, 4 эскадрон, прапорщику Гумилёву».

Предыдущее письмо, о котором пишет Гумилёв, не сохранилось.

Письма Ларисы Рейснер, почему-то сохранившиеся в её архиве (черновики?), иногда не имеют начала и конца. На первом листе начало есть.

«Милый Гафиз, Вы меня разоряете. Если по Каменному дойти до самого моста, до барок и большого городового, который там зевает, то слева будет удивительная игрушечная часовня. И даже не часовня, а две каменные ладони, сложенные вместе, со стеклянными, чудесными просветами. И там не один святой Николай, а целых три. Один складной, а два сами по себе. И монах сам не знает, который влиятельнее. Поэтому свечки ставятся всем, уж заодно.

Милый Гафиз, если у Вас повар, то это уже очень хорошо, но мне трудно Вас забывать. Закопаешь всё по порядку, так, что станет ровное место, и вдруг какой-нибудь пустяк, ну, мои старые духи или что-нибудь Ваше — и начинается всё сначала, и в историческом порядке.

Завтра вечер поэтов в Университете, будут все Юркуны, которые меня не любят. Много глупых студентов, и профессора, вышедшие из линии обстрела. Вас не будет. Милый Гафиз. Сейчас часов семь, через полчаса я могу быть на Литейном, в такой сырой, трудный, долгий день. Ну вот и довольно. С горя…»

Письмо обрывается на середине фразы.

В конце декабря 1916 г. Гумилёв приезжает в Петербург. Он едет с женой в Бежецк навестить мать и сына. Встреча с Рейснер может быть лишь мимолётной. Из сохранившихся черновиков Рейснер трудно понять, до или после новой встречи написано её письмо: «Я не знаю, поэт, почему лунные и холодные ночи так бездонно глубоки над нашим городом. Откуда это всё более бледнеющее небо и ясный, торжественный профиль старых подъездов на тихих улицах, где не ходит трамвай и нет кинематографов… Милые ночи, такие долгие, такие бессонные.

…Ангелы в раю, очень музыкальные от природы, смеются, как галки на заборе, и не могут успокоиться. … Пожалейте обо мне… Лери.

P. S. Ваш угодник очень разорителен, всегда в нескольких видах и ещё складной, с цветами и большим полотенцем».

22 января 1917 г. Гумилёв пишет Ларисе Рейснер:

«Леричка моя, какая Вы золотая прелесть, и Ваш Прескотт и Ваше письмо, и главное Вы. Это прямо чудо, что во всём, что Вы делаете, что пишете — так живо чувствуется особое Ваше очарованье. Я и “Завоеванье Мехики” читаю с таким чувством, точно Вы его написали. А какая это удивительная книга. <..> пример Кортеса меня взволновал и я начал сильно подумывать о Персии. <..> Переведусь в кавказскую армию, закажу себе малиновую черкеску, стану резидентом при

Почему Вы мне <не> напишете?

Напишите мне, что больше на меня не сердитесь. Если опять от меня долго не будет писем, смотрите на плакаты — “Холодно в окопах”. Правду сказать, не холодней, чем в других местах, но неудобно очень.

Лери, я Вас люблю.

Ваш Гафиз».

Лариса Рейснер с ноября 1916 г. стала работать в журнале «Летопись» Максима Горького. В ноябрьском номере вышла её рецензия на роман Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель», в декабрьском номере — сразу три рецензии: на «Томление духа» Вл. Нелединского, на «Агонию городов» Жоржа Роденбаха, на рассказы Юрия Слезкина «Господин в цилиндре».

«Конечно, можно утонуть в чужом творчестве. Ещё год назад Александр Блок писал Анастасии Чеботаревской, что журнал Горького “не производит на меня гадкого впечатления. Я склонен относиться к нему очень серьёзно… вовсе не все там мне враждебно, а то, что враждебно, — стоящее и сильное”.

“Милый Гафиз” познакомил Ларису со своим другом Михаилом Лозинским и его женой Татьяной. Лариса стала у них бывать, помогала Михаилу Леонидовичу искать лыжи для Николая Степановича, подружилась с ними»[72].

В конце января 1917 г. Лариса из Петрограда пишет Гумилёву:

«Застанет ли Вас это письмо, мой Гафиз? Надеюсь, что нет: Смотрите, не сегодня завтра начнется февраль, по Неве разгуливает тёплый ветер с моря, — значит кончен год. (Я всегда год считаю от зимы до зимы) — мой первый год, не похожий на все прежние: какой он большой, глупый, длинный — как-то слишком сильно и сразу выросший. Я даже вижу на носу масса веснушек, и невообразимо длинные руки. Милый Гафиз, как хорошо жить. Это, собственно, главное, что я хотела Вам написать».

Поэт и близкий друг Анны Ахматовой Павел Лукницкий в 1926 г. записал в дневнике:

«Ларисе Рейснер он назначил свидание на Гороховой в доме свиданий, где и сделал с ней решительно всё. Правда потом предлагал жениться и Лариса передает А. А., что она очень любит А.А. и не хочет сделать ей неприятное. И будто бы Николай Степанович на это ответил: “К сожалению, я уже ничем не могу причинить Анне Андреевне неприятность”… А.А. говорит, что Лариса, это рассказывая помнила свою обиду на Ник. Степ. и чувство горечи и любви было ещё в ней».

Разговоры о «предложении жениться» существуют только в пересказах, сам же Николай Гумилёв нигде об этом не обмолвился. Возможно, это всего лишь попытки Ларисы восстановить своё попранное самолюбие.

Несмотря на то, что Николай Степанович не собирается рвать отношения, чему свидетельством являются несколько сохранившихся писем-открыток, отправленных из Окуловки и из других мест, включая три великолепных стихотворных послания, тон его писем резко меняется.

Больше посланий, обращенных к Лери, не будет. Вплоть до лета 1917 г. будут письма от «Н. Гумилёва — Ларисе Михайловне», последние — из Стокгольма и Бергена в конце мая 1917 г.

Уже в июле 1917 г. в Париже Николай Гумилев встретит свою самую трепетную любовь и окончательно забудет о Ларисе. Но пока он ещё пишет к ней.

Открытка Гумилёва Ларисе Рейснер от 6 февраля 1917 г.:

«Лариса Михайловна, моя командировка затягивается и усложняется. Начальник мой очень мил, но так растерян перед встречающимися трудностями, что мне порой жалко его до слёз. Я пою его бромом, утешаю разговорами о доме и всю работу веду сам. А работа ужасно сложная и запутанная. Когда попаду в город, не знаю. По ночам читаю Прескотта и думаю о Вас. Посылаю Вам военный мадригал только что испечённый. Посмейтесь над ним.

Ваш Н.Г.

Взгляните: вот гусары смерти!

Игрою ратных перемен

Они, отчаянные черти,

Побеждены и взяты в плен.

Зато бессмертные гусары,

Те не сдаются никогда;

Войны невзгоды и удары

Для них — как воздух и вода.

Ах, им опасен плен единый,

Опасен и безумно люб,

«Девичьей шеи лебединой,

И милых рук и алых губ».

Открытка Гумилева Ларисе Рейснер от 9 февраля 1917 г.:

«Лариса Михайловна, я уже в Окуловке. Мой полковник застрелился и приехали рабочие, хорошо ещё, что не киргизы, а русские. Я не знаю, пришлют ли мне другого полковника или отправят в полк, но наверно скоро заеду в город. В книжн.<ом> маг.<азине> Лебедева, Литейный (против Армии и Флота) есть и Жемчуга, и Чужое Небо. Правда, хорошие китайцы на открытке? Только негде написать стихотворенье.

Иск<ренно> пред<анный> Вам Н. Гумилёв».

10 февраля Гумилев, видимо, опять появляется в Петрограде. 22 и 23 февраля Гумилев по какой-то надобности оказывается в Москве и посылает две открытки Ларисе Рейснер с «Канцонами».

15 мая Гумилев уезжает из Петрограда. Через два дня он в Швеции, затем, через Норвегию едет в Англию. 1 июля 1917 г. прибывает в Париж. В архиве Ларисы Рейснер сохранилось много стихотворных набросков, в том числе и посвящённых Николаю Гумилёву. Первая его короткая остановка — Стокгольм. Николай Гумилёв посылает Ларисе стихотворное послание:

«Страна живительной прохлады,

Лесов и гор гудящих, где

Стремительные водопады

Ревут, как будто быть беде!

Для нас священная навеки

Страна, ты помнишь ли, скажи,

Тот день, как из Варягов в Греки

Пошли суровые мужи?

Скажи, ужели так и надо,

Чтоб был свидетель злых обид

У золотых ворот Царьграда

Забыт Олегов медный щит?

Н. Гумилев.

Привет и извинения за такие стихи».

Лариса молчит.

Павел Лукницкий в своём дневнике 1920 г. пишет: «Л. Рейснер в разговорах с А.А. о Гумилёве сказала, что считала себя его невестой, что любила его, а он обманул её. Говорила с ненавистью. Не верно ли предположение о том, что эта ненависть возникла после того, как она узнала о романе Н.С. с Анной Энгельгардт в 1916 году параллельно её роману?»

Но самым сильным ударом становится для неё то, что стихи, которые Гафиз читал «золотой прелести» Лери, она найдёт потом в сборнике поэта «К синей звезде» (1917 г.), который целиком посвящен новой парижской возлюбленной

30 мая 1917 г. Гумилёв пишет Ларисе: «Развлекайся, но не занимайся политикой». К письму приложено стихотворение «Швеция», где содержатся грустные размышления о судьбе России:

Ах, неужель твой ветер свежий

Вотще нам в уши сладко выл,

К Руси славянской, печенежьей,

Напрасно Рюрик приходил.

Последняя открытка пришла из Норвегии (от 5 июня 1917 г.):

«Лариса Михайловна, привет из Бергена. Скоро (но когда неизвестно) думаю ехать дальше. В Лондоне остановлюсь и оттуда напишу как следует. Стихи все прибавляются. Прислал бы Вам ещё одно, да перо слишком плохо, трудно писать. Здесь горы, но какие-то неприятные, не знаю чего не достает, может быть, солнца. Вообще Норвегия мне не понравилась: куда ей до Швеции. Та — игрушечка. Ну, до свидания, развлекайтесь, но не занимайтесь политикой.

Преданный Вам Н. Гумилёв».

Сохранилось короткое стихотворение Ларисы Рейснер, написанное осенью 1917 г.:

Мы чужие и друг другу далеки

И когда случайно на афише

Мы приветствует друг друга тише

Чем прошедшие в тумане моряки.

Ответом на него можно считать стихотворение Гумилёва «Прощение»:

Ты пожалела, ты простила

И даже руку подала мне,

Когда в душе, где смерть бродила,

И камня не было на камне.

Так победитель благородный

Предоставляет без сомненья

Тому, кто был сейчас свободный,

И жизнь и даже часть именья.

Всё, что бессонными ночами

Из тьмы души я вызвал к свету,

Всё, что даровано богами,

Мне, воину, и мне, поэту,

Всё, пред твоей склоняясь властью,

Всё дам и ничего не скрою

За ослепительное счастье

Хоть иногда побыть с тобою.

Я побегу в пустынном поле

Через канавы и заборы,

Забыв себя и ужас боли,

И все условья, договоры.

И не узнаешь никогда ты,

Чтоб не мутила взор тревога,

В какой болотине проклятой

Моя окончилась дорога.

Стихотворение включено анонимным составителем в сборник «К синей звезде», напечатанный в Германии уже после смерти поэта.

Последнее письмо Гумилёву Лариса так и не отправила. Его нашли в конверте вместе с письмами Николая Степановича.

На конверте надпись: «Если я умру, эти письма, не читая, отослать Н.С. Гумилёву. Лариса Рейснер».

«В случае моей смерти, все письма вернутся к Вам. И с ними то странное чувство, которое нас связывало и такое похожее на любовь.

И моя нежность — к людям, к уму, поэзии и некоторым вещам, которая благодаря Вам окрепла, отбросила свою собственную тень среди других людей — стала творчеством. Мне часто казалось, что Вы когда-то должны ещё раз со мной встретиться, ещё раз говорить, ещё раз все взять и оставить. Этого не может быть, не могло быть. Но будьте благословенны Вы, Ваши стихи и поступки.

Встречайте чудеса, творите их сами. Мой милый, мой возлюбленный. И будьте чище и лучше, чем прежде, потому что действительно есть Бог».

Об отношениях Гумилёва и Рейснер в 1918–1920 гг. известно немного. В 1920 г. по настоянию Ларисы Гумилёв был лишён пайка Балтфлота.

Лариса Рейснер. 1920 г.

Из дневника уже упомянутого Павла Лукницкого:

«В августе [1920 г.] у Ахматовой было критическое положение. “Всемирная литература” совсем перестала кормить, Шилейко там ничего не получал. Его месячного жалованья хватало на полдня. Мешок риса от Рейснер разошёлся почти весь по соседям, которые болели дизентерией. Себе, кажется, раза два сварила кашу.

Затем на три дня Нат. Рыкова увезла АА в Царское Село. Вернувшись, она получила от заведующего Русским музеем немного корешков с огорода, на один суп всего. Но варить суп было не на чем. АА пошла в Училище правоведения, где жил знакомый, у которого можно было сварить суп. Вернулась с кастрюлькой, завязанной салфеткой, и застала у себя Л. Рейснер — откормленную, в шёлковых чулках, в пышной шляпе. Л. Рейснер пришла рассказывать о Николае Степановиче. Она была поражена увиденным, и этой кастрюлькой, и видом АА, и видом квартиры, и Шилейко, у которого был ишиас и который был в очень скверном состоянии. Ушла. А ночью, приблизительно в половине двенадцатого, пришла снова с корзиной всяких продуктов. А Шилейко она предложила устроить в больницу, и действительно, за ним приехал автомобиль, санитары, и его поместили в больницу.

…О Николае Степановиче Рейснер говорила с яростным ожесточением, непримиримо, враждебно, была — “как раненый зверь”. Рассказала всё о своих отношениях с ним, о своей любви, о гостинице и прочем».

«25.04.1928 года. АА: “Почему Лариса Михайловна в 20 году отзывалась о нём с ненавистью? Ведь она его любила крепкой любовью до этого. Не верно ли предположение о том, что эта ненависть её возникла после того, как она узнала о романе Н.С. с А.Н. Энгельгардт в 1916 году параллельно его роману с ней? А не узнать она, конечно, не могла.

Весьма вероятно, были и другие причины, которых я не знаю, но не эта ли была главной?”

…А.А. тогда, в 21-м, не знала о Л.Р. ничего, что узнала теперь. Отнеслась к ней очень хорошо. Со стороны Л.Р. А.А к себе видела только хорошее отношение. И ничего плохого Л.Р. ей не сделала…»

На момент расстрела Гумилёва Лариса находилась в Кабуле.

23 ноября 1922 г. мать Ларисы писала ей в Кабул: «Гумилёв оставил жену и ребёнка (девочку двух лет), жена-лахудра устроила в своей единственной комнате лупанар, а девочка всегда в коридоре, под ногами у проходящих… словом, надумала я взять девочку, жаль мне одинокую и беззащитную, одобряешь?»

Лариса отвечала на это матери в недатированном письме: «Девочку Гумилёва возьмите. Это сделать надо, я помогу. Если бы перед смертью его видела — всё ему простила бы, сказала бы правду, что никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта, Гафиза, урода и мерзавца».

И действительно, Анна Гумилёва-Энгельгардт плясала в дешёвых кабачках и подвалах и пользовалась репутацией проститутки.

По одной версии, Рейснер скажет: «Гибель Гумилева — единственное пятно на ризах революции».

В своём письме от 24 ноября 1921 г. к Анне Ахматовой Рейснер по понятным соображениям упоминает только об Александре Блоке, умершем 7 августа: «Газеты, проехав девять тысяч вёрст, привезли нам известие о смерти Блока. И почему-то только Вам хочется выразить, как

Горы в белых шапках, тёплое зимнее небо, ручьи, которые бегут вдоль озимых полей, деревья, уже думающие о будущих листьях и плодах под войлочной обёрткой, все они кланяются на языке, который и Ваш и их, и тоже просят стихи. И горы и земля хорошо знают, как молчалива смерть. Целую Вас, Анна Андреевна…Искренне Вас любящая Лариса Раскольникова».

Я не стану останавливаться на всяческих инсинуациях типа «нет сомнений, если бы Лариса была в Петрограде, она бы всё сделала для освобождения Гумилёва из тюрьмы».

Глава 18

Карл Радек

Последний роман Ларисы Рейснер был с Карлом Радеком, личностью весьма колоритной и почти неизвестной современному читателю.

31 октября 1885 г. в городе Лемберге (ныне Львов), входившем тогда в состав Австро-Венгерской империи, в семье почтмейстера еврея Бернхарда Собельсона родился сын Кароль. Через 20 лет он возьмёт имя Радек в честь любимого персонажа, Андрея Радека, из «Сизифовых трудов» («The Labors of Sisyphus», 1897) Стефана Жеромского. Ну а имя Кароль — это польская адаптация имени Карл.

Хотя Кароль был евреем, но не получил еврейского религиозного воспитания и считал себя поляком, а родным языком его был польский. Позже его будут именовать «самым нееврейским евреем русской революции».

Карл Радек. 1919 г.

Детство и юность Кароль провёл в Тарнау (ныне Тарнув в Малопольском воеводстве Польши), где экстерном в 1902 г. окончил гимназию, дважды исключался из неё за агитацию среди рабочих и был одним из организаторов подпольного кружка радикальной молодёжи. Высшее образование Радек получил на историческом факультете Краковского университета. Там он и сменил имя и фамилию.

В 1902 г. Радек вступил в Польскую социалистическую партию, в 1903 г. — в РСДРП, в 1904 г. — в Социал-демократическую партию Королевства Польши и Литвы (СДКПиЛ). Сотрудничал с коммунистическими газетами в Польше, Швейцарии и Германии. В 1906 г. Радек был арестован в Варшаве за революционную деятельность вместе с Лео Йогихесом (Ян Тышка) и Розой Люксембург, отсидел полгода в тюрьме.

Весной 1907 г. Радек вновь арестован царской охранкой и зимой того же года выслан в Австрию. С 1908 г. он примыкал к левому крылу Германской социал-демократической партии, затем, после ссоры с Розой Люксембург, был исключён из СДПГ. Слушал лекции по истории Китая в Лейпцигском университете, а также по вопросам международной политики в семинарии Карла Лампрехта. Также учился в университете в Берне.

С юных лет Радек был крайне беспринципным персонажем. О нём говорили, что политические партии он меняет, как перчатки. Его охотно принимали как умного, хорошо образованного человека и острого на язык журналиста.

С началом Первой мировой войны Радек был вынужден переехать в Швейцарию. Дело в том, что воевать за императора Франца-Иосифа I[73] ему не светило, хотя от австрийского гражданства отказываться Радек не пожелал.

В Швейцарии Радек познакомился с Александром Львовичем Парвусом, и между ними установились доверительные отношения.

В 1915 г. на Циммервальдской конференции Радек впервые встретился в Лениным.

С 13 марта 1917 г. Радек представлял интересы большевиков на переговорах с Парвусом о проезде группы эмигрантов через Германию.

Кстати, термин «пломбированный вагон» — басня Керенского образца 1917 г. На самом деле по предложению Ленина в конце вагона у купе, где ехали сопровождавшие эмигрантов германские офицеры, на полу была проведена мелом черта, символизировавшая экстерриториальность части вагона, где были эмигранты. Увы, Ленину и другим большевикам по несколько раз в день приходилось переходить через эту меловую границу — вагонный туалет находился на германской территории.

Радек в «ленинском поезде» доехал до Стокгольма. Он продолжал вести переговоры с Парвусом и, следуя указаниям Владимира Ильича, оставил Александра Львовича в дураках.

В Россию с Лениным Радек не поехал из-за своего австрийского подданства. Вместо этого Радек становится членом Заграничного бюро РСДРП в Стокгольме… Вместе с Якубом Ганецким Радек организовывает зарубежные пропагандистские издания «Корреспонденция “Правды”» и «Вестник Русской революции». После Октябрьской революции он приезжает в Петроград. В ноябре 1917 г. становится заведующим отделом внешних сношений ВЦИК. С декабря того же года участвует в советской делегации на мирных переговорах в Брест-Литовске как член коллегии Народного комиссариата иностранных дел РСФСР.

В декабре 1918 г. нелегально едет в Германию для организации революционных выступлений. Участвует в работе учредительного съезда КПГ. 12 февраля 1919 г. арестован и заключён в Моабитскую тюрьму, германские власти обвиняли Радека в организации спартаковского восстания в Берлине, однако конкретными документами, подтверждающими его причастность к восстанию, следствие не располагало.

В СССР и РФ Моабитскую тюрьму считают самой страшной в Германии. Советские газеты возмущались тем, что арестованного Радека держат в одиночной камере, закованного в кандалы.

И действительно, Радек находился в одиночной камере. Ему ежедневно приносили свежие газеты, разрешали передавать на волю письма и статьи, принимать гостей. Да ещё каких гостей! Вот, например, контр-адмирал Пауль фон Гинзе, который в июле 1918 г. стал министром (статс-секретарём) иностранных дел.

Бывали у Радека и германские коммунисты, как, например, одна из руководителей партии Руг Фишер (Эльфрида Эйслер).

В камере Радека несколько раз побывал турок Али-бей, под именем которого в Германии жил бывший главнокомандующий турецкой армией Энвер-паша. Он предложил Радеку организовать под своим командованием борьбу с англичанами в Средней Азии, Афганистане и Индии.

Радеку идея понравилась. Он связался по своему каналу с Москвой, и вот в начале сентября 1920 г. Энвер-паша с группой турецких военных уже в Москве. Далее идёт преинтереснейшая история, но она слишком далеко уводит нас от Ларисы.

Наведывался в камеру к Карлу и начальник германского Генштаба (носившего в тот период название «войскового управления» и на бумаге по условиям Версальского договора вообще не существовавшего) генерал-полковник Ганс фон Сект.

Посещал Радека и будущий министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау. Не знаю, о чём говорили в камере Моабита два умных еврея, но после этого Ратенау стал активным сторонником сближения с Советской Россией. Именно Ратенау 16 апреля 1922 г. подписал вместе с Чичериным Рапалльский договор, во многом изменивший ход мировой истории.

Делегаты Второго конгресса Коминтерна во дворце Урицкого

В январе 1920 г. Карл Радек был освобождён из Моабитской тюрьмы и выехал в Москву.

Главной причиной столь активной «тюремной дипломатии» была близость Радека к Ленину. Мало кто обращал внимание на огромную карту Германии в экспозиции музея «Квартира Ленина» в Горках, которая напоминает о том, какую роль вождь придавал событиям в Германии.

С 1919 по 1924 год Радек — член ЦК РКП(б). В 1920 г. он становится секретарём Коминтерна, а затем членом исполкома этой организации. Сотрудничает в центральных советских и партийных газетах («Правда», «Известия» и др.). В связи с советско-польской войной после II конгресса Коминтерна был кооптирован в Польское бюро ЦК РКП(б) и послан на Западный фронт. Участвовал в мирных переговорах с польской делегацией.

Отличную характеристику Радеку дала член Исполкома Анжелика Балабанова. Дама весьма интересная, с 1904 по 1914 год была наставницей и любовницей итальянского журналиста Бенито Муссолини.

В Россию Балабанова попала, проехав через Германию в «пломбированном вагоне». И советские, и антисоветские историки изволили запамятовать, что немцы в апреле 1917 г. пропустили не один (ленинский), а целых три поезда с русскими эмигрантами.

В «ленинском» поезде приехали 29 эмигрантов, а в двух последующих — 159. В числе их были Юлий Мартов (Цедербаум), Д.З. Мануильский и Анжелика Балабанова. Другой вопрос, что она на некоторое время осталась в Стокгольме, где руководила информационным бюро большевиков.

Анжелика Балабанова на Втором конгрессе Коминтерна (1920). Портрет работы Исаака Бродского

Анжелика в своих воспоминаниях писала о Радеке:

«Он представлял собой необыкновенную смесь безнравственности, цинизма и стихийной оценки идей, книг, музыки, людей. Точно так же, как есть люди не различающие цвета, Радек не воспринимал моральные ценности. В политике он менял свою точку зрения очень быстро, присваивая себе самые противоречивые лозунги. Это его качество при его быстром уме, едком юморе, разносторонности и широком круге чтения и было, вероятно, ключом к его успеху как журналиста. Его приспособляемость сделала его очень полезным Ленину, который при этом никогда не воспринимал его всерьёз и не считал его надёжным человеком. Как выдающийся журналист Советской страны, Радек получал распоряжения писать определённые вещи, которые якобы исходили не от правительства или Ленина, Троцкого или Чичерина, чтобы посмотреть, какова будет дипломатическая и общественная реакция в Европе. Если реакция была неблагоприятная, от статей официально отрекались. Более того, сам Радек отрекался от них…

…его не смущало то, как с ним обращаются другие люди. Я видела, как он пытается общаться с людьми, которые отказывались сидеть с ним за одним столом, или даже ставить свои подписи на документе рядом с его подписью, или здороваться с ним за руку. Он был рад, если мог просто развлечь этих людей одним из своих бесчисленных анекдотов. Хоть он и сам был евреем, его анекдоты были почти исключительно про евреев, в которых они выставлялись в смешном и унизительном виде.

Карл Радек. Около 1925 г.

В России на Радека смотрели как на аутсайдера, иностранца»[74].

Лариса Рейснер и Карл Радек познакомились 16 июня 1923 г. на III Пленуме Исполкома Коминтерна и начался бурный роман.

Софья Радек вспоминала об отце и Ларисе Рейснер: «Да, они очень дружили. Может быть, между ними было и большое чувство. У меня к Ларисе Михайловне такая тоска сидит по сей день. Красивая она была женщина, а я люблю красивых женщин. Отец брал меня на свои свидания с Ларисой» («Огонёк». 1988. № 52).

Про большую Ларису Рейснер и маленького ростом Карла Радека острили (парафраз из «Руслана и Людмилы» Пушкина): «Лариса Карлу чуть живого в котомку за седло кладёт».

Лариса писала родителям:

«Никогда ещё не работала с человеком более близким по тому “fason de parler”, который царил ещё на Зелениной — никогда таким коренным образом не училась политическому зрению и знанию, которого, увы, несмотря на все “чтения вслух” — у меня нищенски мало…

К. [Карл] взялся за мою запущенную голову, обложил меня книгами, заставил читать, не позволил уйти в частную по отношению ко всегерманской революции — партийную работу, сделал всё, чтобы дать мне почувствовать прошлое Германии, её политическое вчера, позорное разложение, словом, всё, чему сам учился так много лет. Но так как при неслыханной травле, которую полиция вела по его следам — каждый мой неловкий шаг мог погубить всё дело — мне на время пришлось совсем отказаться… от всякой связи с интеллигентными и иными праздно болтающими кругами, догнивающими на шее Германии…

Лариса с Карлом Радеком и его дочерью Софьей

Я не могу вам сказать, что для меня сделал этот человек, обеспечивший мне свободу труда, расшевеливший в моей ленивой и горькой душе творческие струны… Может быть, он только слишком щадил меня — хотя зная его безжалостную щепетильность, думаю, что это делалось из целесообразности, чтобы потом, когда я встану на ноги, партия взяла от меня больше и лучше, чем бы это было теперь. К. фрейдист. Будет говорить с папой. Во всем, что касается духа — будет, думаю, союзником. Я очень жалею, что не могу быть при Вашем знакомстве. Милая Ma, только одно: пусть личная горечь — как она ни справедлива, не помешала ему увидеть трагический, чисто принципиальный стержень нашей жизни. Прошу тебя, не сердись».

Глава 19

Приключения Ларисы и Карла в Германии

24 сентября 1923 г. из Москвы в Германию ушёл поезд с членом правления Всероссийского кинотреста Магдалиной Михайловной Краевской. С ней же ехала дочь Алиса.

В том же поезде ехал сотрудник советского полпредства товарищ Карл Бернгердович Собельсон. Радек считал, что его первую фамилию забыли в Польше и в Германии, но на всякий случай сбрил свои знаменитые пышные бакенбарды. Подобные тогда были в моде, вспомним, как Василий Шульгин (прототип Кисы Воробьянинова), нелегально въезжая в СССР, сбрил роскошные усы, известные всей России. По сему поводу

Понятно, что вместе с бритым Карлом ехала и Лариса Рейснер, получившая паспорт на имя Краевской всего за три дня до отъезда.

К великому сожалению, мне не удалось выяснить, кем была девочка Алиса и зачем её брали в Германию. С одной стороны, дети — прикрытие для разведчиков, а с другой — много хлопот, да и дети много болтают.

Зачем Радек и Рейснер отправились в Германию? Чтобы ответить на это, надо хотя бы немного разобраться в ситуации в Германии в 1923 г.

Начну с того, что военной победы над Германией одержано не было. За три месяца (июль — октябрь 1918 г.) ценой огромных потерь союзным войскам удалось продвинуться на фронте шириной примерно 275 км на глубину от 50 до 80 км. К 1 ноября 1918 г. линия фронта начиналась на побережье Северного моря в нескольких километрах западнее Антверпена, шла через Монс, Седан и далее до швейцарской границы, то есть война до последнего дня шла исключительно на бельгийской и французской территориях.

В ходе наступления союзников в июле — ноябре 1918 г. немцы потеряли убитыми, ранеными и пленными 785,7 тысячи человек, французы — 531 тысячу, англичане — 414 тысяч человек, а американцы — 148 тысяч человек. Таким образом, потери союзников превысили потери немцев в 1,4 раза. Если экстраполировать от цифр, то союзники, включая американцев, если бы они попытались дойти до Берлина, потеряли бы все свои сухопутные силы.

К моменту подписания перемирия Германия имела 15 тысяч лёгких полевых орудий, 10 тысяч тяжёлых и 2600 зенитных орудий. Франция имела 10 тысяч лёгких 75-мм полевых орудий, Англия — 7 тысяч лёгких и 400 тяжёлых орудий. Франция и Англия вместе имели на фронте 800 зенитных орудий. Огромный перевес был у союзников в танках. У Англии и Франции имелось 7 тысяч танков, а у Германии — всего 70, то есть в 100 раз меньше.

Тем не менее германское командование готовило большой танковый погром в конце 1918 г. — начале 1919 г. В 1918 г. промышленность Германии изготовила 800 танков, однако большинство не успело дойти до фронта. Кроме того, в войска начали поступать противотанковые ружья и крупнокалиберные пулемёты, которые легко пробивали броню британских и французских танков. Было начато массовое производство 37-мм противотанковых пушек.

Примечательно и то, что в годы Первой мировой войны не погиб ни один германский дредноут (линкор новейшего типа). В ноябре 1918 г. по числу дредноутов и линейных крейсеров Германия уступала Англии в 1,7 раза, но германские линкоры превосходили союзные по качеству артиллерии, системам управления огнём, непотопляемости кораблей и т. п. Всё это было наглядно продемонстрировано в знаменитом Ютландском сражении 31 мая — 1 июня 1916 г. Напомню, что бой имел ничейный результат, но потери англичан существенно превосходили германские.

В 1917 г. немцы построили 87 подводных лодок, а исключили из списков (из-за потерь, по техническим причинам, из-за навигационных аварий и т. п.) 72 подводные лодки. В 1918 г. было построено 86 лодок, 81 исключена из списков. В строю находилась 141 лодка. На момент подписания капитуляции строилось ещё 64 субмарины.

Почему же германское командование запросило у союзников перемирие, а фактически согласилось на капитуляцию? Германию погубил удар в спину. Суть происшедшего одной фразой выразил Владимир Маяковский: «…и если б знал тогда Гогенцоллерн, что это и в их империю бомба». Союзники обманули немцев, и о чудовищных условиях мира те узнали после разоружения Германии.

В Германской и Российской империях к концу 1919 г. правители, начавшие войну, были казнены или бежали из страны. К власти пришли люди, которые ещё осенью 1914 г. выступали против войны. Так почему бы Антанте не принять выдвинутый Лениным ещё в 1917 г. план мира «без аннексий и контрибуций»? Всё дело в том, что правители Англии, Франции и США почувствовали себя неограниченными властелинами мира и учинили дикую расправу над Германией и Россией. Причём с Россией расправлялись «по понятиям», как с какой-нибудь африканской страной, но для закабаления и расчленения Германии была созвана весьма представительная Версальская конференция.

У России и Германии было отнято около трети территории, почти весь военный флот обеих стран был потоплен союзниками, а весь торговый флот присвоен. Германии Версальским договором было разрешено иметь 100-тысячную армию, а точнее, полицейские силы. Германии не разрешалось иметь танки, бронеавтомобили, противотанковые и зенитные орудия, тяжёлую артиллерию, боевые самолёты и воздушные шары, торпедные катера, подводные лодки, линкоры, мощные радиостанции (включая гражданские)… и далее длинный список. Германия должна была заплатить непомерную контрибуцию.

Версальский мир 1919 г. Ленин охарактеризовал как «договор жуликов и разбойников», он считал, что это «неслыханный грабительский мир, в котором десятки миллионов, и в том числе самых цивилизованных, ставятся в положение рабов».

Французский маршал Фердинанд Фош уже в апреле 1919 г. точно определил время начала Второй мировой войны: «Версаль — это не мир, а перемирие на 20 лет». Ну а британский премьер Ллойд Джордж тогда же уточнил место начала Второй мировой войны, сказав французскому премьеру: «Не делайте из Польши вторую Эльзас-Лотарингию». Итак, уже в ходе Версальской конференции были точно (с ошибкой на четыре месяца) определены срок и место начала новой войны.

22 сентября 1922 г. союзническая комиссия по репарациям заявила, что Германия отстала в поставках по репарациям.

11 января 1923 г. французские и бельгийские войска, всего около 60 тысяч, вторглись в Рурскую область и за пять дней полностью оккупировали её. В результате Германия потеряла ещё 7 % своей территории, где добывалось 82 % угля и производилось больше 50 % чугуна и стали.

Позже в Рурскую область французы ввели ещё 40 тысяч солдат. Самое оскорбительное для немцев в Рурской области и всей Германии было то, что 14 % стотысячного оккупационного корпуса составляли выходцы из Сенегала и Мадагаскара. Начались массовые изнасилования немецких женщин и несовершеннолетних девочек.

Французские власти утверждали, что негритянские части в 1917–1918 гг. были весьма дисциплинированны.

Как тут не вспомнить о 80 тысячах изнасилованных итальянок в возрасте от 8 до 70 лет в ходе боёв в 1944 г. за монастырь Монте-Касино. Тут британские и французские историки открещиваются, мол, все эти солдаты были из Марокко.

Только в 1937 г., согласно распоряжению властей, женщины, родившие от негров в 1923–1924 гг., «добровольно-принудительно» согласились на стерилизацию свыше 500 детей-мулатов.

Помимо всего прочего, французские власти решили создать в Рейнской области марионеточное государство. Осенью 1923 г. сепаратисты при поддержке французских военных начали захватывать административные здания в городах по всему Рейну. Сепаратисты даже организовали «Временное правительство Рейнской области», просуществовавшее две недели.

Банды сепаратистов по всей области начали грабить крестьян. Те взялись за оружие и уничтожили несколько десятков сепаратистов.

В Париже поняли, что зарвались, и

В 1923 г. беззащитная Германия оказалась в окружении: с запада её грабили французы и сенегальцы, а с востока — банды поляков. Почти разоружённый стотысячный рейхсвер не мог дать отпор ни тем, ни другим.

В результате командование рейхсвера и центральное правительство смотрели сквозь пальцы на создание вооружённых формирований правых и левых политических партий. В Германии национал-демократы, нацисты, коммунисты, монархисты, социал-демократы и центристы люто ненавидели французов, сенегальцев и поляков.

Естественно, командование рейхсвера создавало тайные склады с оружием. Много оружия рейхсверу поставлялось из… Советской России.

Так, в 1924 г. рейхсвер через фирму «Метахим» заказал СССР 400 тысяч 76,2-мм (3-дюймовых) патронов для полевых пушек. Читатель может возразить, а зачем немцам русские 76,2-мм снаряды, когда у них был свой конструктивно иной 75-мм снаряд для полевых орудий? Дело в том, что Версальским договором было оставлено небольшое число 75-мм и 105-мм полевых орудий для рейхсвера, а остальное союзники потребовали сдать. Точное число орудий кайзеровской армии было известно, но немцам удалось припрятать несколько сотен русских 76,2-мм полевых пушек обр. 1902 г., которые по различным причинам союзники не учли. Германские 75-мм патроны к ним не подходили, и посему рейхсвер обратился к СССР.

4 ноября 1926 г. начальник снабжения РККА И.С. Уншлихт доносит Сталину: «На основании постановления Политбюро (ПБ от 2.08.1926 г., пр. 44 п. 10-а, — б) немцам дано было согласие на вывоз 400 000 снарядов. По агентурным данным, два судна со снарядами прибыли в район Штеттина в устье р. Одера для разгрузки. По сообщению германского представителя рейхсвера Нидермайера, груз получен в полной исправности».

Ну а в 1920–1923 гг. стрелковое оружие массово поставлялось «красным сотням», контролируемым коммунистами.

В конце 1922 г. в Москве решили, что в Германии созрела революционная обстановка. 21 января 1923 г. в Москве было созвано совещание руководства Исполкома Коминтерна, ЦК РКП(б) и ЦК Германской компартии, на котором принято решение по организации вооружённого восстания.

Из госбюджета СССР в сентябре 1923 г. выделено 300 млн золотых рублей, но уже 4 октября постановлением Политбюро фонд финансирования «германской революции» увеличен до 500 млн золотых рублей! Фантастическая сумма! Другим материальным условием победы «германской революции» Политбюро ЦК РКП(б) сочло «русский хлеб», поэтому началась срочная перевозка в Германию 10 млн пудов зернового хлеба, пшеницы и ржи.

Германские коммунисты летом 1923 г. доложили в Москву, что располагают 125 тысячами бойцов и 5 тысячами командиров, сведённых в 900 «красных сотен». Увы, эти цифры были сильно преувеличены.

Политбюро ЦК РКП(б) 21 августа 1923 г. создало Комиссию по международному положению, в которую вошли Зиновьев, Троцкий, Радек и Чичерин, а позднее ещё и Каменев, Дзержинский, Пятаков и Сокольников.

«С сентября в Германии находился Уншлихт, занятый формированием “красных сотен” (…) и секретной службы; там же неоднократно появлялись Берзин, Трилиссер и другие высокопоставленные руководители разведки. Конкретная дата восстания, которое должно было начаться с провокационных стычек с полицией, была назначена на 9 ноября. В преддверии этого в Германию выехала нелегальная делегация РКП(б) в составе Пятакова, Радека, Шмидта и Крестинского, двое последних отправились туда вместо планировавшихся Куйбышева и Рудзутака. Радек выполнял функции политического руководителя, нарком труда Шмидт занимался созданием немецких советов, а член ЦК Пятаков отвечал за обеспечение координации и связи. Главным военным советником германских красных частей являлся П.А.Скоблевский (Вольдемар Рудольфович Розе)»[75].

20 октября 1923 г. военная комиссия ЦК РКП(б) разработала план мобилизации РККА на случай вооружённой помощи германскому пролетариату и создания для этой цели 20 новых дивизий.

И вот Карл Радек разместился в самой фешенебельной гостинице Дрездена, куда к нему и приехала мадам Магдалина Краевская.

Карл Радек

10 октября 1923 г. коммунисты вошли в правительство Саксонии, однако им не удалось, как планировалось, получить в свои руки министерство внутренних дел, а соответственно и руководство полицией. Тем не менее коммунисты получили посты министров финансов и экономики, а Генрих Брандлер стал главой государственной канцелярии саксонского правительства, возглавляемого социал-демократом Эрихом Цейгнером. 16 октября коммунисты также вошли в правительство Тюрингии.

13 октября 1923 г. командующий войсками рейхсвера в Саксонии генерал Альфред Мюллер, который с 27 сентября также обладал исполнительной властью, запретил пролетарские сотни.

21 октября в Хемнице состоялась конференция рабочих. Если бы настроение на конференции было благоприятным, то была бы объявлена всеобщая забастовка, которая должна была перерасти в восстание. Однако конференция не поддержала Брандлера, потребовавшего проведения всеобщей забастовки. Министр труда Саксонии социал-демократ Граупе, присутствовавший на конференции, пригрозил разрывом правительственной коалиции, если коммунисты будут продолжать настаивать на своём требовании. Руководство КПГ во главе с Брандлером, опасаясь поражения, в последний момент решило отказаться от восстания. Только коммунисты Гамбурга, не зная об отмене восстания, 23 октября совершили попытку овладеть городом, их мятеж был подавлен войсками.

В Саксонии с 21 по 27 октября в различных городах происходили вооружённые столкновения армии с коммунистами. При этом рейхсвер действовал без каких-либо официальных распоряжений правительства Германии.

Поздно вечером 22 октября 1923 г. военный руководитель «Вассерканте», одной из самых боевых секций Гамбургской КПГ, получил от регионального партийного руководства приказ начать восстание. С самого начала в восстании приняли активное участие всего 1300 человек, хотя Гамбургская КПГ насчитывала около 14 000 членов. К концу восстания в нём участвовало не более 5000 рабочих. 23 октября в 5 часов утра они штурмовали 26 полицейских участков и отобрали оружие у 17 из них.

Подобное произошло в Альтоне и городском округе Штормарн, где были атакованы полицейские участки в Шиффбеке и Брамфельде и изъято оружие. В Бад-Ольдеслоэ, Аренсбурге и Ральштедте были блокированы железнодорожные пути и улицы.

В городе Баргтехайде повстанцы арестовали руководителей местных органов власти и провозгласили «Советскую Республику Штормарн». В Шиффбеке, где КПГ пользовалась поддержкой, были вывешены плакаты, успокаивающие жителей и призывающие поддержать восстание: «Да здравствует Советская Германия! Да здравствует Федерация советских государств мира! Да здравствует мировая революция!».

В большинстве районов восстание было подавлено в течение нескольких часов. В Шиффбеке оно продолжалось до полудня.

В ходе восстания убито17 полицейских, 21 повстанец и 61 обыватель. Ранено 69 полицейских и 175 повстанцев. Арестовано 1400 человек, 443 из которых предстали перед специальным судом.

24 марта 1924 г. был арестован один из руководителей военного отдела ЦК компартии Германии Пётр Александрович Скоблевский. Он же Гельмут и Гореев. Настоящее имя Вольдемар Рудольфович Розе, рижский немец, резидент Разведупра РККА. На судебном процессе в Лейпциге Скоблевский приговорён к смертной казни.

Тем временем ОГПУ арестовало двух переводчиков и одного дипломата из посольства Германии в Москве по обвинению в подготовке покушения на Сталина и Троцкого. Это позволило сторонам обменяться «пленными» и постепенно свести скрытый конфликт к минимуму.

К августу 1925 г. отношения СССР

Подробностей о деятельности Радека и Рейснер автором не найдено. Можно предположить, что их роль в кризисе в Германии была минимальной.

Известно, что Рейснер в 1923 г. встречалась как минимум два раза с актрисой Ольгой Чеховой. Ну и что? Лариса всегда тянулась к людям искусства. Однако Ольга выехала в Германию в 1920 г. по специальному разрешению Дзержинского. В Германии перед визитом Рейснер Чехову посетил её брат Лев Книппер, который к тому времени работал на ОГПУ.

Так что скорей всего Лариса наставляла Ольгу, будущую подругу Адольфа Гитлера[76].

О пребывании в Германии в 1923 г. Лариса Рейснер опубликовала несколько очерков. Её берлинские очерки были опубликованы в книге «Гамбург на баррикадах», изданной ЦК МОПРа в 1925 г. и в издательстве «Новая Москва» в 1924 г.

Любопытен отрывок, не вошедший в текст книги:

«Немецкий рабочий культурнее русского, его жизнь после первых лет молодых скитаний гораздо крепче связана семьей, оседлостью, часто обстановкой, приобретённой в течение десятков лет на грошовые сбережения. Мелкобуржуазная культура, мещанская культура давно просочилась во все слои немецкого пролетариата. Она принесла с собой не только всеобщую грамотность, газету, зубную щетку, любовь к хоровому пению и крахмальные воротнички, но и любовь к известному комфорту, необходимую опрятность, занавески и дешевый ковер, вазочки с искусственными цветами, олеографию и плюшевый диван… Война и особенно пятилетие мирного грабежа, последовавшие за ней, нанесли жестокий удар этой мещанской культуре, просалившей верхние привилегированные слои немецких рабочих».

В письмах к родителям Лариса несколько раз предупреждает: «Пишите мне через т. Уншлихта — для Изы. Ни имени, ни адреса не надо. Помните, никому ничего не перерассказывайте, погубите меня».

Магдалина, Иза, Ревера…

И ещё несколько отрывков из писем Ларисы Рейснер родным:

«Зайцы милые, конечно, жива, здорова, въедаюсь в эту новую страну, которая мне знакома только в те минуты, когда какая-нибудь улица похожа на Фозанек или люди из другого народа поют “Интернационал”. Самочувствие — блистательно. Будьте очень, очень спокойны… Начнётся буря, я её смогу встретить во всеоружии, зная Германию сверху донизу… На моем столе Каутский, Меринг, всё лучшее, что есть о Германии. Меня заставляют читать и думать. Нация на дыбе… Ваша одиночка, которая хочет быть сильной».

«Пишу из восхитительного приморского Гамбурга. В Берлине во всяких трущобах ущучила целый ряд беглецов, записала их личные рассказы. Теперь сижу у нашего консула и пожираю литературу о славном, вольном городе Гамбурге. Затем дней на десять перекочую в рабочие кварталы собирать сведения о боях. Милая мама, никогда ещё с 18 года не жила чище, никогда столько не читала и не думала в полном молчаливом одиночестве. Снег мне на душу падает, стою как дерево зимой».

«…B Германии нет ещё революции, нет девятого вала, пеной и трепетом которого пишутся книги, какую я хотела вывезти из Берлина… Революция эта, которая должна быть сделана не порывом (всякий, всякий порыв влипнет, утонет, захлебнется в теплой грязи проклятого мещанства), но каторжным, многомесячным трудом…

Лариса Рейснер за работой. 1923 г.

Еду в два путешествия… в круг крупной промышленной буржуазии, — словом, не к богеме, а к серьёзной немецкой интеллигенции, буду учиться, прирастать к великому чужому народу и его истории и писать — не под давлением денежной необходимости, но по строгим велениям своей литературной совести»[77].

Интересно описание Гамбурга в очерке Рейснер «Гамбург на баррикадах»:

«На берегу Северного моря Гамбург лежит как крупная, мокрая, ещё трепещущая рыба, только что вынутая из воды. Вечные туманы оседают на заостренные чешуйчатые крыши его домов. Ни один день не остается верным своему капризному, бледному, ветреному утру. С приливом и отливом чередуется влажное тепло, солнце, серый холод открытого моря и бесконечный, неуемный, шумный дождь, обливающий блестящие асфальты так, точно кто-то, стоя у взморья, из старого корабельного ведра, каким вычерпывают дырявые лодки, захлебывающиеся во время сильной качки, подымает из моря и выливает ползалива на непромокаемый, как лоцманский плащ, дымящийся от сырости, вонючий, как матросская трубка, согретый огнями портовых кабаков, весёлый Гамбург, который стоит под проливным дождем крепко, как на палубе, с широко расставленными ногами, упертыми в правый и левый берег Эльбы».

Три дня восстания изображены с таким сиюминутным напряжением свершающихся событий, с такой живой ритмичностью пульса, что зримо представляешь воюющих людей.

«Весь рабочий Гамбург… ослеп от боли, получив приказ ликвидировать восстание… Начало революционного движения надо считать не с октября, а с августа предшествующего года. В этой преемственности, в этом постоянном и длительном нарастании, которым отмечена работа гамбургских товарищей, лежит коренное отличие вооруженного восстания от так называемого политического “путча”. У “путча” нет ни прошлого, ни будущего. Гамбургское восстание является классическим примером… уличных боев и единственного в своем роде безукоризненного отступления».

Галина Пржиборовская, автор книги «Лариса Рейснер», утверждает: «“Гамбург на баррикадах” не только документально точная книга, но и художественно целостная»[78].

Начну с того, что Лариса сама в 1923 г. не была в Гамбурге, а лишь слышала рассказы о восстании. Ну а «политический путч», упомянутый Ларисой, позднейшие советские историки назовут «пивным путчем» или «Мюнхенским путчем». Имеется в виду попытка государственного переворота в Веймарской республике, предпринятая лидером НСДАП Адольфом Гитлером, Эрихом Людендорфом и их сподвижниками 8 и 9 ноября 1923 г. в Мюнхене.

Интересен русский след в «пивном путче».

Шедший рядом с Гитлером уроженец Риги Шайбнер-Рихтер прикрыл своим телом Адольфа. Рихтер был убит, а Гитлер только ранен. Затем фюрер укрылся в доме белогвардейца генерал-майора царской армии Василия Бискупского.

Лариса Рейснер писала: «У путча нет будущего». История подтверждает её слова с точностью до наоборот.

Возвращаюсь к оценке трудов Ларисы Рейснер, данной Галиной Пржиборовской:

«Все книги Ларисы Рейснер зримы. По этой книге — “Гамбург на баррикадах” — в 1926 году был снят в Одессе художественный фильм “Гамбург” Всеукраинским фотокиноуправлением (ВУФКУ), режиссером В. Баллюзеком. В киноархивах ГДР в 1980-х был найден этот фильм без первой части, где была марка ВУФКУ. “Если бы на картине не было марки ВУФКУ, — писал в журнале “Кинофронт” Измаил Уразов в 1926 году, — мы были бы твердо уверены, что она сделана в Германии”. К высокой оценке фильма относилось и то, что его считали лучшим фильмом украинских кинематографистов в 1920-е годы. На украинский язык книга “Гамбург на баррикадах” была переведена почти сразу же после выхода в Москве.

Марку ВУФКУ поднял до мирового уровня Дзига Вертов своим “Человеком с киноаппаратом”, вошедшим в число двенадцати лучших документальных фильмов

В январе 1924 г. Лариса Рейснер вернулась в Москву.

Глава 20

Корреспондентские поездки по стране

В декабре 1923 г. Фёдор Раскольников приехал в Москву из Афганистана. Узнав о возвращении Ларисы из Германии, он пишет ей письмо:

«Плетцуня моя родимая, милая, любимая головушка, маковый цветочек! Безумно нужно мне тебя, кизотную, повидать. Наша бурная первая встреча, вполне естественная после 9 месяцев разлуки, нарушила всю программу наших разговоров. А ведь нам нужно о многом поговорить.

Давай увидимся сегодня или завтра. Я постараюсь держать себя в руках и по мере возможности не расстраивать мою малютку, шлепнувшуюся в арычек, откуда мне так хочется вытащить её…»

Советская писательница, журналист и поэт Лариса Рейснер

В начале 1924 г. издательство «Новь» выпустило первую полноценную книгу Л.М. Рейснер «Фронт» (как-никак аж 130 страниц). Обрадованная Лариса подарила экземпляр Раскольникову. А он ей взамен — согласие на развод. В письме Фёдор делает реверанс:

«Милый Пушитончик, моя ощущаемая супруга, моя неисцелимая любовь. Огромное тебе спасибо за твою книжку — эту прекрасную поэму о нашей любви под выстрелами… Знаешь, почему бы нам не встречаться, почему бы нам не продолжать наше духовное общение? Ведь мы очень большие друзья. Разве это нормальное состояние, когда мы, живя в одном городе, сидим по разным углам и довольствуемся случайной информацией друг о друге. Само собой разумеется, что наши беседы должны протекать спокойно, без всякой истерики. Я думаю, что мы оба в этом отношении сумеем с собой совладать… Мне кажется, что мы оба совершаем непоправимую ошибку, что наш брак ещё далеко не исчерпал всех заложенных в нем богатых возможностей. Боюсь, что тебе в будущем ещё не раз придётся в этом раскаиваться. Но пусть будет так, как ты хочешь. Посылаю тебе роковую бумажку».

Между тем 19 февраля 1924 г. Лариса Рейснер получила вид на жительство как «гражданка г. Люблина Л.М. Раскольникова. Замужняя».

21 января 1924 г. в Горках умер Ленин. 23 января гроб с телом вождя был помещён в Доме Союзов, известном больше как Колонный зал.

У Ларисы Рейснер был пропуск «на право прохода в Дом Союзов к телу Председателя Совета Народных Комиссаров». И пропуск на заседания 11-го съезда Советов Союза ССР (на трибуну). 21 января Ленина не стало, а 27 января «Известия» опубликовали очерк Ларисы Рейснер «Завтра надо жить, сегодня — горе».

«В Колонном зале лежит мёртвый Ильич, и мимо него день и ночь проходит Россия.

Это могло случиться не сегодня, а пять лет назад, когда истеричная баба вогнала свои пули в этот огромный, угловатый череп, в котором думало и пульсировало будущее пролетарской России… Не мог Ленин тогда умереть, — революция, в те дни ещё молодая, свалилась бы вместе с ним… Чудом были все эти годы неслыханного труда, ни разу или почти ни разу не прерывавшегося для отдыха. Считали — так и полагается: над Кремлёвской стеной гаснут к утру и вечером зажигаются белые огни; приходят и уходят вереницы людей. Приходят озлобленными, больными внутренней неуверенностью, сбитые с толку; уходят насыщенными, знающими зачем, как и куда, уходят, разнося по России кусочки его бессонного мозга, а Ленин где-то там сидит всегда.

<..>

Ильичу предстоит теперь долгая, может быть, бесконечная жизнь. Он будет вставать со всякой подымающейся революцией, будет умирать со всякой сломленной».

С конца марта по начало апреля 1924 г. Лариса отдыхала в Крыму под Севастополем.

Летом 1924 г. в качестве корреспондента газеты «Известия» Рейснер совершила поездку по промышленным городам Урала. 16 мая Рейснер в Екатеринбурге. Ларисе очень понравился «Памятник освобождённому труду» — скульптура голого рабочего на постаменте от памятника «Царю-освободителю» (Александру II). Семиметровая мраморная скульптура известного скульптора Степана Эрьзи была установлена 1 мая 1920 г.

Самое забавное, что Степан Эрьзя начал ваять скульптуру Иоанна Крестителя в 1914 г. для собора в Феррацо в Италии. Но после революции Креститель стал рабочим. Ну а в городе памятник прозвали «Ванька Голый».

В конце концов местным властям «страмота» надоела, и 11 июля 1926 г. «Ваньку Голого» увезли от греха подальше в Краеведческий музей.

Далее Лариса посещает рудники и заводы Билимбая, Ревдинский (Демидовский) завод, Лысьвенские доменные печи, Кытлымские платиновые прииски (Тагильские), Кизеловские копи руды и угля, Надеждинские домна и листопрокатный цех. Каждому руднику или посёлку Лариса посвящает очерк.

Так, на Шайтанском заводе Рейснер описывает рабочих мартеновской печи. Саму Шайтанку Рейснер не описывает вообще. Но много уделила вынимания плавке металла, который произвёл на неё большое впечатление:

«Нигде и никогда не бывает металл дальше от своего темного рождения и ближе к нему, чем на празднике выхода. Ничто в минуты кипящего просветления не напоминает о шахте, о сырой и черной билимбаевской яме, и уже через несколько минут на обугленном полу остаются исчерна-сизые, тусклые слитки, покрытые тем налетом металла и угля, от которого на руках горнорабочих образуются несмываемые перчатки».

«Памятник освобождённому труду». Скульптор С. Эрьзя. 1920 г.

Впечатлили Ларису и молодые шайтанские рабочие:

«У печи — все сильные, молодые, здоровые люди. Как ни жарит мартен, жить под чистым уральским небом всё-таки легче, чем в вонючей тесноте нашей Выборгской».

В августе Рейснер отправляется на Донбасс: шахты Горловки — соляные рудники украинского Бахмута. В декабре — текстильные фабрики Иваново-Вознесенской губернии.

Из этих маршрутов сложилась книга Ларисы Рейснер «Уголь, железо и живые люди».

Радек писал, что «книга “Уголь, железо и живые люди” — …это была работа тяжёлая и физически, и морально, за которую взялись бы немногие писатели».

«Каждая главка книги “Уголь, железо и живые люди” начинается с истории того завода, которому посвящена. История же обычно открывается с пугачевских дней, которые внесены в летопись заводов. Касалась история и недавнего “колчаковского” периода:

“Зачем Колчаку было идти в Кытлым? Мостить болота трупами, дышать гарью лесных пожаров, чувствовать со всех сторон уколы партизанщины, проваливаться в трясину со своими пушками и обозами? Но по полевому телеграфу, по стальной бечевке, висевшей от сосны к сосне, — из Парижа и Лондона шли длинные и повелительные приказы.

— Чёрт возьми, адмирал, для чего же мы вас нанимали?

Телеграф икал от иностранных слов, от этого взбешенного urgent, urgent, urgent, с которыми Европа стремилась к серебристой платине, мирно дремавшей в земле под оборванным пологом из моха, хвои и снега”.

“Представить себе Урал — с его вековыми промышленными гнёздами, рассеянными по лесным трущобам, всю эту выдержку, дисциплину, десятки и сотни тысяч самых квалифицированных, самых искусных рабочих, бьющихся за существование и победу

Каждый взмах кирки на этих дьявольских рудниках совершается в надежде на скорое наступление жизни более человеческой и справедливой.

Не позволяйте пухнуть спецу, штатам, всей этой стае мелких цифр, раскладных расходов…

Нелепость какая-то. Сидят люди в тайге, где деревья тысячами мрут от старости, где их рубить некому, а рабочий забит в клопиную щель, не может добиться бесплатного или очень дешевого тёса на постройку…

А что будет, если где-нибудь рядом с Кытлымом появится хотя бы уркартовская концессия, даст рабочим сапоги, в двадцать четыре часа нарубит светлого строевого леса, поставит глазастые солнечные дома, привезёт прозодежду и консервы? Люди сбегут или нальются ядом зависти.

…Массы, отстоявшие свои рудники с оружием в руках, засеявшие их своими костями в годы голодной войны, совершившие то, что специалистам казалось невозможным, требуют теперь одного — и к этому сводятся все жалобы, все недовольства и недоразумения, — такого же отношения к своему быту, какое они сами уделяют машине, производству и всем его нуждам. Невнимание к мелочам карается на производстве самым безжалостным образом, и притом немедленно: взрывом, увечьем, ранением.

…Случайно или нет, на прокате листового железа работает целое село фабричных крестьян… Все пожилые люди, имеющие собственные домики и хозяйства при старинном вятском заводе. Крестьяне, не бегавшие ни от белых, ни от красных, и выброшенные теперь на пролетарскую улицу разорением своего барина — завода, пустившего их по миру, как раньше дедушка проигрывался в карты. Они не могут забыть ни старого режима, ни своих покинутых деревень, долго живших под кнутом, но сытно, в собственном домике, при собственной корове… Эта деревня у станка ни одного человека, ни единого не дала в ленинский набор. Молча отказала.

…Товарищ Юферов — тоже большевик… старый штейгер. На вопрос о том, какая же последняя мысль, какой внешний толчок заставил его вступить в ленинский набор, товарищ Юферов дал ответ, от которого мрак этой ямы повёл черными бровями, а воды, мокрые лапти, зарплата, все колышки, которыми измеряется рабочий быт, потеряли вес и значение.

— Я в партию пошёл, чтобы буржуазия заграничная смотрела на нас не так, как на ничтожество”»[80].

В литературной среде кто превозносил до небес Ларису Рейснер, кто ёрничал по её адресу. Приехавший в 1925 г. в Москву 23-летний поэт Иосиф Уткин сочинил в честь Ларисы целую оду:

Плыви, мой челн, и в этом рейсе

линкор старинный не задень, где,

может быть, Ларисы Рейснер

Бессмертная проходит тень…

Наоборот, Демьян Бедный, выступая на конференции пролетарских писателей, назвал Ларису Рейснер «нарочито-изломанной, жеманной». Но редакция «Правды» осудила его выступление как «отрыжку комчванства» («Правда» за 15 января 1925 г.).

1 марта 1925 г. из-за конфликта с редактором Рейснер выгнали из редакции «Известий». Она в духе нового времени пошла жаловаться в партком: «…меня, все-таки не новичка в литературе и члена партии с 1918 г., без всякого предупреждения выбросили вон так, как в старое “доброе” время буржуа гоняли свою прислугу. Вдогонку мне было сказано, что я самый плохой сотрудник газеты, не выполняю нормы и т. д.».

Партком отправил её заявление в ЦК ВКП(б). В результате Юрий Стеклов был снят с должности ответственного редактора. По предложению Михаила Калинина Президиум ВЦИК СССР с 19 июня 1925 г. назначил редактором И. Скворцова-Степанова.

«Весною жестоко разыгралась моя старая тропическая малярия, я буквально стала терять работоспособность и после консультации с проф. Нечаевым и доктором Цейсом решила ехать в Гамбург лечиться в тамошний тропический институт, конечно, за свой счёт, а не “Известий”», — пишет Рейснер в записке о конфликте со Стекловым. Она просит выдать ей вперёд жалованье за два месяца и 100 рублей аванса в счёт гонорара — «…я дам для газеты целый ряд очерков из жизни немецкого рабочего, буржуа, интеллигента».

22 апреля 1925 г. из Гамбурга родителям Ларисы пришла телеграмма в Пятый дом Советов: «Приняты в институт». Они ответили Ларисе и Игорю, который тоже лечился от малярии: «Мы ждали, что Лери свалится, иначе быть не могло».

Писатель Юрий Либединский вспоминал высказывания Ларисы о тропическом институте: «Ну, кто мог лежать в таком институте? Конечно, всякого рода колониальные хищники, авантюристы и конквистадоры, англичане, немцы, французы, голландцы… Я была единственной женщиной и к тому же коммунисткой… Они таращились на меня, но старались быть галантными. Среди них был заболевший малярией уже в Европе индус. Они все сторонились его, как “цветного”. Он сидел за одним концом табльдота, а они все за другим. Я, поняв ситуацию, села с ним рядом. Так-то!»

Лариса с братом Игорем. Висбаден. 1925 г.

Затем брат и сестра Рейснеры переезжают в Висбаден. На курортной карте фрау Рейснер (пользование источниками с 29 апреля по 25 мая 1925 г.) значится: «Климатический курорт Нероберг расположен в 245 м над уровнем моря в горном лесу. Ландшафтный курорт лучше всего подходит и рекомендуется лицам, испытывающим потребность в отдыхе, и людям с расстройством нервной системы».

Из Висбадена Лариса пишет родителям в Москву:

«Мои Мушки и родители! Во-первых, о творчестве, как о важнейшем. Написала нечто: “Ullstein Verlag” [очерк “Ульштейн” для книги “В стране Гинденбурга”]. Кажется, одна из лучших моих будет вещей. Начала “Рур”. Привезу домой полный груз. Во-вторых, мои письма относились к периоду кризиса, который пережит и кончен раз и навсегда. Мне не хочется об этом писать — но как люблю маму: никто не хотел меня поломать и никто бы этого не позволил. Если я сегодня чего-нибудь боюсь, то не мелочных напастей, а большого солнечного света, тяжести, которую, быть может, тяжелее всего нести человекам: тяжести безоблачного и полного счастья.

Мы умели быть лёгкими и счастливыми, будучи придавлены злым дубовым комодом. Теперь вопрос о том, сумеем ли сохранить эту ясность и вечную свежесть на вольном воздухе. Я не боюсь и не сомневаюсь. Кто проиграет в этой большой игре — прав и богат перед собой и “святым духом”… Всю жизнь ищут, и всю жизнь боятся встретить этот свой неизбежный час жертвы и самоотречения [последняя фраза зачеркнута]. Мы вместе в Берлине. Завтра летим аэро на юг. Затем К. один — домой, я ещё 3 недели попишу.

Получила очаровательное письмо от новых “Известий”. Пишу и для них. Из

В июне 1925 г. Лариса возвращается в СССР. И вот она вновь на любимой даче в Кунцево. Там летом 1925 г. Лариса написала книгу очерков «В стране Гинденбурга» («Очерки современной Германии»), которая уже в 1926 г. издательство «Правда» выпустило массовым тиражом.

В очерке «Крупп и Эссен» Рейснер даёт историю завоевания рынка сталью Круппа:

«Как чайные ложки или наволочки владетельной семьи, так и города Рура, его улицы и заводы и шахты помечены именем Круппа… Фабричные трубы стоят, вытянув шеи, подавленный богатством, оглушенный запахом денег, город бежит мимо… Крупп, как кур, передушил своих слабых соседей, проглотив или насильственно слив их владения со своими в форме акционерных компаний… Далеко на юге Германии, на Руре, день и ночь дымились заводы, пылали печи, лился и плавился металл, изготовляли пушки, ружья, мортиры, гаубицы, взрывчатые вещества для всякого, кто за них мог заплатить. Это был арсенал мира.

<..>

С первого взгляда мне показалось, что эссенский горняк или металлист живут лучше нашего. Воротничок и манишка, чистая обувь, приличная шляпа… Немецкий рабочий отказывает себе в самом необходимом, недоедает, недосыпает, лишь бы прилично одеться и не выделяться в толпе своим бедным платьем. Культурные потребности его бесконечно выше наших. Он никогда, пока нищета не переломит его костей, не оденет грязной рубахи, не потерпит в своем доме клопа или таракана».

Здесь, как и раньше, мы видим, что Лариса Михайловна плохо разбирается в военной технике и производстве. Конкретики у неё о фирме Круппа никакой. А насчёт «передушенных соседей», то главный соперник Круппа — фирма «Рейнметалл» — успешно конкурировала с Круппом в Первой мировой войне, в поставках в СССР в 1920–1930-х годах и во Второй мировой войне. Ну а вот жизнь и быт германских рабочих Рейснер знала прекрасно.

В 1925 г. Лариса продолжает жить в Пятом доме Советов. Карл Радек по-прежнему жил в Кавалерских корпусах в Кремле вместе с женой Розой Марвикиевной и дочерью Софьей.

Соседкой Рейснеров по Пятому дому Советов была 19-летняя Галина Серебрякова, позже ставшая известной журналисткой и писательницей. Персонаж довольно интересный. Родилась Галина в 1905 г. в семье врача Иосифа Моисеевича Бык-Бека. В 1923 г. была замужем за партийным деятелем, рьяным троцкистом Леонидом Серебряковым. Через год развелась и в 1925 г. вышла замуж за наркома финансов Григория Сокольникова. Фамилию и квартиру оставила прежними.

Галина Серебрякова вспоминала: «…я нашла в Рейснер очень нужного мне доброжелательного критика… И мысленно прозвала её королевой амазонок. Соразмерность черт лица, приятный взгляд светлых глаз, красивые зубы — всё было безупречно. Смущал только высокий рост, величина рук, ног и всего могучего тела. Позже, бывая в Германии, я не раз встречала очень похожих на неё женщин и поняла, что она родилась образцом саксонской красоты».

Галина Серебрякова

В 1924 г. в Москву приехала писательница Лидия Сейфуллина. Её первые произведения — «Правонарушители», «Перегной», «Александр Македонский» — получили широкую известность. Она знакомится с Рейснер. В записной книжке Ларисы, составленной 24 августа 1924 г., есть запись: «Сейфуллина — 1 Басманный пер. 10б кв. 19 за Красн, ворот. 2-й».

В сборнике воспоминаний о Рейснер Николай Смирнов назвал свою главу «Неотразимый образ»: «Здесь можно было увидеть и молодого крестьянского поэта, писавшего “гнедые” стихи о башкирских кобылицах, и солидную, похожую на институтскую классную даму Ольгу Форш, читавшую своим мужским баритоном антологические стихотворения, и цыгански-смуглого M.М. Пришвина в охотничьих сапогах и синей толстовке, из левого кармана которой всегда выглядывала новая рукопись, а иногда в качестве воздушного деликатеса — звонкого Виктора Шкловского, самовлюбленно роняющего свои “бисерные” афоризмы, вроде:

— NN не критик, а знак восклицательный к Бабелю! Нередко приходил сюда и степенный, неторопливый Исаак Эммануилович Бабель, очень подробно рассказывающий о залежах своих рукописей… Ларису Михайловну можно было узнать по звонку, — во всяком случае, Л.Н. Сейфуллина различала её звонок безошибочно.

— Это Лариса, — говорила она, идя открывать дверь. Лариса Михайловна и здесь, как всегда и везде, не могла сидеть спокойно: с кресла пересаживалась на диван, с дивана — к письменному столу, на котором лежала рукопись “Виринеи”, написанная учительски строгим широким сейфуллинским почерком. Она не могла допить чашки чая, бросалась к дремлющему в углу ирландскому сеттеру, пушистой, агатово-золотистой Тайге, потом с такой же поспешностью переходила к книжной полке.

О литературе она говорила увлекательно и горячо. В своих суждениях была прямолинейна, иногда резка. Много рассказывала о Леониде Андрееве, собиралась писать воспоминания о нём. Мечтала о выпуске альманахов “Мой любимый писатель” и “Моя первая любовь”. В них должны были принять участие лучшие современные беллетристы. В редколлегии альманахов она видела Сейфуллину и себя. Обо всём говорилось по-настоящему: темпераментно, с огоньком.

Лариса Михайловна, постепенно оживляясь, успокаиваясь, прочно осаживалась в кресле.

Было бы ошибочным представлять Ларису Михайловну скульптурно-строгой или, с другой стороны, постоянно весёлой, подвижной, смеющейся женщиной. В ней проскальзывала иногда некоторая утомленная грусть, — она нередко была усталой и молчаливой, внимательно слушающей других. Слушая других, она чуть склоняла свою небольшую, гладко причёсанную голову, слегка щурилась, неторопливо поигрывала бровями и подолгу смотрела в одну неопределённую точку. Обычно она завладевала разговором, ведя его с непринуждённой лёгкостью. Она была редкостно-интересной собеседницей. Её вызолоченный, напряжённый голос звучал уверенно и удивительно ровно. Слушали её с неутомляющимся вниманием.

Супруги Лидия Сейфуллина и Валериан Правдухин

Сейфуллина, не мигая, следила за ней своими тёмными, ночными, древнестепными глазами. Сощурившийся Бабель, тонко сжав яркие губы, старался запомнить и певучий голос рассказчицы, и играющий отблеск электричества на крыле птичьего чучела туманно-радужной горной индейки. И только неутомимая Тайга беззаботно прохаживалась по комнате, жёстко выстукивая восковыми когтями и, по очереди обходя гостей, тепло опускала на их колени молчаливую бронзовую голову».

На квартире Сейфуллиной и её мужа журналиста Валериана Правдухина собиралась литературная и окололитературная богема. Однако осенью 1925 г. Сейфуллина и Правдухин переехали в Ленинград.

Из письма Сейфуллиной:

«11 октября 1925 г.

Лариса Михайловна!

Где Вы, неподобная и бесподобная бабёнка! Жажду поглядеть на Вас, послушать Вас. С марксистской точки зрения, Вы — большая свинья, но т. к. я “попутчик” с путаной идеологией, то думаю, что в общем и целом Вы — ангел, и я Вас по-прежнему люблю. Черкните, мерзкая бабёнка, хоть пару слов о себе. А лучше всего приезжайте к нам, хоть на день, посмотрите на нас, проживающих ныне в бельэтаже и распространённости

Ваша, конечно, только душой, ибо тело мое Вам никак ни к чему, Л. Сейфуллина».

Ответное письмо Ларисы Рейснер написано на бланке «Известий»:

«Моя любимая Лидия Николаевна, только вот вернулась из Ялты, куда уехала на другой день после того, как Вы были здесь, и пишу Вам из мутного места, как видите, на бумажке. Чем больше времени уходит с Вашего бегства из Москвы, тем больнее болит то пустое место, где были Вы, Ваш самовар, чучела, и необыкновенное тепло, которого нигде, кроме Вашего дома, не испытывала. Пожалуйста, простите меня: какая ужасная ошибка Ваш отъезд. Кажется, тут пищит и плачет не только мой личный эгоизм, — хотя я действительно потеряла единственных друзей, какие были».

В 10-м номере журнала «Новый мир» за 1925 г. появилась резкая критическая статья Георгия Якубовского «Сейфуллина и её критики». Якубовский — 31-летний журналист, примкнувший к большевикам в возрасте 14 лет, в 1924 г. он руководил писательской группой «Кузница». В своей статье Якубовский обрушился на повесть Сейфуллиной «Виринея». Там ему, к примеру, не понравилась фраза крестьянина: «Земля нынче хорошо родит. Большевиками унавожена» и т. д.

Лариса Рейснер немедленно вступилась за подругу. В № 1 журнала «Журналист» вышла статья Рейснер «Против литературного бандитизма». Статья интересная, и её полный текст приведён в приложении. В ней мне хочется выделить мнение Рейснер о Михаиле Булгакове: «Булгаков написал талантливейшую книгу, но скверную и вредную. Его книга — книга врага, и она не будет признана».

Как и в случае с «политическим путчем», высказывание Рейснер о Булгакове позже повторится с точностью до наоборот.

Стоит заметить, что в январе 1926 г. главным редактором «Нового мира» стал Вячеслав Полонский (Гусин). В своём дневнике, опубликованном в 2008 г. в журнале «Новый мир» № 5, он дал куда худшую характеристику Сейфуллиной:

«Сейфуллина уродлива, ужасна, пахнет водкой. Ужасна судьба: она ощущает своё безобразие: природа наградила её тонкой душевной организацией, жаждой жизни, славы, творчества — и дала внешность Квазимодо. Она коротка, — ростом с десятилетнего ребёнка, толста, её лицо кругло, тупой утиный нос, широкие щеки, широкий рот, большие чёрные, умные и прекрасные глаза, — в общем, курноса, коротка, черна, широколица — и страдает от своего уродства очень. Начала писать — быстрая, стремительная слава, её книги расходились тысячными тиражами, статьи сыпали одна другой хвалебней, её вещи изучались в школах, она провозглашена была советским Толстым. Затем — стремительное падение: несколько плохих вещей — и долгое молчание. В перерывах новые вещи — слабые художественно, не производят впечатления. Она начинает пить, делается алкоголичкой, напивалась безобразно, кляла судьбу, и себя, и литературу. Лечилась от запоев, временами бросала водку — и вновь начинала. Разуверилась в своем таланте, в пьяном виде цинично намекала на то, чего ей не хватает, чтобы быть “мужчиной” в творчестве. Сейчас хочет переехать на житье в Москву, очевидно, переменить место. Но как будто пьёт, по крайней мере, пила на банкете, да и сегодня от неё разит водкой. И жалкая, и умная, и талантливая, и бездарная. Чего-то ей действительно не хватает. Она, конечно, была переоценена.

В этом — причина несчастья. Трагедия от незаслуженной славы».

Обратим внимание, этот фрагмент не полемическая статья, а дневник, написанный Полонским для самого себя. Фрагмент дневника неплохо показывает нравы взаимоотношений писательской богемы 1920-х.

Как писал Михаил Булгаков: «Нет пагубнее заблуждения, как представить себе загадочную великую Москву 1923 года, отпечатанной в одну краску. Этот спектр, световые эффекты в ней поразительны, контрасты — чудовищны».

Галина Пржиборовская утверждает, что Булгаков «взял резко антирелигиозные высказывания для своего Берлиоза из вступительной статьи М. Рейснера к книге А. Барбюса “Иисус против Христа”».

24 января 1924 г. ОГПУ арестовало 65-летнего Ивана Окладского — активного участника партии «Народная воля». В 1881 г. он был приговорён к смертной казни, но покаялся и стал выдавать своих товарищей. Его показания сыграли важную роль в разгроме партии «Народная воля».

В конце 1924 г. начался процесс Окладского, широко освещённый в советской печати. Естественно, на шумный процесс приехала и Лариса Рейснер. По результатам процесса Лариса написала очерк «Окладский». Несколько цитат из очерка:

«Совершенно гениален фокус, придуманный Плеве для уловления Окладского. Он обратился прямо к его классовому чувству — слепому, щенячьему, извращённому, но всё-таки классовому чувству… Попивая кофе с ликёром, Плеве не одну ночную беседу посвятил на то, чтобы доказать Окладскому, как далеко его дело, дело рабочего, от дела интеллигентов, с которыми у правительства особый разговор, — лишь бы “народ” оставался нейтральным»[81].

Представим себе, глава департамента полиции лично ночью пьёт ликёр с провокатором! А Рейснер писала не художественное произведение, а репортаж из зала суда.

14 января 1925 г. Иван Окладский был приговорён к 10 годам тюрьмы и в том же году умер в заключении.

В 1925 г. в СССР создали две юбилейные комиссии для организации торжеств по поводу 100-летия восстания декабристов. Естественно, пик торжеств пришёлся на декабрь 1925 г. Лекции, доклады, брошюры, книги, массовые манифестации, переименования улиц, площадей, набережных, открытие памятников декабристам.

Рейснер не осталась в стороне от кампании по прославлению памяти декабристов. Историк Павлов-Сильванский, друг её отца и персонаж её романа «Рудин», первым из историков читал следственные дела декабристов в начале века. В декабре 1925 г. Лариса приехала в Ленинград и встретилась с известным историком П.Е. Щёголевым.

Естественно, Лариса пишет о декабристах с позиции участника Гражданской войны. Она точно подметила принципиальную ошибку декабристов: «цвет своей эпохи, самые тонкие, самые блестящие люди того времени» отказались от революции, не желая допустить народных бунтов. Поэтому были обречены, а их цель повернуть Россию на путь законов и свободы личности недостижима противостоянием “нелепого каре” на Сенатской площади».

Очерк о князе Сергее Трубецком Лариса завершает единством места, связующим времена: «Как раз напротив Кронверкского вала и того места, где вешали декабристов, наискось через небольшой канал стоит теперь небольшой белый дом. С его балкона через сто лет после казни декабристов говорил Ленин. Когда Рылеев корчился в петле, дома этого ещё не было».

Тут Ларису Михайловну нужно немного подправить — «небольшой белый дом» — это дворец балерины Кшесинской, построенный на средства, вырученные ею от афер с Военным ведомством и заводами

Размер дворца 50 × 50 метров. По площади жилых помещений дворец Кшесинской существенно превышал левое крыло Александровского дворца в Царском Селе — основной резиденции Николая II и его семьи.

Любопытно, что сказала бы Рейснер об установке в 2013 г. памятника великому князю Михаилу Николаевичу в 40 метрах от памятника на месте казни декабристов?

Великий князь Михаил Николаевич 20 лет был наместником на Кавказе, почти 50 лет — главным фельдцейхмейстером России, при нём русская артиллерия вышла на передовые рубежи. Победы в сражениях, в которых сам Михаил Николаевич и не участвовал, тем не менее обязаны тем реформам артиллерии, которые он вовремя провёл.

И действительно, 20-летний Михаил, сын императора Николая I, в 1852 г. был назначен генерал-фельдцейхмейстером (начальником всей русской артиллерии). Михаил служил в строевой части и к руководству артиллерией никакого отношения не имел. А в 1862 г. Михаил был назначен наместником на Кавказ.

На Кавказе Михаил пробыл до июля 1881 г. Как Михаил мог руководить Артиллерийским ведомством в Санкт-Петербурге из Тифлиса? Притом что Тифлис был соединён с Петербургом железной дорогой только в 1883 г., да и то кружным путём через Баку и Минводы.

С момента отправления Михаила на Кавказ Артиллерийским ведомством официально (!) руководил генерал от артиллерии А.А. Баранцев. Именно под его руководством русская артиллерия вместе с прусской стала лучшей в мире.

В конце XIX — начале XX века генерал-фельдцейхмейстер Михаил большей частью проживал во Франции. По сему поводу генерал А.А. Мосолов (начальник канцелярии Министерства императорского двора) писал: «Он… предпочитал свою виллу “Венден” в Каннах дворцам, которыми он владел в Санкт-Петербурге». А с 1903 г. Михаил практически безвыездно жил в Каннах, где и умер 5 декабря 1909 г. Тем не менее, даже находясь во Франции, великий князь сумел нанести огромный вред отечественной артиллерии.

Ещё на Кавказе он стал готовить себе преемника на должность генерал-фельдцейхмейстера в лице своего сына Сергея. А в 1904 г. Сергей стал официальным заместителем генерал-фельдцейхмейстера (с 1904 г. — инспектором всей артиллерии, а с 1905 г. — генерал-инспектором).

Матильда Кшесинская и Сергей при содействии Михаила Николаевича образовали нечто типа синдиката с правлениями заводов Шнейдера во Франции и Путиловского в Петербурге.

И такому персонажу поставили памятник рядом с памятником декабристам, людям, отдавшим жизни за то, чтобы подобного бардака не было в России.

Михаил Булгаков. 1926 г.

Очерк Ларисы Рейснер «Князь Сергей Петрович Трубецкой» был опубликован в «Известиях» 1 января 1926 г. Там же 5 января был напечатан очерк «День 14 декабря». 9 января в «Красной газете» вышли отрывки «О бароне Штейнгеле, декабристе», «О Каховском». Целиком «Барон Штейнгель» был опубликован во втором номере «Красной нови» за 1926 г.

Ряд исследователей намекают на то, что интерес Рейснер к декабристам связан с их принадлежностью к масонским ложам.

Князь Сергей Петрович Трубецкой. Худ. Головачёв П.М. До 1906 г.

В исторических трудах и воспоминаниях современников содержатся сведения о том, что Карл Радек входил в масонскую ложу «Великий Восток». В частности, об этом писал поэт и издатель альманаха «Оккультизм и йога».

Позже о масонстве Радека упоминал и профессор Н.А. Богомолов в книге «Масонство в 20-е годы в Советской России».

Документов на сей счёт масоны не оставили, но пока никто и не опровергает масонство Радека.

Замечу, что тема масонства в начале 1920-х годов в Советской России была весьма актуальна. Дело дошло до того, что Четвертый конгресс Коммунистического интернационала, состоявшийся в Москве в 1922 г., в особой резолюции запретил коммунистам принадлежать к каким-либо масонским ложам.

Памятник великому князю Михаилу Николаевичу. На заднем плане памятник декабристам. 2015 г. (Фото А. Широкорада)

Участие Ларисы Рейснер в масонских ложах или даже её мнение о масонах в доступных материалах отсутствует. Можно ли предположить, что Лариса Михайловна, вращаясь вреди десятка масонов — от Николая Гумилёва до Карла Радека, — нигде не высказывалась о масонах?

Глава 21

Нелепая смерть

В конце 1925 г. Лариса Рейснер была в зените славы. В 1925 г. вышли её книги «Афганистан» (Москва — Ленинград: Госиздат), «Азиатские повести» (Москва: Огонёк), «Гамбург на баррикадах» (Москва: МОПР), «Уголь, железо и живые люди» (Москва — Ленинград: Госиздат) и десятки очерков в журналах и газетах.

В декабре 1925 г. Ларису вместе с Карлом Радеком видели в Камерном театре Александра Таирова на спектакле «Кукироль».

Ассоциация революционной кинематографии приглашала Ларису Рейснер 14 января 1926 г. на дискуссионный просмотр картины «Кирпичики». Дом печати на Никитском бульваре приглашал на дискуссию о «Нашей газете». Приглашения приходили непрерывно.

Газеты писали о её предстоящем воздушном перелёте из Москвы в Пекин и Токио. Лариса Рейснер должна была лететь в Тегеран. Под одним из её фотоснимков подпись: «Лариса Рейснер правит очерк о полёте над Россией».

Кроме поездки в Китай, намечалась поездка с делегацией X. Раковского в Париж «на франко-советские переговоры».

В конце 1925 г. приехавший из Ленинграда Всеволод Рождественский увидел в «Доме Герцена» Ларису Рейснер. «Дом Герцена» — это двухэтажный особняк на Тверском бульваре № 25, который принадлежал отцу Герцена помещику Яковлеву. После революции там разместилось несколько литературных организаций и был открыт знаменитый на всю Москву ресторан.

«Дом Герцена» под названием «Дом Грибоедова» позднее будет выведен Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита». Именно в этот ресторан приходили Коровьев и Бегемот.

Группа провожающих (Борис Волин, Карл Радек,) у погребальной колесницы Ларисы Рейснер, Никитская улица близ дома № 8 (Дом печати), Москва, 12 февраля 1926 г.

Рождественский писал:

«Было шумно и бестолково. И вот, в самый разгар общего веселья, на пороге как-то неожиданно выросла стройная фигура Ларисы Рейснер. Навстречу ей понеслись восклицания, протянулись руки с бокалами. Держалась она непринужденно, по-товарищески, но вместе с тем была в ней какая-то внутренняя отчужденность от окружающей шумной и уже достаточно подвыпившей литературной компании. Через некоторое время она встала и покинула свой стол почти незамеченной. Я видел, как она переходила от одной группы к другой, как обступали её собеседники, как она смеялась, отвечала на вопросы и шла дальше. Потом вышло так, что мы в этой толпе нашли друг друга, сели в какой-то отдаленный и сравнительно тихий уголок, и началась обычная наша беседа так, словно она и не прерывалась все эти годы. Может быть, особое чувство — “землячество по городу на Неве” — сблизило нас в эти минуты, но говорили мы о многом и долго. Она рассказала о себе с необычайной для неё простотой и откровенностью. Не обошлось, конечно,

Глупая случайность оборвала жизнь Ларисы Рейснер. На стол семьи Рейснеров попал торт, в креме которого были бациллы брюшного тифа. Заболела вся семья. Поскольку Михаил Андреевич не ел пирожных, он единственный из домашних не заболел.

Из газеты «Вечерняя Москва» за 4 февраля 1926 г.: «Известная писательница Лариса Рейснер опасно заболела брюшным тифом. Больная помещена в кремлёвскую больницу. В течение нескольких дней она находится в бессознательном состоянии. В настоящее время положение её признается критическим. Одновременно с нею заболели также тифом и помещены в ту же кремлевскую больницу мать Л. Рейснер, брат её и домашняя работница. Эпидемическое заболевание тифом в одной семье — представляется последнее время исключительным».

Время было голодное, и чтобы не раздражать народ тортом, был пущен слух, что брюшной тиф Лариса подхватила, выпив стакан сырого молока.

9 февраля 1926 г. газета «Вечерняя Москва» сообщила о смерти Ларисы Рейснер:

«Сегодня в 7 утра скончалась от брюшного тифа писательница Лариса Михайловна Рейснер… В течение последних дней т. Рейснер находилась в бессознательном состоянии и никого не узнавала. Только три дня тому назад она на некоторое время пришла в сознание и сказала окружающим: “Только теперь я понимаю, какая грозит мне опасность”. Несмотря на все принятые меры, сердечная деятельность больной непрерывно падала. Тов. Рейснер умерла, не приходя в сознание. В момент смерти около больной находились врачи и её отец, проф. Рейснер. Лечили т. Рейснер д-ра Канель, Левин, Файнберг, проф. Нечаев, Елистратов и др.

Сейчас в Кремлевской больнице находятся мать и брат покойной, тоже больны брюшным тифом. Состояние их здоровья — удовлетворительное. Тело Л. Рейснер будет сегодня перенесено в Дом Печати. У гроба будет поставлен почетный караул литераторов и поэтов».

Гроб в Дом печати на Никитском бульваре несли на руках «тт. Радек, Волин, Пильняк, Бабель, Вс. Иванов и др. За гробом шли друзья покойной», — сообщала «Вечерняя Москва» 10 февраля.

«Гроб вносится в Белый зал. Открывается крышка. Восковое, исхудалое, постаревшее лицо. Говорят шепотом. Плачет какая-то старушка, живущая в квартире Рейснер. Сегодня с 10 ч. утра до 12 ч. ночи вход в Дом Печати открыт для всех желающих проститься с покойной».

В карауле стояли красноармейцы бронедивизиона, к партийной ячейке которого была прикреплена Лариса Рейснер. В 11 часов утра 11 февраля к моменту выноса гроба приехал австрийский посол Отто Поль. Его прощальная речь была напечатана в «Известиях» 12 февраля:

«Как старый журналист, я чувствую себя обязанным, когда рядом с восхищением перед всем созданным покойной вырастает боль, вызванная её внезапной кончиной, присоединиться к скорбящим».

Соболезнование также выразил корреспондент нескольких немецких газет — «Ульштейн Нахрихтен-Динст», «Н. Бессехе» и др.

Сообщения о смерти Ларисы Рейснер появились в более чем двадцати газетах и журналах. Там публиковались небольшие воспоминания о разных периодах её жизни, в основном о годах Гражданской войны, о поездках, о написанных книгах. В архиве Рейснер хранятся три стихотворения за подписью Вс. Рождественского, Толстой, Аверьяновой, а также множество траурных писем, телеграмм, адресованных Михаилу Андреевичу Рейснеру: из Кабула, Берлина, от Н. Альтфатер, от Раскольникова, который был в Ташкенте, от Сейфуллиной и Правдухина, успевших приехать из Ленинграда на похороны, от Раковских из Парижа, от Коллонтай из Осло, от посольства Афганистана в Москве, от редакций, музеев, разных учреждений.

К 11 часам 11 февраля около Дома печати собралась огромная толпа, буквально перекрыв весь Никитский бульвар. Из Дома печати доносилась траурная музыка в исполнении струнного квартета Страдивариуса.

«Тело Ларисы Рейснер погребено на “площадке коммунистов” Ваганьковского кладбища рядом с могилой поэта Нечаева», — сообщали «Известия» 12 февраля 1926 г.

На похоронах выступили заместитель главного редактора «Известий» Б. Волин, начштаба 5-й армии во время Гражданской войны, а в 1926 г. — нарком почт и телеграфов И.Н. Смирнов, а также красноармейцы бронедивизиона.

Обратим внимание, никто из партийного руководства на похороны не прибыл.

Глава 22

Проклятие Леры

Все главные воздыхатели Ларисы Рейснер погибли под колёсами экспресса «Революция — Социализм». О судьбе Николая Гумилёва уже говорили. А что стало с остальными возлюбленными или любовниками, называйте как хотите, Ларисы?

Рассказ о них я начну в прямом и обратном хронологическом порядке. В прямом — по дате их гибели. В обратном — по времени начала их романов с Ларисой.

Карл Радек в 1925 г.

Начнём с Карла Радека. В 1925–1927 гг. он был ректором Университета трудящихся Китая имени Сунь Ятсена в Москве и членом главной редакции Большой советской энциклопедии, занимал ответственную должность секретаря Исполкома Коминтерна, жил в Кремле.

С 1923 г. Радек — активный сторонник Л.Д. Троцкого. В 1927 г. исключён из ВКП(б) и Особым совещанием при ОГПУ приговорён к 4 годам ссылки и выслан в Красноярск. Острый на язык Карл Бернгардович по сему поводу написал о Сталине: «Я ему цитату, а он мне ссылку».

Борис Бажанов в книге «Воспоминания бывшего секретаря Сталина» писал:

«Анекдоты Радека живо отзывались на политическую злобу дня. Вот два характерных радековских анекдота по вопросу об участии евреев в руководящей верхушке. Первый анекдот: два еврея в Москве читают газеты. Один из них говорит другому: “Абрам Осипович, наркомом финансов назначен какой-то Брюханов. Как его настоящая фамилия?” Абрам Осипович отвечает: “Так это и есть его настоящая фамилия — Брюханов”. “Как! — восклицает первый. Настоящая фамилия Брюханов? Так он — русский?” — “Ну, да, русский”. — “Ох, слушайте, — говорит первый, — эти русские — это удивительная нация: всюду они пролезут”.

А когда Сталин удалил Троцкого и Зиновьева из Политбюро, Радек при встрече спросил меня: “Товарищ Бажанов, какая разница между Сталиным и Моисеем? Не знаете. Большая: Моисей вывел евреев из Египта, а Сталин — из Политбюро”».

В ссылке Радек разразился едкими письмами и заявлениями, направленными против сталинской политики и призывавшими оппозиционеров «держаться твёрдо». Когда Зиновьев и Каменев в 1928 г. капитулировали перед Сталиным, Радек писал: «Совершив насилие над своими убеждениями, они отреклись. Невозможно служить рабочему классу, исповедуя ложь.

Из Сибири Радек писал в ЦК о Троцком (в ту пору находившемся в алма-атинской ссылке): «Мы не можем оставаться безгласными и пассивными, видя, как малярийная лихорадка сжигает бойца, который всю свою жизнь посвятил рабочему классу и был мечом Октябрьской революции».

Однако в 1928 г. Радек осознал крах оппозиции и переметнулся на сторону Сталина. Он досрочно вернулся в Москву.

В 1929 г., вскоре после возвращения Радека из ссылки в Москву, к нему домой зашёл сотрудник Иностранного управления НКВД Яков Блюмкин. Радек был знаком с ним со времён Гражданской войны. Полагая что, несмотря на капитуляцию перед Сталиным, Радек в душе остался искренним и неподкупным революционером, Блюмкин сообщил ему, что только что им получено служебное задание, требующее выезда в Турцию. Там он рассчитывает встретиться с Троцким (к тому времени высланным из СССР) и переговорить с ним.

Существует версия, что как только Блюмкин ушёл, Радек помчался в Кремль и передал Сталину всё, что узнал от Блюмкина.

Сталин поручил главе ОГПУ Генриху Григорьевичу (Генаху Гершеновичу) Ягоде установить за Блюмкиным слежку. 15 октября 1929 г. Блюмкин был арестован. Коллегия ОГПУ приговорила его к расстрелу. Блюмкин стал первым казнённым оппозиционером.

После ареста Блюмкина Радек был серьёзно скомпрометирован в глазах оппозиции, и ему ничего не оставалось, как стать верным сталинцем.

И вот из-под его пера стали выходить правдивые и лживые обвинения против Троцкого. Уже в 1929 г., за семь лет до начала московских процессов, Радек в своих публичных выступлениях называл Троцкого «Иудой» и обвинял его в том, что он сделался «прихвостнем лорда Бивербрука».

«В 1933 году Радек в свойственной ему блестящей литературной манере написал небольшую книжку под названием “Зодчий социалистического общества”. Он совершил в ней фантастический скачок в будущее и, как бы глядя оттуда глазами грядущих поколений, изобразил ретроспективно образ Сталина. Эта весьма оригинальная работа была написана Радеком в форме лекции, которую будто бы читает в начале последней трети XX века некий знаменитый историк. Лекция посвящена великому Сталину — гению, который преобразовал человеческое общество»[82].

Густав Хильгер, переводчик Гитлера, утверждал, что был свидетелем того, как в августе 1934 г. Карл Радек, сидя с Бухариным на подмосковной даче пресс-атташе германского посольства Баума, восклицал: «На лицах немецких студентов, облачённых в коричневые рубашки, мы замечаем ту же преданность и такое же вдохновение, которые озаряли когда-то лица молодых командиров Красной Армии… Есть замечательные парни среди штурмовиков…»

Сталин для укрепления своей власти воспользовался услугами Радека и других перебежчиков из оппозиции.

Тем не менее Сталин понимал, что впереди великая война, и не исключены поражения СССР на первом этапе. Нетрудно было догадаться, что такие люди, как Радек, немедленно возглавят «пятую колонну», при первом же удобном случае.

И.В. Сталин и Максим Горький на Красной площади.

21 июля 1931 г.

В 1936 г. Радека опять исключили из ВКП(б) и 16 сентября того же года арестовали. Он в качестве одного из главных обвиняемых был привлечён к открытому процессу по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра». Радека сделали центральной фигурой процесса, Радек давал требуемые подробные показания о якобы «заговорщицкой деятельности» — своей и других подсудимых, при этом отрицал применение пыток на следствии.

Присутствовавший на процессе немецкий писатель Лион Фейхтвангер подтверждает, что подсудимые не выглядели измождёнными, — напротив, были одеты в дорогие костюмы и вели себя спокойно.

Карл Радек, «выступая, немного позировал, слегка посмеивался над остальными обвиняемыми, показывал своё превосходство актёра, надменный, скептический, ловкий, литературно образованный». Вот, «внезапно оттолкнув Пятакова от микрофона, он встал сам на его место. То он ударял газетой о барьер, то брал стакан чая, бросал в него кружочек лимона, помешивал ложечкой и, рассказывая о чудовищных делах, пил чай мелкими глотками».

30 января 1937 г. Радек приговорён к 10 годам тюрьмы (столь мягкое наказание, вместо ожидавшейся всеми смертной казни, может быть объяснено желанием следствия получить от него дополнительные показания против Николая Бухарина, с которым ему была устроена очная ставка, и против других фигурантов готовящегося Третьего Московского процесса). После судебного процесса Радек был отправлен в Верхнеуральский политизолятор.

Карл Радек. Тюремное фото. 1937 г.

По официальной версии, Радек был убит в Верхнеуральском политизоляторе другими заключёнными 19 мая 1939 г. Так, в акте о смерти Радека, составленном администрацией тюрьмы, указывается:

«При осмотре трупа заключённого Радека К.Б., обнаружены на шее кровоподтёки, из уха и горла течёт кровь, что явилось результатом сильного удара головой об пол. Смерть последовала в результате нанесения побоев и удушения со стороны заключённого троцкиста Варежникова, о чём и составили настоящий акт».

В 1956–1961 гг. ЦК КПСС и КГБ СССР проводили расследование обстоятельств гибели Карла Радека. Бывшие оперуполномоченные НКВД Федотов и Матусов показали, что это убийство (как и убийство заключёнными Г.Я. Сокольникова два дня спустя в Тобольской тюрьме) было организовано под руководством старшего оперуполномоченного НКВД Кубаткина — тот выполнял прямые указания Берии и Кобулова (а распоряжение о ликвидации заключённых исходило непосредственно от Сталина).

Любопытно, что Карл Радек и Григорий Сокольников («Бриллиант») реабилитированы лишь в 1988 г.

Вернувшись из Афганистана в Россию, Фёдор Раскольников с 1924 г. под псевдонимом «Петров» начал руководить Восточным отделом Исполкома Коминтерна, а с 1926 г. — его восточным секретариатом, занимаясь в нём делами Китая и других стран Востока. Кроме того, с 1928 г. он стал профессором факультета советского права и преподавал в 10-м МГУ международную политику и внешнюю политику СССР на Востоке.

Сталин, Рыков, Каменев, Зиновьев в Кремле. 1925 г.

В Москву Раскольников возвратился к разгару партийной дискуссии о профсоюзах, которая протекала на фоне болезни Ленина. Эта «профсоюзная дискуссия», сдерживаемая сначала на уровне ЦК партии, превратилась со временем в открытый конфликт внутри партии и сделалась публичной: она противопоставила сторонников Ленина, в числе которых были Зиновьев и Сталин, и сторонников Троцкого, среди которых был и Фёдор Раскольников.

Троцкий предложил Раскольникову место зама главного редактора литературного журнала «Красная новь». Главным редактором же был известный троцкист Александр Воронский. Забегая вперёд, скажу, что в 1927 г. он был снят с поста редактора, а в августе 1937 г. расстрелян.

Но тут Раскольникова приглашают на совещание в кремлёвскую квартиру Сталина. Помимо Сталина там присутствовали Каменев и Зиновьев. Вместо замредактора «Красной нови» Фёдору Фёдоровичу предложили стать редактором нового литературного журнала ЦК РКСМ «Молодая гвардия», вместо ставленника Троцкого Леопольда Леонидовича (Исер-Лейб Меер-Шоломович) Авербаха.

Раскольников принимает предложение и становится главным редактором «Молодой гвардии». Одновременно он руководит издательством «Московский рабочий».

В мае 1924 г. Фёдор

Осенью 1925 г. вышел 3-й том сочинений Троцкого с полемической вводной статьёй «Уроки Октября».

Раскольников встал перед серьёзным выбором — «Молодая гвардия» не могла игнорировать статью Троцкого. Вопрос — как? И вот курьер ЦК принёс Раскольникову пакет от генсека с вырезанными из книги Троцкого страницами с текстом вводной статьи и короткую записку:

«Т. Раскольников! Автор этой статьи себя разоблачает. Использует исторический материал для сведения внутрипартийных счётов со своими оппонентами. С целью нанести очередной удар нашему партийному единству, пытается доказать, будто в партии ещё в семнадцатом году существовала некая правая социал-демократическая тенденция, боровшаяся с большевизмом, Лениным. Обратите внимание на подчёркнутые мною места, где товарищ явно перевирает факты. Это надо использовать. И ударить. Крепко ударить. Сталин».

Теперь выбора не было. Раскольников написал разгромную рецензию:

«…Усиленно ища разногласий внутри нашей партии, т. Троцкий зачастую находит их там, где их никогда не было и в помине. Например, в предисловии “Уроки Октября” мы встречаем следующую фразу: “Мы видим, как Ленин в начале мая сурово одёргивает кронштадтцев, которые, зарвавшись, заявили о непризнании ими временного правительства” (Л. Троцкий, соч., т. III, ч. 1).

Здесь всё неверно. “Мы видим”, — пишет т. Троцкий. Откуда видим? Этот секрет тов. Троцкого. До этого абзаца и после него о Кронштадте ничего не говорится. Известная резолюция Кронштадтского Совета была принята не в начале мая, а 16 мая. Тов. Ленин никого сурово не одёргивал, а, напротив, руководил кронштадтцами в их борьбе с временным правительством. Наконец, самое главное, кронштадтцы никогда не заявляли о непризнании ими временного правительства. Сам т. Троцкий в 1917 г. думал иначе… Тов. Троцкий тогда писал буквально следующее: “Злобные перья контр-революционных клеветников пишут, будто мы, кронштадтцы, зовём народ к произволу, самосуду и анархии, будто мы подвергаем мучениям арестованных нами насильников и слуг царизма, наконец, будто мы отказались признавать власть временного правительства, отложились от России и образовали самостоятельную Кронштадтскую республику. Какая бессмысленная ложь, какая жалкая и постыдная клевета…” На этом смело можно поставить точку».

Фёдор Фёдорович повёз рецензию к Сталину.

«Очень хорошо, товарищ Раскольников. То, что нужно, — похвалил Иосиф Виссарионович, просмотрев текст. — Отдайте один экземпляр в “Красную новь”, пусть там появится эта статья. А второй экземпляр — оставьте у меня, для цековского сборника. Там будет и моя статья, и статьи товарищей Каменева, Зиновьева и других товарищей».

Рецензия Раскольникова была опубликована в декабрьском 1925 г. номере «Красной нови». Через несколько дней Раскольников увидел Троцкого в рабочем клубе. Лев Давидович не подал ему руки.

«Раскольников в жизни вообще мало принадлежал себе: он был полностью подчинён партийным интересам, и по должности, и в душе. Как один из руководителей журнала, он видел предназначение послереволюционного искусства в том, чтобы воспитывать с помощью литературы нового читателя, не связанного духовными корнями с традициями прошлого. Раскольников стоял на позициях “чистого” пролетарского искусства и целиком одобрял непримиримую позицию Пролеткульта, а затем и РАППа по отношению к писателям из других социальных групп. В журнал “Красная новь” Раскольникова как твёрдого большевика перебросили “на укрепление идеологической линии” издания. Эта необходимость, по мнению ЦК партии, была вызвана неустойчивой позицией редактора “Красной нови” Воронского»[83].

Раскольников был знаком с Сергеем Есениным. В очерке «Сергей Есенин» он писал: «В начале 1924 года в наркоминдельский особняк на Штатном переулке, где я тогда жил, шумно и порывисто, как ветер, влетел Рюрик Ивнев и, не снимая пальто с меховым воротником, вытащил из бокового кармана сложенную вдвое тонкую тетрадку выстуканных на машинке стихов. Это был цикл новых стихотворений Есенина — “Москва кабацкая”. Рюрик Ивнев рассказал, что Есенин допился до зелёного змия и помещён друзьями в санаторий.

— Он близок к самоубийству, — с болью добавил Ивнев.

<..>

В том же 1924 году я встретился с Есениным на Воздвиженке, в квартире Вардина, где он одно время жил и писал “Песнь о великом походе”. Приходя домой, Вардин снимал пиджак и вешал его на спинку стула. Однажды Есенин из озорства пропил деньги, лежавшие в пиджаке гостеприимного хозяина».

Любопытно, что Рюрик Ивнев (Михаил Александрович Ковалёв), друживший с Есениным с 1918 г., в своих неопубликованных воспоминаниях рассказывал совсем иное. Рюрик привёл Есенина к Раскольникову в гостиницу «Люкс» на Тверской в номер на 4-м этаже. Раскольников попросил Сергея прочесть новые стихи и т. д.

Но вернёмся к очерку Раскольникова:

«Последний раз я видел Есенина поздней ночью, на углу Тверской и Малого Гнездниковского переулка. Я возвращался с какой-то вечеринки. Моей попутчицей была Анна Абрамовна Берзина. Вдруг из кабака вышел “проветриться” Сергей Есенин. Он был без шапки. Сильно пьяный, он говорил, захлебываясь словами, плаксивым голосом обиженного ребёнка. Он жаловался на травлю критики, обвиняющей его в упадничестве, на резкие нападки журнала “На посту”.

Я стал уверять, что его ценят, как поэта, и, критикуя, хотят помочь ему уверенно перейти к бодрой лирике, мотивы которой уже звучат в некоторых его стихах. В частности, я упомянул о прекрасном отношении к нему редактора “На посту” Вардина.

— Вардин — хороший человек! — сказал Есенин. — Но, знаете, мне так тяжело, что другой раз приходит в голову мысль взять и покончить с собой самоубийством, чтобы хоть этим обратить внимание на тяжёлое положение литературы».

Совсем иначе сложились отношения Раскольникова с Михаилом Булгаковым. 26 января 1928 г. Раскольников был на заседании Коллегии Наркомпроса, был назначен председателем Главреперткома. И, пользуясь данной ему властью, запретил пьесу Булгакова «Зойкина квартира».

Однако эту пьесу спас… Сталин. Вот запись из протокола заседания Политбюро 23 февраля 1928 г.: «Ввиду того, что “Зойкина квартира” является основным источником существования для театра Вахтангова — разрешить временно снять запрет на её постановку». Под протоколом подписи Косиора, Бухарина и Сталина. И в апреле 1928 г. на сцену театра Вахтангова вернулась «Зойкина квартира».

1 марта 1928 г. МХАТ заключил с Булгаковым договор на постановку пьесы «Бег». Однако оговаривалось, что если пьесу запретят, то автор вернёт выплаченный аванс. Увы, уже 9 мая на заседании Главреперткома «Бег» был запрещён.

30 июня коллегия Наркомпроса утвердила решение Главреперткома о снятии «Бега». Пьесу же «Дни Турбиных» оставили в репертуаре МХАТа до первой новой постановки пьесы.

А в сентябре 1928 г. Камерному театру вдруг разрешили ставить «Багровый остров».

Михаил

Максим Горький «замолвил словечко» за «Бег», и 9 октября пьесу разрешили ставить, однако 24 октября снова запретили.

5 ноября в газете «Рабочая Москва» было опубликовано несколько статей, посвящённых «Бегу», и объединённых общим заголовком: «Ударим по булгаковщине! Бесхребетная политика Главискусства. Разоружим классового врага в театре, кино и литературе».

А 15 ноября в «Комсомольской правде» вышла статья Фёдора Раскольникова, призывавшая «шире развернуть кампанию против “Бега”!».

11 декабря в Камерном театре при полном аншлаге состоялась премьера пьесы Булгакова «Багровый остров». Но это не помешало худсовету театра осудить постановку и признать её разрешение Главреперткомом ошибочным.

В январе 1929 г. пьеса «Бег» была запрещена окончательно.

Осенью 1929 г. Фёдора Раскольникова назначают заместителем заведующего Главного Управления по делам художественной литературы и искусства (Главискусство), а затем и председателем Совета по делам искусства и литературы Наркомпроса РСФСР (так переименовали Главискусство).

Но Раскольникову всех этих должностей показалось мало, он возжелал стать ведущим драматургом, «советским Мольером». Трудно ли стать великим драматургом, если тебе подконтрольны все театры Страны Советов?

И вот 16 ноября Раскольников перед режиссёром и актёрами МХАТа устроил читку своей трагедии «Робеспьер». Михаил Булгаков рассказывал об этой читке. Заседание «Никитинских субботников», в которых принимал участие и Булгаков, началось с сообщения Е.Ф. Никитиной о 15-летии «субботников». Вера Инбер прочла своё стихотворение, посвящённое «Никитским субботникам». Затем Раскольников прочёл свою трагедию «Робеспьер», заканчивавшуюся словами:

«СЕН-ЖЮСТ: Но отчего же так тихо играет музыка? Громче трубите, музыканты! Под весёлые звуки Марсельезы сегодня на рассвете скатятся наши головы под ножом гильотины. Но пройдёт время, и все поймут, сколько благ приносит революция, наши потомки вкусят её сладчайшие плоды, и грядущая раса благословит наши имена!»

Раздались громкие аплодисменты, переходящие в овацию. Кто-то кричал: «Браво!»

Елена Сергеевна Булгакова сделала подробную запись о состоявшейся читке:

«Публики собралось необыкновенно много, причём было несколько худруков вроде Берсенева, Таирова, ещё кое-кого — забыла. Актеры были — из подхалимов.

Миша сидел крайним около прохода ряду в четвёртом, как ему помнится.

Раскольников кончил чтение и сказал после весьма продолжительных оваций:

— Теперь будет обсуждение? Ну что ж, товарищи, давайте, давайте…

Сказал это начальственно-снисходительно. И Миша тут же решил выступить, не снеся этого тона. Поднял руку.

<..>

— Кто у нас теперь? — сказал председатель. — Ах, товарищ Булгаков! Прошу.

Миша встал, но не сошёл со своего места, а начал говорить, глядя на шею Раскольникова, сидящего, как известно, перед ним.

— Дда… Я внимательно слушал выступления предыдущих ораторов… очень внимательно… (Раскольников вздрогнул.) Иван Николаевич Берсенев сказал, что ни одна пьеса в жизни его не взволновала так, как пьеса товарища Раскольникова. Может быть, может быть… Я только скажу, что мне искренне жаль Ивана Николаевича, ведь он работает в театре актёром, режиссером, художественным руководителем, наконец, — уже много лет. И вот, оказывается, ему приходилось работать всегда на материале, оставлявшем его холодным. И только сегодня… Жаль, жаль…

Точно так же я не совсем понял Александра Яковлевича Таирова. Он сравнивал пьесу товарища Раскольникова с Шекспиром и Мольером. Я очень люблю Мольера. И люблю его не только за темы его пьес (которые он берёт для своих пьес), за характеры его героев, но и за удивительно сильную драматургическую технику. Каждое появление действующего лица у Мольера необходимо, обоснованно, интрига закручена так, что звена вынуть нельзя. Здесь же, в пьесе т. Раскольникова (шея Раскольникова покраснела), ничего не поймёшь что к чему, почему выходит на сцену это действующее лицо, а не другое. Почему оно уходит? Первый акт можно свободно выбросить, второй перенести… Как на даче в любительском спектакле!

Что же касается языка, то мне просто как-то обидно за выступавшего оратора, что до сих пор он не слышал лучшего языка, чем в пьесе т. Раскольникова. Он говорил здесь о своеобразии. Да, конечно, это своеобразный язык… вот, позвольте, я записал несколько выражений, особенно поразивших меня… “Он всосал с молоком матери этот революционный пыл”.

<..>

Собрание закончилось… Шея у Раскольникова стала тёмно-синей, налилась. Миша поднялся и направился к выходу. Почувствовав на спине холодок, обернулся и увидел ненавидящие глаза Раскольникова. Рука его тянулась к карману. Миша повернулся к двери. “Выстрелит в спину?”».

Так или иначе, но это геройство могло плохо кончиться для писателя. На его счастье, Раскольникова вскоре отправили послом в Эстонию.

Есть версия и, на мой взгляд, довольно убедительная, что Булгаков в романе «Мастер и Маргарита» взял в качестве прототипа председателя МАССОЛИТа Фёдора Раскольникова. По другой версии, прототип этот — Леопольд Авербух. Но к моменту написания романа звезда Авербуха потухла, а Раскольников был в зените славы.

В конце 1929 г. Фёдор женился на 17-летней студентке Музе Васильевне Ржечинцкой.

В марте 1930 г. Раскольников по протекции Карахана вернулся на дипломатическую работу. В 1930–1933 гг. он полпред СССР в Эстонии, в 1933–1934 гг. — полпред в Дании. С сентября 1934 г. по апрель 1938 г. — полпред СССР в Болгарии.

В 1937 г. репрессии по отношению к бывшим троцкистам, бухаринцам и прочим оппозиционерам резко усилились. Как позже писала Муза, в Софии «Фёдор показал мне приказ всем библиотекам, присланным из Москвы. В нём после имени автора и названия книги стояло “изъять все книги, брошюры и портреты”. На букву “Р” после Радека стояло — Раскольников. “Кронштадт и Питер в 1917 году”. — Изъять».

Раскольников решил стать невозвращенцем. Оставаться в Софии Фёдор не рискнул, опасаясь резидентуры НКВД в Болгарии, о которой он был хорошо информирован по долгу службы.

1 апреля 1938 г. Раскольников с Музой и полуторагодовалым сыном Федей выехал из Софии по направлению к Москве «для переговоров о новом, более высоком, назначении». Однако в Праге семья пересела на поезд, идущий в Берлин, а оттуда отправилась в Париж.

26 июля 1938 г. Раскольников в парижской эмигрантской русской газете «Последние новости» опубликовал письмо «Как меня сделали “врагом народа”».

В Москве письмо было признано антисоветским и, надо сказать, не без оснований. Да, Раскольников опасался расстрела при возвращении в СССР. Но у него были средства безбедно жить в Париже, а лучше всего уехать в Рио-де-Жанейро, где, как известно, полтора миллиона мулатов ходят в белых штанах. Там легко затеряться, да никто бы его и искать не стал. Птица не того калибра. А стоило так обличать СССР за год до начала Второй мировой войны?

В Париже Раскольников оказался в сложном положении. Белая эмиграция широко использовала его письма в своей пропаганде. Но господа офицеры не забыли о крови, пролитой советским комфлота.

И вот 18 декабря 1938 г. Раскольников отправил письмо Сталину, полное лести и унижений: «Дорогой Иосиф Виссарионович! После смерти товарища

В начале 1939 г. от энцефалита скончался сын Раскольникова Федя.

В июле 1939 г. Раскольников узнал, что Верховный Суд СССР объявил его вне закона за «переход в лагерь врагов народа». Проект приговора утвердили Сталин и Молотов. Приговор гласил:

«Именем Союза Советских Социалистических Республик

Верховный Суд Союза ССР в составе: Председательствующего — председателя Верховного Суда Союза ССР тов. Голякова ИТ. и членов Верховного Суда Союза ССР тов. тов. Солодилова А.П. и Никитченко И.Т., рассмотрев в своём заседании от 17 июля 1939 года дело по обвинению Раскольникова Фёдора Фёдоровича, бывшего полпреда СССР в Болгарии, в невозвращении в СССР, установил:

Раскольников Фёдор Фёдорович, бывший полпред СССР в Болгарии, самовольно оставил место своей службы и отказался вернуться в пределы СССР, т. е. совершил преступление, предусмотренное Законом от 21 ноября 1929 года “Об объявлении вне закона должностных лиц — граждан Союза ССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства, и отказавшихся вернуться в Союз ССР”.

На основании ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР и Закона от 21 ноября 1929 года Верховный Суд Союза ССР приговорил:

Объявить Раскольникова Фёдора Фёдоровича — ВНЕ ЗАКОНА.

п. п. Председальствующий Голяков.

Члены: А. Солодилов, Никитченко».

В августе 1939 г. Раскольников написал, а в октябре опубликовал «Открытое письмо Сталину». Раскольников писал: «Сталин, вы объявили меня “вне закона”. Этим актом — вы уравняли меня в правах, точнее, в бесправии — со всеми советскими гражданами, которые под вашим владычеством живут вне закона.

Со своей стороны отвечаю полной взаимностью: возвращаю вам входной билет в построенное вами “царство социализма” и порываю с вашим режимом.

Ваш “социализм”, при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решёткой, так же далёк от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата.

<..>

А где герои Октябрьской революции? Где Бубнов? Где Крыленко? Где Антонов-Овсеенко? Где Дыбенко?

Вы арестовали их, Сталин.

Где старая гвардия? Её нет в живых.

Вы расстреляли её, Сталин.

Вы растлили, загадили души ваших соратников. Вы заставили идущих за вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних товарищей и друзей.

В лживой истории партии, написанной под вашим руководством, вы обокрали мёртвых, убитых, опозоренных вами людей и присвоили себе их подвиги и заслуги.

Вы уничтожили партию Ленина, а на её костях построили новую партию “Ленина-Сталина”, которая служит удачным прикрытием вашего единовластия.

<..>

Накануне войны вы разрушаете Красную армию, любовь и гордость страны, оплот её мощи. Вы обезглавили Красную армию и Красный флот. Вы убили самых талантливых полководцев, воспитанных на опыте мировой и гражданской войн, во главе с блестящим маршалом Тухачевским.

Вы истребили героев Гражданской войны, которые преобразовали Красную армию по последнему слову военной техники и сделали её непобедимой.

В момент величайшей военной опасности вы продолжаете истреблять руководителей армии, средний командный состав и младших командиров.

Где маршал Блюхер? Где маршал Егоров?

Вы арестовали их, Сталин.

Для успокоения взволнованных умов вы обманываете страну, что ослабленная арестами и казнями Красная армия стала ещё сильней.

<..>

Ваша безумная вакханалия не может продолжаться долго. Бесконечен список ваших преступлений. Бесконечен список ваших жертв, нет возможности их перечислить.

Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов.

17 августа 1939 г.».

Сейчас в обороте имеется множество инсинуаций о «тайной смерти» Фёдора Раскольникова. Тут я ограничусь цитатой из письма вдовы Раскольникова писателю Илье Эренбургу, отправленного из Страсбурга 28 марта 1962 г.:

«25 августа 1939 года Фёдор Фёдорович заболел. Болезнь началась сильным нервным припадком, когда врач осмотрел его, он нашёл большой жар и констатировал воспаление лёгких с распространением инфекции в мозгу. Это мозговое заболевание и было причиной смерти Фёдора Фёдоровича. Я поместила его в одну из клиник Ниццы, созвала консилиум и сделала всё, что могла, чтобы его спасти. Но все усилия оказались напрасными. Болезнь протекала очень бурно. Все три недели Фёдор Фёдорович почти не приходил в себя. Сильная мозговая горячка, бред, беспамятство почти не покидали его. 12 сентября в полдень он скончался у меня на руках. В последние минуты сознание вернулось к нему, он узнал меня, вспомнил свою мать и говорил о ребёнке, что мы ожидали. Ожидание этого ребёнка было последней радостью Фёдора Фёдоровича, но он его уже не увидел. Наша дочь родилась после его смерти, 17 апреля 1940 года в Париже.

Похоронив Фёдора Фёдоровича в Ницце, я вернулась в Париж и там узнала, что во время болезни и смерти в газетах высказывались самые разнообразные предположения и утверждения о причинах смерти. Говорилось и о самоубийстве, и об убийстве, прямом и косвенном.

<..>

К тому же Вы, вероятно, знаете, во Франции в случае насильственной смерти (убийства или самоубийства) сразу же производится полицейское расследование. Никакого расследования после смерти Фёдора Фёдоровича не было».

Письму вдовы противоречат донесения полиции Ниццы, что он «выбросился из окна больничной палаты с пятого этажа и разбился насмерть», причём это произошло именно в те минуты, когда жены с ним рядом не было, а значит, «умирать естественной смертью» «у неё на руках» он никак не мог, и момента его гибели она собственными глазами никак не видела. Раскольников лежал в отдельной палате, и Муза Васильевна не оставляла его одного целый день. Но она могла отлучиться на какое-то время. Вскрытие тела Раскольникова не производилось.

Обратим внимание, уже 12 дней шла Вторая мировая война и во Франции никому не было дела до советского невозвращенца.

Ну о конце Троцкого расскажу кратко. Его жизнь достаточно хорошо известна читателям, поэтому я остановлюсь на самых интересных моментах.

В первом советском правительстве Лев Давидович занимал пост наркома по иностранным делам, а затем (в 1918–1925 гг.) возглавлял Народный комиссариат по военным и морским делам и был председателем Реввоенсовета РСФСР (затем СССР). Троцкий с 1923 г. — лидер внутрипартийной левой оппозиции («Новый курс») по отношению к политическому курсу Сталина.

В 1927 г. он был снят со всех постов. В 1928 г. Троцкий отправлен в ссылку в Алма-Ату, в 1929 г. насильственно выслан в Турцию, за пределы СССР; в 1932 году лишён советского гражданства. Последние годы своей жизни провёл в Турции, Франции, Норвегии и Мексике.

В пику III Интернационалу в 1935 г. Троцкий подготовил «Открытое письмо за 4-й Интернационал». В сентябре

В ответ на создание 1 декабря 1939 г. Финляндской Демократический Республики в городе Териоки 15 декабря на заседании Государственного Совета премьер-министр Финляндии Ристо Рюти сообщил, что «выдвинута мысль… об образовании Российского альтернативного правительства».

Главным кандидатом на роль главы «альтернативного правительства» был Лев Троцкий, проживавший в Мексике. В качестве запасного кандидата рассматривался Александр Керенский, проживавший в США.

Как видим, Троцкий представлял серьёзную опасность для СССР, в отличие от психически больного Раскольникова.

Лев Давидович Троцкий

В мае 1940 г. было совершено неудачное покушение на жизнь Троцкого. Руководил покушением агент НКВД Григулевич. Группу налётчиков возглавил мексиканский художник и убеждённый коммунист Сикейрос. Троцкий с женой и внуком спрятался в спальне под кроватью.

Нападавшие через окно в спальню Троцкого дали несколько очередей из автоматов. Стены были изрешечены, но Лев Давыдович не пострадал.

20 августа 1940 г. агент НКВД СССР Рамон Меркадер, ранее проникший в окружение Льва Давидовича как его убеждённый приверженец, пришёл к Троцкому, чтобы показать свою рукопись. Троцкий сел её читать, и в это время Меркадер нанёс ему удар по голове ледорубом, который пронёс под плащом. Рана в черепе достигала 7 сантиметров в глубину, но Троцкий успел поднять шум, и охранники схватили Меркадера и жестоко избили, однако по указанию Троцкого добивать не стали. После полученной раны Троцкий прожил ещё почти сутки и умер в 7:25 вечера 21 августа 1940 г.

22 августа большая похоронная процессия медленно прошла за гробом с телом Троцкого по улицам города. Пять дней тело лежало и было открыто для доступа, и мимо него прошли десятки тысяч людей. 27 августа 1940 г. тело было кремировано, и пепел захоронен на территории виллы Троцкого в Койоакане.

Группа из шести работников НКВД, участвовавших в выполнении этого специального задания, в 1941 г. была награждена орденами Союза ССР, в том числе Меркадер К.Р. и Эйтингон Н.И. — орденами Ленина. Освободившись в 1960 г. из мест заключения, Рамон Меркадер приехал в СССР, где ему было присвоено звание Героя Советского Союза и вручён орден Ленина.

Лев Троцкий и его американские поклонники — американские троцкисты Гарри Де Бур и Джеймс Х. Бартлетт с супругами. Мексика. 1940 г.

По запросу НИЦ «Мемориал» Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) был дважды реабилитирован Прокуратурой РФ: 21 мая 1992 г. (постановление ОС КОГПУ от 31.12.1927 о высылке на 3 года в Сибирь), а также 16 июня 2001 г. (решение Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.01.1929 и постановление Президиума ЦИК СССР от 20.02.1932 о высылке из СССР, лишении гражданства с запрещением въезда в СССР).

Говоря о репрессиях 1930-х годов, следует помнить, что репрессии Колчака в Сибири, Миллера на Севере и Деникина на Юге в пересчёте на время их проведения и на численность населения контролируемых ими территорий куда больше, чем репрессии советской власти с 1920 по 1953 г.

Дорвись Троцкий, Радек, Раскольников и Ко до власти, репрессий было бы ещё больше, чем при Сталине. А главное, Советский Союз под их властью неминуемо ждала бы гибель.

Глава 23

Забвение после смерти, или результат Второй революции в СССР?

На могиле Ларисы Рейснер студент свердловского художественного техникума Петр Павлович Шерлаимов предложил сделать надгробный памятник. Однако по неясным причинам памятник установлен не был. Ухаживать за могилой было некому, и она скоро потерялась. Екатерина Александровна умерла 19 января 1927 г., Михаил Андреевич Рейснер — 5 или 8 (приводятся обе даты) августа 1928 г.

Однако у Ларисы оставался ещё и младший брат Игорь (младше на 18 месяцев). Биография его довольно интересна.

В 1916 г. Игорь окончил гимназию имени Петра Великого в Петрограде. В 1917 г. был секретарём большевика Д.З. Мануильского в Петроградской думе. После Октябрьской революции 1917 г. работал в Народном комиссариате юстиции и Социалистической академии.

В 1919–1921 гг. — 1-й секретарь посольства РСФСР в Афганистане. В 1924 г., будучи учеником профессора А.Е. Снесарева, окончил восточное отделение Военной академии РККА. В 1919–1923 гг. работал в Народном комиссариате по иностранным делам РСФСР. В 1923–1926 гг. работал в Народном комиссариате иностранных дел СССР. Одновременно в 1923–1925 гг. работал в Разведывательном управлении Штаба РККА в скандинавских странах и Германии.

В 1925–1935 гг. Игорь Рейснер работал в Международном аграрном институте ИККИ и одновременно преподавал на Восточном факультете и в Московском институте востоковедения. В 1935 г. стал профессором МГУ, а в 1938 г. получил звание научного сотрудника Академии наук СССР.

В 1957 г. Игорь Михайлович Рейснер стал заведующим сектором истории Индии в отделе Индии Института востоковедения АН СССР. Умер 7 февраля 1958 г. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Есть версия, что Игорь Михайлович, работая в разведке, боялся скомпрометировать себя посещением могилы сестры. Моя же версия — отношения Игоря и Ларисы были достаточно прохладные. Так или иначе, но могила Ларисы Рейснер затерялась.

Произведения Ларисы Рейснер были изъяты из открытых библиотек. Частично их перевели в спецхран, а остальное утилизировали.

Говорить, что власти боялись или мстили за что-то Ларисе, не приходится. В 1930-х годах изымались все без исключения труды с положительными отзывами о Троцком, Радеке, Каменеве и других оппозиционерах. Итак, в 1930-х годах о Ларисе Рейснер напрочь забыли.

Происходившее в СССР в 1930-х годах у нас с лёгкой руки Н.С. Хрущёва именуют «культом личности Сталина», субъективно изменившего историю России.

На самом деле через несколько лет после любой великой революции происходит новая революция, отметающая перегибы первой и устраняющая случайных людей, оказавшихся у власти и представляющих опасность для дальнейшего развития страны.

Называть вторую революцию контрреволюцией, как это обычно делали пострадавшие от неё персонажи, является грубой исторической ошибкой. Вторая революция сохраняет главные достижения первой. Другой вопрос, что она существенно сужает политическую и личную свободу граждан.

Во Франции вторая революция прошла с 1793 по 1804 г., в России — с 1935 по 1939 г.

У Советской республики 1920 г. с Советским Союзом 1940 г. было не меньше различий, чем между Россией 1914 и 1920 гг.

На 90 процентов на высшем и среднем уровнях поменялась правящая элита, ушли в небытие партийные фракции, диспуты, борьба за власть на съездах. Ни один дилетант не спутает архитектуру, живопись, литературу и театральные спектакли 1920-х и конца 1930-х годов.

10 сентября 1910 г. ялтинский градоначальник генерал Думбадзе издал указ «О благочинии», согласно которому женщины в Крыму могли купаться только в купальниках, которые мало отличались от повседневного платья. Мало того, купальщицы, выйдя из воды, должны были рысью бежать в переодевалки. Дама, зазевавшаяся на проходящий пароход или закат и простоявшая на пляже в купальнике (!)

Но в это время Ленин, находившийся в Австро-Венгрии, с большим удовольствием наблюдал на тамошних курортах совместно купающихся голыми мужчин и женщин. И даже, по словам Бонч-Бруевича, говорил, это раскрепощает пролетариев.

И вот в начале 1920-х годов по Москве гуляли юные красавицы, единственной одеждой которых была красная лента с надписью «Долой стыд!» У стен Кремля появились нудистские пляжи.

После третьей революции нудистские пляжи были запрещены по всей стране. За фотографию обнажённых (хотя бы до пояса) девушек можно было «загреметь под фанфары». Исключение было сделано лишь для Коктебеля и негритянок. В Коктебеле нудистский пляж был при Волошине, Ленине, Сталине и Хрущёве. А при «дорогом Леониде Ильиче» студент Саша Широкорад сам там регулярно загорал и купался.

У меня на антресолях валяется подшивка журнала «Пионер» за 1936 год. В нескольких номерах — статьи об Африке с фотографиями голых негритянок. За публикацию такого фото с белыми женщинами редактор схлопотал бы срок. Интернационализм — интернационализмом, но официально считалось, что голые негритянки вызывают у пионеров абсолютно те же эмоции, что тигры и обезьяны.

Резко изменилось официальное отношение к семье. При Ленине регистрация брака была объявлена необязательной, и большая часть руководства СССР не заключали официальных браков. Муж или жена могли получить автоматический развод, подав заявление в ЗАГС и даже не ставя в известность об этом второго супруга. Вспомним, как мадам Грицацуева развелась с Остапом Бендером. Кстати, такой развод не был изобретением большевиков. Мгновенный автоматический развод — норма Корана. Он был у язычников-славян, донских казаков и т. д.

Сталин сделал регистрацию брака обязательной, и коммунист мог положить на стол партбилет только за отказ сходить в ЗАГС. Правила развода ужесточались год от года. Даже была введена обязательная публикация в газетах, кто с кем разводится.

С 1937 года Страна Советов начала ставить ёлки и отмечать Новый год. Подобный перечень можно продолжить на нескольких страницах. Остались красные знамёна и культ Ленина, но пролетарский интернационал в идеологии сменился на советский патриотизм.

Теперь не Советская республика работала на III Интернационал ради устройства мировой революции, а III Интернационал стал инструментом внешней политики и разведки советского государства.

Разве 1930-е годы — не время революции? Ну а кто будет спорить, пусть обратится к азам философии, где сказано: «Грань между эволюцией и революцией не абсолютна, как не абсолютна грань между количеством и качеством».

Сразу после отречения Николая II началось уничтожение символов самодержавия — гербов с двуглавыми орлами, памятников царям и генералам и т. д. Большевики, придя к власти, решили кардинально переписать всю русскую историю.

Нарком просвещения A.B. Луначарский, выступая в сентябре 1918 г. перед учителями с лекцией «О преподавании истории в коммунистической школе», заявил: «Преподавание истории в направлении создания народной гордости, рационального чувства и т. д. должно быть отброшено; преподавание истории, жаждущей в примерах прошлого найти хорошие образцы для подражания, должно быть отброшено».

«Конечно, идея патриотизма — идея насквозь лживая», — продолжал Луначарский «просвещать» учителей, утверждая, что в проповеди патриотизма были заинтересованы только эксплуататоры, для которых «задача патриотизма заключалась в том, чтобы внушить крестьянскому парнишке или молодому рабочему любовь к “родине” заставить его любить своих хищников».

Поэт Джек (Яков Моисеевич) Алтаузен (1907–1942) вещал:

Я предлагаю Минина расплавить,

Пожарского. Зачем им пьедестал?

Довольно нам двух лавочников славить,

Их за прилавками Октябрь застал,

Случайно им мы не свернули шею

Я знаю, это было бы под стать.

Подумаешь, они спасли Россию!

А может, лучше было не спасать?

В начале 1930-х годов в Малой советской энциклопедии говорилось: «Пролетариат никогда не имел в буржуазном государстве своего отечества, так же как не имели его рабы и крепостные в государственных образованиях древности и средневековья… Пролетариат не знает территориальных границ… он знает социальные границы. Поэтому всякая страна, совершающая социалистическую революцию, входит в СССР». И так будет до тех пор, пока отечеством трудящихся не станет весь мир.

Историки школы Покровского упраздняли определение «отечественная» из названия войны 1812 года. «Отечественная» война, — писала профессор Академии общественных наук М.В. Нечкина в начале 1930-х годов, — это «русское националистическое название войны». В переводе с «националистического» в данном случае оказывалось, что никакого нашествия Наполеона на Россию не было — «войну затеяли русские помещики». Поражение французской армии объявлялось случайностью, и с сожалением отмечалось, что «грандиозность задуманного Наполеоном плана превосходила возможности того времени».

Никакого подъёма патриотического духа в России, естественно, не обнаруживалось, просто «вооружённые чем попало крестьяне защищали от французов своё имущество». Победа в войне 1812 года, по Нечкиной, «явилась началом жесточайшей всеевропейской реакции». К этому оставалось разве что добавить мнение «прогрессивного» буржуазного историка К.А. Военского о том, что «эта война как бы включала Россию в единый поток европейской жизни. Победа же над Наполеоном принесла лишь задержку естественного падения крепостного права, за которое боролись передовые русские круги».

Свершилась вторичная русская революция, и 7 ноября 1941 года, выступая с трибуны Мавзолея, Сталин сказал: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова».

Мало кто знает, что 20 октября 1943 г. поэт Яков Кувшинов предложил вариант гимна СССР, где были строки:

От Грозного славится наша держава.

Могучую силу несёт от Петра.

За нами сверкает Суворова слава

И веют Кутузовской славы ветра.

В ходе Великой французской революции выдвинулись даже более одиозные личности, чем в Советской России. У нас не дошло до введения нового календаря, культа великого разума вместо католицизма и т. д. Специфика любой революции в том, что новое поколение революционеров устраняет старое, обвиняя его в контрреволюции. Так было и во Франции в 1793–1799 годах, и то же произошло в середине 1930-х годов в СССР.

Риторический вопрос, смог ли СССР выиграть Великую Отечественную войну, если бы во главе страны стояли Троцкий, Зиновьев или Радек?

Сталина попрекают, что он обезглавил Красную Армию. Однако революция — беда для каждой армии. Генералами становятся горлопаны, подхалимы и даже бандиты. И Наполеон выкинул из армии куда больший, чем Сталин, процент «революционных генералов».

А затем с новыми генералами и маршалами «маленький капрал» прошёл от Мадрида до Москвы. Ну а «обезглавленная» Сталиным Красная Армия прошла от Вены и Берлина до Харбина и Порт-Артура.

Сталин модернизировал советскую идеологию не только с помощью старых большевиков, но и привлёк к этому

А.Н. Толстой стал академиком и возглавил Союз писателей СССР. В.Г. Янчевецкий укоротил свою фамилию до Яна и написал целую серию знаменитых исторических романов, за что получил Сталинскую премию. Кстати, романы Яна до сих пор переиздаются большими тиражами и пользуются огромным спросом. Чего не скажешь о трудах Ларисы Рейснер, Фёдора Раскольникова и Карла Радека.

А.П. Довженко стал знаменитым кинорежиссёром. Он прославился, сняв фильм «Арсенал», где показана расправа гайдамаков над рабочими. Кому, как не ему, знакома эта тема? Ведь сам хорунжий Довженко вёл свою сотню на штурм Арсенала.

Ни Лариса Рейснер, ни Фёдор Раскольников физически не могли вписаться в советскую реальность 1930-х годов. По прямым указаниям Сталина советские историки и писатели создавали «правильную» историю революции и Гражданской войны.

Лариса Рейснер и её ближайшее окружение никак не вписывались в советский вариант истории революции и Гражданской войны. Но если убрать её многочисленные любовные связи, модные наряды, огромные роскошные квартиры, связи с «врагами народа» и т. д., из неё получится образ женщины-комиссара, убеждённой сторонницы идей Ленина — Сталина.

Такой её и представил в спектакле «Оптимистическая трагедия» советский драматург Всеволод Вишневский.

В 1918 г. он лично видел Рейснер на палубе канонерской лодки «Ваня» и далее утверждал, что Лариса поцеловала его в лоб за какие-то славные деяния.

Как видим, в причислении Рейснер к лику героев Гражданской войны значительную роль сыграл и субъективный фактор.

Тут стоит заметить, что женщин, блестяще проявивших себя в Гражданской войне, были сотни. Вот, к примеру, командир бронепоезда Людмила Макиевская. 22-летняя девушка с февраля 1918 г. командовала бронепоездом № 3 «Брянский», а с августа 1918 г. — бронепоездом № 8.

Между прочим, Люда с детства была озорницей. 5 сентября 1911 г. к причалу Чернигова на реке Десне прибыли пароход «Головачёв» с императором на борту и ещё пять пароходов с охраной. И вот Николай II в коляске под конвоем казаков едет по Соборной площади Чернигова.

Традиционно для защиты императорского кортежа жандармы вдоль улиц шпалерами ставили гимназистов и гимназисток, считая, что террористы не рискнут кидать бомбы в царя, чтобы не поразить детей. На Соборной площади выстроили гимназисток. И вдруг в момент проезда кортежа они начали вертеться, дёргаться и визжать. Николай II испугался, казаки кинулись на гимназисток.

Ведь за 4 дня до этого в Киевской оперетте на глазах царя террорист, по совместительству агент полиции Мордка Богров, смертельно ранил премьера П.А. Столыпина. И как раз 5 сентября, в момент посещения царём Чернигова, Столыпин в муках умер в киевской клинике.

Однако виновником инцидента на Соборной площади стал не террорист, а четырнадцатилетняя гимназистка Людмила Мокиевская. Она ухитрилась скрепить булавками большие банты на фартуках гимназисток. Людмилу немедленно исключили из гимназии, хотя она и была первая по успеваемости.

Когда части Красной Армии были окружены в районе Харькова, бронепоезд Мокиевской пришёл им на помощь. А когда ситуация стала критической, Мокиевская посадила на борт Совнарком Донецко-Криворожской республики во главе с Артёмом и вывезла их из окружения.

9 марта 1919 г. во время ожесточённых боев за станцию Дебальцево Людмила Мокиевская была убита снарядом белого бронепоезда «Офицер» (по другим данным — 76-мм снарядом полевой батареи), попавшим в паровозную броневую рубку, где она в тот момент находилась. 14 марта Людмила Мокиевская была похоронена с воинскими почестями в Купянске.

Как ни крути, но воевать на бронепоезде совсем не то, что вояжировать три года на царской яхте «Межень», которая ни разу не попала под огонь противника. Однако у Рейснер был пиар, были высокие покровители — Троцкий, Раскольников, Радек и др.

Но повторяю, решающую роль сыграл субъективный фактор — талант Вишневского.

Премьера исправленной версии «Оптимистической трагедии» состоялась 18 декабря 1933 г. в Москве в Камерном театре Таирова. Женщину-комиссара играла Алиса Коонен.

Спектакль имел оглушительный успех. В Таировской редакции в СССР состоялось свыше 120 постановок «Оптимистической трагедии».

Алиса Коонен в спектакле «Оптимистическая трагедия». 1933 г.

В 1955 г. Георгий Товстоногов поставил «Оптимистическую трагедию» на сцене Ленинградского академического театра драмы им. Пушкина. В 1967 г. состоялась постановка в Малом театре. Из последних стоит отметить постановку «Оптимистической трагедии» Марком Захаровым в театре «Ленком» в Москве в 1983 г.

В 1935–1957 гг. «Оптимистическая трагедия» ставилась в Праге, Берлине, Париже и Мадриде.

А в 1963 г. режиссёр Самсон Самсонов снял двухсерийный широкоформатный фильм «Оптимистическая трагедия», где главные роли исполнили Маргарита Володина, Борис Андреев и Вячеслав Тихонов.

В 1963 г. фильм стал лидером проката, за год его посмотрели 46 миллионов зрителей. На XVI Каннском кинофестивале 1963 г. фильм «Оптимистическая трагедия» удостоен приза «За лучшее воплощение революционной идеи».

Как видим, миф 1930-х годов о Гражданской войне и женщине-комиссаре вполне подошёл и для 1960–1980-х годов.

Любопытно, что роль крейсера «Громобой» в фильме играл крейсер «Слава» проекта 2ббис. Первоначальное название его было «Молотов», но Никита Сергеевич потребовал его переименовать. Во флоте шутили: Вячеслав Молотов превратился в «Славу».

Для фундаментального разоблачения «культа личности» Хрущёву требовались «настоящие» большевики «ленинского типа», которые и сделали революцию, и выиграли Гражданскую войну.

Фёдор Раскольников и его письмо к Сталину стали важным инструментом Хрущёва для дискредитации Сталина и утверждения собственной власти.

Пленум Верховного Суда ССР 26 июня 1963 г. полностью реабилитировал Ф.Ф. Раскольникова. Однако возвеличивать столь одиозную личность Хрущёв не рискнул.

По указанию ЦК на закрытых партийных собраниях зачитывали письма Раскольникова Сталину, причём от собравшихся требовали не разглашать информацию. Понятно, что такие мероприятия делались именно для разглашения информации, которую прямо озвучить советские вожди не решались.

Так, автор ещё школьником, в 1964 г., читал отпечатанный на машинке текст писем Раскольникова. Все знали, что это — самиздат, но и знали, что за его распространение уже «ничего не будет».

Естественно, в начале 1960-х вспомнили и о боевой подруге комфлота Раскольникова — Ларисе Рейснер. Естественно сразу начали искать её могилу. По одной из версий, поэт Алексей Сурков, в своё время участвовавший в похоронах Ларисы, опираясь на сохранившиеся ориентиры, точно указал место могилы. В начале 1964 г. там был установлен надгробный памятник, стоящий и поныне.

В октябре 2025 г. автор посетил могилу Ларисы Рейснер на Ваганьковском кладбище. Могила украшена бумажными цветами. Однако указать могилу не могли даже служащие кладбища. Потребовался навигатор и 20 минут поиска. Зато в 100 м от её могилы, у надгробного памятника Сергею Есенину — толпа даже в будний день.

Могила Ларисы Рейснер на Ваганьковском кладбище. Октябрь 2025 г.

(Фото А. Широкорада)

После 1964 г. стали эпизодически выходить книги Л.М. Рейснер, как,

В 1968 г. Илья Крамов в издательстве «Детская литература» выпустил книгу о Ларисе Рейснер «Утренний ветер».

В 2008 г. в издательстве «Молодая гвардия» в серии ЖЗЛ вышла монография Галины Пржиборовской «Лариса Рейснер». Книга весьма информативная, но, как отметил критик, «автор постоянно отвлекается от главного героя. А “хозяина” — главного героя — не видно». Кто-то написал, что эта книга — «история столкновения Серебряного века с октябрьским айсбергом». Во многих отзывах Ларису Рейснер именуют первой русской феминисткой. Ну, что ж, каждый из критиков по-своему прав.

Лариса Рейснер — это история молодой, красивой и умной девушки, оказавшейся в гуще всех событий бурных 1910–1920-х годов. Близкое знакомство с лучшими поэтами, политиками, революционерами всех мастей, участие в кардинальных событиях — борьба за Волгу и Каспий, событиях в Афганистане и Германии сделали её жизнь предельно интересной.

По жизни Ларисы можно изучать историю Серебряного века, историю Гражданской войны, историю становления Советской России в 1920-х годах и т. д., и т. п.

Разумеется, нельзя и переоценивать роль Ларисы Рейснер в истории России — это не Ленин или Троцкий, не Колчак или Деникин и даже не Софья Перовская.

Я бы сравнил жизнь Ларисы Рейснер с историей Андрея Болконского, введенной Львом Толстым в роман, чтобы изнутри показать жизнь высшего света России, сражения под Аустерлицем и Бородино, дипломатов в Вене, барские усадьбы и т. д.

Приложения

Рейснер Лариса Михайловна

Князь Сергей Петрович Трубецкой

Князь Трубецкой, глава заговора 14 декабря, избранный диктатором и облечённый всею полнотою революционной власти, проснулся рано, после мучительной ночи, в течение которой «тоска души не давала ему сна».

Сколько раз в продолжение этих часов, предшествовавших перевороту, забывшись минутной дремотой, убаюкивал себя князь последней, до боли радостной надеждой: всё мираж, бред, всё пустой призрак, который рассеется с первым утренним лучом, проникшим в комнату сквозь задернутый занавес, с первым осторожным стуком чайных ложечек в соседней комнате. Но уже камердинер без шума внес чашку утреннего шоколада, а страшное, от чего метался Сергей Петрович целую ночь, стало давить его ещё сильнее своей серой утренней наготой. 14 декабря наступило, и он, полковник князь Трубецкой, дежурный штаб-офицер 4-го гвардейского корпуса, не сегодня-завтра флигель-адъютант, счастливейший супруг, краса петербургских салонов, приглашенный сегодня обедать не то у сардинского министра, не то у графа Лебцельтерна, должен сейчас вылезать из теплой постели и ехать куда-то на площадь в холод, ужас, неизвестность, чтобы встать во главе взбунтовавшихся солдат и цареубийц, которых искренне ненавидел.

Князь почувствовал вдруг, что запутался бесповоротно, погиб. Этот заговор, который он с таким старанием и ловкостью отодвигал в неопределенное будущее, расстраивал и предупреждал, помимо его воли и желания стал наконец реальностью, надвинулся вплотную. За окнами уже разлился бледный свет того «сумрачного декабрьского петербургского дня», который вошёл в историю как день восстания 14 декабря.

Который час? Семь. Смертная тоска охватила князя. В шесть часов полки должны были присягать. Значит, те из них, которые не присягнули, уже на улице, уже идут к сенату, уже делают что-то непоправимое, что всем им будет стоить эполет, чести, может быть, головы. Пустая детская надежда ещё раз потешила его: а вдруг ничего не будет? Солдаты мирно присягнут, он, Трубецкой, поедет во дворец представляться новому государю. Только бы миновало это ужасное 14 декабря. Завтра же общество будет распущено, уничтожено навсегда. Сергей Петрович вообразил весёлый огонь камина, в котором мгновенно сгорят все эти ужасные проекты конституции, списки членов, их адреса, их имена. Ему стало тепло от воображаемого костра и при розовом его отблеске открылась перспектива блестящей карьеры, бальных зал, приемных покоев. Скорее бежать к Рылееву, убедиться, что никакого восстания нет.

Рылеева Трубецкой застал ещё в постели и был «несказанно рад». Разговора ни о предшествующем вечере, ни о предполагавшемся на сей день не было. Сердце князя несколько отошло; он стал надеяться, что всё пройдёт тихо. Наконец Рылеев простился и вышел в сени. Пущин у самого порога повернулся, и, стоя так близко, что глаз некуда было спрятать, спросил диктатора в упор:

— Однако, если что будет, то вы к нам придёте?

У Трубецкого не хватило духа сказать нет.

— Ничего не может быть. Что же может быть, если выйдет какая рота или две?

Но Пущин продолжал стоять на своём.

— Мы на вас надеемся!

С тем и вышел.

После сих слов Пущина Трубецкой стал более бояться, что будет ещё что-нибудь… Боялся, что если они придут на Сенатскую площадь, то придут и за ним. А потому, накинув шинель, князь Сергей Петрович убежал из дому. Первые колонны восставших только успели дойти до Сенатской площади и построиться в трагически неподвижное каре, которое смогли сдвинуть с места только пушки, а человек, в руках которого соединялись все нити заговора, уже предал движение. В течение долгих часов, пока там, на площади, леденея от холода, не зная, что делать без плана, без вождя, без малейшего руководства, отрезанные от города все сужающимся кольцом верных царю войск, стояли и стыли шеренги восставших солдат, диктатор, подгоняемый страхом и угрызениями, скакал на извозчике от штаба к штабу, из канцелярии в канцелярию, от одного дежурного генерала к другому, выспрашивая, робея, не смея нигде остановиться, пока не укрылся где-то в министерских закоулках — в пыльной и пустой комнате курьеров.

Уже оправившийся от первого испуга, собравший кое-какие войска, шедший с ними к площади царь заметил князя, жавшегося возле подъезда главного штаба. Сергей Петрович забегал туда в надежде, что среди всеобщего переполоха ему удастся где-нибудь незаметно присягнуть на верность новому императору. «На случай, что откроется, — рассчитывал князь, — то мне поспешность моя к принятию присяги во что-нибудь вменится». Во все время блужданий чувство острой ненависти не покидало Трубецкого, пронизывая его от пробора до кончика лакированных сапог.

Проклятый остзеец Пестель! Не будь его, ничего бы не случилось! Все удручающее, опасное, все, что ночной тенью мрачило солнечную дорогу Сергея Петровича, разрушило уют его жизни и в течение десяти почти лет заставляло совершать нелепые, скверные, непоправимые поступки, — все связано с именем этого человека. Мальчишками познакомились они с Пестелем. Ну, были бредни где-то в походной палатке, в чужих краях, где самый воздух пропитан дерзостью. Зачем надо было заносить на бумагу всю эту болтовню, кроить из нее уставы тайных обществ, каждое неосторожное слово, как бабочку булавкой, пришпиливать каким-нибудь ехидным параграфом. В либеральном весеннем воздухе Европы так много порхало этих прекрасных и

Или потом, по возвращении в Россию! Конечно, крутые петербургские морозы жестоко прохватили это поколение, избалованное европейскими оттепелями и свободами. «Не только офицеры, но и нижние чины гвардии набрались заморского духа. Они чувствовали и видели своё превосходство перед иностранными войсками, видели, что те войска при меньшем образовании пользуются большими льготами, большим уважением, имеют голос в обществе». Солдаты научились даже «следить за ходом европейской политики». При посторонних, на глазах у Европы, неудобно было драть розгами «героев», неудобно было публично спускать штаны с людей, о мужестве которых сложились легенды. Армия привыкла к человеческому обращению, армия забыла, что она состоит из крепостных. Вернувшись домой после своего триумфального шествия, спасители отечества попали на съезжую, на старую барскую конюшню. Великие князья, только что выскочившие из детских курточек, ни в одном походе не участвовавшие, но зато воспитанные в павловской казарме и проникнутые единой мыслью о вытяжке и парадах, решили собственноручно выколотить вольный дух из армии. Полки, в которых офицеры стеснялись бить по лицу своих старых соратников, с которыми на всю жизнь были связаны десятилетием походной жизни, ранами и славой, считались неблагонадежными, попали на черную доску. К ним назначили шварцов. Старых солдат за малейшую провинность ставили в две шеренги и заставляли плевать друг другу в глаза. За пять месяцев командир Семеновского полка успел всыпать своим людям более 14 000 палочных ударов. На рубцы, полученные в боях, на шрамы Лейпцига и Кульма, Лютцена и Гамбурга посыпались новые шрамы, заработанные под палкой и кнутом. Те — за завоеванные города и царства, эти — за расстегнутую пуговицу, за небритую щёку, за игру носков. Помнится, Муравьев рассказывал, как на Исаакиевском мосту старый солдат гренадерского полка перелез через перила, снял кивер, амуницию, снял боевые награды, перекрестился и бросился в Неву.

Тогда в восемнадцатом году основался «Союз благоденствия». У-у, — каким холодом пахнуло на Сергея Петровича от этих воспоминаний. Что из того, что устав общества был списан с немецкого «Тугендбунда», членами которого числились и министр Штейн, и сам Гнейзенау. Ведь устав состоял не из одной, но из двух частей. И в этой второй части были собраны не одни только благопожелания насчет доброго поведения господ членов. В ушах князя зазвенело железо, серое утро стало серее тюремных стен, и из глубины души страх спросил голосом, который князю пришлось услышать через несколько часов в Петропавловской крепости.

— А что вам известно о Зеленой книге?

Бежать! Сергей Петрович опомнился. Много ли помогло бегство тогда, шесть лет назад. Разве не бросил он это проклятое общество, которое продолжало расти и распространяться, превращаясь во что-то все более и более серьезное, не выхлопотал отпуск, не ускакал за границу на два года в своей покойной французской карете, посадив в неё прелестную восемнадцатилетнюю жену, — всё в надежде, что за время отсутствия союз развалится, разбежится, рассыплется прахом. И как чудно всё устроилось. Тут без него великий князь Михаил действительно довёл Семеновский полк до восстания, буквально принудив людей к бунту непрестанными и неслыханными истязаниями. Каждого десятого запороли, остальные рассыпались по всей России, чтобы рано или поздно всё равно погибнуть под розгами. Головка оппозиции была срезана. Вместе с мятежными ротами ушли в изгнание такие смутьяны, как Пестель и Муравьев-Апостол. В Петербурге стало тихо, как на кладбище: слова человеческого не слышно за барабанным боем экзекуций и мерным топотом марширующих полков. Общество тайное присмирело и, как полагал князь Сергей Петрович, действительно начало разваливаться. Воротившись из-за границы, он застал одни обломки. Кто уехал в имение, кто вышел в чины и на улице перестал узнавать прежних заговорщиков. Горячность самого Сергея Петровича давно простыла. Он уже думал «никогда более не заниматься прежним делом», истребить накопившийся бумажный мусор и вырваться наконец на волю. Уверенный, что не сегодня-завтра общество совершенно сгниет, князь, вместо того чтобы рвать, позволил себе роскошь прощального жеста. Чем более все охладевали и тускнели вокруг него, тем перистее и круче загибалась его собственная революционная фраза. Никогда красноречие Трубецкого не лилось пламеннее, чем в эти сияющие праздничные зимние ночи, когда он летел с бала на бал, пируя до зари, влюбленный и блестящий.

Прекрасные фразы срывались с его губ, как искры любимой, из Франции вывезенной, трубки, летели в морозную ночь, в холод и мрак и там погасали. Где им было поджечь петербургские снега! Зато, посасывая чубук и видя, как равнодушно метель тушит его маленькие горящие фейерверки, князь острее и крепче чувствовал радость жизни, бег своих коней, клубы снега и тяжесть медвежьей шубы, которая и давила и защищала плечи, как гранитная самодержавная порфира, под защитой которой князь хоть роптал, но вел такую изобильную, такую счастливую жизнь.

В двадцать третьем году случилось несчастье: Пущин принял Рылеева. С самого своего вступления этот Рылеев оказался деятельным и решительным. Застав общество, которое, «состоя из немногих членов и без всякого действия, готово было уничтожиться», он «споспешествовал его восстановлению и доставил оному многих членов». Мало того, что Рылеев сразу засадил Никиту Муравьева за конституцию, Тургенева за «уголовное производство», Оболенскому поручил составить «об обязанностях гражданина». С приходом Рылеева русская революция перестала быть личным делом небольшого, замкнутого и высокоаристократического кружка. В ссору царя и дворянства решительно вмешалось третье сословие. С момента вступления Рылеева Трубецкой непрестанно чувствовал у себя за спиной эту новую силу, напиравшую откуда-то снизу, из канцелярий, из первых крупных торговых контор, литературных и чиновничьих салонов. Купцы! Боже мой, Рылеев чуть не ввёл в общество купцов! А когда миновала эта опасность, принялся за «катехизис», читателем коего предполагались уже вовсе простые солдаты. Тут заговорил в князе голос крови и класса. Политика, не доставлявшая до этих пор ничего, кроме тягости, заставила его внутренне распрямиться и вырасти.

Началась большая смертная игра против всех буржуазных сил, которые искали голоса и выражения в союзе с крупнодворянской оппозицией, пробуя внести в её программу свои поправки и дополнения. Борьба против республики, против цареубийства, против единства сильной политической партии, против вооруженной борьбы с самодержавием, против её пестелевского и рылеевского варианта, — борьба, из которой Трубецкой вышел победителем.

Надо отдать справедливость князю. Если малодушно, лениво и бездарно всё, что он предпринимал против правительства, то сколько блеска, остроумия и коварства вложил он в борьбу с «левыми». Провокации Сергея Петровича гениальны. Неподражаемы ловкость и находчивость, с которой он одурачил такого осторожного и умного противника, как Пестель. А яма, в которую Каховский стащил Рылеева?

Затем Сергей Петрович обезопасил себя со стороны нелегальных писаний. Всеми силами настаивал он, что «ничего не должно писать и распускать такого, которое от чьей-либо неосторожности может причинить вред кому из членов общества и открыть самое его существование. Можно писать различные замечания й рассуждения касательно просвещения, нравственности… Но оные должны быть писаны так, чтобы не могли нанести писавшему каких-либо неприятных последствий. Так и было тогда положено».

Под давлением южан из-за границы выписали ручной литографский станок. Князь приготовил этой адской машине смиренную и, увы, бесславную будущность. Она не породила ни одной прокламации, не запятнала себя ни памфлетом, ни воззванием. 25 декабря Трубецкой так показывал высочайшему комитету: «Сего станка до сих пор у меня никто не требовал, и он ещё и теперь лежит у меня неразвёрнутый. Его можно найти возле печки в комнате жены моей, где ванна».

Молодые буржуазные политики и Рылеев с ними не меньше Трубецкого боялись народной, массовой революции. В этом пункте обе фракции сходились, и взгляды свои формулировали с удивительной отчетливостью.

«Бедняк по чувству справедливости может сказать богатому: удели мне часть своего богатства. Но если он, получив отказ, решится, по тому же чувству правды, отнять у него эту часть силою, то своим поступком он нарушит самую идею справедливости, которая в нем возникла при чувстве своей бедности». И отсюда Оболенский выводил совершенно последовательно: «Есть ли право превращать эволюцию в революцию?» Насчёт эволюции Рылеев не сдавался, спорил целые ночи напролёт. Но от агитации, от издания нелегальных листков, сатирических песен и стихов для народа отказался навсегда. Договорились на том, «чтобы на нижних чинов влияния не иметь до окончательного решительного действия как для безопасности общества, так и почитая излишним открывать нижним чинам тайну цели нашей».

Но настоящая борьба за «тихую, бесшумную» революцию началась с приездом Пестеля.

Глава Южного общества побывал в Петербурге, чтобы добиться полного организационного и идеологического слияния обоих обществ, договориться о скором и одновременном выступлении, о составе директории, которая должна будет занять место свергнутого правительства, о системе выборов в Учредительное собрание, об освобождении крестьян с землею, — словом, оказалось, что у Пестеля не только готов план переворота, но есть армия, и очень сильная, которую он в любой момент может мобилизовать. Сергей Петрович сумел скрыть ужас, который ему внушали и конституция Пестеля, и его сношения с революционными обществами Польши, и намерение создать народную милицию из солдат военных поселений. Пестель был осторожен. Надо было избежать острых разногласий с ним, иначе кто мог поручиться, что этот выскочка через головы князей не заведет непосредственных связей с петербургскими полками, «найдёт средства завести здесь отделение, которое будет совершенно от него зависеть и которого действия будут уже тогда сокрыты». Порвать с Пестелем значило всецело отдать дело «преобразования государства» в руки мелкого дворянства, людей, служащих в крупных банках и торговых конторах, литераторов и вообще каких-то разночинцев. Нет, Трубецкой решил инициативы из своих рук не выпускать ни под каким видом. А посему «должно было с ним притвориться… иногда показывать, что входишь в некоторые его виды». Узнать, какими средствами он, Пестель, «хочет всего достигнуть», «не допускать усилиться, но стараться всевозможно ослабить». И только в крайнем случае, если бы движение стало расти через голову, если бы вожжи оказались выбитыми из рук и революция понесла, из двух зол выбрать меньшее, то есть «прибегнуть к единственному средству обличения его перед высшею властью».

Сначала Пестель не совсем попался в ловушку. С Трубецким спорил, о многом умолчал, с Рылеевым говорил совершенно уклончиво и разошелся в гневе. Но поразительный политический инстинкт, какое-то азиатское чутье подсказали Трубецкому, за какими конкретными предложениями южан скрывается самая серьёзная опасность. Уступив в мелочах, Сергей Петрович со всей силою ударил по проекту объединения обоих обществ, понимая, что объединение это непременно кончится созданием крепкой централизованной политической партии; аристократическому меньшинству будет зажат рот, и тогда уж не остановить «гибельных происшествий». В конце концов Пестеля надули. Ему оставили все страшные слова, все кровавые принадлежности революции: и царей, восходящих на эшафот, и республику в красном колпаке. За эту бутафорию Пестель заплатил отказом от объединения и обещанием ничего не предпринимать без Петербурга. Кибитка его ещё не доскакала до Тульчина, а в Петербурге снова набирали членов общества, не заикаясь им ни о какой республике.

Вскоре вслед за Пестелем отправился на юг и сам Трубецкой. Он перевелся в Киев и здесь окружил Южное общество густой сетью шпионов и провокаторов. Оболенскому, на которого Пестель вначале произвел сильное впечатление, «предложено было сохранить его связь с Пестелем, соблюсти доверенность, которую он имел». Бестужев и Тизенгаузен, долго сторонившиеся общества, «не хотев более иметь никаких подобных связей», вступили в него со специальной целью иметь наблюдение за Пестелем. С той же целью мобилизован был Швейковский, — словом, со всех сторон Пестеля облепили соглядатаи и доверенные люди Сергея Петровича. За Петербург Трубецкой мог быть совершенно спокоен. Там прыгали вокруг Якубовича. Целая организация занималась тем, что удерживала «злодея» за руку, которую тот беспрестанно подымал на государя. Совершенно неожиданно появилась в петербургских салонах эта фантастическая личность, этот горец с решительным характером и черной повязкой на голове, праотец всех будущих Грушницких. Мрачная слава совершенных подвигов сопровождала его повсюду. Члены тайного общества заинтересовались Якубовичем и открыли ему глубину собственных намерений. Блистая очами, герой придал, однако, всему делу неожиданный оборот. «Господа, — сказал он, — признаюсь: я не люблю никаких тайных обществ… Один решительный человек полезнее всех карбонариев и масонов. Я жестоко оскорблен царем! Вы, может, слышали? — Тут, вынув из бокового кармана полуистлевший приказ о нем по гвардии, он продолжал все с большим и большим жаром: — Вот пилюля, которую я восемь лет ношу у ретивого. Восемь лет жажду мщения!» Сорвавши перевязку с головы, так что показалась кровь, он сказал: «Эту рану можно было залечить на Кавказе, но я этого не захотел и обрадовался случаю хоть с гнилым черепом добраться до оскорбителя. Наконец я здесь и уверен, что ему не ускользнуть от меня. Тогда пользуйтесь случаем, созывайте ваш великий собор и дурачьтесь досыта». Слова его, голос, движения, рана произвели сильное впечатление… С тех пор начались для Рылеева мутные дни. Ежедневно Якубович придумывал новый план мести, один страшнее

Так утешительно складывались обстоятельства, когда Сергей Петрович собрался на святки в Петербург потанцевать на больших елках и балах. Как гром из безоблачного неба, поразило его известие о смерти Александра I. Лихорадка охватила общество. Рылеев очнулся и проявлял необыкновенную деятельность. Трубецкому были предъявлены накопившиеся за два года неоплатные счета его революционной болтовни. Нельзя было отказать в действии ни Рылееву, ни стоявшей за ним молодежи, не оголив перед всеми своей контрреволюционной сущности. Если так затрепетал и заметался умеренный Петербург, — что же должно было делаться у Пестеля? Трубецкой увидел — начинать надо. Иначе начнут без него, и вместо дворцового переворота получится страшный революционный взрыв. Он сам принужден был заговорить с Рылеевым о восстании.

О семнадцати днях междуцарствия, о семнадцати днях революционной подготовки Сергей Петрович всю жизнь вспоминал, как о полном своем поражении. Они представлялись ему в виде вышедшего из берегов сумасшедшего потока, тащившего его вперед помимо воли и в несколько дней заставившего собственными руками разрушить все умные плотины, все леднички и отдушины для охлаждения умственного пыла, которые князь Трубецкой настроил за шесть лет. Сергей Петрович глубоко несправедлив к себе. Увлеченный, сбитый с ног революционным потоком, он не потерял головы, не растерялся, ни одной позиции не сдал без боя, не упустил ни одной возможности, — а их было много, — чтобы внести замешательство в ряды заговорщиков, сбить их с толку, лишить последнего мужества и толкнуть прямо на штыки Николая своим нелепым, гибельным предательским планом. Трубецкой до последней минуты камнем висел на шее восстания, душил его и ослаблял и отвалился только тогда, когда беспорядочные толпы неудержимо потекли на площадь Сената, на это голое лобное место, заранее для них выбранное и приуготованное. Николай только воспользовался плодами чужой победы, победы севера над югом, Трубецкого над Рылеевым и Пестелем. Трубецкому следовало дать флигель-адъютанта и Владимира на шею за день 14 декабря: это было удивительно подготовленное поражение.

Весь план Трубецкого состоял из одного-единственного стояния на месте. «Если полки откажутся от присяги, то собрать их где-нибудь в одном месте и ожидать, какие будут меры от правительства».

Восстание должно начаться само собой, без всякой помощи тайного общества. «Невозможно держать речи солдатам». «Надо совершенно предоставить им — присягать или нет». Офицерам самим первые ни в коем случае не принимать на себя роли зачинщиков: «Не начинайте решительно отказываться от присяги, если не будете надеяться, что солдаты вас поддержат». Трубецкому очень хотелось совершенно разоружить своих бунтовщиков, прежде чем они выйдут на улицу. Он неоднократно говорит о том, что боевые патроны совершенно невозможно будет достать из цейхгаузов. На последнем совещании декабристов 13 ночью было окончательно решено «выходить без патронов».

Ещё важнее казалась Сергею Петровичу другая мера. Он настаивал на том, что в начале восстания солдаты одни, без офицеров, должны бежать от одной казармы к другой, присоединяя к себе таким образом все новые революционные силы. «Сначала, когда полки будут идти один к другому, то нам не надо быть с ними или, по крайней мере, при первых». И только если соберется действительно сильный кулак, притаившиеся декабристы должны выскочить откуда-то из подворотни и возглавить солдатские массы.

Какой-то мразью, предчувствием измены и гибели пахнуло на Рылеева от всех этих распоряжений диктатора. Он вмешивался, исправлял, воодушевлял. Через его квартиру каждую ночь проходили представители множества полков, заседания не прекращались ни на минуту, люди собирались беспрестанно, требуя приказания, советов, помощи. Диктатор показывался на полчаса, молчал, отказывался отвечать на расспросы и при этом успевал каждому подсказать маленькое червивое сомнение, крошечную надежду на сделку с правительством, томительную мысль о ненужности и бесплодности всего восстания. 10 декабря, то есть за четыре дня до выступления, Сергей Петрович ухитрился вырвать у своих товарищей формальное обещание, «что они разрушат общество», «объявят всем членам, что оно больше не существует», в случае прибытия Константина Павловича в Петербург.

Сколько ни приходило на сборный пункт офицеров, Сергею Петровичу всё казалось мало, надежда на их полки — сомнительной, число — недостаточным. Оболенский наконец не выдержал, заметался, затосковал, взвыл.

Весь вечер прыгал он по комнате, повторяя без конца:

— Умрём, ах, как славно мы умрём!

Одиннадцатого на заседании ответственных руководителей разговор начал быть «таким томительным», что Рылеев должен был его оборвать коротким и резким приказом: всем быть на площади во что бы то ни стало.

Военные спрашивали, как же быть с крепостью, с дворцом. «Дворец должен быть священным местом. Если солдат до него прикоснется, то уже ни черт его ни от чего не удержит», — отвечал Батенков от имени правого большинства. Уже не слушаясь Трубецкого, назначил Рылеев всем без исключения присоединиться к своим частям и разделить их судьбу до конца. Вопреки воле Трубецкого, сделал он ночью 13-го последнюю попытку уговорить Каховского на цареубийство. Всё напрасно: воля к победе была сломлена, и наутро лучшие из декабристов бессознательно приступили к выполнению знаменитого «плана». Восстание разбилось прежде, чем было разбито.

Сидя в Алексеевском равелине и готовясь умереть, Рылеев каким-то образом сумел передать другу своему, Одоевскому, стихотворение, написанное на кленовом листке:

Когда же сброшу жизнь мою?

Кто даст крыле ми голубине?

И полещу, и почию…

Это не крик вождя, разбитого в открытом бою.

Это ни с чем не сравнимая скорбь революционера, который доверился предателю и по совету его бесполезно растратил народные силы и предал на казнь своих сподвижников. Страшно умирал Рылеев, не зная даже, останется ли после него хоть один человек, чтобы начать сначала растоптанное дело.

Как раз напротив Кронверкского вала и того места, где вешали декабристов, наискось через небольшой канал стоит теперь небольшой белый дом. С его балкона через сто лет после казни декабристов говорил Ленин. Когда Рылеев корчился в петле, дома этого ещё не было[84].

[1925]

Рейснер Лариса Михайловна

Окладский

Утром после ареста один из участников «Процесса 16-ти», молодой тогда революционер, был приведен на очную ставку с Рысаковым. Его ввели в канцелярию несколькими минутами раньше, и, стоя у окна, он мог видеть двух жандармов с шашками наголо, ведших Рысакова через двор. Еще ничего не зная о предательстве этого человека, смятого животным страхом смерти, он заметил

Рысаков шёл по двору чужим, неживым шагом. Через несколько минут он стоял уже подле следовательского стола с лицом неподвижным, искаженным и покрытым странными сине-багровыми пятнами. В этом умеренном, молчаливом и податливом мальчике перед смертью проснулась скотская жажда жизни. Победа легко далась Третьему отделению: девятнадцатилетний террорист, всю жизнь страдавший неопределённой, расплывчатой и по существу совсем безвредной «серой мечтательностью»; маленький мещанин, про себя ненавидевший товарищей за их крайность, смутно грезивший о какой-то лучшей жизни, которая начнется тотчас после убийства царя, — выдал всех и сознался во всем. Следователи снисходительно пробегали его откровенные бумажки, пропуская возвышенные места и красным карандашом отчеркивая имена, фамилии и адреса. Когда он окончательно обнажился, выскреб из памяти последнюю каплю, вывернул свой последний душевный карман, — его повесили вместе с остальными. Тем не менее в автобиографии этого человека, перед виселицей дошедшего до последней черты падения, писавшего шефу жандармов за несколько часов до казни с жалкой наглостью: «Я теперь товар, а вы купцы», — есть одна, совершенно потрясающая фраза о Желябове: «Он видел всю партию и видел свет за ней».

От этих нескольких слов с грязных листков рысаковского признания встаёт живая тень гиганта Желябова, который даже таких людей, как этот, умел связать с революцией, и в толстой, как бы припухлой голове Рысакова заставлял брезжить предчувствие великой партии и света, за ней стоящего. Рысакова Желябов заворожил, влюбил в революцию, как только настоящие великие агитаторы умеют влюблять слабых и маленьких людей.

Когда брошенная им бомба не взорвалась и царь невредимым выскочил на дорогу, — «Слава богу, я жив», — Рысаков, этот человек отраженного света, крикнул ему последними Желябовскими, а не своими словами: «Ещё слава ли богу, ваше величество?»

Через несколько минут бомба Гринивицкого уложила на месте Александра II.

Какими иными, совсем непохожими на эти, были отношения Желябова и Окладского! Для своих товарищей по «Народной воле» Окладский был прежде всего рабочим. Не своим братом интеллигентом, а настоящим, подлинным пролетарием, с ясным практическим умом, спокойствием, трезвым суждением и твердой волей. Для поколения революционеров, только ещё искавших сближения с массами, ходивших в чужой им «народ», одаренный, преданный партии пролетарий, как Окладский, стал живым олицетворением своего класса, проводником в массы. Ещё в 90-х годах он умел использовать это своё пролетарское происхождение, предлагая знакомить и сводить молодых университетских бунтовщиков с «народом».

Над тоской Желябова и его друзей по массовой, по рабочей партии, которой у них никогда не было и быть не могло, и надругался Окладский так страшно, как ни один из предателей, бывших до или после него. Как это могло случиться?

Тринадцатилетним мальчиком, учеником одной из кораблестроительных мастерских, этот человек уже бывал на политических собраниях, слышал величайших агитаторов своей эпохи — князя, имя которого рабочие шепотом передавали друг другу, пролетарского поэта Низовкина (стихи его пели у станков), Синегуба и даже Петра Алексеева, речь которого на суде стала впоследствии одной из вех революционного движения. Пусть этот старик, ставший палачом одной из самых блестящих революционных эпох, — старик, память которого и сейчас свежа и цепка, как у молодого человека, все держит, все знает и хранит и половину этих имен собрал и нанизал уже впоследствии, — все равно, не подлежит сомнению, почти мальчиком он соприкасался с лучшими людьми движения, слышал о них, рос под их обаянием в атмосфере первых кружков, где имена деятелей «Народной воли» были окружены ореолом революционной легенды. Окладский-подросток бывал и рос в доме Ивановского и его сестры, революционеров, которые отнеслись к нему необыкновенно тепло и ещё через несколько лет дали возможность отдохнуть, успокоиться и подлечиться в одной из пригородных колоний. Звали его тогда в революционной среде просто Ванечкой. И вот сорок лет спустя, совсем беловолосая женщина, товарищ Гринберг, стоит и повторяет это имя у судейского стола. Впервые, кажется, на деревянно спокойную маску Складского спускается занавеска бледности. Бледнеет он так глубоко, как будто от седых волос и бороды белила наползают на все лицо.

«Ваня, Ванечка!» Какой удивительной нежностью была окружена его юность. Люди — странники, жизнь которых не принадлежала больше им самим, вечные жители тюрем, из которых не было почти ни одного, не прошедшего равелинов страшной крепости, смертники, подпольщики, отпетые в могильной тишине проклятыми курантами, — любили этого мальчика, росшего среди явок и побегов, динамитных мастерских и типографий, всей своей оставшейся любовью. Очень его любили. Так сильно, что не замечали у подростка его беспокойных глаз, этой ласковой развязности балованной маленькой собачонки, о которой пишет одна из старых деятельниц «Народной воли», видевшая его в то время. Опытные, искушенные убийцы шпионов, волкодавы партии, оберегавшие её от предательств, теряли чутьё, не замечали гадёныша, росшего в Ванечке. Мудрено ли, — ведь он был связан с ними не только своим ребячеством, но и работой.

Несколько эпизодов этой жизни рассказаны самим Складским очень подробно, почти тягуче. Держась то за спинку стула, на котором тяжело сидит эксперт Щеголев, перебирая бумаги рукой— хоботом, цепляясь за стул Швецова (кстати, руки Окладского совершенно спокойны, ни разу в них не сказалось волнение. Да и весь он невероятно сдержан, твёрд, невозмутим. Недаром этот человек, великого инквизитора Плеве выводивший из терпения, любимый и обласканный партнер таких мастеров бархатной растительной жандармской игры, как Судейкин и Дурново), так вот, придерживаясь за стул Швецова, Окладский долго говорит, подробно рассказывает свою жизнь, всё, что было до — до признаний, якобы вынужденных пыткой, до всей цепи подлостей, последнее звено которой оборвалось только в 1917 году.

Тула, где Окладский жил с Любатович в маленьком домике, изготовлял бомбы и укладывал их в солнечные дни вдоль заборчика для просушки, в то время как сверху, с колокольни, наблюдал жандарм Судейкин, посмеиваясь и не отводя от глаз бинокля. Странная, выморочная история с этой колокольней и биноклем. Чудо спасает Окладского от ареста. Ему удается бежать в одной рубахе в то время, как полиция производит обыск в пустой мастерской. Рубаха — это тоже как-то слишком ярко, бело, слишком сродни колокольне. Второе чудо: Окладский работает в Киеве, вместе с тремя товарищами — Хогстом, Красовским и Предтеченским. Полиция делает налёт на их динамитную мастерскую. Пытается взломать сундук с пироксилином. Окладский вызывается подобрать отмычку. Ходит, примеряет, прилаживает и, наконец, чуть не на глазах у целой толпы жандармов выпрыгивает в окно. В результате несчастный Хогст повешен, Красовский идёт в бессрочную каторгу. Один Окладский невредим. Кстати, этот никогда и ничего не забывающий архивариус Третьего отделения делает здесь странную ошибку, забывает назвать

Желябов совершенно доверял Окладскому. Он привлёк его к подготовке александровского покушения. Да и мог ли Желябов, вообще ослеплявший людей тем светом, который бедного и низкого Рысакова на несколько часов сделал человеком, — разве мог Желябов сомневаться в товарище, который его, подслеповатого, плохо видевшего в темноте, за руку водил к железнодорожной насыпи, под которую подводилась мина. Нельзя было не доверять: ведь рядом лежали в овраге, прислушиваясь к шагам сторожа, обходящего дозором участок. Дело было глубокой осенью, работали холодными, совсем тёмными ночами. Снег пополам с дождем, грязь и вода, размывавшая насыпь, грозившая обнажить уже проложенные провода. Желябов мёрз, трясся, холодел, никому не уступая своей работы, пока сам не заложил мины. Кибальчич приезжал её проверять, но всё-таки именно с Окладским Желябов проделал всю чёрную работу, с Окладским блуждал в темноте, от усталости не находя дороги, иногда до утра отыскивая свой овраг, с Окладским ждал поезда, при нём соединил провода, с ним же пережил глубокое горе неудачи, на его руках перенёс болезнь, вызванную переутомлением и нервной реакцией. С ним же, с Окладским, боевым товарищем, начал готовиться к новому покушению.

Не то чтобы Окладский стоял в центре каждого дела. Но с ним свыклись. Он был дома у себя в партии, усыновившей его: на самых конспиративных квартирах привыкли видеть его фигуру, согнутую над работой. Даже на Подольской улице, в мастерской, доступной очень немногим.

Сегодня Окладский стоит и вспоминает: кто же там бывал, на этой квартире? Да, Верочка! Это о Вере Фигнер, которую он выслеживал и, может быть, помог выследить. От этого добродушного голоса, от этой «Верочки», кожа сдирается со всех вещей, красное сукно судейских столов становится нестерпимо мясного цвета. Под влиянием спокойного голоса товарища Гринберг Окладский вообще пытается лирически вспоминать о преданных им людях. Злобно, молодо ненавидит другую свидетельницу — товарища Якимову. Кажется, никто не понял его так глубоко, так до конца не разгадал всей его низости, как «Баска», это — сподвижница Желябова по всем самым смелым его делам. Несмотря на глубокую уже старость, в живом её голосе, в быстрых, мужественных движениях годы не смогли потушить облика одной из самых замечательных женщин того орлиного поколения. В разговоре с ней даже голос Окладского меняется. Деревянный и спокойный, он начинает стучать в притихшем зале какими-то железными каблуками. Вся ярость обманутого провокатора прорывается наружу. Он узнаёт, что на Подьяческой улице у Якимовой бывал знаменитый Халтурин, и он, Окладский, ничего об этом не знал, не доглядел, не донес, не успел прибавить к списку своих жертв этого громкого имени. Так обидеться может только маститый предатель, осыпанный милостями, незаменимый, всеведущий, взявший патент за повешение величайших революционеров своего времени и вдруг через сорок лет принужденный узнать, что такой лакомый кусок, как Халтурин, ускользнул между пальцев, достался другому. Он чувствует себя обманутым, развенчанным, недостойным долголетней дружбы Дурново!

Арестованный и привлечённый к суду, Окладский попал прямо в руки тогда ещё молодого прокурора палаты, делавшего бешеную карьеру, Плеве. По окончании процесса Александр III обратил милостивое внимание на молодого юриста. Окладский был первой ступенью, по которой этот заплечных дел мастер поднялся на вершину жандармского могущества. Пока молчит Окладский, — а молчит он крепко, и нет ни голоса, ни движения человеческого, которое могло бы разжать эти скупые губы, покрытые редкой белой бородкой, — нам не узнать, когда же началось падение Окладского, когда и о чём впервые говорил с ним и докуда договорился молодой прокурор. Разговоры у них были, и уже в те годы была у Плеве необыкновенно легкая и ловкая рука на допросе. Поглаживая эту недоделанную, не окрепшую ещё душу, жандармская лапа в бархатной перчатке, вероятно, скоро нащупала её больные места. Страх смерти и полное отсутствие до конца продуманных убеждений. Окладский не учился, ничего не знал, не имел, в конце концов, никакого революционного образования, сжился с революцией, как сживается ребенок с подобравшим его волком. Играл в революцию, сам ещё мальчишка, упивался опасностью, авантюрой, процессом борьбы, а не её целями и задачами. Дилетант революции, недоросль революции, бравший чувством, но голый и нищий в идеологическом смысле. Совершенно гениален фокус, придуманный Плеве для уловления Окладского. Он обратился прямо к его классовому чувству — слепому, щенячьему, извращенному, но всё-таки классовому чувству… Попивая кофе с ликером, Плеве не одну ночную беседу посвятил на то, чтобы доказать Окладскому, как далеко его дело, дело рабочего, от дела интеллигентов, с которыми у правительства особый разговор, — лишь бы «народ» оставался нейтральным. На политическом невежестве Окладского, мне кажется, да на его диком малодушии и сыграл Плеве одну из лучших своих шахматных партий. До сих пор Окладский с ненавистью говорит об интеллигентах: о технике, о Кибальчиче, о Якимовой, даже о Желябове. До сих пор не погасло в нем болезненное желание сравнивать свои и их заслуги. Забывая, что и Желябов и Кибальчич давно им преданы и погибли, он их трагическим теням не перестал завидовать.

На суде, перед лицом смертного приговора, Окладский держался мужественно, почти дерзко. То ли жизнь ему уже была обещана, или это была последняя вспышка революционного авантюризма, не всё ли равно? Приговор был вынесен, и пять человек, брошенных в Трубецкой бастион, доживали свои последние часы.

Верный жандармской традиции, генерал Комаров по очереди посетил их камеры, — не удастся ли в последнюю минуту вынуть из петли чью-нибудь ослабевшую совесть? Самое страшное то, что двое из пяти приговорённых (в том числе и Окладский) фактически уже были помилованы и об этом помиловании не знали. Таким образом, Окладский в эту ночь перед казнью, ценой предательства, купил у охранки свою жизнь, которая ему и без того уже «была дарована». До этого момента всё понятно. Испугался смерти, предал, начал опознавать карточки, называть адреса и фамилии. Очень немногим, даже стойким товарищам, дана такая лёгкая и улыбающаяся смерть, как Перовской и Желябову. Такие люди живут раз в сто лет. Перовская и Желябов, Либкнехт и Роза Люксембург. Окладский не сумел умереть. Обычно за этим моментом следует агония. Несколько десятков имён, один-два громких процесса, и более или менее короткая жизнь, извивающаяся между новыми подлостями и раскаянием. В биографии Окладского самое неправдоподобное начинается после его измены. У него совершенно отсутствует момент слепоты, момент морального беспамятства, во время которого человек может с одинаковым успехом прыгнуть с пятого этажа, зарезаться, исповедоваться жандарму. Если не считать носков, в которых он на

Окладский спокоен. Вызванный после первомартовского покушения в охранку, он свои трупы опознает, осматривает и называет. Нигде в докладах директора департамента не говорится о сопротивлении, о дурноте, о колебаниях.

Такой же, как всегда. Такой же в двадцать лет, как здесь на суде в шестьдесят шесть. Спокоен, деловит, если не совсем умен — то смышлен очень, а главное, прост, без трагедий, без нервов, без угрызений. Идеальный слуга. Готовый, воспитанный агент.

Не удивительно, что товарищ Кон относит предательство Окладского не к моменту его ареста, а к гораздо более раннему периоду. Слишком готовый человек, слишком законченный охранник сразу вылупился из террориста, какой-то новорожденный, явившийся на свет со знаком архангела Михаила и сразу же, вместо всех прочих детских игр, засвистевший в полицейский свисток. Вещь небывалая в охранном отделении: едва вынутый из петли цареубийца назавтра становится своим человеком, непосредственно сносится с прокурором — директором департамента — министром внутренних дел. И Рысаков предавал, — повесили же его вместе с его жертвами. Гольденберг предавал, но кто от Плеве до Лорие считал бы его своим человеком? Азеф предавал, — ему из крупных жандармов никто руки никогда не подал — великий был предатель, а в кабинете Лопухина стоял у дверей, не смея подойти к письменному столу, нужно было — в ногах валялся и руки ловил целовать, а Лопухин его, Азефа, тыкал. Окладского же за все годы службы никто иначе не назвал как на «вы». Его уважали.

Он прожил долгую и счастливую жизнь. Свое дело продолжал спокойно, честно, изо дня в день, от 20-го до 20-го, из десятилетия в десятилетие, как гусеница переползая с одного молодого листа на другой, объедая один и начиная свежий. Что услуги, оказанные им, огромны, беспримерны, — не знал, оценить их не умел, иначе не попросил бы себе жалованья 40 руб. в месяц, как было па Кавказе. Уж сам Дурново назначил ему полтораста.

Дело Окладского маленькое: объедать молодые листки. Гусеница не знает и не обязана знать, что под ней: капустный лист или самые драгоценные свежие побеги. Её дело — жрать и доносить о сожранном. Но гусеница распухает в танк, гусеница палачествует, гусеница опустошает целые поколения, гусеница оставляет за собой мёртвые поля и сотни виселиц, если у неё в маленькой круглой головке со спрятанными глазами, в кругленьком черепе, как паук в углу, сидит мохнатая, многорукая память. Кого хоть раз видел — хлоп. Никогда не забудет. Кого хоть раз видел — узнает через полвека. Куда бы ни бежал преступник, сколько бы ни бежал, по тюрьмам, по архивам, по обрывкам чьих-то оброненных слов, по запаху и звуку, а гусеница-танк все-таки до него доползет. Доползет, узнает и слопает. Уже стоял одной ногой в могиле, а никого и ничего не забыл. Год своей женитьбы Окладский не мог вспомнить или вспомнил с трудом, зато все, относящееся до «дела», как на полке, как на ладони. Крыленко запнется, Щёголев на минуту задумается, Окладский тут как тут: встанет, назовет №, год издания, страницу, имя, отчество.

Теперь, когда придуманы радио, кино, пластинка, записывающая человеческий голос, — Окладский устарел. Но в своё время он заменял охранке беспроволочный телеграф и фонограф, армию статистов и целый полк съёмщиков, этот человек, выдававший людей, виденных один раз и чуть не в детстве. Настоящий Голем охранного отделения, механический человек из проволоки и картона, с чужой бумажкой, вложенной в рот, выпала бумажка — и нет человека. Свалил 1917 год охранку, и гусеница, никем не управляемая, упёрлась лбом в стенку, беспомощно завертела колёсами, растерялась, сама себя выдала.

Необычайно интересна жизнь Окладского после февраля 1917 года. Революция у него отняла всё. Приобретённый полувековым предательством домик в Луге, 150 руб. жалованья, покойную старость. Революция заставила читать Окладского «Былое». Сидя в своем захолустье, он из № в № мог наблюдать, как до него добирается рука следователей, как наконец нашли первые улики, как разматывается узловатая и кровавая нить его предательств. Бежать? Куда? Без денег и, кроме того, маленький домовладелец (а за эти годы Окладский успел стать мелким собственником, рантье охранного отделения, почётным потомственным гражданином от провокации, да ещё шестидесяти лет от роду), не очень-то побежишь! Такие люди предпочитают прятаться, их сила в умении выждать и приспособиться. Окладский дважды поступал на советскую службу, тут, может быть, впервые, исполнитель, Голем, говорящая машина, всю жизнь жившая чужой волей, делает героическую попытку стать человеком. Не по чьему-либо велению, не по приказу Судейкина или Дурново — сам добровольно читает рабочим газету «Руль», читает «Руль» и снижает заработную плату, беседует, агитирует и развращает. Можно себе представить, как этот шпион с билетом профсоюза в кармане, ставленник Советской власти, читающий «Руль», как он повышал производительность труда! С каким глумом, с каким злорадством. Рабочие ничего не знали, ни о чем не догадывались, но вместо того чтобы устроить погром коммунистов или забастовку, неизменно бежали в ГПУ. От зловония, от тайной подлости, от трупного душка, которым отдавало каждое выступление Окладского, так и не удалось ему спровоцировать массы: из профсоюза выгнали, с железной дороги выгнали. Затем, цепляясь за место и заполняя анкету, Окладский назвал себя старым народовольцем, каторжанином. Одновременно бегал к дочери Дурново, ныне кухарке, и искал работы. На этой анкете был разоблачён.

Сорок лет тому назад Окладский без сожаления предал «Народную волю», предал Желябова, Перовскую, Кибальчича, Баранникова, Якимову, десятки других — почти все они были повешены, сгнили по тюрьмам или сошли с ума, как несчастный Арончик. Зато своих друзей из охранного отделения,

Наконец его последнее слово: старик делает несколько слепых шагов, натыкается на стол — и читает с листка. Ничего не назвал. Ничего не сказал. Слепая гусеница с вылущенными мозгами, послушно топтавшая поля жизни, вдруг встала на дыбы, проявила мужество и верность. Между тем Окладский — рабочий, Окладский — рабочий, которого научили делать стойку на людей революции. Рабочий, превращенный в охотничью собаку, в борзого пса из своры Третьего отделения. Рабочий, всю жизнь травивший свой класс и решивший умереть за человека с арапником, за хозяина, который его кормил и учил новым штукам. Рабочий, решивший умереть за самых страшных врагов своего класса, умереть, в последний раз с благодарностью и любовью лизнув руку в белой жандармской перчатке — руку мертвеца[85].

[1925]

Рейснер Лариса Михайловна

Против литературного бандитизма

Принято считать, что настоящий талант не боится критики. Чем больше его бьют, дергают, подстригают и уничтожают и чем неосновательнее это битье, дерганье и истребление, тем для него, таланта, лучше. Писатель, дескать, закаляется и растет в борьбе. Он похож на карася, который любит, чтобы его ели в сметане. Кажется, давно пора положить конец этой сказке. Не всякое дарование подается с крепкими костями, и не всякий творческий аппарат можно безнаказанно гнать вперед пинками. Многое бьется и ломается на футбольном поле критики, многие сходят с него с навсегда поврежденными мозжечками.

И великие имена, которые непременно приводятся, когда спор писателя и критика докатывается наконец — старой, до бесконечности избитой дорожкой — до этого места, — и великие имена не доказательство. Глупость критики не заставила замолчать ни Золя, ни Пушкина, ни Верхарна. Но кто же может подсчитать душевные силы, истраченные на то, чтобы локализовать и обезвредить ненужные раны? Кто вообще возьмет на себя смелость судить о том, сколько вещей осталось ненаписанными и сколько других испорчено под влиянием гипноза — давления критики?

Великие между тем несправедливости целых эпох, целых классов, целых общественных трупп против замечательнейших произведений искусства в известном смысле неизбежны. Неизбежны, потому что в литературе воюют не о форме сюжета, не о красоте слога, не о завязке и развязке, а прежде всего о политике. Нигде борьба социальных сил не ведется острее, ярче, беспощаднее, чем в области искусства, и нигде она так не густа, как здесь.

Далеко ли ходить за примерами? Вспомните Горького, молодого Маяковского, до войны и в начале её, Есенина и многих других. Разве где-нибудь, кто-нибудь, когда-нибудь поносил их прямо за то, что их проза и стихи пахли революцией, за то, что они были нестерпимы своим грозовым возмутительным духом русскому буржуазному обществу? Никогда! Спорили о рифме, о длиннотах, об образах, об ассонансах, о чем угодно, только не о самом главном, не о политической душе художественного произведения, только не о печати класса, которую оно носило на лбу.

Взять и перелистать «Аполлон». Этот изумительный художественно-литературный журнал, издававшийся у нас до войны.

Какая идеологическая последовательность была у русских парнасцев! Графика XVI столетия. Шоколадница Летурно [Имеется, видимо, в виду картина Лиотара (1702–1789)], рисунок Шардена, стихи Эредиа… Из номера в номер — ток объективнейшей художественной критики, чистейшего эстетизма. И из номера в номер — на страницах, где не то что политикой, но вообще грязной землей не пахло, — выдержанная, методическая война «на истребление» всего, что есть в истории искусства революционного, мятежного, гражданского… Репин… был одной из жертв парнасизма. Прошло десять лет, и новое поколение, то, которому сейчас двадцать лет, стоит перед его картинами с величайшим волнением.

А как его клеймил и осмеивал белый, веленевый, вне классовой борьбы стоящий «Аполлон»! За «пятно» якобы, за «мазок», за плохой рисунок. Неправда! Дело шло о великих социальных мотивах его живописи. Девочка в голубом платье, усевшаяся на заборе в солнечный день, этот шедевр, украшающий Третьяковскую, правильно предавался анафеме. За последние отклики народничества, в ней звучавшие, за тайный смысл этой картины, за то, что такими красками, с такой бессмертной силой изображена на полотне крестьянка.

Возможна ли у нас… «справедливая» критика? Конечно, нет! Булгаков написал талантливейшую книгу, но скверную и вредную. Его книга — книга врага, и она не будет признана. Устрялов — замечательнейший публицист, и Устрялова бьют и будут бить, потому что он враг, потому и опасный, что необыкновенно умный и талантливый. Со всеми ними наша критика ведет гражданскую войну, то есть самую беспощадную из всех войн. Когда не хватает пушек, то бьют дубинами.

Но как случилось, что под удары — и какие — попадают не Устрялов и не Булгаков, а Лидия Сейфуллина, Бабель, Вс. Иванов — самые близкие нам писатели — единственные, выдвинутые не коммунистической, но, во всяком случае, советской революционной Россией.

Когда буржуазное общество травило своих врагов, оно умело их отыскивать и узнавать с необыкновенной чуткостью. Критикой, то есть наиболее тонким видом общественной, социальной борьбы, занимались люди высококвалифицированные, знатоки своего дела.

Речь, конечно, не о бульварной прессе… А у нас? Кто пишет у нас критику? Кто, например, этот молодой человек, дающий якобы марксистский разбор такого писателя, как Сейфуллина, на страницах одного из самых крупных наших журналов? Если бы эту, с позволения сказать, критику прочел Робинзон, не знакомый в подлиннике ни с «Виринеей», ни с «Правонарушителями», и попытался составить себе мнение о Сейфуллиной по отзывам печати, он пришел бы к следующим выводам. Во-первых, Сейфуллина — писатель порнографический, преемник Арцыбашева и Вербицкой. Во-вторых, враг революции и враг крестьянства. «С тягой к анекдоту в

Не стоило бы, пожалуй, приводить образчики этого литературного бандитизма, если бы в нем, кроме невежества и клеветы, не было одной, очень интересной черты. Автор, имени которого не стоит называть, так как подобные молодцы на скандале все-таки пролезают в литературу, где им не место, автор мимикрирует под марксиста. Он как бы защищает революцию, Советскую власть, крестьянство от черносотенной писательницы Сейфуллиной. Он прямо выступает против нее от имени партии и партийного общественного мнения. При этом центральный пункт всей «атаки» направлен — опять-таки с намекиванием на якобы стоящий за спиной нашего критика марксистский авторитет — против натурализма в нашей молодой послереволюционной литературе.

Если подвести под один знаменатель все глупости и пошлости этой статьи, останется громкий и наглый окрик против натурализма. Это уже не смешно. Сейфуллину защищать не приходится. Её большой талант только что вступил в эпоху своего цветения, и нам когда-нибудь придется краснеть за то, что на страницах серьезного журнала могла появиться инсинуация, против него направленная.

Но литература, и особенно литература пролетарская, в пеленках. И всякая попытка вести её против натурализма, в сторону заслащенной, подмалеванной, бесконечно лживой мещанской идеализации должна быть отбита самым решительным образом.

У Сейфуллиной, видите ли, деревня изображена недостаточно просвещенной, трезвой, культурной и хорошенькой. Гражданская война у нее не причесана и не умыта, а так, как в восемнадцатом году, в растерзанном виде, с кровью, размазанной по лицу. Фи, какие ужасы! Виринее живот вытоптали, бабы кого-то там головой засунули в снег, мужики напились и набезобразничали. Разве это деревня, разве это революция, разве так умирают порядочные, настоящие, правоверные, чистенькие и аккуратные герои? Зачем искаженные лица, крики, стоны, жестокости? Убрать, посыпать песочком, притушить, припудрить. Деревня, только что вышедшая из крепостничества, только что разбуженная первыми раскатами революции, это нечто абсолютно однородное. Что ни мужик, то бедняк революционер, член партии, подписчик «Правды», рабкор, член общества трезвости. Никаких расслоений, никакой классовой борьбы, ни кулака, ни середняка, ни бедного крестьянина, который по невежеству и темноте горой стоит за веру и царя. Ленину, очевидно, приснилась деревня, разделенная острейшими социальными противоречиями, деревня, которая есть и будет ещё очень долгое время очагом жестокой классовой борьбы.

Нам казалось, что сила таких писателей, как Сейфуллина, в том, что они бесстрашными глазами умели видеть мрак, ужас, жестокость и мерзость старой, дореволюционной деревни, во всем своем старом рубище перешагнувшей в новую эпоху, и то великое и революционное, что поднялось из этого мрака и мерзости по зову революции.

Кто смеет утверждать, что крестьянство, а отчасти и пролетариат вступили в революцию, вступили в гражданскую войну такими же сознательными, политически зрячими и организованными, как, например, в ленинский набор или в великую борьбу за восстановление нашей промышленности, тот лжет и хочет лишить революцию её заслуги.

Потому и изумительна история этих лет, потому и останется она в памяти трудящихся, как нечто небывалое и незабываемое, что русский мужик и рабочий шли в революцию, шаг за шагом выдирая свои ноги из вековой застарелой грязи. Они несли на себе — и с собой — целые куски, целые обломки старого своего мировоззрения, и только очень медленно, в ходе революции, на опыте гражданской войны, отрывая их от себя. Ни один шаг не дался даром, ни одна ступенька. Кровью было заплачено за каждую иллюзию, вынесенную из прошлого, за каждый средневековый предрассудок, за каждую надежду на примирение старого и нового, Руси самодержавной, пьяной и нищей с Русью Советов.

И это все хотят теперь изъять из литературы, закрыть, залгать, да ещё под прикрытием и под защитой извращенного и вывернутого наизнанку марксизма. Нет, господин критик, отнять у нашей литературы её натурализм — значит посягнуть на одно из самых ценных завоеваний революции. Что бы сказала партия, если бы вы стали прихорашивать и подчищать её историю, смягчать ошибки, трудности, изображать периоды реакции, преуменьшать жертвы и поражения? Она прогнала бы вас с позором; на истории поражений учатся побеждать, на ошибках — не ошибаться.

Кроме художественной ценности, такие вещи, как «Виринея», «Правонарушители», «Конармия» и «Неделя», являются ещё живым изображением революции. Не фотографическим снимком, а художественным портретом нового десятилетия.

Мы слишком современники нашей эпохи, чтобы понимать, какую ценность для будущего имеют эти книги, выросшие из революции, её очевидцы, неподкупные свидетели её страданий, героизма, грязи, нищеты и величия. Немногие писатели научились видеть революцию такой, какая она есть на самом деле.

Их интеллигентским глазам, глазам романтиков и идеалистов, часто бывало больно смотреть, не мигая, в раскаленную топку, где в пламени ворочались побежденные классы, победитель душил побежденного, и целые пласты старой, родной им культуры превращались в пепел. И все-таки они смотрели, не отворачивались и с величайшей правдивостью написали потрясающее, безобразное и ни с чем не сравнимое в своей красоте лицо революции. И к этому изображению теперь подбираются пачкуны и, обмакнув критическое помело в ведро дешевого идеализма, собираются что-то подкрашивать, затушевывать и обсахаривать!

К счастью, марксизм располагает великолепным набором оружия против всяких сахариновых идеалистов[86].

[1926]

Список использованной литературы

Балабанова А.И.Моя жизнь — борьба. Мемуары русской социалистки 1897–1938. М.: Центрполиграф, 2011.

Бизертский морской сборник. 1921–1923. Избранные страницы / Сост. В.В. Лобыцын. М.: Согласие, 2003.

Военная энциклопедия / Под ред. К.И. Величко, В.Ф. Новицкого, А.В. Фон-Шварца и др., Петербург, 1911–1915.

Волков С.В.Энциклопедия Гражданской войны. Белое движение. СПб.: Издательский Дом «Нева». М.: Издательство «ОЛМА-ПРЕСС», 2003.

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922). М.: Воениздат, 1974.

Дневники императора Николая II (1894–1918): в 2 т. /отв. ред. С.В. Мироненко. М.: РОССПЭН, 2013.

Исаков И.С.Каспий, 1920. М.: Советский писатель, 1973.

Лапшин В.П.Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. М.: Советский художник, 1983.

Назаров А.Ф.Николай Маркин. Саратов: Приволжское книжное издательство, 1971.

Переяслов Н.В.Красный лорд: Невероятная судьба революционера, замнаркома, флотоводца, редактора, писателя, дипломата и невозвращенца Фёдора Фёдоровича Раскольникова (Материалы к жизнеописанию). М.: Прометей, 2019.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. М.: Молодая гвардия, 2008.

Рейснер Л.М.Избранное / Вступ. статья И. Крамова; Сост. и подготовка текстов А. Наумовой, Коммент. Наумовой и др. М.: Художественная литература, 1965.

Троцкий Л.Д.Моя жизнь. М.: Книга, 1990.

Широкорад А.Б.Великая интервенция. 1917–1922 гг. М.: Вече, 2017.

Широкорад А.Б.Великая речная война. 1918–1920 годы. М.: Вече, 2006.

Широкорад А.Б.Николай II. Ростов н/Д: Феникс, 2013.

Широкорад А.Б.Семнадцать мгновений российской разведки. Остались в сильном подозрении. М.: Вече, 2022.

Широкорад А.Б.Упущенный шанс Врангеля. Крым. Бизерта. Галлиполи. М.: Вече, 2009.

Щетинов Ю.А.Кронштадтское восстание. Март 1921 года. Итоги и перспективы изучения. М.: Политическая энциклопедия, 2025.

http: //az.lib.ru/r/rejsner_l_m/text_1925_okladskiy.shtml

http: //az.lib.ru/r/rejsner_l_m/text_1926_protiv_literaturnogo_banditizma.shtml? ysclid=mhhqzzxzo3861148999

http: //az.lib.ru/r/rejsner_l_m/text_4_trubetskoy.shtml? ysclid=mhk6b1bcj9703601259

https: //1001.ru/articles/post/karl-radek–36904? ysclid=mi9yj12ndv457653152

https: //biography.wikireading.ru/149171? ysclid=mhw4axmwlw319786894

https: //cyberleninka.ru/article/n/m-a-reysner-o-pravovom-gosudarstve/viewer

https: //egoistmag.ru/article/i-pravit-benkendorf-gde-pravili-harity-literaturnaya-molodost-larisy-reysner? ysclid=mi382sxrg7484333746

https: //gumilev.ru/biography/171? ysclid=mhsv70db4v152781775

https: //gumilev.ru/biography/28? ysclid=mhun4ghv1h47042246

https: //levoradikal.ru/archives/12986/1922/? ysclid=mgclfyiqn3419500989

https: //libmonster.ru/m/articles/view/ИЗ-ИСТОРИИ-РЕВОЛЮЦИОННОГО-СОДРУЖЕСТВА-РУССКОГО-И-НЕМЕЦКОГО-ПРОЛЕТАРИАТА-КЕНИГСБЕРГСКИИ-ПРОЦЕСС–1904–ГОДА? ysclid=mcob7r1rcu609848994

https: //libmonster.ru/m/articles/view/-СОВЕТСКАЯ-УГРОЗА-БРИТАНСКОЙ-ИНДИИ-АФГАНСКИЙ-ПЛАЦДАРМ–20-е-ГОДЫ-XX-в? ysclid=mgevvveazh392150272

https: //litlife.club/books/88457/read? page=61&ysclid=mgdo43hld9571756949

https: //militera.lib.ru/db/isakov_is/app.html

https: //pravo.ru/process/view/22152/

https: //proza.ru/2020/10/04/582? ysclid=mi46dvqqfm45961184

https: //s30047791749.mirtesen.ru/blog/43537389113/Rabota-sovetskoy-razvedki-v-Germanii-v–20–30–h-godah

https: //snob.ru/culture/akhmatova-izmennitsa-i-gumilev-malchishka-kak-zhila-glavnaia-para-serebrianogo-veka/

https: //topwar.ru/147980–ustanovlenie-sovetskoj-rossiej-diplomaticheskih-otnoshenij-s-afganistanom.html? ysclid=mgdkrsrc65103984134

https: //weaponland.ru/publ/rossijskaja_karera_ruzhja_pulemjota_madsen_chast_ii/4–1–0–1999? ysclid=mhu8rpuod4646065328

https: //www.gazeta.ru/culture/2019/08/26/a_12602209.shtml? ysclid=mcot7iefyh30226308

Спасибо за чтение!

Другие книги доступны в библиотекеmoreknig.org.

Примечания

Квасова О.А.Учение М.А. Рейснера о верховной власти // Учёные записки Крымского федерального университета имени В.И. Вернадского. Юридические науки. 2021. Т. 7 (73). № 2. С. 47–50.

Данилевская И.Л.М.А. Рейснер о правовом государстве // Материалы сайта: https://cyberleninka.ru/article/n/m-a-reysner-o-pravovom-gosudarstve/viewer

Сергей Сергеевич Шульц (старший) служил в 1919 г. на Камской флотилии и много слышал о Ларисе Рейснер. Только служил он в белой флотилии во 2-м дивизионе на бронепароходе «Ревель». После Гражданской войны заведовал кафедрой на Географическом факультете Ленинградского университета. Дружил со Львом Николаевичем Гумилёвым.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 22–23.

См.E. Eyck.Das personliche Regiment Wilhelms II. Politische Geschichte des deutschen Kaiserreiches von 1890 bis 1914. Erlenbach — Zurich. 1948, S. 363.

Согласно этому договору, правительства России и Пруссии обязались выдавать друг другу своих подданных, обвинявшихся в совершении убийства или в покушении на царя или прусского короля, либо на членов их семейств, а также в насильственных действиях и «оскорблениях», нанесённых этим лицам (Собрание трактатов и конвенций, заключённых Россией с иностранными державами / Сост. Ф.Ф. Мартене. Т. 8. СПб., 1888. С. 693–695).

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 40–41.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 41.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 63.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 66.

Дневники императора Николая II (1894–1918): в 2 т. /отв. ред. С.В. Мироненко. М.: РОССПЭН, 2013. Т. II (1905–1918). Ч. 1 (1905–1913). С. 472.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 101–104.

Толстой А.Н.Хождение по мукам. М.: Известия, 1983. Т. I. С. 7.

Материалы сайта: https://lenta.ru/

Дневники императора Николая II. Т. II. Ч. 2. С. 159.

Розанов В.Служба Есенина в Армии // Материалы сайта: https://proza.ru/2020/10/04/582?ysclid=mi46dvqqfm45961184

Джингоизм — агрессивный шовинизм.

Молодяков В.«И правит Бенкендорф, где правили хариты»: литературная молодость Ларисы Рейснер // Материалы сайта: https://egoistmag.ru/article/i-pravit-benkendorf-gde-pravili-harity-literaturnaya-molodost-larisy-reysner?ysclid=mi382sxrg7484333746

Лапшин В.П.Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. М.: Советский художник, 1983. С. 226–228.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 223–224.

Исаков П.С.Роль М.А. Рейснера в подготовке Декрета об отделении Церкви от государства и школы от Церкви // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2021. Вып. 98. С. 106–117.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 224–225.

Дневники императора Николая II (1894–1918): В 2 т. / отв. ред. С.В. Мироненко. М.: РОССПЭН, 2013. Т. II. Ч. 2. С. 295.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 201–203.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 205–206.

Не путать с вооруженными пароходами № 3 и 4, которые в документах того времени тоже именовались канонерскими лодками.

ЦГАВМФ. Ф. Р–562. Оп. 2. Д. 10.

Назаров А.Ф.Николай Маркин. Саратов: Приволжское книжное издательство, 1971. С. 129–131.

7 октября 1918 г. переименован в «Борец за Свободу». Построен в 1896 г. Длина 24,8 м, ширина 5,0 м, осадка 1,8 м. Машина мощностью 240 л. с., скорость 7 уз. Вооружение: две 47-мм пушки Гочкиса на носу, одна 37-мм пушка на корме, 3 пулемёта.

Троцкий Л.Д.Моя жизнь. М.: Книга, 1990. С. 134–136.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С 277–278.

Исаков И.С.Каспий, 1920. М.: Советский писатель, 1973. С. 116–120.

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922). М.: Воениздат, 1974. С. 307.

Исаков И.С.Каспий, 1920 год. С. 99–101.

Бизертский морской сборник. 1921–1923. Избранные страницы / Сост. В.В. Лобыцын. М.: Согласие, 2003. С. 344.

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922). С. 307.

Волков С.В.Энциклопедия Гражданской войны. Белое движение. СПб.: Издательский Дом «Нева»; М.: Издательство «ОЛМА-ПРЕСС», 2003. С. 559.

ЦГАВМФ. Ф. 2087. Д. 22.

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922). М.: Воениздат, 1974. С. 310.

С правовой точки зрения вторжение Красной Армии в Азербайджан имеет много нюансов. С одной стороны, Азербайджан не воевал с РСФСР, а, с другой стороны, границы этого государственного образования не были признаны ни одним государством мира, включая Англию. Советская Россия была единственной правопреемницей Российской империи и, соответственно, обладала соответствующими правами по всей территории бывшей империи.

По другим источникам, бронепоезд № 55 назывался «Дагестанец».

Город Елизаветполь был основан русскими в 1804 г., а в 1918 г. переименован мусаватистами в Гянджу, а в 1935 г. большевиками в Кировобад.

Исаков И.С.Каспий, 1920 год. С. 140.

Немитц Александр Васильевич (1879–1967) по

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922). С. 313.

Военная энциклопедия / Под ред. К.И. Величко, В.Ф. Новицкого, А.В. Фон-Шварца и др., Петербург, 1911–1915. Т. XII. С. 439.

Позже отражение этой торпедной атаки стало изучаться во всех советских трудах по военно-морской истории.

Газета «Известия», 23 мая 1920 г.

Исаков И.С.Каспий, 1920. С. 298.

Исаков И.С.Каспий, 1920. С. 299.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 329.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 329–330.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 355–357.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 365–368.

Кронштадтская трагедия 1921 года. Документы. М.: РОССПЭН, 1999. Ч. 1. С. 48.

Терне А.М.В царстве Ленина (очерки современной жизни в РСФСР). М.: Скифы, 1991. С. 79–80.

«Последние известия» (Рига), 13 марта 1921 г.

Ленинский партийный архив. Ф. 17. Оп. 13. Д. 671. «Отчётный доклад о деятельности Кронштадтского комитета РКП(б) за период с сентября 1920 г. по январь 1921 г.».

Семанов С.Н.Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. 73–74.

Савченко В.И.Отступник: драма Фёдора Раскольникова // Материалы сайта: https://litlife.club/books/88457/read?page=61&ysclid=mgdo43hld9571756949

Материалы сайта: https://libmonster.ru/m/articles/view/-СОВЕТСКАЯ-УГРОЗА-БРИТАНСКОЙ-ИНДИИ-АФГАНСКИЙ-ПЛАЦДАРМ-20-е-ГОДЫ-XX-в?ysclid=mgevvveazh392150272

Так в документе. Имеется в виду ЦК ВКП(б).

Обращение в письме отсутствует. Видимо, документ являлся частью другого послания.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 413, 414.

Материалы сайта: https://snob.ru/culture/akhmatova-izmennitsa-i-gumilev-malchishka-kak-zhila-glavnaia-para-serebrianogo-veka/

Федосеев С.Российская карьера ружья-пулемёта «Мадсен» (Часть II) // Материалы сайта: https://weaponland.ru/publ/rossijskaja_karera_ruzhja_pulemjota_madsen_chast_ii/4-1-0-1999?ysclid=mhu8rpuod4646065328

Курляндский И.А.Адъютант Временного правительства // Материалы сайта: https://gumilev.ru/biography/28?ysclid=mhun4ghv1h47042246

Мазурик Л.Как шили дело против поэта Николая Гумилева // Материалы сайта: https://pravo.ru/process/view/22152/

Шибанов Б.«Большевики презирают перебежчиков»: мифы и правда о смерти Гумилёва. // Материалы сайта: https://www.gazeta.ru/culture/2019/08/26/a_12602209.shtml?ysclid=mcot7iefyh30226308

Шоломова С.Судьбы связующая нить (Лариса Рейснер и Николай Гумилёв) // Материалы сайта: https://gumilev.ru/biography/171?ysclid=mhsv70db4v152781775

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 179.

В романе «Приключения бравого солдата Швейка» Ярослав Гашек писал, что австрийские солдаты расшифровывали «За еврейские интересы» («Fur Jiidische Interesse») вытисненные на кокарде австрийского военного головного убора инициалы императора Франца-Иосифа I (F. J. I — прописное латинское «И» сходно с цифрой «I»), намекая, что они будут воевать за интересы Ротшильда и других банкиров-евреев, связанных с австрийским двором.

Балабанова А.И.Моя жизнь — борьба. Мемуары русской социалистки 1897–1938. М.: Центрполиграф, 2011. С. 258–259.

Материалы сайта: https://s30047791749.mirtesen.ru/blog/43537389113/Rabota-sovetskoy-razvedki-v-Germanii-v-20-30-h-godah

Подробнее об этом читатель может узнать в книге издательства «Вече» «Семнадцать мгновений российской разведки» в главе «Роман фюрера с агентом НКВД».

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 422–423.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 423.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 423–424.

Пржиборовская Г.А.Лариса Рейснер. С. 438–440.

Рейснер Л.М.Избранное / Вступ. статья И. Крамова; Сост. и подготовка текстов А. Наумовой. Коммент. Наумовой и др. М.: Художественная литература, 1965.

Орлов А.Тайная история сталинских преступлений // Материалы сайта: https://1001.ru/articles/post/karl-radek-36904?ysclid=mi9yj12ndv45765315

Источник текста:Рейснер Л.М.Избранное / Вступ. статья И. Крамова; Сост. и подготовка текстов А. Наумовой, Коммент. Наумовой и др. М.: Художественная литература, 1965.

Источник текста:Рейснер Л.М.Избранное / Вступ. статья И. Крамова; Сост. и подготовка текстов А. Наумовой. Коммент. Наумовой и др. М.: Художественная литература, 1965.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге