Коротая время

18+

Коротая время

Воспоминания

ветерана Вьетнама

против войны

У. Д. Эрхарт

Посвящается Энн,

которая ждала на берегу,

и всем людям, которые поддерживали меня на плаву,

пока я не добрался до неё

Переводчик – Magnet18+

Редактор – Langley

Читайте вторую книгу воспоминаний ветерана Вьетнама, Уильяма Дэниела Эрхарта. Первая книга – «Вьетнам-Перкази», также доступна в переводе Magnet’a.

Ссылки на группы в Telegram и VK, заходите для обсуждения переводов и не только:

https://t.me/MagnetLetters

https://vk.com/magnetletters

Если вам понравился перевод, вы можете отблагодарить нас материально, но это по желанию.

Карта «Сбербанка»: 5469-0400-1259-5020

Отдельная просьба людям, разбирающимся в морском деле: пожалуйста, присылайте свои замечания по переводу.

Для тех, кто читал «Вьетнам-Перкази»: главы 9, 13, 20, 23, 25, 27, 31, 33, 39, 42, 46 – это вставки текста из «Вьетнам-Перкази», так что вы можете просто пропустить их, чтобы не перечитывать.

MagnetLetters

Предисловие

Эта книга – не художественная, хотя вы можете воспринимать её такой, если хотите. За исключением нескольких случаев, когда были допущены вольности, чтобы ускорить повествование или упростить сложные события, все неточности, содержащиеся в книге, являются огрехами воспоминаний или восприятия, а не преднамеренным искажением фактов. Диалоги были восстановлены по памяти настолько точно, насколько это возможно после стольких лет. Большинство имён изменены, чтобы обезопасить частную жизнь людей, о которых я писал – многие из них всё ещё живы – и их семьи.

«Коротая время» была впервые опубликована в 1986 году под названием «Убивая время», но это было не моё решение, поэтому я рад вернуть название, которое всегда считал наиболее подходящим для этой книги.

Я в неоплатном долгу перед Уильямом Д. Квесенбери, чьи советы и наставления помогли мне придать книге нужную форму. А также должен признать безмерное терпение и любовь моей жены. Эта книга никогда бы не была написана без её эмоциональной и материальной поддержки.

У. Д. Эрхарт,

Филадельфия,

сентябрь 1988

1

– Вот сволочь, – пробормотал Роджер, когда я добавил туз червей, двойку пик, восьмёрку и девятку к своей бубновой десятке.

– Двадцать одно, чел, – усмехнулся я. – Это моя игра.

– Я в это не верю! – выкрикнул Роджер. Он вскочил на ноги, бросился к открытому иллюминатору и швырнул свои карты в Тихий океан. – Как, чёрт возьми, ты это делаешь? – с досадой пролопотал он, глядя на тёмную воду, булькающую снаружи. Роджер стоял ко мне спиной. У него был такой вид, словно он ждал появления бутылки с посланием – ответа, нацарапанного кровью на куске старой парусины.

Мы вдвоём часто играли в казино1, особенно по ночам, когда после полуночи Роджер возвращался с четырёхчасовой смены. «Не могу спать, – произносил он с сильным кейп-кодским2 акцентом, включая свет и тормоша меня. – Составь мне компанию. Давай, вставай. Сыграем немного в карты. У тебя есть вино? Поставь кассету. Где твоя кассета «Роллинг Стоунз»?

Вопреки любой статистике, я регулярно выигрывал. Можно было определить курс нашего корабля по игральным картам, которые Роджер оставлял за бортом позади нас.

Роджер резко отвернулся от иллюминатора, решительно подошёл к столу, сел, выдвинул ящик и вытащил новую колоду.

– Раздавай. Молча, – сказал он.

Роджер был третьим механиком на борту «Атлантик Индевор», нефтяного танкера из Лонг-Бич, Калифорния. Он имел степень бакалавра Массачусетской мореходной академии по корабельному машиностроению. И плавал уже семь или восемь лет. Я был чистильщиком в машинном отделении, своего рода морским уборщиком. И плавал я около пяти месяцев.

Наблюдать за работой Роджера было захватывающе. Мне машинное отделение представлялось непостижимым монтажным комплексом гигантских размеров, непонятной совокупностью движущихся частей и оглушающего шума. Для Роджера оно было живым произведением искусства, одушевлённым существом, которое можно любить, холить и лелеять, огромным бьющимся сердцем. Он обращался с механизмами так, как некоторые способные и чувствительные люди управляются с породистыми лошадьми или испуганными детьми. В нём была доброта, которая внушала доверие.

Я ощутил это во время нашей первой встречи. «А для чего эта штука?», спрашивал я, и он объяснял, что это центробежный очиститель воды. «Для чего эти вентили?» И он объяснял, что паровые дроссели управляют скоростью корабля, регулируя количество пара, поступающего в турбины, которые вращают огромный латунный винт. Остальные механики раздражённо ограничивались ответами из пары слов, убеждённые, что машинный чистильщик всё равно не поймёт. У Роджера всегда находилось время на объяснения – часто по два-три раза, – и он всегда широко улыбался, когда лампочка в тёмных глубинах моего мозга наконец вспыхивала.

Переход от роли наставника к роли друга проходил так же постепенно и ненапряжно, как смена времён года, что делало его особенно примечательным. На корабле у тебя не так уж много друзей. Вы проводите вместе время, работаете бок о бок, болтаете о пустяках. Но ты редко узнаёшь кого-то по-настоящему. Сначала я находил пустые разговоры о спорте, погоде или о том, сколько ещё осталось до следующего порта, однотипными и раздражающими. Но вскоре понял, что в тесной и стеснённой обстановке корабля, находящегося в открытом море, не хотелось бы узнать, что твой товарищ по вахте – лютый куклуксклановец, возрождённый фундаменталист, новый левый демократ или кто-то ещё, кем ты, слава богу, не являешься. Это был негласный закон моря: ты остаёшься обезличенным, и со временем я его принял, а затем и приветствовал необходимость этого закона. Всё, что действительно имело значение, – это благоговейное величие открытой воды.

Но шли месяцы, и мы с Роджером, казалось, проводили вместе всё больше и больше времени, и не только в машинном отделении, но и играли в карты, делали приседания и отжимания на ботдеке, склоняясь над носом корабля и смеясь над дельфинами, резвящимися в зелёной фосфоресцирующей волне, как бойкий отряд серферов.

– Знаешь, Роджер, – сказал я как-то вечером, когда мы сидели на палубе, прислонившись спинами к тёплому корпусу дымовой трубы; наши тела уютно покачивались в мягком ритме корабля, – тысячу лет назад люди, такие же, как мы, плавали по этим океанам, смотрели на те же звёзды, глазели на те же бесконечные волны. Сегодня я видел кита. Иногда я почти ожидаю увидеть, как из-за горизонта выплывает корабль викингов. Или финикийское торговое

– Откуда это? – спросил Роджер.

– Из Библии, один из ветхозаветных псалмов. Был написан три тысячи лет назад. Представь себе, Роджер, моряков, как мы, тысячи и тысячи лет назад – ещё до того, как люди изобрели письменность.

– Должно быть, они видели гораздо больше китов, чем мы.

– Да, наверное, – рассмеялся я. – Мы быстренько умудряемся всё угробить. Интересно, о чём они думали?

– Кто? Киты?

– Нет, балда, все эти полинезийцы, арабы и египтяне. У них были жёны, подруги, мечты.

– Однажды я видел копию «Мэйфлауэра»3, – сказал Роджер. – Они пришвартовали его в Плимуте. Ты когда-нибудь его видел? Похож на маленький деревянный бочонок. Должно быть, колонисты, были ненормальными, если решились пересечь на нём Северную Атлантику. Я бы не стал плавать на нём даже у себя в ванне.

– Они верили в новый мир, Роджер. В Америку. Они собирались создать Царствие Божье на Земле.

Какое-то время мы сидели молча, просто наблюдая, как звёзды выписывают идеальные восьмёрки в чистом небе над трубой, и ощущая густую вибрацию двигателей глубоко под нами, в стальных недрах корабля.

– Как тебя занесло в море, Роджер?

– Не знаю. Просто всегда хотелось. Я вырос на Кейпе. Часто наблюдал за большими кораблями, идущими по каналу в Бостон и обратно. Часто стоял на берегу и махал им. Даже не помню, чтобы мне хотелось заняться чем-то другим.

– Ты скучаешь по семье?

– Конечно, скучаю. Моему сыну шесть лет, а он едва меня знает. Жене приходится всё делать самой: присматривать за домом, оплачивать счета, чинить машину и всё остальное, чем женщина не должна заниматься, по крайней мере, в одиночку. Каждый раз, когда я бываю дома, я подумываю уволиться, найти работу на берегу. Но никогда этого не делаю.

– Хранишь верность мечтам своей юности, – сказал я.

– Что?

– В этом твоя суть, Роджер. Поэтому ты плаваешь. Ты никогда не изменишь своим мечтам.

– Да, может быть. Я никогда не думал об этом в таком ключе. А ты, похоже, задумываешься о всяком, я прав?

Я пожал плечами.

– Жаль я так не могу, – сказал Роджер.

– Нет, не жаль, – ответил я. – Это тот ещё геморрой.

– Знаешь, – продолжал Роджер, не обращая внимания на моё замечание, – иногда я чувствую вещи, но не знаю, как выразить их словами. Наверное, поэтому я так люблю механизмы – я всегда могу разобраться в них, если уделю им достаточно времени.

– Что ж, я завидую тебе в этом, так что, пожалуй, мы квиты.

– Сомневаюсь. Что ты тут забыл, Эрхарт, за тридевять земель? Здесьмоёместо. Чем бы я занимался на берегу – работал в котельной местной школы? Ну, а ты? Машинный чистильщик с высшим образованием? Чел, это странно.

– «Будто из бездонных глубин тихих океанов поют ему тысячи сирен: «Ступай сюда, страдалец, здесь новая жизнь, не отделённая от старой виною смерти; здесь небывалые чудеса, и чтобы их увидеть, тебе не надо умирать», – сказал я, придав голосу пародийно-героический тон и величественно размахивая рукой над волнами. – «Сюда, сюда! Погреби себя в этой жизни. Ступай сюда! Поставь себе могильный камень на погосте и ступай сюда, ты будешь нам мужем!»

– Это твой ответ?

– Нет, это Герман Мелвилл.

– Хватит нести эту заумную литературную хрень, Эрхарт. Просто дай мне прямой ответ.

Впервые я подхватил «морскую лихорадку» четыре года назад, летом 1969 года, сразу после того, как уволился из морской пехоты. Я отправился в Англию с намерением провести лето, путешествуя автостопом по Европе, но не пробыл в Англии и пары недель, как однажды вечером в ливерпульском пабе встретил четырёх молодых моряков. Они были из палубной команды ирландского грузового судна «Мэрицелл». Мы принялись выпивать, играть в дартс и чесать языками, и незадолго до восхода солнца все сошлись на том, что мне было бы неплохо провести остаток лета на борту «Мэрицелла». На корабле, выдернутый из глубокого сна, капитан проявил гораздо меньше энтузиазма. Но парни продолжали приставать к нему, пока он не устал спорить и не назначил меня временно матросом второго класса. Офигеть!

На следующее утро мы прошли через шлюзы у причала и направились вверх по Мерси-Ривер к глубокой воде. На самом деле «Мэрицелл» был не таким уж большим судном: 154 фута4 в длину, осадка 13 футов и восемь человек экипажа. Но это был корабль, а вода под нами была солёной, – и мне этого было вполне достаточно. Я уже подхватил «лихорадку».

В течение шести недель мы рассекали по Ирландскому морю между Ливерпулем и Дублином, иногда захаживая в Глазго или Бристоль, перевозя тюки хлопка, корм для кур, стальные балки и тракторы. Я что-то колотил, шкрябал, красил и тысячу раз мечтал о том, как объеду весь мир. Покидая порт, я небрежно перегибался через леер и махал людям, которые окликали нас на берегу; их голоса были полны восхищения и зависти. Мне хотелось выкрикнуть: «Эй, посмотрите на меня! Я – Джозеф Конрад, а вот этот рыжеволосый парень – Старбак, а этот мужчина за штурвалом – мистер Кристиан5, и мы направляемся в Кингстон или Калькутту, или ещё куда, где вы, чёрт возьми, никогда не побываете, даже за сто лет!» Но я всегда как-то сдерживался, стараясь создать впечатление, будто родился на этой палубе. Я просто небрежно перегибался через леер и безразлично махал рукой.

Затем мы покидали гавань, высаживали лоцмана в устье Мерси, и направлялись прямиком на запад; по левому борту тянулось валлийское побережье, и корабль покачивался на мягких летних волнах, как колыбель младенца. Море искрилось серебром, когда прямо по курсу солнце опускалось к горизонту; а потом появлялись звёзды. Через несколько часов слева по носу мы уже могли различить вдалеке маяк на Холихеде. Затем он оказывался на левом траверзе. А потом тонкий луч тоскливого света исчезал за кормой, и не оставалось ничего, кроме тяжёлого гула двигателя, монотонного звука гребного винта и волн, бьющихся о стальной корпус.

Мы все по очереди дежурили в рулевой рубке – двое человек на четырёхчасовой вахте, – и тихо разговаривали в тусклом свете компаса и радара или просто слушали тёмные воды моря под нами. Эрни пихал меня локтем и говорил:

Утром я выходил на палубу и прямо передо мной из моря поднималась береговая линия Ирландии. Зелёные холмы казались первозданными, и я понимал, почему их называли Изумрудным островом. Затем корабль замедлял ход и на борт со своего поджидающего катера поднимался портовый лоцман, чтобы проводить нас вверх по реке Лиффи к причалу. «Мэрицелл» был настолько мал и проворен, что при нужной воде нам даже не требовались буксиры, чтобы подвести судно к причалу. Мы просто подплывали, отдавали концы, разгружались и отправлялись на денёк в Дублин или на древние кельтские холмы за городом.

Было здорово тем летом 1969 года побыть вдали от Америки. Если не считать пары беглых расспросов, мои товарищи по кораблю почти не интересовались Вьетнамом. В своих головах они уже решили этот вопрос: «Что ж, вэтотраз, вы, высокомерные янки, определённо влипли в кровавую кашу. Удачи». Конец разговора. Их внимание было сосредоточено на Северной Ирландии, где пятьдесят лет бурлящей ненависти вылились в открытую борьбу. С легендарным ирландским темпераментом они бесконечно выдвигали свои версии решения конфликта, что забавляло меня, потому что в кои-то веки мне не нужно было что-то доказывать или принимать на себя удар.

Но то праздное спокойное лето подошло к концу, я вернулся в дикую Америку и поступил в колледж. И Америка действительно была дикой, совершено безумной – целиком и полностью ополоумевшей. Год за годом я думал, что это когда-нибудь прекратится, но этого так и не случилось. Ни разу. Всё стало только хуже.

Четыре года спустя, тёплым августовским днём, я стоял на причале в Лонг-Бич, перекинув через плечо мой старый вещмешок, и смотрел на «Атлантик Индевор». Последние полгода я чуть ли не каждый день приставал к начальнику отдела кадров «Атлантик Ричмонд» в поисках работы. В конце концов я довёл его до такого состояния, что он готов был на всё, лишь бы я перестал ему названивать. Но я не хотел «всё». Мне нужна была только работа. Я поднялся по трапу и доложил о прибытии на борт.

Мы отплыли в тот же вечер сразу после захода солнца. По сравнению с «Мэрицеллом» «Индевор» казался неповоротливой махиной, и потребовалось два буксира – их гудки пронзительно свистели в сгущающихся сумерках, – чтобы отвести судно от причала, развернуть в узком русле Сан-Педро-Ривер и направить, пыхтя и фыркая, в бухту. Однако, на входе в бухту они отделились и «Индевор» начал медленно набирать скорость под действием собственной недюжинной тяги.

Огни городов и посёлков, разбросанных по густонаселённому побережью Южной Калифорнии, мерцали и плясали на кромке моря под небом, тусклом от их блеска. На востоке высоко над горами поднялась молодая луна, чей свет мягко плыл вниз и разбивался на сотни тысяч осколков, сверкающих на чёрной поверхности воды. По левому борту в темноте ночи звёзды очерчивали низкий силуэт Каталина-Айленд.

Я долго стоял на корме, глядя на огни вдоль берега. Я представлял себе за ними весь американский континент, тянущийся в темноте через горы, пустыни, прерии, реки, поля, города и посёлки к побережью Атлантического океана. А потом «Индевор» повернул на запад к каналу Санта-Барбара и бескрайнему Тихому океану за ним. Я прошёл вдоль корабля к носу и посмотрел на море, подумав о русалках. И услышал их пение.

– Эй, чудила, – сказал Роджер. – Эй, Билл.

– О. Да, что?

– Чего это ты тут торчишь?

– Просто коротаю время, Роджер. Просто коротаю время.

2

Осенью 1969 года основная масса студентов Колледжа Свортмор состояла из представителей верхних слоёв среднего класса – академически параноидальных, политически осведомлённых, социально свободных либералов, склоняющихся к радикально-интеллектуальным левым. Нынешним популярным народным героем был Джон Брэкстон, старшекурсник, которому грозил тюремный срок за открытый отказ пройти регистрацию на призыв. Вьетконговские флаги регулярно торчали из верхних окон Пэрриш-Холла, служившего одновременно административным зданием и женским общежитием, и часто, когда ты отправлялся на обед, во внутреннем дворе столовой Шарплз-Диннинг-Холл собиралась труппа актёров «партизанского театра6» в чёрных одеждах, обмотанных свиными кишками, и молча держащих над собой плакаты с надписью «Остановите войну». Последние остатки внутренних правил колледжа сметут к концу первого семестра этого года, а к следующему году появятся общежития для студентов. Повседневной одеждой стали сильно залатанные выцветшие джинсы, синие рабочие рубашки и поношенные армейские «зелёнки». Марихуана была почти так же распространена, как табак.

В самый разгар всего этого я оказался двадцатиоднолетним первокурсником. Прошлой весной, когда я ещё был за границей, колледж попросил меня прислать фотографию. Так уж случилось, что на единственной фотографии, которая у меня нашлась, я был в форме морской пехоты, поэтому я отправил её. Никто не сказал, для чего им понадобилась фотография. Я узнал об этом только в сентябре, когда поступил в колледж, где в буклете первокурсника красовалось моё фото, которое могла лицезреть вся студенческая община. Замечательно. К счастью, я больше так не выглядел, поэтому многие пока что не знали, кто такой этот Эрхарт.

Что меня вполне устраивало. Осенью 1969 года ветераны Вьетнама были не самыми популярными парнями на районе. Я поступил на военную службу весной 1966 года, представляя себе духовые оркестры, парады победы, бесплатную выпивку в барах и вздыхающих девушек, вешающихся мне на шею, как спелый виноград. Но вернувшись из Вьетнама в Штаты, я посчитал себя везунчиком, что вышел из аэропорта Сан-Франциско, не подвергшись нападкам банд диких хиппи, вооружённых львиным зевом и маргаритками, и с плакатами «Убийца детей».

Добравшись до Свортмора, я был чертовски рад, что прошлым летом отрастил волосы и отпустил бороду. Анонимность, знаете ли. За первые три недели я трижды постирал свои новые синие джинсы, стараясь, чтобы они выглядели старыми. Чем старее, тем лучше. Оказавшись единственным ветераном среди явно антивоенного окружения и не имея ни малейшего представления, что эти мимы из «партизанского театра» могут приготовить для меня, если когда-нибудь выяснят кто я такой, первый месяц в колледже я провёл, пытаясь не высовываться.

И в этом я тоже преуспел. Я держался особняком, держал рот на замке, никого не беспокоил, и никто не беспокоил меня. По правде говоря, я даже чувствовал себя одиноким. Порой я сидел на большой зелёной лужайке перед Пэрриш-Холл, любуясь великолепным, утопающим в растительности, кампусом, и вспоминал своих приятелей из батальона разведки; как было бы хорошо, окажись они здесь, чтобы мне было с кем

Но большую часть времени я был слишком занят, чтобы даже думать об этом. Я не бывал в учебных заведениях более трёх лет и до того, как попал в Свортмор, понятия не имел, насколько это солидный колледж. Я даже никогда не видел это место. Как-то раз в начале лета 1968 года, когда я был дома на побывке, я встретил в Оушен-Сити, Нью-Джерси, одного мужчину, пытавшегося заняться бодисерфингом. Он не мог поймать ни одной волны, а я ловил их все. Он хотел знать, как это у меня получается и наш разговор перерос в долгую и приятную прогулку по пляжу и в дискуссию о моём будущем. Он рассказал мне об одном хорошем учебном заведении – Свортморе, куда он поступил в 1946 году после увольнения из ВМФ. Позже я подал туда заявление и колледж предложил мне самую большую стипендию из всех заведений, выбранных мною для поступления.

Вот так я и оказался в «квакерском доме собраний» в первый учебный вечер вместе с другими первокурсниками, слушая, как ректор Ричард Крамер рассуждает о лучших выпускниках американских школ и о том, насколько выдающееся пополнение прибыло в этом году, хотя знал, что он говорит не обо мне. В приступе жалкого ужаса до меня дошло, что где-то по пути я сделал ещё один неверный поворот. Я сидел и думал: «Господи, Эрхарт, во что ты вляпался наэтотраз?» Я настолько струхнул, что первый месяц в колледже отсиживался в библиотеке Маккейба, отчаянно пытаясь удержаться от провала на промежуточных экзаменах.

Но важно то, что в этот первый месяц никто не кидался на меня с цветами, не штурмовал мою комнату в Питтенджер-Холл и не закидывал меня свиными потрохами. Те немногие, кто знал, что я служил, казалось, восприняли это довольно спокойно. Поэтому к середине октября, когда репортёр колледжской газеты «Феникс» вежливо спросил, может ли он взять у меня интервью, любезно согласившись, что я волен не отвечать на вопросы, которые посчитаю неуместными, я почувствовал себя достаточно храбрым, чтобы сказать: «Что ж, чёрт с ним, почему бы нет». Все любят читать о себе в газетах.

И статья получилась добротной. Парень, который написал её, не пытался выставить меня головорезом или безумным маньяком; скорее наоборот, он показал меня гораздо более собранным, чем я был на самом деле. Вот так начиналась статья:

«В то время как большинство его ровесников пробирались через дебри алгебры, Билл Эрхарт пробирался через болото Каролины. Когда они искали, с кем бы пойти на выпускной бал, он уворачивался от снарядов в Контхиене, а потом в Хюэ и дюжине других мест, о которых вы никогда не слышали.

Сейчас Билл Эрхарт – первокурсник Свортмора, но четыре месяца назад он был сержантом морской пехоты.

Бородатый, спокойный и уверенный в себе, он ничем не отличается от остальных первокурсников. Как и другие, он занят изучением Чосера7 и просматриванием доски объявлений, чтобы знать, на каких собраниях стоит присутствовать. Но обычные проблемы первокурсников не кажутся ему такими уж трудными. Да и большинство вещей тоже. Потому что Билл Эрхарт провёл тринадцать месяцев во Вьетнаме, после чего ничто не кажется таким уж трудным».

И дальше всё в таком роде.

Статья в три колонки появилась под двойным заголовком «Новичок-ветеран возвращается к учёбе: от батальонной разведки к Чосеру» и сопровождалась фотографией меня с бородой, длинными волосами и в очках в проволочной оправе. Прощай анонимность. Эффект был впечатляющим: мгновенная известность. Люди начали останавливать меня в коридорах, после занятий, на лужайке, в библиотеке. Они прерывали мой обед в Шарплз. Они заглядывали ко мне в Питтенджер. Я былкем-то, я был центром внимания, и мне это нравилось. Казалось, я перезнакомился со всеми в колледже.

И наибольшим сюрпризом было то, что люди вовсе не проявляли враждебности. На самом деле они вели себя очень дружелюбно. Они подходили, представлялись и заводили разговор. Не могу припомнить, чтобы в течение нескольких недель после выхода статьи кто-то хоть раз был груб или недобр ко мне, что стало большим облегчением. Я по-настоящему боялся того, как люди примут меня, и теперь знал, что больше бояться не нужно. Я слушал их вопросы, обдумывал и пытался отвечать как можно более честно и точно. Я часто тратил на это много времени, потому что хотел, чтобы эти люди, бывшие моими сверстниками и сокурсниками, – поняли.

Однако, вскоре в этом процессе появилась одна закономерность, которая заставила меня задуматься, так ли уж хорошо быть знаменитостью. Три, четыре, пять, шесть раз за день, семь дней в неделю, какой-нибудь очередной незнакомец подходил ко мне и говорил: «Привет! Я такой-то и такой-то. А ты – Билл Эрхарт, я прав? Не возражаешь, если я задам тебе пару вопросов? Зачем ты поехал во Вьетнам? Каково это? Ты участвовал в перестрелках? Ты убивал кого-нибудь? В смысле, видел ли как они умирают, зная, что от твоей пули?»

Я не преувеличиваю. Почти каждый раз повторялись именно такие вопросы и в таком порядке. Дело дошло до того, что я мог за сотню ярдов заметить незнакомца, направляющегося ко мне, уже зная, что меня ждёт; я стискивал зубы, мысленно переключал рычаг в голове и начинал выдавать ответы. Мне даже не нужно было дожидаться вопросов. Мои ответы становились короче и короче, и я всё больше ощущал смутный дискомфорт от всего процесса, потому что не мог не заметить и кое-что ещё.

Почти никто и никогда не спрашивал меня ни о чём, кроме Вьетнама. Они не спрашивали, какие у меня любимые книги или кем я хочу стать после окончания колледжа, или что я думаю о победе «Метс» в Мировой серии, или какие у меня планы на субботний вечер. Они задавали мне этот набор вопросов о войне, затем благодарили, вставали и уходили. И большинство из них никогда не возвращалось. Но всегда находился очередной новичок: «Привет! Я такой-то и такой-то. А ты – Билл Эрхарт, я прав? Не возражаешь…»

И вот однажды вечером, в конце октября, у меня в комнате появилась девушка, с которой я вроде как подружился, и мы уже подошли к самому главному. Фактически, я был уже в шаге от этого – чего не случалось у меня уже очень давно,

И ничего не случилось.

Два дня спустя, когда я шёл по дорожке между Пэрриш и Шарплз, сзади подошла девушка и остановила меня.

– Ты Билл Эрхарт? – спросила она.

– Ага, да.

– Ты правда был во Вьетнаме?

– Ну, э-э, вообще, да.

– О, ничего себе, чел. Далёкий край. Невероятно!

А затем она развернулась и ушла. Она не выказала ни отвращения, ни враждебности, ничего такого, а просто искренне удивилась. И когда я стоял один посреди широкой зелёной лужайки под тенью Клотье-Тауэр в окружении старых величавых деревьев и увитых плющом зданий, вдыхая свежий осенний воздух и наблюдая за другими студентами, занимающимися своей занятой жизнью, я, наконец, ощутил неуловимое чувство, которое заставляло меня чувствовать себя всё более неуютно, пока шли недели октября.

Я был в Свортморе настоящим ветераном Вьетнама. Я был экспонатом. Диковинкой. Я был уродцем на сельской ярмарке.

3

– Раздавай, – отрезал Роджер. – Ты не можешь вечно выигрывать.

Мы находились всего в нескольких часах от нефтезавода «АРКО» к северу от Беллингема, в полном грузу, плавно покачиваясь на лёгких волнах в проливе Хуан-де-Фука. Достигнув открытой воды, мы начнём зарываться и подпрыгивать, как бревно, но до этого оставалось ещё несколько часов.

– Господи, Роджер, уже почти два часа. А я должен быть в машинном отделении в восемь.

– И я тоже, но мы ляжем спать, пока я не выиграю.

– Да? Тогда я буду отсыпаться в рулевом отделении во времятвоейутренней вахты – и даже не вздумай меня беспокоить.

– Справедливо. Теперь раздавай. – Я начал раздавать. – Ты был во Вьетнаме, так? – внезапно спросил он.

– Как ты догадался?

– По татуировке у тебя на руке. И возраст у тебя подходящий. И все эти шрамы на щеке и шее.

– Шрамы остались после аварии, когда мне было пятнадцать, – ответил я. – От осколков лобового стекла.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Чего ты вдруг решил заговорить об этом сейчас?

– Да так, – ответил он. – Просто подумал, что мы знакомы уже пять месяцев, а ты ни словом не обмолвился о Вьетнаме.

– Ты никогда не спрашивал.

– Я, собственно, не знаю, о чём и спрашивать. Да и как бы не хочется совать нос в чужие дела. И я мало что знаю об этом. Я плаваю с 1966 года и никогда не обращал на это особого внимания. Всё это как-то прошло мимо меня.

– Это ещё не закончилось, – сказал я.

Роджер выглядел удивлённым.

– Они разве не подписали какой-то там договор в прошлом году?

– Парижское мирное соглашение8? – фыркнул я. – Ты, должно быть, шутишь. – Роджер неловко рассмеялся, ерзая от смущения. – Да, они подписали соглашение, – продолжал я, – но оно не стоит и бумаги, на которой написано, и все, кто подписал его, знали об этом. Война не утихает ни на минуту. Никсон и Киссинджер никогда не собирались сдаваться. Всё, что им было нужно, это предлог для вывода войск, чтобы не казалось, будто нас выгнали. Мы всё ещё посылаем, хрен знает, наверное, миллиарды и миллиарды долларов на оборудование и снаряжение этому поганому диктатору в Сайгоне, Нгуену Ван Тхьеу9. И это место всё ещё кишит американскими военными, только теперь они якобы «гражданские», нанятые Сайгоном и «Доу Кемикл Корпорейшн» в качестве «консультантов». Тхьеу не может и шагу ступить без поддержки Соединённых Штатов. Война по доверенности. Больше никаких американских парней, возвращающихся домой в «мешках счастья» к родителям, желающим знать, чего, блядь, ради. А вьетнамцы? Кому, блин, вообще дело до кучки дохлых гуков? Никому в этой богом забытой стране уж точно.

– Боже мой, парень, кажется я слышу легкую обиду в твоём голосе, – сказал Роджер.

– Ничего подобного. Можешь поцеловать свою Большую Десятку на прощанье, сосунок. – Я ухмыльнулся, сметая семёрку и тройку бубновой десяткой.

– Чёрт! Я в это не верю. Смени кассету. Я налью ещё вина. Ты был пьян, когда сделал эту татуировку?

– Многие такдумают.Я говорю им, что сделал её прямо перед отправкой во Вьетнам, когда мне было восемнадцать: «Мы с парнями – ха, ха – перебрали, и это показалось нам отличной идеей – ха, ха!» Типа того. Я говорю это людям уже не один год. Хочешь услышать правду? Мне сделали её в 1970 году, и на совершенно трезвую голову. Её сделал Лайл Таттл. Тот же парень, который делал татуировки Дженис Джоплин и Грейс Слик. Только представь: мной занимались те же руки, которые забивали грудь Грейс Слик.

– К чему все эти загадки? – спросил Роджер.

– Как, блин, я должен объяснять людям, почему кто-то, открыто выступающий против войны во Вьетнаме, пошёл и сделал татуировку КМПСШ10 у себя на руке спустя почти три года после возвращения из Вьетнама и через восемнадцать месяцев после увольнения?

– Ну и?

– Что, ну и?

– И почему же?

– Чёрт, я не знаю. В то Рождество мы с приятелем гоняли по Западному побережью и заехали в Сан-Франциско навестить ещё одного друга по колледжу. Мы приехали рано и надо было убить несколько часов. Дэниел сказал, что хочет татуировку, а я подумал: хрен ли нет. Я хотел сделать татуху ещё в восемнадцать лет, но боялся подхватить гепатит или что-то подобное, – и вот мы уже сидим в студии Лайла Таттла. Дэниелу набили скорпиона, а мне – это. – Я указал на тёмно-синие буквы на моём левом бицепсе. – Чёрт его знает, почему. Может, внутри меня оставалась какая-то извращённая, искалеченная часть, которая всё ещё хотела гордиться всем этим. Гуадалканал, залы Монтесумы – скажите об этом морской пехоте. От старых мифов тяжело избавиться, Роджер. Я не могу объяснить эту долбаную татуировку даже самому себе. Как прикажешь объяснять её кому-то ещё? Легче солгать. Удивительно, как легко лгать, Роджер. «Я не мошенник. Почётный мир. Единая нация под Богом»11.

Роджер отложил карты и внимательно посмотрел на меня.

– Тебе и правдаобидно, ведь так?

– Тут и обида. И злость. И много всего. Я слишком много думаю, вот и всё. Я же тебе говорил: думать – это тот ещё геморрой. Только сделаешь себе хуже.

– Ну, извини. Я

– Ты не вытащил ничего такого, что не всплывает само-собой каждый долбаный раз, когда я читаю газету. Да я и не против поговорить с тобой об этом. Тебе я доверяю.

– Там и правда было так плохо?

– Спасибо, что начал с чего-то попроще, – рассмеялся я.

– Ну, откуда мне знать, чёрт возьми? – сказал Роджер, робко пожав плечами.

– Достаточно плохо. Однажды, когда я не буду таким уставшим, я расскажу тебе об этом. Давай закругляться.

Окончательный счёт 23-21 был в мою пользу. Когда я уходил, Роджер смотрел в иллюминатор на чернильную темноту – ещё одна колода карт отправилась в море.

4

От сельского общества Кореи меня спас Дэниел Кауфман или, по крайней мере, дал мне отсрочку. Я сидел в библиотеке Маккейба с самого ужина, пытаясь справиться с невыразимо скучным заданием по антропологии, когда меня прервали Дэниел и ещё какой-то незнакомый парень.

– У тебя есть пара минут? – спросил Дэниел.

В обычной ситуации я бы сказал «нет». Я устал от вопросов. Моя новообретённая слава сделала меня не менее одиноким, чем раньше, и принесла с собой новые проблемы; за последнюю неделю я всё чаще и чаще использовал любую возможность избежать новых вопросов, с которыми приходилось мириться. Свортмор был слишком мал, чтобы уклоняться от большинства допросов, но видимость подготовки к занятиям давала такую возможность: «Блин, я бы с радостью, но мне нужно заниматься. Нехилая у них тут нагрузка по чтению! Может, в другой раз». И это было почти правдой.

Но я ужасно устал от того, в каком углу рисового поля гадит фермер Чанг, а Дэниел – с которым я познакомился недавно и один из немногих, ктовернулся– казался нормальным парнем.

– Да, – ответил я. – Чем могу помочь?

Он представил меня своему другу Майку Моррису.

– Я не могу остаться, – сказал Дэниел. – Но вам, парни, стоит узнать друг друга получше. – Это показалось мне немного странным, и я пожалел, что согласился, потому что Дэниел не собирался оставаться, но я уже сказал «да». Я встал, и мы спустились в подвал. Майк явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Здесь нам никто не помешает, – сказал Майк, когда мы сели на пол под нижним лестничным пролётом.

– Я читал о тебе статью в «Фениксе», – начал он. – Довольно интересно. У нас тут не так уж много ветеранов Вьетнама.

– Я заметил, – рассмеялся я. Ну вот, опять началось, подумал я.

– Это место, должно быть, кажется тебе довольно странным.

Я снова рассмеялся.

– Ну, вообще-то так и есть.

– На хрена ты вообщесюдаприехал? – выпалил Майк. Затем он смутился и покраснел. – Как-то это прозвучало не очень, да? Я в том смысле, что это место не похоже на приют для бывших морпехов, понимаешь? Просто это кажется странным выбором.

– Ну, да, выбор странный, – сказал я. Затем я рассказал ему о незадачливом бодисерфере из Оушен-Сити.

– И это всё, что ты знал об этом месте? – недоверчиво спросил Майк.

– Так точно. Только название, местоположение и 1600 долларов стипендии.

– Разве ты не читал проспект?

– Читал, но там ничего не говорилось о мимах-партизанах и вьетконговских флагах. И мне нужна была эта стипендия. ЗПВ12 даёт мне всего лишь 135 долларов в месяц. Ты же знаешь, как это делается в наши дни.

– Тебя это беспокоит, вся эта антивоенная хрень?

– Пожалуй, да. Но тяжело сказать, почему. Мне кажется, мы совершили большую ошибку, вторгшись во Вьетнам. Большинство вьетнамцев не хотят нас там видеть, по крайней мере, из тех, кого я встречал. Мы для них чужаки. Понимаешь, это не обычная война с линией фронта, солдатами в форме и всем остальным. Большую часть времени мы воевали с партизанами – когда политики вообще позволяли нам воевать; зоны свободного огня, зоны без огня, зоны возможного огня – в любом случае, ты не мог отличить ВК от остального населения. В основном мы и не делали различий. Просто относились ко всем одинаково враждебно.

– Ты правда думаешь, что политики не давали вам воевать?

– Ну, иногда мне так казалось, – ответил я, закуривая сигарету. – Будто они забросили наши задницы туда, а потом связали руки за спиной и завязали глаза. Если вы идёте на войну, вы должны воевать. Хотите поговорить, пошлите взвод дипломатов в полосатых штанах и шляпах. Помню, как сидел в Контхиене в ДМЗ и читал о попытках усадить северовьетнамцев за стол переговоров, и думал, почему они просто не отдали нам этот стол, чтобы мы доставили его в Ханой. Воюй или убирайся. Так думали многие парни. Поэтому многим из нас вроде как нравится Юджин Маккарти. Если он не собирался воевать, то, по крайней мере, был готов убраться оттуда к чёртовой матери.

Я стряхнул пепел с сигареты на штанину джинсов и размазал его тыльной стороной ладони, прежде чем продолжить – каждая мелочь помогает, подумал я.

– Строго говоря, – продолжал я, – я не думаю, что мы можем что-то сделать,кроме какубраться. Я не уверен, что наши попытки перевести войну в более привычное русло имели бы какое-то значение. Не думаю, что политикиилигенералы действительно знают, что делают. Я знал там одного парня, из ВСРВ, старшего сержанта южновьетнамской армии, приписанного к моему батальону в качестве переводчика. Он служил в армии уже шесть или семь лет, и находился в моём батальоне ещё до моего приезда, где-то около восемнадцати месяцев. И однажды он всё бросил. Вот так просто. Подошёл прямо к командиру батальона и сказал: «Я не буду больше воевать в вашей грязной войне. Пропади оно пропадом». Чел, это было настоящим откровением. Он сказал, что чем дольше мы там остаёмся, тем больше появляется ВК. «С каждым годом Вьетконг становится сильнее. Вы – их лучшие вербовщики. Вы, американцы, приходите сюда со своими танками, истребителями и вертолётами, и своим высокомерием, и всюду, куда бы вы ни пошли, ВК растёт, как побеги риса на полях. Вы не понимаете Вьетнам. Вы никогда не понимали нас и никогда не попытаетесь понять, потому что думаете, что знаете все ответы. Вы, американцы, хуже ВК». Что-то вроде того. А затем он просто ушёл. И он был одним из храбрейших людей,

Майк протяжно присвистнул.

– Ага, – сказал я, втирая ещё немного пепла в джинсы. – Господи, так и вижу восемнадцатилетнего себя, собирающегося в самоволку, но тут появляется Чинь и говорит мне: хватит страдать хернёй. Ну, не совсем мне, но не важно. Короче, к тому времени я уже был готов убраться оттуда на хрен. Всё, чего я хотел, это сохранить свою жопу в целости достаточно долго, чтобы вернуться домой и всё забыть.

– Зачем ты вообще туда поехал? Тебя разве призвали?

– Меня? – фыркнул я. – О, нет, я сам завербовался. Не мог ждать. Семнадцать лет, только что закончил школу. Меня даже приняли в колледж. Но я не знал, что хочу изучать. Решил, что меня всё равно призовут после окончания колледжа – как раз тогда, когда нужно начинать строить карьеру. Мне нужны были деньги. И, наверное, я решил, что это мой долг перед страной. Может, это звучит банально, но я всё ещё так считаю. Это место не идеально, но всё же стоит того, чтобы быть американцем. Будь я русским, меня бы посадили за то, что я рассказываю тебе такие вещи. Это чего-то да стоит, не так ли?

– Это не стоит того, чтобы умирать за ошибку.

– Не знаю, Майк. Людичем-тода обязаны своей стране, разве нет? Как ты можешь говорить, что всё это было напрасно? Что всё это было ошибкой. А что ты скажешь о флаге ВК в Пэррише? Господи, да люди, идущие под этим флагом, убили многих моих товарищей. Не уверен, что виню их за это, но Господи Боже. И там всё ещё остаётся полмиллиона наших парней. Я помню свои чувства, когда читал об антивоенных выступлениях здесь. Меня брала злость, мне было больно. Не думаю, что эти люди когда-либо вспоминают о парнях там. Совсем не думаю. Будто они какие-то другие.

– Может, и нет, – сказал Майк. Он замолчал, теребя шнурок, словно изучал его. Потом поднял глаза и продолжил: – А, может, да. Тебе никогда не приходило в голову, что они пытаются удержать других парней, подобных тебе?

– Ага, может. Но ты не можешь просто отвернуться от этого, как от недоеденного завтрака. Я сказал, что мы должны убраться оттуда и не отказываюсь от своих слов. Но нужно дать Никсону шанс. Он пробыл на посту всего десять месяцев, и у него не так уж много поддержки на внутреннем фронте.

Майк склонил голову на бок, слегка подняв подбородок.

– Ты правда думаешь, что он пытается вытащить нас оттуда? – спросил он.

– Ну, он добился начала мирных переговоров. Это требует времени.

– Мирных переговоров? – парировал Майк. – У них ушло шесть месяцев, чтобы выбрать, за каким столом они хотят сидеть. Кроме того, мирные переговоры начал Джонсон, а не Никсон.

– Это точно? – спросил я, слегка смутившись.

– Да. Это началось в середине шестьдесят восьмого, ещё до избрания Никсона. Насколько я помню.

– Что ж, Джонсон втянул нас во всё это, так что он идолженбыл вытаскивать. Во всяком случае, сейчас они уже ведут переговоры. И, по крайней мере, Никсон пытается заставить ВСРВ хоть раз что-то сделать вместо того, чтобы сидеть сложа руки.

– Думаешь, из этого что-то выйдет?

– Не знаю, – ответил я, задумавшись на какое-то время. Я не часто думал об этом. На самом деле я больше не хотел иметь дело со Вьетнамом, хотя это было трудно, потому что невозможно было взять в руки газету или включить телевизор, или даже пойти на обед без постоянных напоминаний. Я затушил сигарету о подошву ботинка, затем высыпал почерневший табак в манжету на штанах.

– Почему ты так делаешь? – спросил Майк.

– Что?

– Посыпаешь пеплом штаны.

– О, я просто придаю им нужный вид, – ответил я. Майк выглядел озадаченным. – Не важно, – рассмеялся я. – Это личная шутка. Нет, я не думаю, что вьетнамизация принесёт много пользы. Исходя из того, что я видел, ВСРВ ни на что не способны. Там было одно подразделение, Первый полк ВСРВ, в окрестностях Куангтри – вот они были чертовски хороши. Но все они были беженцами-католиками с севера. Большинство же ВСРВ не стоили и говна. Вооружённые до зубов, они всё равно не могли – или не хотели – ни хрена сделать. Это был один из первых тревожных звоночков, которые заставили меня задуматься. Когда я прибыл туда, у ВК ничего не было – только старые потрёпанные винтовки и бамбуковые колья, плюс то, что им удавалось украсть у нас или купить у ВСРВ. Но они дрались как черти. Ими невозможно было не восхищаться. Ты бомбил их, жёг напалмом, разделывался с ними пятьюдесятью разными способами к воскресенью, а на следующий день они снова появлялись, один-два человека, маячащих перед глазами, день за днём, неделя за неделей.

– В статье ты сказал… как ты сказал? Если бы тебе пришлось взвесить положительные последствия всего этого с отрицательными, ты бы всё равно оказался в плюсе.

– Что-то типа того, да, – сказал я, кивая головой. – Так я общаюсь с репортёрами.

– То есть, ты это не серьёзно?

– Я этого не говорил, – ответил я.

– Как раз это я и хочу узнать, – сказал Майк. – Эта часть поразила меня больше всего. Если бы у тебя была ещё одна возможность, ты бы снова поехал?

– А ты любитель простых вопросов как я посмотрю, – рассмеялся я.

– Ну, я просто пытаюсь понять, – сказал Майк. Казалось, будто он действительно хочет понять. Будто он переваривает мои ответы, пытаясь усвоить их. И он готов был дискутировать со мной, задавая новые вопросы, вытекающие из моих ответов. Большинство людей просто задавали стандартные вопросы, слушали со стеклянными глазами, затем вставали и уходили. Он мне понравился.

– Поехал бы я снова?

– Да, оно того стоило?

– Как можно пройти через такое, а потом сказать, что оно того не стоило? Думаю, я многое понял. Возможно, я лучше подхожу для этого. И, возможно, я мог бы вернуться домой в мешке для трупов или без ноги. Как, например, многие парни, которых я знал. Как сказать им, что оно того стоило и теперь они стали лучше? Как сказать им, что оно тогоне стоило?

– О, да, конечно, – сказал Майк. – Я не хотел отнимать у тебя так много времени.

– Всё нормально, я не против. Правда. Мне было приятно пообщаться с тобой. Спасибо, что выслушал.

– Эй, спасиботебе, – сказал Майк, протягивая правую руку и пожимая мою. – Ты не хотел бы присоединиться к ДИ?

– Что это?

– Дельта-Ипсилон. Братство, в котором я состою.

– А, ясно. Ну, я не особо-то задумывался над вступлением в братство.

– Слушай, что бы ты ни слышал в кампусе, ДИ не так уж плохо. И местные братства сильно отличаются от остальных.

– Ну, может быть. Я подумаю над этим. В следующий раз я буду расспрашиватьтебя.

– Как скажешь, – улыбнулся Майк. – Увидимся.

Я всё ещё читал, когда в библиотеке замигал свет: почти полночь, время закрытия. Я собрал книги, надел пальто и вышел на прохладный ночной воздух. Было так приятно оказаться снаружи после почти пятичасового заточения в Маккейбе. Луна была почти полной, а небо ясным; деревья и здания отбрасывали тени на тёмную землю. Забавно, подумал я, я никогда не обращал внимания на лунный свет, пока не попал во Вьетнам. Ночь была просто ночью, вот и всё. Но во Вьетнаме я узнал, что разница между полной луной и безлунием – это как день и ночь. Ты мог прекрасно видеть в полнолуние, если знал, как это делать: глядя на вещи немного искоса, а не прямо, постоянно держа глаза в движении, используя периферическое зрение, чтобы различать предметы. Безлуние же было любимым временем ВК. Нам становилось тяжелее обнаруживать их.

Я пошёл через кампус, потом остановился и повернулся, чтобы взглянуть на фасад Пэрриша. С двумя четырёхэтажными крыльями, выходящими из массивной центральной части, здание смутно походило на огромного орла, парящего низко над холмом в поисках добычи. В комнате Пэм горел свет. Я познакомился с ней в классе русского языка, и она сразу же мне понравилась: маленькая, не то чтобы отпадная, но необыкновенно привлекательная, с большими тёмными глазами и полными чувственными губами. Сперва я подумал, что в ней тоже могут вспыхнуть искры, но этого не случилось. У неё уже был парень в другом колледже, и она навещала его почти каждый уикенд. Тем не менее, я использовал любую возможность, чтобы поизучать с ней русский – и мне действительно была нужна чья-нибудь помощь. Я хотел было заскочить к ней и поздороваться, но передумал, развернулся и пошёл в сторону Питтенджера.

Интересно, где сегодня Дженни? Милая Дженни, моя школьная любовь. Дженни с золотистыми волосами и голубыми глазами. Как она гордилась моей формой! Она даже просила надеть её, когда мы ходили на рождественские школьные танцы 1965 года, как раз перед моим отъездом во Вьетнам – впрочем, меня не пришлось сильно уговаривать. Мы собирались пожениться как только я вернусь домой. И вот однажды среди жары, скуки и одиночества письма перестали приходить. Письмо в день в течение восьми месяцев, потом шесть недель – ничего, а потом «Дорогой Джон». Такие лохи, вроде меня, есть на каждой войне, подумал я. По крайней мере, мы не поженилисьдомоего отъезда. Кэллоуэй получил «Дорогой Джон» от жены – даже хуже: прошение на развод от её адвоката – и вышиб себе мозги из пистолета 45-го калибра. Прямо у нас на глазах сунул ствол в рот, нажал на курок и разметал свою голову по всей палатке прежде, чем мы успели сообразить, что он делает. Я непроизвольно содрогнулся и подтянул воротник пальто, попутно поправляя тяжёлый груз книжек под мышкой.

Иногда в такие ночи, как эта, всё казалось сном: великолепный холмистый кампус, антропология, ранняя европейская история, отдельная комната с кроватью в солидном здании и никаких входящих снарядов. Иногда в такие ночи, как эта, было тяжело понять, что есть сон, а что реальность. Я шёл по кампусу, почти ожидая, что в любой момент проснусь и увижу Уолли, Хоффи, Грейви, идущих гуськом впереди меня, а Могерти, Ролли и Кенни – позади нас, с приличным интервалом, чтобы свести к минимуму потери в случае засады или подрыва на мине. Ночью без винтовки я чувствовал себя голым и беззащитным. Я ловил себя на том, что обшариваю глазами кусты и деревья, пытаясь уловить движение, подметить то, что могло показаться странным. Никогда не знаешь, что там может быть. Просто что-то. Всё, что могло за долю секунды предупредить о надвигающемся насилии. Тень, шелест ветра в ветвях, знакомый запах – и затем всё это пропадало, оставляя после себя неуютную тишину и странное чувство, которое могло быть облегчением, но не было.

Добравшись до своей комнаты, я включил свет, налил рюмку виски и выпил залпом. Затем уселся доделывать своё задание. На стенах вокруг меня висели карты Филиппин и Японии, маленький снимок «Мэрицелла», рисованный плакат Боба Дилана с психоделическими разноцветными волосами, и полудюжина самодельных табличек с надписями, сделанными чёрным маркером на линованной бумаге, наподобие «Ты уже собираешься сдаться?» и «Когда дела пойдут плохо…» На столе стоял маленький американский флаг с золотой окантовкой – подарок от кого-то из прихожан моего отца, когда я ещё находился в рядах морской пехоты.

Прежде чем закончить чтение, я выпил ещё несколько рюмок виски. Обычно я не спал до тех пор, пока алкоголь и усталость не лишали меня возможности держать глаза открытыми. Когда я их закрывал, меня ждали кошмары: старуха на рисовом поле, маленький мальчик с гранатой на переполненном рынке в Хойане, старик на барьерном острове со связанными за спиной руками.

5

– Синхронное плавание? – почти воскликнул я. – Ты гонишь. Чёрт возьми, я же бывший сержант морской пехоты. Ты хочешь, чтобы я плескался в воде под Моцарта?

– Не будет никакого Моцарта, – возразил Барт. – Мы собираемся выступать под «Стриппера». Комедийный номер. Давай Билл, оторвёшься немного. Ты всё время такой серьёзный. Это будет весело. Только подумай: впервые мужчины заменят женщин в синхронном плавании. Это войдёт

– Ты ведь не шутишь, я прав?

– Конечно. Соглашайся. Это будет весело.

– По-моему, это как-то глупо, – сказал я.

– Давай, – настаивал Барт. – Повеселишься.

Мы сидели в комнате Барта в общежитии Уортон. Был вечер пятницы, примерно середина ноября. Каким-то образом я сумел сдать все промежуточные экзамены, и мы с Бартом праздновали это дело. Он был студентом-медиком из Висконсина, выпускником, хотя мы были одного возраста.

Я познакомился с ним в первую неделю занятий. Мы оба изучали введение в антропологию, и как-то раз после занятий Барт остановил меня у входа.

– Ты ведь новичок, я прав? – спросил он.

– Да.

– Меня зовут Барт Льюис, – сказал он, протягивая руку.

– Я – Билл Эрхарт.

– Я просто хотел узнать. Мне нужен тренер для футбольной команды, – объяснил он, – и я подумал, может, тебе это будет интересно. Так ты сможешь получить зачёт по физре и это в тысячу раз круче, чем ходить на занятия.

Я подумал, как, блин, я выгляжу со стороны, что кто-то просит меня статьтренером. В старших классах школы тренерами становились ботаники, недотёпы, парни, которых не взяли в команду. Я не мог понять, смеяться мне или дать этому парню по башке. Но сказал только:

– Мне не нужно ходить на физру.

Барт выглядел озадаченным, будто пытался понять, каким таким физическим недостатком я обладаю, что меня освободили от физкультуры.

– Не нужно? – спросил он.

– Нет, – сказал я. Казалось, будто он ждёт какого-то объяснения.

У меня не было желания объяснять, но он просто продолжал стоять, поэтому я, наконец, произнёс: – У них тут такое правило: ветеранам не нужно ходить на физкультуру.

– О, так ты ветеран, – тихо произнёс Барт.

– Не знаю, почему у них такое правило. Тут не так уж много ветеранов. Но такое вот правило. В любом случае, зимой я собирался записаться в команду по плаванию – это перекрывает надобность ходить на физру.

– О, ты тоже пловец? – спросил Барт, и его лицо просветлело. Он больше не заговаривал о том, что я ветеран, и я с облегчением оставил эту тему. – Эй, это будет весело. Тебе понравится. У нас отличный тренер – Джейми Макадамс. Единственный в своём роде. Увидишь, что я имею в виду.

– Льюис, – произнёс я теперь, – ну ты кадр. Ты специально достаёшь меня или ты действительно такой дебил? Сначала ты просишь меня стать долбаным тренером, а сейчас хочешь, чтобы я напялил пачку и стал балериной.

– Ну, – усмехнулся он, – так ты согласен? Мы с Барни сделаем это с тобой или без тебя.

– Ладно, хрен с вами, – сказал я, удивлённый тем, что согласился.

– Отлично! – Барт засиял и хлопнул меня по плечу. – Эй, хочешь дунуть?

– Конечно, почему бы нет.

Он встал и заткнул щель под дверью свёрнутым полотенцем, затем сел обратно за свой стол, скрутил косяк, поджёг и передал мне. Я глубоко затянулся и передал назад, стараясь выглядеть как заправский травокур.

– Зачем ты суёшь под дверь полотенце?

– Наверное, по старой памяти. Тут всё ещё есть люди, которые могут возбудиться по этому делу. Ты баловался этим в Наме?

– О, да, – ответил я, кивая. – О, да. Там отличная шмаль. Прямо с куста. К тому же дешёвая. Растёт там, как одуванчики. Старые мама-саны13 постоянно ходили со здоровенными косяками во рту. Когда не упарывались орехами бетеля. Укуренные мама-саны, – рассмеялся я. – Думаю, для них это единственный способ справиться со всем этим дерьмом, которое там творится.

Я не сказал Барту, что за последние два года курил всего полдюжины раз или около того. Пару раз в Контхиене, на этом пустынном, залитом дождём куске грязи в демилитаризованной зоне, где мы тридцать три дня жили в ямах вместе с крысами, пока северовьетнамские артиллеристы использовали нас в качестве мишеней, и ничего нельзя было поделать, кроме как сидеть и ждать, надеясь, что ни один снаряд не накроет нас, как произошло с Фальконе и Стемковски. Однажды летом 1968 года, когда я был дома на побывке прежде, чем снова отправиться за океан, я поехал в Бостон, повидаться со старым школьным знакомым, но вместо этого провёл три дня, упиваясь «Чёрным русским», и чуть не загремел в изолятор, потому что бармен сказал, что я несовершеннолетний и ему плевать, сколько у меня нашивок и сколько войн я прошёл, на что я попытался огреть его барным стулом. А летом за год до этого, в Перкази, сидя с парой друзей, которые, казалось, так отдалились от меня, что трудно было поверить, что мы когда-либо знали друг друга, не говоря уж о том, чтобы расти вместе, и пыхтя трубкой, сделанной из настоящей винтовки, с чашей в казённике, затягиваясь через ствол на тот же манер, как Кэллоуэй приложил губы к тому сорок-пятому калибру; потом они уехали за миром и любовью на Вудсток, а я покинул Америку в третий раз менее чем за два с половиной года, в этот раз направляясь в Англию и к «Мэрицеллу».

– Переживаешь из-за лотереи? – спросил я, имея в виду план Никсона превратить старую систему призыва в лотерею.

– Ясен хрен, – выпалил Барт. – Я думал, что у меня будет студенческая отсрочка до конца медицинской школы. К тому времени войнадолжнабыла бы закончиться. А теперь даже не знаю. Хочу попытаться получить отсрочку по идейным соображениям. Надо было сделать это раньше, но это такая морока, да и не было особой надобности.

– Ты что ли уклонист? – спросил я.

– Ну, я не могу представить себя ни в одной войне. Не думаю, что смогу убить кого-нибудь.

– Ты удивишься, на что способен, когда на кону твоя жизнь, – сказал я.

– Нет, я бы не смог, – сказал Барт, мотая головой. – Я знаю.

– Откуда ты на хрензнаешь? – резко спросил я. – Ты ничего не знаешь, пока не окажешься там.

– Ну, я не собираюсь это выяснять, – ответил он. – Хочешь пива?

– Ага.

– Я бы сошёл с ума.

– Нет, не сошёл бы, – парировал я, тыча в него пальцем. – Ты бы попытался выжить. Ты бы сделал всё необходимое, чтобы выжить. Так бывает,

Но говоря это, я всё ещё сомневался. Разумеется, сам я убивал, чтобы выжить. Того солдата СВА, с которым почти столкнулся в заброшенном здании в Хюэ во время Тетского наступления14. Вьетконговца, который устроил засаду на Мэлони, Родденбери и меня, попавшего в первую мою настоящую перестрелку. И остальных. Даже ребёнка с гранатой – Господи, он бы разнёс мои внутренности по всему Хойану, если бы я не выстрелил.

Но старуху на рисовом поле? Старика на барьерном острове? Таггарт приказал мне застрелить старуху. А Гитлер приказал уничтожить евреев. Мне не нравился этот разговор. От марихуаны меня «штормило» и я не мог ясно мыслить.

– Сегодня мы неплохо потренировались, – сказал я, меняя тему. – Фух, я тебе отвечаю, у меня всё заржавело за столько лет.

Барт тоже бросил эту тему.

– Ну, выглядишь ты вполне бодрым, – заметил он.

– Не как в старые дни. В детстве я был полон сил. Потом открыл для себя сигареты, бухло и девочек. – Я рассмеялся. – Вот уж не думал, что когда-нибудь окажусь в команде по плаванию. Ох, мои старые косточки.

– Мои старые косточки, – передразнил Барт, скорчив рожу. – Ты не старше меня.

– Чел, я не был в бассейне почти пять лет.

– Эй, ты же морпех!

– Бывший морпех. И я делаю это только чтобы получить дармовое пальто. Мне нужно новое пальто.

– Ну, – рассмеялся Барт, – тебе практически гарантирована буквенная куртка15. Ты единственный парень в команде, который может покрыть двести ярдов баттерфляем.

– Я такой гарантии не даю. Сейчас я могу сделать только сто семьдесят пять ярдов. Последние двадцать пять высосут из меня все силы.

– Будет намного легче, если ты избавишься от этих гвоздей в крышку гроба, – сказал Барт, указывая на мою сигарету. Я просто пожал плечами. – Когда-нибудь эти штуки прикончат тебя.

– Моя мама сказал то же самое, – рассмеялся я. – Серьёзно, это чистейшая правда. Пока я был в Контхиене, мама прислала мне письмо, в котором выражала надежду, чтобы я не сильно много курил, потому что это вредно для моего здоровья. Даже прислала статью о докладе главного санитарного врача. Я читал ее во время артиллерийского заградительного огня. Артиллерийского огня! И должен был беспокоиться о том, что к тридцати годам могу заболеть раком лёгких? Да ну на хрен, – сказал я, затянувшись и снова пожав плечами. – Я всё равно живу взаймы. К тому же, если перестану успокаивать нервы никотином, то от страха не смогу дажепопытатьсяпроплыть двести ярдов. Думаешь, мы будем готовы к первому соревнованию?

– О, да, – сказал Барт, – будем готовы. Парень, как же я люблю уделывать ЧВК16. Всех этих вояк с их короткой стрижкой и прямыми спинами, будто они проглотили шомпол. Ох как ониненавидятнас! Надрать им жопы – легче лёгкого. Мы дважды сделали их в прошлом году.

– Они обычные люди, – сказал я.

– Автоматы. Роботы. Ты бы согласился пойти в военную академию?

– Нет. Но я рад, что прошёл подготовку.

– Тебе промыли мозги, – рассмеялся Барт.

– Ни хрена подобного. Если ты собираешься отправить людей на войну, самое лучшее, что ты можешь для них сделать, это обучить. Господи, они отправляют этих жалких неумех на пару недель в летний лагерь, где есть телевизоры в казармах, можно пить пиво и ездить на выходные в город, а потом бросают их во Вьетнам. Это преступление. Я рад, что попал в морскую пехоту. По крайней мере, они потрудились обучить нас.

– Тебепонравилосьв тренировочном лагере? – недоверчиво спросил Барт.

– Я этого не говорил, – вздохнул я. – Но это было настоящее испытание. Я делал вещи, о существовании которых даже не представлял. Ты бы видел, какие полосы препятствий нам приходилось преодолевать. Одна называлась «Полоса доверия». Чел, если ты проходил её, то мог смело сказать, чтотеперьты на что-то способен.

Я именно так себя и чувствовал. Выпускной день, плац на Пэррис-Айленд, парадная форма с заслуженной нашивкой рядового первого класса, мои родители, младший брат и Дженни стоят на трибуне. Теперь яморской пехотинец. Это был самый гордый день в моей жизни.

– Тебе промыли мозги.

–Нет же, – гаркнул я, хлопнув пивной банкой по подлокотнику кресла. – Что за херня, чел? Они не приходили за мной. Я сам пришёл к ним. Сам попросился. Яхотелпоехать во Вьетнам. И они восемь недель потратили на семнадцатилетнего школьника, чтобы научить его выживать в бою. А что, по-твоему, они должны делать, устраивать светские вечера? Послушай, войну во Вьетнаме начал не Корпус морской пехоты.

– Эй, полегче, не заводись, – сказал Барт. – Я не имел в виду ничего такого.

– Ага, но я всё же расскажу тебе кое-что, Барт. Там, на юге – во Вьетнаме – всё стало довольно хреново, а какое-то время спустя всё вообще пошло по пизде. Были моменты, когда мне было уже всё равно, особенно после того, как меня бросила девушка. И всё, что мне оставалось сделать, в любой из этих моментов, так это просто встать и мои проблемы сразу бы отпали. Я был бы мёртв, не успев до конца распрямить ноги, и ничего бы при этом не почувствовал. Я много раз думал и об этом. Подготовка, пройденная в тренировочном лагере, – это всё, что давало мне сил. Я продолжал функционировать, даже когда мне было плевать на себя. В тренировочном лагере тебя учат: еслитыоблажаешься, то дюжина других парней заплатит за это. Ты не подводишь морпехов – и они не подводят тебя. Можешь называть это промывкой мозгов, если хочешь. Я называю это esprit de corps17. Я обязан жизнью Корпусу морской пехоты. Это факт.

Игла проигрывателя застряла в середине песни «Муди Блюз».

– Блядь! – сказал Барт, вскакивая и поднимая её. Он снял пластинку и осмотрел её. – Как так-то? Что хочешь послушать?

– Может, «Кросби, Стиллс и Нэш»? – предложил я. Мне нравилась коллекция пластинок Барта – современно, но не сильно дико. Я неторопливо привыкал к изменениям в музыке, произошедшим за последние несколько лет, но это было нелегко. Когда

И музыка была только началом. Было время, всего несколько лет назад, когда, дотянувшись рукой до голого бедра девушки повыше чулок, ты знал, что самое сложное позади. Вскоре после возвращения из Вьетнама я ходил на свидание с одной девушкой, и всё шло довольно неплохо, моя рука поднималась всё выше и выше по бедру. И чёрт возьми! Эти чулки не заканчивались! Они всё поднимались выше и выше и так и не закончились. Я не мог ни понять, ни поверить в это, но позже, мастурбируя в одиночестве в своей комнате, убедил себя, что это новая форма пояса невинности, называемая колготками, была изобретением матерей.

Позже, в Японии, я закупил на 300 долларов одежды для колледжа на будущий год, сшитой на заказ, – и это была целая куча одежды, по 2,5 доллара за рубашку. Но вернувшись домой летом 1969, я обнаружил, что брюки прямого покроя с манжетами и рубашки с воротником на пуговицах вышли из моды. Если ты носил такие вещи, на тебе ставили клеймо: прошлый век, дурачок, двадцатилетний старик, молодой республиканец. Спиро Агню19 носил рубашки с воротником на пуговицах. Из модных вещей – не считая моей старой военной формы – у меня были только очки в проволочной оправе. Я никому не говорил, что на самом деле это снайперские очки морской пехоты.

Теперь я лез из кожи вон, пытаясь не отставать от остальных представителей моего поколения. Я даже сдался и купил себе брюки клёш – морпехи не носят брюки клёш, воротил я нос, только моряки – и вот он я, разгуливаю в «дудочках». Я даже начал склоняться к Джимми Хендриксу, «Блайнд Фейт» и «Джефферсон Эйрплайн». Но это был явно навязанный вкус, поэтому было приятно сидеть в комнате Барта и слушать что-то менее безумное.

– Где сегодня Мэри? – спросил я.

– Поехала к сестре в Балтимор. – Барт нахмурился. – Её племянницу крестят в эти выходные. Кстати, – добавил он, приподняв бровь и многозначительно ухмыляясь, – я заметил, что в последнее время ты проводишь много времени с Пэм Кейси.

Я слегка наклонил голову и расплылся в широкой улыбке.

– Это хорошо, – улыбнулся Барт.

– Я слышу одобрение? – насмешливо спросил я. – Да,этохорошо. Значительно улучшает мой взгляд на жизнь. Вообще-то, в эти выходные она поехала домой, сказать своему парню, что он теперь бывший.

– Вы уже это, того? – спросил Барт, подёргивая себя за кончик усов.

– Тебе, блин, какое дело? – рявкнул я, изображая возмущение.

– Да так просто.

– Ещё нет, – ответил я. – Но это вопрос времени.

Пока что я просто спал рядом с ней. Было приятно свернуться калачиком рядом с тёплым мягким телом. Так мне было легче уснуть. Кошмары иногда пугали Пэм, но теперь они случались не так часто, а если случались, мне не приходилось просыпаться в пустой комнате.

– Не могу дождаться встречи с её матерью, – добавил я, усмехнувшись. – В прошлый уикенд Пэм звонила ей из телефонной будки в Питте и рассказала о своём новом парне. Она закрыла дверь, но явсё равнослышал голос её матери. «Сержант морской пехоты? Двадцать один год?» Я бы и глазом не моргнул, если бы Пэм назвала меня студентом-выпускником. «Ветеран Вьетнама?» Годзилла? Будто я какое-то животное.

6

Когда я учился в средней школе, какой-то студент из Йеля сжёг свою повестку. Он был первым. Его фотография появилась на первой полосе «Нью-Йорк Таймс». Я считал его коммунистической тварью, трусом или и тем и другим вместе. «Надеюсь они вставят ему по первое число», – подумал я.

И я был не один такой. Хотя Линдон Джонсон победил на выборах в том году с большим перевесом, мой родной город Перкази сильно топил за Барри Голдуотера. В ночь перед выборами я даже ездил по городу на грузовике с платформой в ковбойской шляпе как у Голдуотера и распевал песни его предвыборной кампании. В ту ночь я как всегда заснул под портретом Джона Ф. Кеннеди в рамке. Кеннеди, который однажды сказал: «Мы понесём любое бремя, заплатим любую цену», и ради которого в прошлом году я ездил в Вашингтон и простоял в ожидании восемь тёмных, холодных и некомфортных часов только для того, чтобы с болью взглянуть на гроб, помпезно лежащий под ротондой Капитолия.

Я даже не знал о существовании антивоенного движения – за исключением незначительных выступлений каких-то радикальных коммунистических трусов, вроде того урода из Йеля, – пока не прочитал о демонстрации перед Пентагоном в октябре 1967 года в «Старз-н-Страйпс», ежедневной военной газете, которую мы бесплатно получали во Вьетнаме. Внезапно, словно из ниоткуда, передо мной возникли фотографии: тысячи и тысячи демонстрантов, целые улицы, заполненные ими.

Всего несколько недель спустя, во время зачистки силами батальона возле ДМЗ, мы наткнулись на сотни листовок, разбросанных по всей земле на нашем пути. Это были листки белой бумаги, сложенные пополам на манер брошюр, с фотографиями демонстрантов и каких-то ораторов. На последней странице говорилось: «Американские солдаты, присоединяйтесь к своим братьям и сёстрам дома. Сложите своё оружие. Сопротивляйтесь своим офицерам и угнетателям. Отказывайтесь сражаться в преступной империалистической войне. Требуйте немедленного мира». Под текстом размещалась фотография демонстрантов, несущих большой баннер с надписью «Освободите Вьетнам, остановите войну». Ниже мелким шрифтом было напечатано: «Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама» – официальное название политического крыла Вьетконга.

Мои братья и сёстры дома? Меньше чем через три недели после демонстрации! Вот идоказательство. Джейн Фонда и доктор Спок работали на ВК. Ёбаные предатели.

Не то чтобы к тому времени я был гунг хо20 о войне. Я провёл во Вьетнаме девять месяцев. У меня были глаза – и по-прежнему почти весь мозг. И

Месяц назад я чуть не дезертировал во время ОиО в Гонконге: сказал коридорному, чтобы он отправил автобус до аэропорта без меня и залез обратно в кровать к прекрасной датской королевой фей, которая спустилась с небес, чтобы избавить меня от зла. Но она сказала «нет», ты не можешь сбежать, и я поверил ей, а затем дверь к спасению навсегда закрылась, и я снова оказался в глуши, уставившись на листовку об организованной массовой измене на улицах города, который будет гореть яростью и огнём шесть месяцев спустя, когда я ехал по Кэпитал-Белтвэй одним тоскливым апрельским вечером.

Позже, тем летом 1968 года, после убийства Кинга, после убийства Роберта Кеннеди, Чикаго накрыла волна бунтов. Сидя в одиночестве на задворках мира, я разглядывал в «Тайм» цветные фотографии «воюющей Америки»: звёздно-полосатый, летящий вниз со статуи в Гранд-Парк; демонстранты, похожие на цирковых клоунов; ряды и ряды полицейских сил, продвигающихся сквозь клубы слезоточивого газа и размахивающих длинными чёрными дубинками. «Свиньи», – называли йиппи21 копов. Йиппи, которые годами не мылись и даже не причёсывались.

После национального съезда демократической партии, лейтенант Абрамс спросил меня, за кого я собираюсь голосовать. «Еслитебе достаточно лет, чтобы голосовать», – неизменная шутка в мой адрес той осенью, мол, сержант морской пехоты с тремя рядами орденских планок всё ещё не достаточно взрослый, чтобы голосовать. Я ответил: «За Никсона, сэр». За Ричарда Милхауса Никсона. Вьетнам был войной Линдона Джонсона. А Хьюберт Хамфри22 был человеком Линдона Джонсона. «За Никсона».

И всё же спустя больше года после выборов, на которых граждане Соединённых Штатов голосовали за прекращение войны во Вьетнаме, она всё ещё продолжалась. Первый мораторий имел место месяцем ранее, 15 октября 1969 года23, за два дня до того, как статья обо мне появилась в «Фениксе». Никто не просил меня поехать в Вашингтон и присоединиться к демонстрации, – я и не поехал. И вот на подходе был новый мораторий – обещающий быть ещё более значимым и весомым, – который должен был вступить в силу всего через несколько дней.

Мы с Пэм сидели в её комнате, наблюдая как две гуппи, которых она только что купила, изучают свой новый дом. Из фонографа доносился голос Лауры Ниро: «Билл, я очень тебя люблю. И всегда буду любить». В дверь постучали и внутрь просунулась девичья голова.

– Привет! Можно войти? – спросила девушка. Я узнал её по классу истории.

– Привет. Конечно, – ответила Пэм. – Иди посмотри на рыбку! – Пэм была в восхищении, будто первый раз в жизни увидела рыбу. Мне нравилась в ней эта детскость.

– Как её зовут? – шёпотом спросил я у Пэм.

– Пэт, – достаточно громко ответила она. Я почувствовал, что краснею. Пэт посмотрела на меня и рассмеялась.

– Извини, – сказал я. – Я должен был запомнить.

– Ничего страшного. – Она снова рассмеялась. – Слушайте, я зашла сказать, что мы взяли на прокат два автобуса и пятнадцатого собираемся поехать в Вашингтон. Я записываю людей. Вам это интересно?

– Конечно! – мгновенно ответила Пэм, сжимая мою руку. – Поехали, Билл. Это будет весело.

Я постарался не вздрогнуть, когда мой желудок сжался в узел.

– Блин, ну я не знаю, – медленно произнёс я. – Вообще-то не думаю, что смогу. Мне тутмноговсего нужно сделать.

– Да ладно тебе, – возразила Пэм. – Ты только что сдал промежуточные экзамены. Какие ещё дела у тебя на этой неделе?

– Это важно, Билл, – добавила Пэт. – Важен каждый голос. Мыдолжнызаставить их слушать.

– Язнаю, что это важно, – сказал я, стараясь сохранить спокойствие. – Дело не в этом. Просто я действительно загружен. Мне нужно осилить двести страниц «Образования Европы» для Смита…

– И мне тоже, – перебила Пэт. – Нояеду.

– Ну, да, но ты не знаешь, как я читаю, – возразил я. Я чувствовал себя крайне неуютно. Я хотел, чтобы Пэт ушла, но знал, что она не уйдёт. – Я читаюмедленно– в смыслеоченьмедленно. Ты помнишь первое задание, которое нам задал Смит? Помнишь, что он сказал мне? Я читалвсю ночь, и на первый же его вопрос не знал ответа. «Что ж, мистер Эрхарт, самое меньшее, что вы могли сделать, это прочитать». Господи, я чувствовал себя ничтожеством, тупым ничтожеством. Ини за чтоне хочу, чтобы это повторилось.

– Но ты можешь читать в автобусе, – ответила Пэт. Она совершенно не старалась скрыть своё нетерпение. – У тебя будет шесть часов.

– Я не могу читать в машине или в автобусе – меня укачивает. – Это была неправда.

– Но это важно! – почти выкрикнула Пэт, её лицо исказилось, руки взмыли вверх в мольбе.

Откуда, чёрт возьми, этим детям знать, что важно? Детям богатых, влиятельных и привилегированных родителей? Отец Пэм был адвокатом, отец Майка – тоже, у Барта отец был врачом, отец Дэниела был химиком-технологом, отец парня в соседней со мной комнате – профессором Гарварда. Что такого сделали эти дети, дающее им понимание определять, что важно, а что нет? Выносить суждения о детях заводских рабочих, фермеров и сталеваров? Получали они когда-нибудь то, что не подносилось им на блюдечке? Кому нужно образование? Давайте поедем в Вашингтон и поиграемся, пока дети необразованных погибают за наше право сказать: образование – не важно, лучше поиграем во взрослых. Что они вообще знают о плохом и хорошем?

– Послушай, Пэт, – резко сказал я. – Ты извини, но учёба тоже важна. Я три года ждал шанса попасть сюда. Поеду я в Вашингтон или нет – это не скажется на исходе войны. Но скажется на том, насколько хорошо я буду держать оборону перед Бернардом Смитом. У меня правда сейчас нет на это время. – Мне было тошно. Я хотел врезать ей. Она заставила меня почувствовать себя ничтожеством.

– Что ж, ладно, если ты так считаешь, – сказала Пэт ледяным и отстранённым голосом. – Пэм?

Пэм посмотрела на меня, то ли с неодобрением, то ли ища

– Решай сама, – сказал я ей.

– Мы ведь едем не на ночь? – спросила Пэм.

– Нет, – ответила Пэм. – Только на день.

– Ладно, тогда запиши меня.

– Хорошо, – сказал Пэт, глядя только на Пэм. – Спасибо большое. – После её ухода мы с Пэм долгое время сидели молча. Внутренне я чувствовал себя ужасно, будто меня со всех сторон прижигали калёным железом.

– Скажи уже что-нибудь, будь добра, – наконец выпалил я.

– Ты правда так думаешь? – спросила Пэм.

– Как – так?

– Что это не важно – поедешь ты или нет.

– Ну хватит, Пэм, ты же знаешь, как долго мне пришлось обживаться здесь. Тызнаешь, как трудно мне это далось.

– Да, – сказала она. – Очень трудно. Я думала тебе будет полезно выбраться отсюда на денёк.

– Я не могу, – ответил я, прервавшись, чтобы сделать глубокий вдох, похожий на вздох. – Я не знаю, как я оказался в этом учебном котле, но собираюсь довариться в нём до конца.

– Ты такой серьёзный, Билл, – мягко пожурила меня Пэм, поглаживая ладонью мою шею. – Ты же не возражаешь, если я поеду?

– Нет, пожалуй, нет, – сказал я, затем улыбнулся. – Но я буду скучать. – Пэм наклонилась и поцеловала меня в губы. Я притянул её к себе, и мы оба улеглись назад поперёк кровати. – К тому же, – добавил я, – что я могу там сделать? Сжечь свою повестку?

7

Мистер и миссис Кейси сидели напротив нас с Пэм. Они оба молчали и, казалось, ждали, когда я заговорю первым. Я чувствовал себя сильно не в своей тарелке. Обшивка стен из тёмного дерева была изящной ручной работы и явно недешёвой, как и сам каменный дом и всё остальное в нём. Но не в этом была загвоздка.

Пэм заговорила о свадьбе через месяц после того, как мы начали встречаться. Она поставила Лауру Ниро – «Дождусь ли я когда-нибудь свою свадьбу?» – и мы занимались любовью, а потом она посмотрела мне в глаза и сказала:

– Билл, давай поженимся. Фэй и Стив обручились на День благодарения. Почему бы и нам тоже?

– Но мы всего лишь на первом курсе, Пэм. До диплома ещё три с половиной года.

– Разве есть такое правило, что сначала ты должен получить диплом, а уж потом жениться? – ласково спросила она.

– Вообще, нет, – вынужден был признать я.

– Так почему бы нет? Ты ведь любишь меня?

– Конечно, люблю – сильнее всего.

– Можно пожениться в конце следующего года и получить жильё вне кампуса.

– Но мы пока что едва друг друга знаем. К чему такая спешка?

– Мы любим друг друга, – возразила Пэм. – Что ещё нам нужно знать?

– Пэм, естьмноговсего, что ты ещё не знаешь обо мне.

– Билл, мама с папой знали друг друга всего три недели.

– Это другое, – возразил я. – То было военное время. Его должны были отправить в Японию. В то время люди так поступали. Приходилось поступать. Но в нашем распоряжении всё время мира. Эй, я уже отвоевал своё. Теперь я дома. Зачем так спешить?

Тогда Пэм надула губки и посмотрела на меня мягким и нежным взглядом маленькой девочки, который как бы говорил: «Если ты правда любишь меня…», – и я забыл о Дженни и о её обещании, которое ни к чему не привело, и помнил только долгое одиночество и как ночь за ночью лежал в пустой постели, в пустой комнате, будто готовил себя к гробу.

И вот наступили рождественские каникулы, и я сидел в доме семейства Кейси.

– Ну, – сказал я, пытаясь сообразить, с чего начать. Я положил ногу на ногу, затем опять сел свободно. Я сделал глубокий вдох и сосредоточил взгляд на мистере и миссис Кейси, пытаясь выглядеть уверенным.

– Мы с Пэм хотим пожениться, – сказал я.

Повисла долгая тишина. Я хотел сказать что-нибудь ещё, но у меня не получалось. Наконец мистер Кейси откашлялся и сказал:

– Не слишком ли преждевременно?

– О, я не имел в виду прямо сейчас, – ответил я. – Не раньше следующего года. Ближе к концу учебного.

– Вам кажется, что вы знаете друг друга достаточно хорошо, чтобы принимать такое решение? – спросила миссис Кейси.

В первую нашу встречу она напомнила мне ястреба: всё следила и следила, выжидала момент слабости, промаха, подтверждения того, что я не подхожу её драгоценной дочери, шанса протянуть свои когти и нанести удар. Но за несколько наших поездок на уикенд в дом Кейси она, казалось, заметно оттаяла. Возможно, моё первоначальное восприятие было лишь реакцией на первое впечатление о ней, сформировавшееся тем вечером, когда Пэм позвонила ей, и я услышал её возглас: «Сержант морской пехоты?» Хотя я всё ещё чувствовал, что она не доверяет мне, и это меня беспокоило. Она вроде как нравилась мне – да и он тоже, если уж на то пошло.

– Вы с папой были знакомы три недели, прежде чем поженились, – Быстро вставила Пэм. – Так что, кто бы говорил.

– Это другое, – без колебаний ответила миссис Кейси.

– Почему? – спросила Пэм.

Её родители переглянулись. Мистер Кейси, казалось, подавил улыбку.

– Ну, Элис? – произнёс мистер Кейси. – Разве у нас было так уж по-другому? Помнишь, что сказала твоя мать, когда мы рассказали ей?

Миссис Кейси, казалось, вела внутреннюю борьбу между степенной матерью из пригорода Коннектикута, которой она была сейчас, и дерзким подростком с вызовом во взгляде, которым она была раньше.

– Я помню, – наконец сказала миссис Кейси, улыбаясь мужу и беря его за руку. Затем она посмотрела на меня. – Но знаешь, Билл, – медленно произнесла она, – Пэм, в общем, она привыкла к… определённым вещам.

– Мама! – запротестовала Пэм, явно смущённая.

– Ну, ты подумай над этим, – сказала миссис Кейси.

Сначала я не понял. Потом до меня дошло, что она имела в виду. И это разозлило меня.

– Когда вы поженились, – начал я, пытаясь сохранить спокойствие в голосе, – мог ли мистер Кейси гарантировать, что сможет достойно вас обеспечивать? – Я поднял ладони вверх, жестом описав комнату. – Я понимаю,

– Ты был просто великолепен, Билл! – почти выкрикнула Пэм, когда мы, наконец, остались наедине. Она обвила свои руки вокруг моей шеи и крепко поцеловала меня. – Мне бы очень хотелось… ну, ты понял чего.

– Как и всем нам, – рассмеялся я. – Твоя мама и так мне не доверяет.

– Дело не в тебе, – возразила Пэм, закатывая глаза в жесте «уж я-то знаю». – Она не доверяет ни одному мальчику рядом со мной.

– Даже мне? – сказал я слегка игриво. – Как это понимать? Ветерану Вьетнама? К тому же, я не мальчик. – Я широко улыбнулся. – Думаю,этопугает её!

– В общем, ты был великолепен, – повторила Пэм, в этот раз поцеловав меня в щёку.

– Ох, детка, это было напряжённо, – сказал я, мотая головой. – Я рад, что всё закончилось.

– Жаль, что сегодня мы не можем спать вместе, – сказала Пэм.

– Да. Господи, следующая пара дней будет нелёгкой.

– Мы всё равно хорошо проведём время, – сказала Пэм. Затем она хихикнула. – Может, сделаем это на лыжном склоне, – добавила она. – Разве это не будет весело?

На следующее утро мы вчетвером вместе с сестрой Пэм, Эйлин, и её парнем Полом загрузились в семейную машину и поехали в Вермонт. Чета Кейси была заядлыми лыжниками, но у меня не было никакого опыта в этом деле. Я одолжил снаряжение у друга семьи в Перкази. Мистер Кейси взглянул на мои лыжи и сказал:

– Они слишком длинные для тебя, Билл; лучше бы тебе взять покороче, когда мы будем на месте.

– О, я и так справлюсь, – сказал я, не желая добавлять, что у меня нет денег на прокат снаряжения.

Когда мы, наконец, приехали, было уже поздно и нам оставалось только заселиться в отель и поужинать. Пэм и Эйлин заняли одну комнату, а мы с Полом были в другой, дальше по коридору; мистер и миссис Кейси поселились на этаже под нами. Мы подумывали сделать маленькую рокировку в парах, когда миссис Кейси постучала в дверь комнаты, в которой мы все собрались.

– Не засиживайтесь допоздна, – сказала она. – Завтра мы хотим начать пораньше.

– Как коршун, – сказал я, когда она ушла. – Скорее всего, ещё вернётся. Лучше даже не пытаться.

Меня злило, что приходится плести интриги, как какому-то школьнику, и ещё больше злило, что любой сговор казался неосуществимым. После того, как девочки ушли, а Пол пошёл в туалет, я достал из чемодана бренди и сделал большой глоток прямо из бутылки. Затем сделал ещё один и ещё, успев спрятать бутылку перед возвращением Пола. Пока он здесь, с ужасом подумал я, я даже не смогу передёрнуть.

На следующий день я нацепил позаимствованные лыжи и сразу же очутился в ином измерении. Казалось, будто я внезапно превратился в буйнопомешанного. «Так ноги, вы способны сделать это», говорил я, но вместо этого они делали что-то другое. Зажили своей жизнью. Иногда они ничего не делали. Иногда вытворяли поразительные вещи. А порой делали всё сразу. И это я ещё не вышел из раздевалки.

– Тебе надо научиться делать плуг, – мягко предложила Пэм. Но вокруг я видел, что единственными людьми, использующими технику плуга для поворота или остановки, были неопытные новички.

– Нет, – гаркнул я. – Я буду кататься параллельно. Это не может быть так уж сложно. Поехали.

Я доковылял до кресельного подъёмника и умудрился забраться на него рядом с Пэм, не угробив себя. На вершину горы мы поднимались в молчании. Мне не нравилось болтаться в воздухе. Из гостиницы гора не казалась такой высокой и крутой. Когда мы достигли верхушки, я упал, пытаясь слезть с подъёмника. Одна лыжа отлетела, и я ударил себя палкой по голове. Сотни людей обратили на меня внимание. Я почувствовал, как моё лицо пылает огнём. Я поднялся, нацепил лыжу, затем посмотрел вниз с горы. Господь всемогущий, подумал я.

– Как мне это сделать, Пэм? – спросил я, пытаясь казаться не слишком испуганным. Она объяснила кучу каких-то непонятных вещей, а потом я указал себе вниз на склон и оттолкнулся палками. Я проехал около пятнадцати футов и упал. Проехал ещё пятнадцать и снова упал. Затем я сделал тридцать футов и упал. Затем спуск повернул, и я влетел в куст. Пэм держалась рядом со мной. Она пыталась научить меня. «Сделай это», говорила она, «попробуй то». А я отвечал «ага, ага», но моё тело полностью оставило меня. Оно принадлежало кому-то другому, кто уехал на каникулы, не оставив адреса.

Сначала я смеялся, пытаясь обратить всё это в веселье. Но это не было весело. Это было унизительно. Вскоре я уже всё проклинал и мне стало не до шуток. К тому времени, как я преодолел треть пути, люди, должно быть, слышали мои крики по всему склону. Пэм была на грани слёз. Она никогда не видела меня таким. Она так настроилась на поездку, так стремилась разделить со мной одно из своих любимейших увлечений, а я кричал, что это полная засада и что Пэм с горой на пару пытаются сделать меня главным посмешищем Новой Англии. Что-то внутри меня пару раз пыталось заговорить: «Прекрати, Билл, ты ведёшь себя, как ребёнок», но остальная часть просто отказывалась слушать. Я ничего не мог с собой поделать. Я спотыкаясь катился вниз, и моя ярость нарастала с каждым падением.

Последней каплей стал трюкач не старше восьми лет, который нёсся вниз, как Спиди-гонщик, перепрыгивая через могулы и совершая развороты на девяносто градусов в воздухе, прежде чем остановился в пяти футах от груды перекрученных ног, рук, лыж и палок, в которую я превратился.

– Чего это вы тут лежите, мистер? – спросил он с совершенно невозмутимым лицом. – Это делается не так. Вы разве не знаете, как кататься на лыжах, мистер?

Я схватил палку и попытался ткнуть ею паренька. Я бы пронзил его насквозь, если бы он замешкался, но он помчался вниз по склону, легко обойдя палку и шквал эпитетов, которые я изрыгал ему вслед.

Чаша переполнилась. Я снял лыжи.

– Я пойду вниз вместе с тобой, – сказала она приглушённым голосом.

– Хуй там. Давай, вали отсюда на хрен! – крикнул я, грозя ей кулаком. – Проваливай! Оставь меня одного! – Она быстро попятилась, на секунду уставившись на меня, прежде чем расплакаться. Потом она развернулась и умчалась на лыжах, оставив меня одного на горе.

Когда я спустился, был уже почти полдень. Я всё ещё был зол, но достаточно остыл, чтобы понять, что натворил. Остаток дня я провёл в гостиной в одиночестве, с ужасом дожидаясь момента, когда мне придётся встретиться с Пэм и её родителями. Я хотел собрать вещи и уехать до их возвращения, но это было невозможно. Господи, подумал я, кажется, я проведу всю жизнь, попадая в ситуации и места, в которые не хочу попадать.

В тот вечер за ужином Пэм была очень тихой, и вся семья казалась напряжённой. Я едва мог есть. Одна часть меня хотела закричать: «Ну же, давайте, чего тянуть, скажите мне, какой я козёл!» А другая часть хотела закричать: «Какое право вы имеете судить меня – особенно после того, через что я прошёл? Никто из вас никогда не был в бою. Они скинули бомбы и спасли ваш зад, мистер Кейси. Что вы вообще знаете?» И всё же третья часть настаивала: «Какое это имеет значение, идиот?» Это сбивало с толку, причиняло боль, и я не знал, что думать – тем более, что говорить.

– Фух, сегодня был весёленький денёк, – наконец произнёс я, пытаясь улыбнуться. – Но на самом деле не такой уж весёлый. Я настоящий болван – уверен, Пэм уже вам рассказала. Боже, и как это у вас так легко получается? – Мой желудок, казалось, наполнился кислотой.

– Всё приходит с опытом, – ответил мистер Кейси. – Делов-то. Не расстраивайся. – Он не взглянул на меня.

После ужина мне наконец удалось уединиться с Пэм в моей комнате.

– Слушай, Пэм, ты уж прости меня, – сказал я. – Я не понимаю, что на меня нашло. – Она ничего не ответила. – Ну правда, Пэм, мнеоченьжаль. Пожалуйста прости меня. Ты всю жизнь катаешься на лыжах. Нельзя ожидать, что я сразу стану олимпийским чемпионом.

– Я и не ожидала, – сказала она. – Я бы с радостью провела с тобой весь день. И не важно, умеешь ли ты кататься на лыжах. – Её глаза наполнились слезами. – Билл, ты сказал мнеужасныевещи. Ты хотел ударить меня…

– Что ты, Пэм, – возразил я. – Я не собирался ударить тебя. Правда. Я просто злился. Я бы не сделал тебе больно.

– Ну, у тебя был такой вид, будто ты действительно хотел, – всхлипнула она. – И тысделалмне больно. Твои слова, Билл. В тебе есть что-то злое.

Внезапно я почувствовал себя так, будто она вонзила мне в грудь ледоруб: бегущая фигура в чёрном, нерешительное предупреждение остановиться, одиночный выстрел, пробивающий брешь в утомительности знойного дня, катящееся скрюченное тело, носок моего ботинка, переворачивающий тело – старая женщина, без оружия – и ни тени раскаяния под палящим азиатским солнцем.

Господи Иисусе, подумал я, резко переводя дыхание.

– Пэм, пожалуйста, прости меня. Я не хотел. Не понимаю, что вселилось в меня. – Я потянулся и взял её за руку. Она не отстранилась. – Пожалуйста, прости меня. Это не повторится.

– Ты правда напугал меня сегодня, – сказала она. – Прошу тебя, никогда больше не становись таким.

– Не буду, – сказал я, поднося её руку к своим губам и целуя. – Обещаю. Никогда больше. – Она слегка придвинулась ко мне. Одной рукой я обнял её за талию, а другой начал медленно массировать одну из её грудей. Она наклонилась ко мне и кончиком языка начала облизывать моё ухо. – Думаешь, у нас есть время? – спросил я.

– Нельзя, – промурлыкала она мне на ухо. – Ах, это так приятно.

Я ощутил ещё одну вспышку гнева. Я, взрослый человек, подумал я, а приходится играть в кошки-мышки с родителями взрослой женщины, будто я какой-то старшеклассник. У меня защемило в паху.

– Коршун! – гаркнул я, изображая рукой когтистую лапу.

Пэм со смехом отстранилась и встала.

– Мы скоро вернёмся в колледж, – сказала она, проводя ладонями по изгибу своих бёдер.

8

– Привет Майк, это Билл, – сказал я по телефону.

– Билл? Билл! Ты где?

– Я в Окленде, в доке «АРКО». Можешь приехать забрать меня?

– Конечно, дружище! Буду там через полчаса, – сказал Майк.

Я повесил трубку и вернулся на борт «Индевора», чтобы отметить убытие. Затем спустился в машинное отделение к Роджеру.

– Ты уверен, что не можешь пойти? – крикнул я Роджеру в ухо, стараясь перекрыть оглушительный вой турбин и генераторов.

– Да, – крикнул он в ответ. – У меня смена в четыре утра. Освобожусь в Портленде. Повеселись там.

Я кивнул и улыбнулся, затем вбежал по длинной узкой металлической лестнице от поста управления к главному выходу из машинного отделения. Мне не терпелось снова увидеть Майка Морриса; я не виделся с ним с тех пор, как мы вошли в залив Сан-Франциско несколько месяцев назад.

Залив Сан-Франциско не имеет себе равных по красоте на Западном побережье – за исключением, может быть, залива Пьюджет-Саунд по дороге в Сиэтл, – а над устьем залива подобно огромному шоссе мечты, грациозно парящему в разреженном воздухе, возвышается мост Голден-Гейт. Ночью с моря огни моста кажутся изящной нитью жемчуга, свисающей с обнажённой шеи континента. А потом мост нависает высоко над головой, затмевая судно, и уплывает за корму. На северном берегу появляются Саусалито и Тиберон, впереди лежит Алькатрас, а позади – Трежер-Айленд и мост Окленд-Бэй. А по всему южному берегу растянулся Город Святого Франциска, раскиданный по холмам, как драгоценности Соломона.

Удивительно, думал я, когда мы плыли в тот вечер, сколько неизгладимых воспоминаний у меня осталось об этом месте за шесть лет, с тех пор как я впервые увидел Сан-Франциско. Хотя в первый раз я не особо-то смог его разглядеть. Я только что вернулся из Вьетнама и одним ранним утром взял

Затем, не прошло и четырёх месяцев, когда я вернулся сюда, чтобы поставить свою жизнь на карту против нескольких тысяч долларов – по крайней мере, тогда я так думал, – и прокатился по заливу на туристском катере с недавно разведённой женщиной из Небраски, просто чтобы провести несколько оставшихся часов перед долгим авиарейсом назад в Азию, молча глядя на большой мост и разбитые мечты, которые он олицетворял, а позже, проезжая Алькатрас и видя коренных американцев, которые попали в заголовки газет, оккупировав и «отвоевав» остров у правительства США, отнявшего его у них сотню лет назад. «Красная сила!» – возвещали на весь залив десятифутовые буквы, намалёванные на стенах тюрьмы, а гид усмехался в микрофон: «Тут дикие индейцы! Берегитесь горящих стрел!».

Два с половиной года спустя мы с Дэниелом Кауфманом примчались в город на моём красном «Фольксвагене», задержавшись ровно настолько, чтобы сделать татуировки и освободить холодильник родителей Джека Голда от большей части содержимого, прежде чем снова с рёвом двигателя ринулись дальше, в поисках дороги на Сакраменто. Облопавшись шоколадных кексов, мы объехали залив два с половиной раза («Эй, это же опять Окленд-Бридж! Мы снова вернулись в Сан-Франциско!»), прежде чем наткнулись на нужную дорогу, и прибыли как раз к началу рождественской вечеринки офицеров ВВС, где чуть не потопили многообещающую карьеру моего брата («Твоего брата? Он твой брат?»).

Шесть месяцев спустя мы с Голдом и Бартом Льюисом отправились ловить лосося на арендованном судне, полном мужчин средних лет из Де-Мойна, которые весь год копили на эту поездку и не поймали даже шести рыбин на двадцать три человека, в то время как трое длинноволосых хлещущих пиво чудиков из Задрипинска, США, весь день горланили и хохотали, а наловили столько увесистых здоровенных лососей, что вылезли за пределы лимита, и под конец дня раздавали лишних лососей мужчинам средних лет из Де-Мойна, скрежещущих зубами за плотно сжатыми губами, как стальные балки на ветру, выдавливая из себя «спасибо».

И, наконец, в прошлом июле, когда я закончил колледж и поехал на запад пожить с Майком в ожидании шанса вернуться в море, я провёл лето, наблюдая, как Митчелл, Холдеман, Эрлихман, Колсон и вся их честная компания заставляют кустистые брови сенатора Сэма Ирвина взмывать вверх от изумления, плетя запутанную паутину лжи, коррупции и гадости, которая давно перестала меня удивлять. В конце концов у меня кончились деньги, и мне пришлось устроиться на работу в центре Сан-Франциско, в «Бектел Корпорейшн», куда я три дня ездил на трамвае в пиджаке и при галстуке, забираясь на пятнадцатый этаж, пока они не предложили мне стать координатором по анализу технической безопасности атомной электростанции в Массачусетсе, и мне оставалось только подписать маленький листок бумаги, гарантировавший не менее трёх лет работы, после чего в обеденный перерыв я выскочил из здания и побежал к ближайшему таксофону, в миллионный раз позвонив начальнику отдела кадров «АРКО», без всяких шуток умоляя спасти меня от предстоящей ужасной кончины в Массачусетсе. Он перезвонил следующим утром в семь и сказал, что если я смогу добраться до Лонг-Бич к часу дня, то успею на корабль, и я умчался прежде, чем он успел повесить трубку.

Я думал о разведёнке из Небраски – интересно, сможет ли она снова наладить свою жизнь после двадцати трёх лет брака и мужа, который однажды позвонил ей из комнаты отеля в Монреале и сказал, что больше она может не ждать его к ужину, – когда к доку подъехал Майк. Я залез в машину, и мы тронулись.

– Куда? – спросил он.

– Куда мы едем, Уолт Уитман? – возвестил я как можно громче. – Двери закрываются через час. В какую сторону у тебя сегодня торчит борода?24

– Может, ко мне? – предложил Майк, проигнорировав моё высказывание.

– А у тебя есть пиво?

– Ага.

– Домой, шеф, и не щади лошадей!

– Ты уже датый? – спросил Майк.

– Просто хорошее настроение, – ответил я. – Наверное, радтебявидеть. Хватит спрашивать, я и сам толком не знаю, почему – тут нет никакого логического объяснения.

Майк рассмеялся. Мы уже ехали по Окленд-Бридж в сторону Сан-Франциско. Ночь была ясной и вдалеке сверкали огни города.

– Красота, да? – сказал я. – Без тумана.

– Когда тебе нужно вернуться назад? – спросил Майк.

– Завтра к десяти утра. Ты завтра работаешь?

– Весь день свободен, – ответил он. – А вечером мы выступаем в «Пицца Хат» в Ричмонде. – Майк замолчал, а затем тяжело вздохнул. – Снова будет ночь оки25. Я бросил работу в адвокатской конторе – не мог работать днём, а по вечерам три-четыре раза в неделю играть музыку.

– Тебе хватает денег?

– Пока что, – ответил Майк. Затем он медленно помотал головой. – Хотя не уверен, что буду заниматься этим долго. Становится всё труднее и труднее иметь дело с остальными членами группы. У насничегообщего, кроме блюграсса26.

– Да, я заметил это прошлым летом, – сказал я.

– С каждым разом всё хуже и хуже, – продолжал он. – Они просто кучка невежественных колхозников. Было бы терпимо, держи они язык за зубами, но они продолжают болтать о коммуняках, хиппи и истекающих кровью сердцах, которые губят Америку. Они думают, что Никсона нужно сделать королём Америки, а всех эльфов, донимающих этого бедолагу, кастрировать. Что можно сказать таким людям? С ними даже нельзяначатьспор.

– Америка, Америка, Господь излил на тебя свою благодать27. Вот, что ты получаешь за игру на добро28, – рассмеялся я. – Надо было играть на трубе или кларнете. Что собираешься делать?

– Думаю пойти в магистратуру в Сиэтле.

– На кого?

– На морского биолога, – ответил Майк.

– Чтобы научиться препарировать морпехов?29

– Иди в жопу. В любом случае, – сказал

Некоторое время мы ехали вдоль набережной, потом свернули на юг к центру города.

– Ну, а сам-то ты как, чёрт возьми? – спросил Майк.

– Хорошо, – ответил я. – Пытался дозвониться до тебя в прошлом месяце, когда мы были здесь – кажется, то был уикенд, суббота, – но ты не ответил.

– Вероятно, тогда я катался на лыжах в Тахо, – ответил Майк.

– На лыжах? – фыркнул я. – Не знал, что ты лыжник.

– Ну, не совсем, но иногда прикидываюсь.

– Ясно, – сказал я, закуривая сигарету. – А я пытался разок – это был кошмар.

Майк открыл пепельницу на приборной доске.

– Не желаешь воспользоваться этим? – спросил он. – Или всё ещё предпочитаешь свои брюки? – Мы оба рассмеялись. – Значит, у тебя всё хорошо? Тебе нравится то, чем ты занимаешься?

– О, да, очень, – сказал я. – Всё просто отлично. Я только и делаю, что целыми днями плаваю, играясь со своим личным корабликом, получая за это неплохие деньги. Меня это вполне устраивает. Узнаю многое о двигателях и прочем. Подружился там с одним из механиков, и он многому меня научил. Я хотел взять его сегодня с собой, но он не смог.

– У тебя ведь скоро отпуск? – спросил он. – Сколько ты был в море, почти пять месяцев?

– Отпуск? – произнёс я. – На кой хрен мне сдался отпуск? Я ужевотпуске, чел. Это были самые спокойные пять месяцев в моей жизни. Ни свиней, пытающихся вынести твои мозги; ни заголовков, кричащих тебе в лицо; ни долбаных баб, выносящих тебе мозги. Чёрт, Майк, там нет светофоров, нет расходов, нет электрических компаний, нет съёмных квартир, нет политиков, нет генералов, нет колдобин, нет придурков, нет…

– Ладно, ладно, – рассмеялся Майк. – Я тебя понял.

– Никаких сраных проблем, чел. Красотища. Я словно в раю.

– Пока что, – задумчиво произнёс Майк.

– Навсегда, чел, – мгновенно ответил я. – Я дома. Наконец-то свободен, наконец-то свободен, слава Господу всемогущему, наконец-то свободен.

Майк начал было отвечать, но потом медленно помотал головой и оставил без внимания то, что хотел сказать. Мы остановились перед домом на Риволи-Стрит, где я жил прошлым летом.

– Не переживай, Майк, – сказал я, когда мы поднимались по лестнице. – У меня правда всё хорошо. Давненько я не мог этого сказать, но теперь могу. И не думаю, что хочу всё изменить.

На секунду Майк взял меня за плечо и легонько его сжал.

– Рад снова тебя видеть, Билл, – сказал он. Затем открыл дверь, и мы вошли. – Пиво в холодильнике. Возьми мне тоже.

– Ты видел Арчи Дэйвисона? – спроси я, открывая две бутылки и ставя их на кухонный стол.

– Нет, – тихо ответил Майк. – С тех пор, как ты приезжал прошлым летом. Я тебе говорил.

– Да.

– Не знаю, Билл, он просто помешался.

– Что ж, – сказал я. – Помню, в Свортморе я пытался втолковать ему насколько облажалась Америка. Думаю, наконец до него дошло.

– Но эти люди из Комитета труда – настоящие психи, – категорично заявил Майк, имея в виду Национальное собрание комитетов труда, леворадикальную группу, к которой Дэйвисон присоединился после окончания Свортмора. – Они даже слушают идеологически правильную музыку – то, что им велит слушать Линн Маркус. Они – кучка тоталитарных фанатиков. Пытаются поменять одну форму угнетения на другую. Боже, Арчи звучит, как заезженная пластинка; он как зомби. Повторяет всё, что говорит великий лидер и ни единого лишнего слова.

– Это удручает, правда? – сказал я.

– Конечно. Казалось бы, после стольких лет наша дружба должна чего-то стоить.

– Что ж, я рад, что не пытался увидеться с ним прошлым летом.

– Билл, у тебя бы поехала крыша.

– Знаю. Поэтому и не пытался, – сказал я. – Но знаешь, я вроде как понимаю, каким образом можно прийти к такому. Как можно изменить эту систему? Деньги, власть, собственность – всё это так глубоко укоренилось, что даже люди, которых каждый день имеют в задницу, думают, будто это лучшая система во вселенной. Боже, только посмотри на этого мудака Никсона. Если бы у кого-нибудь в Америке была хотя бы половина мозга, они бы давно вздёрнули этого ублюдка на рее. Господи, ты только посмотри на эту долбаную войну. Онавсё ещёпродолжается. После стольких лет. У них нет никаких шансов победить. У нихникогдане было никаких шансов. Но они будут продолжать убивать, пока не превратят всю Юго-восточную Азию в парковку для Диснейленда. Столько загубленных жизней, Майк – и никому в Америке нет до этого дела. Главное, что это не их дети возвращаются домой в мешках для трупов.

– Некоторым из нас не всё равно, – тихо произнёс Майк.

– Таких слишком мало, Майк, слишком мало, чтобы повлиять на ситуацию. Думаю, Арчи тоже когда-то было не всё равно – может, и сейчас по-своему не всё равно. Ты видишь, как всё катится по наклонной и очень хочешь это изменить – каким-нибудь образом, пока ещё не слишком поздно, – но ты ничего не можешь сделать, не важно, как сильно ты стараешься, потому что уже слишком поздно. Это продолжает происходить так, как всегда происходило, а через какое-то время это просто сводит тебя с ума.

– Не думаю, что он сошёл с ума, – сказал Майк. – Просто он стал фанатиком.

– И в чём разница? – Я пожал плечами. – Ты должен быть фанатиком, чтобы думать, будто можно когда-нибудь изменить происходящее в стране свободных и оплоте храбрых.30

– Ну, меня пугает то… – начал Майк, затем рассмеялся. – Меня многое пугает, но вот допустим, что система и правда когда-нибудь рухнет. Как во время русской революции: кто бы мог подумать, что династия Романовых может пасть так быстро и окончательно? И если это когда-нибудь произойдёт, на сцену выйдет группа дисциплинированных фанатиков. Никто не воспринимал большевиков всерьёз, пока не стало поздно, – а теперь посмотри, что из этого вышло.

– Может быть, – сказал я, допив пиво. – Большую часть времени я склонен думать, что любые изменения были бы лучше того, что мы имеем сейчас, – любые, лишь бы это встряхнуло систему, – но на

– Не очень-то весело, – тяжело вздохнул Майк. – Как, чёрт возьми, наш разговор всегда сводится к этому? Хочешь ещё пива?

– Да, давай. Мы говорим об этом с первого дня нашего знакомства, – рассмеялся я. – Мы словно созданы друг для друга. Рано или поздно мы со всем разберёмся. Маркс и Энгельс. Гилберт и Салливан. Сирс и Ройбак. Хочешь услышать ещё кое-что невесёлое? Помнишь Диди Барнсли?

– Помню ли? – сказал Майк, поворачиваясь от холодильника ко мне. – Диди Барнсли невозможно забыть.

– Так вот: она торчок.

– Героин? Ты шутишь?

– Если бы, – сказал я.

– Откуда ты знаешь? Она тебе сказала?

– Нет, – ответил я. – Пару дней назад я останавливался в доме её родителей в Лагуна-Бич. У нас была двадцатичетырёхчасовая пересменка, так как Лонг-Бич – это наш порт приписки, поэтому у меня нарисовался целый выходной. Меня стрельнуло взять машину и поехать в Лагуну. Не знаю, почему; я не слышал о Диди с тех пор, как она бросила учёбу. В общем, её мать сказала, что она в какой-то больнице на Гавайях – заразилась гепатитом от грязной иглы.

– Господи, ну и хрень, – сказал Майк. Он поставил две бутылки пива, которые держал в руках, на стол и сел.

– Ага, – сказал я, беря одну бутылку. – Она была красивой. Чудно̀й, но приятной. Единственная девушка в Свортморе, у которой хватило ума не приставать ко мне.

Майк посмотрел на меня через стол.

– Я думал вы двое, ну… – Его голос затих.

– Нет.

– Правда?

– Да. Ни разу.

– Блин, чтоб меня, – фыркнул он. – Ты многих одурачил.

– Я не пытался никого дурачить, – сказал я. – Чужому воображению только дай волю.

– Так ты же ничего не отрицал!

– Чего не отрицал? Что мне нужно было сделать? Нацепить на себя власяницу31 и бегать по кампусу, крича: «Я не трахаюсь с Диди Барнсли»? – Я сделал большой глоток пива. – Короче, сейчас это уже не имеет значения.

– Да, наверное, – сказал Майк. – Боже, какая же хрень. – Он потянулся через стол и взял пачку сигарет. – Вам можно курить на корабле?

– О, да. Везде внутри и везде снаружи, за красной линией. Это такая красная полоса, идущая по палубе от носа примерно на две трети длины судна – через полуют, ботдек, дымовые трубы и обратно по другому борту. За её пределами – пожалуйста.

– Я бы стремался, – сказал Майк. – Плавать, когда под тобой столько нефти.

– Да не, – произнёс я. – Вообще-то, когда судно в полном грузу, всё безопасно. Осторожность стоит соблюдать при выкачке или, когда резервуары заполнены не до конца, потому что в них скапливается много паров. Как раз они и служат причиной взрывов, а сама нефть довольно безопасна.

– Поверю тебе на слово, – сказал Майк. – Куда направляетесь дальше?

– В Портленд, – ответил я.

Майк допил своё пиво и пошёл за новым.

– Мне тоже, – сказал я, допивая остатки своего.

– У меня есть «Джек Дэниелс». Хочешь?

– Нет, – сказал я. – Блин, а хрен ли нет? За старые времена. Ты будешь?

– Конечно, – сказал Майк. Он достал два стакана и налил в каждый по полдюйма виски.

– За Арчи Дэйвисона, – сказал я, поднимая один стакан.

– За Диди Барнсли, – сказал Майк, поднимая второй.

– За поколение мира, – добавил я. Мы чокнулись стаканами и выпили виски одним глотком.

9

– Эрхарт, будь рядом, – сказал сержант Уилсон, командир разведгруппы. – Было всё ещё темно, но я мог разглядеть вооружённых людей, снующих вокруг, и очертания крытых соломой хибар, стоящих неподалёку. Два взвода из роты «Альфа» уже выдвинулись на позиции на дальнем конце посёлка в качестве заграждающей силы на случай, если какой-нибудь вьетконговец попытается бежать. Третий взвод вместе с разведчиками должен был прочесать посёлок, обыскать каждый дом в каждой деревушке, задерживая всех мужчин, женщин и детей.

Оставалось дождаться первых лучей солнца. Был конец февраля 1967 года. Я пробыл во Вьетнаме всего несколько недель, и это была моя первая «окружная ярмарка». «Окружной ярмаркой» называлась специальная противоповстанческая операция, направленная на укрепление доброжелательности среди гражданского населения посредством распределения продовольствия и оказания медицинской помощи с одновременным искоренением партизан ВК и политических кадров, а также сбор разведданных.

Когда серый иллюзорный рассвет сменился сияющей розовой каймой на краю безоблачного неба, мы развернулись в единую линию вдоль передней полосы наступления длиной в несколько сотен метров и двинулись вперёд через рисовые поля. «Держи дистанцию и смотри под ноги, – предупредил меня Уилсон, – особенно, шагая через земляные валы и лесополосы. Весь этот посёлок регулярно минируется».

Курицы закудахтали и захлопали крыльями, носясь по твёрдой утоптанной земле между лачугами, когда мы приблизились к первому посёлку. Большинство жителей вышли из своих лачуг ещё до того, как мы подошли, как будто ждали нас, но одна хижина неподалёку стояла с закрытой дверью и ставнями. Двое морпехов подошли к ней и постучали в дверь прикладами своих винтовок. Не дожидаясь ответа, один из них выбил дверь и быстро отскочил назад, будто ожидая взрыва. Оттуда засеменили пожилой мужчина и совсем юная девушка. Оба тут же были уложены на землю двумя морпехами.

– Какого хера вы там делали, шкерились? – закричал один из парней, сильно ударив старика по рёбрам. – Сраные ублюдские гуки! – Он начал пинками подталкивать старика в сторону других жителей, которые быстро сгрудились в большую толпу позади растянувшегося военного отряда, подгоняемую вперёд несколькими охранниками.

– Как-то это грубовато, разве нет? – сказал я сержанту Уилсону, стараясь сохранять спокойствие в голосе.

– Посмотри на этих людей Эрхарт, – сказал он. Я взглянул на толпу оборванцев. Некоторые из них выглядели сонными, безучастными или напуганными, но большинство совершенно не проявляли эмоций. – Видишь ли ты кого-нибудь твоего возраста? Где они по-твоему?

В этот момент кто-то крикнул «Бойся!» и в 150-ти метрах слева от нас раздался громкий взрыв, оставивший после себя искромсанные деревья и клубы белого дыма посреди лесополосы. Очевидно это была мина, которую кто-то сумел обнаружить, не наступив на неё. «Бойся!» – это предупреждение о контролируемом взрыве.

Не прерываясь, сержант Уилсон продолжал говорить.

– Эту мину они нашли. Но следующая может оставить кого-нибудь без ноги. Возможно, тебя. Не задумывался, почему эти крестьяне никогда не наступают на мины? Ты здесь не так долго. Многие парни сталкиваются с этим дерьмом изо дня в день в течение долгого времени. Занимайся своим делом. И, если повезёт, вернёшься домой целым и невредимым. Пошли, я покажу, как нужно проверять хибары. – И сержант вошёл в ближайшую от нас.

Я последовал за ним. Внутри никого не было, но мы нашли два увесистых мешка риса в погребе, достаточно большом, чтобы вместить пять-шесть человек. Уилсон взвалил один мешок на плечо и жестом показал мне взять другой.

– Давай погрузим их на плавтраки. – Когда мы прошли мимо Кэллоуэя, Уилсон указал на хибару, из которой мы только что вышли. – Там убежище, – сказал он. – Разнесите его. Через несколько минут убежище вместе с домом с грохотом исчезло в дыму; обломки фонтаном взлетели на сотню метров вверх, и медленно посыпались обратно вниз, звеня мелкими осколками.

Этот процесс повторялся снова и снова в течение нескольких часов. Хибары периодически исчезали в огромных огненных шарах, время от времени раздавались выстрелы, толпа вьетнамцев увеличилась до многих сотен человек, когда мы медленно двигались от одной деревни до другой. Температура, должно быть, стояла не меньше девяносто пяти градусов.32 Наконец в поле зрения появилась блокирующая группа, шеренга часовых, стоящая на краю рисового поля, и справа на большом песчаном участке сухой земли я увидел ограждение из колючей проволоки. Внутри стояли три палатки общего назначения – две с закатанными стенками. Когда мы приблизились к огороженному участку, морпехи загнали туда вьетнамцев. Сидеть было негде, кроме как на земле, а тень давали только палатки.

В одной из открытых палаток повара начали разогревать полдюжины чанов с рисом, которым должны были накормить вьетнамцев. Во второй открытой палатке санитары вскоре начали оказывать людям медицинскую помощь, обрабатывая порезы и ссадины, делая уколы пенициллина и других простых лекарств. Трое вьетнамских национальных полицейских, которые сопровождали нас, немедленно начали сновать среди скопления людей, крича на одних, лупя других, время от времени втаскивая кого-нибудь за шиворот в палатку с опущенными стенками.

Там я и нашёл старшего сержанта Таггарта и старшего сержанта Чиня. Таггарт стоял над стариком, который сидел на корточках так, что его зад почти касался земли. У Таггарта была новая М-16, ещё не используемая морпехами массово, и он прижимал трёхзубчатый пламегаситель к стопе старика чуть выше пальцев. Он вращал винтовку, заставляя пламегаситель врезаться в кровоточащую ногу старика. Чинь стоял в стороне и переводил слова Таггарта.

– Кто выкопал убежище? – кричал Таггарт, когда я вошёл. Старик пробормотал что-то неразборчивое. Он был в слезах.

– Он говорит, что сам выкопал его, – сказал Чинь. – По ночам его посёлок обстреливает артиллерия. Говорит выкопал, чтобы его семья могла прятаться там от снарядов.

– Ты лжёшь! – выкрикнул Таггарт старику в лицо, с силой провернув винтовку. Старик отчаянно замотал головой, не понимая слов, но отчётливо понимая действие и тон голоса. Один из национальных полицейских ударил старика по лицу.

– В убежище прячутся ВК? – закричал Таггарт. – Сколько их в посёлке?! Где они были прошлой ночью?! Где твой сын?! – Пока Таггарт продолжал допрос, Чинь мельком глянул на меня. Его лицо ничего не выражало, но его пронзительные глаза горели, как раскалённые угли. Я почувствовал себя неловко. Затем развернулся и вышел на яркий солнечный свет.

Повара уже раздавали рис, разливая по жестяным мискам клейкую массу. Сержант Уилсон окликнул меня из маленького ограждения, расположенного в углу большого. В нём находилось около пятнадцати-двадцати вьетнамцев, у некоторых на лицах и стопах была кровь, и все они были связаны по рукам и ногам.

– Этих национальная полиция хочет оставить, – сказал он. – Перед нашим отъездом прибавится ещё. Убедись, чтобы их посадили на плавтраки, когда мы будем возвращаться.

– Кто-нибудь из них ВК? – спросил я.

– Нет, – ответил сержант Уилсон.

– И мы не нашли никакого оружия?

– Нет.

В это время к нам подошёл помощник по гражданским вопросам, рядовой, который немного говорил по-вьетнамски.

– Сержант Уилсон, та косоглазая бормочет что-то о каких-то цыплятах, – сказал он, указывая на пожилую женщину с чёрными зубами, которая возбуждённо говорила и размахивала руками перед лицом офицера по гражданским вопросам, отвечавшего за взаимодействие батальона с гражданским населением и совершенно не говорившего по-вьетнамски.

– В чём проблема, сэр? – спросил Уилсон, один из немногих американцев во Вьетнаме, кто говорил по-вьетнамски.

– Я не знаю, Уилсон, – ответил лейтенант. – Ты понимаешь её?

– Она говорит, что утром мы убили трёх её куриц, – ответил сержант Уилсон после короткого диалога с женщиной. – Кто-то пристрелил их. Она не знает, почему. Хочет возмещения.

–Яне могу возместить ей! – со страдальческим выражением лица ответил лейтенант. – Если я возмещуей, то придётся возместить всей деревне! Скажи ей, что мне жаль, но я ничем не могу помочь. Скажи, что ей повезло – у неё остался дом.

10

– Эй, обожди-ка минутку. Погоди! – рявкнул я.

– Не кричи на меня, – сказала Пэм.

– Я не кричу. Извини, – сказал я, беря её за руку. – Просто давай немного сбавим обороты, ладно? Ты хотела, чтобы я сказал твоим родителям, – я это сделал. Но зачем нам объявлять о помолвке? Что это изменит? – Пэм ничего не сказала, но выглядела обиженной. – Да ладно тебе, родная, – продолжил я после паузы. – У нас впереди ещё восемнадцать месяцев для объявления помолвки. К тому же, где мне взять денег на кольцо? Ты же знаешь: деньги на дороге не валяются.

В этот момент в дверь постучала подруга Пэм, Фэй Миллз.

– Привет! – бодро произнесла она. – Как каникулы? Как Вермонт? – Она расплылась в широкой улыбке. – Ты сказала родителям?

– Да! –

– Да, мы им рассказали, – рассмеялся я. – Я чувствовал себя Хамфри Богартом, обвинённом в нападении.33

– Билл! – произнесла Пэм.

– Ну, всё прошло довольно напряжённо. Их не привела в восторг эта идея.

– Билл был прекрасен, – сказала Пэм, обратившись к Фэй. – Он обвёл их вокруг пальца.

Я посмотрел на свой мизинец, медленно качая головой и крутя рукой туда-сюда как художник, изучающий некий предмет, прежде чем начать рисовать. Пэм сердито посмотрела на меня.

– А что твои родители, Билл? – спросила Фэй.

– Я свободный двадцатиоднолетний мужчина, – рассмеялся я. – Мне больше не нужно спрашивать разрешения у родителей. Я просто говорю им, что собираюсь сделать то-то и то-то. – Я не сказал Фэй – и не сказал Пэм, – что ещё не сообщал своим родителям о свадьбе.

– Хорошо провели время в Вермонте? – спросила Фэй.

Я нервно заёрзал на кровати и ничего не ответил. Пэм кивнула и сказала:

– Было неплохо.

Я обнял Пэм за плечи и слегка качнул её.

– Всё в порядке, малыш, – тихонько произнёс я.

Мы немного поболтали о рождественских каникулах Фэй. Затем каким-то образом перешли к обсуждению предстоящего суда над Уильямом Келли, армейским лейтенантом, обвиняемом в убийстве от 22 до 108 невооружённых гражданских – или больше; никто не знал точно – во вьетнамской деревне Майлай около двух лет назад. Я видел, что разговор сворачивает в эту сторону, но не мог придумать, как замять его. В последнее время бойня в Майлай пополнила список заезженных вопросов, которые мне задавали знакомые и незнакомые люди.

– Я думаю, это просто ужасно, – с отвращением сказала Фэй. – Они должны засунуть его в тюрьму и выбросить ключ. Его должны посадить на электрический стул.

– Всё не так просто, Фэй, – сказал я, не желая вдаваться в подробности. – Этот человек – обычный козёл отпущения. Не пойми меня неправильно, – быстро добавил я, когда лицо Фэй неодобрительно нахмурилось. – Я не оправдываю то, что он сделал. Но именно так мы поступали там: рвали и метали – всегда в таком порядке. Это было рутинное дело.

– Хладнокровное убийство было рутиной? – саркастически спросила Фэй.

– Ну, не в таком масштабе, – медленно ответил я, стараясь тщательно подбирать слова, – но так или иначе это происходило каждый день. Ты идёшь по деревне, тебе на пути попадаются люди, ты пускаешь их в расход. – Фэй и Пэм уставились на меня одновременно с отвращением и интересом. – Послушайте, вы не понимаете, каково это. Там тебя пытаются убить каждую минуту каждого дня и каждой ночи. А ты даже не можешь их увидеть. Не можешь обнаружить. Они как призраки. Эй, это вам не Вторая мировая: тут мы, на другой стороне они и между нами линия фронта. Они не ходят с неоновыми вывесками «Эй, я – ВК!» Они – партизаны. Они выглядят как все остальные, носят ту же одежду, работают в полях; любой, кого ты видишь перед собой, может быть ВК, а любой, кого тыне видишь, вероятно, и есть ВК. Женщины, дети – кто угодно. Чёрт, Фэй, за первые восемь месяцев во Вьетнаме я видел, наверное, не больше дюжины вооружённых партизан. Но мы несли потери каждый день, день за днём. Ты идёшь в патруле, бредёшь и тут –херак!Твой товарищ лежит на земле без ног, лежит как груда мяса, а вокруг никого, чтобы пальнуть в ответ. Никого, кроме «фермера Джонса» на рисовом поле с его буйволом – стоит так близко к мине, что, наверное, оглох, – но даже не смотрит в нашу сторону.Онне наступает на мину.Понимаете, он не мог не знать, что она там. Но разве он предупреждает нас? Хрен там. Вероятно, он и установил её – он или его жена, или дочь. И ты проходишь через эту миккимаусовскую рутину каждый день, изо дня в день: одинаковые патрули, одинаковые деревушки, одинаковые люди с пустыми лицами. Единственное, что меняется, это имя того, кому не повезёт. И каждый день ты просыпаешься с мыслью, что сегодня это будешь ты. Вы даже представить себе не можете, что делается с вашей головой через какое-то время. Это лишает рассудка. А потом в один прекрасный день ты понимаешь, что можешь мочить гражданских, и никто тебя за это не накажет. Господи, да за это повышают и дают медали. И как только ты это понимаешь, больше тебя ничто не сдерживает. В следующий раз, когда какой-нибудь морпех наступит на мину, «фермер Джонс» тут же превратится в швейцарский сыр: один вьетконговский партизан убит в бою. Может, партизан, а, может, нет, но как только он умирает, тут же им становится без всяких вопросов.

Сначала девушки ничего не сказали. Затем Пэм спросила:

– Ты делал что-то подобное?

– Да.

– Это ужасно, – сказала она.

– Эй, попробуй задуматься об этом, когда твой товарищ лежит с кишками наружу, как свинья в лавке мясника. – Пэм выглядела будто её вот-вот стошнит. – Послушай, я этим не горжусь. Я определённо не собирался этим заниматься. То же самое и с Келли. Никто здесь не представляет, каково это. Они посылают своих детей воевать в немыслимой войне, а потом ждут, что ты будешь вести себя, как Джи-Ай Джо34 – раздавать конфеты детям. – У меня скрутило желудок, когда я подумал о Чане, которого часто угощал конфетами, и о ребёнке в Хойане, который пытался угостить меня гранатой. – «Эй, Джо, эй, Джо, у тебя есть жвачка?» Но не это угнетает меня в деле Келли. Фишка в том, что военное начальство чертовски хорошо знает о происходящем. Командир роты Келли послал его в то селение для «подсчёта» потерь противника.Егобосс приказалему. Его босс… который сидит на прямой линии с Пентагоном. Единственное, что не так с Майлай, это то, что история попала в прессу. Теперь все генералы и политики хором дают заднюю: «Шок! Ужас!» – и готовы вздёрнуть задницу Келли, чтобы отвести удар от своей. Вот увидите: все, кроме Келли, останутся безнаказанными.

– Всё равно они не должны просто так отпускать его, – настаивала Фэй.

– Может быть, – сказал я. – Я просто постоянно думаю: «Если бы не милость Божья…»

– Ты бы сделал то же, что и

– Не знаю. Хотелось бы думать, что нет, – сказал я после паузы. – Но я не знаю. Всякие бывали ситуации. Всякие. Я знаю, что было в голове этого парня тем утром. Касательно меня – я не знаю.

– Что самое худшее из того, что ты делал? – спросила Фэй.

Господи Боже! Как я мог ответить на этот вопрос? Я встал с кровати и подошёл к окну комнаты Пэм, глядя на раскинувшийся холмистый кампус: такой красивый, такой тихий, такой далёкий от реальности. Что они вообще знают? Дочь адвоката. Дочь врача.

– Однажды ночью в Хюэ-Сити, – сказал я, не оборачиваясь, – во время тетского наступления кучка разведчиков устроила групповуху с беженкой. – Там, под дождём, в темноте, мы один за другим спускаемся на дно миномётного окопа, остальные сидят на краю и курят, а потом её тело оказывается под моим: холодное, неподвижное, охваченное страхом, ненавистью и голодом. Несомненно, для неё это было сродни смерти: отказ от собственной души. – Мы заплатили ей сухпайками. Не думайте, она не была проституткой – просто голодала; возможно, с парой голодных детей на руках…

– О, Боже, – прервала меня Фэй. – Это мерзко.

– Сама просила! – рявкнул я, резко повернувшись к ним лицом; в моём голосе проступила злость, а лицо пылало от стыда. – Зачем тогда спрашивала? Ты что, не слушала? Думаешь, я был каким-то рыцарем в сияющих доспехах? – Глаза Пэм наполнились слезами. – Боже, – сказал я менее злобно, – если не хочешь знать, не спрашивай. – Они обе молчали. – Эй, мы не насиловали её. Она получила то, за чем пришла. Ей нужна была еда, что она и получила. Это не самое худшее, что может случиться с человеком.

Но мыизнасиловалиеё – или вполне могли: бездомная, отчаявшаяся, возможно, вся её семья погибла – одному Богу известно, город в огне и руинах. У меня жёстко скрутило желудок. Я ненавидел Пэм и Фэй. Я чувствовал себя животным, загнанным в клетку.

– Просто забудьте об этом, ладно? – сказал я почти умоляюще. – Забудьте всё, что я сказал. Я всё это сочинил. Думал, вы это и хотите услышать. Думал, вы хотите послушать военные истории, вот и насочинял.

– Ты ничего не сочинил, – осуждающе сказала Пэм.

– Сочинил, сочинил, правда, – быстро ответил я. – Честное слово. Я думал вы обе хотите немного острых ощущений. Разве я мог сделать что-то подобное? – Я подошёл к Пэм, мягко обхватил её за плечи, наклонился и прошептал ей на ухо: – Малыш, ты же видела эти руки в действии. – Я высунул язык и нежно лизнул её ухо. – Неужели это руки человека, способного на такое?

Лицо Пэм смягчилось. Она потянулась ко мне, прижавшись щекой к моей щеке. Я почувствовал влагу от её слёз. – Ну хватит, – сказал я. – Высморкайся и вытри глаза. Я просто пошутил. Хотите мороженное? Пойдём съедим по мороженному. Я угощаю.

11

Я отчётливо помню этот момент. Температура была комфортной, восемьдесят два градуса35, а небо было голубым и безоблачным, искрясь в отражении голубых тропических вод Центрального Лусона, омывающих белоснежный пляж, на котором я сидел, потягивая пиво с Толстым Пэтом, Ти-Эром и Смитти в ожидании своей очереди прокатиться на водных лыжах.

Я ходил на пляж почти каждый день в обеденное время. Он находился всего в пяти минутах от ангара, где располагался мой офис. У начальника разведки авиационной эскадрильи, не участвующей в боевых действиях, не так уж много дел, а у моего босса, офицера разведки эскадрильи, хватало такта и чуткости никогда не заваливать меня работой. Я делал то немногое, что мог – лейтенанту никогда не приходилось беспокоиться о том, что его застукают врасплох, – а взамен он позволял мне приходить и уходить, когда заблагорассудится. Обеды на пляже обычно длились по два-три часа.

Эскадрилья пробыла на Филиппинах меньше двух недель, но мой загар уже стал золотисто-коричневым. И я уже познакомился с хорошенькой молодой филиппинкой из Алонгапо, городка, находящегося сразу за воротами военно-морской базы Субик-Бэй. Джеки было всего шестнадцать или семнадцать лет, но с другой стороны и мне было всего двадцать. Она была проституткой, но филиппинские проститутки совершенно не похожи ни на одну другую в мире, или, по крайней мере, на тех, с которыми я сталкивался. Они могли бы сколотить состояние просто работая в местных барах, продавая выпивку морякам ВМФ, которые стояли у берегов Вьетнама от 90 до 120 дней, придя в порт, набитые деньгами, жадные до алкоголя и женского общества, и напрочь лишённые чувства меры. Девушки получали процент от каждой выпивки, покупаемой моряками, а эти флотяги покупали много выпивки. Девушкам не нужно было раздвигать ноги, если они того не хотели. И если ты им нравился, они делали это ради любви или веселья. Я нравился Джеки. Она брала деньги моряков и тратила их на меня. Как по мне, это было отличное предприятие.

В тот день я вернулся на базу после ночи с Джеки, показался на работе, затем побрёл на пляж – доспать то, что не доспал ночью. На небе чарующе светило солнце, а высокий вой лодочного мотора и холодное пиво заставили меня погрузиться в мир грёз, таких же пьянящих, как Джеки, которая ждала моего возвращения этой ночью.

Внезапно, в разгар забытья, у меня в голове возник вопрос, который я не обдумывал всерьёз больше восьми месяцев: «На хрена ты снова хочешь вернуться во Вьетнам?» Даже глас Божий, будь это он, поразил бы меня меньше. Слова вспыхнули в голове, как молния, а последующий гром прокатился по сознанию с сильным отголоском, который эхом отразился от стенок моего черепа, прежде чем раствориться в тишине – необъятной, глубокой и угрожающей.

Я уже отслужил полный срок во Вьетнаме: тринадцать месяцев с февраля 1967 по март 1968. Но когда вернулся в Штаты, обнаружил, что в моё отсутствие Америка стала чужим местом, которому я, похоже, больше не принадлежал. Откомандированный на авиабазу морской пехоты Черри-Поинт, Северная Каролина, я был подавлен и несчастен, я сильно пил и подумывал о суициде, когда был достаточно трезв для того, чтобы думать. Находясь будто в тумане, я знал, что должен выбраться из него, а в те дни оставалось только одно место, куда можно было отправиться без лишних вопросов. И вот через несколько

И я получил свой приказ, или думал, что получил: Силы морской пехоты Тихоокеанского флота – именно так было указано в приказе, когда я впервые отправился за океан. Поэтому, покинув Америку в июне 1968-го, я предположил, что отправлюсь во Вьетнам. Но СМПТФ включали в себя не только подразделения морской пехоты во Вьетнаме, но также другие подразделения по всей западной части Тихого океана, включая Окинаву в Японии и Филиппины. И когда я добрался до центра обработки данных на Окинаве, я обнаружил, что прикомандирован к 15-ой авиагруппе на авиабазе морской пехоты Ивакуни в Японии.

Я был в ярости. Я запрашивал приказ специально на Вьетнам. Мне даже в голову не приходило, что меня могут отправить куда-то, кроме Вьетнама. Чёрт возьми, в те днивсехпосылали во Вьетнам. Весь смысл моего запроса – помимо простого отъезда из Америки – был в том, чтобы поставить на кон жизнь против денег, которые я мог заработать. Во Вьетнаме платили шестьдесят пять долларов «боевых» в месяц поверх жалованья, и ты мог откладывать почти всё, что зарабатывал, потому что в этом захолустье редко выпадала возможность потратить деньги.

В Японии меня не могли убить, и я не мог получать дополнительные «боевые» деньги, но был миллион способов потратить то, что я зарабатывал. Кроме того, мой запрос на перевод из авиакрыла назад в пехоту, где я уже имел звание и знал свою работу, чувствуя себя как рыба в воде, также был проигнорирован. Поэтому первое, что я сделал, явившись на службу в АГМП-15, это вцепился в старшину и объяснил, что хочу уйти из авиакрыла и вернуться во Вьетнам.

Он сказал, что ничего не может сделать, чтобы выдернуть меня из авиакрыла. Давным-давно, когда я был рядовым первого класса, только что пройдя тренировочный лагерь, я провёл два месяца в вертолётной эскадрильи в Нью-Ривер, Северная Каролина, и получил небольшой номер к имени, обозначающий принадлежность к воздушной разведке, а не наземной. В звании РПК не имеет большого значения 0221 ты или 0231, так как ты все равно ничего не знаешь, поэтому, когда несколько месяцев спустя я попросился во Вьетнам, то оказался в пехотном батальоне. Но за все тринадцать месяцев никто не удосужился сменить номер моей военно-профессиональной специальности с воздушной разведки на наземную. И вот, о чудо, когда я покинул Вьетнам, то снова оказался в авиакрыле, поскольку люди, которые делают назначения для сержантского состава и выше, не читают в личных делах ничего, кроме этих долбаных четырёх циферок ВПС. «Такие дела», – сказал старшина.

Но он добавил, чтомог быперевести меня в одну из авиагрупп, размещённых на Окинаве, VMGR-152, в эскадрилью транспортных самолётов и авиазаправщиков С-130 «Геркулес». У эскадрильи есть подстанция в Дананге, объяснил он, поскольку её основной задачей была перевозка грузов между Окинавой и Вьетнамом. Возможно, мне удастся получить назначение на подстанцию. Через неделю я вернулся на Окинаву и присоединился к VMGR-152.

Но когда я доложился в эскадрилье на Футеме, Окинава, и рассказал о своих намерениях, они сказали, что это невозможно. В эскадрилье уже был один разведчик на подстанции, и до возвращения в Штаты ему оставалось ещё девять месяцев. Кроме того, им не нужно было два разведчика, поэтому меня отправили в административное отделение.

У меня немедленно развился тяжёлый случай апоплексии. Воевавший сержант пехоты, печатающий корреспонденцию и надзирающий за писарями? И Окинава была одним из худших мест службы в мире: американская укреплённая база посреди океана, упакованная от края до края американскими военными объектами и американскими военнослужащими, барами, военной полицией и проститутками, которые никогда не занимались этим по любви или ради удовольствия.

Я немедленно запросил перевод из VMGR-152. Старшина эскадрильи сказал, что я должен подать письменный запрос офицеру управления, который, так уж случилось, был моим боссом. Так что я напечатал запрос и отдал его лейтенанту Лэйну. И дальше этого дело не пошло. Он пролежал нетронутым в столе лейтенанта три недели. У помощника Лэйна было две извилины в голове, и Лэйн знал это, поэтому не собирался отпускать меня.

Наконец я не выдержал. Как-то вечером после работы в офисе остались только я и заместитель командира эскадрильи, подполковник Симс. Я достал свой запрос о переводе из стола Лэйна, постучал в дверь подполковника и спросил, нельзя ли с ним поговорить. Я протянул ему документ и попросил прочитать.

– Знаешь, – сказал он, закончив читать, – можно нажить себе неприятности, если вот так нарушать субординацию. – Он имел в виду, что я пришёл сразу к нему.

– Я знаю, сэр, – ответил я. – Возможно, это даст вам некоторое понимание того, насколько сильно я хочу перевестись. Кроме того, я пытался пройти по инстанциям. Взгляните на дату, сэр. Запрос лежит в столе лейтенанта со дня моего прибытия и пролежит до скончания времён, если я буду следовать процедуре.

Подполковник ничего не сказал. Он встал, вышел из кабинета и вернулся с моим личным делом и двумя чашками кофе. Некоторое время он изучал моё дело, а затем поднял голову и сказал:

– У тебя впечатляющий послужной список. «Пурпурное сердце», благодарность президента, награда за участие в боевых действиях. Дослужился до сержанта за двадцать один месяц. Сынок, ты выполнил свой долг. Никто не в праве требовать от тебя большего. Тебе осталось десять месяцев. Почему бы тебе просто не отсидеть свой срок и отправиться домой? У тебя вся жизнь впереди.

Я не стал объяснять подполковнику, каково это вернуться домой и узнать, что твои друзья детства вдруг отдалились от тебя и у тебя больше нет девушки, улицы кишат недовольными людьми, а бары заполнены теми, кому всё равно. Каково это ехать по Вашингтон-Белтвэй в пятницу вечером в начале апреля, когда Мартин Лютер Кинг-младший лежит мёртвый, купол Капитолия вырисовывается на фоне пламени горящего города, а Саймон и Гарфункель поют по радио: «На кого ты нас оставил, Джо Димаджио36?» Я не стал объяснять, что на самом деле вся моя жизнь не впереди, а, скорее, осталась позади, изувеченная и разбросанная, как тела вьетнамцев, которых я оставил изувеченными и разбросанными среди зелёных рисовых побегов. Что я не могу придумать ни одной веской причины для всего этого, что у меня больше нет дома, куда можно вернуться, и если меня убьют во Вьетнаме, то пусть будет так –

Вместо этого я ему сказал, что чувствую себя не в своей тарелке в авиакрыле, особенно занимаясь административной работой, и о том, что мне нужны дополнительные деньги на колледж. Сказал ему, что лучше объяснить не смогу – мне просто нужно назад, это важно. И ещё я сказал, что если останусь здесь и все десять месяцев буду заниматься набором корреспонденции, то рано или поздно сойду с ума и тогда у меня точно будут проблемы. Подполковник ответил, что понимает, и я ему поверил. Затем мы поговорили об учёбе, к которой я собирался приступить в следующем году, и о том, что я хочу изучать; а также о моей семье. Мы проговорили около часа.

– Вот что я сделаю, сержант, – сказал подполковник с явной неохотой. – Я не могу перевести тебя в пехоту и не могу отправить во Вьетнам. Но на Ивакуни есть эскадрилья F-4, и у них приказ на Вьетнам в середине ноября. В конце октября мы ожидаем главного инспектора для проверки, и если ты останешься и поможешь эскадрилье пройти эту проверку, я сделаю всё возможное, чтобы перевести тебя в VMFA-122. – Это звучало вполне приемлемо.

Следующие два месяца я надрывался, набирая на машинке приказы и корреспонденцию и надзирая за писарями. Я ненавидел каждую минуту этой работы, но «причесал» всё административное отделение. И мы прошли проверку. Подполковник выписал мне поощрение. И он сдержал своё слово: 30 октября я покинул Окинаву и присоединился к VMFA-122.

Я прибыл на службу 31 октября 1968 года. На следующий день Линдон Джонсон объявил об очередной остановке бомбардировок Северного Вьетнама. А так как основной задачей VMFA-122 была бомбардировка севера Вьетнама, приказ эскадрильи был отменён.

Ебаный ты ж в рот! Я не мог в это поверить. «Тёплые» тела отправлялись во Вьетнам так быстро, как только Дядя Сэм мог доставить их туда – хотели они того или нет. И вот он я: полностью обученный, побывавший в бою, умоляющий вернуть меня, а они этого не делают. Все словно сговорились против меня!Сам Господь всемогущийбыл на стороне бюрократов и дураков.

На следующий день после того, как я официально явился на службу в Штурмовую эскадрилью морской пехоты 122, я официально запросил перевода. Я отыскал старшину эскадрильи и ещё раз повторил танцы с бубном, которые в этот раз длились дольше. Старшина обещал сделать всё, что в его силах.

Тем временем эскадрилью перевели на авиабазу ВМФ Кьюби-Поинт на Филиппинах для шестинедельной боевой подготовки. И как только мы там оказались, я быстро занялся удивительно приятной рутиной: приходил на работу около девяти утра, обедал с одиннадцати до часу или двух, и заканчивал в три или полчетвёртого. В каждом баре города имелась своя музыкальная группа и девушки любили потанцевать, как и я. Пиво «Сан-Мигель» было неплохим и дешёвым. Ночи были долгими, дни тёплыми, а тропическое солнце, тропическая вода, тропические пальмы, тропические птицы и тропические женщины заставляли поверить, что рай всё-таки существует. Каждый уикенд я куда-нибудь выбирался: в пределах доступности была Манила и множество деревушек на холмах.

И вот, когда в тот день я валялся на пляже, как жирная змея, греющаяся на солнышке после недурной трапезы, из пивной банки раздался «глас Божий» и спросил меня, какого чёрта я хочу обратно во Вьетнам, я не смог придумать, что ответить. Совершенно. Я пытался и пытался, но ничего не вышло.

И тут «глас Божий» вдруг нарушил глубокие раздумья, в которые я погрузился: «Слушай, болван, – сказал голос, – если ты не способен понять, как тебе повезло, я действительно отправлю тебя обратно во Вьетнам. И позабочусь о том, чтобы тебе прямо в лоб прилетела одна из этих здоровенных 130-миллиметровых русских ракет. А то, что от тебя останется, отправят обратно в Штаты в спичечном коробке. Так что возьмись за ум и побыстрее, потому что я пиздец как устал спорить с тобой».

Я взял «глас Божий» и сделал большой глоток. А потом какое-то время вглядывался в прозрачную голубую воду, видя, как другой морпех свалился с лыж и вынырнул со смехом. Затем я повернулся к Толстому Пэту, Ти-Эру и Смитти.

– Знаете что, парни? – сказал я. – Вьетнам – это жопа.

12

Весенние каникулы обернулись полной катастрофой.

Я почти три месяца с нетерпением ждал поездку во Флориду. Это была идея Перри Полсона, одного из парней в команде по плаванию. Он жил в Сарасоте и собирался ехать домой на каникулы. Почему бы нам с Пэм не присоединиться к нему? Мы могли бы вместе разбить лагерь на одном из островков: неделя солнца, сёрфинга и беспечной жизни. Я никогда не был во Флориде, и эта затея пришлась мне по вкусу. Даже родители Пэм были согласны.

– Я надеюсь, вы с Пэм будете хорошо себя вести, – сказала миссис Кейси, пристально глядя на нас, и я торжественно поклялся, удивляясь, как она могла настолько обманываться, думая, что мы с Пэм не спим вместе в Свортморе.

– Тебе стоит постричься, – сказал мистер Кейси, – если не хочешь столкнуться с южным правосудием. Они обреют тебя ржавой бритвой, и ты не сможешь этому помешать. Зачем наживать лишние проблемы? – Поэтому я неохотно постригся и сбрил бороду, злясь из-за того, что приходится угождать кучке безымянных деревенщин – разве я не заслужил права носить волосы как мне нравится? – но не желая на личном опыте проверять, смогу ли втолковать это какому-нибудь южному помощнику шерифа.

Всё пошло не так с самого начала. Когда мы загружали машину Полсона, он сказал, что нужно будет заехать в Университет Пенсильвании за его сестрой и её подругой. Поэтому всю дорогу до Флориды мы ехали впятером, а вся наша поклажа была втиснута в багажник «Вольво». Внутри было не развернуться, не говоря о том, чтобы поспать. Мы приехали уставшие и раздражённые.

Не успели мы разбить лагерь в конце красивого островка возле Сарасоты, как Полсон тут же смылся в город к своей даме сердца. И вернулся поздним вечером только для того, чтобы сказать, что его подружка не хочет тусоваться под открытым небом, поэтому он не останется. Затем он сел в свою машину и укатил, бросив нас на произвол судьбы.

Когда мы проснулись на следующее утро, шёл сильный дождь. Палатка протекла. Как и брезент над вещами и едой. Мы затащили всё, что смогли, в

Дождь лил три дня. Полсон так и не вернулся, а у нас не было ни машины, ни возможности связаться с ним. На четвёртый день выглянуло солнце. Наконец мы смогли раздеться, поваляться на пляже и поплавать, но позже в то утро прямо на пляже возле нас обосновалась группа школьников, которые громко веселились до конца дня, не оставив нам никакого уединения.

Ночью снова пошёл дождь. Я проснулся от громкого плеска воды. Взял фонарик и вышел на улицу проверить. Господи! Весь конец острова смыло штормом, и морская вода глубиной в фут хлестала деревья в пяти шагах от палатки. Остров уходил под воду!

– Пэм, мы должны перенести лагерь! – взволнованно крикнул я, заскочив обратно в палатку. – Ну же, вставай, нужно сваливать отсюда.

Пэм что-то пробормотала и перевернулась на другой бок.

– Подъём! – скомандовал я, хватаясь за край спальника и спихивая Пэм на землю.

– Ай! – воскликнула Пэм. – Что тебе надо? – Она всё ещё была в полусонном состоянии.

– Не спорь! – гаркнул я. – Поднимайся и помоги мне.

– Не сходи с ума, – сердито сказала Пэм.

– Хочешь, чтобы тебя смыло в океан? Иди и сама посмотри. Нужно уходить. Давай же, помоги мне! Или я тебя сейчас вытряхну к чёртовой матери.

Мы собрали вещи в темноте и под дождём, и перенесли их на двести ярдов дальше по пляжу. За всё время Пэм не произнесла ни слова. Через час, когда миссия была выполнена, она забралась в свой спальник и отвернулась от меня.

– Ну, хватит, Пэм, – сказал я. – Ну прости.Нужнобыло сматывать удочки. Там было опасно оставаться. Пока мы лежали, шторм смыл не меньше сорока ярдов пляжа.

– Почему ты так обращаешься со мной? – почти со слезами спросила Пэм.

– Как так?

– Сказал, что вытряхнешь. Спихнул меня на землю. Ведёшь себя так… так, будто я тебе безразлична.

– Ох, ну Пэм, не нужно драматизировать. Ты знаешь, что ты мне не безразлична. Просто я иногда психую.

– Иногда мне кажется, ты правда псих.

– Что это ещё на хрен за намёки? – гаркнул я.

– Послушай себя, Билл, – сказала она. – Именно об этом я и говорю. Этот твой тон – онпугающий. Я просто пытаюсь поговорить с тобой, а ты злишься и пугаешь меня. Почему?

– Это что, допрос с пристрастием?

– Я серьёзно, Билл. Я не понимаю, как ты можешь быть в один момент нежным и любящим, а через минуту – злым и пугающим. Срываешься из-за самой глупой мелочи.

– По-твоему, это глупо, что я не хочу, чтобы нас смыло в море посреди ночи?

– Не обязательно было выкидывать меня из спальника. Почему ты грозил мне? Это будоражит тебя? Большой крутой морпех. Как ты можешь так обращаться с тем, кого должен любить?

– Ой, конечно, сейчас ты будешь утверждать, что я не люблю тебя. Господи, нужно бросить тебя здесь одну.

Пэм разрыдалась.

– О, Боже! – всхлипнула она. – Кто ты? Что ты за человек такой?

– Эй, чёрт возьми, – выпалил я, – это ты начала наседать на меня, забыла? Ты хотела жениться! Это была не моя идея. Я просил тебя придержать коней, нонет, ты уже всё себе представила, как в сказках. Ты не можешь просто с кем-то трахаться ради удовольствия – твоя мать настолько внушила тебе чувство вины, что ты сперва должна полюбить кого-то на веки вечные, прежде чем трахаться с ним. Боже, Пэм, твой бывший – ты отсасывала ему, он отлизывал тебе, ты даже давала в задницу! И всё ещё талдычишь мне, что была девственницей! И сама в это веришь! Попахивает каким-то извращением. И ты спрашиваешь меня, чтояза человек?

– Я ненавижу тебя, – процедила сквозь зубы Пэм. А потом выкрикнула: – Я ненавижу тебя! Ненавижу тебя! Оставь мня в покое!

– Да и хер с тобой! – выпалил я.

Остаток ночи я просидел на пляже под дождём, курил сигарету за сигаретой и слушал, как Пэм плачет. Боже, ну и бред, подумал я: если бы не лило как из ведра; если бы Полсон не кинул нас. Я злился, стыдился и чувствовал себя обманутым. Я не хотел думать о том, что сказала Пэм. Что за человек способен на групповой трах голодающей беженки посреди войны? Что за человек способен стрелять по старикам и старухам за… за что? Чего ради? Что на хрен случилось со мной там? Я не хотел сидеть посреди пляжа во Флориде наедине со своими мыслями, но у меня не было выхода. Боже, подумал я, неужели вся моя блядская жизнь будет такой? Когда уже наступит перелом? И это мой мир? И об этом я грезил? Когда я уже проснусь?

Несколько часов спустя, во влажном сером свете раннего утра, я залез обратно в палатку и склонился над Пэм. Я понял, что она не спит, но она не взглянула на меня. Вдруг я начал плакать. Не мог остановиться. Я начал рыдать, как какой-то дурак, умоляя её простить меня, ненавидя себя за то, что не мог вести себя по-мужски, отказываясь принять что-либо, кроме примирения. «Я не могу без тебя жить, – всхлипывал я. Я ненавидел её за то, что она заставила меня опуститься до этого. – Пожалуйста, пожалуйста, малыш, прости меня».

И она простила меня ещё раз.

Но когда позже в тот день наконец появился Полсон, Пэм настаивала, чтобы мы собрались и немедленно уехали.

– Но у нас впереди ещё четыре дня, – сказал Полсон, умоляюще глядя на меня.

Чего он от меня хочет,

– Слушай, чел, – сказал я. – Я достаточно времени провёл под дождём, наслаждаясь холодными консервами. У меня нет желания продолжать.

– Что ж, ладно, – сказал Полсон, – но мне придется подправить планы – я не рассчитывал уезжать сегодня. Вернусь за вами позже.

– Ни фига, – сказал я. – Мы пакуем чемоданы сейчас, загружаем машину сейчас и уезжаем с тобой – сейчас. У тебя нет выбора. Понял?

13

– Приём, проверка связи, – негромко донеслось из рации.

Родденбери нажал на кнопку микрофона и ответил: «Приём, приём, это Лима-Папа-Один. Всё тихо. Мы идём». Он водрузил рацию на спину; в наушниках продолжало потрескивать, когда другие посты подслушивания проводили проверку.

Посты подслушивания были своего рода системой оповещения на случай нападения ВК на лагерь батальона. Сама эта идея мне не очень нравилась: трое парней сидят в темноте в четырёх или пяти сотнях метров от «колючки»38; иногда, как в эту ночь, тебя от безопасности лагеря отделяет целый посёлок; если ВК попытаются атаковать лагерь, у тебя будет достаточно времени, чтобы радировать предупреждение прежде, чем ВК сделают из тебя двухсотого. В старших классах было легко представить себя героем. Но здесь… в общем, большинство героев были мертвы или должны были погибнуть в ближайшем будущем. В своих фантазиях я никогда не видел себя среди погибших.

Поэтому я испытал облегчение, когда ПП прошёл без происшествий и наконец закончился. Было два часа ночи. Я с трудом поднялся с мокрой от сырой земли задницей, и двинулся следом за Родденбери и Мэлони вдоль дальней части посёлка в сторону дороги. Было слышно ворочающихся во сне вьетнамцев. Где-то плакал ребёнок.

А затем ночь вспыхнула.

На мгновение стал виден силуэт Родденбери, который вихрем оторвался от земли и кубарем отлетел куда-то в темноту. Если он и кричал, то его крик затерялся в грохоте взрыва. Моё сердце остановилось замертво, а потом рвануло на полную мощь; в желудке зажгло. Я рухнул на землю и приготовился стрелять, но тишина, последовавшая за взрывом, была гуще, чем когда-либо, и всё, что я мог слышать сквозь звон в ушах, был чей-то крик: «Я ранен, я ранен».

Я подполз к Мэлони.

– Господи, я ранен, я ранен, о, Боже, как больно! – вопил он.

– Всё в порядке, в порядке, – шептал я. – С тобой всё будет в порядке. Спокойно. – Я подполз к Родденбери. У него не было одной ноги ниже колена; на второй не хватало лодыжки. Его промежность раскромсало. Каким-то чудом радиостанция продолжала работать. В наушниках послышались лихорадочные голоса. Я вклинился:

– Приём, приём, это Лима-Папа-Один. У нас проблемы. Быстро высылайте сюда кого-нибудь. У нас потери, приём.

– Лима-Папа-Один, приём. Что случилось? Повторите. Что случилось?

– Кажется, мина. Не знаю. Стрельбы нет. У нас один – Кило-Индиа-Альфа, второй – Виски-Индиа-Альфа. Давайте быстрее, чёрт возьми. И дайте нам немного света.

– Вас понял, дать света, Один. Ждите. Где вы сейчас?

– На рисовом поле возле первого земляного вала, на северной окраине селения, примерно в 150-ти метрах к востоку от автострады.

– Понял, Один, мы выдвигаемся. Ждите красный сигнал. Когда увидите его, стреляйте красной ракетой. Приём.

– Понял: красный сигнал, красная ракета, приём.

Я пополз обратно к Мэлони, который громко стонал.

– Всё в порядке, приятель. Дай-ка я взгляну. – Он держался за верхнюю часть правого бедра. Я разорвал штанину. У него оказался вырван кусок из бедра и было сильное кровотечение. Я достал бинт и как можно туже обмотал вокруг его ноги. – Всё хорошо, дружище, задета только мышца, выглядит не так уж плохо.

– О, Господи, как же больно! – повторял он снова и снова.

– С тобой всё будет в порядке, Мэлони. Помощь уже в пути; с ними санитар. Они скоро появятся. Вот, прикуси это. – Я взял упаковку от бинта и сунул ему между зубов. Я слышал, как в лагере стреляют миномёты, и вскоре над головой вспыхнули полдюжины парашютных ракет, осветив всю местность.

Ёбаный ты в рот! Примерно в двухстах метрах по дороге в мою сторону бежали три вьетконговца, пытаясь укрыться за валом. Блядство! Я бросился ничком на землю и открыл огонь. Одна из фигур резко выпрямилась и упала навзничь. Две другие с головой нырнули в оросительный канал с моей стороны дороги. Продолжая стрелять, я пополз обратно к радиостанции. ВК начали стрелять в ответ. Я слышал резкие хлопки пуль, влетающих в землю вокруг меня.

– Что это?! Что происходит?! – закричал Мэлони.

– Молчи! Можешь взять винтовку? Там ВК возле автострады. Приём, приём, это Папа-Один. Я под обстрелом. Повторяю, я под обстрелом! По крайней мере, Три-Виктор-Чарли39, возле шоссе к северу от меня.

– Дайте координаты, Один; я устрою огневое прикрытие.

– Координаты, блядь! Господи, я даже не знаю, где карта! Она была у Родденбери! Где же, чёрт возьми, помощь?!

– Приём, это Зулу, Папа-Один, – вклинился кто-то. Похоже, Додд, один из наших разведчиков. – Мы на шоссе прямо перед селением. Впереди, на восточной стороне дороги видны вспышки выстрелов.

– Это Чарли, Зулу. Я пока что не вижу вас. Я позади хибар. Думаю, они тоже не видят вас; они продолжают стрелять по мне. Поторопитесь, ладно?

– Так точно. – Слева от меня открыли огонь из лёгкого стрелкового оружия, и я увидел трассеры, направленные вдоль шоссе в сторону ВК. Огонь ВК сместился в сторону приближающегося патруля, а потом всё прекратилось.

– Теперь я вас вижу, Зулу. Придержите сигнальную ракету и убирайтесь с дороги. Вы – лёгкая мишень. – Осветительные снаряды всё ещё хлопали над головой, громко шипел горящий магний; ракеты медленно опускались на землю на своих небольших парашютах, создавая жуткую мешанину света и теней. В колышущихся тенях от хибар мерещились движущиеся фигуры. Я держал палец на спусковом крючке.

– Не стреляй, Эрхарт, это мы, – кто-то произнёс громким шёпотом. Было похоже на сержанта Уилсона.

– Вон там, – сказал я одному из санитаров, указывая на Мэлони, который уже притих. – Родденбери мёртв. Господи Иисусе, как же я рад вас видеть.

– Добро пожаловать на войну, Эрхарт, – сказал сержант Уилсон. – Кэллоуэй, бери своих людей и проверь, не подстрелили ли мы кого-нибудь.

– Кажется, я попал в одного из них, – сказал я.

– Попал, – позже сказал

В ОЦ вошёл один из санитаров.

– Другой парень – Мэлони – только что умер, – сказал он. – У него в животе был кусок стали размером с мяч для гольфа.

– О, Боже! Я этого не заметил, – сказал я. – Не заметил. Я перетянул ногу – у него был вырван большой кусок из ноги. Не знаю… Я был под огнём и пытался говорить по рации; у меня не было времени…

– Ты отлично справился, Эрхарт, – перебил меня лейтенант Робертс, офицер разведки. – Такое случается. Это не твоя вина. По крайней мере, ты подстрелил одного из них. Не переживай. Иди приляг, поспи немного.

Я вышел из бункера, прислонился к стене из мешков с песком и меня вырвало.

14

– Всё, что тебе нужно, это ответить на пару вопросов, – улыбнулся Барт; его раздражение явно росло. – Это не так уж сложно. Такая традиция, вот и всё.

– Ну, а я не буду этого делать, вот и всё, – ответил я. – Я уже сыт этим по горло. Не хочу видеть людей, которые из кожи вон лезут, чтобы достать меня.

– Хватит, Билл! Никто не хочет тебя достать.

– Забудь об этом, – сказал я. – Извини, но я пас.

Барт почесал голову и тяжело опустился в кресло.

– Что с тобой, Билл? – спросил он. – Я не понимаю.

– А что со мной? – сказал я. Я и сам не знал, откуда взялось это стойкое чувство отвращения – смесь неприятия, страха, возмущения и злости. Всё, что я знал, – я не собирался падать на колени перед каким-то национальным экзаменатором или кем-то ещё.

В январе, в начале весеннего семестра, в основном по настоянию Барта я вступил в братство Дельта-Ипсилон. За исключением Майка Морриса, братьев Кауфман и ещё пары людей, я никого там не знал.

На самом деле моё решение было продиктована не в последнюю очередь упрямством. Когда я впервые сказал Пэм, что собираюсь в ДИ, она была потрясена. А Фэй Миллс отреагировала даже похлеще.

– Ты хочешь вступить в ДИ? – выпалила она в полном недоумении. – Ох, Билл, они просто кучка тупых быдланов!

– Барт в ДИ, – заметил я. – Разве с ним что-то не так? Многих ли членов ДИ ты по-настоящему знаешь?

– Ну, я просто никогда не думала, чтотытоже захочешь вступить в ДИ, – ответила она, пропустив мой вопрос мимо ушей; её лицо исказилось, будто она почувствовала неприятный запах.

– Почему нет?

– Я просто думала, что у вас совсем мало общего, – ответила Фэй. – Они там такие… – Она замолчала, подбирая нужное слово. – … незрелые.

– Вот так сразу весь и изменюсь после вступления в ДИ? – огрызнулся я. – Такого ты мнения обо мне? Не очень-то высокого, да?

– Фэй этого не говорила, Билл, – сказала Пэм.

– А о чём она тогда, а?

– Ты же знаешь, какая репутация у ДИ, – ответила Фэй. – Я просто не хочу, чтобы ты связывался с ними, вот и всё.

– Репутация? О, да, я знаю кое-что о репутации. Кто-нибудь называл тебя «убийцей детей»? Люди, которые ни черта обо мне не знают, думают, что и так уже всё поняли. Тебе бы понравилось, Фэй, если бы люди записали тебя в избалованные принцессы?

– Это другое! – почти выкрикнула Фэй, тут же покраснев.

– А в чём, собственно, разница? Этот – морпех, этот из ДИ, эта – принцесска. Суждение по стереотипам – разница видна только если ты в роли жертвы. Я больше не хочу ничего слышать о репутации, дамы; она ничего не значит.

Вот так я и присягнул на верность ДИ. И всю зиму и весну вторничными вечерами ходил на собрания, сидя в уголке комнаты в зелёной полевой куртке и попивая «Бунс Фарм» из бумажного пакета, пока братья воспевали: «Где бы вам не повстречались две реки, сходящиеся к морю, / там вы найдёте «Дельту», написанную так отчётливо, как только можно…» Всё это казалось ниже меня, и я никогда не чувствовал себя комфортно.

Хуже всего были собрания новичков. Все потенциальные новые члены – восемнадцатилетние, за исключением меня – собирались раз в неделю для изучения истории и обычаев братства. Прежде чем стать членом, нужно было сдать устный экзамен у национального экзаменатора ДИ. Именно это испытание стало для меня последним камнем преткновения, о котором мы с Бартом спорили.

– Послушай, Барт, – пытался я объяснить, – мне не нужны никакие допросы. Я не хочу, чтобы со мной обращались как с военнопленным. Хотите принять меня в братство – ради бога. Но я не собираюсь целовать за это чью-то задницу, особенно какого-то национального экзаменатора, который не имеет никакого отношения к Свортмору; которого я никогда не видел и никогда больше не увижу.

– Не нужно никого целовать в задницу, Билл, – настаивал Барт.

– Всё верно – я и не буду.

– Господи, – вздохнул он.

– Слушай, Барт, мне всё равно кажется, что братство – это не для меня.

– Ты же хорошо проводил время, занимаясь синхронным плаванием, разве нет?

– Ну, да, пожалуй.

– Ты хорошо проводил время с командой по плаванию, так?

– Ну, да.

– И ты получил куртку с буквой – как я тебе и обещал! Когда ты уже начнёшь доверять мне? Ты очень нравишься парням. Онинуждаютсяв тебе.

– Блин, я почти никого из них не знаю, Барт. И они уж точно не знают меня.

– Ты дажене пыталсяузнать их, Билл.

– Да, но даже если попытаюсь, вряд ли они мне понравятся. Посмотри, что сделал этот мудак Полсон. В любом случае, всё это не имеет значения. Я к тому, что не собираюсь заниматься всякой херней с этим национальным экзаменатором. – В голове я представлял это так: самоволка из тренировочного лагеря Кэмп-Пенделтон – но ради чего? Чтобы просто вступить в дурацкое братство?

Барт медленно потёр подбородок.

–

– Ну?

–Нетникакого национального экзаменатора.

– Что?

– Это мистификация, – ухмыльнулся Барт. – Мы его выдумали. Каждый год чувак по имени Оскар Беннет играет роль национального экзаменатора. Он в ДИ с пятидесятых годов. Мы разыгрываем весь этот спектакль, а он задаёт кучу глупых вопросов, которые не имеют никакого отношения к тому, что написано в книге новичков. Это просто розыгрыш, вот и всё. Такой шутливый способ рассказать парням о братстве и немного повеселиться.

– Повеселиться? Хочешь сказать, что новички терпели всё это последние три месяца шутки ради?

– Вот именно, – сказал Барт, ухмыляясь от уха до уха.

– Ну и отстой, чел!

– Ой, хватит важничать, Билл. Это никому не вредит. В следующем году, когда ты будешь по другую сторону, это покажется тебе самой уморительной штукой в твоей жизни.

– Хрен там.

– Эй, подумай над этим, – сказал Барт более серьёзно. – Мы тут не занимаемся дедовщиной. У нас нет «адской недели». Мы не заставляем новичков бегать ночью по дорогам с повязкой на глазах. Это единственный взнос, который ты должен заплатить. Всё очень скромно, если поменьше думать об этом.

– Ну, может быть. Просто мне это кажется как-то по-детски.

– Ёлки-палки, почему мне всегда приходитсязаставлятьтебя веселиться? Расслабься, ладно?

– Ты правда хочешь, чтобы я присоединился?

– Да.

– Блин.

– Ты это сделаешь?

– Да, ладно, – медленно произнёс я. – Пожалуй.

– Вот так-то лучше, – улыбнулся Барт. – А теперь послушай: я не шутил на счёт экзаменатора – никому ни слова. Никому. Если кто-нибудь узнает, что я рассказал тебе, меня распнут. Это нашединственныйприкол над новичками, так что не испорти его.

– Не переживай, – сказал я. – Не испорчу.

– Ты, вероятно, первый новичок в ДИ, кто узнал об этом.

– Не переживай, не переживай, я никому не скажу.

– Ладно, – ответил Барт. – Будь здесь завтра в семь вечера. Новички должны пойти в дом вместе со своими Старшими Братьями. Сможешь достать пальто и галстук?

– Да, думаю, смогу, – ответил я. – Но не вижу в этом смысла.

– О, нет, – засмеялся Барт. – Только не начинай. Проваливай уже отсюда и возвращайся завтра вечером.

– Не гони, – сказал я. – Мне надо кое-что у тебя спросить.

– Что ещё?

– Успокойся, это не о ДИ. В следующем году я подаю заявление на коменданта общежития и мне нужен третьекурсник или выпускник, чтобы поручиться за меня в приёмной комиссии.

– Но ты будешь только второкурсником.

– И что? – ответил я. – Мне будет двадцать два. Блин, чел, я получил три планки раньше, чем большинство новичков здесь приступили к занятиям. Я управлял казармой на пятьдесят человек. Уж как-нибудь услежу за порядком в общежитии. Как бы то ни было, я спросил декана Брэдли, и он сказал, что я могу подать заявление. Если меня выберут, то не придётся платить за комнату. Ну что?

– Конечно, – сказал Барт.

– Спасибо! Увидимся завтра вечером.

– У меня есть небольшой сюрприз для экзаменатора, – ухмыльнулся я, когда мы с Бартом шли к дому ДИ следующим вечером.

– Да, и какой? – спросил Барт.

– Вот, – ответил я, доставая из кармана водяной пистолет. – В нём бургундское вино.

– Нельзя, Билл, – вдруг встревожился Барт.

– Почему?

– Брось, если ты воспользуешься им, то люди поймут, что тебя предупредили.

– И что? Они не узнают, кто проболтался.

– Ну хватит, Билл. Ты можешь без выкрутасов хотя бы один вечер? Я сильно подставился, рассказав тебе. Не подведи меня. Дай сюда. Прошу тебя.

– Почему это только вам можно веселиться? – пожаловался я, но всё же протянул ему пистолет. Когда мы зашли в дом, Барт оставил меня в игровой комнате вместе с другими новичками, а сам поднялся в комнату для собраний. Остальные новички сидели и лихорадочно листали свои книги, стараясь впитать тот последний кусочек знаний, который мог отделить прохождение экзамена от провала. Я сидел в углу один, забавляясь их явным беспокойством.

Одного за другим новичков начали вызывать. Напряжение, и без того немалое, заметно возрастало по мере того, как один возвращался, а другой уходил. Остальные новички окружали вернувшегося и засыпали его вопросами: «Было тяжело? Что он спрашивал? Ты прошёл?» И виновник всеобщего внимания отвечал: «Господи, это было жёстко! Не думаю, что я прошёл. Они велели идти назад и ждать». Я почувствовал, как во мне снова невольно поднимается гнев. Мне не нравилась затея, что кучка почти незнакомых людей будет потешаться надо мной. Я уже готов был уйти, когда меня вызвали.

Когда я вошёл в комнату для собраний, там было совершенно темно, если не считать двух свечей, горящих на столе на другом конце комнаты. Вдоль всех стен сидели братья в пальто и галстуках, оставив пустое пространство в центре. За массивным деревянным столом восседал национальный экзаменатор, одетый в чёрный балахон; две свечи освещали его лицо.

– Присягнувший Эрхарт, – зловещим тоном произнёс экзаменатор, – пройди вперёд.

Мне не нравилась атмосфера. Мне не нравилось быть неким подобием подопытной крысы. Я неуклюже подошёл к столу и встал по стойке «смирно».

– Присягнувший Эрхарт, – тем же тоном произнёс экзаменатор, – ты желаешь примкнуть к священному и благородному ордену братства Дельта-Ипсилон. Это так?

– Да, сэр, – ответил я, едва сдерживая гнев. Нет, мне это совсем не нравилось. Козлы. Я пожалел, что отдал водяной пистолет. Вот это был бы номер. Какого хрена они выставляют меня объектом своих детских приколов? Я пошёл ва-банк, когда эти ребятишки взяли отсрочку по учёбе и разменивались по мелочам.

– Ты полностью осознаёшь всю серьёзность ответственности и обязательств, которые хочешь взять на себя? – спросил экзаменатор.

Серьёзность, подумал я. Ах вы сраные ублюдки! Как вы смеете говорить мне об ответственности и обязательствах? Я расскажу вам о серьёзности, тупые вы уёбки. Родденбери разорвало на куски, как тряпичную куклу. Басински убили в его последний день во Вьетнаме. Роу захлебнулся собственной кровью. Амагасу оторвало руку по локоть. Я не хотел там находиться, но деваться было некуда. Моё сознание металось из стороны в сторону, пытаясь что-нибудь придумать, чтобы остановить этих людей. Мне

– Согласно положениям Женевской конвенции о военнопленных, – выпалил я, – я могу сообщить вам только своё имя, звание, род войск, дату рождения и служебный номер. – В ту же минуту я пожалел о своих словах, но уже не мог вернуть их назад.

– В чём значимость треугольного бобра? – спросил экзаменатор.

Меня уже было не остановить:

– Моё имя – Эрхарт У. Д., сержант Корпуса морской пехоты США, тридцатое сентября 1948 года, 2279361. – Я не мог сказать ничего другого. Я чувствовал, как моё лицо горит огнём от смущения, а лоб покрылся испариной.

– В чём значимость бородатого моллюска? – спросил экзаменатор.

– Моё имя – Эрхарт У. Д., сержант Корпуса морской пехоты США, 09.30.48, 2279361, – сказал я деревянным голосом. Боже, о Боже, ты выставляешь себядураком! Что я тут забыл? Я не хочу быть в ДИ. Идите в жопу со своим сраным братством! Вам что-то не понятно? Оставьте меня в покое проклятые ублюдки! Оставьте меня!

– Каково первое правило…

– Эрхарт У. Д., – выкрикнул я. – Сержант морской пехоты США…

Вдруг моё лицо стало влажным – экзаменатор держал мой водяной пистолет, направив на меня и выпуская струю за струёй бургундского вина мне в глаза. Барт! Ты предатель! Зажёгся свет, братья издавали восторженные крики, смеялись и хлопали меня по спине. Оскар Беннет тряс мою руку, братья столпились вокруг меня, толкали и хлопали по спине; я ненавидел их всех, ненавидел себя за то, что выглядел дураком; я пытался смеяться, пытался притвориться, будто всё это одна большая хохма; я едва мог дышать, я задыхался, задыхался.

Каким-то образом мне удалось устоять на ногах, не грохнувшись, пока шумиха наконец не утихла, и я смог покинуть комнату для собраний, не пытаясь вылететь оттуда пулей. Я неуклюже спустился вниз по лестнице, быстро просеменил мимо других присягнувших, не проронив ни слова, и растворился в прохладной ночи.

15

На рынке было людно, покупатели и продавцы с товарами заполонили центральную улицу Хойана. Сондерс с трудом ведёт джип сквозь море чужих лиц, громко болтающих и щебечущих на своём странном языке, ни слова из которого мы не понимаем. Я нервничаю от такого близкого контакта, от этой давки. Я проверяю винтовку – не забыл ли дослать патрон в патронник и снять с предохранителя. Люди так близко, что я могу протянуть руку и дотронуться до их конических соломенных шляп или треснуть по голове прикладом. Они, кажется, не замечают нас. Только ценой невероятного усилия нам удаётся оттеснить людей в сторону и продвинуться вперёд. Это паранойя или они намеренно пытаются помешать нам? Никогда не знаешь, что в головах у этих людей. У стариков с длинными жидкими бородёнками. У старух с чёрными зубами и глубокими морщинами. У детей с немытыми ушами, вокруг которых роятся мухи. Все они – непроницаемы. И нет ни одного молодого человека. Никогда. Где сыновья и братья этих людей? Мне хочется крикнуть Сондерсу: «Езжай вперёд! Газуй! Дави этих ублюдков, если они не хотят подвинуться!» Ради этого я прибыл сюда? Зачем я здесь? Раньше у меня была причина – вот она, буквально лежит в кармане, – но я утратил её, она пропала; она где-то там, на рынке, затерялась среди моря чужих лиц; я не могу отыскать её и от этого мне больно. Тот ребёнок – эй! У того ребёнка граната! «Джимми, Джимми! У ребёнка граната! Дави его!» Одним прикосновением пальца, едва заметным усилием, дюжина пуль из неумолимой 5,56-миллиметровой винтовки отбрасывают мальчика назад в толпу, его руки и ноги болтаются, как у тряпичной куклы, граната выкатывается из его руки, как яйцо, готовое разбиться. И вот мы проезжаем мимо, пригибаемся, вздрагиваем и ждём, а потом раздаётся взрыв и воздух наполняется криками раненых и умирающих…

– Эй! Эй, Билл! Проснись!

– Что?! – Я резко сел в постели. Майк взял меня за руки чуть выше локтей, прижимая их к бокам. Я тяжело дышал и взмок от пота; у меня колотилось сердце.

– Тебе приснился кошмар, – тихонько произнёс Майк.

– О, Господи, – сказал я, бессильно опустив голову на грудь Майку. Он обнял меня, поглаживая рукой по спине.

– Ты в порядке? – спросил Майк.

– Да, вроде бы. Ух. Где я?

– В Сан-Франциско. У меня, – ответил Майк.

В голове у меня начало проясняться. Мы стояли в доках Окленда. Майк встретил меня у корабля прошлым вечером.

– Да, в порядке. Теперь всё нормально.

– Что было на этот раз? – спросил Майк.

– Помнишь того мальчика, о котором я тебе рассказывал? У которого была граната?

– Ага.

– Вот он, – сказал я, когда Майк отпустил меня. – Знаешь, что интересно? За все эти годы я не припомню, чтобы мне хоть раз приснилось, как я убиваю вооружённых солдат в перестрелке. Снятся всегда те, кого я никогда не наблюдал на субботних сеансах.

– Ну, вряд ли бы Джон Уэйн стал убивать женщин и детей. – Майк рассмеялся.

– И это не удивительно, – сказал я. – Единственная война, в которой он участвовал, разворачивалась в Голливуде. Другое дело – Оди Мерфи. Ты знал, что он был самым награждённым солдатом во Второй мировой? Блин, он должно быть повидал всякой дичи. А потом вернулся и провёл жизнь, снимая «сквозь-ад-во-славу», «это-был-высочайший-опыт-в-моей-жизни» и «вам-стоит-попробовать-парни» фильмы. Что заставляет человека вот так торговать правдой?

– Деньги, я полагаю, – сказал Майк, мотая головой. – Не знаю. Может, это ибылвысочайший опыт в его жизни.

– Да, может быть, – сказал я. – Я знал одного парня – разведчика по имени Тёрстон, из Кентукки. Как-то раз он мне сказал: «Это, блин, не что иное, как старая добрая охота на белок, только белки покрупнее». Его убили в Хюэ-Сити. Но я никогда не чувствовал особого сожаления из-за этого. Не то, чтобы я хотел его смерти, ничего такого, понимаешь? Я просто думаю, для него действительно не было никакой разницы между белками и людьми. Страшно подумать, сколько таких разгуливают на свободе.

– Ага, – рассмеялся Майк. – И половина из них – в Вашингтоне.

– Только половина? – сказал я. – Не думаю, что среди них есть хоть один, кому есть дело до кого-то, кроме себя. Правда, справедливость и американский путь означают нехилые дивиденды, выгодные правительственные

– Не знаю, – ответил Майк. – Но я знаю, что Линн Маркус и Национальное собрание трудовых комитетов – точно не ответ. Давай, поднимайся, пора выдвигаться.

Но я размышлял дальше.

– Знаешь, – сказал я, – я всегда пытался убедить себя, что мальчик не совсем понимал, что делает. Чёрт возьми, он был всего лишь ребёнком. Я всегда твержу себе, что какой-то парень в соседнем квартале дал ему гранату и сказал: «Держи, отдай это Джи-Ай Джо, а он даст тебе конфет». Но мне правда интересно. Может, уже в этом возрасте ребёнок знал, что такое ненависть к американцам. И это одна из худших вещей во всем этом – я-то никогда не испытывал ненависти к этим людям. Я пытался, но как-то не выходило. Даже после того, как я пробыл там некоторое время – особенно после того, как я пробыл там некоторое время. Просто было какое-то безвольное чувство, что вьетнамцы вовсе не враги. Никто из них. Даже ВК или СВА. Так и оказалось. Но я былихврагом. Ох, чел, если бы у меня был шанс прожить жизнь заново.

– Ну, ещё не всё потеряно, приятель, – сказал Майк. – И если ты не хочешь потерять работу, давай собирайся. Уже почти девять.

Я спустил ноги с кровати и неуверенно встал.

– Вчера мы выпили всю бутылку?

– Да, – ухмыльнулся Майк.

– Ох. Пора бы завязывать с этим. Пахнет беконом?

– Ага. Кофе тоже готов. Будешь яйца?

– У нас есть время?

– Да, – ответил Майк, – но у нас нет лишнего времени. Шевелись.

Через тридцать три минуты мы уже направлялись в сторону оклендских доков.

– Слышал что-нибудь о Дениз Сойер? – спросил Майк.

– Нет. Перестройся, – сказал я. – Вон съезд на мост. Что по времени?

– В обрез, – сказал Майк, глядя на часы, – но мы успеем.

– Нет, я не слышал о Сойер и не собираюсь. Знаешь, чел, это, наверное, прозвучит странно, но иногда мне кажется, то, что я делал во Вьетнаме, оставило на мне печать… ну, как будто что-то внутри надломилось и уже никогда не будет прежним. Будто я запятнал себя и никогда не смогу отмыться.

– Чушь какая-то, – фыркнул Майк.

– Знаю, – сказал я. – Но у меня нет других объяснений.

– Чего?

– Ну, невозможности найти женщину, которая действительно будет любить меня, которая будет готова принять настоящего меня, с недостатками и всем прочим.

– У тебя их было навалом, чел.

– Об этом я и говорю, – ответил я. – У меня никогда не было проблем с женщинами. Но где они сейчас? Как только они начинают понимать, что находится под поверхностью, – вуаля! Их и след простыл. Вот так. Как только я начинаю думать: «Может быть, в этот раз получится». Если бы я верил в Бога, то решил бы, что это какое-то божье возмездие за все убийства и увечья.

– Не говори так.

– Неужели я не могу даже обсудить это с тобой? – сказал я. – Я годами ношу этот груз внутри себя, и никого нет рядом, чтобы поговорить.

– Эй, прекрати, – сказал Майк, перекидывая руку через сиденье и тормоша меня. – Разумеется, ты можешь поговорить со мной. Тут и думать нечего. Просто мне не нравится видеть тебя таким подавленным, вот и всё.

– Хотел бы я быть другим, – сказал я. – Просто, это причиняет боль. Всё время. Постоянно. Прошло уже семь лет. Я поехал во Вьетнам, а вернулся на Марс. «Эрхарт Земле, Эрхарт Земле, приём». Но никто не отвечает. Ничего, кроме статических шумов.

– Я знаю, – сказал Майк. – Понимаю, что это немного не то, но порой я чувствую то же самое. Не обязательно ехать во Вьетнам, чтобы обжечься.

– Пожалуй, да.

– У тебя всё образуется. Просто пережди.

– Думаешь, этого достаточно, а?

– Ну. Для начала. Мы на месте, – сказал Майк, поворачивая ко входу в док «АРКО».

– Ёперный театр! – выкрикнул я. – Быстрее! Они уже отдают концы. – Мы подкатили прямо к кораблю, я высунул голову в окно и заорал: – Эй, Джон! Джейк! Стойте! Оставьте трап!

Когда Майк затормозил, я выскочил из машины, подбежал к водительской двери и просунул голову в окно.

– Спасибо, Майк, – сказал я, наклоняясь и целуя его в щёку.

– Дай знать, когда вернёшься, ладно? – сказал Майк.

– Да, конечно, увидимся.

– Береги себя.

– Ты тоже, Майк.

Я взбежал по трапу и оказался на палубе.

– Припозднился, Эрхарт? – сказал первый помощник.

– Главное, что успел, да? – рассмеялся я. Я прошёл по палубе и перегнулся через леер прямо над Майком. Теперь он стоял возле машины, оглядывая корабль от носа до кормы.

– И ты правда живёшь на этой штуковине? – крикнул он.

– Да, – крикнул я в ответ. – Не дурная, а?

Два буксира загудели и затрубили, занимая позиции, готовясь оттянуть огромный корабль от причала. Матросы в спешке ходили взад и вперёд, сматывая тяжёлые тросы и проверяя швартовы между буксирами и «Индевором». Паровой свисток издал оглушительный сигнал, затем ещё один. Буксиры ответили. Я ещё раз помахал Майку, потом вернулся на корму и спустился внутрь.

Роджер стоял на посту управления, когда я вошёл в машинное отделение. Из-за шума он заметил меня только, когда я спустился до самого низа и встал рядом с ним. Он слегка вздрогнул, когда я хлопнул его по плечу.

– Мать твою за ногу, не делай так, – крикнул он мне в ухо. – У меня чуть сердце не выскочило. Откуда ты взялся?

– Я только что приехал, – крикнул я в ответ.

– Хорошо провёл время?

– Да.

– Перепихнулся?

– Хрен там, – сказал я, скорчив гримасу. – Мы поехали к Майку и проболтали всю ночь. Он бы тебе понравился.

– Что? – крикнул Роджер. Вести разговор в машинном отделении было почти невозможно.

– Говорю, перепиха

– Может, в следующий раз, – пожал он плечами. – Не хочешь попробовать? Он показал в сторону паровых дросселей и панели управления.

– Ты серьезно?

– Конечно! Ты ведь достаточно наблюдал за тем, как я это делаю, разве нет?

– Ну, да, типа того.

– Ну давай, попробуй.

– Что мне делать? – взволнованно спросил я.

– Делай, как я тебе показывал, – крикнул он. – Смотри на телеграф и давай мостику то, что попросят, – вот и всё.

Я подошёл к дросселям, двум маленьким вентилям, похожим на штурвальное колесо старинного парусного судна, с ручками, выходящими за пределы кольца, но сделанным из меди и всего лишь восемь дюймов в диаметре. Один из них управлял носовой турбиной, а другой, поменьше, кормовой. Между ними находился телеграф, соединяющий машинное отделение с корабельным мостиком и вахтенными помощниками капитана. Телеграф представлял собой огромную круговую шкалу с рукояткой, как в кино. На шкале было отмечено несколько положений работы двигателя от «полный вперёд» через «стоп машина» до «полный назад». На мостике находилось аналогичное устройство. Когда мостику требовалась определённая скорость, кто-нибудь там, наверху, передвигал рукоятку в нужное положение. Одновременно внизу, в машинном отделении, маленькая красная стрелка передвигалась на скорость, определённую мостиком, раздавался сигнал звонка, и если ты менял не только скорость, но и направление тяги – с «вперёд» до «назад» и наоборот – загорался красный свет. Как только машинное отделение получало команду с мостика, нужно было передвинуть рукоятку в заданное положение, согласно красной стрелке. В то же время красная стрелка телеграфа на мостике перемещалась на ту же позицию, сообщая мостику, что в машинном отделении получили и поняли команду, и приступили к её выполнению. Вокруг дросселей и шкалы телеграфа располагался ошеломляющий набор из сотен циферблатов и датчиков, регистрирующих всё – от давления в котле до оборотов турбины в минуту.

Разумеется, ты не управлял кораблём из машинного отделения. Это делали люди на мостике. Глубоко в брюхе корабля не было ни окон, ни иллюминаторов. Ты понятия не имел, куда держишь курс или для чего выполняешь команду. Всё, что ты мог, это дать тягу – вперёд или назад – и надеяться, что парни на мостике знают, куда плывут. И какую тягу дают двигатели: достаточную, чтобы разогнать до двадцати миль в час под завязку накачанный нефтью танкер размером более двух футбольных полей. Настоящий ураган. Будто несёшься сломя голову по джунглям на стальном слоне.

Когда раздался маневровый звонок, я чуть не выпрыгнул из штанов. Я обеими руками вцепился в ближний дроссель и посмотрел через плечо на Роджера. Он сидел на ступеньке в заднем конце платформы между двумя турбинами. Я начал открывать дроссель, но он отмахнулся и показал на телеграф. Ах да, нужно было свериться с мостиком. Я уже забыл об этом. Я взялся за рукоятку и медленно потянул на уровень красной стрелки. Роджер жестикулировал обеими руками, будто он сам крутил дроссель – мол, открывай не спеша.

Я дал дросселю четверть оборота, наблюдая, как стрелка датчика оборотов поползла вверх, когда турбина начала вращаться. Я ещё немного приоткрыл дроссель. Стрелка поднялась ещё выше, турбина загудела, заскрежетали редукторы, длинный толстый гребной вал начал вращаться. Корабль пришёл в движение. Это было страшно и волнующе. Эй, на палубе, капитан Блай! Разрази меня гром! Это была огромная ревущая плавучая электростанция – и я управлял ею. Сушите вёсла, господа!

Я подпрыгнул до потолка, когда снова раздался звонок: средний вперёд. Увеличить тягу! Увеличить тягу! Подкиньте угля, парни! Я перевёл ручку телеграфа на «средний вперёд», потом открыл заслонку дросселя. Я обливался потом и мёртвой хваткой держался за вентиль, будто боялся, что если отпущу его, то провалюсь в бесконечную бездну. У Роджера всё получалось так просто, подумал я, одновременно пытаясь уследить за давлением в котле, уровнем воды в котле, оборотами турбины и скоростью корабля, не считая сотни других датчиков, которые мне вообще ни о чём не говорили.

Должно быть, мы уже освободились от буксиров, подумал я, и идём где-то посреди залива, на пути к открытому морю. Возможно, проплываем мимо Алькатраса.

Резкий звон маневрового звонка заставил меня вздрогнуть. Горел красный свет! Я посмотрел на телеграф: красная игла показывала «стоп машина». Стоп машина? Господи Иисусе, мы сейчас столкнёмся с другим судном! Мы сейчас сядем на мель! Как остановить эту хреновину?

Я поднатужился, крутанул вентиль носового дросселя и мгновенно остановил переднюю турбину. Затем протянул руку и широко раскрыл кормовой дроссель турбины. Передо мной вспыхнули ещё два огня и завыла сирена. Сирена? Мать твою! Что на хрен происходит? Рядом со мной появился Роджер, переведя рукоятку телеграфа на остановку. «Глуши кормовую турбину!», – крикнул он. Позвонили с мостика. Роджер ответил. Я не слышал, что он сказал. Он пожал плечами и повесил трубку. Сирена вырубилась. «Открой снова кормовой дроссель, – крикнул он мне в ухо. – Не спеша. Потихоньку. Следи за показателем узлов. Как дойдёт до нуля – снова закрой».

Он снова сел на ступеньки. Меня трясло как ненормального. Господи, что, чёрт возьми, произошло? Откуда-то послышался приглушённый стук. Что ещё? Я нервно огляделся по сторонам. Затем посмотрел наверх. Высоко над нами старший механик колотил по перилам огромным гаечным ключом. Я думал, он собирается бросить его в меня. Он выглядел рассерженным. Должно быть, он проклинал меня, но там, где мы стояли, стука почти не было слышно, а его голос заглушался грохотом двигателей. Но было совершенно ясно: он хотел знать, какого дьявола чистильщик делает на дросселях. Всё ещё сидя, Роджер беспечно ухмыльнулся и показал серию жестов, которые явно означали: не переживай шеф, всё под контролем. Стармех вскинул руки, всё ещё сжимая в одной гаечный ключ, покачал головой и скрылся из поля зрения. Я жестом подозвал Роджера к себе.

– Короче, – сказал я, всё ещё трясясь. – Бери это на себя, ладно?

– Зачем? Ты отлично справляешься, – крикнул он. – Просто помни, что сначала нужно отвечать на звонок телеграфа, а дросселиоткрыватьизакрывать– медленно. Продолжай в том же духе. – И он снова уселся на ступеньки.

Час спустя, когда корабль оставил Голден-Гейт далеко позади, направляясь вдоль калифорнийского побережья на север, в Орегон, мы с Роджером сидели в его каюте.

– Блин, я уж думал, что нам хана, – сказал я, глубоко вздохнув. – От «среднего вперёд» к

– Это была обычная смена лоцманов, – рассмеялся Роджер. – Мы всегда меняем лоцманов сразу после Алькатраса. Нужно было предупредить тебя.

– Что это за сирена? – спросил я. – Что я сделал? Вой был такой, будто на секунду все демоны ада вырвались наружу.

– Когда ты открываешь дроссель кормовой турбины, всасывается весь пар из котлов, – объяснил он. – От этого включается сирена, и поэтому я велел тебе снова закрыть его. Без пара ты ничего не можешь сделать. Приходится ждать, пока снова создастся нужное давление. Ты должен помнить, что с дросселями нужно обращаться осторожно. Когда мостик даёт тебе подобную команду – большое изменение в скорости – они не ожидают, что это случится в один миг. Просто не торопись и делай всё медленно. Сегодня ты неплохо справился.

– Ты правда так думаешь?

– Конечно, – ответил он. – Для первого раза. Как только освоишься, всё будет нормально. Если бы я думал, что ты облажаешься, я бы не поставил тебя. В следующий раз всё будет как по маслу.

– Ты серьёзно? Я думал, что знатно обосрался.

– Не. Ты уже лучше половины всех чистильщиков, с которыми я плавал.

– Зачем звонили с мостика? – спросил я. – Хотели знать, что там творится?

– Ага.

– Что ты им сказал?

– Сказал, что всё в порядке, – ухмыльнулся Роджер. – Ну, всёбылов порядке. Я с удовольствием понаблюдал, как ты срёшь там кирпичами.

– Ну ты козёл, – сказал я. Роджер рассмеялся. – Спасибо, что разрешил мне это сделать. Это было весело. У тебя будут какие-нибудь проблемы?

– Из-за чего? Мы ни на что не напоролись и ничего не сломали, разве нет?

– Не знаю, – ответил я. – Стармех выглядел злым, как собака. – Мы глянули друг на друга и расхохотались.

– Ничего, переживёт, – наконец сказал Роджер, вытирая слёзы. – Эй, хочешь услышать кое-что интересное?

– Что? – спросил я.

– Прошлым вечером я болтал со стармехом и уж не знаю, как, но разговор зашёл о Вьетнаме. Он служил в ВМФ. Знаешь, что он сказал?

– Если бы я знал, что он сказал, ты бы мне сейчас не рассказывал.

– В общем, он сказал, что получил приказ на отправку, но отказался ехать. Вместо этого ушёл в отставку. После двадцати трёх лет службы. Просто решил завязать вместо того, чтобы поехать во Вьетнам. Даже не верится, а?

– Без шуток? – удивился я, медленно мотая головой. – Он сказал, почему?

– Сказал, что это полная хрень, – ответил Роджер. – Я как раз собирался спросить, что он имеет в виду, когда нас прервал новый второй механик.

– Хм. Двадцать три года и вот так просто ушёл. Интересно, почему.

– Как-нибудь спроси его об этом, – сказал Роджер.

– Может, спрошу. Знаешь, армия там действительно пошла вразнос.

– Что ты имеешь в виду?

– К 69-му уже целые подразделения отказывались воевать, – объяснил я. – Я говорю не только об отрядах и взводах. Я говорю о ротах и батальонах, отказывающихся вступать в контакт. Чёрт возьми, почти все солдаты курили дурь и кололись героином, а то и всё сразу; расхаживали кругом со знаками мира на бронежилетах; отказывались отдавать честь офицерам. Новобранцы взрывали своих слишком ретивых офицеров и старших сержантов – это называлось «фрагментацией», потому что они использовали осколочные гранаты.

– Серьёзно? – недоверчиво спросил Роджер.

– О, да, – сказал я. – Я не шучу. Одна из причин, по которой Король Ричард41 в конце концов вывел войска, заключалась в том, что генералы сказали ему: ондолжених вывести, пока у них осталось хоть что-то, похожее на армию. Я знаю парней, которые служили там в последние годы, и там было всё хреново. Ёпта, чел, да все знали, что война превратилась в абсурд ещё в 1968-ом. Никто не хотел стать последним погибшим за «почётный мир»42. Разве можно винить их за это? Ёбаный Никсон на Великой китайской стене…43

В этот момент кто-то постучал в дверь.

– Заходи, – крикнул Роджер. Это был новый второй механик.

– Эрхарт, – сказал он. – Уинстон сказал, что, скорее всего, я найду тебя здесь. Мне нужна твоя помощь в машинном отделении. Нужно там кое-что почистить.

– Хорошо, сейчас спущусь. Этот чел вынесет мне весь мозг, – сказал я Роджеру, когда второй механик ушёл. – Кажется, я ему не нравлюсь. Обращается со мной, как с прислугой, понимаешь?

– Держись, – сказал Роджер. – Не думаю, что он долго протянет. Он ни черта не смыслит в своей работе.

– Что ж, надеюсь они спровадят его раньше, чем он добьёт меня. Увидимся позже.

16

– Прошу прощения, что прерываю концерт, – сказал незнакомый мне студент, – но я должен сделать важное объявление. Сегодня вечером американские солдаты вторглись в нейтральную Камбоджу. – В зале поднялся громкий ропот, сопровождаемый освистанием и шиканьем. – Для тех, кому интересно, в Тарблс будет немедленно созвано собрание для организации движения сопротивления.

Ох, мать твою, подумал я, почему сегодня? Могу я провести хоть один вечер без войны? Я заплатил немалые деньги, чтобы послушать эту группу, и они устроили чертовски хорошее шоу. Я не хотел, чтобы оно заканчивалось – по крайней мере, не таким образом, и уж точно не из-за проклятой войны в десяти тысячах миль отсюда. Я хотел встать и выкрикнуть: «Чёрт бы вас всех побрал! Можно оставить меня в покое?»

Казалось, что от Вьетнама никуда не деться. Ты открывал газету – и там был Дж. Эдгар Гувер44, преследующий фанатичных коммунистических агитаторов. Ты включал телевизор – и там был Джон Чанселлор45, оглашавший еженедельные цифры потерь, будто приводил бейсбольную сводку. Вьетконг: один ран, три удара, без осечек; Янки: три рана, 519 раненых, 127 убитых. Ты включал радио – и ведущий WDAS вопрошал: «Эй, война ещё не кончилась?» И после восьми месяцев, проведённых в Свортморе, всё ещё продолжался устойчивый поток незнакомцев с их вопросами: «Привет! Я бла-бла-бла…»

Ясно! Ясно. Это была ошибка. Не будет никаких парадов в честь героев, никакой бесплатной выпивки в барах. Я бросил кости на победу и проиграл. Я признаю это, я отступаю, я сдаюсь. Но движение сопротивления?

К тому же, разве Линдона Джонсона не попёрли с поста за его упорство в войне? Разве Ричард Никсон не обещал избавить США от этой «тяжёлой ноши»? Я не хотел верить, что Спиро Агню – с его неистовыми нападками на набобов46 – был настоящим голосом Ричарда Никсона. Я не хотел верить, что Джон Стеннис – с его громогласной клятвой не позволить извалять американский флаг в грязи позора и поражения – был настоящим голосом американской политики в Азии. Мне хотелось верить, что война подходит к концу, что скоро она уйдёт и оставит меня в покое, что за этим ужасным кошмаром продолжают существовать нация и правительство, в основе своей всё ещё благодатные, всё ещё честные и достойные веры.

Помимо этого – я просто больше не хотел иметь с этим дело. Я отмотал свой срок на рисовых полях, мангровых болотах и песчаных пустошах. Как бы то ни было – я выжил. Теперь это была проблема кого-то другого. Разве я не заслужил право жить своей жизнью?

Господь всемогущий, я просто пытался исполнить свой долг, как тому учили меня родители, преподаватели и наставники всех мастей. Я сделал то, о чём меня просила моя страна. Сколько ещё мне придётся расплачиваться за это? Бывали моменты, глубокой ночью, наедине с моими мыслями и кошмарами, когда я почти жалел, что тот безымянный безликий ракетчик СВА, который обдал меня волной стальных осколков, не прицелился получше. Как мы потом прикинули, он промахнулся не больше, чем на фут от моей головы, а то и меньше. Сколько уже раз эти несколько дюймов возвращались эхом, насмехаясь надо мной?

Уверен, что никто в Свортморе не осознавал, какое смятение терзало меня. Великий миф о войне гласит, что сражение – это финальное испытание мужественности, и как только мужчина побывал на войне, он посвящался в царство высшей мудрости. Он взобрался на гору и заглянул в бескрайнюю бездну за ней, после чего простые заботы обычных смертных никогда больше не смогут иметь реального значения, затмеваемые отчётливой ясностью борьбы между жизнью и смертью. На западном фронте без перемен. Алый знак доблести47.

И несмотря на страстное неприятие моими одноклассниками войны во Вьетнаме, большинство из них, если не все, купились на этот миф с той же готовностью, как любой «синий воротничок» из Южного Бостона. Ещё в октябре, когда никто в Свортморе не знал меня, журналист из «Феникса» написал: «Но обычные проблемы новичков не кажутся ему такими уж трудными. Большая их часть. Потому что Билл Эрхарт провёл тринадцать месяцев во Вьетнаме, и после этого ничто не кажется таким уж трудным». Комитет по отбору комендантов выбрал меня первым в истории учебного заведения второкурсником-комендантом общежития, сославшись на мою зрелость, перспективу и опыт в качестве причин этого беспрецедентного решения. Братья из ДИ, как оказалось, сочли моё выступление перед «национальным экзаменатором», удивительно искусным розыгрышем, полным самообладания, остроумия и добротного юмора.

Я был невозмутимым, прагматичным и собранным. Возможно, чуток странным и немного отрешённым, но разве этого не следовало ожидать от человека, который прошёлся по острию ножа бесконечности и выжил? Молчание раненного зверя ошибочно было принято за молчание мудрости. Степень уважения, оказанного мне моими сверстниками – даже теми, кто, должно быть, испытывал полное отвращение ко всему, что по их мнению я отстаивал – поражала меня. Господи, они ведь дажене зналименя. Они руководствовались только своими заблуждениями и предвзятыми представлениями, почерпнутыми всё из тех же фильмов с Оди Мерфи и биографии Джона Пола Джонса48, которые привели меня во Вьетнам.

Ну и что же мне оставалось делать? Стать рекламным щитом? Дать объявление в коллежскую газету? «Эй, ребята, серьезно, я совсем запутался; я ходячая бомба замедленно действия». Чёрт, я был абсолютно рад, что они считали меня «чётким парнем». Даже Пэм, которая уже давно начала ощущать жар от бушующего внутри огня, понятия не имела, чем этот огонь подпитывается, – но я был не в состоянии объяснить ей. Что до остальных, то пусть думают, что хотят. Это не моё дело. Мне и так было чем заняться без того, чтобы ходить по всему кампусу и чесать языком. Мне всё равно, что они думают или делают, лишь бы оставили меня в покое.

Но они не собирались. Теперь они здесь, тащат свою дебильную войну в Клотье-Холл и обламывают мне концерт. Мне хотелось кого-нибудь придушить.

Один из музыкантов подошёл к микрофону.

– Я понимаю, что есть вещи поважнее музыки, – начал он. Я прикусил губу от злости. – Мы не обидимся, если кто-то захочет сейчас пойти на собрание. Но мы проделали немалый путь, чтобы сыграть сегодня вечером, и если кто-то решит остаться, мы будем продолжать играть, пока нас слушают. Сейчас мы сделаем небольшой перерыв, и если кто-нибудь ещё будет здесь, когда мы вернёмся, мы просто продолжим с того места, на котором остановились.

«Хвала всем святым, – подумал я, – хоть у кого-то здесь есть капля здравого смысла; шоу продолжается».

– Билл, у тебя кровь на губе, – сказала Пэм. – Что случилось? – Я дотронулся рукой и увидел кровь.

– Без понятия, – ответил я.

17

– Билл, сегодня днём у них ещё одно собрание в Тарблс, – сказала Пэм, вернувшись с обеда на следующий день.

– Да? И что?

– Думаю, я пойду. – Она сделала паузу. – Не хочешь пойти со мной?

– Нет, – ответил я. Я подошёл к окну и посмотрел в сторону главного входа Студенческого центра Тарблс. Над ступенями висел большой, наспех нарисованный баннер: Протест за Мир.

– Ты не возражаешь, если я пойду? – спросила Пэм.

– Вот не пофиг, – нетерпеливо сказал я. – Делай, что хочешь. Это свободная страна. А у меня дела. – Я сел за стол спиной к Пэм и открыл первую попавшуюся под руку книгу.

– Билл?

– Что?

– Ничего, – ответила она, поцеловав меня в затылок. – Я принесла тебе перекусить. У меня в сумочке.

– Спасибо, – сказал я, не поднимая глаз. – Увидимся.

Протест за мир, подумал я. Ага, конечно. И что хорошего это даст? Затем я подумал о вторжении в Камбоджу: Что? Что, чёрт возьми, хорошего

После объявления, сделанного прошлым вечером, две трети студентов ушли из Клотье. Но братья Оллман, верные своему слову, продолжали играть почти до половины пятого утра для небольшой группы оставшихся. Я был уже слишком уставшим, чтобы о чём-то думать, когда мы с Пэм вернулись к ней в комнату, но проснулся в полдень с мыслью о Камбодже. Она не укладывалась в голове. Зачем? Что они надеялись получить с этого? Как можно прекратить войну, вторгнувшись в ещё одну страну? Я не пошёл на обед – я знал, что весь обеденный зал будет обсуждать вторжение; я не хотел говорить об этом.

День тянулся бесконечно долго. Время от времени я слышал приглушённые возгласы и крики, доносившиеся через открытое окно из Тарблс. Я листал одну книгу за другой, но слова расплывались на страницах, как свежие чернила во время ливня.

Перед моими глазами стояла новостная хроника: солдаты союзников катятся через французские деревни, улицы заполнены ликующими людьми; молодые девушки в платьях и пышных белых блузках, обуреваемые радостью, выскакивают из толпы и обнимают ухмыляющихся чумазых солдат, суют им в руки цветы и целуют их заросшие щетиной щеки.

Перед глазами стоял буддийский храм, который мы однажды обнаружили во время зачистки возле Подковы, разрушенный тяжёлыми деревянными ко̀злами: разведчики попарно размахивали ко̀злами, как тараном, били по стенам, пока бетонное здание, наконец, не поддалось и не пало.

Перед глазами стояла группа маленьких детей, выпрашивающих еду у конвоя, двигающегося на север к Донгха вдоль ДМЗ на операцию «Ланкастер»; их узенькие азиатские глаза вдруг стали круглыми как четвертаки и белыми, как свежий снег, когда разведчики поднялись в кузовах грузовиков, швыряя жестяные банки с пайком, как ракеты, под леденящие кровь крики; маленькие рты распахнулись, тонкие руки и ноги метнулись во все стороны, банки отскакивали от груди, плеч и голов, крошечные тела падали, как мешки с песком.

Перед глазами стояла фотография, которую я взял с тела молодого вьетконговца после засады: семь молодых женщин в крестьянской одежде, три стоят, четыре на коленях, все с русскими автоматическими винтовками, все улыбаются со зловещей решимостью. И девушка в миномётном окопе в Хюэ. И фигура в чёрном, бегущая вдоль кромки леса на краю рисового поля, – резкий треск моей винтовки и фигура вдруг совершает кульбит, как клочок бумаги, подхваченный порывом ветра. И старик – старик со связанными за спиной руками, рухнувший на землю, будто ему в голову прилетел кирпич.

Дверь открылась и в комнату вошла Пэм.

– Привет, малыш, – сказала она.

– Привет.

– Много успел сделать?

– Достаточно.

– Билл, ты ведь не сердишься, а?

– На что? – раздражённо произнёс я. – Не сержусь.

– Хочешь сходить на ужин? – спросила она, садясь на кровать.

– Нет, – ответил я. Я поднялся и пнул ногой блузку, лежавшую на полу. – Какого хрена ты вечно устраиваешь здесь свинарник? – рявкнул я. – Я постоянно прибираюсь за тобой. Господи, можно подумать, ты еще не достаточно взрослая, чтобы убираться за собой.

– О, ну хватит, Билл, – сказал Пэм, нагибаясь и подбирая блузку.

– О, сама хватит! – выкрикнул я, внезапно развернувшись и пнув банку с крендельками, стоявшую на полу возле шкафа. Банка ударилась о дверцу шкафа, крышка слетела, и по всей комнате разлетелись крошки.

Пэм засмеялась.

В мгновение ока я развернулся и ударил её в плечо кулаком, вложив в удар всю свою силу. Она откинулась на кровать.

Полная тишина.

Она не закричала. Она не разревелась. Она просто лежала и смотрела на меня с выражением безнадёжного, неприкрытого ужаса в глазах.

О, Боже всемогущий, что я наделал? Вот оно, наконец, это случилось: глаза Пэм стали такими же, какие я видел на тысячах лиц в сотне деревень, уставившихся на меня с немой ненавистью, когда я возвышался над ней, взвинченный до предела и готовый снова взорваться. Но в этот раз у меня не было винтовки, не было формы, не было сержанта Таггарта, выкрикивающего приказы; ни мин, ни снайперов, ни гранат, готовых взорваться, ни безжалостного импульса громадной военной бюрократии, вышедшей из-под контроля и увязшей в людских зыбучих песках, ни единого оправдания, чтобы защитить себя.

Так вот ты какой, подумал я. Я почувствовал головокружение и тошноту в животе. Я был парализован. Бум, бум, бум – кровь стучала в висках. Я не мог пошевелиться, не мог разжать кулак, не мог разогнуть руку.

А потом всё во мне рухнуло, как карточный домик.

– Пэм, Пэм! – я протянул к ней руки. – Пэм! – Она отмахнулась от моих руку, как от паразитов, и плотно прижалась к стене.

– Убирайся, – прорычала она низким безжизненным голосом.

– Пэм, детка, пожалуйста прости меня, мне очень жаль…

– Убирайся! Оставь меня! Проваливай!

– Пэм, пожалуйста, Пэм…

– Убирайся! – закричала она во всю силу своих лёгких, разразившись громкими, выворачивающими внутренности рыданиями, будто кто-то вырвал ей сердце. – Прошууууу! Уходи!

Я с трудом встал и вышел из комнаты. Не знаю, где я был. Должно быть, шатался по округе не меньше восьми часов. Было почти два ночи, когда я наконец дошёл до своей комнаты в Питтенджер. Я сел за стол, достал стакан и бутылку виски.

Когда я проснулся, было уже далеко за полдень. Я лежал на полу, пустая бутылка лежала рядом со мной в липкой луже высохшего виски. На голове у меня была большая шишка. Из радио доносилось: «… студенты ранены, по меньшей мере четверо убиты. Представитель администрации губернатора сообщил, что накануне вечером в кампус были вызваны войска Национальной гвардии для подавления бурных протестов, вызванных вторжением в Камбоджу. Только что с Уолл-Стрит…»

Что? Что? Я протянул руку и поискал другую радиостанцию. Затем поднялся и пошёл дальше по коридору в комнату Криса Стейна.

– Что там насчёт убитых где-то студентов? Я поймал самый конец новостей. Ты уже слышал об этом?

– А ты разве нет?

– Нет, – сказал я. – Что? Что случилось?

– Ты не ходил на протест сегодня днём?

– Нет! Что случилось?

– Национальная гвардия Огайо расстреляла дюжину студентов в Университете Кент-Стэйт. Четверо убитых. Хладнокровно убитых.

– О, Боже, – произнёс я. Ощущение было, будто мне дали под дых.

– Выглядишь ужасно, – сказал Крис. – Ты в порядке?

– Да, да, – ответил я, поворачиваясь и выходя из комнаты.

Рассечения не было, но шишка на голове

Этого не достаточно – отправлять нас на другой конец земли умирать, подумал я. Этого не достаточно – натравливать нас на азиатов. Теперь вы натравливаете солдат на своих собственных детей. Теперь вы убиваете своих собственных детей на улицах Америки. Моё горло скрутило в тугой узел. Я едва мог дышать.

На одной из фотографий, сопровождавших статью, была изображена шеренга национальных гвардейцев на гребне высокого холма. На другой – молодая женщина, стоящая на коленях, её рот открыт в крике, лицо исказилось от ярости, боли и шока, глаза опухли от слёз, её руки протянуты к трупу мужчины, лежащему лицом вниз в луже крови.

Это была фотография Пэм. Пэм! И гляньте туда! Среди солдат! Это же – я! Третий слева! Нет! Нет!

А потом я зарыдал. Грёзы, мечты, разбитые мечты. Как, во имя Господа, моя жизнь дошла до этого? Почему? Почему? Почему? Боже милостивый, кто-нибудь дайте мне ответ. Был ли конец всему этому? Должно быть, я рыдал не меньше получаса, может, дольше. Я рыдал, пока не выбился из сил. Я рыдал, пока внутри меня ничего не осталось, и мой разум не стал более ясным, чем когда-либо прежде.

И тогда я понял. Пришло время – давно прошедшее время – отбросить в сторону оправдания, гордыню и тщетные иллюзии. Время забыть всё, что было безвозвратно потеряно. Пришло время взглянуть в лицо суровой, холодной, совершенно горькой правде, которую я пытался избежать почти три года. Война была ужасной ошибкой, и моя любимая страна гибла из-за неё. Америка истекала кровью на рисовых полях и в джунглях Вьетнама, и теперь кровь пролилась на наших улицах.

Я не хотел, чтобы моя страна погибла.

Я должен был что-то сделать.

Пришло время остановить войну.

И мне придётся это сделать.

18

На следующий день Студенческий центр Тарблс был заполнен людьми. Там собралось несколько сотен студентов и много преподавателей. Плюс представители – как положено, с баннерами и информационными столами – из Чёрных пантер, Национального собрания комитетов труда, Новой мобилизации, Студентов за демократическое общество, Комитета поддержки друзей Америки, Женщин за мир, Международной женской лиги за мир и свободу, Лиги сопротивления войне и Братства примирения. Я на мгновение замешкался у входной двери.

Действительно ли я хотел присутствовать? Не было ли это своего рода предательством? Меньше чем за три года до этого мы с товарищами убивали время, придумывая способы борьбы с миротворцами и демонстрантами: обезглавливание, кастрация, динамит, кипящее масло. Мы думали обо всём: затоптать их слонами, запустить их в дальний космос, закормить домашним печеньем, послать в Россию на головных кораблях. Неужели ли я теперь хотел статьоднимиз них?

Но я уже принял решение. Я глубоко вздохнул и вошёл в здание.

Когда я вошёл, кто-то произносил речь. Этот человек стоял в центре большого главного зала, вокруг него на полу сидели слушатели, а остальные расположились на балконе, тянувшемся вдоль всех четырёх стен зала. «Мы должны действоватьнемедленно! Мы должны вынести протест из кампусов и донести его до Средней Америки, где сосредоточены голоса, ипросветитьлюдей…»

Я нервно оглядел толпу, почти бросившись бежать, когда заметил Пэм, сидящую с Фэй и Пэт Дойл, женщиной, которая перестала замечать меня с того дня как я отказался присоединиться к Ноябрьскому мораторию. В моей голове возникло видение охваченного ужасом лица Пэм, схватив меня за желудок и яростно вывернув его. Я не общался с ней и не видел два дня. Шишка на голове всё ещё пульсировала, а ссадина на губе болела. Я заставил себя войти в зал и сесть на пол. Если Пэм заметила меня, то не подала вида.

Ораторы выступали друг за другом, прося помощи в организации, объясняя ту или иную демонстрацию или проект, деятельность своей партии и её точку зрения. Что нам делать? Как нам это сделать? Тон собрания поразил меня. Чувствовалась злость и напряжение. Но было также огромное единение, чувство общей цели, неистовая энергия в поисках конструктивных альтернатив и решений. Предложения о насильственных методах, когда они вообще возникали, встречались насмешками и мольбами о сдержанности: «Если мы так поступим, то мы ничем не лучше них!» Акцент делался на диалоге и обсуждении: просвещать, рационализировать, убеждать, обращать.

Я не знал, чего ожидать. Вступлю ли я в ряды идиотов и предателей Спиро Ти? Окажусь ли я в эпицентре пандемического циркового дебоша49 в чикагском стиле? Сунет ли мне кто-нибудь в руки флаг Вьетконга, веля доставить его в Белый Дом? Я определённо не ожидал такого скопления людей – такого множества разных взглядов, мнений и идей, – сообща нащупывающих какое-торазумноенаправление, которое могло бы привести к окончанию войны.

Были ли это те самые шизики, которых я отправил бы в ад всего пару лет назад? Изменилась ли их миссия или я не слушал? Это они стали более человечными или я? Пока день клонился к вечеру, мне самому захотелось встать и заговорить. Я понятия не имел, что сказать, но хотел дать этим людям знать, что я с ними, что хочу того же, что и они. Наконец, всё ещё не представляя, что сказать, я поднялся и попросил слова.

– Большинство из вас уже знают, что я служил во Вьетнаме, – начал я. Я рассказал, почему призвался, что видел и делал во Вьетнаме, и как более двух лет пытался игнорировать войну, надеясь, что она как-нибудь сама-собой обойдёт меня. Я рассказал о многом: о друзьях, которых потерял; об обиде, которую испытал по отношению к своим сверстникам и одноклассникам в Свортморе; о трудности признания того, что война и моё участие в ней были ошибкой; о крайней необходимости, которую теперь ощущал, быть причастным. Я говорил, должно быть, минуть пятнадцать-двадцать, хотя не могу вспомнить всего, что я тогда сказал или какими словами.

Что я помню – это множество лиц вокруг меня, сосредоточенных, слушающих, смотрящих в безмолвии; мой голос, постоянно норовящий сорваться, от чего приходилось останавливаться, чтобы взять его под контроль; людей, сидящих на полу балкона с просунутыми через балясины ногами, будто болтающихся в пространстве; шум электровентилятора; поток сдерживаемых внутри эмоций – страх, горесть, нервное возбуждение, – поднимающихся и накатывающих на меня, как гигантская волна в океане. И я

А потом у меня не осталось слов. Я ещё немного постоял в центре зала. Я смутно осознавал, что кроме вентилятора, не было никаких звуков. Затем я снова сел на пол, и заметил, что девушка, сидящая рядом, плакала в красную бандану. Интересно, почему? Затем несколько человека начали хлопать: один тут, один там, ещё один на балконе. Затем внезапно разразился мощный взрыв аплодисментов, не сбавляющий интенсивности в течение многих минут, как раскаты грома. Было трудно сказать вызвал ли я аплодисменты или что-то из того, что я сказал. У меня закружилась голова.

А потом кто-то встал передо мной на колени, взял меня за плечи и прижал мою голову к своей груди. Пэм. Пэм! Я поднял руки и обнял её.

– Я люблю тебя, Пэм. Люблю тебя. Прошу, не бросай меня.

– Не брошу, Билл, – сказала она. – Я никогда тебя не брошу. Всё будет хорошо. Ты замечательный. Я люблю тебя. – Я поднял голову и посмотрел в её глаза. – Не плачь, – сказала она. – Всё будет хорошо.

Затем она нагнулась вперёд и крепко меня поцеловала. Аплодисменты, которые уже начали стихать, разразились снова, в этот раз сопровождаемые криками одобрения, свистом и улюлюканьем.

19

– Но, Билл, за последние две недели мы почти не виделись! – взмолилась Пэм. – Можем мы хотя бы пару часов уделить себе? Сегодня прекрасный день. Давай прогуляемся вдоль ручья.

Это была правда. После моего первого появления в Тарблс, меня где только не носило. Через несколько минут после моей небольшой речи, меня завалили просьбами приехать туда-то и помочь там-то: раздать листовки рабочим на местном заводе Вестингауза; пикетировать Призывной центр Армии США в Филадельфии; провести беседу со студентами и преподавателями Средней школы Нижнего Провиденса. А когда я не был в разъездах, я находился в Тарблсе, посещая собрание за собранием. Несколько дней Пэм пыталась не отставать от меня, но быстро сдалась.

– Что важнее, Пэм? – спросил я. – Пойти погулять или остановить эту проклятую войну?

– Это не справедливо, – сказала она с обиженным видом.

– Слушай, это же ты хотела, чтобы я был причастным, – сказал я, – вот я и стал причастным. А теперь ты этогонехочешь? Ты уж определись, ладно?

– Конечно же я хочу, чтобы ты принимал в этом участие, – возразила Пэм. – Я горжусь тобой. Честно. Но ты не должен превращаться в фанатика.

– В фанатика? Что, блин, ты имеешь в виду?

– Забудь. Прости. И забудь.

– Нет. Почему ты так сказала? – настаивал я.

– Ну, ты ведёшь себя так, будто у тебя что-то вроде комплекса мессии или типа того, – ответила она. – Будто ты единолично собираешься покончить с войной к следующему вторнику. Ты разве не понимаешь, почему все хотят, чтобы ты делал всё это? Ты их показной ветеран Вьетнама, Билл. Ты просто их ниггер, вот и всё.

– Чёрт бы тебя побрал, – рявкнул я. – Заткнись. – Я сделал шаг к Пэм. Она отпрянула и закрыла лицо руками.

– Не смей бить меня! Ты спросил, что я имела в виду, и я ответила. Не моя вина, что тебе это не нравится.

Хуже всего было то, что эта мысль уже приходила мне в голову: люди интересовались Биллом Эрхартом не больше, чем две недели назад; в Свортморе я всё ещё оставался единственным ветераном Вьетнама и был полезен только потому, что придавал авторитет кучке профессоров и учеников. Я пытался не думать об этом, а когда не мог, убеждал себя, что это не так уж важно. Важно было остановить войну, и если мне приходилось работать с такими союзниками, то так тому и быть.

– Я не собираюсь бить тебя, – сказал я. – Господи, за кого ты меня принимаешь? – Внезапно мой желудок сжался, когда я осознал свой собственный вопрос. – Слушай, мне жаль, но я должен заниматься этим. Я и так слишком долго молчал. Сегодня я собираюсь на митинг в колледж Уайденер. Хочешь пойти со мной или нет?

– Нет, – ответила Пэм.

– Как хочешь, – сказал я. – Увидимся позже.

Главным оратором в тот день на митинге была Джейн Фонда. Я пытался слушать её, но не мог сосредоточиться. Меня одолевали воспоминания. Сколько раз во Вьетнаме мы клялись отрезать пенис доктора Спока и засунуть его в глотку Джейн Фонды, если у нас будет такая возможность? И вот она здесь, в сотне футов от меня. Я всё представлял её, расхаживающую с огромным членом, засунутым ей в рот. Она бормочет и бормочет, пытаясь что-то сказать, с выражением ужаса и недоумения на лице. А затем появляется доктор Спок, бегающий кругами и дергающий себя за волосы, как Ларри из Трёх балбесов, крича: «Верните мне мой хер, верните мне мой хер!» Один раз я даже не сдержал смешок. Люди вокруг меня должно быть подумали, что я спятил.

Позже я заметил группу парней, стоящих под баннером с надписью: Ветераны Вьетнама против войны. Я подошёл и заговорил с одним из них, и они быстро пригласили меня присоединиться к ним после митинга. Мы спустились в подвальную комнату, служившую им местом для собраний. Там сидел парень в инвалидном кресле, он начал плакать, и пара других парней тоже начала плакать, и все они казались пьяными в хлам от пива и травки; все начали разглагольствовать о правительственных заговорах, военных преступлениях и геноциде. Мне стало очень не по себе, будто я попал в какой-то Мутный мировой американский легион, и я ушёл так быстро, как позволяла вежливость.

На следующий день я одевался в комнате Пэм, когда она сказала.

– Билл, сегодня я еду домой.

– Что ты такое говоришь? – спросил я.

– Я еду домой сегодня, – сказала она. – Днём. Вчера я звонила отцу, и он заберёт меня около двух.

– Почему? Когда ты вернёшься?

– Билл, я почти всё закончила, кроме пары заданий, – объяснила Пэм. – Я могу доделать их дома и послать по почте. Я просто хочу уехать отсюда.

– Почему? То есть… зачем уезжать? Семестр кончится только через неделю. У нас ещё есть неделя, чтобы побыть вместе.

– Вместе? И когда я тебя увижу?

– Так вот в чём дело? – произнёс

– Нет, Билл, как ты не понимаешь? Я просто хочу домой. Это был долгий год. Я просто хочу уехать отсюда ненадолго.

– Ты имеешь в виду, что хочешь уехать от меня.

– Это не имеетникакогоотношения к тебе. Пожалуйста…

– Очень мило с твоей стороны сказать мне об этом сейчас. Не могла сказать прошлой ночью, а? Не могла сказать три часа назад?

– Я не хотела вступать в спор, – ответила Пэм. – Я боялась, что ты разозлишься. Ты пугаешь меня, когда злишься.

– Поэтому ты решила вывалить это в последнюю минуту.

В дверь постучали.

– Билл, это Пэт Дойл. Ты уже готов ехать?

– Да, да, сейчас буду. Мне нужно идти, Пэм. Господи, и ты даже не дождёшься моего возвращения?

– Я спрошу отца, будет ли у него время подождать. Я не знаю. Так или иначе, мне ещё нужно собраться. Когда ты вернёшься?

– Полвторого, в два, полтретьего, я не знаю. Пэм, почему ты поступаешь так со мной?

– Яникакне поступаю с тобой, Билл! Я просто хочу домой. Ты не понимаешь?

– Билл, – поторопила Пэт из коридора, – нам и правда уже пора ехать. Иначе опоздаем.

– Ладно, ладно! – крикнул я. – Слушай, Пэм, будь здесь, когда я вернусь.

Мы с Пэт пошли в Тарблс, где встретились с профессором экономики и ещё одним студентом. В тот день мы вчетвером должны были выступать в Свортморском Ротари-клубе. Мы пересекли кампус и прошлись по городу до ресторана «Инглнук», где была назначена встреча Ротари. Я чувствовал себя неуютно в компании Пэт. Она не сказала мне и десятка слов с ноября до того дня, когда я произнёс свою маленькую речь. Но в тот день она подошла ко мне, вся улыбаясь, что-то лопоча о том, как сильно я изменился и как она никогда не понимала, что всё это есть во мне, от чего мне захотелось выкрикнуть: «Эй, дубина, почему ты так и не удосужилась узнать, что есть во мне?» Но я удержал рот на замке, вежливо поблагодарив. Должно быть, это было довольно убедительно, поскольку с тех пор она практически взяла меня в оборот, вовлекая во всё, начиная от пикетов и заканчивая нынешним выступлением. Сейчас не время раздумывать о своих союзниках, продолжал я твердить себе.

Сначала члены Ротари спели несколько песен о товариществе и жизнерадостности. Затем мы пообедали. Потом друг за другом профессор Пирс, Пэт и другой студент поднимались на трибуну и говорили. Моя очередь была последней.

– Хочу, чтобы вы с самого начала были в курсе, – начал я, читая по заготовленной карточке, – что я бывший сержант Корпуса морской пехоты, с честью уволенный с действительной службы. Я прослужил тринадцать месяцев во Вьетнаме в 1-й дивизии морской пехоты; награждён «Пурпурным сердцем», Боевой ленточкой, двумя президентскими наградами и медалью «За безупречную службу».

Я сделал паузу, чтобы мои слушатели впитали информацию.

– Я ни секунды не сомневаюсь в нашей самоотверженности во Вьетнамской войне. Но основываясь на собственном опыте и ходе событий за минувшие годы, я глубоко убеждён, что мы не можем выиграть эту войну, попутно не уничтожив Вьетнам. Поверьте мне, если бы вы действительно знали, что происходило во Вьетнаме, вы бы поняли, что обычный стрелок знает больше, чем генералы и политики вместе взятые. Я видел, как невооружённых мужчин и женщин расстреливали во время обычных патрулей, волшебным образом превращая их во вьетконговских партизан, убитых в бою. Я видел целые деревни, уничтоженные напалмом, потому что один единственный снайпер сделал один единственный выстрел по американскому патрулю. Я видел, как тяжёлая артиллерия ночь за ночью обстреливала гражданские поселения, потому что эти районы считались враждебными. И, разумеется, в свете такого обращения, предсказание сбывается само собой. Мы намеревались помочь вьетнамцам противостоять угрозе коммунизма, но всё, что мы сделали, только оттолкнуло вьетнамцев и завело их в коммунистический лагерь. Но кто такие эти коммунисты? Это русские? Это китайцы? Нет, это сами вьетнамцы. Это мы – иностранцы во Вьетнаме. Мы не говорим на их языке. Мы не понимаем их культуру. Более того, правительство, которое мы поддерживаем, не имеет поддержки в народе, за исключением богатых и привилегированных, которые стали богатыми и привилегированными за наш счёт и за счёт вьетнамского народа. Это правительство воспринимается не более чем американской марионеткой – и это восприятие не лишено оснований. Я знал о назначенных Сайгоном уездных начальниках, которые продавали рис вместо того, чтобы раздавать его бесплатно. Я знал вьетнамских национальных полицейских, которые продавали американское оружие и снаряжение ради собственной выгоды. Вы должны попытаться понять, что этоот насхотят освободиться вьетнамцы и поэтому мы не можем освободить их. Мы можем только победить их, но я надеюсь, что Америка – не нация завоевателей.

Аудитория слушала с бесстрастными лицами. Я понятия не имел, что они думают о моих словах. Я сделал глоток воды и продолжил:

– Если всё это кажется невероятным, вспомните Тетское наступление двумя годами ранее. Годами мы слышали о свете в конце туннеля. Что стало с этим светом? Как это возможно, что после трёх лет прямой американской боевой поддержки, после трёх лет оптимистичных отчётов о прогрессе вьетконговцы и северовьетнамцы начали столь широкомасштабное и разрушительное наступление? Я полагаю, по крайней мере, у них была молчаливая поддержка народа. Я сражался в Хюэ против нескольких тысяч солдат регулярных сил Северного Вьетнама. Невозможно, чтобы в этот город проникло так много солдат, иниктоне имел об этом ни малейшего представления.Никтоне может терроризировать всё население такого крупного города в столь абсолютной и нерушимой тишине. Я думал, что два года назад было совершенно ясно, что единственный разумный курс действий – это как можно скорее выйти из войны. Но вторжение в Камбоджу наполнило меня новым страхом, что администрация Никсона так же сильно оторвана от реальности, как администрация Джонсона до неё. В то время как политики обсуждают формы столов в Париже50, а генералы пытаются «вьетнамизировать» армию, лишенную всякого желания верить, неустанно продолжаются смерть и разрушения, – и действительно, теперь они достигли тревожного нового уровня. Какой цели может служить вторжение в Камбоджу? Если мы продвинемся на десять миль, вьетнамцы возьмут и отступят на десять миль. Если мы продвинемся на десять миль дальше, они отступят ещё на десять миль

Я допил воду из стакана и сел на место. Последовали короткие аплодисменты, которые едва можно было назвать любезными. Затем высокий худой пожилой мужчина с седыми волосами поднял руку и ему предоставили слово.

– Как большинство из вас уже знает, – начал он, – я полковник армии в отставке. И я хочу, чтобы вы поняли, молодой человек,я– пацифист.Но, – добавил он выразительно, подчеркнув это слово костлявым указательным пальцем, решительно направленным в мою сторону, – я пацифист свыбором.

Довольно пространно и с частыми отсылками на бога, отцов-основателей, свободу, демократию, Конституцию Соединённых Штатов, коммунизм, атеизм, яблочный пирог и материнство, Иосифа Сталина, измену, «Нью-Йорк Янкиз», бездельников, хиппи, пуэрториканцев, грязные маленькие рисовые склоны, героев, трусов и Ветхий Завет, отставной полковник армии говорил примерно следующее:

– Я пацифист до тех пор, пока все думают так, как думаю я, и верят в то, во что верю я; признают, что политика, решения и действия правительства США являются прямой волей Бога, ниспосланной свыше Архангелом Гавриилом. Но если какой-то сукин сын хотя бы в чём-то выразит своё несогласие, я вышибу из него всё дерьмо с помощью напалма, бейсбольной биты и В-52, и Бог благословит меня за это.

Я не мог поверить в то, что услышал. Этот человек был маньяком, психом! Не делая паузы, отставной полковник затем продолжил рассказывать, что он служил во Вьетнаме в 1954 году, а его сын – в 1962, и в этот самый момент там служит его внучатый племянник. «И ягоржусьэтим, – заключил он, глядя прямо на меня, вытягивая своё худое тело, как штык. – Ягоржусь, что три поколения моей семьи защищали дело свободы и с честью служили этой стране во Вьетнаме».

Ротари-клуб Свортмора устроил полковнику в отставке овацию стоя.

– Боже всемогущий, эти придурки не услышали ни слова из того, что я сказал, – кипятился я, обращаясь к Пэт, когда мы шли обратно в колледж.

– Что это была за чушь об искренних обязательствах и благородных ошибках, которую ты вывалил на этих людей? – спросила Пэт. – Ты же не веришь во всю эту хрень, правда?

– Эй, просто отъебись от меня, дамочка! – выпалил я. – Тебя вечно что-то не устраивает, да? Я сыт тобой по горло.

– Ну, я просто спросила, – фыркнула она. – Не нужно психовать из-за этого. – Пэт остановилась и уставилась на меня.

– А, иди в пизду, – сказал я, оставив её стоять на месте.

Когда я вернулся в комнату Пэм, она уже уехала.

20

Поездка на такси от военно-морской базы Трежер-Айленд до аэропорта Сан-Франциско была, мягко говоря, большим разочарованием. Я ждал тринадцать долгих месяцев, чтобы увидеть Америку, но всю область залива покрывал густой непроницаемый туман. Ничего не было видно. Вдобавок к этому мне попался таксист, убеждённый, что мы выиграем войну, если солдат будут посылать на весь срок боевых действий. «Держу пари, это заставило бы вас биться немножко жёстче, а?» Он целых десять минут ездил мне по ушам, а потом я прикинулся спящим. Было начало марта 1968 года.

Войдя в терминал, я тут же купил билет в один конец до Филадельфии и сдал свой тяжёлый вещмешок. Работница «Транс Уорлд Эйрлайнс» озабоченно спросила не хочу ли сдать трофейную винтовку, которую нёс с собой. Я ответил, что возьму её в салон. «Хорошо, – неуверенно произнесла она. – Ваш рейс отправляется в одиннадцать сорок три, зал ожидания «Д». О посадке должны объявить примерно за час. Приятного полёта».

Было одиннадцать сорок три утра. Мне нужно убить три часа. Я купил журнал в газетном киоске и уселся в центре аэропорта Сан-Франциско. Там было полно народу. Мужчины в деловых костюмах с чемоданами. Женщины в юбках и одинаковых жакетах – многие юбки короткие, как у Доррит в Гонконге. Повсюду

Встречалось также много людей примерно одного со мной возраста, одетых в выцветшие джинсы и в джинсовые рабочие рубахи, а также в зелёные военные кители со знаками различия на рукавах. Неподалёку на полу сидела молодая пара в окружении рюкзаков и свёрнутых спальных мешков. У обоих были очень длинные волосы и яркие цветастые повязки на головах, а на шеях болтались бусы. Когда женщина двигалась, её грудь приятно глазу покачивалась под свободной рабочей рубашкой. Её соски топорщились через выцветшую голубую ткань. На ней не было лифчика. Это сводило с ума. Я читал о свободной любви.

«Значит, это и есть хиппи», – подумал я. Я не мог припомнить, видел ли их до отъезда во Вьетнам. Как и всё антивоенное движение, хиппи и все эти «дети цветов», казалось, материализовались из ниоткуда во время моего отсутствия. В старших классах я получил выговор от директора за то, что позволил волосам отрасти ниже ушей. В Перкази не было никаких хиппи. Дженни никогда не приходило в голову ходитьбезбюстгальтера или позволить мне снять его, а её юбка всегда скрывала колени. Когда я призвался, моя фотография появилась в местных газетах: мы с вербовщиком стоим возле входной двери школы Пеннридж-Хай, пожимая друг другу руки.

Я гадал, есть ли сейчас хиппи в Перкази? Сгорбившись над журналом, я наблюдал, как люди заходят в аэропорт, приближаются и удаляются, подспудно ожидая, что в любой момент меня окружит толпа «детей цветов» с плакатами.

Краем глаза я заметил бородатого молодого парня в синих джинсах и джинсовой куртке со множеством нашивок. На голове у него была повязка, а на плече цветастая сумка. Я взглянул на него. Казалось, он шёл прямо ко мне. «О, нет, – подумал я. – Пожалуйста, не надо. Проваливай, оставь меня в покое».

– Мир, брат, – сказал он, широко улыбаясь; всё его лицо было в веснушках. – Чё, как?

– Слушай, я не хочу неприятностей. Я просто жду самолёт. Если ты ищешь проблемы, ты их получишь.

– Эй, расслабься, друг, – сказал он. – Я увидел твою винтовку. Я типа люблю оружие и просто хотел посмотреть.

– О.

– Что это у тебя?

– О. МАS-36. Французская. Довольно старая, не в очень хорошем состоянии. Не знаю, зачем я взял её с собой.

– Может, ты мог бы почистить её, хромировать или вроде того. У моего дедушки была целая стена со старым оружием – винтовки, пистолеты и так далее, – всё исправное. У него ранчо в Монтане. Поэтому у меня тяга к оружию. Раньше я проводил с ним каждое лето. Приглядывал за скотиной. Играл в ковбоя. Это было самое классное время – будто я звезда собственного сериала про дикий запад. Монтана – отличное место для ребёнка. Иппи-кай-эй!51 – Он сел на сиденье рядом со мной и протянул руку. – Меня зовут Рекс. А тебя?

– Билл, – сказал я, нерешительно пожимая ему руку.

– Ты, значит, только что из Вьетнама?

– Ага. Там я и достал винтовку. Думаю, ты и сам догадался.

– Догадался. Что ж, рад, что тебе удалось вернуться. Думаю, ты тоже рад! Сколько ты там пробыл?

– Тринадцать месяцев.

– Долго, а?

– Кажется, вечность… Рекс. Я мечтал о сегодняшнем дне, как другие мечтают стать миллионером или выиграть золото на Олимпиаде. – Я медленно покачал головой.

– Тебя призвали?

Я издал короткий фыркающих звук.

– Нет. Нет, я сам пошёл. Сразу после школы. Добровольцем. В семнадцать лет.

– Вау, охренеть, Билл.

Тихий неудержимый смешок вырвался из моего рта, прежде чем я успел сообразить, что он там был.

– Определённо, Рекс, – сказал я. Мы оба улыбнулись, будто у нас появился общий секрет, только я не знал, какой.

– Эй, не хочешь свалить отсюда, придурок?

Мы оба подняли глаза и увидели двух мужчин средних лет в костюмах, стоящих прямо перед нами. Они оба пялились на Рекса.

– Проваливай, урод, – сказал мужчина слева, который был похож на бывшего профессионального игрока в футбол. – Зачем ты беспокоишь хорошего человека?

– Он не беспокоит меня, – сказал я, когда Рекс поднялся.

– Всё нормально, – сказал Рекс, обращаясь ко мне. – Мне всё равно надо успеть на самолёт.

– Иди успевай, – сказал Полузащитник в костюме-тройке.

– Он не беспокоил меня, – произнёс я.

– Было приятно пообщаться с тобой, Билл, – уходя сказал Рекс. – Я правда рад, что ты вернулся. Теперь позаботься о себе, хорошо? Никогда не знаешь, во что можно вляпаться.

– Ты тоже, – сказал я в ответ, выглядывая из-за туши Полузащитника. Тот угрожающе шагнул в сторону Рекса.

– Мир, друг, мир, – рассмеялся Рекс, поднимая обе руки в знаке «V». – А то заработаешь себе язву. – Он повернулся и зашагал прочь, растворившись в толпе.

– Он не беспокоил меня, – снова повторил я. – Мы просто разговаривали.

– Запереть бы всех этих подонков до единого, – сказал полузащитник. – Меня тошнит от того, что они ходят по той же земле, что и вы, парни. У тебя найдётся время выпить, сержант?

Мне не особенно нравился Полузащитник или его друг, но я действительно хотел выпить.

– Дассэр, – тихо произнёс я. – У меня найдётся время.

– Не нужно называть меня «сэр», – сказал Полузащитник, когда мы втроём шли к ближайшему бару. – Я такой же солдат, как и ты, только старый. Капрал. Морская пехота. Служил на Тихом океане. Ты знаешь, как говорят: морпех – это навсегда.

Я довольно часто слышал это выражение и задавался вопросом: так ли это? Оба мужчины заказали скотч со льдом. Мне не нравился скотч.

– Скотч со льдом, – сказал я официантке. Она спросила, сколько мне лет, но Полузащитник протянул ей купюру в пять долларов и отправил за заказом.

– А всё-таки, сколько тебе лет? – спросил он.

– Девятнадцать. С половиной.

– Что за бред: ты уже взрослый, чтобы воевать, но потом тебе говорят, что ты не достаточно взрослый, чтобы пить, – фыркнул Полузащитник. – Девятнадцать, а ты уже сержант – и с внушительным набором наград. – Он указал на двойной ряд орденских планок с левой стороны моей груди. – Должно быть, ты чертовски хороший морпех. – От этого мне стало неловко. Я опустил глаза

– Дассэр… э-э, да. Прилетел этим утром.

– Что ж, за тебя, – сказал Бартон, поднимая выпивку. – И привёз с собой оружие?

– Да.

– Должно быть, получил за это никак не меньше полоски. Ты достал этого ублюдка?

– Было темно, – ответил я. Наш патруль почти наткнулся на патруль вьетконговцев, но мы сошли с тропы прежде, чем они заметили нас. Четверо их прошли мимо совсем рядом; мы с Кэллоуэем открыли огонь и положили их до того, как они успели открыть ответный огонь. Кэллоуэй был в восторге. «Винтовки! – выкрикнул он. – Наконец-то мы взяли их с оружием!» Я хотел было объяснить, но затем просто пожал плечами. – Я не уверен, кто достал его, я или Кэллоуэй.

– Я тебя понимаю, – впервые заговорил Дэвис. – На Иводзиме – я тоже был морпехом – иногда всё было настолько дико, что становилось не до счёта. Япошки обычно нападали целыми волнами – суицидальные атаки. Орали, надрывая глотки. Тебе только и нужно было лежать и косить их пачками. Им было плевать на смерть. Умирали за императора и испускали дух с улыбкой. Вьетнамцы похожи на них, я прав? Не ценят жизнь – в общем, азиаты. Одним ртом меньше.

Карма, нирвана, реинкарнация, банзай-атаки, Порк-Чоп-Хилл52. Старухи с чёрными зубами и полными ртами бетелевых орехов; дети с гноящимися язвами и мухами по всему телу; одноногие мужчины, мочащиеся на виду у всего мира; странный, похожий на кудахтанье, язык; пустые лица. Азиаты – не такие, как мы. В это легко было поверить.

Однажды во время патруля возле Хойана мы наткнулись на похоронную процессию: двое мужчин, несущих маленький, украшенный резьбой гроб, – очевидно детский; шеренга монахов с бритыми головами в развевающихся тёмно-оранжевых одеждах, играющих на тростниковых флейтах и маленьких тарелках; дюжина крестьян позади них: некоторые плакали, а две женщины причитали так, будто им выдернули внутренности. Я смотрел, как они проходят мимо, и позже той ночью в лагере батальона меня чуть не стошнило при воспоминании об этом. Их горе казалось таким настоящим.

Теперь меня снова затошнило от воспоминания об этом.

– Не знаю, – сказал я. – Правда не знаю.

– Им промывают мозги, – сказал Дэвис. – «Красные» всегда промывают мозги своим солдатам. Подсаживают их на «дурь» и доводят до безумной жажды крови. Я слышал, ВК входят в деревни и всех убивают – всех, кроме тех, кто может воевать. Забирают мужчин и заставляют их стать партизанами. Разве это не так?

– Я никогда не видел ничего подобного, – ответил я. – Я читал об этом ещё до службы, но никогда не видел ничего подобного, находясь там.

– Всё так и происходит, поверь мне, – сказал Дэвис, сделав глоток скотча и со стуком поставив стакан на стол. – Происходит постоянно.

«Вы, американцы, ещё хуже, чем ВК», сказал мне сержант Чинь в то утро, когда сообщил командиру батальона, что больше не будет воевать на нашей стороне. «Забирайте своё невежество и отправляйтесь домой!»

– Хрен ли вы об этом знаете?! – воскликнул я, приподнявшись. – Вы не имеете ни малейшего представления о том, что там происходит. Никто из вас! Это мы уничтожаем деревни! Им никому не нужно выкручивать руки, чтобы пополнить свои ряды – мы проводим их сраную вербовку за них!

Двое мужчин недоумённо уставились на меня.

– Не сердись, сержант, – сказал Бартон. Мы натвоейстороне, забыл? Нет никаких причин для злобы. Ну же, садись и выпей ещё. Мы ценим то, через что тебе прошлось пройти.

– Хрен да там. Мне надо на самолёт.

– Эй, твоя винтовка, – сказал Дэвис.

Я не остановился. У меня закружилась голова. Я нырнул в ближайший мужской туалет, едва добежав до первого писсуара, как меня вырвало.

– Ты в порядке, сынок? – Кто-то легонько тронул меня за плечо. Я резко обернулся. Сгорбленный чернокожий мужчина с седыми курчавыми волосами быстро отступил назад, не ожидав моего внезапного движения. Он был одет в комбинезон и держал в руках швабру.

– Извините, – сказал я.

– Я не хотел напугать тебя. Ты в порядке?

– Да, да. Думаю, съел что-то не то.

– Хочешь, я позову врача?

– Нет. Мне уже лучше. Я просто… – Я спустил воду в писсуаре.

– Ты приведи себя в порядок, умойся. А я пока принесу тебе что-нибудь от желудка. Жди тут, я сейчас приду.

21

– Хватай вино! – крикнул я.

Не отрывая глаз от своих карт, Роджер протянул правую руку и удержал полгаллоновую бутылку, которая как раз собиралась соскользнуть со стола.

– Не мешай сосредоточиться, – сказал он. – Вот так! Собираю девятки. – Я тут же сгрёб стопку карт. – Мать твою, Эрхарт! – заорал он.

Мы были в дне пути от Сан-Франциско, всё ещё направляясь в Портленд, и шли по неспокойному морю в проливной дождь. Был ранний вечер.

– Похоже, нам предстоит тяжёлая ночь, – сказал я. – Шторм продолжает усиливаться. Ты видел главную палубу?

– Заливает? – спросил он.

– Ага. Всё под водой, кроме переходного мостика. Волны бьются о форлюки на полуюте.

– Жизнь в море, – хмыкнул Роджер. – Так что там насчёт Пэм?

– О, примерно половину лета мы пытались наладить отношения. Я работал на парня, который делал алюминиевые бассейны…

– Алюминиевые бассейны?

– Ну. Крепишь стенки с помощью отвёртки и гаечного ключа, как в конструкторе. Засыпаешь дно песком, затем опускаешь большую резиновую прокладку и наливаешь воду. Вуаля!

– Звучит как-то не очень, – сказал он.

– Ты получаешь то, за что платишь, – ответил я. – Это бассейны для небогатых людей. Короче, я ездил к ней на выходные. Её отец участвовал в гонке на парусниках на Лонг-Айленде, и я стал одним из постоянных участников его команды. Мы неплохо сработались вместе – я, он и ещё один человек. Выиграли чемпионат Лонг-Айленд-Саунд для лодок класса «энси», и собирались участвовать в национальных соревнованиях, пока Пэм всё не обломала. Я думаю, летом она встречалась со своим бывшим парнем. В общем, она порвала со мной за неделю до соревнования. Не знаю, кто был больше расстроен, – я рассмеялся, – я или её отец. Он очень не

– И ты согласился?

– Блин, нет. Я был не в том состоянии, чтобы плавать с её отцом, пока она чпокается с другим на заднем сиденье его машины. Затем, примерно через неделю, меня уволили с монтажа бассейнов.

– Хреново, – сказал Роджер.

– Ага, – засмеялся я. – Я был совершенно разбит. Месяц просто провалялся у себя в комнате – в то лето я жил у родителей – рыдая, долбясь головой о стену. Сейчас это кажется забавным, но тогда я думал, что наступил конец света.

– Собираю четвёрки, – сказал Роджер, – не вздумай ничего выкинуть. М-да, не хило она тебя приложила, а?

– О, это была не её вина, – сказал я, сгребая стопку четвёрок Роджера.

– Ёбаный ты в рот, – процедил Роджер.

– Она была всего лишь ребёнком, а я не шибко дружил с головой. Одному богу известно, что она там надумала себе, когда запала на меня.

– Ты виделся с ней снова? – спросил Роджер, с кряхтеньем выкладывая туз червей.

– О, конечно. Когда вернулся на учёбу, я даже снова спал с ней. Было так: на выходные она уезжала к своему парню, а в воскресенье вечером возвращалась и ложилась в кровать со мной. – Я взял туза и четвёрку с пятёркой.

– Чтоб тебя, Эрхарт. Сдавай по новой. И на кой чёрт ты ввязался в такие отношения?

– А что ещё оставалось? – сказал я. – Я был одинок. Чел, я не мог спать один. Это похоже на смерть каждую ночь.

– Здесь тебе, наверное, офигенно, – засмеялся Роджер.

– Через какое-то время привыкаешь. «Ступай сюда, страдалец…» В Свортморе она начала встречаться с другим парнем, и это был конец для меня. – Я издал смешок. – Боже, когда я узнал, то ушёл в жёсткий запой. Два дня просидел в своей комнате и выпил три или четыре бутылки абрикосового бренди. Господи, та ещё погань! Ещё три дня ушло, чтобы избавиться от похмелья. Пару раз в день Дэниел или Джей-Си просовывали голову в дверь, убедиться, что я всё ещё жив. Блин, этот корабль ходит ходуном. Надеюсь, буря пройдёт до того, как мы доберёмся до Астории; мне чертовски не хотелось бы идти по мелководью во время этой хрени. Когда мы прибываем?

– Должны дойти до плавучего маяка «Колумбия» завтра вечером. А вот и казино, – просиял он, поднимая двойку пик.

– Забираю, – сказал я, разыгрывая руку.

Хотя там было даже не близко. Роджер схватил карты и бросился к иллюминатору.

– Стой! – выкрикнул я, но было уже поздно. В мгновение ока иллюминатор открылся, лицо Роджера обдало дождём и солёными брызгами. Половина карт вылетела в иллюминатор, но другую половину сдуло обратно и разбросало по всей каюте Роджера. На лице Роджера отразилось отвращение. – Я пытался предупредить тебя, – сказал я.

– Иди в жопу, – сказал он. – Сколько время?

– Четверть восьмого.

– Нужно идти вниз. Увидимся позже. Выключи магнитофон, когда будешь уходить.

Ну и лето, подумал я, когда Роджер ушёл. Та последняя полуночная поездка в Коннектикут, на полпути заканчивается бензин, просыпаешься в шесть утра на подъездной дорожке семейства Кейси, уезжаешь прочь в слезах.

И трудности, которые я наживал себе везде, куда бы ни шёл: остановить войну, мы должны остановить войну – будто я мог убедить в этом всех в Америке. Миссис Келли, знавшая меня всю мою жизнь, внезапно вопящая: «Мой Сэмми – пилот вертолёта морской пехоты! Его сбили, и он получил Бронзовую звезду! Что на тебянашло, Билли Эрхарт? Ты говоришь, как изменник!» А коктейльная вечеринка в Дойлстауне, на которой меня попросили уйти: «Ты портишь всем вечер, Билл. Будь добр, держи свои взгляды при себе». Я с трудом мог в это поверить. Людидолжныпослушать меня! Ябылтам! Я был ветераном. Я и правда верил, что они послушают. Я закончил лето, работая за минимальную ставку на фабрике кожаных изделий в Южной Филадельфии. Мои коллеги избегали меня, как чумы.

Я собрал карты, разбросанные по каюте Роджера, выключил магнитофон, и пошёл спать в свою каюту, ударившись плечом о входной люк, когда судно внезапно сильно накренилось на правый борт.

Около двух ночи меня разбудил моторист, который находился на смене с нуля часов до четырёх утра; он сказал, что второй механик хочет, чтобы я спустился в машинное отделение.

– Какого хера! – пробормотал я. – Какого хренаемунадо?

– Без понятия, – ответил моторист. – Не надо гнать на меня.

Я оделся и спустился в машинное отделение – второй раз за ночь. Около десяти Роджер вызывал меня помочь с приборкой в малярной кладовой. Сильная качка опрокинула несколько полок с красками, и мы почти до полуночи провозились, наводя порядок.

– В чём дело? – крикнул я второму механику, перекрывая шум двигателей.

– Пошли, я покажу, – прокричал он мне в ухо.

Мы прошли по всей длине машинного отделения, крепко хватаясь за релинги, чтобы нас не кинуло на механизмы, пока не добрались до румпельного отделения на самой корме корабля. Здесь, проходя через весь корпус корабля, заканчивался массивный рудерпост, соединяясь с рядом мощных гидравлических механизмов, управляемых с мостика.

В Багдаде было не всё спокойно. Примерно на шесть дюймов отсек был залит водой вперемешку со смазкой; от неустанной качки вся эта склизкая масса плескалась взад и вперёд от переборки к переборке. Было ясно, что течь дала уплотнительная прокладка вокруг рудерпоста. Вода просачивалась внутрь, вымывая смазку, которая смазывала подшипники. Также было ясно, что протечка не серьёзная и не грозит нам затоплением.

– Вот, – крикнул второй механик, обводя рукой отсек.

Я не мог поверить, что меня вытащили из постели из-за этого. Я стоял и смотрел на беспорядок, гадая, какое отношение это имеет ко мне.

– И чего ты хочешь? – прокричал я.

– Чтобы ты прибрался, – крикнул он.

– Ты серьёзно?! – крикнул я в ответ. Он жене серьёзно, подумал я.

Он посмотрел на меня как на богохульника.

– Да, я серьёзно.

– Как? – крикнул я. Он указал на швабру и ведро, плещущихся в жиже, как пара смертоносных снарядов. О, Боже, Иосиф и Мария, подумал я, швабра и

Торговый флот отличается от Корпуса морской пехоты. Ты никому не отдаёшь честь и тебе не нужно называть офицеров «сэр», а ещё ты можешь уйти в любое время, когда захочешь. Но я не хотел уходить, и не хотел быть уволенным, как бывает на любой работе, если ты не делаешь то, что от тебя просят. Чел был не в своём уме, я смертельно устал, и судно брыкалось, как дикий жеребец. Но у меня не было выбора, кроме как пройти через всё это.

Я перешагнул высокий порог в отсек и тут же поскользнулся в маслянистой воде и упал, барахтаясь, как свинья в грязи. Ёбаный хрен, сраный козёл, сучий ублюдок, подумал я. Ондействительнохотел, чтобы я отдал тут концы.

И тут меня осенило. По правилам компании, поскольку я уже отпахал обычный восьмичасовой день и отработал сверхурочно с десяти до полуночи, а сейчас снова работал с двух-до-хрен-знает-скольки, к тому времени, когда я должен был явиться на свою утреннюю смену, у меня была бытройная переработка. Компания ненавидела тройные переработки. Когда кто-то делал тройную переработку, большие боссы в Филадельфии выходили из себя, делая жизнь капитана и старшего механика очень неприятной за то, что они допускали такие ситуации. Второй механик, новичок в компании, очевидно не понимал этого. Но понимал я. И меня осенило, что я могу взять второго механика за его «фамильные драгоценности».

Внезапно я почувствовал себя великолепно! Ура! Сперва я встал на карачки, поймал и закрепил швабру с ведром, чтобы они не покалечили меня. Затем я соорудил пару страховочных тросов, чтобы работать, не падая каждые две секунды. А потом начал уборку. О, это было просто смешно. У меня ничего не вышло. Но я был доволен жизнью, представляя лицо старшего механика на следующее утро, когда скажу ему, что у меня была тройная переработка. Я даже начал насвистывать.

Около четырёх утра появился второй механик и велел мне прекращать.

– Кажется, от всего этого мало толку, – прокричал он.

– Да уж точно, – крикнул я в ответ. Я поднялся в свою каюту и поспал несколько часов, затем пошёл на свою обычную смену.

Когда я доложил старшему механику о ситуации, у него отвисла челюсть, и изо рта выпала сигара. «Проваливай и не возвращайся ближайшие двадцать четыре часа, – пролопотал он. – Выспись и днём зайди ко мне в каюту».

– Э-э, ну, что Эрхарт, – сказал днём старший механик, – тяжёлая выдалась ночка, да?

– Дассэр, – ухмыльнулся я.

– В общем, послушай, – сказал он. Он явно чувствовал себя неудобно. – Буду откровенен с тобой, Эрхарт. Ты знаешь, как компания относится к тройным сверхурочным.

– Дассэр, знаю, – ответил я, – но, очевидно, не знает второй механик.

– Ну, да, именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Слушай, я бы не хотел докладывать об этом, – сказал он. – Да, не спорю, у тебя есть на это право, но это вызовет много проблем…

– Извините, шеф, но это не моя вина…

– Знаю, знаю.

– Этот тупой сукин сын могугробитьменя там. И тогда были бынастоящиепроблемы.

– Я понимаю, что ты зол, Эрхарт, – сказал стармех, раскуривая другую сигару. – У тебя есть на это все основания. Это было бездумно с его стороны. Но я прошу тебя, в качестве личного одолжения, давай мы не будем зацикливаться на этой тройной переработке, а я выпишу тебе достаточно сверхурочных за следующие пару недель, чтобы в итоге ты получил ту же сумму денег. – Я сидел и почёсывал щёку. – Я даже прибавлю несколько дополнительных часов, – добавил стармех.

– Ну, в общем, шеф, – сказал я, – это звучит вполне справедливо, но знаете, чего я действительно хочу?

– Чего? – осторожно спросил стармех.

– Хочу, чтобы такого больше не случалось. Этот второй механик, понимаете? – произнёс я. – Понимаете, что я имею в виду?

Стармех не смог сдержать ухмылки.

– Да, кажется, я понимаю тебя, – сказал он. – Не переживай. Это больше не повторится. Он уйдёт, как только мы найдём ему замену. Вероятно, в Черри-Пойнт.

– Отлично, – просиял я. – Договорились. И не нужно прибавлять мне дополнительные часы. Просто дайте то, что я прошу. – И затем я рассмеялся. – Господи-Боже, шеф, вы бы видели, что там было внизу. Всё румпельное отделение в смазке! А он хотел, чтобы я навёл порядок с помощью швабры и ведра, чёрт возьми!

– Знаю, знаю, – рассмеялся стармех, приложив ко лбу ладонь.

– Полная жопа, – сказал я.

– Что ж, возвращайся в постель инеприближайся к машинному отделению до утра, хорошо?

– Послушайте, шеф, раз уж я здесь, не возражаете, если я задам вам вопрос?

– Нет, спрашивай.

– Вы не обязаны отвечать, если это не моё дело, – начал я, – но Роджер сказал мне, что вы уволились из ВМФ, потому что они собирались отправить вас во Вьетнам. Мне просто интересно, почему. – Лицо стармеха стало серьёзным. – Как я и сказал, – добавил я, – вы не обязаны отвечать, если не хотите. Мне просто любопытно.

– Ты ведь был там, я прав? – спросил стармех.

– Ага.

– Думаешь, я уклонист, раз не поехал?

– О, нет, шеф, совсем нет. Если бы я был постарше и поумнее, то будь я проклят, если бы поехал туда. Чёрт возьми, в колледже я писал для друзей рекомендации ЭС53.

– Правда? Что ж, скажу тебе, – произнёс стармех, откидываясь на спинку стула и попыхивая сигарой, – я отдал двадцать три года ВМФ. Служил в Корее. Был во флотилии, которая высадила морскую пехоту в Ливане в 1958 году. Стоял у берегов Кубы в шестьдесят втором. Но я никогда не мог понять, что происходит во Вьетнаме. Просто какое-то дерьмо. Я не мог понять, что там такого происходит, что стоило бы жизни хотя бы одного-единственного американца. Каждый год у них появлялись новые предлоги для пребывания там, и ни один из них не звучал убедительно. Если ты просишь людей сражаться на войне, ты должен быть

– Вы сделали правильный выбор, шеф, – ответил я.

– Тебя не задевает, что ты поехал, а я – нет?

– Чёрт возьми, нет, – ответил я. – Я называю это «комплексом больного неудачника». И давно уже пережил это. Меня задевает то, чтояпоехал – по факту, охренеть как задевает, – но определённо не задевает, чтонепоехали вы. Так держать, шеф.

22

– Здарова, Билли! – произнёс Дэниел Кауфман, заходя в мою комнату и протягивая руку. – Рад тебя видеть.

– Привет, Дэниел! Хочешь выпить? Я как раз собирался делать виски с лимоном.

– Так, так, – произнёс Дэниел, когда мы пожали руки, – ничего не имею против.

Дэниел был выше шести футов ростом, но его отличительной чертой являлись волосы на теле. Они покрывали его сплошь. Он был без рубашки и волосы на его плечах, спине, животе и боках были почти такими же густыми, как на голове. Дэниел походил на мохнатого мамонта.

– В холодильнике Джей-Си есть лёд, – сказал я, протягивая ему два пластиковых стакана.

Хотя я не горел желанием снова увидеть Пэм, я был рад вернуться на учёбу той осенью 1970 года. Меня назначили комендантом третьего этажа общежития Дана-Холл, и выделили неплохую одноместную комнату с круговым окном с видом на лес и Крам-Медоу на краю кампуса. Хотя Барт Льюис окончил колледж, напротив меня в таких же одноместных комнатах жили Джей-Си Мони и Дэниел, оба члены ДИ, с которыми я познакомился в прошлом году. И я чувствовал себя более уверенно в учёбе, так как мои оценки за первые два семестра оказались довольно хорошими.

По сути, улучшение оценок за второй семестр первого курса, было чуть ли не единственным светлым пятном за всё лето. Между расставанием с Пэм, увольнением с работы по монтажу бассейнов и необходимостью ездить пол-лета за восемьдесят миль на работу с минимальной ставкой в компании «Айс Лизер Компани», жизнь была не особо весёлой. И несмотря на Кен-Стэйт, последовавшие протесты и очевидный военный провал камбоджийского вторжения, война продолжала безжалостно накаляться. У меня вряд ли нашлись бы вежливые слова для тех, кто не считал, что война должна немедленно прекратиться. Жить с родителями было особенно трудно, так как они, казалось, совершенно не понимали, что я пытаюсь сказать, и практически все мои доводы излагались на повышенных тонах.

Дэниел вернулся со льдом и пакетиком марихуаны.

– Хочешь дунуть? – спросил он.

– Не могу, – ответил я. – Сегодня я должен встретиться со всеми новичками и их родителями. Некоторые уже здесь, но большинство ещё не приехали. Нужно заселить их в комнаты.

– И что? – сказал Дэниел. Он начал скручивать косяк. Я пожал плечами, а он продолжал скручивать. – Как прошло лето? Виделся с Пэм?

– Да, какое-то время – пока она не бросила меня. Она наконец-то поняла, что я псих, – ответил я. Дэниел выглядел озадаченным, но не стал расспрашивать дальше. – Такова жизнь, – добавил я. – Он протянул мне зажжённый косяк, я сделал несколько тяжек. – А как у тебя прошло лето? – спросил я.

Через полчаса, благодаря выпивке и травке, мы оба были «под завязку». Несколько раз нас прерывали робкие первокурсники и их встревоженные родители. Каждый раз я подскакивал к двери, пытаясь перехватить их до того, как они войдут в комнату и почувствуют запах дыма и алкоголя. Мне было очень трудно говорить, и я был убеждён, что моё состояние не вызывает сомнений.

– Не беспокойся ты, – сказал Дэниел. – Они не могут отличить дырку в своей заднице от норы в земле.

– Господи, это тяжёлая работа, – сказал я, проверяя очередное имя в своём списке. – Не нужно было обдалбываться. Ты уверен, что я не выгляжу обдолбаным? Кто вообще все эти люди? Боже, я даже не могу вспомнить их имена. А я только что с ними познакомился!

– О, милый, о, дорогой, мы не можем оставить наших маленьких деток с этими… этими бездарями! – завизжал Дэниел, разыгрывая взволнованную мамочку. Мы оба загоготали. У меня закружилась голова.

– Тыуверен, что я не выгляжу обдолбаным? – спросил я.

– Паранойя, – пробасил Дэниел. – Эй, пойдём к ректору на чай.

– Боже, нет – меня уволят в первый же день на работе.

– Пошли, давай.

– В таком виде? – спросил я, показывая на одежду. Дэниел нацепил рваную футболку без рукавов в знак уважения к родителям, которые продолжали заглядывать в поисках коменданта. На мне была яркая рубашка в стиле Уолласа Бири с галстуком, похожая на флуоресцентное исподнее. Хотя после поездки во Флориду я так и не отрастил бороду, у нас обоих были усы и длинные волосы. Мои к тому же под разноцветной повязкой.

– Да, чёрт возьми, – ответил Дэниел. – Никто не заметит разницы. Пошли. У них там, вероятно, неплохие закуски. Я умираю с голоду.

Как и я. Мы поднялись и пошли через кампус к дому ректора, где ректор Крамер устраивал приём на открытом воздухе для вновь прибывших студентов и их родителей.

– Где, блин, вход? – рассмеялся Дэниел, когда мы воткнулись в густую живую изгородь за домом доктора Крамера.

– Ай! – крикнул я. – Блядские ветки.

Внезапно мы прорвались через изгородь и очутились за цепочкой встречающих во дворе доктора Крамера. Я мог бы протянуть руку и поприветствовать его, если бы он уже не пожимал руки кому-то из родителей. По бокам от Крамера стояли декан Уиллиамс, декан Брэдли, декан Лоуфорд, проректор Круз и вся остальная административная верхушка, которые тоже пожимали руки прибывающим. Вся цепочка встречающих прервалась и обернулась посмотреть, что там за суматоха. Они все были в пиджаках с галстуками и в воскресных платьях. Декан Уиллиамс, казалось, готов был рассмеяться, но все остальные выглядели так, будто, собирались придушить нас. Воцарилась мёртвая тишина. Если бы взгляд мог убивать, Круз бы тут же хладнокровно положил нас на месте. Вот дерьмо, подумал я, мне конец.

– Ой, – произнёс Дэниел.

Мы оба обогнули очередь, сгорбив плечи в попытке спрятаться, и растворились в толпе хорошо одетых людей, рассредоточенных по всей лужайке.

– О, Господи-Боже, Дэниел, – сказал я. – Кранты моей жопе.

– Ты видел их лица? – воскликнул Дэниел.

Несмотря на моё абсолютное убеждение, что меня только что освободили от должности коменданта, я не мог не рассмеяться.

– Я думал Бетти Лоуфорд обделает свои трусы, – гоготнул я.

– Чихать на них, – сказа Дэниел. – Где хавчик?

– Вон там, – ответил я, указывая на одну из второкурсниц, расхаживающих с подносами печенья и пунша. – Мы возьмём это, – сказал я, подходя к ней. Она удивлённо посмотрела на меня, но не стала спорить, когда я забрал у неё поднос. Мы мигом опустошили полдюжины оставшихся чашек пунша, затем принялись за печенье.

– Недурно, – пробормотал Дэниел с набитым ртом, плюясь крошками во все стороны.

– Ммм, – только и произнёс я; мой рот был слишком полон, чтобы пытаться говорить. Мы очистили поднос за две минуты и вручили его весьма удивлённому новичку с бейджем на груди, который я даже не удосужился прочитать.

– Раз уж мы здесь, надо сделать что-то полезное, – сказал Дэниел. Он схватил ещё один поднос у официантки. – Так, дай-ка сюда, – скомандовал он. – А ты возьми себе другой. – Дэниел подошёл к небольшой группе студентов и родителей. – Кто-нибудь хочет печенья? – Он широко улыбнулся.

Я взял поднос у очередной официантки. Она начала протестовать, но я оборвал её. «Проваливай, – сказал я. – Ты уволена». Я присоединился к Дэниелу, который к этому времени уже подошёл ко второй или третьей группе людей.

– Пунш, печенье – угощайтесь, – сказал я, протягивая поднос.

– Попробуйте одну печеньку, – предложил Дэниел испуганной женщине в цветастой шляпе.

– Они восхитительны, – сказал я, удерживая свой поднос одной рукой, а другой схватив предложенное Дэниелом печенье и закинув его себе в рот. – О, тут ещё есть, – сказал я, указывая женщине на свой поднос. – Берите, оно ваше. Бесплатно. Эй, мистер, хотите печеньку?

23

– Эй, просыпайся, уже почти полночь. – Меня тихонько пихнул локтем новичок, Джерри Гриффит. – Вставай. Что это за хрень? – Это была его первая ночь на посту передового охранения.

Я протёр сонные глаза и поднялся в окопе. Джерри указывал на восток.

– Что? – спросил я.

– Красная полоса, – сказал он. Она пропала, но я видел огни самолёта, кружащего далеко в небе над дюнами, может, в шести или семи милях от нас, возле океана. Я окончательно проснулся.

– Смотри дальше, – сказал я. Огни продолжали кружить над одним и тем же местом. Самолёт был слишком далеко, чтобы услышать шум двигателей. Внезапно ярко-красная полоса начала бесшумно спускаться вниз, пока мигающие огни не соединились с землёй в сплошной вспышке света. Через несколько мгновений, когда мигающие огни и красная полоса продолжили движение, во влажном ночном воздухе начал лениво разноситься звук, похожий на глухое жужжание бормашины. Ненадолго звук и изображение синхронизировались. Затем красная полоса медленно отделилась от кружащихся огней и исчезла на земле, а звук продолжил гудеть в кромешной тьме. Наконец, спустя какое-то время после того, как огни перестали кружиться и начали двигаться по прямой к югу, гудение внезапно прекратилось.

– Это Пафф, Волшебный Дракон54, – сказал я. – Ганшип.

– Что это?

– С-47 военно-воздушных сил с пушками «Вулкан». – Я объяснил, что это военная версия старого пассажирского самолёта DC-3, переделанного в летающий линкор, с тремя пушками «Вулкан», установленными вдоль одной стороны фюзеляжа. Поскольку орудия находились на неподвижных установках, целиться можно было только накренив весь самолёт к земле, пролетая круг за кругом над целью. Каждая из трёх пушек могла выпускать до шести тысяч снарядов в минуту.

– Это восемнадцать тысяч выстрелов в минуту, братишка, – сказал я. – Триста снарядов в секунду. Превращает всё и вся в фарш: поля, леса, мангровые заросли, буйволов, хибары, людей. Всё. В мгновение ока может выкосить поляну в секвойном лесу. Я видел места, где Пафф оставил свою визитную карточку. Это невообразимо. Выглядит, как только что вспаханное поле, готовое к посеву. Один раз видел труп, искромсанный Паффом. Ты бы даже не подумал, что это когда-то был человек. Просто куча плоти вперемешку с перемолотым цементом и соломой, которые раньше были его – или её – хибарой; где что – отличить невозможно. Это было настолько сюрреалистично, что даже не вызывало отвращения. Будто обычная куча компоста.

– Мать твою, Иисусе, – присвистнул Джерри. – Пафф, Волшебный дракон?

– Так они его называют.

Далеко на юго-восточном горизонте снова начали кружить огни. Затем красная полоса, словно кусок раскалённой стали, только что сошедший с прокатного стана, вонзилась в землю.

– В кого они стреляют? – спросил Джерри.

– Хрен знает. Что-то увидели.

Мы некоторое время сидели молча и наблюдали. Затем Джерри начал очень тихо напевать песню Питера, Пола и Мэри. «Пафф, Волшебный дракон, живущий у моря…»

24

– За Пивной картель третьего этажа Дана-Холл, – сказал Джей-Си, поднимая пиво.

– За Великого визиря третьего этажа Дана-Холл, – произнёс Дэниел, поднимая очередное пиво и величественно кивая мне.

– За Экономического советника Великого визиря, – сказал я, протягивая пиво в сторону Дэниела. Мы чокнулись бутылками и выпили. – Это отличная идея.

– Блестящая, – добавил Джей-Си.

– Спасибо, спасибо, – сказал Дэниел.

И действительно. Всё началось неделю назад. Однажды в среду вечером мы втроём начали пить, потому что никому не хотелось заниматься учёбой, но после, так сказать, разогрева у нас кончилось «топливо». Было уже поздно идти в магазин за добавкой. Мы все улеглись спать, чувствуя себя обделёнными, будто у нас отняли прекрасную возможность.

На следующий день Дэниел застал меня в ванной.

– Я решил эту проблему, Билли. Вот, что мы сделаем. Каждый из нас одновременно купит по коробке пива. И каждую среду мы будем выпивать по одной коробке. Это даёт тому, кто купил коробку, целых три недели, чтобы наскрести денег на следую. А тем временем, у нас будет две другие коробки на следующие две недели.

Это было гениально. Мы даже составили письменную хартию с чётко изложенными условиями: каждый из нас обязался покупать коробку пива каждую третью

– Я рад, что мы отказались от чёрного списка, – сказал я, когда мы сидели в комнате Джей-Си и слушали музыку. Накануне в ДИ проголосовали за отмену традиционной процедуры, с помощью которой любой член братства мог дать отвод новому члену просто потому, что этот человек ему не нравится. Отныне, вступить мог любой, за кого проголосовало большинство.

– Ты в курсе, что тебе почти дали отвод в прошлом году? – рассмеялся Дэниел?

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– Спроси об этом Майка Морриса, – ответил Дэниел.

– Почему Майка? О чём ты вообще?

– Не важно. Просто спроси как-нибудь Майка, – сказал Дэниел, тихо посмеиваясь. – Поставь другую пластинку, Джей-Си.

– Что ты хочешь?

– «Лед Зеппелин».

– Эй, Билли, – сказал Джей-Си, – что там между Пэм Кейси и Карлом Девиттом? – Я едва не поморщился.

– Хуй их знает, – ответил я. – Мне вот интересно, кто в её глазах больший дебил – я или Девитт.

– Ты гонишь? – вмешался Дэниел. – Этот парень – полный ушлёпок. У него мозгов, как у лабораторной пробирки. Хрен знает, что Кейси нашла в нём.

Дэниел и Джей-Си не знали о фиаско на горном склоне или о фиаско во Флориде, или о том, как я ударил Пэм из-за камбоджийского вторжения. Я открыл ещё три пива и протянул им по бутылке.

– Ты поэтому так напился на прошлой неделе? – Джей-Си рассмеялся, его длинные каштановые волосы рассыпались по худым плечам.

– Да хуй там. Просто было плохое настроение.

– Плохое настроение? – спросил Дэниел. С замиранием сердца я подумал, что он собирается развивать эту тему. – Ты был одной ногой в могиле, а головой в бутылке. Мы думали, ты собрался помереть.

– Какое-то время казалось, что так и будет, – рассмеялся я. – Чел, говорю тебе, это был последний раз, когда я притронулся к абрикосовому бренди. – Я схватился за голову, изображая похмелье, и мы все рассмеялись. Я с облегчением оставил эту тему без дальнейшего внимания.

Два часа спустя мы прикончили коробку пива, выделенную на первую неделю.

– Что будем делать дальше? – спросил я. – Я ещё не устал.

– Давай ещё пивка, – предложил Джей-Си.

– А как же картель? – спросил Дэниел, размахивая хартией.

– Всего-то пара банок пива, – сказал Джей-Си.

– Чёрт, это же торжественный случай, разве нет? – добавил я.

– Точно, – сказал Дэниел.

– Войдите! – выкрикнул Джей-Си.

Я не слышал стука. С тех пор, как три года назад, в Хюэ-Сити, во время Тетского наступления в четырёх футах от меня взорвалась противотанковая ракета СВА, обдав меня шрапнелью и почти снеся голову, у меня начались проблемы со слухом. В основном было не так уж плохо, но в таких местах, как обеденный зал, где было много постороннего шума, или комната Джей-Си со включенной стереосистемой, было трудно уследить даже за обычным разговором. Я не услышал стука в дверь.

Тощий первокурсник просунул голову в дверь и робко огляделся.

– Извините, – сказал он. Это был парень, который жил в комнате под Джей-Си. Наконец его глаза остановились на мне и он кивнул. – Можно тебя на минутку? – спросил он. Я неуверенно встал и вышел в коридор.

– Не можешь попасть к себе? – спросил я. У всех комендантов были запасные ключи.

– Нет. Э-э, я пытаюсь заснуть, а музыка, э-э, играет довольно громко. Уже час ночи. Ты не мог бы попросить их немного убавить громкость? Мой будильник упал с полки и ударил меня по голове.

Я попытался не рассмеяться.

– Конечно, Фрэйзер, конечно. Не переживай об этом. Возвращайся в постель. – Я вернулся в комнату и заржал. – Вибрации от твоего динамика только что сбросили будильник Фрэйзера с полки, – сказал я. – Прямо ему по башке.

– Хуй с ним, – сказал Дэниел.

– Этот сраный задрот каждую ночь приходит сюда и жалуется на музыку, – сказал Джей-Си. – Хрен ли он не купит пару затычек для ушей?

– Не знаю. – Я пожал плечами, садясь на место и открывая очередное пиво.

К половине третьего мы почти прикончили вторую коробку.

– Слушайте, парни, – сказал я. – Мне на учёбу в восемь утра. Пора на боковую.

– И что? – спросил Джей-Си. – Ты всё равно никогда не ходишь на этот курс.

– Неправда, – запротестовал я. – Я был там три раза. Но хоть убейте, не понимаю, зачем вообще кто-то придумал ставить лекции в такую рань.

– На хрена ты вообще записался туда, дуралей? – спросил Дэниел.

– Я этого не делал, – ответил я. – Я записывался на полдвенадцатого. Преподавателем значился Паркер. Откуда мне было знать, что он придурок? Я пошёл на первую лекцию и за все пятьдесят минут он не сказал ничего, достойного внимания. Ёпта, это же первая лекция, подумал я. Никто ещё ничего не читал. Что он собирался нам сказать? На второй день прошло уже пол-лекции, а онвсё ещёничего не сказал, и тут до меня дошло, что онвообщене скажет ничего, достойного внимания. Поэтому я встал посреди лекции и сказал: «Извините, но мне нужно к дантисту», и ушёл. Единственный другой курс, на который я мог попасть, вёл Кестрел. Поэтому либо в восемь утра к Кестлеру, либо в полдвенадцатого к Паркеру.

– Хороший выбор, – сказал Джей-Си.

– Да уж, – сказал я. – Как бы то ни было, я изучил весь материал. И на промежуточном экзамене получил «В», так что вот не по хрен.

– Значит тебе не нужно идти на лекцию, – подытожил Дэниел. – Выпей ещё пивка.

– Последняя бутылка из этой коробки, – сказал Джей-Си.

– И что дальше? – спросил я.

– У меня есть идея, – ответил Дэниел, расплываясь в широкой улыбке. – Джей-Си не должен мириться со доёбками этого ботана Фрэйзера. Давайте прижмём его задницу. – Дэниел объяснил свой план, и мы хором издали возглас одобрения.

– Господи, парни, – сказал я, вытирая слёзы с глаз. – Я же вроде как комендант.

– Не переживай, Билли, – сказал Дэниел. – Мы

– Ладно, – сказал я. – Пошли. Я буду руководить.

– Но ничего не трогай, – сказал Джей-Си.

– Не буду. Я же комендант.

Мы все встали, пошатываясь, и пошли на второй этаж, проверяя по пути все мусорные вёдра.

– Вот хорошее, – сказал Джей-Си. – Заполнено почти наполовину. Кофейная гуща, остатки пиццы, банановая кожура…

– Бери, – сказал Дэниел. Джей-Си снял крышку, и они вдвоём отнесли двадцатипятигаллонное ведро в душевую кабинку, включили воду и наполнили его. Затем отнесли ведро назад в коридор к комнате Фрэйзера, и прислонили ведро к двери, чтобы оно опрокинулось внутрь, расплескав содержимое. После этого парни громко забарабанили в дверь и всё мы дали дёру, как черти.

Мы лежали в комнате Джей-Си, задыхаясь от смеха, когда ворвался Фрэйзер, весь раздутый, как индюк.

– Что это вы такое вытворяете? – прокричал он.

– О чём ты говоришь? – спросил Дэниел; его лицо внезапно стало бесстрастным.

– Ты знаешь, о чём я говорю! – крикнул он.

– Сделай голос потише, – велел я. – Ты разбудишь всё общежитие. Люди пытаются спать, чёрт возьми. Будь немножко благоразумней, ладно?

– Благоразумней?

– Хватит орать, – сказал я, в этот раз строже.

– У тебя хватает наглости рассказывать мне о благоразумии, – сказал Фрэйзер, понизив голос. – Ты же вроде как комендант!

– Он иестькомендант, – ухмыльнулся Джей-Си.

– Он – Великий визирь! – произнёс Дэниел.

– Не понимаю, что ты тут такое несёшь, Фрэйзер, – сказал я. –У тебяхватает наглости врываться сюда посреди ночи и обвинять нас бог знает в чём. Не мог бы ты объясниться?

– О, разумеется, вы ничего не знаете о воде и мусоре, которые кто-то только что выплеснул в мою комнату, – сказал Фрэйзер с ухмылкой умника на лице.

– Мусор? – спросил Дэниел.

– Какой мусор? – спросил Джей-Си, теребя свои бакенбарды.

– Я ничего не делал, – ответил я.

– Хватит, – произнёс Фрэйзер. – Я знаю, что это были вы, парни. Во всём общежитии не спите только вы, и когда я появился, вы все смеялись.

– Билли только что рассказал шутку, – ответил Джей-Си. – Хочешь услышать?

– Очень смешно, – сказал Фрэйзер.

– Слушай, Фрэйзер, – начал я. – Я ни черта не делал, а Дэниел и Джей-Си всю ночь были со мной. Вот и всё.

– Что ж, посмотрим, что декан Брэдли скажет об этом.

– Разговор окончен, придурок, – сказал Дэниел. – Иди вой на луну.

– Не думайте, что вам это сойдёт с рук…

– Я сказал, исчезни, – прорычал Дэниел, начиная подниматься.

Глаза Фрэйзера округлились и затем он исчез. Мы снова расхохотались.

– Без чувства юмора, – сказал Дэниел.

– Хочу ещё пива, – сказал Джей-Си.

– Я тоже, – вторил я.

– И я, – отозвался Дэниел.

Мы открыли третью коробку. Было три пятнадцать ночи. К шести пятнадцати мы прикончили третью коробку.

– Это последнее пиво, – сказал Джей-Си после того, как мы закончили поднимать тосты за восход солнца с бравурным исполнением «Звёздно-полосатого знамени», от чего какой-то парень с первого этажа Холлоуэлла выкрикнул из своего окна, чтобы мы заткнулись.

– Никакого чувства патриотизма, – сказал я. – Чем займёмся дальше?

– Не понимаю, – сказал Дэниел, почёсывая волосатую грудь. – Я всё продумал. Идея картеля должна была сработать.

– Пошли завтракать, – предложил Джей-Си.

– Я умираю с голода, – сказал я.

– Я могу съесть пятьдесят яиц! – прокричал Джей-Си.

– Пошли, – согласился Дэниел.

Но Джей-Си не смог съесть пятьдесят яиц. На троих нам удалось осилить только сорок семь яиц всмятку. Однако это уже само по себе было подвигом. Полагалось по два яйца на порцию. Разрешалась добавка. На третью порцию смотрели неодобрительно, но если сильно умолять, обычно её можно было выпросить. После этого всё зависело от тебя. Мы нацепили куртки, чтобы казаться другими людьми. Мы подговорили других людей взять яйца. Мы натянули куртки до шеи, сгорбили плечи и подняли воротники. Мы прокрались к раздаточной линии, схватили яйца и рванули на утёк. «Эй! Эй, это опятьони!»

– Я не могу больше есть.

– Я тоже.

– Я сыт по горло.

– Эй, уже почти восемь, – сказал я. – Пошли со мной на лекцию по политологии.

– Ты шутишь, – сказал Дэниел.

– Мы даже не записывались туда, – сказал Джей-Си.

– И что? – спросил я.

И мы пошли. Дэниел струсил, как только мы вошли в аудиторию, но мы с Джей-Си прошагали строем; я сел в переднем ряду, куда всегда садился, поскольку мне так легче было слышать. Профессор Кестлер не моргнул и глазом.

Той осенью у Кестлера был роман с другим профессором политологии, Энн Харрис, которая являлась женой заведующего кафедры религиоведения. Через пять минут Джей-Си похлопал меня по плечу и протянул записку. В ней говорилось: «Роб Кестлер слизывает дерьмо с задницы Энн Харрис?» Я расхохотался. Потом я заснул. Позже Джей-Си сказал, что начал хихикать, когда ручка выскользнула из моей безвольной руки и упала на пол. Это было последнее, что он помнил.

25

Хлоп-вшууух. Хлоп-вшууух. Миномёты!

Я открыл глаза в темноте от звука снарядов, вылетающих из стволов миномётов. Хлоп-вшууух. Хлоп-вшууух. Хлоп-вшууух. Моё сердце внезапно ушло в пятки, моё тело метнулось в яму до того, как я успел окончательно проснуться. Повсюду вокруг меня раздались крики: «Входящие! Входящие!», когда я оказался на дне ямы в каске и бронежилете, свернувшись калачиком. Хлоп-вшууух. Хлоп-вшууух. Было слышно, как снаряды мягко взлетают по своим высоким траекториям; тон глухого свиста заметно изменился, когда первые снаряды достигли вершины дуги и начали спускаться к земле. За ними поспевали следующие: хлоп-вшууух, хлоп-вшууух; больше дюжины снарядов покинули стволы ещё до того, как первая волна начала снижение. Хлоп-вшууух. Хлоп-вшууух. Хлоп-вшууух. Я дожидался падения снарядов; мое тело тряслось, мои зубы безудержно клацали, мои мысли застыли в беззвучном крике.

Снаряды начали рваться вокруг меня громче, чем самый громкий салют на Четвёртое июля; взрывы заглушили крик, который никогда раньше не вырывался из моего горла. Было слышно, как в темноте разлетаются куски раскалённой стали. Мою яму дождём осыпали грязь, песок и куски дёрна, отбивая неровный ритм по каске и бронежилету, ударяя по рукам и ногам. Я свернулся

По нам выпустили двадцать-тридцать снарядов за две, может, три минуты. Когда взрывы, наконец, прекратились, всё погрузилось в знакомую жуткую тишину, нарушаемую только людскими стонами, криками и отчаянными воплями: «Санитар!» Я слышал, как неподалёку сержант Сигрейв передвигается между позициями разведчиков.

– Кто-нибудь ранен? Вы в порядке, парни?

Я высунул голову.

– Да. Я в порядке.

26

– Зачем ждать? – крикнул я Дэниелу, перекрывая музыку. – Если мы уедем сегодня же, то к рассвету будем в Питтсбурге. Можем рулить по очереди и спать в машине.

– Что на счёт Клайда и Дорис? – спросил Дэниел.

– Я позвоню им и скажу, чтобы были готовы к двум ночи.

Дэниел посмотрел на меня, задумчиво нахмурив брови. Затем он расплылся в широкой улыбке и сказал:

– Что ж, погнали.

Это было начало рождественских каникул в декабре 1970 года. Учёба закончилась, и мы находились будто на одной из известных тусовок Рика Китера 50-х годов, на которой Кайт крутил пластинки Элвиса Пресли, «Платтерс», Диона и Белмонтов, Смоки и Мираклс, и Литтл Ричарда, пока все танцевали и напивались. На следующее утро мы с Дэниелом планировали смотаться до Западного побережья и обратно.

Но по мере того, как тусовка переходила в ночь, мне всё больше и больше хотелось сорваться с места. Мне нравилось это ощущение – полный бак и простирающееся перед тобой открытое шоссе. Где бы я ни находился, почти всегда в итоге я чувствовал себя пустым и подавленным. Но никогда не знаешь, что тебя ждёт в дороге. Где-то там, за пределами света фар, за горизонтом всё ещё оставалась возможность. Кто знает? Кто знает? На шоссе всегда присутствовала какая-то надежда. Поездки на машине стали для меня своего рода зависимостью.

– Зачем ждать? – спросил я Дэниела.

– Погнали, – ответил он.

К половине третьего мы загрузились и были готовы к отъезду. Четыре человека плюс багаж – не простое дело для «Фольксвагена-жука», но мы должны были высадить Дорис в Питтсбурге, а Клайда в Сейнт-Луисе. Я включил задний ход, начал выезжать с парковки возле Дана-Холл и упёрся в дерево.

– Засада, – сказал я. – Откуда взялось это дерево?

– О, Боже, – сказал Клайд.

– Молодец, Билли, – произнёс Дэниел.

– Ты уверен, что достаточно трезв, чтобы вести машину? – спросила Дорис.

– Конечно, всё круто, я бодрячком, всё ништяк. Просто дайте выехать с этой парковки – тут мало места для манёвров.

Через сорок пять минут мы были на Пеннсильвания-Тёрнпайк, направляясь на запад. Клайд и Дорис быстро уснули на заднем сиденье.

– Ты взял пиво? – спросил я Дэниела.

– Нет, но есть кое-что другое.

– Что?

– Арабские конфеты, – подмигнул он, копошась в сумке, лежащей на полу между его ногами. – Научился делать их, когда был в Израиле. Это мёд с гашишем, скатанные в шарики и посыпанные сахарной пудрой. Ага, вот оно. – Дэниел достал стеклянную банку и открыл её, засунув в неё руку. – Блять, – сказал он. – Растаяли. – Он поднял банку и в тусклом свете приборной панели я увидел, что в ней какая-то молочно-коричневая жидкая субстанция.

– Молодец, Дэниел.

– Ну, можно её пить, – сказал он, поднося банку ко рту.

– Дай-ка сюда, – сказал я.

По мере движения на магистрали стали попадаться туннели: Блу-Маунтин, Аллегейни – всего семь. Когда мы въезжали в каждый туннель, Дэниел говорил:

– Эй, Билли, может, этот туннель приведёт нас прямо в Калифорнию.

– Было бы круто! Заезжаешь в один конец, а на другом тебя уже встречает Калифорния. – Но этого не случалось, хотя мы продолжали надеяться.

На утро мы добрались до дома Дорис. Её мать приготовила нам завтрак и предложила отдохнуть несколько часов.

– Никак, – сказали мы. – Нужно попасть в Калифорнию.

Калифорния. Земля обетованная. Мне было шестнадцать, когда я впервые поехал в Калифорнию. Мы со школьным приятелем сели на поезд до Чикаго, а оттуда автобусом до Лос-Анджелеса и закончили путешествие в Фуллертоне, немного южнее ЛА. В течение трёх дней мы нашли комнату за пятнадцать долларов в неделю в захудалом отеле, населённом в основном сезонными сборщиками фруктов, и устроились на работу на завод по производству раздвижных алюминиевых дверей.

Какое же это было лето! «Бич-Бойз». Сёрфинг! Хантингтон-Пир. Бальбоа Баллрум. Голливуд. Диснейленд. Автострады, подобные которым никогда не встретишь на востоке. Ларьки с тако, супермаркеты, которые никогда не закрывались. Тихуана, Мексика – настоящий взрыв мозга для шестнадцатилетнего парня, который никогда не забирался от дома дальше Гаррисберга. Я даже повстречался с настоящей калифорнийской девушкой (как в песне «Бич-Бойз»: «Хотел бы я, чтобы они все были калифорнийскими девушками») в бассейне на заднем дворе её дома, в настоящем бикини, а не в том консервативном двухсекционном купальнике, которые можно было наблюдать на пляжах Нью-Джерси летом 65-го. Как раз в то время происходили беспорядки в Уоттсе55, но я особо не думал о них, а только удивлялся, как люди вообще могут так себя вести.

К вечеру мы добрались до дома Клайда. Его мать накормила нас ужином и предложила переночевать.

– Никак, – сказали мы. – Нужно попасть в Калифорнию. – Поэтому мама Клайда приготовила нам кучу сандвичей и фруктов, и мы умчались в ночь.

Калифорния. Весь мой последний год в школе я мечтал вернуться в Калифорнию. Я даже подал заявление и был принят в Калифорнийский Университет Лос-Анджелеса. Но весной 1966-го я передумал и вместо этого пошёл служить в морскую пехоту. Это решение было неожиданным почти для всех, кроме меня: ученика, три года подряд удостаивающегося почётной грамоты, члена Национального общества почёта, вице-президента ученического совета. Почему морская пехота? Пришлось поуговаривать родителей и им пришлось согласиться, поскольку мне было только семнадцать, и я не мог призваться, пока они не подпишут контракт. В один из дней мы долго разговаривали об этом и в конце я сказал: «Разве так вы воспитывали меня? Чтобы чьи-то другие дети сражались в американской войне?» Они не так воспитывали меня, и на этом дискуссия закончилась.

Однажды в школе, за несколько недель до выпуска, ко мне в коридоре подошла Карен Кинг.

– Ты правда собрался в морскую пехоту? – спросила она.

–

– Они пошлют тебя во Вьетнам. Ты можешь погибнуть.

– Я знаю, – ответил я, глядя куда-то поверх её плеча.

Также весной 1966-го я встретил Дженни. К тому времени, когда я получил приказ на Вьетнам, мы уже начали поговаривать о свадьбе. И к тому времени, когда я вернулся в Калифорнию, это был январь 1967-го, и я находился в тренировочном лагере Кемп-Пенделтон, недалеко от Фуллертона, – моя последняя остановка в штатах перед отправкой во Вьетнам. Я несколько раз ездил навестить мою калифорнийскую девушку, но большую часть времени рассказывал ей о Дженни и показывал фотографии, приправляя рассказ жаргоном морпехов типа: «Возьму эту в Конг» или «Надрать жопы, накормить свинцом – именно в таком порядке».

– Чего ты так рвёшься во Вьетнам, где тебя могут убить? – спросила моя калифорнийская девушка в нашу последнюю ночь. Этот вопрос задел меня.

– Слушай, Лидия, – начал я, – я не знаю, во что здесь верят люди, но у меня дома они верят, что ты чем-то обязан своей стране. Я считаю благословением и привилегией быть американским гражданином, и когда у меня будут дети, хочу, чтобы они тоже были благословлены. Знаешь, свобода не даётся легко. Если она нужна тебе, ты должен биться за неё. Что, если бы наши отцы и деды не готовы были на жертвы? Мы бы до сих пор оставались английской колонией. Или все стали бы нацистами. И если мы не будем сражаться во Вьетнаме, мы все превратимся в коммунистов. Может, не мы, но наши дети и внуки. Ты этого хочешь? Я не хочу.

Позже Лидия отвезла меня назад в Пенделтон. «Что-то происходит здесь, – пели по радио «Буффало Спрингс». – И я должен быть наготове». Мне нравилась песня. Мне и в голову не приходило, что «Буффало Спрингс» могут быть на стороне Лидии, а не на моей.

Когда мы с Дэниелом оставили Оклахому позади и направились в Техас, я гадал, как сложилась жизнь Лидии. Я слышал, что она вышла замуж за армейского офицера. Это странный мир, подумал я.

– Эй, Билли, – сказал Дэниел, – ты не замечаешь ничего странного?

– Ты читаешь мои мысли? – ответил я. Дэниел выглядел озадаченным. – Неважно, – сказал я. – Нет, я не замечаю ничего странного. А должен? У меня ширинка расстёгнута или что?

– Посмотри вокруг. Посмотри на коров. Я наблюдаю за коровами последние два дня. Чёрные, бурые, бежевые. Но ни одной белой. Ты видел белых коров за последние два дня?

– Ну, насколько помню – нет, – ответил я. – Блин, а ты прав. Мыне виделини одной белой коровы.

– Интересно, где они все, – сказал Дэниел.

– В натуре, – ответил я. – Осталась какая-нибудь еда?

– Пара сандвичей и фрукты.

– Никаких белых коров?

– Никаких белых коров.

– Дай сандвич.

– Почему ты не ходил на плавание в этом году? – спросил Дэниел.

– Блин, я снова занимался синхронным, – ответил я. – Этой нагрузки достаточно для одного года. А вообще, не знаю. Мне очень нравится Джейми Макадамс – ну, тренер, – но мне просто не хотелось. Как-то напряжно ходить на тренировки каждый день. Как на работу. Жаль у нас нет пива. Давай где-нибудь купим.

– Где? – Дэниел пожал плечами. Мы были в какой-то глуши, штат Техас, направляясь в такую же глушь, штат Нью-Мексико.

– Здесь должно быть какое-нибудь место, – сказал я. – Лучше бы было, мать его. Нужно будет заправиться в ближайшие семьдесят пять миль.

– Да уж – это большая страна, – сказал Дэниел, указывая на огромное пространство широкой открытой прерии, которую мы пересекали.

– Да уж, – повторил я. – Большая и пустая.

– Ну, когда мы доберёмся до Скалистых гор, там будет хоть какой-то пейзаж.

– Там тоже пусто, – сказал я.

Я вспомнил, как впервые поехал по этой дороге в августе 1965 года, направляясь на восток в конце того славного лета в Калифорнии. Тогда эта трасса ещё не была федеральной – просто двухполосная дорога, Шоссе-66. За день до отъезда мы купили старый «шеви» 1949 года за шестьдесят девять долларов. Мы потеряли верхний багажник на Лос-Анджелес-Фривэй. Карбюратор чуть не отвалился в Барстоу. Звёзды в небе над калифорнийской пустыней в ту первую ночь были такими невероятно многочисленными и яркими, что я чуть не попал в аварию, разглядывая их; в итоге мы съехали на обочину, сели на тёплый капот и просто смотрели на все эти потрясающие огни. Я и представить себе не мог, что бывает так много звёзд. Я сидел в полном неверии, не желая шевелиться, пытаясь вобрать в себя столько великолепной мерцающей на чёрном белизны, сколько мой разум мог вместить.

На следующий день двигатель «Шеви» взорвался возле Санта-Розы, Нью-Мексико. Мы тут же купили английский «Воксхолл» 1958 года за восемьдесят семь долларов, прибавив к деньгам то, что осталось от «Шеви», и продолжили путь. Плавали в Ред-Ривер. Сёрфили в Галвестоне. Ели яблочные пироги на углу улицы во французском квартале Нового Орлеана. «Воксхолл», наконец, испустил дух посреди болота на границе Джорджии и Южной Каролины, и последние шестьсот миль мы добирались на попутках, прибыв в Оушен-Сити, Нью-Джерси, в уикенд Дня труда, к удивлению и зависти наших друзей. Всё было в новинку, всё было свежо и волнующе: янтарные волны пшеницы, величие пурпурных гор, алебастровые города. Америка, Америка.

Также была мексиканская проститутка со сногсшибательным телом и рябым лицом, которая жила дальше по коридору от нас в транзитном отеле в Фуллертоне. И беспорядки в Уоттсе. И двое белых мужчин в Луизиане, которые прогнали двух чёрных, остановившихся помочь нам поменять спущенное колесо, толкнув одного из чёрных на землю с криком: «Пшёл прочь от этих белых парней ты, ниггер» прежде, чем любезно сами оказали нам помощь и угостили завтраком. И шериф в Южной Каролине, который хотел посадить нас под замок за бродяжничество, пока мы не убедили его, что мы не «любящие ниггеров вольные ездоки», а всего лишь самые настоящие американские школьники, возвращающиеся домой после долгого лета.

Но все эти картины не могли надолго засесть в голове. Что они значили для шестнадцатилетнего паренька из маленького американского городка? Это были просто истории для рассказа друзьям дома. Не больше, чем приключения и без того полного приключений лета. Марко Поло по пути в Китай.

– Почему у

– Потому что такова базовая модель экономики. Я заплатил за эту машину кровавыми деньгами – деньгами, заработанными во Вьетнаме. Стоила мне две тысячи и двадцать один доллар плюс налоги, бумажки и всё такое. У меня осталась десятка баксов в кармане. Блин, у меня даже нет прикуривателя, потому что он стоил пятнашку. Да и кому вообще нужна вся эта модная хрень? Лошадка доставляет меня туда, куда я хочу, – это всё, что мне нужно. Хочешь прогуляться?

– Буду спать, – ответил Дэниел, забираясь на заднее сиденье. – Разбуди, когда устанешь сидеть за рулём.

За ночь мы добрались до аризонской границы. Нам пришлось остановиться на каком-то контрольно-пропускном пункте, который оказался станцией сельскохозяйственной инспекции.

– Парни, у вас есть с собой какие-нибудь фрукты? – спросил инспектор в форме.

– Яблоко и апельсин, – отозвался Дэниел с заднего сиденья, показывая фрукты.

– Я должен забрать яблоко, – сказал инспектор. – Их нельзя провозить в штат.

– Что не так с яблоком? – спросил я, когда мы пересекли границу.

– Хрен знает, – сказал Дэниел. – Не загружай себя этим.

– В Аризоне не любят яблоки? – сказал я. – Как они делают яблочные пироги без яблок? Как они могут быть истинными американцами без яблочных пирогов?

– Я ещё посплю, – сказал Дэниел.

В ту ночь мы попали в метель, но у меня были цепи, так что мы продолжили путь. К утру мы почти пересекли Аризону, приближаясь к Медвежьему штату. За рулём сидел Дэниел.

– Эй, смотри! – внезапно воскликнул он, показывая направо. – Белые коровы!

Дэниел нажал на тормоз, мы оба выскочили из машины и уставились на них. Они занимали целое поле. Громадное поле. Должно быть там были тысячи коров и все белые. До последней.

– Чёрт, будь я проклят, – сказал Дэниел.

– Теперь мы знаем, где все белые коровы.

– Как они попали сюда?

– Хрен их знает, – ответил я. – Думаю, пришли. Чел, это странный штат. Тут все белые коровы Америки и нет яблок. Давай на хрен сваливать отсюда.

Час спустя мы подъехали к Калифорнии, где опять наткнулись на станцию сельскохозяйственной инспекции.

– Ну вот опять, – сказала я.

– Есть какие-нибудь фрукты? – спросил инспектор в форме.

– Только апельсин, – ответил Дэниел. – Они забрали наше яблоко в Аризоне.

– Дайте взглянуть, – попросил инспектор. Я протянул ему апельсин, и он пристально уставился на него, медленно вращая в руке, будто крутил глобус.

– Что вы там ищете? – спросил Дэниел. – «Пробоины»?

– Я должен забрать его, – сказал инспектор. – В Калифорнию нельзя провозить цитрусовые фрукты.

– О, нет! – произнёс я. – Вы не можете так поступить с нами. Они уже забрали наше яблоко. Апельсин – это всё, что у нас осталось. Это наш завтрак. Можем мы съесть его?

– Извините, – сказал инспектор, – но я не могу его вернуть.

– Мы съедим его прямо здесь, – сказал я. – Прямо у вас на глазах.

– Не усложняйте ситуацию, парни, – сказал инспектор, в его голосе послышались нотки жёсткости. – Проезжайте, вы задерживаете движение.

– Козёл, – сказал я, когда мы отъехали.

– Откуда нам было знать, что наш апельсин – наркоман, – сказал Дэниел.

– И что они здесь вообще имеют против фруктов? – спросил я.

От границы, пересекающей Нидлс, шоссе резко устремилось в калифорнийские горы. Вскоре мы поднялись на вершину и увидели широкую долину, простирающуюся с севера на юг до горизонта. На другой стороне долины виднелся ещё один горный кряж.

– Калифорния! – воскликнул я.

– Когда Диди ожидает нас? – спросил Дэниел.

– Не сегодня, это уж точно, – ответил я. – Позвоним ей из следующего города. Давай купим пива.

– Это очень мило с её стороны пригласить нас переночевать у её родителей, – сказал Дэниел.

– Она настоящая леди, – сказал я. Мне не терпелось увидеть её.

Я познакомился с Диди Барнсли в колледже примерно месяц назад. Она тоже училась на втором курсе, но брала год отпуска, поэтому её не было в мой первый год. Хотя мы познакомились совсем недавно, я заприметил её почти с первого дня нового учебного года. Она из тех девушек, которые не могут остаться незамеченными. У неё были очень длинные каштановые волосы, всегда расчёсанные и свободно развевающиеся на ветру, элегантное округлое лицо и большая грудь, которая отчётливо выдавалась вперёд и без всяких ухищрений. Она редко надевала что-либо, кроме старомодных платьев с пышными юбками до пят, а в холодную погоду вместо пальто носила плотную накидку. Да, я заметил её, но мне потребовалось много времени, чтобы найти способ подобраться к ней.

После того, как Пэм перестала спать со мной, у меня была всего парочка романов на одну ночь, от которых я испытывал вину и отвращение к самому себе. Это была постоянная борьба между моим почти навязчивым страхом спать в одиночестве и моим побитым чувством самоуважения. Я никому не хотел доверять так, как доверял Дженни или Пэм. Даже Доррит, моя прекрасная датская королева фей, в конце концов покинула меня, настояв на том, что я должен вернуться во Вьетнам, а потом умерла ужасной смертью в грязном переулке в Гонконге. Я отчаянно хотел знакомств и не хотел вовсе, не зная, как с этим справиться.

Но несмотря на это Барнсли продолжала очаровывать меня. Я видел её в обеденном зале, или плывущей по кампусу с развевающимися волосами и шелестящей юбкой. Какая она, гадал я. А потом однажды я вышел из обеденного зала и увидел её, идущую в одиночестве в сторону Пэрриша; у меня по спине пробежали мурашки, и я подумал, какого чёрта, почему бы нет?

– Привет, – сказал я, догоняя её как бы невзначай. – Извини, что врываюсь без приглашения. Меня зовут Билл Эрхарт.

– Я знаю, кто ты, – ответила она с загадочным взглядом.

– Знаешь?

– Да.

– Оу. Что ж, я просто хотел поинтересоваться. Сегодня хороший день и всё такое. Я тут собирался прогуляться по лесу. Хочешь пойти со мной?

Но как только я произнёс эти слова, я вдруг вспомнил девушку в аэропорту Сан-Франциско в день моего возвращения из Вьетнама. У

Неужели это произойдёт снова, гадал я, стоя на лужайке перед Пэрришем; моё сердце колотилось как барабан. Но после краткого раздумья Диди улыбнулась и сказала: «Сегодня иправдахороший день, и я с удовольствием прогуляюсь с тобой». Весь день мы гуляли по лесам и полям вдоль Крам-Крик.

В следующий месяц мы много времени провели вместе. Лежали вместе на холодных камнях над ручьём Крам-Крик. Слушали грегорианские песнопения при свечах в её комнате в Пэррише. Сидели прижавшись друг к другу у моего окна в Дана, созерцая леса, луга и железнодорожные пути.

Назвав червонного принца моей картой, Диди погадала мне на картах таро, сказав, что я всегда буду чужим в этом мире, потому что всегда буду видеть мир не таким, какой он есть, а таким, каким он доложен быть. «Ты не принадлежишь этому миру, – сказала она той ночью, изучая карты. – Ты принадлежишь к миру, где всегда цветут цветы и никогда не угасает любовь. Ты слишком добр для этого мира, слишком мягок, слишком честен. Твой единственный аргумент – это твоё видение, которое является одновременно проклятьем и благословением. Ты проведёшь жизнь в попытках заставить других увидеть то, что видишь ты. Немногие это сделают, и ты будешь одинок. Но ты никогда не сдашься, потому что твоё видение истинно, и ты не способен отречься от него. У тебя прекрасное сердце».

В ту ночь я подумал о старухе на рисовом поле, услышавшей грохот моей винтовки. И я подумал о Пэм. Слишком добр, подумал я, слишком мягок? Не пытаясь объяснить причину своих слёз, я долго и тихо плакал, уткнувшись лицом в грудь Диди, пока она крепко обнимала меня, укачивая, как ребёнка, и пела о чае и апельсинах, которые привозят из самого Китая. Она была странной и красивой девушкой. Почти загадочной. Я любил её.

– Ты веришь, что мы едем по этому шоссе? – спросил Дэниел, вторгаясь в мои мысли, и указывая на шестнадцать полос движения Сан-Бернардино-Фривэй.

– Калифорния! Земля автострад. Ура! – Мне не терпелось снова увидеть Диди. Когда она узнала, что мы с Дэниелом едем на Рождество на запад, она настояла, чтобы мы навестили её в доме её родителей в Лагуна-Бич. Я охотно согласился.

– Долго ещё до Диди? – спросил Дэниел, открывая ещё одну банку пива «Олимпия». – Я уже весь затёк.

– И я. Может, ещё час, – ответил я. – Уже недалеко. Дайка-мне тоже пива, а? Охуеть, чел, от побережья до побережья – за пятьдесят пять часов! Ебануться!

– У меня ноет спина, – сказал Дэниел.

– Потерпи, чел. Через час мы будем плескаться в Тихом океане!

27

Я вышел из почтовой хибары с письмом от Дженни, держа его, будто тело Христово. Я не получал известий от Дженни больше месяца, обернувшегося кошмарами и яркими грёзами наяву, которые прокручивались в замедленном движении: автомобили, сплющенные в фольгу от удара на высокой скорости, зажатые внутри кричащие тела, сирены и кареты скорой помощи, госпитали, мёртвое безмолвие белых простыней и медсестёр, рак, лейкемия, ножи и угрозы в тёмном переулке в безлунную ночь. Я медленно вошёл в отделение разведки и сел на стул. Затем вскрыл конверт.

«Дорогой Билл, – начиналось письмо, – Наверное, ты гадаешь, почему я не писала. Я просто не знала, как объяснить». Последующее было не столько объяснением, сколько прощанием. Письмо было коротким, далёким и чужим – меньше половины страницы. «Пожалуйста, прости меня, – заканчивалось оно. – Я молюсь Богу, чтобы он защитил и сохранил тебя. Ты всегда был для меня особенным. Дженни».

Я ничего не понимал. Я готовился к ужасным телесным повреждениям, представил себя до конца жизни ухаживающим за женщиной с одной ногой, слепой, прикованной к инвалидному креслу. Я мог понять смерть. Всё, что угодно. Но это. «Это невозможно, – подумал я. – Это невозможно! Восемь ёбаных месяцев!» Длинные письма. Страстные письма. Наполненные всеми мысленными нежностями. Поток слов, как Отче Наш, спасательный круг, маяк. И закончилось вот так? «Это невозможно», – подумал я.

– Что случилось, капрал Эрхарт? – спросил комендор Джонсон. Я поднял голову. Он и лейтенант Кайзер оба уставились на меня.

– Что? Что? Ничего.

– Ты бледный, как привидение, парень, – сказал лейтенант. – Выглядишь, будто у тебя белая горячка. У тебя всё в порядке?

– Что? Да, конечно. Пустяки.

– В чём дело? – настаивал лейтенант. – Плохие новости из дома?

Нет! Нет! Нет!Пожалуйста, нет!

– Что? Я не… что, сэр?

– Приляг, парень, – сказал лейтенант Кайзер.

– Что?

– Сходи полежи, – сказал Джонсон.

Я встал и вышел наружу под яркий обжигающий солнечный свет. Я поплёлся по песку к палаткам, остановился, повернулся, пошёл к высокой насыпи, что окружала периметр, забрался наверх, уселся, глядя на Шоссе-28, ведущее в Дананг, где большие «птицы свободы» каждый день взмывали в небо, держа курс в Мир.

28

– Эй! – воскликнул я. – Это же Окленд-Бридж! Мы снова едем в Сан-Франциско!

– О, нет! – хихикнул Дэниел. – Мы снова пропустили поворот.

– Что ты, блин, за штурман такой? Мы пропустили его второй раз. Где карта?

– Тут, – ответил Дэниел, смеясь и размахивая картой у меня перед носом.

– Убери её от моего лица! – крикнул я. Я тоже смеялся. – Ни черта не вижу, куда ехать. Осторожней!

– Вот, здесь, – сказал Дэниел, тыча пальцем в карту. – Поворот должен быть тут. Может, они перенесли его.

– Кто перенёс?

– Я не знаю.

–

– Что нам делать? – спросил Дэниел.

– Ну, думаю, нужно объехать и попробовать заново.

– Может быть, стоит заехать к Голду и съесть ещё по одному кексу?

– О, Боже, нет! Я и так еле соображаю.

– Чёткие кексы, – усмехнулся Дэниел, когда мы снова двинулись через Сан-Франциско к мосту Голден-Гейт.

Мы три дня провели с Диди, загорая и наслаждаясь такой роскошью, как купание в океане в декабре, прежде чем снова отправиться посреди ночи на север Калифорнии. Мы добрались до Сан-Франциско около полудня и узнали, что Джек Голд, друг из Свортмора, который жил в Сан-Франциско, будет отсутствовать до середины вечера.

– Чем займёмся в эти два часа? – спросил я.

– Давай сделаем татуировки.

– Хорошо.

Дэниел набил скорпиона. Я – КМПСШ56.

– Почему скорпион? – спросил я.

– Не знаю. Почему КМПСШ?

– Не знаю. Давай-ка проверим, дома ли Голд.

Джек встретил нас с блюдом штырящих кексов. «Возьмите по одному, – сказал он. – Они превосходны. Берите по два!» Мы с Дэниелом ничего не ели восемнадцать часов и у кексов ушло всего сорок пять минут, чтобы унести нас на орбиту. Остаток дня мы провели в набегах на холодильник Голдов, с большим успехом пытаясь уничтожить его содержимое, а затем вновь отправились на поиски Сакраменто, где должны были провести Рождество с одним из моих старших братьев.

Но у нас возникли небольшие трудности с поиском пути. Мы уже дважды объехали северную часть залива через мосты Голден-Гейт, Сан-Рафаэль и Окленд-Бэй. Однако во время третьего захода мы наконец нашли дорогу.

– Ты видел тот указатель? – заорал я на Дэниела. – Здоровенный, как амбар! Как, на хрен, ты мог его пропустить? – Дэниел застенчиво улыбнулся и пожал плечами. – Ты уволен, – сказал я.

– Я под кайфом.

– Хорошие кексы, – сказал я, когда мы въехали в сгущающуюся темноту.

Мой брат Роб был на два с половиной года старше. Он был лейтенантом военно-воздушных сил. Последний раз я видел его почти три года назад, когда мы оба ещё находились во Вьетнаме – я только что из Хюэ-Сити и собирался уезжать, а он пробыл там всего лишь месяц. На позиции радиолокационной станции, где он работал, был крытый кинотеатр, и однажды вечером мы пошли на сеанс. Начинался он с гимна США в сопровождении развевающегося на ветру американского флага, и все в кинотеатре встали по стойке смирно.

– Знаешь, – сказал Роб, когда мы уселись, – сколько бы раз я не слышал гимн, он всё равно пробирает меня.

И гимн, и его замечание вызвали во мне ужасное замешательство, которое я предпочёл бы не испытывать.

– Хочешь попкорна? – спросил я.

– Я уж было махнул на вас рукой, парни, – сказал Роб, когда мы наконец-то добрались до его квартиры на полтора часа позже.

Мы с Дэниелом переглянулись и засмеялись.

– Мы застряли в сумеречной зоне, – сказал я. – Это Дэниел Кауфман. А это – мой брат Роб.

– В холодильнике есть пиво, – сказал Роб. – Хочешь сходить в душ перед отходом? Когда ты в последний раз стригся? – Он взъерошил мои длинные волосы кончиками пальцев. Я не мог понять, дразнит он меня или нет.

– Около шести месяцев назад. На эти паршивые ветеранские льготы я не могупозволитьсебе стрижку.

– Грустно, грустно, – сказал Роб.

– Ага, этот Спиро Ти только и чешет языком, как Америка благодарна ветеранам Вьетнама. И что же они нам дают, когда приходит время учёбы? Пару воздушных шариков да пакетик арахиса. Боже, ветераны Второй мировой и Кореи получали обучение, жильё и питание, книги и семьдесят пять долларов ежемесячно на личные расходы. Благодарная нация – хрен там.

– Жизнь – подлая сука, – сказал Роб.

– Ага. Так что, куда мы сегодня направляемся?

– На вечеринку.

– О, правда? Что за вечеринка?

– В кругу офицеров ВВС, – ответил он. – Несколько парней с базы, их жёны и подружки.

– А они позволят нам заявиться туда?

– Без проблем, – ответил Роб. – Я достал вам пару пропусков.

Когда мы пришли на вечеринку, Роб представил нас. Некоторые даже глазом не моргнули, другие смотрели немного скептически на наши длинные волосы и налобные повязки. Я гадал, был ли кто-то из пожилых мужчин начальником Роба. Мне не особенно хотелось портить его карьеру. Сначала я нервничал, мне было трудно придумать, что сказать, но после пары стаканчиков там и тут мы с Дэниелом, казалось, легко влились в общую атмосферу. Вообще, они казались вполне обычными людьми, не считая того, что все мужчины были коротко стрижены и почти все женщины были обильно накрашены и имели замысловатые причёски.

Я сидел за кухонным столом с несколькими мужчинами, когда один из них, что сидел рядом, повернулся ко мне и сказал:

– Роб говорил, ты служил в морской пехоте.

– Ага, всё верно. Три года.

– Никогда бы не подумал, глядя на тебя, – добродушно произнёс он.

– Да, пожалуй, что так. – Я рассмеялся, снова немного нервничая. – Но с тех пор прошло уже полтора года.

– Ты же был в Наме, да?

– Ага.

– Где именно?

– По всему корпусу, – ответил я. – Был в 1-ом батальоне 1-го полка. Около восьми месяцев мы стояли в районе Хойана, под Данангом. Затем передислоцировались севернее, в район ДМЗ: Квантри, Контхиен, короче, везде.

– Чем там занимался?

– Вообще, считался помощником по разведке, но батальонные разведчики были частью нашего отделения, так что я большую часть времени занимался и тем и другим. Они решили, что таким образом могут получить лишнего разведчика, не докладывая об этом наверх.

– Видел много боёв? – не унимался мой собеседник.

У меня возникло двойственное чувство к этому разговору. Я хотел произвести впечатление на этих людей своим послужным списком, чтобы они не подумали, что брат Роба просто очередной хиппи. Но я боялся, что это превратится в политическую дискуссию, которая, вероятно, в конечном итоге не принесёт Робу ничего хорошего.

– Что? – спросил я.

– Ты видел много боёв?

– Достаточно. В целом, я с таким же успехом мог быть здесь.

– Роб сказал, что ты заработал «Пурпурное сердце» во время Тетского наступления, – вмешался

– Да, но тут нет ничего такого.

– Что произошло? – спросил тот, что был помладше.

– О, я просто однажды свалял дурака в Хюэ-Сити: всё утро стрелял из одного окна дома, в котором мы заняли позицию. Ошибка новичка. После двенадцати месяцев за плечами я должен был сообразить, но просто потерял концентрацию. Думал о «птичке свободы» или ещё хрен пойми о чём. Миномётчик СВА через дорогу решил, что я ему не нравлюсь и выстрелил в меня ракетой В-40. Но мне всё же повезло. Частично обдало шрапнелью и в черепушке довольно сильно звенело – но это всё.

– Ну, «Пурпурным сердцем» можно гордиться, – сказал светловолосый мужчина в конце стола.

– Зачем? – рассмеялся я. – Что-то вроде поощрительного приза. Всё, что нужно, – оказаться не в том месте не в то время. Это как получить медаль за то, что стоял на путях во время приближения поезда.

– Ты правда так считаешь? – спросил блондин.

– Ну да, – ответил я. – Если бы я лучше соображал, то меня бы не подстрелили. Я совершил глупую ошибку и получил за неё медаль. Много ли в этом смысла? Не больше, чем во всей войне. – Последняя фраза вырвалась прежде, чем я смог остановиться.

– Ты думаешь, что война не имеет никакого смысла? – спросил пожилой мужчина.

– Ну, – сказал я, задумавшись, – я не хочу никого обидеть. Каждый имеет право на своё мнение. Но, насколько я понимаю, это не та война, не в том месте и не в то время. Я вижу, что там мы не делаем никому ничего хорошего. Думаю, наше вмешательство было ошибкой, и не понимаю, что хорошего в увековечивании этого.

– Что ж, не могу с тобой не согласиться, – ответил пожилой мужчина к моему великому удивлению, – но не считаю, что нам нужно поспешно вывести войска. Никсон движется в правильном направлении.

– Может так, – ответил я, – но он что-то не торопится с этим. Одно дело быстро всё свернуть, но он выстраивает масштабное действо из вывода американских войск, фактически расширяя войну.

– Брехня! – сказал блондин. – Он уже сократил численность войск вдвое с тех пор как вступил в должность.

– И вторгся в Камбоджу, и усилил войну в воздухе, – ответил я. – Всё, что он делает, это обменивает жизни американцев на жизни вьетнамцев. Посмотрите на цифры потерь. Разве ещё не достаточно людей погибло? Самое время осознать, что там творится полный хаос, и, ради всего святого, перестать валять.

– А как же военнопленные? – спросил блондин, явно задетый за живое.

«Боже, это именно то, чего я хотел избежать», – подумал я. И снова я оказался там, где не хотел быть, и мне некуда было деваться.

– А что с ними? – спросил я. Вдруг до меня дошло, что кто-то из пленников может быть друзьями или сослуживцами этих людей. Всё же, большинство военнопленных были пилотами, сбитыми над Северным Вьетнамом.

– Нам что, просто бросить их там? – спросил блондин.

– Разумеется, нет, – ответил я. – Но почти уверен, что если бы мы сказали: «Ладно, северовьетнамцы, мы возвращаемся домой. Всё, что нам нужно, это наши люди, и мы пакуем чемоданы», они бы охотно вернули их и помахали нам рукой на прощание. Зачем они им, если нас не будет?

– Ну, – фыркнул блондин, – ты определённо многого не знаешь о коммунистах.

– Полагаю, вы тоже! – ответил я. – Я скажу вам кое-что, мистер. Я провёл тринадцать месяцев среди рисовых полей. Участвовал в пятнадцати крупных боевых операциях. Был в Контхиене и Хюэ. Я не убивал людей с высоты в десять тысяч футов. Когда я убивал их, мне приходилось наводить на них винтовку и нажимать на спусковой крючок, смотреть, как они падают и умирают. А чем вы занимались в это время?

– Какое это имеет отношение…

– Вот и не говорите мне, чего я понимаю, а чего нет! Такое это имеет отношение. Коммунизм, коммунизм – херня всё это. Всё, чего хотят эти люди, – чтобы их оставили в покое. Они хотят, чтобы на них перестали сбрасывать бомбы, разрушать их дома, уничтожать посевы, избивать их и убивать. Боже, если бы я был вьетнамцем, тоже стал бы вьетконговцем.

– Я не хочу выслушивать этот бред, – огрызнулся блондин. Он резко встал и зашагал прочь. – Ты позоришь нацию, – буркнул он через плечо.

Ну всё! Я вскочил, чтобы пойти за ним, но мужчина, сидевший рядом, схватил меня за руку и усадил на место.

– Пусть идёт, – тихо сказал он. – Его близкий друг сейчас находится в плену на севере.

– Что ж, мне очень жаль, – сказал я. У меня кружилась голова от злости и алкоголя, – но это не меняет факты. Не существует способа победить в этой войне. И чем дольше мы там находимся, тем больше будет пленников. Сколько ещё тысяч должно погибнуть ради нескольких сотен военнопленных? Много ли в этом смысла, а?

– Некоторые из нас почти во всём согласны с тобой, – ответил пожилой мужчина с седыми волосами. – Но это чертовски сложная ситуация. Мывзялина себя обязательства перед правительством Южного Вьетнама. Мы должны попытаться дать им шанс защититься, прежде чем уйдём.

– Благородный порыв, – сказал я, – но этого никогда не случится. Не было бы никакого правительства Сайгона, если бы не наше присутствие там, и оно падёт в ту минуту, когда мы уйдём – не важно, останемся ли мы ещё на полгода или на десять лет. У Тхьеу практически нет поддержки на рисовых полях и в деревнях, где это имеет значение. Я видел это собственными глазами. Я жил среди этого. Вьетнамцы ненавидят нас – и не без оснований. И правительство Сайгона воспринимается – на мой взгляд, совершенно справедливо – не иначе, как марионетка Америки. От чего вьетнамцы пытаются защититься, так это оннассамих. И чем дольше мы остаёмся, тем только хуже всё будет.

– Возможно, ты прав, – сказал он, – но я считаю, что правительство делает всё возможное в этой тяжёлой ситуации. Знаешь, ведь это не Никсон втянул нас в войну.

– Может, и нет, – сказал я, – но именно он обещал вывести войска.

–

– Но это в нашей власти, – ответил я. – Разве правительство не должно быть народным, из народа и для народа? А мы и есть народ, чёрт побери. Что, блин, творится с этой страной, если правительство не прислушивается к людям?

29

– У тебя в каюте всё задраено? – спросил Роджер, надевая спасательный жилет.

– Надеюсь, – пожал я плечами, приподняв свой спасательный жилет до ушей. – Вот потом и узнаю. Не могу поверить, что мы идём через отмель в такую погоду – тем более ночью. Они что, поставили за штурвал второго механика?

Переход через бар57 Колумбия – непростая задача даже при самых благоприятных условиях. За исключением внешних отмелей Северной Каролины, он унёс больше кораблей и жизней, чем любой другой участок североамериканского побережья. Сочетание многовековых отложений ила, океанских приливов, неумолимого воздействия волн и мощных речных течений привело к образованию бара в устье реки площадью почти в квадратную милю. В пределах этой так называемой «стиральной доски», встречные течения буквально разрывают друг друга, закрывая старые и открывая новые каналы. Эти течения наносят ущерб любому судну, которое отваживается подойти к отмели, и даже такие большие корабли, как «Индевор», кидает из стороны в сторону, как щепку. Сесть на мель, завалиться на бок и даже развалиться на части – всё это было вполне реально, когда мы приближались к плавучему маяку Колумбия и устью реки в ту ночь. И шторм, с которым мы боролись предыдущие два дня, нисколько не прибавлял нам уверенности.

– Не переживай, – сказал Роджер. – Мы уже проходили через это.

– О, конечно, – ответил я. – Это же такой пустяк. Вот почему капитан поднял нас в час ночи, велел нацепить спасательные жилеты и быть готовыми покинуть судно.

– Где твой дух приключений?

– Прошлой ночью мне на всю неделю хватило приключений в румпельном отделении.

– Наслышан, – усмехнулся Роджер, качая головой. – А ещё я слышал, что второго механика спишут на берег, когда мы доберёмся до Беллингема.

– Шеф мне так и сказал. Мы заключили небольшую сделку. Он увольняет второго, а я не буду подавать заявление на тройную оплату сверхурочных.

– Видишь, я говорил, что этот парень долго не протянет, – сказал Роджер. – Он обосрался не в первый раз. Хочешь сыграть в казино?

– Да, хорошо. Не понимаю, почему ты не оставишь эту игру.

– Ты не можешь выигрывать вечно, – ответил Роджер, доставая новую колоду карт и начиная тасовать. – Сегодня ко мне заглянет одна девица – госпожа удача.

– Ты сексистская свинья, Роджер. Удача – это восьмидесятилетняя бомжиха из Фиштауна, Филадельфия, и ты не доберёшься с ней даже до первой базы, будь ты самым последним нищебродом со станции метро Броад-Стрит.

– Что ж, посмотрим.

– Договорились.

– Скажи-ка мне вот что: у твоего брата были когда-нибудь неприятности из-за той вечеринки, которую вы с приятелями обломали? – спросил Роджер, сдавая первый раунд.

– Кажется, нет, – ответил я, изучая свои карты. – Он никогда мне про это не говорил, и до сих пор служит в ВВС. Даже стал капитаном. Сейчас преподаёт историю в Академии ВВС в Колорадо-Спрингс.

– Да уж, ну и поездочка у вас тогда выдалась, – сказал Роджер. – Жаль у меня не случилось ничего подобного, пока был шанс.

– О, это было только начало, – ответил я. – Мы не проделали и половины пути до дома.

– Бубновая десятка! – выкрикнул Роджер. – И она моя.

– От неё никакого проку.

– Посмотрим, посмотрим. Итак, что же было дальше?

– Ну, на следующий день после Рождества, мы с Дэниелом на несколько дней отправились обратно к Диди. Роб поехал с нами, потому что хотел повидать друга в Сан-Диего. Всю дорогу мы слышали по радио о каком-то концерте в Лагуна-Бич, который вышел из-под контроля – копы якобы перекрыли все дороги в город и никого не пускали, кроме тех, кто там жил…

– Вы могли бы им сказать, что приехали навестить…

– Погоди, слушай дальше. Не в этом была проблема. Видишь ли, на обратную дорогу Голд дал нам пакетик марихуаны, и мы боялись, что они обыщут нас и найдут шмаль. А этого мы совсем не хотели, особенно вместе с братом в машине. Он даже не пробовал шмаль, и вся его карьера начала пролетать у него перед глазами. Наконец, милях в десяти от Лагуны, мы решили, что нужно что-то предпринять. Всё выкурить так быстро мы бы не смогли, и не могли заставить себя выбросить в окно, поэтому всё съели.

– Фу.

– Ага. На вкус как опилки. И знаешь, что? Когда мы доехали до Лагуны, там не оказалось никаких блокпостов. Ни копов. Ничего. Мы просто заехали в город. Но это не самое худшее. Хуже всего то, что нас даже не торкнуло. Оказывается, никакого эффекта не будет, пока ты не нагреешь шмаль – испечёшь кексы или просто подожжёшь. Но мы выяснили это на собственном горьком опыте. И это был весь наш запас на всю поездку на восток.

К концу первой раздачи Роджер вёл восемь к трём.

– Я говорил: эта игра будет за мной! – произнёс он.

– Нам ещё долго плыть, – возразил я, тасуя карты и сдавая второй раунд.

– И что было дальше?

– Ну, несколько дней мы провели с Диди. Скатались в Национальный парк Джошуа-Три, что в Высокой пустыне, и поиграли в снежки, раздевшись до пояса. Было около шести градусов58 и везде лежал снег. Я никогда раньше не видел ничего подобного.

– Диди тоже разделась до пояса?

– Нет, кретин, там стояла жара и снег одновременно. В общем, Диди осталась в блузке.

– Как жаль.

– И мне тоже, – ответил я. – Чёрт, как-то раз поутру я зашёл ванную, и нашёл в своём бритвенном наборе поздравительную открытку, подписанную от руки: «Диди любит тебя», и я ничего не мог с этим поделать, потому что мы остановились в доме её родителей. Всегда кто-то был рядом. Одна из её сестёр, Дэниел, или её брат, мать или отец. Я просто сходил с

– А это была она? – спросил Роджер.

– Ага, но узнал я, когда мы уже вернулись в Свортмор. Так или иначе, я договорился навестить одного парня, с которым сдружился во время службы в истребительской эскадрилье в Японии и на Филиппинах – со Смитти, здоровяком-шведом, который вывалил на меня картофельный салат на пикнике эскадрильи, помнишь?

– А, да.

– К тому времени он находился в Юме, штат Аризона. В общем, мы с Дэниелом стартанули из Лагуна-Бич и ехали весь день и полночи, чтобы попасть туда. Пробыли там два дня, и единственное, от чего мне было неловко, так это от того, что каждый раз, когда я заговаривал о Вьетнаме или политике, он находил какой-нибудь предлог для смены темы. Ни разу не разозлился и не поспорил со мной. Просто менял тему. В остальном мы прекрасно провели время. Только позже я кое-что понял.

– Например?

– Например, то, что мы пробыли там два дня и две ночи, и ни разу не вышли из дома. Ни в магазин, ни в кино, ни в клуб, ни куда-то ещё. Мы даже не посидели на заднем дворе. Он не хотел, чтобы кто-то видел нас вместе. Должно быть, мы смущали его; он как будто боялся, что подумают люди, если увидят его с двумя хиппарями. Боже, потом я чувствовал себя очень херово из-за этого. Я к тому, что Смитти действительно мне нравился; в былые времена мы были хорошими друзьями.

– Ты больше не видел его? – спросил Роджер.

– Нет.

– Очень жаль.

– Ага. – Я пожал плечами. – Так легла карта. Он, наверное, подумал, что я совсем спятил.

– Разве он не был во Вьетнаме?

– О, да, он там был. Но служил в авиакрыле. Только и делал, что чинил электрику на F-4 на аэродроме в Дананге. Обстановка – почти, как дома, в Штатах.

– Ты никогда не говорил с ним об этом, когда вы служили вместе?

– Не особо, – ответил я. – Тогда Вьетнам всё ещё был одной большой жопой. Так что, по большей части, я просто не говорил об этом.

– Вот так карты, – сказал Роджер. – Считай.

– У меня девятка, – сказал я. – А это значит двенадцать к десяти. Я выиграл.

– Чёрт.

– Раздавай.

– Ты встречался с кем-нибудь ещё из тех времён?

– Ага. С парой парней. И получил пару лишних примеров, что лучше всего прошлое оставить там, где ему место.

– Всё так плохо, а?

– На самом деле не столькоплохо, сколькопечально. Просто печально. Ты встречаешь людей, которые тебе небезразличны, но которых ты не видел долгое время, и то, что ты видишь, не похоже на то, что ты помнишь. Ты уходишь, задаваясь вопросом, что чёрт возьми произошло? Люди меняются. Не знаю, может быть, я изменился сильнее, чем они. С одним из них я был ещё в Северной Каролине, но не видел почти три года. К тому времени он стал студентом в Университете штата Огайо, и я заехал к нему по дороге домой с гонки Индианаполис-500 весной 1971 года, через пять месяцев после встречи со Смитти. Оказалось, что он президент Клуба ветеранов Вьетнама УШО – и я не говорю о ветеранах-антивоенщиках, нет. Я говорю о неандертальцах, настоящих пещерных людях. Всю ночь он рассказывал мне, как он и остальные парни из клуба ходили на антивоенные митинги и избивали демонстрантов. А я сижу там, в его гостиной, с длинными волосами, с радужной повязкой на голове и в бусах. Господи Боже. Даже не представляю, что он думал обо мне, но это нисколько не повлияло на его рассказ.

– Господи. Пошли девятки, – сказал Роджер, кладя пятёрку поверх четвёрки.

– Спасибо, – сказал я, подминая стопку своей девяткой.

– Мать твою!

– Повежливей.

– Ну, и как так случилось, что этот парень ушёл совсем не в ту степь? – спросил Роджер.

– Знать бы. – Я пожал плечами. – Думаю, все, кто прошёл через Вьетнам, вышли оттуда совершенно разными. Трудно признать, что твоё собственное правительство подставило тебя. Думаю, большинство парней просто не могут с этим справиться. Посмотри на всех ветеранов Вьетнама, которые попадают в тюрьму, становятся наркоманами или самоубийцами, заканчивая не так, как того заслужили. Каким-то образом всё моё поколение оказалось кучкой неудачников. У всех этих парней внутри всё болит. Они обожглись и не знают, как с этим бороться. У большинства, так или иначе, что-то замыкает в голове. Как, например, у моего друга из Огайо. Не думаю, что они когда-либо задавали себе даже самые элементарные вопросы о том, что произошло во Вьетнаме и почему. Они бы предпочли продолжать верить – Боже, даже не знаю, во что. Что всё это было не зря. Что всё это было неким благородным делом, которое провалили «голуби»59 и антивоенщики. Хер их знает, во что они там верят. Я знаю только, что у меня осталось много приятных воспоминаний о людях, которых я тогда знал, и надеюсь, у многих из них остались приятные воспоминания обо мне – пусть всё так и остаётся.

– И что, ты больше никого не видел? Не встречался ни с кем, кто был во Вьетнаме?

– Ещё с одним, с моим лучшим товарищем по Вьетнаму. Я навестил его через пару месяцев после Огайо. Не скажу, что встреча прошла плохо, но и приятного в ней было мало. Нас объединял только Вьетнам, но мы оба не горели желанием вспоминать. После этого я перестал пытаться. Не следовало даже начинать, но, похоже, всё приходится познавать на собственном опыте.

Как раз в этот момент гребной винт перестал вращаться и корабль начал яростно раскачиваться из стороны в сторону до полной остановки. Покачивание было совсем другим – и гораздо более сильным, – чем качка во время движения.

– Ну вот, мы достигли бара, – сказал Роджер. – Иди сюда. Тебе стоит увидеть, как лоцман будет забираться на борт.

– Я уже видел лоцмана Колумбии, – ответил я.

– Но не в такую погоду. Это невероятно. Подойди. И возьми два этих клапана. Если вставить их, они защитят от дождя.

– Ты псих. Там льёт, как из ведра.

– Нет, нет, это работает. Я покажу. Быстрее.

Я взял два

Лоцманский катер на Колумбия-Ривер не был похож ни на один другой на всём Западном побережье. Обычно катера, чтобы высадить лоцмана, подходили вплотную к танкеру. Но этот катер был сконструирован специально для бурных вод, которые преобладали на баре Колумбия. Он был больше, чем большинство лоцманских ботов, и его корма имела форму плоского пандуса, который под углом спускался прямо к уровню воды. В верхней части пандуса болталась моторная дори60.

Пока я наблюдал, трое мужчин в жёлтых дождевиках выбрались из кабины лоцманского катера, с трудом пробрались по вздымающейся палубе к дори, и откинули брезент, накрывавший лодку. Затем двое мужчин залезли в дори, в то время как третий расположился на палубе катера у носа лодки. Рулевой подал знак рукой, и мужчина на палубе отцепил крюк, прикреплённый к носу дори. Лодка быстро соскользнула по пандусу в воду, где мигом начала подпрыгивать вверх и вниз, как пробка. В один миг она оказывалась на гребне волны; в следующий – падала вниз, во впадину, полностью исчезая из виду, чтобы снова появиться на гребне следующей волны.

Таким вот образом маленькая дори двигалась в сторону танкера, который также вздымался и кренился, но в совершенно ином ритме, чем дори. Глянув вдоль корпуса корабля в сторону мостика, я увидел штормтрап, свисающий с борта «Индевора». Когда корабль кренился на правый борт, трап отклонялся далеко в сторону от корпуса, а когда корабль кренился обратно на левый борт, трап ударялся о корпус. То, что крошечная дори длиной 12-15 футов собиралась приблизиться к 642-футовому танкеру в такую погоду и при такой воде, было полным безумием. То, что человек всерьёз собирался перебраться с дори на корабль с помощью неистово раскачивающегося штормтрапа, было ещё более безумным.

Но именно это и произошло. Стоявшему в дори лоцману потребовалось две попытки, чтобы ухватиться за трап, пока рулевой чудом удерживал лодку на месте, избегая столкновений с кораблём. Как только лоцман схватился за трап, дори мгновенно исчезла, отчалив прежде, чем набежавшая волна смогла разбить её о стальной корпус, и оставив лоцмана висеть на трапе в тридцати футах ниже безопасной главной палубы. В какой-то момент лоцман устремился в пространство, когда корабль накренился на правый борт; в следующий миг, когда корабль снова перекатился на левый борт, лоцман ударился спиной о стальной корпус.

Тем временем дори пробивалась обратно к лоцманскому катеру. Когда рулевой приблизился к нему, поравнявшись с пандусом, он включил двигатель на полную мощность и просто залетел на пандус, преодолев примерно две трети его длины, прежде чем остановиться. В этот же момент мужчина в верхней части пандуса, который до сих пор не покидал своего поста, подался с крюком вперёд и ловко зацепил кольцо на носу лодки. Затем он быстро запустил лебёдку, которая потащила дори вверх до упора. Как только лодка была надёжно закреплена, двое мужчин снова накрыли её брезентом, прошли вперёд по палубе и скрылись в кабине.

Я был так поглощён операцией по возвращению дори, что на мгновение забыл о лоцмане. Я посмотрел вперёд на мостик и трап как раз вовремя, чтобы увидеть, как лоцману помогают перебраться через край палубы. Каким-то образом ему удалось взобраться, не упав в воду.

– Господи Иисусе, – присвистнул я. – Эти парни – сумасшедшие.

– Чертовски хороши, согласен? – ухмыльнулся Роджер.

– Ну да, это было чертовски невероятно, но Боже, что за способ зарабатывать себе на жизнь.

– Эти мужики – лучшие в мире лодочники, которых я видел, – сказал Роджер. Вскоре мы услышали, как глубоко в недрах корабля начали заводиться двигатели, затем корабль завибрировал, а гребной винт взрезал воду. – Что ж, подтяни портки, парень, мы выдвигаемся. И лучше закрой иллюминаторы.

– Дай полотенце, – попросил я. – Я весь вымок.

Можно было точно определить момент, когда корабль зашёл на «стиральную доску» бара. Мы мгновенно начали неистово раскачиваться, взбрыкивая и содрогаясь, будто корабль крутили и выворачивали наизнанку сразу в шести разных направлениях. Это было посерьёзнее всего того, что я испытал с тех пор, как поднялся на борт, даже в предыдущие переходы через бары. Во время последовательной атаки трёх волн, обрушившихся с одного направления, нас, должно быть, накренило не меньше, чем на сорок пять градусов. Я думал, что мы перевернёмся.

– Эгегей! – выкрикнул Роджер, когда мы оба вцепились в его койку, чтобы нас не отбросило к переборке правого борта.

– Святой Моисей, чел. Это совсем не то, что я представлял, когда записывался на корабельную службу.

30

Что это блин такое, подумал я, открывая свой почтовый ящик в Пэррише и вытаскивая большой синий конверт. Он явно пришёл по внутренней почте кампуса – на нём не было ни марок, ни обратного адреса. Я вышел на улицу, сел на ступеньки и открыл его. Внутри оказалась валентинка от Диди. Будь я проклят, подумал я. Я совершенно забыл, что сегодня 14 февраля 1974 года, День святого Валентина.

Было очевидно, что Диди потратила немало времени на изготовление валентинки. Она была сделала вручную из плотной цветной бумаги с бумажными кружевами; с внешней стороны был наклеен коллаж из журнальных фотографий, а внутри – написанная от руки поэма с названием «В твоём окне»:

День не может закончиться

До того, как я покажу тебе закат.

До того, как я покажу тебе, где взойдёт луна.

Ночь не может начаться,

Пока мы не поймём слова

Языка тишины здесь, в твоей комнате.

Из твоего окна я видела, как ты спокойно сидел в своём бункере,

Наблюдая за красно-золотыми ракетами,

За тем, как огни фар отражаются от стен твоей комнаты,

Освещая пустую ночь прямо сейчас.

Когда мужчина заговаривает с женщиной,

И только на мгновение, потрясённые,

Они остаются одни в затемнённой комнате.

Диди, Диди. Что творилось у неё в голосе, гадал я. Она, казалось, была единственной женщиной из всех, с которыми я общался, кто понимала меня таким, какой я есть. В отличие

И всё же мы не стали любовниками – по крайней мере, пока – к моему великому сожалению. Часто она сидела со мной у моего окна с видом на Крам до поздней ночи, обнимая меня в тишине, редко нарушаемой словами, и никогда не нарушаемой бессмысленной болтовнёй. Но всегда, в конце концов, она уходила, оставляя меня перед выбором: снова погрузиться в одиночестве в саван сна или уйти к какой-нибудь женщине, которая совершенно не понимала меня, но готова была разделить со мной постель.

Одному богу известно, что думали, чего ожидали или хотели эти женщины. Я знал, что это не имело ко мне никакого отношения, но мне было всё равно. Просто иногда по ночам, когда я полностью терял самообладание, я был готов опозорить себя и этих женщин, лишь бы не сталкиваться с кошмарами в одиночку. Утро всегда приносило стыд и унижение, но ночь всегда возвращалась, принося с собой неописуемые ужасы. В какие-то ночи я мог с этим справиться, в какие-то – нет.

Я ещё раз перечитал поэму Диди, слегка потирая открытку кончиками пальцев, сунул обратно в конверт, и направился к бассейну. Джейми Макадамс, тренер по плаванию у мужчин, как раз выключал свет.

– Привет, Джейми, – смущённо сказал я.

– Ну, Отец, как дела? – спросил он, пожимая мне руку обеими своими. Он всегда называл меня Отец, потому что я был самым старшим в команде по плаванию – по крайней мере, в прошлом году. – Чем сейчас занимаешься? – спросил Джейми, его круглое лицо слегка раскраснелось и светилось теплом. Ему было за шестьдесят, ростом около пяти футов и трёх дюймов, полноват для своих лет, хотя ожирением не страдал. Он был похож на добродушного эльфа. – Где так долго пропадал?

– О, да тут, рядом.

– Что ж, мне определённо не хватало тебя в этом сезоне.

– Об этом-то я и хотел поговорить с тобой, Джейми, – сказал я, неловко переминаясь с ноги на ногу. – У тебя есть пара минут на разговор?

– Конечно, конечно, Отец. Заходи. Что у тебя на уме?

– Что ж, я скажу. Знаю, что уже конец сезона, но просто хотел узнать, не мог бы ты взять меня в команду на оставшееся время?

– Так, так, – произнёс Джейми, поднимая брови.

– Тебе даже не придётся отправлять меня на соревнования. Я бы просто с радостью потренировался с командой.

Более того, я просто хотел быть рядом с Джейми. С ним я чувствовал себя хорошо. Он был одним из самых нежных и чувствительных мужчин из всех, кого я знал. Было не так много людей, с которыми я чувствовал себя комфортно, но Джейми был одним из них, и я очень скучал по нему с прошлого сезона. Однако я оставил эти мысли при себе.

– О, думаю, мы сможет найти тебе место. – Джейми улыбнулся. – У нас нехватка людей, желающих проплыть двести футов баттерфляем.

– Боже, спасибо, Джейми! – Я совсем не ожидал, что это будет так легко. – Не знаю, что сказать. Спасибо огромное.

– Ну, я рад снова видеть тебя, Отец, – сказал он. – Самое время вернуть твою задницу в воду! – Затем его лицо стало серьёзным. – Знаешь, Отец, я много думал о тебе в этом сезоне. Почему ты не пришёл в ноябре?

– Не знаю, Джейми, – медленно произнёс я. – Правда не знаю. Мне просто не хотелось. Я хорошо выложился в прошлом году, но у меня получалось медленнее, чем в пятнадцать лет. Наверное, я был обескуражен.

– Значит, ты постарел, – рассмеялся Джейми. – Ну и что? Мне всё равно, какая у тебя скорость. Я просто… – Его голос внезапно надломился, а взгляд затуманился. Когда он снова заговорил, его голос стал хриплым, как всегда, когда он не хотел показывать свои чувства. – Мне просто нравится видеть, как вы, ребята, развлекаетесь. Боже мой, Отец, судя по тому, как эти – как ты их называешь – профессора накидывают вам работы, нужночем-тозаниматься, чтобы расслабиться. Иначеникакоговеселья. – Он замолчал, и когда снова заговорил, его голос стал прежним. – Особенно тебе, Отец. Тебе нужно повеселиться. – Джейми обнял меня одной рукой и похлопал по плечу. – У тебя было трудное время, я прав?

– Точно, Джейми, было, – ответил я. – Иногда трудно. Очень трудно.

– Я понял, что что-то не так ещё в ноябре, когда ты не появился на тренировке. Если ты пьешь бурбон с тренером в ночь перед чемпионатом в один год, и не появляешься в команде на следующий, значитчто-тоне так, уж я-то знаю. Ты держишь всё в себе, Отец, – сказал он, пристально глядя на меня, – но я заметил это в прошлом году. Сказать по правде, я не сильно удивился, когда осенью ты не появился. – Мои брови непроизвольно приподнялись. – О, да, – продолжил Джейми, – за шестьдесят три года я кое-чему научился. Такой самонадеянный мальчишка, как ты, не сможет провести меня. Как думаешь, с какой стороны кровати я встаю?

– Я скучал по тебе, Джейми, – внезапно выпалил я, наклоняясь и крепко обнимая его.

– Я тоже скучал по тебе, сынок. Теперь проваливай, – сказал он; его голос снова стал хриплым, – и приходи завтра на тренировку.

31

После утреннего копания, наполнения и укладки мешков, прохладная вода реки была настоящим блаженством. Облака разошлись и светило солнце. Вода была прозрачной. Раздевшись догола, мы плескались и барахтались, как тюлени. Течение было таким быстрым, что приходилось всё время плыть против него, чтобы удержаться на месте. Всего в нескольких метрах от берега глубина была не меньше пяти метров; я нырнул, но не смог достать до дна. Хотя река была около сорока метров в ширину, мы все держались ближе к западному берегу, поскольку восточный берег не входил в состав гарнизона и не охранялся.

Резкие шлепки пуль о воду раздались за секунду до того, как послышались звуки

Подгонять никого не пришлось. С первым же шлепком, разведчики метнулись к берегу, как ошалелые головастики. Я уже выбрался из воды и преодолел половину песчаного берега, когда кто-то выкрикнул: «Эймс всё ещё в воде! Он ранен!» Карабкаясь вверх по берегу, я обернулся назад. Эймс плавал в воде лицом вверх, его руки безвольно болтались на поверхности реки, течение уже несло его на юг. Я помчался вниз, нырнул в воду и поплыл к нему. Сигрейв и Амагасу немедленно открыли огонь и теперь к ним присоединились другие разведчики, лежа на земле и поливая свинцом деревья и кусты на противоположном берегу. Я плыл к Эймсу, держа голову так высоко, как мог, чтобы не потерять его из виду и изо все сил работая руками.

Перестрелка быстро разрослась до огневой бури с использованием стрелкового оружия и гранатомётов М-79. Я доплыл до Эймса и схватил его за подбородок, как меня учили всего два года назад в спасательном отряде Красного креста. Я приподнял его голову, а другой рукой обхватил его грудь. Как только я это сделал, по моей руке потекла красно-серая слизь и меня чуть не вырвало. Это был мозг Эймса. На месте его правого глаза зияла дыра размером с кулак. Течение вынесло нас на середину реки. Мы уже были в сотне метров к югу от того места, где купались.

– Киньте верёвку! Киньте верёвку! – заорал я. Я не знал, продолжалась ли перестрелка, и использовал тело Эймса в качестве щита. На нас упала верёвка; я нащупал её, ухватился, обвязал вокруг груди Эймса, а сам держался, пока нас не вытянули на берег. Там уже дожидался санитар. «Не стоит, док, – сказал я, когда мы вытащили тело Эймса из воды. – Он мёртв».

Стрельба прекратилась. Я посмотрел на противоположный берег, но там никого не было. Я снова спустился к реке, упал на колени и смыл останки Эймса с руки и плеча. Меня вырвало, и я смотрел, как жижа быстро уносится прочь маленькими завитушками и расползающимися полосами. Затем прополоскал рот. Я всё ещё оставался совершенно голый. Я посмотрел на противоположный берег, но там никого не было, и никаких признаков того, что там кто-то вообще был.

32

– Спасибо за валентинку, – сказал я, протягивая руку и нежно касаясь колена Диди. Она накрыла мою ладонь своими.

– Не за что, – ответила она. – Я рада, что тебе понравилось.

Мы сидели лицом друг к другу у эркерного окна в моей комнате в Дана, прислонившись спинами к противоположным стенкам, подтянув колени и скрестив ступни. Было темно, но я не стал включать свет. Голые чёрные деревья снаружи, многие из которых возвышались над трёхэтажным общежитием, устрашающе раскачивались на ветру.

– Ты действительно можешь представить меня во Вьетнаме?

– Да. По крайней мере, могу представить то, что в моём воображении. Но я не знаю, похоже ли то, что я вижу в своей голове, на то, что было на самом деле. – Диди поднесла мою руку к губам и поцеловала её, затем снова положила себе на колено. По дороге кампуса под общежитием медленно проехала машина, свет её фар, преломлённый и рассеянный деревьями, на мгновение наполнил комнату движущимися узорами света и тени.

– Билли, кто такая Доррит? – спросила Диди после долгой паузы.

– Где ты слышала это имя? – удивлённо спросил я.

– На прошлой неделе, когда ты заснул в моей комнате, ты три раза называл её имя.

– Серьёзно? – Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул. – Я познакомился с ней в Гонконге, когда был на ОиО. Я встретил её на улице во второй вечер моего пребывания там – просто подошёл к ней, схватил за руку и умолял позволить мне немного поговорить с ней. Чёрт, я был очень пьян. Не знаю, почему она не врезала мне и не сбежала.

– Она могла сказать, что ты милашка, – рассмеялась Диди.

– Не знаю насчёт этого, но, короче, она не убежала. Следующие пять дней я провёл с ней.

– Она ведь не была китаянкой, да?

– Нет, из Дании. Она была художником-дизайнером. Работала там в какой-то рекламной компании. Рассказывала о мечтах. Такое бывает только в голливудских фильмах. И тут я, который провёл восемь месяцев во Вьетнаме, и ещё пять ждало впереди. Мне недавно стукнуло девятнадцать, месяцем ранее моя школьная любовь прислала письмо в стиле «Дорогой Джон», я нахожусь в чужом городе, полном баров и проституток, специализирующихся в кидании на деньги одиноких наивных простаков вроде меня, – и вдруг, откуда ни возьмись, появляется Доррит. Вау. Наверное, это были самые прекрасные пять дней в моей жизни, проведённые бок о бок с женщиной. Вероятно, при тех обстоятельствах я бы влюбился и в Годзиллу, но она не была Годзиллой. Она была… ну, она была почти ангелом.

– Она была натуральной блондинкой? – спросила Диди, игриво пихнув меня в колено.

– Разумеется, – рассмеялся я. – Классической скандинавской девушкой. Очень красивой. И очень доброй, и нежной. В то утро, когда я должен был возвращаться, я проснулся и увидел её, лежащую рядом со мной, а коридорный отеля барабанил в дверь и кричал, что военный автобус ждёт меня внизу, чтобы отвезти в аэропорт. Я посмотрел на неё, и подумал о том, что мне предстоит провести ещё пять месяцев посреди всего этого безумия, и велел посыльному убираться к чёрту вместо со своим автобусом. Я был готов дезертировать. Думаю, что решился бы на это.

– Почему ты этого не сделал?

– Доррит отговорила меня. Она не позволила. О, не в том смысле, что онахотеламоего возвращения во Вьетнам, где мне могло оторвать голову. Она рыдала, и я рыдал – это была та ещё сцена. Но она сказала, что я не должен гробить свою жизнь из-за оставшихся пяти месяцев. Меня бы, вероятно, поймали и даже посадили в тюрьму, но даже не случись этого, я бы остался беглецом до конца своей жизни, и никогда бы не смог вернуться домой. И, полагаю, она была права. Но теперь я уже в этом не уверен. Чем больше времени проходит, тем больше я задаюсь вопросом.

На некоторое время мы снова погрузились в молчание; Диди всё ещё держала мою руку на своём колене. Машина местного СМИ тарахтела через лес под общежитием, свет фар разбивался

– Ты получаешь от неё известия?

– Она умерла, – сказал я. – Однажды ночью её изнасиловали, пытали и убили в каком-то богом забытом глухом переулке.

– Ох, Билли. Мне жаль.

– Забавно, как иногда всё складывается. В итоге я выжил, а Доррит нет. – Мои глаза наполнились слезами, и когда я моргнул, они начали медленно катиться по моим щекам. Я отвернулся от Диди в темноту комнаты.

– Слёзы – это нормально, Билли.

Я опустил голову на грудь, а мои плечи начали вздрагивать от глубоких беззвучных рыданий. Диди обхватила меня руками и положила мою голову себе на плечо. Через какое-то время слёзы прекратились, но мы ещё долго оставались неподвижны, сплетясь телами.

– Уже поздно, – наконец сказала она. – Мне нужно идти.

– Пожалуйста, останься на ночь. – Я крепче обнял её.

– Я не могу остаться, Билли.

– Прошу, Диди. Не вынуждай меня умолять.

– От этого ничего не изменится, – сказала она, обхватив мою голову руками. – Билли, Билли. Если я останусь у тебя сегодня, то что насчёт завтрашней ночи? А послезавтра? Я не та, кто тебе нужен, Билли. Я действительно люблю тебя – очень, очень сильно. Но у меня свои проблемы… – Её голос на мгновение дрогнул. – Мы как две кометы, несущиеся сквозь вселенную. Если подойдём слишком близко, то сожжём друг друга дотла, и от нас обоих ничего не останется.

33

Колонна снова остановилась – Бог знает, почему, и только Богу было до этого дело. Мы сидели возле тропы, курили и отдыхали, когда рядом из кустов появились двое разведчиков. «Идите сюда и посмотрите, что мы нашли», – сказал один из них. Не далее, чем в пятидесяти метрах, на поляне среди деревьев стоял небольшой храм. Смотреть особенно было не на что: обычный бетон и потускневшая красная черепичная крыша. Но внутри на стенах висели пёстрые гобелены, а у одной из стен помещался богато украшенный резьбой алтарь. На алтаре стояло несколько керамических изделий, некоторые с ароматическими палочками внутри. Вокруг никого, но кто-то недавно ремонтировал крышу. К задней стене были прислонены козлы и ещё какие-то инструменты.

– Что это? – спросил Уолли.

– Это церковь, придурок, – сказал Могерти.

– Давайте разнесём её, – предложил Хоффи, волоча тяжёлые козлы ко входу.

– Зачем? – спросил Уолли.

– Почему бы нет? – сказал Хоффи. – Берись за другой конец этой штуки. – Уолли и Хоффи взяли козлы, досчитали до трёх, разбежались и ударили козлы о стену храма. Они оба упали, потом поднялись, ругаясь и мотая ушибленными руками. – Боже, а эта херня – крепкая.

– Надо не так, – сказал Морган. – А вот так. Пошли, Билл. – Мы подняли козлы и прижали их одним концом к стене. – Оттяни назад, а потом качни вперёд, – сказал он. – Вот так: раз, два, взяли! – Козлы ударились о стену. – Раз, два, взяли! – снова крикнул он. – Козлы снова ударились о стену. – Раз, два, взяли! – крикнули все хором. – Раз, два, взяли! Раз, два, взяли! – Козлы проломили стену, пробив дыру около двух футов в диаметре. – Вот так, Хоффи, – сказал Морган, вытирая руки о штаны.

Уолли и Хоффи подняли козлы и поставили их в двух футах слева от дыры.

– Раз, два, взяли! – крикнули Уолли и Хоффи. – Раз, два, взяли! – крикнули все. – Раз, два, взяли! Раз, два, взяли! Раз, два, взяли! – Из стены выпал ещё один большой кусок. – Ура! – закричали все. – Уолли и Хоффи поклонились друг другу, потом остальным разведчикам. Могерти и Грег Барнс взяли козлы.

Таким образом, меняясь по двое, мы прошлись по одной стене, выбили угол, прошлись по другой стене, выбили угол и принялись за третью стену. Выглядело так, будто храм невзлюбил какой-то гигантский механический бобр. – Раз, два, взяли! Раз, два, взяли! –Крррак!Треснула крыша. – Раз, два, взяли! Раз, два, взяли! –Крррааак!

Затем крыша оторвалась от единственной уцелевшей стены, рухнула на три разрушенные стены, треснула пополам и накрыла сама себя, с грохотом упав на землю в пыли и обломках. Большая группа зрителей из роты «Альфа» вскочила на ноги, улюлюкая и аплодируя. Разведчики пожали друг другу руки.

34

Когда вертолёт приземлился на грубой посадочной площадке, вырубленной в густом кустарнике, его осадила бесформенная недисциплинированная толпа солдат ВСРВ. Они открыто бунтовали, толкая друг друга в отчаянной попытке занять место на борту. Член американского экипажа, стоявший в открытом дверном проёме вертолёта, пытался поддерживать некое подобие порядка, но толпа быстро оттеснила его в сторону, и вертолёт облепили тела, сделав его похожим на мёртвую тушу, кишащую личинками. В панике, пытаясь избежать заварушки, пилот вертолёта начал поднимать машину в воздух всего через несколько мгновений после приземления.

Обременённый слишком большим весом, вертолёт поднимался медленно и неустойчиво, будто в любой момент мог рухнуть. Один солдат ВСРВ сорвался или его вытолкнули из дверного проёма, и рухнул на солдат, столпившихся внизу, которые тянули руки к медленно поднимающемуся вертолёту. Не меньше дюжины человек вцепились в полозковые шасси. Некоторые также сорвались, их пальцы были раздроблены прикладом винтовки, которой орудовал член экипажа, пробивающийся обратно к двери и отчаянно пытающийся облегчить невероятно тяжёлый вес. Некоторых сдёрнули солдаты, всё ещё стоявшие на земле. Нескольким удалось удержаться, и они свисали с шасси, перебирая ногами в воздухе.

– Вот тебе и вьетнамизация, – сказал я, указывая на экран телевизора.

Несколькими неделями ранее, в феврале 1971 года, солдаты южновьетнамской армии при поддержке американской авиации и артиллерии пересекли границу Лаоса, вторгшись туда в камбоджийском стиле. Заявленная цель состояла в том, чтобы отрезать Тропу Хо Ши Мина61 и остановить проникновение северовьетнамской армии в Южный Вьетнам. По словам источников в Белом доме и Пентагоне, это должно было стать серьёзным испытанием для сил ВСРВ, демонстрацией того, что политика Никсона по вьетнамизации была успешной.

Но к настоящему времени, всего несколько недель спустя, операция превратилась в то, что, очевидно, можно было назвать катастрофой. В течение нескольких дней по всем каналам показывали, как войска ВСРВ в беспорядке устремлялись из Лаоса обратно в Южный Вьетнам на перегруженных вертолётах, перегруженных грузовиках, перегруженных танках и джипах, и даже пешком. Многие солдаты остались без оружия и какого-либо снаряжения, бросив всё

Однако представители американского правительства отказались признать это. Даже сейчас, когда мы сидели и смотрели телевизор в гостиной дома ДИ, Рон Зиглер, пресс-секретарь Никсона объяснял журналистам, что операция достигла своих целей и запланированный вывод войск проходит организованно и методично.

– Сраный лживый ублюдок! – крикнул я в экран, в отчаянии потрясая кулаком. – Это чёртов провал! Я не могу поверить в это дерьмо. Как этот хрен может сохранять такое невозмутимое выражение лица? Можете переключить долбаный канал? Я больше не могу смотреть этот мусор.

– Время бухать! – выкрикнул Марк Джейкобс, когда он и ещё один из членов ДИ вошли с пакетами для покупок в руках. В одном было несколько пинт чистого спирта; в остальных пакетах – несколько дюжин банок несладкого апельсинового и грейпфрутового сока. В считанные минуты содержимое пакетов вылили в большое пластиковое ведро, и Джейкобс размешивал пойло дощечкой два на четыре дюйма. – Хватит всем, парни, – сказал он, кряхтя, как одна из ведьм в «Макбете».

– Ты слышал про вердикт Келли? – спросил Фред Чарльз, когда я опустил свой стаканчик в ведро.

– Да, слышал, – ответил я.

– И что подумал?

– Это меня совсем не удивило, – ответил я, делая глоток. – Я мог бы вынести этот вердикт ещё два года назад. Боже, что за фарс. Можно подумать, его начальство не знало, чем он занимался. Блин, да они сами отдавали ему приказы. Может быть, не многословно, но они с самого начала дали понять, что его работа заключалась вподсчётежертв. Именно этим он и занимался.

– Как думаешь, что должны были с ним сделать? – спросил Фред.

– Проблема не в том, что должны были сделать, – сказал я. – Задевает меня то, что должны были сделать со всеми остальными. С Мединой и со всеми остальными начальниками Келли – вплоть до Белого дома. Они ответственны за это так же, как и Келли. Понятно, что сам этот человек – хладнокровный подонок. Я не говорю, что ему должны были дать медаль. Но учитывая, как там обстоят дела, то, что сделал Келли, было неизбежно. Неправильна вся эта поганая война, а не только то, что сделал или не сделал один человек. Под суд нужно отдать всё долбаное правительство.

– Чёрта с два, – сказал Майк Моррис, который слушал наш разговор.

– Ага, – сказал я, – чёрта с два.

– Всё ещё думаешь, что Никсон пытается покончить с войной? – спросил Майк.

– Я тебя умоляю.

Дом заполнялся членами ДИ. Братство забронировало одну маленькую приватную столовую в Шарплз для пятничного ужина, и мы как раз проводили подготовку перед тем, как завалиться туда. Почти час я наливал себе пунш стакан за стаканом. К тому времени, когда мы отправились на ужин, я уже поднабрался. Мы взяли с собой ведро с пуншем, пронеся его через заднюю дверь. Я продолжал накидываться.

В середине ужина дверь в столовую открылась и вошли две студентки, неся подносы с едой. Они не подозревали, что помещение было забронировано для ДИ. Увидев нас, они остановились, как вкопанные. Я немедленно вскочил на ноги и стянул свои штаны. Одна из девушек вскрикнула, и они обе неловко и поспешно попятились к двери. Когда дверь закрылась, мы услышали, как по крайней мере один из подносов с грохотом упал прямо на голый пол. Зал взорвался громкими аплодисментами.

Некоторое время спустя Кэтлин, почтенная седовласая женщина, которая отвечала за столовую, вошла в помещение с очень суровым видом.

– Вы, мальчики, слишком шумите, – пожурила она. – Если не угомонитесь, то вам придётся уйти. – Я запрыгнул на стол прямо перед ней, повернулся к ней спиной, спустил штаны, наклонился и подарил ей «полную луну». Когда выпрямился, столовая наполнилась смехом и аплодисментами, а Кэтлин ушла.

Через некоторое время дверь снова открылась и вошла Диди. На ней было особенно красивое длинное платье, а её волосы ниспадали по плечам до середины спины. Она выглядела совершенно прекрасно. Во всём помещении быстро воцарилась тишина, когда люди осознали её присутствие.

– Ох, Билли, – улыбнулась она. – Мы же должны были пойти сегодня на свидание, помнишь? – Я сидел и таращился на неё сквозь пьяный туман, пытаясь вспомнить. – Когда будешь готов, я буду ждать тебя в своей комнате.

– О, да, – произнёс я. – Сейчас соберусь.

Она снова очень соблазнительно улыбнулась и вышла, закрыв за собой дверь. На мгновение воцарилась мёртвая тишина. Затем столовая взорвалась шквалом свистков, аплодисментов и улюлюканья, – и всё это в мою честь.

Примерно в половине третьего ночи я оказался в комнате Джей-Си вместе с ним, Майком Моррисом и Арчи Дэвисоном. Мы все были пьяны. Я с трудом помнил, что происходило в последние семь часов.

– Давайте совершим налёт на Уиллетс, – предложил я. Это было одно из женских общежитий.

– Как мы пройдём внутрь? – спросил Джей-Си. – Дверь закрывают в полночь.

– Предоставь это мне, – ответил я. Когда мы добрались до Уиллетса, в некоторых комнатах первого этажа всё ещё горел свет. Я выбрал одну наугад и постучал. Выглянула девушка, увидела мою куртку Сворморта и открыла окно.

– Извините, – начал я, – я сегодня занимался с Мартой Долан и оставил кое-какие книги в её комнате. Рано утром я уезжаю на уикенд и мне нужно забрать одну книгу, чтобы позаниматься к понедельнику.

– Хотите, чтобы я проверила не спит ли она? – спросила девушка.

– О, нет, – ответил я. – Не стоит беспокоиться. Если вы впустите меня, я схожу сам.

– Хорошо, – сказала она, – подходите к двери в вестибюль.

– Подходите к пожарному выходу и ждите меня там, – сказал я парням, проходя мимо того места, где они прятались. Как только девушка, которая впустила меня, ушла, я спустился к пожарному выходу и впустил Джей-Си, Майка и Арчи. – Поднимайтесь на третий этаж, – сказал я. – Спустимся с третьего и поднимемся обратно на второй этаж и выйдем через эту дверь. Готовы? Пошли.

Мы завалились в коридор третьего этажа с орами и криками, как маньяки, стуча в одни двери и пиная другие. Я пинками распахнул несколько дверей, попутно сломав замки и петли. Мы добрались до другого конца третьего этажа, сбежали вниз по лестнице и повторили

– Интересно, сколько времени понадобится охране кампуса, чтобы добраться сюда, – рассмеялся Джей-Си. У всех нас сбилось дыхание.

– Этим старым пердунам? – сказал я, задыхаясь от смеха. – Чёрт, будь мы опасны, у этих девушек прямо сейчас были бы большие неприятности.

– Скажи, Билл, – хихикнул Майк, – у тебя разве не должно было быть свидание с Диди?

– Вот дерьмо, – ответил я.

35

У меня не было чёткого представления, зачем я еду в Вашингтон, округ Колумбия. Я не знал, куда поеду и что там буду делать. Пока летели мили, я боролся с желанием развернуть машину и поехать обратно в Свортмор, забраться в постель и обо всём забыть.

Почти полтора года я упорно отказывался ходить на уличные демонстрации. Даже убедив себя, что война должна быть прекращена, даже начав выступать против войны в частном порядке и публично, я не мог заставить себя присоединиться к тысячам людей, которые регулярно выходили на улицы.

Было ли это какое-то далёкое воспоминание о тех листовках, которые я подобрал на поле боя во Вьетнаме, изображавших октябрьский марш 1967 года на Пентагон, о тошнотворном чувстве предательства, охватившем меня? По-прежнему ли демонстрации ассоциировались у меня со столпотворением, которое случилось в Чикаго летом 1968 года? Было ли это трусостью, страхом быть хладнокровно застреленным, как те студенты в Кентском университете, а позже и в Университете Джексона в Миссисипи? Или я, в конце концов, воспринял это, как акт неоправданного неповиновения, своего рода измену правительству, в которое меня всегда учили верить, и стране, которую я всё ещё отчаянно хотел любить?

И почему я решил поехать именно в это субботнее утро апреля 1971 года? Что заставило меня проснуться этим утром, одеться, залезть в машину, и отправиться на юг, как будто решение было принято где-то за пределами моего сознания, пока я спал? Этого я тоже не знал, и уже не был так уверен в своём решении, как двумя часами раньше. Ни одна душа не знала, где я сейчас нахожусь и каковы мои намерения. Я мог повернуть назад, и никто бы ничего не узнал.

И всё же я должен былчто-тосделать. Война не утихала день за днём. И чем дольше это продолжалось, тем больше я читал и узнавал, и тем более тревожным всё это становилось.

Я узнал, что восемьдесят восемь лет французского колониального правления во Вьетнаме были суровыми и жестокими; что американцы поддерживали Хо Ши Мина и его партизан Вьетминя62 оружием, снаряжением и подготовкой во время Второй мировой войны, а взамен силы Хо снабжали американцев разведданными и помогали спасать сбитых американских пилотов; что офицер УСС63 по имени Архимедес Патти, человек Вашингтона в Индокитае, убеждал США признать Хо в конце войны, утверждая, что в первую очередь Хо был лидером движения за независимость, а только потом коммунистом; что у Хо ушли годы в попытках заручиться американской поддержкой независимости Вьетнама, начиная ещё с 1919 года; что вместо того, чтобы признать Хо в конце Второй мировой войны, США поддержали притязания Франции на Индокитай и в конечном счёте оплатили три четверти военного счёта Франции за Первую Индокитайскую войну; что Северный и Южный Вьетнам были не более чем искусственными предприятиями западных держав, созданными в Женеве в 1954 году; что Нго Динь Зьем64 не был «чудом демократии», а скорее тираном, которого ненавидели все, кроме американцев и нескольких вьетнамских католиков из высшего класса, получивших французское образование. И я своими глазами видел грязь, коррупцию и жестокость сайгонского режима, сначала при Нгуен Као Ки, затем при Нгуен Ван Тхиеу65.

Почему мне ничего об этом не сказали до того, как я отправился во Вьетнам? Никто даже не намекал на подобные вещи. Ни мои учителя, ни моё правительство, ни журнал «Тайм», который я благоговейно читал в течение трёх последних лет школы и даже во время службы во Вьетнаме. Мне пришлось всё узнавать самому, по большей части спустя годы после возвращения из Вьетнама. Неужели люди были настолько невежественны, или мне намеренно лгали?

Действовали ли Ричард Никсон и его администрация из наилучших побуждений, какими бы неуместными эти побуждения ни были, или ложь стала образом жизни? Как кто-то мог утверждать, что вторжение в Камбоджу было успешным? Война во Вьетнаме не замедлилась ни на минуту. Принц Нородом Сианут66 был свергнут военным диктатором, и теперь в Камбодже бушевала гражданская война, которой не было до вторжения, и Камбоджу затянуло в водоворот Вьетнама с удвоенной силой. Как кто-то мог даже предположить, что вторжение в Лаос было успешным? Не обернулось ли это ничем иным, как полной катастрофой? Казалось очевидным, что правительство лжёт – нагло, неприкрыто и бесстыдно врёт.

Боже, какая это ужасная мысль. Джордж Вашингтон и Абрахам Линкольн. Том Пэйн, Томас Джефферсон и Джон Ф. Кеннеди. Джон Пол Джонс, Геттисбергская речь, залы Монтесумы, Гуадаканал и Билль о правах, «Помни о «Мэне» и «К чёрту торпеды»67.Вся моя жизнь!Всё, во что я верил. Было ли всё это ложью? Или мы где-то ужасно ошиблись? Моё сердце разрывалось от боли. Тот день, когда я окончил тренировочный лагерь морской пехоты, – это был самый счастливый момент моей жизни.

Когда я впервые вступил в контакт с членами организации «Ветераны Вьетнама против войны», они показались мне совершенно ненормальными, всем им была одна дорога – в психушку. Но с тех пор прошёл год, и я долго и упорно размышлял. Разве я не такой же сумасшедший, как они? Был ли кто-нибудь из насдействительносумасшедшим? Война – вот, что было настоящим безумием, и мы принесли безумие домой. Что-то было ужасно неправильно.

Неправильно, когда правительство выразило восхищение и благодарность своим ветеранам, но дало нам Джи-Ай-Биль, который едва покрывал стоимость учебников, и отказало в лечении ветеранов, страдающих наркоманией, подхваченной во Вьетнаме, и нервными расстройствами, вызванными войной; когда ветеранам Вьетнама, которые ходатайствовали за мир, их собственные представители в Конгрессе говорили, что они вовсе не ветераны, а если и были, то их, должно быть, уволили с позором; когда погибших превозносили, как героев, в то время как тех, кто выжил и теперь хотел положить конец смертям, игнорировали или говорили, что

И всё же я не смог заставить себя присоединиться к ВВПВ. Всего несколько недель назад ВВПВ организовала крупную демонстрацию в Вашингтоне. Тысячи ветеранов пришли, чтобы вернуть Конгрессу свои военные награды. Мало кто в правительстве хотел их слушать. Вместо этого они возвели ограждение вокруг Капитолия, и ветеранам – их голоса срывались от волнения, по их лицам текли слёзы – пришлось издалека перебрасывать свои медали через ограждение на нижние ступени здания.

У меня было несколько контактов с ВВПВ после того неудачного визита в отделение в Уайденере годом ранее, и несколько ветеранов, которых я знал, попросили меня присоединиться к ним в возвращении медалей. Я достал свои медали из коробки, которую хранил в глубине ящика своего стола. Я держал их в руках, одну за другой, как золотые самородки или редкие старинные реликвии, и рассматривал.

Ещё с тех пор, как я был маленьким мальчиком, я мечтал о медали. Алый знак мужества68. Знак того, что я был героем наряду со Стивеном Декейтером и Элвином Йорком69. Теперь, когда медали у меня были, что они для меня значили? Я бы никогда не смог повесить их у себя в изящной деревянной рамке, что негласно говорила бы друзьям и гостям: «Смотрите, вот что я сделал для своей страны; вот такой я мужик». Я бы никогда не смог гордиться ими. Но через долгое время, может быть, спустя час, я положил медали обратно в коробку, которую снова убрал в ящик стола. День продолжился и закончился, а я так ничего и не ответил, даже самому себе.

Но если я не хотел ехать в Вашингтон, зачем поехал сейчас? Что перевесило чашу весов за прошедшие с тех пор несколько недель? Возможно, это был стыд из-за нежелания расстаться с бесполезными безделушками из кошмарных видений, из-за того, что мне не хватило смелости присоединиться к моим товарищам в поступке, более благородном, чем всё, что я когда-либо делал, чтобы заслужить эти сверкающие побрякушки.

Когда я добрался до Вашингтона, город был битком набит людьми. Мне пришлось припарковаться в нескольких милях от площадки для демонстрации перед мемориалом Линкольна. Когда я шёл по улицам, полным людей с плакатами и транспарантами, толкотня и давление толпы вызывали у меня чувство клаустрафобии, а ряды спецназовцев заставляли нервничать, чувствовать себя загнанным в ловушку, беззащитным. Я пытался ни о чём не думать.

Я не мог подойти к ораторской трибуне ближе монумента Вашингтона. Торговый центр между мемориалом и монументом был так же переполнен, как побережье Джерси в День Поминовения70. Я бродил вокруг, размышляя, куда пойти и что делать, стараясь не натыкаться на людей. Вдалеке, на трибуне, кто-то произносил речь. Я не знал, кто это был, а из динамиков доносилось лишь что-то невнятное, похожее на человеческий голос. Вокруг меня сидели люди, слушали рок-н-ролл на магнитофонах и радиоприёмниках, курили марихуану, разговаривали, смеялись и спорили. Во всём этом месте царила атмосфера фестиваля, но чувство клаустрофобии не отпускало.

Через некоторое время через толпу прошёл мужчина с мегафоном, объявив, что у Министерства юстиции состоится демонстрация в поддержку человека, о котором я никогда не слышал, и который, по-видимому, находился под судом за отказ пойти в армию. Я решил отправиться туда, отчасти из любопытства, отчасти чтобы сбежать от давящей толпы, которая заставляла меня чувствовать себя потерянным и уязвимым.

У здания Министерства юстиции на ступеньках сидело несколько сотен человек. В перерывах между выступлениями толпа пела «Мы преодолеем»71 и скандировала «Жги нас огнём – мы не уйдём». Я попытался присоединиться к ним, но чувствовал себя неуютно и не в своей тарелке. Это напомнило мне первую неделю в Свортморе, когда я провёл день в окружении незнакомых людей и детей, катаясь с травянистого холма, пытаясь быть своим и чувствуя себя безнадёжно неловко и смешно. Что же я забыл в Вашингтоне, гадал я.

Внезапно слева от меня из мегафона раздался голос: «Это незаконная демонстрация!» Я повернулся, чтобы посмотреть. Голос принадлежал полицейскому. Позади него, полностью перегораживая улицу, стояла плотная шеренга копов, все они были вооружены длинными чёрными дубинками и щитами, одеты в шлемы с забралами и во что-то похожее на броники. Мой желудок сжался в маленький твёрдый узел. Господи, я не хотел никаких неприятностей. «Это незаконная демонстрация, – снова проревел голос. – У вас есть две минуты, чтобы очистить территорию».

Демонстранты вокруг меня начали кричать и насмехаться над полицией, выкрикивая непристойности и называя их свиньями и нацистами. Господь Всемогущий, лихорадочно подумал я, какого хрена все эти детишки делают, – пытаются нас всех угробить? Эти копы вооружены! Один из демонстрантов взял громкоговоритель и ответил копам:

– Мы находимся под защитой разрешения на новую мобилизацию, и Первой поправки к Конституции Соединённых Штатов. Мы не нарушаем никаких законов. Это ненасильственная демонстрация. Вы не имеете права приказывать нам уходить.

– Это незаконная демонстрация, – механически повторил полицейский, будто его голос был записан на плёнку. Было ясно, что коп не заинтересован в обсуждении вопроса. – У вас есть одна минута, чтобы очистить территорию. – Толпа продолжала кричать и глумиться. «Эти люди могут сделать всё, что им взбредёт в голову, – подумал я; мне было страшно, и я собирался убраться оттуда. Какого чёрта я вообще приехал сюда? Разве у меня и так не было достаточно проблем, чтобы искать новые? Я повернул направо, надеясь добраться до противоположного конца улицы, подальше от шеренги полицейских.

Иисус, мать твою, Христос! Дальний конец улицы также был перекрыт копами со снаряжением для подавления бунтов! Откуда они взялись? Что тут происходило? Остальные, почти одновременно со мной, тоже осознали, что оба конца улицы теперь перекрыты. И нам некуда было деваться. Крики и глумление продолжились, но послышалась пара выкриков страха. Люди в толпе начали в замешательстве переминаться с ноги на ногу.

– Это незаконная демонстрация. Вы арестованы, – сказал коп с мегафоном. Немедленно обе шеренги полицейских начали стремительно приближаться, подняв щиты и дубинки для удара. Господь Всемогущий! Какого хрена тут творилось? Мы не сделали ничего плохого! Мы вообщеничегоне сделали!

Казалось, вся толпа сразу впала в панику. Кто-то на ступеньках позади меня толкнул меня вниз. Я поднялся, споткнулся и бросился бежать, но деваться было некуда. Люди кричали, носились и визжали. Копы теперь были среди толпы, размахивая дубинками, как бейсбольными битами. Забрала их шлемов были опущены, скрывая лица, но слышалась их ругань и проклятья: «Вы ублюдки, вы поганые предатели». Люди падали, либо их сбивали с ног дубинками и щитами. Копы пинали людей, лежащих на земле. Двое полицейских прижали мужчину к капоту машины, а третий несколько раз ударил его дубинкой в живот. Полицейский замахнулся на меня своей дубинкой. Я пригнулся и побежал. Ещё один попытался схватить меня, но промахнулся. Я не стал дожидаться второй попытки. Вокруг меня бушевали локальные сражения. Сражения? Нет, это не сражения; это была бойня. Демонстранты были совершенно беспомощны. Я был беспомощен. У меня не соображала голова. Всё произошло слишком быстро. Какого чёрта? Какого чёрта? Оружие – только дайте мне оружие – всё, что угодно, автомобильную антенну, колпак от колеса, всё, чем можно нанести ответный удар.Боже, дай мне оружие! «Вы поганые свиньи!»

Это был мой голос. «Вы грязные нацисты! Грязные вонючие свиньи!» Моё лицо стало влажным. Что это, кровь или мои слёзы?

Сирены! Приближались ещё копы! Я стремглав бросился в конец улицы. Меня ударили по спине, но я продолжал бежать. Прямо передо мной на земле лежала молодая женщина, крича и пытаясь прикрыть лицо и голову, в то время как над ней нависал коп и без остановки молотил её дубинкой. Он даже не пытался арестовать её. Он просто избивал её. Я бежал. Выставив плечо вперёд, я врезался ему прямо в поясницу, заставив растянуться на земле. Затем я схватил женщину за воротник и пояс. «Вставай! – выкрикнул я. – Вставай! Беги, чёрт возьми!» У неё сильно кровоточили раны на лице и голове. Казалось, она не понимала, что происходит. Господи, я ударил копа. Нужно валить отсюда, подумал я. «Вставай!» – заорал я. Женщина не отреагировала.

Я уже собирался отпустить её, когда другой парень схватил её под левую руку. «Пошли!» – выкрикнул он. Я взял женщину за правую подмышку, и мы рванули с места, таща её за собой. К этому времени тот коп, должно быть, уже поднялся на ноги. Я всё ожидал, что его дубинка обрушится на мою голову, разобьёт череп и мои мозги разлетятся по всей столице Соединённых Штатов Америки. Это было всё равно, что пережить миномётный обстрел: ты знаешь, что он приближается, ты слышишь, как снаряды вылетают из стволов, ты знаешь, что они где-то там, наверху, медленно поднимаются по дуге к вершине своего полёта и начинают снижаться, знаешь, что они снова упадут, но не знаешь, когда и где. Всё, что ты можешь сделать, это ждать, ждать, ждать, когда твой желудок выпрыгивает наружу через рот, а кишки взывают о пощаде.

Всё это было совсем как на войне – только в этот раз у меня не было ни оружия, ни броника или шлема, ни возможности защититься, ни чьей-либо помощи. «Неужели вот так чувствуют себя вьетнамские крестьяне», – подумал я, испытывая желание блевать.

36

– Пожалуйста, Билл, не говори так, – сказала моя мама.

– Но они такие и есть! – возразил я. – Просто кучка свиней!

– Не нужно кричать на меня, – ответила она.

– Ну, тебя там не было, мам. Ты что ли не веришь мне? Говорю тебе, всё случилось именно так, как я тебе рассказал. Мы не делали ни черта противозаконного. Просто громко шумели. А этисвиньипросто напали на нас. Как банда штурмовиков СС.

– Я не говорю, что они этого не делали, – ответила мама, – но я просто не могу поверить, что ты не сделал ничего такого, что могло их спровоцировать. Послушай, как ты разговариваешь со мной. Ты говоришь так, будто напрашиваешься на драку.

Я раздражённо всплеснул руками и вышел из кухни. Как мои родители вообще могли поверить в мои слова, с грустью осознал я. Им было уже за пятьдесят, они выросли во времена Великой депрессии и достигли совершеннолетия во времена самого благородного из всех американских крестовых походов – Второй мировой войны. Если Соединённые Штаты взяли на себя обязательства по отношению к Вьетнаму, то для этого должна быть веская причина. Они даже позволили мне не пойти в колледж и записаться в морскую пехоту в семнадцать лет, и первоначально выраженное ими несогласие не имело под собой политической основы. И правда, до этого момента моей жизни мой взгляд на мир и место Америки в нём, был их взглядом, и мои ценности в такой же степени были их собственными. Они рисковали тремя сыновьями во Вьетнаме. Как они могли поверить мне сейчас? Я бы и сам не поверил, если бы последние четыре года меня не тыкали в это лицом.

Как же трудно было находиться рядом с ними в эти дни. Я любил их, и не сомневался, что они любят меня. Но любой разговор за последние несколько лет, казалось, всегда заканчивался неразрешённым спором: отец в гневе выходил из себя, мать сидела в стоическом молчании. Каким бы терпением и терпимостью я ни обладал – чего оставалось совсем мало, – казалось, в моём собственном доме они всегда пропадали. И я снова уходил, испытывая стыд и злость из-за того, что не мог найти в себе силы быть более внимательным к своим собственным родителям. Но я хотел, чтобы онипоняли, а они не понимали.

– Ты останешься на ужин? – спросила мама, заходя в гостиную.

– Нет, – ответил я. – Нужно возвращаться на учёбу. Сегодня вечером у нас встреча в ДИ. Мам, разве ты не видишь, что делает эта война? Никсон вышел из-под контроля. Он совершенно одержим. Этодолжнобыть остановлено – и остановленосейчас.

– Ты так не говорил, когда вернулся из Вьетнама, – сказала мама. Я ощутил, как внутри меня всё вскипает и с трудом смог удержать себя.

– Что я тогда должен был говорить? Что ямогсказать? Ну ладно, мам, ты отлично знаешь, что я был не в себе – и ты знала это тогда, – да и наплевать, что я тогда говорил.

Тремя годами ранее, когда я вызвался вернуться во Вьетнам весной 1968 года, меньше чем через

– К тому же, – продолжал я, – тогда Никсон не был президентом, и тогда я не знал того, что знаю сейчас.

Мама медленно покачала головой, но ничего не ответила. Я гадал, о чём она думает.

– Слушай, мне пора, – сказал я. – Хочу на пару минут заехать в магазин мотоциклов повидаться с Максом. Сто лет его не видел.

– Это было бы здорово, – сказала она. – Я редко вижу его. Эллен говорит, что он почти не бывает дома. Она переживает за него. – Эллен была матерью Макса.

– Ещё один прибитый жизнью, – сказал я.

И снова мама не возразила. Выражение её лица говорило, что она не знает, что думать.

– Передай ему пусть заходит к нам в гости, – сказала мама.

– Хорошо. Где папа?

– В больнице, кого-то навещает. Думала к этому времени он уже вернётся.

– Что ж, попрощайся с ним за меня, ладно? – Я поцеловал маму в щёку и ушёл.

Когда я добрался до магазина, где работал Макс, он как раз собирался уходить. Мы с Максом вместе выросли. Когда мы были маленькими – восьми-, девяти-, десятилетними, – мы с ним и Джеффом Элисоном много времени проводили вместе. Но Макс был на два года старше, и по мере взросления мы начали вращаться в разных кругах. Он зависал с «крутыми парнями», но мы по-прежнему оставались друзьями, и крутые парни никогда не доставляли мне хлопот, потому что знали, что я друг Макса.

Макс бросил школу, не дождавшись аттестата, и записался в морскую пехоту, в итоге проведя двадцать пять месяцев во Вьетнаме. Невероятно, но за тринадцать месяцев моего пребывания во Вьетнаме, мы трижды сталкивались друг с другом. Третий раз был самым памятным. Я ехал на джипе по дороге недалеко от Куангтри. Мы спешили, потому что дорога была небезопасной – во Вьетнаме никогда не было ничего безопасного – и вдруг увидели, что путь нам преграждает заглохший грузовик. Я, чертыхаясь, выпрыгнул из джипа, готовый пристрелить водителя за то, что он вынудил нас остановиться на неопределённое время на открытом месте. Но водителем оказался Макс, и у нас прямо посреди дороги случилась встреча земляков, в то время как другие пехотинцы стояли вокруг, почёсывая затылки и нервно поглядывая на близлежащие деревья и поля.

– Билл! – произнёс Макс, когда я вошёл в магазин. – Сто лет в обед. Как делюги?

– Кажись, неплохо, – ответил я, пожимая его протянутую руку. Я рассказал ему о своей учёбе, а он просветил меня о жизни в Перкази. – Это место никогда не меняется, – рассмеялся он. – Всё тот же старый тихий маленький провинциальный городок.

– Ага. Мои родители всё не могут поверить, что где-то там есть настоящий мир с огромной пастью, полной страшных зубов. Да и никто здесь не может.

– Как твои предки?

– Нормально. Как-нибудь заходи к ним в гости. Мама спрашивал о тебе.

– Что ж, они хорошие люди, – сказал Макс.

– Ага, они такие, – ответил я. – Хотя точно могу сказать, что с ними трудно иметь дело.

– Ты о чём?

– Ах, даже не знаю, – медленно ответил я. – Они просто отказываются верить, насколько прогнила эта страна. Они просто этого не видят.Не хотятвидеть.

– Разве можно их винить за это? – спросил Макс. – Это же Перкази.

– Это не просто Перкази, Макс. Это повсюду. Блядское молчаливое большинство Никсона засунуло голову в задницу так глубоко, что может пощекотать себе гланды.

– Так и есть, – сказал Макс, пожимая плечами.

– Макс, почему ты продолжал возвращаться назад?

– В Нам? Чёрт, ты же знаешь, каково это – быть морпехом в Штатах. Я не мог выносить этого дебилизма. По крайней мере, там они оставили меня в покое. Не думаю, что за два года я хоть раз начистил ботинки.

– И что думаешь сейчас? – спросил я. – Ты бы поехал снова?

Он замолчал и посмотрел в окно выставочного зала.

– Какое это сейчас имеет значение? – Макс пожал плечами. – Ты слишком много думаешь. Пошли, я куплю тебе пива.

– Нет, я не могу, – сказал я. – Нужно возвращаться на учёбу. У меня сегодня встреча. Послушай, занятия закончатся через несколько недель. Я позвоню, когда приеду домой. Может быть, скатаемся на пляж на уикенд, лады?

– Конечно, – сказал он. – Звякни мне. – Мы подошли к моей машине.

– Ты всё ещё гоняешь на моцике? – спросил я.

– Ну, – ухмыльнулся он, указывая на здоровенный «Харли-Дэвидсон», припаркованный у здания.

– Что ж, не лихачь, ладно?

– Не беспокойся за меня, мальчик, – рассмеялся он. – Я о себе позабочусь. – Он обхватил меня одной рукой и сжал плечо.

Я забрался в машину и поехал из города, но проехав бар «Мэйфлауэр», решил захватить с собой в дорогу упаковку пива. Подъехав к обочине, я припарковался. Хотя «Мэйфлауэр» существовал в городе всегда, я ни разу не бывал внутри. Это была обычная наливайка, мало привлекательная для лиц младше сорока. Но во всех барах Пенсильвании продаются шестибаночные паки пива, и это всё, что мне было нужно.

Из музыкального автомата доносилась полька, но когда я вошёл, гул голосов восьми или девяти посетителей резко стих. Казалось, все уставились на меня. Я рассеянно подумал, не расстёгнута ли у меня ширинка, но не стал проверять. Ну и что, если расстёгнута?

– Дайте, пожалуйста, упаковку из шести бутылок, – обратился я к бармену.

Он мгновение смотрел

– Мне кажется, что тебе не нужно пиво, сынок. Мне кажется, тебе нужен парикмахер.

Вот дерьмо, подумал я, как раз этого мне не хватало.

– Длинные волосы – это противозаконно? – спросил я.

– У тебя есть алкогольная карточка? – спросил бармен, игнорируя мой вопрос. Строго говоря, когда в Пенсильвании вам исполняется двадцать один год, вы должны подать заявление на получение личной карточки Комиссии по контролю за оборотом спиртных напитков, но я никогда не утруждал себя её получением, потому что она стоила четыре доллара, а у меня и так уже было два удостоверения личности.

– Нет, – ответил я, – но у меня есть служебное удостоверение Корпуса морской пехоты и водительские права. – У меня было удостоверение, потому что технически я всё ещё числился в неактивном резерве до апреля 1972 года; все призывные контракты составлялись сроком на шесть лет и должны были выполняться в той или иной комбинации действительной службы, активного резерва и неактивного резерва. Я достал обе карточки из бумажника и опустил на барную стойку.

– Ну, это, должно быть, фальшивка, – сказал бармен, беря в руку служебное удостоверение. – Не может быть, что парень на этом фото ты. Смотри какая у него отличная стрижка. – Он показал карточку близсидящим посетителям. – Он совсем не похож на тебя.

К этому времени остальные посетители начали обмениваться комментариями между собой, достаточно громкими, чтобы я их слышал.

– Какая красотка, разве нет?

– Интересно, на киске у неё столько же волос?

– Это не тёлка. Это жополиз.

Я чувствовал, как моё лицо краснеет от гнева, и мне пришлось приложить усилие, чтобы сдержаться, так что я просто стоял там, пока бармен изучал водительские права.

– На них нет фотографии. Всё, что я знаю, они могут быть украденные.

– Я их не крал, – сказал я, моё лицо и шея напряглись. – Они мои.

Несколько посетителей охнули и ахнули в притворном удивлении. Бармен снова взглянул на права, пока посетители сидели в последнем предвкушении.

– Извини, сынок, не могу тебя обслужить без алкогольной карточки. – Он расплылся в широкой улыбке, и все в баре «Мэйфлауэр» разразились смехом.

К этому времени у меня всё внутри горело, но я забрал документы и молча направился к двери. Затем кто-то очень громко произнёс: «Эй, малышка, почему бы тебе не направить стопы через дорогу в парикмахерскую Энди и не постричься? Я заплачу».

Я остановился и резко обернулся.

– Почему бы тебе не пойти и не трахнуть себя в задницу? – сказал я. В заведении снова воцарилась тишина, за исключением музыкального автомата, и мужчина начал подниматься со своего места. – Вот так ублюдок, иди сюда и мы быстро узнаем, жополиз я или бывший сержант морской пехоты. – Мужчина продолжал стоять, но не сдвинулся с места. – Ну же, ублюдок! Ты же не боишься жополиза, а? – Я двинулся в его сторону. – Смелее, ты кусок говна!

– Хватит, мистер, – сказал бармен, подняв руку и указав на меня пальцем. – Лучше убирайся отсюда, пока я не вызвал копов.

– О, да, вызывай копов! – выкрикнул я. – Сколько вас тут, десять против одного? Ага, давай, вызывай полицию. Ссыкуны. Бесхребетные твари. Крутая у вас тут компания балаболов, да? Давай, начинай, – сказал я, мой голос теперь был низким и угрожающим, я выставил руки перед собой и несколько раз взмахнул ими в приглашающем жесте, сделав ещё несколько шагов вперёд. – Поганые членососы. Ну! Давайте потанцуем.

Никто не пошевелился, кроме бармена, который потянулся к телефону и начал набирать номер, не спуская с меня глаз. Я задумался. Кто же мог появиться? Шеф Неллис? Я вспомнил одну ночь дюжину лет назад, когда Джефф Элисон, Ларри Кэрролл и я запустили тремя сырыми яйцами в окно патрульной машины шефа, и он гнался за нами по задворкам Перкази, его грузное тело болталось в нескольких направлениях одновременно. Он вытащил пистолет и его предупреждение «Стой, а то буду стрелять!» было встречено взрывом издевательского детского смеха, когда мы перелезали через заборы, через которые ему было легче пролететь насквозь, чем перелезть. А потом я вспомнил тех суровых, безжалостных копов в Вашингтоне. Времена изменились, подумал я. Может быть, в этот раз шеф Неллис действительно выстрелит.

«И это те люди, ради которых я поехал во Вьетнам», – подумал я.

– Вы того не стоите, – сказал я, развернулся и ушёл.

37

Эти козлы! Эти поганые отбросы! Эти высокомерные, кровожадные лжецы! Эти… Эти… – Христос на Небесах! Я больше недели прокручивал это в голове, и всё ещё не мог подобрать достаточно мерзких слов, чтобы описать их. Недостаточно было даже того богатого словарного запаса, который я выучил в морской пехоте. В масштабы предательства невозможно было поверить – если только это не было правдой; всё было ясно, как день – неизбежное, возмутительное, непристойное предательство. Когда я ехал на запад через Лесное озеро к бескрайним канадским прериям, мне хотелось просто продолжать ехать вечно.

Мой второй курс в Свортморе закончился на шесть недель раньше. Диди уехала обратно в Калифорнию решать свои собственные проблемы – проблемы, о которых она иногда туманно упоминала, но никогда не рассказывала. Возможно, она устала от Востока, устала от Свортмора, устала от… не знаю, от чего, но в этот раз она ушла навсегда, – так она сказала. В некотором смысле я испытал облегчение. Сочетание её любящей нежности и постоянных отказов превратилось в своего рода безумие. Я снова вернулся к строительству плавательных бассейнов.

Затем, в конце июня, благодаря человеку по имени Дэниел Эллсберг, Документы Пентагона72 увидели свет; я купил «Нью-Йорк Таймс» и приступил к чтению.

Это было путешествие по нечестивому дому ужасов, где все худшие страхи и самые мрачные кошмары внезапно стали реальностью, суровой, холодной и неизменной; где на все самые неприятные вопросы, которые впервые возникли на рисовых полях и в джунглях Вьетнама, внезапно были даны ответы в самых резких и безжалостных выражениях; где всё, во что я верил в течение восемнадцати лет и за что отчаянно пытался уцепиться ещё в течение четырёх лет хаоса и разрушения, внезапно превратилось в прах – такой плотный, что едва можно было дышать, горький, сухой и удушающий.

Ошибка? Вьетнам – это ошибка? Бог мой, это была расчётливая, преднамеренная попытка грубой силой придать миру

Наша бригада строила бассейны в Вашингтоне, округ Колумбия, и жила в мотеле «Силвер Спринг», штат Мэриленд. В тот вечер, когда я добил книгу, я тут же уволился с работы, забрал свою зарплату, сунул вещи в наволочку и отправился в путь. Было одиннадцать часов вечера. Я понятия не имел, куда направляюсь. Всё, чего я хотел, – это полный бак бензина и много миль, миль и миль дорог, тысячи миль. Ехать. Ни о чём не думать, просто ехать.

За исключением нескольких дней в Милуоки с Бартом Льюисом, я находился за рулём почти неделю, спал в машине на обочине дороги, когда уже не оставалось сил рулить.

Но я не мог перестать думать. Куда бы я ни пошёл, меня повсюду окружали призраки. Мэлоуни, Родденбери, Кэллоуэй, Скэнлон, Пелински, Додд, Басински, Роу, Тэлбот, Эймс, Стемковски, Баннерман, Кребс, Тёрстон, Фальконе, Вуммак. Все мертвы. Кенни без руки. Джерри с раскуроченным коленом. Капитан Би с раздробленными пулей пятидесятого калибра бедренными костями. Старший сержант Чинь, чей отец погиб от японской пули, сестра подорвалась на французской мине, мать погибла от американского артиллерийского снаряда, его любимый Вьетнам превратился в пылающие руины, а сердце навсегда разбито. Лес, лишённый листвы, поля без риса, деревни, тонущие в оранжево-чёрных клубах напалма. И ради чего? Старуха на рисовом поле, старик на Барьерном острове, и маленький мальчик на рыночной площади в Хойане: мертвы. Все они мертвы.

И чего ради? Для чего? Для шайки лицемерных преступников, которые нарекли нравственным всё, что сходит им с рук. Для кучки хладнокровных лжецов-убийц в костюмах-тройках и форме со звёздами, которые обедали с изящных белых фарфоровых тарелок, год за годом посылая доверчивых детей через полмира воевать с нацией крестьян, выращивающих рис, и рыбаков, которые никогда не хотели ничего, кроме свободы своей стране от чужеземцев, они хотели только выращивать свой урожай, ловить рыбу и жить. Если бы я только знал, когда это имело значение.

Тут и доказательства того, что Хо Ши Мин семь раз в 1945-ом и 1946-ом умолял Трумэна помочь его народу обрести свободу от французов – он даже предлагал передать страну под опеку Организации Объединённых Наций – и даже не удостоился вежливого ответа.

Тут и отчёт разведки за 1948 год, в котором не было никаких свидетельств, что Хо получал приказы из Москвы или Пекина, или от кого-либо ещё, кроме вьетнамцев.

Тут и диверсионные и пропагандистские группы полковника Эдварда Ленсдейла, посланные в Северный Вьетнам ещё до подписания Женевских соглашений в 1954 году, которые выводили из строя городской транспорт в Ханое, распространяли ужасные слухи об убийствах и хаосе, если власть попадёт в руки Хо Ши Мина; провокации и преднамеренные попытки подрыва соглашений, несмотря на то, что правительство США публично обещало всему миру, что будет их соблюдать.

Тут и Эйзенхауэр, который поддержал отказ Зьема провести выборы по воссоединению, обещанные в Женевских соглашениях.

Тут и восторженные публичные заявления о прогрессе и изобилии в Южном Вьетнаме, в то время как та небольшая территория, которую крестьяне получили от Вьетминя во время войны во французском Индокитае, была отобрана у них Зьемом и передана его сторонникам-католикам на севере; выборы были фальсифицированы или отменены, а крестьян заставили строить самим себе подобие концентрационных лагерей; тысячи людей были арестованы и убиты тайной полицией, а правительственные аналитики США постоянно сообщали о репрессиях, коррупции и ухудшении положения на протяжении всех 1950 годов, в то время как американская помощь, поддержка и наставления продолжали ослабевать.

Тут и приказы из Северного Вьетнама южным кадрам не участвовать в вооружённом сопротивлении; спонтанное восстание самого народа против Зьема; постепенно формирующееся решение южных кадров поддержать народ, чтобы не потерять его, и лишь неохотное и постфактум решение северовьетнамцев в конце пятидесятых годов о поддержке мятежа на юге.

Тут и первые американские тайные советники, отправленные Кеннеди во Вьетнам в 1961 году без публичного объявления и без ведома общественности.

Тут и прямое попустительство правительства США свержению Зьема.

Тут и секретные рейды коммандос против Северного Вьетнама, спланированные, направляемые и поддерживаемые правительством США.

Тут и планы бомбардировок севера более чем за год до того, как они были приведены в исполнение; влиятельные лица, ждущие и ждущие шанса, оправдания, какого-нибудь предлога, которому поверит американский народ, чтобы оправдать применение бомбардировщиков. И оценки разведки, согласно которым бомбардировка не эффективна против аграрной экономики; и что в любом случае северные вьетнамцы не контролировали восстание южан и не могли остановить его, даже если бы захотели, но чего им вовсе не хотелось.

Тут и Тонкинская резолюция, которая давала Линдону Джонсону карт-бланш делать во Вьетнаме всё, что ему заблагорассудится, составленная за полгода до нападения на эсминец ВМС США «Мэддокс» – не во время обычного патрулирования в международных водах, как было сказано Конгрессу и американскому народу, а во время непосредственной поддержки тайных рейдов правительства Сайгона на прибрежные объекты Северного Вьетнама.

Тут и доказательство того, что годы переговоров и временные остановки бомбардировок были не более чем пиар-уловками, направленными на то, чтобы обмануть американский народ и заставить его поддержать всё возрастающую эскалацию войны; предложения Северному Вьетнаму, делающиеся с полным осознанием того, что условия будут признаны неприемлемыми.

И даже после того, как Тетское наступление в январе 1968 года окончательно выявило полную несостоятельность всего этого, даже для влиятельных лиц, последовал железный отказ признать неспособность Соединённых Штатов навязать свою эгоцентричную, высокомерную волю другому народу силой оружия. Переход от одной тактики к другой позволил Ричарду Никсону вести войну с тем же безжалостным безрассудством, которым обладали все остальные до него, и он действительно вёл её с удвоенной силой.

О, всё это было тут, в Документах Пентагона. Всё это и многое другое. Страница за страницей, бесконечные страницы. Подлость. Аморальность. Презрение. Непристойность. Ни разу за все эти годы они не усомнились в своих конечных целях. Ни разу им не пришло в голову, что вьетнамцы могут оказаться недостаточно податливыми, чтобы соответствовать их слепым, своевольным фантазиям. Они ни разу не сказали правды – ни мне, ни кому-либо другому.

Я был дураком, невежественным и наивным. Простофилей. Ради таких людей я стал убийцей. Ради таких людей я пожертвовал своей честью, самоуважением и человечностью. Ради таких людей я готов был отдать свою жизнь. И я был для них не более чем наёмным убийцей, спусковым

Виннипег давным-давно появился и исчез. Брэндон, Вирден, Мусомин, Уолсли, Регина. Города и пшеничные поля, мили и дни медленно текли рекой через континент. Я направлялся в Мус-Джа74, провинция Саскачеван. Мус-Джа! Лесорубы. Конная полиция. Собачьи упряжки. Дощатые тротуары. Сержант Престон и его верный хаски Кинг. Почему нет? Куда, блин, ещё я мог поехать? В течение трёх дней я двигался по канадским равнинам с целенаправленной решимостью. Мус-Джа. Может быть, я бы даже остался там. К чему возвращаться домой? Кучка придурков, которые украли или разбили вдребезги все мечты, в которые я когда-либо верил. Кучка свиней, пытающихся вышибить мне мозги. Кучка колхозников в баре, которые не стоили и грязной бумажки, которую я смыл в унитаз. На хер их всех. Лучше буду охотником за пушниной.

Но Мус-Джа оказался маленьким городком, почти как Перкази, с мощёными улицами, бетонными тротуарами и электрическими фонарями и нигде не видать ни одного конного всадника. Полторы тысячи миль ради зеркального отражения Америки посреди пшеницы? Что вполне объяснимо, подумал я. Я купил упаковку пива «Лабатт» и сувенирную открывалку для бутылок с эмалированным листом канадского клёна на ручке, и покинул город через тридцать минут после приезда. Я отметил на карте место, которое показалось мне интересным, всего лишь в двухстах восьмидесяти четырёх милях к западу от Медисин-Хэт, провинция Альберта. Вигвамы. Буйволы. Пеммикан75. Я мог бы оказаться там к полуночи.

38

– Но почему, Билл? – спросил Роджер. – Не то чтобы я тебе не верил, но зачем вообще кому-тоделатьвсё это? Он отложил свои карты и пристально смотрел на меня.

– Ну, для начала, дело не в том, верить или не верить, – ответил я, потянувшись к полке над своим столом и достав потрёпанный экземпляр Документов Пентагона. – Всё здесь, – сказал я, кладя книгу на стопку карт между нами.

– Ладно, но почему? Что заставило их сделать это?

– Я не знаю наверняка, – ответил я. – Но у меня есть несколько довольно ясных мыслей на этот счёт.

– Например?

– Ну, во-первых, США занимались подобными вещами довольно долгое время – ещё до того, как мы стали США. Скажу так, чел: я думал, что Документы Пентагона стали последней каплей. Ждал ли меня большой сюрприз? Это было только начало, Роджер. Возьмём индейцев, а точнее – коренных американцев; индейцы – это просто название, которое им дал Христофор Колумб, потому что понятия не имел, где оказался, – короче, в наши дни все качают головами и говорят: «О, да, индейцам сильно досталось; жаль, что с ними так поступили». Но сколько людей на самом деле знают, каково им было? Полагаю, ты не читал эту книгу, я прав? – Я протянул руку и вытащил «Похорони моё сердце в Вундед-Ни». – Это история нарушенных обещаний, жадности, предательства и убийств. Это невероятно, Роджер. Мы занимались такими вещами, как загоняли коренных американцев в пустынные резервации у чёрта на куличках и оставляли их там до тех пор, пока они не падали от голодного обморока, а затем, когда они покидали резервации, чтобы поохотиться, мы убивали их. Однажды мы даже раздали им армейские одеяла, намеренно заражённые оспой. Мило, да? Оставили их в резервации «во веки веков», затем обнаружили там золото и снова вышвырнули их вон. И тому подобное. Но эта книга о том, что былопослетого, как мы вытеснили их всех на запад от Миссисипи, примерно в 1860-х годах, – тех, кто ещё был жив; многие восточные племена мы полностью истребили. Колониальный губернатор Пенсильвании обычно выплачивал вознаграждение за скальпы индейцев. Роджера Уильямса выслали из Массачусетской колонии за то, что он утверждал, будто коренным американцам следует платить за их землю. А вот ещё один показательный пример, Роджер. Ты когда-нибудь слышал о Дороге слёз?76

– Нет, – ответил он.

– Я так и думал. В школе подобным вещам не учат. Что ж, вот как было дело. Коренным американцам сказали: «Итак, если хотите остаться здесь, вы должны жить, как белые». Племя чероки в Джорджии решило: «Что ж, раз они этого хотят, значит так мы и поступим» – умное решение, потому что они видели, что случалось с племенами, которые не вливались в «белую систему». Таким образом, они создали целое общество с письменностью, конституцией, правительственными институтами, такими как суды и законодательная власть, школы и всё остальное. Дальше выясняется, что белые поселенцы хотят получить их землю. Штат Джорджия заявляет, что индейцы должны уйти. Собираются ли чероки воевать? О, нет. Они не дураки. Они будут играть по правилам белых до конца. Они обращаются с этим в суд – и Верховный суд США постановляет, что они могут остаться, у Джорджии нет законного права выселять их или отбирать их землю. Затем появляется Эндрю Джексон, президент США, который заработал себе репутацию борца с индейцами, и говорит: «В жопу Верховный суд, я не собираюсь приводить в исполнение его решение, и вы ничего не можете с этим поделать». Вопиющее нарушение Конституции США и чётких обязанностей президента – только суд ничего не мог с этим поделать, потому что большинству американцев было наплевать что на закон, что на индейцев. Посреди ночи приходят солдаты, без всякого предупреждения поднимают всех чероки и отправляют их на территорию Оклахомы. Это происходит зимой. Ни еды, ни одеял. Около трёх четвертей из них так и не добрались туда. Вот почему это называется Дорогой слёз.

– Господи.

– О, это ещё цветочки, Роджер, – сказал я, вставая и начиная расхаживать взад и вперёд по каюте. – Ты когда-нибудь слышал о полковнике Джоне М. Чивингтоне?

– Нет.

– Он вырезал целое поселение шайенов со старикам, женщинами и детьми в местечке под названием Сэнд-Крик в Колорадо. Сначала он сказал всем воинам, что

Я подошёл к иллюминатору и прислонился к выступу под ним, глядя в темноту. Роджер ничего не ответил.

– Слушай, ты будешь заканчивать этот раунд или нет? – наконец, оборачиваясь, спросил я.

– К чему спешить? – ответил Роджер. – Ты всё равно снова выиграешь. – Он потянулся за бутылкой вина «Энни Гринспринг Пич-Крик» и налил себе стакан. – Хочешь?

– Давай, – ответил я, возвращаясь к столу и садясь. Затем пододвинул к нему стакан. – Ты что-нибудь слышал о заходе в сухой док, когда мы будем в Сиэтле?

– Да. У нас трещина на одной из лопастей винта – нужно починить.

– О, это хорошо. А если эта хренотень отвалится раньше?

– Не отвалится, – рассмеялся Роджер. – Всё не так уж плохо. Но нужно залатать, пока не стало хуже. Будем в Сиэтле к завтрашнему утру.

Мы добрались до Портленда в последний день 1973 года. Это была короткая остановка и мы отплыли на следующее утро, пересекая Колумбия-Бар в хорошую погоду и без осложнений. И теперь мы двигались на север вдоль побережья Вашингтона.

– Продолжай, – сказал Роджер. – Это невероятно.

– Пожалуй, это самое подходящее слово, – сказал я. – В общем, суть в том, что белые собирались подмять под себя всё – и точка. Мы забрали у Мексики весь американский юго-запад в 1840 годах – в одностороннем порядке передвинули мексиканско-американскую границу на юг примерно на пятьдесят миль, затем заявили, что мексиканские солдаты находятся на американской земле и оккупировали её, а затем пригрозили начать войну с Великобританией за тихоокеанский северо-запад. В итоге к 1850 годам весь континент был заселён от побережья до побережья – за исключением нескольких краснокожих, которые не представляли проблемы: можно было просто убить их. Единственная причина, по которой мы не стали строить заморскую империю до конца 19-го века, заключается в том, что она нам была не нужна. Мы заполучили готовую империю прямо здесь – новые рынки, новые источники сырья, новые территории, всё в одном флаконе. Американскому бизнесу не нужно было расширяться, пока они не исчерпали все возможности здесь.

– Думаешь, всё дело в бизнесе?

– Ну, в общем-то, да. А скорее в жадности. Жадности до земли, жадности до золота и серебра, жадности до древесины, железа и меди, жадности до всего, на чём можно заработать лишний бакс, и чем меньше затрат, тем лучше. По сути, бизнес – это основа. Доллары и центы. Вот, послушай, – сказал я, хватая другую книгу и листая её, пока не нашёл то, что хотел. – Слова генерала Смедли Батлера, двукратного обладателя Медали Почёта, который давал показания перед Конгрессом в 1935 году:

«Я провёл тридцать три года и четыре месяца на действительной службе в составе самой активной военной силы нашей страны – Корпуса морской пехоты. И в течение этого периода я проводил большую часть своего времени, будучи первоклассной акулой в Крупном Бизнесе. Я помогал разграблять полдюжины Центральноамериканских республик на благо Уолл-Стрит. Я помогал реабилитировать Никарагуа для международного банковского дома «Браун Бразерс» в 1909-1912 годах. Я принёс свет в Доминиканскую республику для американских сахарных компаний в 1916-ом. Я помог настроить Гондурас нанужныйлад для американских фруктовых компаний в 1903 году».

– И это говорит не какой-то либеральный расчувствовавшийся писака, – сказал я, размахивая книгой. – Это генерал Корпуса морской пехоты. Чёрт возьми, Роджер, испано-американская война была ничем иным, как неприкрытым захватом заморской территории. Испанская империя – то, что от неё осталось – к 1890 годам превратилась в ветхие руины. Лёгкая добыча. Всё, что нам было нужно, это затеять драку, что мы и сделали. Во-первых, мы отменяем пошлины на кубинский сахар, что побуждает испанцев наращивать производство сахара на Кубе. В то время Куба была испанской колонией. Затем, пару лет спустя, мы вводим огромные пошлины на кубинский сахар. Следовательно, у испанцев сразу же появляется избыток сахара, который они не могут продать, поэтому они резко сокращают производство, оставляя множество кубинцев без работы. Безработные кубинцы восстают против Испании. Мы предъявляем Испании ультиматум: «Предоставьте нашим маленьким коричневым братьям независимость, или нам придётся им помочь». Вот тебе и предлог для начала войны, только к большому удивлению президента Маккинли, испанцы согласны на все наши условия. Такого он не ожидал. И что же он предпринимает? Он никомунеговорит, что испанцы согласились. Он просто идёт и просит Конгресс объявить войну, что они только рады сделать. И вся эта хрень о наших угнетённых латиноамериканских братьях – чушь собачья. Как только война заканчивается, мы захватываем Кубу. Заставляем их согласиться внести в свою конституцию небольшой пункт, называемый поправкой Платта, который требует от них разрешить нам вмешиваться в дела Кубы в любое время, когда мы сочтём нужным, если этого требует внутренняя ситуация – то есть всякий раз, когда интересы американского бизнеса подвергаются угрозе со стороны кубинцев; требует, чтобы они получали одобрение Сената США на все иностранные займы и деловые операции, требует, чтобы они предоставили нам военно-морские базы на Кубе. Как думаешь мы получили базу ВМС Гуантанамо? И она всё ещё у нас – пятнадцать лет спустя после Кубинской революции Фиделя Кастро. И почему кубинцы согласились на это? Потому что наши войска со времён испано-американской войны всё ещё оставались там, и мы сказали кубинцам, что не выведем их, пока они не согласятся с поправкой Платта. Вот тебе и кубинская свобода.

Я снова вскочил и принялся расхаживать взад-вперёд, жестикулируя во время разговора.

– Между тем, есть один маленький вопрос, касающийся независимости Филиппин. Филиппины тоже были испанской колонией, и в течение многих лет филиппинцы пытались добиться собственной независимости

Я поднял свой стакан с вином и осушил его перед тем, как продолжить.

– Чёрт, чел, Вьетнам – это только верхушка айсберга. Соединённым Штатам насрать на свободу, справедливость или демократию в отношении кого бы то ни было. Всё, что нам нужно, это свобода вести бизнес на собственных условиях и откусить от пирога столько, сколько мы сможем. Это не имеет ни малейшего отношения ни к социализму, ни к коммунизму, ни к любому другому «изму». Всё это происходило задолго до того, как русские услышали о Ленине или Троцком. Был ли Джеронимо коммунистом? А Эмилио Агинальдо? Ты когда-нибудь слышал о королеве Гавайев Лилиуокалани? Её изгнали в 1894 году американские производители ананасов. Вспомни, что сказал генерал Батлер. Чёрт возьми, даже когда он уже давалпоказания, подонок по имени Сомоса захватывал Никарагуа с помощью армии, обученной, оснащённой и оплаченной Соединёнными Штатами. А теперь его сын – диктатор. Семейное дело. Американский бизнес получает, что хочет, Сомоса получает, что хочет, а народ Никарагуа остаётся ни с чем. И то же самое происходит в Гондурасе, Гватемале, на Гавайях – по всему латинскому миру. Ты думаешь, эти люди будут мириться с этим вечно? Взгляни на Кубу, на Кубинскую революцию. Ладно, может быть, у нихнеттакой свободы, как у нас.Никогда и не было. По крайней мере, теперь они все умеют читать и писать, у них у всех есть дома и обувь на ногах, и никто не роется в помойках в поисках еды. Но мы не будем иметь с ними дела, потому что они всекоммунисты. А почему бы им не быть коммунистами? Что они вообще получили он западной демократии и системы свободного предпринимательства? Пинок под зад – вот что. Посмотри на Южную Корею – один из наших самых верных союзников. У нас огромные деловые интересы в Южной Корее. Они являются нашим крупнейшим торговым партнёром и крупнейшим получателем военной помощи. И что получает южнокорейский народ? Диктатуру на военном положении. Потогонную работу за пятьдесят центов в день. Казнь за государственную измену при попытке организовать профсоюзы. Господи Боже, половина христианского духовенства сидит в тюрьме только за то, что требует демократических выборов. Почему американские политики не голосят по поводу угнетения в Южной Корее? Посмотри, что произошло в Чили прошлой осенью. Многие годы американские компании вели свою деятельность в Чили. Затем марксист Сальвадор Альенде становится законно избранным президентом и национализирует все иностранные предприятия. Затем его свергает и убивает кучка генералов правого толка. Они объявляют военное положение, сажают в тюрьмы тысячи людей, казнят без суда и следствия за то, что они косо на них посмотрели – я говорю о сотнях, тысячах людей, – а мы поддерживаем их целиком и полностью. И когда пыль уляжется, я готов поспорить, мы узнаем, что правительство США имело более чем прямое отношение к свержению Альенде. Свободный мир – всё это дерьмо собачье. Мы поддержим любого трусливого мелкого тирана, который попадётся на удочку, пока он готов получать свою долю и позволять американскому бизнесу делать то, что они захотят.

Я резко замолчал, подошёл к столу и сел. Роджер смотрел на меня так, как искусствовед может изучать картину.

– Ага, в общем, ладно, – сказал я, снова наполняя бокал и делая глоток.

– Нет, послушай, всё это очень интересно, – сказал Роджер. – Я ничего не говорю, потому что не знаю, что сказать – вот и всё. Ты долбаная ходячая энциклопедия. Ты всё это узнал в колледже?

– Хрен там. Большую часть я узнал сам. Просто читал книги. Много книг, – ответил я, похлопав по трём книгам, лежащим на столе между нами, а затем указав на ряд книг на полке. – Последние четыре года я читал всё, что мог найти. Вьетнам был только началом, чел. С тех пор я не переставал выяснять.

– И ты думаешь, что Вьетнам был частью этого бизнеса, да?

– В значительной степени, – ответил я. – Понимаешь, Эйзенхауэр прямо сказал ещё в пятидесятых, что мы не можем позволить Юго-Восточной Азии стать коммунистической, потому что нам нужны их олово, вольфрам и прочее. Каким-то образом все эти люди действительно верили – и уверен, до сих пор верят – в сраную теорию домино. Понимаешь, «если вьетнамцы смогут вырваться из-под экономического господства Запада, возможно, это заронит плохие идеи в головы никарагуанцев, ямайцев и ангольцев. И где тогда мы окажемся? О, Боже, нужно положить этому конец прямо сейчас». Разумеется, они высказали это нетакимисловами, но как ещё сраное правительство могло выразиться? «Ладно, мужики, мы собираемся забрать ваших детей и отправить в какое-то богом забытое место, о котором вы никогда не слышали, чтобы им снесли там головы на благо «Юнайтед Фрут Компани», «Ар-Си-Эй» и «Галф-Ойл». Хрен да там. Они говорят: «О, боже милосердный, это коммунисты! Это снова коммунисты! Если мы не остановим их во Вьетнаме – или в Доминиканской республике, в Чили или в Тимбукту, – они будут есть продукты из вашего холодильника, а вас прикуют

– Что ты на меня так смотришь? – спросил Роджер после недолгой паузы. – Что я должен сказать?

– Ты ничегоне долженговорить.

– Ну, ты излагаешь достаточно убедительно, но Господи, Билл, если даже половина из этого правда, это действительно страшно.

– Ты чертовски прав, это страшно. То, о чём я говорю, – отвратительно. Безобразно. Большинство американцев даже не смогут переварить это. Гораздо проще сунуть голову в холодильник, сожрать очередное сваренное яйцо и раз в четыре года сходить проголосовать за Траляля и Труляля77. В этом настоящая ирония нашей так называемой демократической системы, Роджер. Каким-то образом большинство американцев получают именно таких лидеров и руководителей, которых они заслуживают. Вьетнамцы не заслужили того, что с ними произошло – что с ними происходит, – но мы-то уж точно. Мы допустили это. Большинству даже в голову не приходит, что влиятельные люди тоже могут ошибаться. Чёрт, большинство даже не думает о них, как о влиятельных; они называют их «президент» или «госсекретарь» и действительно верят, что те заботятся о народе. И уж точно самим влиятельным шишкам не приходило в голову, что они могут ошибаться. У них так долго всё шло по накатанной дороге, что по-другому они даже представить себе не могут. Американцы всегда брали то, что хотели. Кто бы мог подумать, что жалкая третьесортная нация рисоедов сможет остановить самую могущественную нацию на земле? Никто в этой стране, это уж точно. Не те люди, которые правят балом. Посмотри на эту лошадиную задницу Никсона. Сколько раз он говорил: «Я не стану первым президентом США, который проиграет войну»? Американцы никогда не проигрывают войн. Никсон просто не мог этого представить. Никто из них не мог. И никто никогда не смог бы. Что же касается народа – Народа, – сказал я с притворным величием, – большинство из них по-прежнему не верят, что война была напрасна. Единственная причина, по которой так много людей из подавляющего Молчаливого Большинства в конце концов перестали поддерживать войну, заключалась в том, что они больше не могли выносить, когда их втирали в неё лицом. Они не могли понять, почему мы не побеждаем, и хотели просто конца всего этого, чтобы они могли спокойно пребывать в своём маленьком мирке фантазий. Это было чертовски близко к тому, чтобы пролить свет на всё то, о чём я говорил. Чёрт возьми, даже большинство людей, которые открыто выступали против войны, – где они теперь? Война до сих пор идёт. Вьетнамцы всё ещё погибают тысячами. Война закончилась бы завтра, прекрати мы помогать этому подонку в Сайгоне. Но раз американцы перестали умирать, кого на хрен волнует, что правительство делает с частью налоговых долларов? Господи, не удивительно, что всё это дерьмо сходит правительству с рук. Я тебе говорю, через несколько лет правительство сунет свой нос ещё в чью-нибудь задницу, и грёбаный народ ни черта не вспомнит о месте под названием Вьетнам. Всё будет так, как будто этого никогда не было. Либо так, либо они перепишут учебники истории и в конце концов представят это, как благородное дело. – Я закурил сигарету и откинулся на спинку стула. Затянулся и медленно выдохнул дым. – Что ж, Роджер, всё это отвечает на твой вопрос?

– Господи, Билл, – сказал Роджер. – Я не знаю. Никогда не слышал, чтобы кто-то говорил, как ты.

– Звучит безумно, согласен? Иногда я сам думаю, не безумен ли я. Большинство тех, с кем я имел дело последние семь лет, именно так и думали.

– Ну, я не думаю, что ты безумен, – сказал Роджер.

– Да?

– Ага. Не уверен, что верю всему этому, но по всему видно, что ты понимаешь, о чём говоришь…

– Я знаю, о чём я говорю.

– Просто я никогда не слышал ничего подобного, вот и всё. Но ты определённо заставил меня задуматься. Можно будет одолжить у тебя пару книг?

– Ты серьёзно?

– Да, я серьёзно. Хочу побольше узнать об этом.

– Конечно, – сказал я. – Но должен тебя предупредить: в этих книгах нет ничего о редукторах или электродвигателях.

– Может, пришло время узнать что-то помимо редукторов и двигателей. С чего мне начать?

– Возьми эти две, – ответил я, беря со стола «Похорони моё сердце в Вундед-Ни» и доставая с полки книгу Бернарда Фолла «Улица без радости: Восстание в Индокитае 1946 – 1963 гг». – Для начала тебе хватит.

– Всё это и правда важно для тебя, да? – спросил Роджер.

– Хватит, давай закончим игру. Мне на работу к восьми и тебе тоже. Кстати, который час? Должно быть, уже больше двух.

39

– Привет, парни! – радостно произнёс Джерри, заглядывая в наш бункер.

– Джерри! – выкрикнул я. – Что ты здесь делаешь? Затаскивай свою жопу внутрь, пока тебе её не оторвало. – Мы крепко обняли друг друга. – Джерри Гриффин был моим лучшим другом, но я не видел его уже две недели, потому что он остался в тылу батальона, тогда как большинство из нас отправили в эту жалкую паршивую дыру в демилитаризованной зоне под названием Контхиен. – Рад тебя видеть, приятель, – сказал я. – Что ты здесь делаешь?

– Ты сказал, что пришлёшь мне открытку с Мики Маусом из «Диснейленда», – ухмыльнулся он. «Диснейлендом» бойцы называли Контхиен. – Я устал ждать, поэтому пришёл сам. Итак, где она? Хотелось бы получить.

Морган сорвал бирку с коробки с сухпайками и

– Держи, – сказал он. – Мы хотели отправить её тебе, но не было марки.

– Это не Мики Маус, – сказал Джерри.

– Уж, блин, точно, – сказал Морган. – Что в коробке?

Джерри поднял продолговатую коробку, которую принёс с собой. Она была похожа на цветочную упаковку, только крупнее.

– Фиг знает, – ответил Джерри. – Это тебе. – Он протянул её мне.

– Гостинцы от твоей мамы! – выкрикнул Холлер, который переехал к нам после ранения Сигрейва и Уолтерса. – Еда! Открывай. – Я взял свой штык, разрезал верёвку и скотч, и открыл коробку. Внутри сверху лежала верхушка сосны около фута в длину с аккуратно сложенными вдоль ствола ветвями, надёжно обёрнутые лентой.

– Настоящая живая пенсильванская сосна, – ахнул я.

– Это же рождественская ёлка! – сказал Холлер. – Невероятно!

– Не верю своим глазам, – сказал я.

– У тебя замечательная мама, Эрхарт, – сказал Джерри.

– Ты только посмотри, – сказал я, доставая дерево из коробки и держа его, как младенца. Это был трогательный момент. Мои глаза наполнились влагой. Пришлось пару раз крепко сжать веки. – Не могу поверить, – сказал я.

– Так точно, – подмигнул Джерри.

– Спасибо за доставку.

– Давайте поставим её! – предложил Холлер, который тут же принялся расчищать место в углу, где стояли коробки с сухпайком. Я вынул из коробки всё остальное, включая самодельную подставку для ёлки и коробку с украшениями и мишурой. Через десять минут ёлка стояла наряженная.

– Что нацепим на верхушку? – спросил Холлер.

– У меня есть как раз то, что нужно, – сказал я. Я порылся в ящике из-под патронов, который служил мне рундуком, и достал шестидюймового бумажного ангела с бумажной подставкой, которая как раз хорошо помещалась на верхушке ёлки.

– Опа! Где ты его взял? – спросил Холлер.

– На прошлой неделе прислала знакомая, – сказал я. – Сэйди Томпсон. – Она квакер.

– Отлично, – сказал Холлер, расправляя ангела без особой надобности. – Вот так Сэйди. Большое спасибо. У остальных парней ёлки из фольги – лошары! – а у нас самаянастоящая!

– Надо бы спеть рождественскую песенку или что-то в этом роде, – сказал Джерри, когда мы все сидели и любовались нашей ёлкой. Он начал петь «Тихую ночь» и все мы робко присоединились к нему, но не успели спеть и пары строк, как наши голоса начали фальшивить. Все отвели глаза куда-то по сторонам и начали смущённо хохотать.

– Знаете, что Сэйди сказала мне перед отправкой сюда? – спросил я, дотрагиваясь до ангела. – Постарайся никого не убивать.

– Счастливого Рождества, – сказал Холлер.

– Ага, – произнёс я. – Мы снова сели, ничего не говоря, а просто глядя на ёлку. Где-то далеко за периметром взорвался входящий снаряд. Затем раздался пронзительный залп и прогремел неподалёку в долине. Мы все невольно пригнулись, но ни одно ёлочное украшение не упало.

– Добро пожаловать в «Диснейленд», – сказал я Джерри.

– Всего на ночь, – ответил Джерри. – Я привёз кое-что для полковника Гласса. Утром должен быть на борту вертолёта. И часто тут это случается?

– От двадцати пяти до двух с половиной сотен снарядов в день. Короче, постоянно, – сказал я. – Наводчики СВА не дают этой земле «остыть». Будто сидишь на другом конце тира рядом с мишенями.

– А вы разве не должны контролировать просачивание СВА через ДМЗ? – спросил Джерри.

– Хер там, – сказал я.

– Ага, ясно, – ответил он, пожимая плечами.

– Чел, эти чуваки могут разъезжать там на автобусах «Грейхаунд», а мы даже не заметим разницы. Мы даже не можем выйти за периметр без того, чтобы нам не надрали задницы. На прошлой неделе мы с Морганом отправились с ротой «Чарли» на разведку – Боже, мы не прошли и километра, как они накрыли нас миномётами. Это был последний раз, когда мы попытались. С тех пор сидим в укрытии.

– И убиваем крыс, – добавил Морган. – Уже двадцать три штуки. – Он указал на импровизированное табло, вырезанное на потолочных балках.

– Это всё, чем мы занимаемся, – продолжил я. – Всё. Знаешь, мы потеряли Френчи и Ски, а Уолли и Грейви получили ранения…

– Ага, я слышал.

– … а мы даже не видели ни одного гука, не говоря о том, чтобы подстрелить кого-нибудь. Всё то же самое дерьмо, чел, говорю тебе, только без избиения гражданских, а вместо мин и снайперов – артиллерия и миномёты, плюс редкие ракеты. Мне осталось восемьдесят два дня, чел. Восемьдесят два ёбаных дня. – Я постучал по дощатому настилу.

Наутро Джерри отправился на посадочную площадку дожидаться вертолёта. «Увидимся через пару недель», – сказал он, положив ладонь мне на затылок и взъерошив волосы.

– В следующий раз, когда будешь писать Джен, передай ей от меня привет, ладно? – крикнул я ему в след, когда он полускользя спускался с холма в долину. Джерри вскинул руку в знак подтверждения, но не обернулся, пытаясь удержаться на ногах.

Примерно через час в бункер заглянул санитар.

– Эй, парни, кто из вас Эрхарт? – спросил он.

– Ёу, – отозвался я.

– Один из раненых дал мне это, – сказал он, протягивая испачканные грязью наручные часы. – Сказал, что я должен отдать их тебе – сказал, что это очень важно, – потому что ты потерял свои или что-то типа того.

– Джерри? – произнёс я, мой желудок так сильно скрутило, что я чуть не сложился пополам. – Джерри?! Что случилось? Что случилось? Где он, док?

– Улетел. Мы только что посадили его на вертушку. Не переживай, с ним всё будет в порядке. Он поправится.

Я прислонился к стене из мешков с песком, прижавшись к ней затылком, и сделал несколько глубоких вдохов.

– Что случилось?

– Шрапнель в колено, – ответил санитар. – Работка на миллион долларов – бесплатный билет домой. Зацепило входящим на посадочной площадке. Может остаться без ноги, но жить будет. Он был возле медпункта, когда ему прилетело, поэтому не успел потерять много крови. Отличная у вас тут ёлка.

Я подумал о Бобби Роу. Они сказали, что с ним тоже всё будет в порядке, но этого не случилось. А Ски умер в вертолёте до того, как его

– Слушай, мне пора идти, – сказал санитар.

– Что? А, да, конечно.

– Я просто занёс часы, потому что он сказал, что это очень важно. Взял с меня обещание.

– Да, да. Всё так, – ответил я. Санитар повернулся, чтобы уйти. – Эй, док, спасибо, что заскочил.

– Ага, без проблем.

– Не высовывайся там, – крикнул я вслед санитару, который скрылся за входом. Я посмотрел на часы в руке. Я потерял свои месяц назад во время операции. Почти машинально я начал очищать часы Джерри от грязи.

– Парню так досталось, – сказал я, ни к кому особо не обращаясь, – а он всё равно вспомнил про мои потерянные часы. – Часы Джерри продолжали идти. Я надел их на руку. Затем забрался на верхнюю койку и лёг, повернувшись лицом к стене из мешков с песком.

40

– Какого чёрта ты не написал мне? – спросил я. – Я знать не знал, что с тобой случилось.

– Янаписал, – ответил Джерри. Мы оба снова начали смеяться. Официантка в круглосуточной закусочной в Розенберге, штат Орегон, нервно взглянула на нас, будто пытаясь определить, не собираемся ли мы ограбить заведение.

– Правда? – спросил я.

– Ага, правда. Я гадал, почему ты так и не ответил.

– Я никогда не получал твоего письма; оно так и не дошло до меня. Когда ты написал?

– Кажется, в январе или феврале, – ответил Джерри. – Через пару месяцев после ранения. Точно не помню – три с половиной года назад? Помню, что всё ещё был в военном госпитале в Окленде.

– Что ж, это всё объясняет, – сказал я. – После твоей эвакуации всё пошло по пизде. Должно быть, твоё письмо где-то затерялось.

– Что произошло после моего отлёта? – спросил Джерри. – Смотрю, ты вернулся целый и невредимый.

– Ага, но какое-то время ситуация была накалённой. Мы покинули Контхиен за день до Рождества, и нас на месяц отправили к югу от Куангтри. Затем мы должны были отправиться на месячный ОиО в Фубай – я решил, что самое трудное позади, так как к тому времени мне оставался всего месяц, – но всего через пару дней, как мы туда добрались, началось Тетское наступление, и мы оказались в Хюэ-Сити.

– Хюэ? – спросил Джерри.

– Да, Хюэ. Господи, скажу тебе, это была та ещё лебединая песнь.

– Кажется, я где-то читал, что 5-й полк морской пехоты застрял в Хюэ, – сказал Джерри.

– Они тоже там были – по крайней мере, пара рот. Знаю, что там были роты «Фокс» и «Гольф», но, возможно, и рота «Хоутел», точно не помню. Но мы оказались там первыми – не то чтобы этим стоит хвастаться. Я был бы счастлив, доберись они туда раньше нас. Мы попали прямо в самую большую долбаную засаду за всю сраную войну. Как-то утром эти придурки из КОВПВ в Хюэ радировали, что их обстреливают снайперы и лёгкие миномёты. «Ничего серьёзного, – говорят они, – но не могли бы вы прислать колонну деблокирования и проверить обстановку?» Роты «Альфа» и «Браво» вместе с группой управления запрыгнули в грузовики и направились в Хюэ. На часах четыре утра. Никто ещё даже не слышал о Тетском наступлении. Боже, СВА накрыли нас в ту же минуту, как мы въехали в черту города. С каждой стороны дороги у них были пулемёты и безоткатные орудия, и они просто открыли огонь из всего сразу. Вот такие дела, чел. Я двенадцать месяцев ползал по округе, пытаясь отыскать хотя бы одного Чарли – хрен там, а потом, одним утром, – еблысь! Они заполонили всё. Кажется, там были все блядские СВА в мире.

– Хреново, а?

– В десять раз хреновей. Они обрушились на нас. В течение первой недели или около того они превосходили нас численностью в буквальном смысле раз в десять. И тут я, кому оставалось меньше месяца, буквально оказываюсь в центревойны. Единственный положительный момент, это то, что в кои-то веки Чарли бились в открытую. Нам, наконец-то, было в кого стрелять, помимо старух и буйволов. Хотя мы потеряли много парней.

– Я знаю кого-то из них?

– Майора Майлза, оперативного офицера, помнишь его? Он погиб в первый день, загружая тела в грузовик…

– Почему он этим занимался? – недоверчиво спросил Джерри.

– Погрузкой тел? Ты не слушаешь, чел. Не было никакой погрузки тел; повсюду лежали мёртвые и раненые морпехи икто-тодолжен был попытаться забрать их. Господи, Джерри, у нас было около пятидесяти процентов потерь в первый день, прежде чем мы смогли окопаться. Комендор Кребс был убит в первый день. Капитану Брейтвейту перебило обе ноги из пулемёта 50-го калибра. Ты ведь не знал Баннермана и Дэвиса, да?

– Да, – ответил Джерри, медленно качая головой, будто пытаясь вспомнить.

– Они пришли на замену Френчи и Ски в декабре, пока мы были в «Диснейленде». В общем, они оба погибли. А помнишь Тёрстона?

– Ага.

– Убит. Помнишь Амагасу?

– Кенни? Ага.

– Ему оторвало руку. Той же ракетой, которая накрыла меня.

– Тебя ранило? – спросил Джерри.

– Да, но не сильно. Прилетело шрапнелью от ракеты В-40. Хуже всего досталось Кенни. Большую часть удара приняли мои бронежилет и каска. Так, немного покоцало; хуже всего было то, что я оглох примерно на две недели.

– Тебя эвакуировали?

– Хрен там, – ответил я. – Слушай, нас там по-настоящему прижали. Оставались все, кто мог ходить и держать винтовку. Так что я бегал посреди крупнейшего сражения в войне совершенно глухой. Не слышал вообще ни черта. – Я начал хватать ртом воздух. – Ты бы видел это, Джерри. Грейви, Могерти или кто-то ещё постоянно давали мне сигналы: вставай, ложись, иди сюда, иди туда, пригнись. Сейчас это кажется смешно, но тогда от этого волосы на загривке шевелились. Это былострашно.

– Теперь с твоими ушами всё в порядке? – спросил Джерри.

– Более-менее. Всё ещё наблюдается частичная потеря слуха и постоянно звенит в ушах. Я пытался получить какую-нибудь выплату от Министерства по делам ветеранов, но они не дали мне ни цента. Сказали, что это не повлияло на мою способность зарабатывать на жизнь. Чёрт, – усмехнулся я, – может, и нет, но могли бы дать хоть что-нибудь в качестве

– Они всё ещё у тебя?

– Конечно, – ответил я. – Хочешь забрать?

– Иди ты, – рассмеялся он.

– Знаешь, Джерри, это был самый приятный подарок, какой мне когда-либо дарили. – Мой голос дрогнул, и я смущённо отвёл взгляд, собираясь с силами, прежде чем продолжить. – Он много значил для меня, дружище. Мне было одиноко после твоего ухода.

– Да там вообще было постоянно одиноко, – пожал плечами Джерри, пытаясь не обращать внимания на взаимную симпатию между нами. Я не стал заострять на этом внимание. – Так, что случилось с остальными? – продолжил Джерри. – Ты не договорил.

– На самом деле, я не знаю. Когда получил приказ, мы всё ещё находились в Хюэ. Кто к тому времени остался? Грэйви, Уолли, Хоффи, Могерти, Морган. Кажется, это все, с кем ты был знаком…

– Что на счёт Рэнди Холлера?

– Он не поехал в город с нами, – ответил я. – Остался в тылу батальона. Вообще, он находился на ОиО, когда меня забрали из города, так что в последний раз я видел его за день до отправки в Хюэ. Остальные были живы, когда я уехал. Могерти и Морган оба получили ранения, но их тоже не стали эвакуировать. Не знаю, скольким из них удалось пережить это. Больше я ни о ком из них ничего не слышал. Странно, да? Ты проводишь всё время с людьми, чувствуешь, что вы действительно стали близки, а потом внезапно всё заканчивается, в один момент, как будто они никогда не существовали, кроме как в твоей собственной голове. Знаешь, как я уезжал? Мы находились в эпицентре перестрелки, и какой-то сраный молодой лейтенант подъезжает на джипе и кричит: «Эрхарт, пришёл твой приказ». Я просто снял половину снаряжения и раздал по кругу, запрыгнул в джип, помахал на прощание и всё. Последний раз, когда я их видел, они все склонились над своими винтовками, прикрывая нас огнём. Только что я лежал там и стрелял по СВА, а десять минут спустя я сидел в вертолёте в трёх тысячах футах над землёй. Вот так. Не думаю, что когда-нибудь узнаю, что случилось с кем-либо из них.

– Ну, я рад, что ты, по крайней мере, нашёлменя, – сказал Джерри.

– Я тоже, – сказал я. – Приятно снова увидеть тебя.

– А как ты вообще отыскал меня?

– Помнишь, ты как-то раз одолжил мне денег на поездку в Гонконг?

– Ага.

– А мои родители должны были отправить деньги твоей жене. Моя мама никогда ничего не выбрасывает и у неё сохранился адрес родителей твоей жены. Поэтому я позвонил в справочную службу и узнал номер телефона твоего тестя. Я не знал, что ты тоже окажешься в Розбурге, но подумал, что он должен знать, где ты. Что ты тут делаешь? Я думал, ты собирался поступить в колледж и всё такое.

– О, я пытался ходить на учёбу, – объяснил Джерри. – Мы с Джен оба какое-то время учились в Университете Фресно, но мы просто не могли оплачивать обучение с этого жалкого пособия, поэтому Джен настояла, чтобы я остался в колледже, а она пошла работать. Затем она забеременела и на этом всё закончилось. Мы вернулись сюда; её отец сказал, что сможет устроить меня на лесопилку. И вот я здесь, работаю в смену с четырёх до полуночи шесть дней в неделю.

– Тебе это нравится?

– У меня нет особого выбора, – рассмеялся Джерри. – По крайней мере, у меня есть работа. – Мне показалось, что я уловил нотку горького смирения в его голосе. – В любом случае, это отличное место. Я часто хожу на рыбалку. Не скажу, что жить здесь плохо. Эй, не хочешь сходить завтра порыбачить?

– Конечно, можно, но я не очень-то в этом хорош, – сказал я.

– Тебе не нужно быть хорошим рыбаком, – ответил Джерри. – В этим местах рыба клюёт даже на голый крючок. Можно прокатиться по верховьям Амкуа до одного очень красивого места и разбить на ночь лагерь. Тебе это интересно?

– На ночь? Лагерь? Тебе в жизни не хватило лагерей?

– Ну хватит, это совсем другое, Билл. Это весело. И никаких обстрелов.

– Блин, чел, единственный раз, когда я ходил в поход после Вьетнама, я пожалел, что там не было обстрелов.

– Что ж, – произнёс Джерри, выглядя разочарованным, – на ночь оставаться не обязательно.

– Нет, послушай, не позволяй мне портить тебе настроение, чел. Почему бы нет? Но при первом же блядском залпе входящих, мы пакуем манатки, ясно?

– Так точно, – торжественно произнёс Джерри, поднимая правую руку. Затем он расплылся в широкой улыбке.

– Ты уверен, что Джен не против поездок на ночь? – спросил я.

– Она переживёт, – ответил Джерри.

– Я не хочу, чтобы она из-за чего-либо переживала, – сказал я. – Послушай, я не хочу совать нос в чужие дела, но не поэтому ли она казалась немного холодна сегодня вечером? – Я приехал домой к Джерри до его возвращения с работы; двое его сыновей уже лежали в кроватях, и мне пришлось несколько часов пропобыть наедине с Джен. Она была вежлива, но держала дистанцию. Я чувствовал себя очень некомфортно.

– Что она сделала? – спросил Джерри.

– Она ничего такого не делала. Просто у меня некое ощущение, понимаешь? Ты уверен, что мне стоит тут находиться? Я не обязан оставаться, если это проблема.

– Конечно, ты можешь тут находиться, – настаивал Джерри. – Дело не в этом. Думаю, в общем, она просто немного ревнует. Она знает, насколько мы были дружны, понимаешь? Часть её действительно благодарна тебе за то, что

– О, да, из-за детей, конечно.

– Не только из-за детей, – сказал Джерри, натужно улыбаясь. – Теперь Джен стала довольно религиозной. И, кажется, я тоже стал чуть более религиозным с тех пор, как видел тебя в последний раз.

– Да?

– Ну, да, типа того, – объяснил он. Казалось, ему было не по себе. – Не знаю заслуга ли это Джен или моя, но это даёт мне повод во что-то верить.

– Боже, а я сижу тут и треплюсь, как дальнобойщик.

– Я не настолько религиозен, – рассмеялся Джерри. – К тому же, я знаю, откуда ты родом. Просто сдерживай себя в доме, ладно?

Было почти три часа ночи, когда мы с Джерри вернулись в его дом, но я не мог заснуть. Я задавался вопросом, не было ли ошибкой приехать сюда – как визиты к Смитти в Юме и к Чарли Куинлону в УШО? Но Джерри был другим, разве нет? Мы были не просто приятелями, мы были настоящими друзьями. Сколько раз он придумывал предлоги, чтобы навестить меня в «поле», как, например, однажды в Контхиене? Разумеется, я всё ещё мог поговорить с Джерри.

Я начал подумывать о том, чтобы найти Джерри в ту ночь, когда приехал в Медисин-Хэт78, провинция Альберта, где понял, что ещё один канадский городок не оправдывает своё название. Затем, в Сакраменто, я узнал, что Макс Харрис, мой друг детства и сослуживец-морпех из Перкази, погиб в аварии на мотоцикле, впечатавшись в телефонный столб. Он ехал через город ночью на высокой скорости без огней и шлема. Не знаю, посчитали они это суицидом или нет, но мне не нужен был коронер, чтобы понять, что произошло. Война забрала ещё одну жертву.

Это напугало меня. Когда я видел Макса весной, казалось, что у него всё в порядке. Что же пошло не так? Или дело в том, что однажды обжегшись, ты больше никогда не исцелишься? Неужели опустошающая ноющая боль внутри действительно никогда не пройдёт? Разумеется, я сам достаточно часто думал о том, как легко было бы просто сбежать. Смог бы я действительно сделать это? Осмелился бы? Или я бы в один прекрасный день просто сошёл с ума, расстреляв школьный двор, полный детей, или кучку сенаторов, прежде чем копы, наконец-то, прикончили бы меня?

Боже, я хотел с кем-нибудьпоговорить. Но теперь, когда я был здесь, я не знал, что сказать.

41

– Попалась! Попалась! – крикнул я, удочка в моих руках внезапно резко изогнулась, катушка засвистела при быстром разматывании лески. Шум реки среди скал был таким громким, что Джерри, находившийся в тридцати ярдах, сначала не услышал меня, но я продолжал кричать, пока до него не дошло. Он бросил свою удочку и начал карабкаться по камням в мою сторону. Боже, я ни за что не хотел потерять свой улов! До этого у меня сорвалось три рыбины с маленького нахлыстового крючка без бородки.

– Не дёргай леску! – крикнул он. – Держи ровно! Не ослабляй! – Рыбина вынырнула: чёрт, она былакрупной.

Когда Джерри добрался до меня, он тяжело дышал.

– Так, – выдохнул он, – выстави нужный ход лески. – Он указал на регулятор на удочке. – Не дёргай леску и не позволяй ей ослабнуть. – Он сделал несколько глубоких вздохов, прежде чем продолжил. – Наматывай ровно. Когда чувствуешь, что леска ослабла, подкрути; когда леска внатяжку, медленно отпускай. Нужно утомить рыбу. – Я держался за удочку так, будто от этого зависела моя жизнь, и не произносил ни слова. – Внезапно рыба снова вынырнула. – Господи, Билл, у тебя там такая красотища! Должно быть, дюймов шестнадцать, не меньше. Может, даже полтора фута.

Рыба боролась со мной почти полчаса: металась взад и вперёд, выныривала, затихала и снова бросалась в битву. Джерри продолжал выкрикивать мне в ухо наставления и слова ободрения: «Поднажми ещё немного! Она почти у тебя в руках! Ты всю её вымотал. Не теряй концентрации». Наконец рыба оказалась прямо в бурлящей воде передо мной. Джерри схватил сачок и приготовился вытащить рыбу из реки. Я весь взмок, а мышцы рук и верхней части спины были напряжены и ныли.

– Держи, держи ровно. Попалась! – выкрикнул он, одним плавным быстрым движением подсекая рыбу сачком. – Эрхарт, эта хреновина восемнадцать дюймов в длину. – Рыбина дёргалась и извивалась в сачке.

– Ого, – тихо произнёс я, глядя на неё. – Что это за рыба?

– Это радужная форель, – сказал Джерри, указывая на цветные полоски на её боках, которые переливались на солнце. Я положил удочку и запустил руки в сачок, доставая рыбу, удерживая её неподвижно, пока Джерри вынимал крючок у неё изо рта.

– Ужин для нас обоих! – воскликнул он, светясь от радости. – Отличная работа!

Я просто стоял у реки, глядя на рыбу в руках. Она явно вымоталась, её бока вздымались и опускались, хаотично работали жабры. Она билась упорно – можно даже сказать храбро, подумал я. Теперь она смотрела на меня вызывающе, или мне так показалось. Ты можешь поймать меня, казалось говорила она, но ты не можешь сломить меня. Это глупо, подумал я, это же просто рыба. Но чувство не проходило. Я перевёл взгляд с рыбы на Джерри и обратно на рыбу.

– Красивая рыба, правда?

– Ага, так и есть, – сказал Джерри, дотрагиваясь до её бока. Форель взмахнула хвостом. У меня перехватило горло. Я бы не смог объяснить, почему, но мне захотелось плакать. Это было неловко.

– Если я брошу её обратно, она выживет? – спросил я, не глядя на Джерри.

– Да, скорее всего.

Я опустил руки к воде и ослабил хватку: раздался всплеск. Я уставился на то место, где рыба только что вошла в реку, но там уже ничего не было. Рыба уплыла. Джерри мягко обнял меня за плечи, и мы оба стояли

– У нас и так достаточно еды, – наконец сказал Джерри. – Я взял консервы. Пошли, установим палатку. – Мы собрали рыболовные принадлежности и отнесли их в машину Джерри. Затем достали походное снаряжение и поднялись по ущелью одного из притоков к небольшой поляне у водопада. – Милое местечко, а? – произнёс Джерри.

– Тут очень красиво, – ответил я. – Как называется эта река?

– Амкуа, – сказал Джерри. – А точнее, Верхняя Амкуа. Два притока сходятся вместе чуть западней Роузберга, как раз там, где мы пересекли тот мост.

– Странное название, – спросил я, когда мы начали приводить в порядок территорию лагеря. – Индейское?

– Думаю, да. Вероятно, кламатское79. Раньше они жили по всей этой части Каскадных гор.

– Ну, понятно, – сказал я. – Сначала мы забираем всю их землю, затем всех их убиваем, а потом называем всё в их честь.

– К югу отсюда есть резервация кламатов, – сказал Джерри. – Только не бей меня по пальцам, – рассмеялся он, держа колышек для палатки.

– Всё ещё не доверяешь мне, а?

– У меня до сих пор остались шрамы на костяшках с последнего раза.

– Ты когда-нибудь был там? – спросил я.

– Где?

– В резервации кламатов.

– Нет.

– Загляни как-нибудь, – сказал я. – В прошлом месяце я побывал в резервации в Миннесоте, недалеко от Канады, у чёрта на куличках. Это действительно печальное место. Они живут в лачугах из картона и брезента. Похожи на те ветхие хибары, которые вьетнамцы строили из американского мусора. Нет электричества. Вероятно, нет проточной воды или водопровода. Зимой, наверное, просто кошмар. Мы тут «оттягиваемся» в разгар лета, и думаем, что это весело. А эти люди живут так постоянно.

– Давай соберём немного дров, – сказал Джерри, не отвечая на мои замечания. Интересно, обидел ли я его, привёл в замешательство? Или ему нечего сказать о коренных американцах? Есть хоть какие-то безопасные темы, на которые я могу говорить? Четыре года назад я бы почти мог догадаться, о чём он думает, просто взглянув на его лицо. Но сейчас? Я принялся собирать сухие ветви. В лесу их было полно. Вскоре у нас образовалась большая куча дров, а в центре круга, выложенного из камней, горел маленький костёр.

– Что будешь есть? – спросил он.

– А чё у тебя есть?

– Свинина с фасолью «Кэмпбелл», – ответил он, начиная рыться в своём рюкзаке, – тушёнка, солонина, хот-доги…

– Солонину, – сказал я. – Эй, грузовики пропали. Ты заметил? – Весь день тишину леса, помимо бурлящей реки, нарушал шум проезжающих мимо больших лесовозов, груженных массивными стволами деревьев, мчащихся по узкому извилистому шоссе вдоль реки в сторону лесопилок Роузберга.

– На сегодня они выполнили норму, – ответил Джерри. – Скоро стемнеет.

– Как тут тихо-мирно, – сказал я, ставя банку солонины на огонь. Джерри разогревал банку тушёнки. – Ты часто здесь бываешь?

– Когда могу выбраться. Не хочу ждать, пока подрастут дети, чтобы ходить вместе с ними.

– У тебя отличные ребята. Сколько им лет?

– Майклу два с половиной. Тимми почти полтора года.

– У тебя отличная семья, Джерри.

– Да, точно. Рад, что ты так считаешь. Билл, что там сталось с Дженни?

– С Дженни? – фыркнул я. – Ничего. Совсем ничего. Она даже не захотела пойти со мной куда-нибудь, когда я вернулся. С тех пор я её не видел.

– Чертовски подходящее время, чтобы послать тебе «Дорогой Джон», да?

– Так уж случилось. Полагаю, это была не её вина. Ничья вина. Мы были просто детьми. Помнишь, как её соседка по комнате из сестринской школы написала мне и спросила, не хочу ли я стать её другом по переписке?

– Помню ли? Мне пришлось сдерживать тебя, чтобы ты не нанёс себе увечий.

– Короче, Дженни давно нет, – сказал я. – Удачи ей.

– Ты виделся с той девушкой из Гонконга? Доррит?

– Да, Доррит. У тебя хорошая память. Нет, она погибла. Её убили примерно через месяц после твоего отъезда.

– О, нет. Правда? Что случилось?

– Её изнасиловали и убили, – ответил я. – Это было в «Звёздах и полосах», потому что они подозревали, что это сделал американский военный, но позже я прочитал, что арестовали какого-то китайца.

– Боже, печально слышать.

– Ага.

Мы ели медленно и попутно разговаривали. Темнело всё быстрее, и между деревьями мерцали отблески костра.

– Иногда я вспоминаю её, – сказал я. – Гадаю, действительно ли она любила меня, или просто пожалела? Сказала, что ей было двадцать, но в газетах написали двадцать три. Может быть, они ошиблись – написали же с ошибкой её имя – или она так сказала, чтобы я чувствовал себя более свободно. Тогда мне едва стукнуло девятнадцать. Очень учтиво с её стороны, что она подумал о чём-то подобном. Я когда-нибудь рассказывал тебе о медной пушке, которую купил ей?

– Не думаю. По крайней мере, я этого не помню.

– Ну, я купил ей такую декоративную пушку ручной работы в качестве прощального подарка – вся инкрустирована золотом и серебром, – но Доррит не взяла её. Сказала, что не хочет запомнить меня таким: ассоциирующимся с оружием и военным делом. Вместо этого она попросила купить ей шёлковый цветок. Понимаешь, я даже не знаю адреса её родителей в Дании. Она просто ушла. Как какая-то мечта.

– Сейчас у тебя есть девушка? – спросил Джерри.

– Нет. Блин, Джерри, любая женщина, достаточно безумная, чтобы влюбиться в меня, слишком безумна, чтобы иметь с ней дело. – Я попытался засмеяться, но получилось что-то похожее на карканье.

– Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, – ответил он. – Мне повезло, что Джен со мной. Я был очень взвинчен, когда вернулся, и она не могла этого понять. Если бы мы уже не были женаты, то могли бы не пожениться. – Джерри не стал вдаваться в подробности, а я не стал спрашивать. Какое-то время мы оба смотрели на огонь. – Как продвигается учёба?

– О, всё хорошо. Некоторые курсы были довольно интересными. В этом году я прослушал отличный курс по политической философии: Платон, Аристотель, Локк, Гоббс и им подобные. Провёл замечательный поэтический семинар с человеком

– Нет, а должен?

– Пожалуй, нет. Я тоже не слышал о нём, пока не взял курс, но он чертовски хороший поэт.

– Семинар, а? – произнёс Джерри. – Ты что, пишешь поэмы?

– Ага, немного.

– Есть что-то с собой?

– Нет.

– Что ж, отправь мне что-нибудь, ладно? Я хочу почитать.

– Ладно, договорились, – сказал я, – но особо не надейся. Я тебе не Уильям Блэйк.

– Как твои оценки?

– Довольно приличные. Думаю, я со всем справляюсь. Хотя это странное место.

– Это как?

– Ну, никто там не имеет ни малейшего представления о том, через что я прошёл. Я единственный ветеран Вьетнама во всём заведении.

– Тебя доставали?

– Ну, не совсем, – сказал я. – Я боялся этого, когда только попал туда, но получил больше неприятностей от реднеков в барах, чем от людей в Свортморе. Знаешь, забавно, что все они выступают против войны и всё такое, но точно так же очарованы войной, как был я, пока не стал умнее. Я пробыл там два года и до сих пор ко мне ни с того ни с сего подходят совершенно незнакомые люди, спрашивают, каково это было, убивал ли я кого-нибудь, и тому подобное. Как будто я ненастоящий человек, понимаешь? Будто я что-то среднее между Джоном Уэйном и Годзиллой. Иногда это напрягает.

– У меня было что-то подобное во Фресно, – сказал Джерри. – Там живёт несколько ветеранов, но не много. Здесь меня никто не донимает. В основном, как говорится, живи и дай жить другим. Меня это устраивает. Думаешь, доучишься?

– Не знаю. Я почти решил не возвращаться в этом году, но, возможно, я это сделаю. Не знаю, чем бы ещё я мог заняться. Я умею только набивать мешки песком и рыть окопы.

– У тебя там есть друзья?

– О, да, – ответил я. – В этом плане не всётакплохо. Есть несколько человек, с которыми можно общаться. Думаю, в любой компании придурков найдётся несколько хороших людей.

– Занимаешься спортом? – спросил Джерри.

– Два года был в команде синхронного плавания…

– Синхронного плавания? – удивился Джерри.

– Ну, представь себе. Я и сам отнёсся к этому скептически, когда один мой приятель предложил попробовать, но оказалось – это весело. Ещё я был в команде по обычному плаванию.

Стало совсем темно, между нами, постреливая деревяшками, горел костёр, освещая наши лица. Я чуть было не начал рассказывать Джерри, что являюсь комендантом общежития, но мне ещё не продлили контракт на следующий год, и это раздражало меня. Я решил не упоминать об этом. Какое-то время мы оба сидели в тишине.

– Джерри, это когда-нибудь беспокоило тебя? – спросил я.

– Что?

– Война. То, что мы там делали?

– Да, порой. В основном, я стараюсь не думать об этом. Какой от этого прок? – сказал Джерри. – Что было, то было. Мне есть чем занять свою голову.

– Тебе снятся сны?

– Да, иногда, – ответил он. – Мне снится как меня допрашивает национальная полиция. И как я попадаю под артиллерийский обстрел – вижу наводчиков, и они всегда тычут в меня пальцем и смеются. «Получи своё, приятель. Как тебе такое, нравится?»

– То есть, это беспокоит тебя, не так ли?

– Конечно, беспокоит. Но что я, по-твоему, должен с этим делать? Это было четыре года назад. Я не могу отмотать время, понимаешь? Это было. Но у меня есть жена и двое детей, которым я нужен. Они рассчитывают на меня. Где-то должна быть черта, за которой ты просто всё отпускаешь и живёшь дальше.

– Язнаю, чел. Я бы с радостью отпустил, Джерри, но оно прилипло ко мне, как осиновый лист. Ты не можешь взять в руки газету. Ты не можешь включить телек. Мы всё это делали, Джерри. И этопо-прежнемупродолжается. Это не простобыло; это продолжается прямо сейчас. Помнишь наши прежние разговоры? Мызнали, Джерри. Мы знали это тогда – пусть и не могли смириться. Помнишь сержанта Чиня? Его слова о сфальсифицированных выборах и о том, какими мы были глупыми и высокомерными? С какого хрена парень, который провёл шесть с половиной лет, сражаясь с Вьетконгом, вдруг взял и всё бросил? Помнишь, что он сказал?

– Да, я помню, – ответил Джерри. – Вы, американцы, хуже, чем ВК.

– Он былправ, Джерри. Он был прав.

– Ты правда так думаешь?

– А ты разве нет?

– Боже, Билл, я не знаю, – ответил Джерри.

– Что ж, тебе следует так думать! – Я видел, что Джерри чувствовал себя не в своей тарелке. Мне следует притормозить, сказал я себе, но я не мог. – Ты читал Документы Пентагона?

– Совсем немного в газетах. Я не обращал особого внимания…

– Ну, так прочитай хреновы бумаги, чел! Мы были не на той стороне, Джерри! Мы были красномундирниками80.

Джерри не ответил. Он взял палку и начал ворошить костёр.

– Я мог бы побороть это ради чего-то стоящего, – продолжил я, понизив голос. – Если бы мы действительно делали то, о чём они нам твердили. Но всё было совсем не так, и мы с тобой знаем это. Джерри, если такие как мы не заговорят сейчас, то когда это прекратится? Эти дурачки в Вашингтоне растеряли все свои мозги, чел. Кто-то должен остановить их.

– Как ты предлагаешь это сделать? – спросил Джерри.

– Я не знаю, – ответил я. – Но если достаточно таких, как мы, откажутся держать язык за зубами, может быть,кто-тоначнёт слушать. Посмотри, как далеко мы оторвались от наших корней, Джерри. Подумай о таких людях, как Томас Пэйн и Патрик Генри. Они перевернулись бы в гробу, увидев, что мы сделали с Вьетнамом во имя жизни, свободы и стремления к счастью. Что мы сделали со своей собственной страной. Мы должны найти способ вернуться к тому, какой должна быть эта страна, Джерри. Это единственная светлая вещь, которая может получиться из всего этого безумия. Если таким парням, как мы, удастся перевернуть эту страну с ног на голову, возможно, в конце концов, это бы стоило того. Если мы не сможем это сделать, Джерри, тогда всё действительно было напрасно. А я не хочу, чтобы это было

– Ты действительно думаешь, что можешь перевернуть эту страну? – спросил Джерри, почёсывая щёку и глядя на меня поверх костра.

– Нет, если буду один, то не смогу.

– Не знаю, Билл, – сказал Джерри, сделав длинную паузу прежде чем продолжить. – Я даже не знаю, с чего начать. Меня бы уволили через десять минут, начни я начал болтать, как ты, по всей лесопилке. Чел, эти люди совсем недалёкие. Мне придётся… послушай, Билл, хочешь кое-что знать? Скажу тебе прямо, дружище. Я не могу поговорить обо всём этом даже с Джен. Как-то раз, когда я всё ещё находился в госпитале в Окленде, я попытался рассказать ей о Вьетнаме, о том, что действительно там происходит. Она начала плакать и велела мне замолчать. То же самое было ещё два-три раза. И, наконец, я перестал пытаться.

– Ты не можешь поговорить даже с собственнойженой?

– Нет. Я этого не понимаю. Совсем не понимаю, но она просто не хочет слышать ни слова об этом. Вот почему ей так неуютно рядом с тобой – ты был прав. Я заметил это сегодня утром. Мне правда жаль, что она ведёт себя так…

– Всё в порядке, – перебил я. – Ты не должен извиняться. Наверное, я что-то вроде призрака, да?

– Обычно она не такая, – продолжил Джерри. – Я не знаю. Кажется, она злится из-за войны больше меня, но я не знаю почему, потому что она не говорит. Не знаю, считает ли она, что нам следовало сбросить ядерную бомбу на Ханой или вообще не ввязываться в войну. Билл, я понимаю то, что ты говоришь. Ты прав, и я это знаю. Это беспокоит меня с тех пор, как я покинул Вьетнам. Иногда по ночам я совсем не могу заснуть. Но я должен принимать вещи такими, какие они есть, Билл. Джен далеко не идеальна, но она хорошая женщина и хорошая жена, и я очень её люблю. Она всё, что у меня есть – она и дети. Януженим. А мне нужна моя работа. Ты можешь это понять?

– Кажется, да, – сказал я.

– Думаешь, я трус? – спросил он.

– Перестань. Ты же знаешь, что я выше этого. Просто тебе есть, что терять. Вот и всё. Я тебе завидую. – Я взял полено и бросил его в костёр. – Что ты будешь делать, когда правительство прикажет твоим парням отправиться за тридевять земель в какое-нибудь фиаско вроде Вьетнама?

– Я не знаю, – ответил он. – Думаю, буду разбираться с этим, когда придёт время.

Мы долгое время сидели молча. Я прислонился спиной к скале и вытянул ноги. Воздух был приятно прохладным, а запах сосен – сладким и освежающим.

– Поэтому ты бросил рыбу обратно в реку? – спросил Джерри.

– Помнишь, как я убил змею перед своей хибарой?

– Ага, помню.

– Бессмысленно, – сказал я. – Без причины. Они превратили нас в убийц, Джерри. Мы должны были лишь убивать и не задавать вопросов. А теперь они хотят отречься от нас. Знаешь, Джерри, мне было нелегко выдавать себя за пацифиста после всего того дерьма, через которое я прошёл. Но я скажу тебе одну вещь: в следующий раз, когда я кого-нибудь убью, я буду абсолютно точно знать, зачем я это делаю. И сделаю это по своим собственным причинам, а не по чьим-то ещё.

– Аминь, – сказал Джерри. Он снова полез в свой рюкзак. – У меня тут немного маршмеллоу. Хочешь их пожарить?

– Да, конечно. Сто лет не жарил маршмеллоу.

– Интересно, как всё сложилось у Чиня, – сказал он.

– Да уж, – сказал я. – Его, вероятно, отправили в батальон смертников ВСРВ. Может быть, он дезертировал. Кто знает? Однажды ночью в Хюэ-Сити мы поймали кучку солдат ВСРВ, которые воровали наши припасы, и я застрелил двоих из них. Я был чертовски зол. Мы пыталисьотбитьих город от СВА, и в первый же раз, когда я увидел кого-то из ВСРВ во всём городе, они пытались украсть наш хавчик. Насколько я знаю, это мог быть Чинь. К тому времени мне было наплевать. Но знаешь, что мы делали до того, как поймали их? Мы возвращались после групповухи с какой-то голодающей вьетнамкой, которая согласилась обслужить нас за еду. Сделали её шлюхой за пол-упаковки сухпайка. А потом сидели и гадали, почему же, чёрт возьми, ВСРВ не сражаются.

– Что ж, – сказал Джерри, – эта дебильная отговорка правительства в Сайгоне ничуть не помогла. Помнишь того районного начальника в Дьенбане, который продавал рис АМР США81 тем, кто больше заплатит?

– А национальные полицейские? – добавил я. – Интересно, сколько они заработали, продавая М-16 ВК. Боже, находясь между нами и сайгонскими марионетками неудивительно, что Чинь всё бросил. Хотел быязнать, почему у него ушло шесть с половиной лет на принятие этого решения.

– А знаешь, что я хотел бы знать? – спросил Джерри. – Что стало с Ко Чи. Помнишь её?

– Конечно помню. Девушка из Хьенхона, всегда в белом аозае.

– Помнишь ту ночь, когда мы вернулись из Чайна-Бич и сидели на толчках, пока ВК захватывали Хьенхон?

– Господи, это был худший понос в моей жизни, – сказал я.

– Думаешь, она была там в ту ночь?

– Сомневаюсь. В Хьенхоне она только работала, а жила, думаю, где-то в Хойане. В любом случае, насколько нам известно, она была агентом ВК.

– Ты так думаешь?

– Блин, я не знаю. Но я бы не удивился.

Джерри сунул ещё одно полено в костёр и протянул мне пакет с маршмеллоу. На небе не было ни облачка, тут и там среди ветвей над головой виднелись россыпи звёзд.

– Мне здесь нравится, – сказал я. – Это прекрасное место.

Я пытался придумать, что бы ещё сказать, но между нами был только огонь, маршмеллоу и война.

42

Это был обычный патруль, как и большинство патрулей. Настолько ненапряжный, что ты едва замечал его, зато на некоторое время можно было выбраться из бункера и уйти от монотонности лагеря. Жар поднимался от земли с той же сухой интенсивностью, которая делала каждый новый день зеркальным отражением предыдущего. Было никак не меньше 120 градусов. Мы находились примерно в трёх милях

И тут я увидел фигуру в чёрной пижаме, бегущую вдоль земляного вала примерно в трёхстах метрах впереди и слева. «Контакт! – просигналил я. – На десять часов. Он мой».

Тихое предупреждение: «Данг лай!»82 Я падаю на одно колено. Снимаю с предохранителя. Целюсь. Прижимаю оружие к плечу.Тра-Та-та!Фигура в чёрном полетела, как лист бумаги на ветру.

– Попал! – выкрикнул Морган.

– Отличный выстрел, – сказал Могерти.

Когда мы добрались до тела, оно было распростёрто в одной из тех поз, которые принимают только люди, умирающие насильственной смертью во время движения. Я перевернул тело носком ботинка. Это была женщина неопределённого возраста, лет пятидесяти пяти-шестидесяти.

– Тупой гук, – сказал Уолли. – И на хрена было бежать? – Вьетнамцы из соседних деревушек начали собираться неподалёку в группы, боясь приблизиться к женщине в нашем присутствии; некоторые из них начали тихо причитать, когда Уолли радировал в батальон.

– Приём, приём, это Два-Сиерра.

– Приём; на связи, Два.

– У нас один Виктор-Чарли-Кило-Индия-Альфа; Браво-Танго два-девять-два три-шесть-ноль; без оружия.

– Вас понял, Два. Вам нужна помощь?

– Никак нет. Всё под контролем. Идём дальше. Приём.

И мы двинулись дальше в тишине обволакивающего зноя.

43

Мне казалось я задыхаюсь. Я в ловушке. Заточён в тюрьму пожизненно без права досрочного освобождения. В жизни, которая, казалось, свелась всего лишь к непрерывной череде неудач, это было последней каплей. Моя форма прилипла к телу, как ржавые доспехи, слишком тесные, и их невозможно было снять. Как, во имя всего святого, явообщепозволил себе попасть в такое затруднительное положение? Что за неизлечимая болезнь охватила меня? Какая искалеченная, извращённая часть моей души вообразила, что это сойдёт мне с рук? Мне хотелось сорваться с места и убежать. Что бы они сделали со мной, если бы я решился на это? Отдали меня под трибунал? Отправили в Портсмутскую тюрьму ВМС? Я отчаянно пытался взять себя в руки, когда заместитель командира представил меня собравшимся офицерам и старшим сержантам.

– Я хочу поприветствовать на нашем борту старшего сержанта Эрхарта, нового представителя нашего подразделения, – сказал майор, указывая на меня, когда я стоял перед группой военных. Я попытался улыбнуться. Я чувствовал, как моя кожа съёживается, опасно натягиваясь на костях, грозя лопнуть и вывалить мои кишки на пол. – Он только начал третий курс в колледже Свортмор. А также является ветераном Вьетнама с очень выдающимся послужным списком. Он будет работать в нашем разведывательном отделении. Прошу вас, поприветствуйте его, джентльмены.

Раздались краткие аплодисменты, затем я снова сел и собрание продолжилось. Боже всемогущий, в отчаянии подумал я, что я наделал? Что, чёрт возьми, я наделал?

Всё начиналось довольно просто. Уволившись с работы по строительству бассейнов, я провёл лето, путешествуя по континенту, проехав тринадцать тысяч миль за одиннадцать недель, побывав в семнадцати штатах и четырёх провинциях Канады.

Затем, в конце августа, я вернулся в Перкази и столкнулся с парой финансовых проблем, которых не ожидал. Во-первых, «Студебекер Ларк» моих родителей 1964 года выпуска неожиданно испустил дух, и им пришлось раскошелиться на новую машину. Это заставило меня почувствовать вину за то, что я провёл лето, разъезжая по стране, вместо того, чтобы работать. Хуже было то, что штат Пенсильвания, который выплатил мне премию в размере нескольких сотен долларов за службу во Вьетнаме, теперь, два года спустя, утверждал, что мне переплатили, и я задолжалимнесколько сотен долларов.

Всё это осложнялось непродлением контракта на должность коменданта у младших курсов, а это означало, что придётся найти пятьсот долларов на комнату в колледже. Это было очень неприятно. Будучи, вероятно, первым комендантом-второкурсником в истории Свортмора, я теперь обладал новым достижением: был первым комендантом на чьей-либо памяти, которому не продлили срок. Это было досадно – по-настоящему стыдно.

Плюс ко всему приём у ректора. И мусорное ведро с водой в комнате Фрэйзера в ночь, когда мы устроили пивной дебош на третьем этаже Дана-Холл. И дюжина выбитых дверей, и шесть десятков сердечных приступов, причиной которых мы стали во время налёта на общежитие Уиллет. И великая битва с огнетушителем. И тот раз, когда я показал голую задницу Кэтлин, заведующей кафетерием, в маленькой столовой в Шарплзе – подвиг, который принёс мне желанный орден «Полнолуния» в «Дельта-Ипсилон». И…

Да уж, навёл я шороху. Но разве я этого не заслужил? В восемнадцать у меня украли молодость; в девятнадцать я стал стариком. Если мне удалось вернуть хотя бы малую толику потерянных лет и юношеского задора, должен ли я понести за это наказание? Особенно от кучки детишек из какого-то студенческого комитета, которые понятия не имели о настоящей ответственности?

Может, я не был величайшим в мире комендантом, но и не так уж плохо справлялся. Я послушно впускал людей, потерявших ключи, в два часа ночи. Я приглядывал за первокурсниками в течение всего года, время от времени заходя поговорить с ними, следя за тем, чтобы они не находились во власти тоски по дому или под гнётом учебной программы. Я провёл целую ночь с Алексом Уолтерсом, когда узнал о смерти его отца от сердечного приступа, а утром отвёз его в аэропорт.

Почему, спросил я Дина Брэдли, почему мне не продлили срок?

– Ты не сделал ничего плохого, – настаивал он, неловко улыбаясь и нервно пыхтя трубкой. – Комитет просто решил, что у них есть более подходящие кандидаты.

– Это не причина для увольнения! Что я сделалне так?

– Это было решение комитета, – ответил он. – Я тут бессилен.

«Долбаные уёбки», – подумал я. Вот значит как. По их мнению, менее чем через год я превратился из гуру в козла отпущения – и большинство из них знали обо мне не больше, чем когда я впервые ступил на территорию кампуса. Неужели мне придется провести остаток своей жизни, не сумев воплотить голубые мечты и фантазии других людей о том, кем я должен был стать? Я думал об этом все лето. Казалось, я ни на что не мог повлиять: ни на решение Диди бросить учёбу, ни на

А потом, в конце августа, когда до начала занятий оставалось всего несколько недель, я обнаружил, что столкнулся с серьёзным финансовым кризисом. Может, я мог бы устроиться на работу в кампусе, спасателем в бассейне или еще кем-нибудь. Должен был быть какой-то способ наскрести несколько баксов.

Тем временем, пока я отсутствовал, мне пришло письмо, дожидавшееся моего возвращения. Оно оказалось из Учётного центра резерва корпуса морской пехоты в Сент-Луисе. Хотя я был уволен с действительной службы в июле 1969 года, технически я всё ещё находился в резерве второй очереди до апреля 1972-го, то есть ещё целых семь месяцев. В письме говорилось, что в мае прошлого года я был повышен до старшего сержанта морской пехоты в запасе. «Как раз в то время, когда «свиньи» пытались раскроить мне голову», – подумал я. В письме говорилось, что я могу получить приказ на повышение на военно-морской авиабазе Уиллоу-Грув, где базировалось ближайшее боевое подразделение морской пехоты.

– Эй мам, зацени-ка это, – сказал я, размахивая письмом. – Меня только что повысили до старшего сержанта. Кого они пытаются одурачить? – Я вцепился в свои волосы обеими руками, показывая какие они длинные. – Возможно, они повысили меня в знак признания моей выдающейся службы в борьбе со «свиньями» в Вашингтоне прошлой весной. Сражение на улицах Америки! Выдающаяся храбрость перед лицом вражеских сил! Гунг-хо!

– Я бы хотела, чтобы ты не называл их «свиньями», – сказала мама, поморщившись.

– Ты же знаешь, мам: как розу не назови83… Слушай, хочешь прикол? Я собираюсь заявиться туда и получить то, что мне причитается. У них отвалятся челюсти. Хочешь пойти со мной?

– Билл, ну серьёзно, зачем наживать себе неприятности? Просто живи и дай жить другим.

– Ах, мам, не будет никаких неприятностей. Я просто хочу посмотреть на их лица, когда они повысят хиппи до старшего сержанта. Пойдём со мной. Сменишь обстановку для разнообразия. К тому же, они не посмеют проломить мне череп в твоём присутствии.

Она неохотно согласилась при условии, что я пообещаю вести себя хорошо, и на следующий выходной мы отправились в дорогу – я в спортивном пиджаке с галстуком, цветастой повязкой на голове и сандалиях. Майор и старшина, оба в форме, поприветствовали нас и провели в кабинет майора. Судя по их внешней реакции, я мог бы сойти за биржевого маклера с Уолл-Стрит в своём полосатом костюме. Они и бровью не повели при моём появлении, сохраняя видимость профессиональной вежливости. Старая добрая дисциплина Корпуса морской пехоты, подумал я, немного удивлённый и впечатлённый больше, чем хотелось бы. После небольшой предварительной беседы двое мужчин вытянулись по стойке смирно, пока майор зачитывал приказ:

– Приветствую всех собравшихся здесь сегодня, – начал майор, словно обращаясь к официальному собранию, а не к четверым, стоящим в его кабинете. – Питая особое доверие к верности и способностям Уильяма Д. Эрхарта, служебный номер 2279361, я назначаю его старшим сержантом запаса Корпуса морской пехоты США, вступившим в звание с первого мая тысяча девятьсот семьдесят первого года.

Пока майор зачитывал приказ, я попытался встать по стойке смирно, но едва удержался от смеха. «Особое доверие к верности и способностям», – подумал я. Господи, последние два года я даже не надевал форму. Как этот человек мог сохранять невозмутимость в лице? Но он стойко дошёл до конца приказа, который, как сообщил нам майор, был подписан самим командующим Корпуса морской пехоты. Я чуть не присвистнул.

Затем майор вручил мне приказ.

– Поздравляю, морпех, – сказал он, улыбаясь и пожимая мне руку. – Ты делаешь честь Корпусу. – От такого «удара» я стиснул язык между зубами. Затем мою руку пожал старшина и добавил свои поздравления. Я уже был готов броситься к двери – это оказалось не так весело, как я ожидал, – но майор жестом указал на кресла и попросил нас снова сесть.

– Я взял на себя смелось попросить учётный центр переслать мне ваш журнал боевых действий, – сказал майор. – Хотел узнать, кого повышаю в звании. Должен сказать, я впечатлён.

– Спасибо, сэр, – ответил я, гадая, к чему он ведёт.

– Я смотрю, в запасе вы никогда не служили?

– Нет, сэр. Освободив от действительной службы, мне сказали, что я не обязан служить в запасе, так как был во Вьетнаме. – Я посчитал этот ответ достаточным, не добавив, что был в восторге, узнав, что мои обязательства по службе в запасе отменены, и что я ни разу не подумал об их возвращении.

– Что ж, сержант, такой хороший человек, как вы, нам бы здесь не помешал. Вы не думали пойти на службу?

– Не совсем, сэр, – ответил я, начиная изрядно нервничать. – После увольнения я сразу же поступил в колледж, и с учёбой и всем остальным у меня просто нет времени.

– О, это не занимает много времени, сынок, – ответил майор. –Одна суббота и одно воскресенье в месяц – всего шестнадцать часов – и две недели в летнее время. Уверен, вам это под силу.

– Ну, как вам сказать, сэр, я не знаю…

– И вы будете получатьчетырёхдневное жалованье за два дня работы… – перебил меня старшина. – Четыре дня при ставке старшего сержанта – это не кот наплакал.

– Уверен, вам бы не помешали лишние деньги, – добавил майор. – Как и всем нам. Особенно учитывая колледж. Я знаю, что пособие, которое вы, парни, получаете, – это просто позор. – По крайней мере, хоть в чём-то мы с майором были согласны.

– Боже, майор, я правда не знаю, – ответил я, чувствуя себяпо-настоящемунеловко. – Мне нужно подумать над этим.

– Что ж, сделайте одолжение, и позвоните нам, если захотите вступить в ряды. Мы с радостью примем вас. Думаю, вы стали бы отличным дополнением нашему подразделению. К тому же, нет более простого способа заработать немного денег.

– Если вы вдруг заинтересуетесь, – добавил старшина, – это вам для начала. – Он протянул мне пару лычек старшего сержанта. – Может быть, ваша мама смогла бы прийти сюда и посмотреть, как они будут на вас

«Старший сержант», – с горечью подумал я, когда мы ехали домой. Блин, если бы кто-нибудь сказал мне тогда, в тренировочном лагере, что однажды я стану старшим сержантом, я бы закричал от счастья. Чёрт возьми, мой инструктор был всего лишь старшим сержантом, но он былБогом! Сержант Уилсон, человек, которым я больше всего восхищался во Вьетнаме, стал старшим сержантом только через тринадцать лет службы в Корпусе. Даже мой любимый герой комиксов, Сержант Рок, был всего лишь младшим сержантом, в том же звании, которое я получил на действительной службе.

Да, было время, когда я бы гордился этим днём. Но сейчас? Что это значило сейчас? Чем осталось гордиться? Войной, которая вообще не должна была начинаться? Правительством, полном тщеславных, высокомерных лжецов, готовых убивать бесконечно, вместо того чтобы признать очевидное? Страной с кучей баров под названием «Мэйфлауэр»? Человек, который приказал мне стрелять в старого фермера со связанными за спиной руками на Барьерном острове, был старшим сержантом. Очередной раз я остался в дураках.

Ко мне обратилась мама.

– А? – произнёс я. – Извини, я задумался.

– Я сказала, что служба в запасе звучит привлекательно, – повторила она. Я просто пожал плечами и тихо хмыкнул, теребя лычки, которые мне вручили: три полоски домиком, одна выгнутая снизу, а в центре скрещенные винтовки. – Что ты собираешься предпринять по поводу денег, Билл?

– Пока ещё не знаю. Не знаю. Что-нибудь придумаю.

В тот же день, поздно вечером, после того, как родители и младший брат легли спать, я поднялся на чердак, вытащил свой старый вещмешок, и рылся в нём, пока не выудил полный комплект летней формы. Чувствуя себя странно и смущённо, я надел её, с радостью поняв, что она всё ещё мне впору. «Нужно слегка погладить», – подумал я. Я зачесал волосы назад и одной рукой держал их стянутыми на затылке, пытаясь представить, как раньше выглядел с короткой военной стрижкой. Другой рукой приложил лычку к рукаву, прикрыв нашивку младшего сержанта. Старший сержант Эрхарт.

Какого хрена, подумал я. Не Корпус морской пехоты начал войну во Вьетнаме. Они всего лишь пытались исполнять приказы правительства. Разве это наша вина, что нам поручили невыполнимую задачу? Чёрт возьми, я обязан жизнью морской пехоте. У них было восемь недель, чтобы взять семнадцатилетнего парня, который только и рвался во Вьетнам, и показать ему достаточно, чтобы он остался жив. И они неплохо справились. Спустя долгое время после того, как моя личная жизнь совершенно развалилась, после того, как Дженни перестала писать, и Чинь отказался сражаться на стороне американцев, а вопросы стали слишком неприятными, чтобы произносить их вслух, я по-прежнему мог отлично функционировать, чтобы не сыграть в ящик.

Если уж на то пошло, мне не так плохо жилось в морской пехоте. Со мной хорошо обращались. Я быстро продвигался по службе. Блин, если бы не эта грёбаная война, может быть, я бы даже сделал неплохую военную карьеру. Не раз моё начальство предлагало устроить мне назначение в Аннаполис. Резерв МП. Восемьдесят долларов в месяц за два восьмичасовых рабочих дня, да? Мне бы пригодились эти деньги. Я должен былкак-торазобраться с этим.

Две недели спустя я уже красовался в военной форме, с короткой стрижкой и аккуратно подстриженными усами, в сверкающих ботинках и с начищенными до блеска железками84 перед офицерами и командным составом 131-ой ударной эскадрильи морской пехоты, представленный тем же майором, который выдал мне повышение. Я не могповерить, каким же невероятным идиотом я был. Что, во имя всего святого, творилось у меня в голове? Я что, последние две недели был в коме? Разве яничемуне научился за прошедшие четыре с половиной года? Татуировка, конечно, скверно само по себе. Но это. Это! О, теперь ты по уши в дерьме, тупой ты осёл.

Сев на место, я украдкой огляделся по сторонам. Старуха на рисовом поле, молодая мать в окопе шестидесятимиллиметрового миномёта в Хюэ, вьетнамская национальная полиция, резня в Майлай85, вторжение в Камбоджу, Кентский университет86, бар «Мэйфлауэр», «свиньи» в Вашингтоне, Документы Пентагона. Люди, окружавшие меня, поклялись поддерживать и защищать всё это. Всё это! Ричард Никсон и Спиро Агню, Джон Митчелл и Генри Киссинджер, чёрт бы их побрал. Что за нелепое комиксное мышление заперло мою душу в тёмных глубинах моего детства и отказывалось, абсолютно отказывалось отпускать, несмотря ни на что?

Я был в отчаянии. Охвачен паникой. Потел, как скотина. Был едва в состоянии удержать своё тело от содроганий. О, на этот раз ты действительно попал, ты никчёмный кусок дерьма. Ты же знал, но вышел вперёд и припёр себя к стене. Старший сержант Уильям Д. Эрхарт. Боже, о, Боже, что за неизлечимый недуг овладел мной? Я хотел умереть.

Вернувшись в колледж тем вечером – занятия начались неделю назад, – я прошмыгнул в свою комнату в общежитии Уортон, боясь, что меня заметят в форме. Как бы я смог объяснить всю эту хрень? Откровенный противник войны, а также всех и вся, кто её начал, – теперь снова в строю, снова стал её винтиком. Я не мог объяснить этого даже самому себе. Я тут же принялся напиваться, но пять часов спустя, около полуночи, всё ещё не смог допиться до отключки. На следующий день я должен был вернуться. Я оказался в ловушке! И из неё не было выхода. Я подписался, по крайней мере, на год – так мне рекомендовал офицер по личному составу, если я не хочу попасть в резерв первой очереди.

Достаточно ли будет падения из окна третьего этажа, чтобы покончить с собой, или я и тут облажаюсь, оставшись калекой до конца дней? Смогу ли я добраться до канадской границы, прежде чем они поймают меня? Примерно в два с половиной ночи я прошёл по коридору и разбудил Сэма Кауфмана, брата Дэниела. Он и его подружка Джен крепко спали, но проснувшись, впустили меня. К тому времени я совершенно обезумел, рыдал и практически ничего не соображал. Они не могли понять, о чём я разглагольствую: «Что со мной, Сэм? – выкрикнул я. – Насколько я ненормален? Как, мать его, я допустил это?» Сэм не знал. Не знала и Джен.

Наконец, около четырёх утра, я вернулся в свою комнату. Следующее, что я помнил, – кто-то постучался в мою дверь.

– Тебе тут звонят, Билл.

Я проснулся и

– Узнай, кто это! – крикнул я через дверь, второпях надевая форму.

– Это капитан Томас из Уиллоу-Грув, Билл, – ответили мне несколько секунд спустя.

У меня мигом скрутило желудок. Мне хотелось блевать, но извергать было нечего, кроме желчи.

– Скажи ему, что меня нет! – крикнул я через дверь. – Скажи, что уже ушёл, и, ты думаешь, что у меня сломалась машина. – О, Боже, о, Господи, тут ядействительнопопал! Мой второй день, а я уже отсутствую без разрешения. И они уже хватились меня – так быстро! Опаздывал на полчаса, и они уже хватились меня! Мненикогдане добраться до Канады.

К тому времени, как я очутился на Уиллоу-Грув, из-за недосыпания, похмелья, поспешности, с которой оделся и побрился, мучительной пятидесятимильной поездки на высокой скорости и целых суток предельной паники, я, должно быть, выглядел, как оживший мертвец. И, определённо, чувствовал себя таковым.

– Это не лучший способ начинать дела, сержант, – строго сказал мне офицер по личному составу.

– Я знаю, сэр. Мне очень жаль. Моя машина не заводилась. Пришлось вызвать эвакуатор. Это больше не повторится, сэр.

Остаток утра я провёл, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие самообладания, но знал, что так дальше продолжаться не может. Должен быть способвырватьсяиз этого, пусть меня даже расстреляют – и я это серьёзно. Но они не расстреляют, понял я с тошнотворным чувством; они посадят меня в тюрьму. Я задавался вопросом, действительно ли в тюрьме так плохо, как я слышал? Несомненно, подумал я, и тошнотворное чувство обхватило мои рёбра и сдавило их. Но я не мог продолжать в том же духе. Боже, это было прямо как во Вьетнаме: застрял в ужасном, отвратительном месте без возможности выбраться. Должен был быть способ. Но какой? Какой?

За день до этого я познакомился с пожилым уорент-офицером, который показался мне приятным человеком. Что заставило меня так подумать? Я не знал, но должен был с кем-нибудь поговорить, и, учитывая, из чего приходилось выбирать, вокруг не было никого, кто даже близко подошёл бы для этого. Я решил довериться ему. Что, в самом деле, я терял?

– Старшина, могу я поговорить с вами? – спросил я, заходя в его кабинет незадолго до обеда. Старшина – допустимое обращение к уорент-офицеру, занимавшему промежуточное положение между сержантами и младшими офицерскими чинами.

– Конечно, – улыбнулся он, поднимая взгляд от стола. Заходи. Эрхарт, да? Что я могу для тебя сделать? – Он указал на стул и жестом пригласил меня сесть.

– Сэр, я, э-э, не знаю, как это объяснить. В общем, э-э, послушайте, могу я быть с вами откровенным? Строго конфиденциально?

– Выкладывай, – ответил он.

– Понимаете, сэр, я совершенно не представляю, как я тут оказался, но мне не место в резерве МП. Я не должен быть здесь. Три дня назад у меня были волосы до спины. Последние два года я протестовал против войны во Вьетнаме. Ходил на уличные демонстрации. Я… я даже не знаю, люблю ли ещё свою страну. – Я резко остановился, испугавшись, что уже сказал слишком много.

– Ты сам вызвался на службу в запасе, не так ли? – спросил старшина.

– Дассэр, так точно.

– Почему? Я в том смысле, что мы не нуждались в тебе. Ты не обязан был присоединяться к нам. При таких обстоятельствах, – сказал он, поднимая обе руки и наклоняя голову в жесте недоумения, – почему же ты решился на это?

– Господи, я не знаю. Мне нужны были деньги – или я думал, что нужны. – Я объяснил своё материальное положение. – Я думал, что это будут лёгкие деньги, но всё это – даже не знаю – Флешбэк-Сити. Будто я снова во Вьетнаме. Я задыхаюсь, старшина. Всё это просто неправильно. Мне тут не место. Понятия не имею, что взбрело мне в голову.

– Что ж, – сказал старшина, – не скажу, что я согласен с тобой по поводу войны. С другой стороны, не скажу и обратного. В любом случае, сейчас речь не об этом. Сейчас у тебя возникла трудность, я прав?

– Дассэр, так точно.

– Ты был резервистом третьего порядка, прежде чем поступил на действующую службу, да?

– Дассэр.

– И ты служил во Вьетнаме.

– Дассэр. Тринадцать месяцев.

– Что ж, – сказал старшина, улыбаясь и почёсывая подбородок. – Не думаю, что отделе по личному составу тебе сказали об этом, но ты волен уйти в любое время, когда захочешь.

– Что?

– Это правда. Переход из резерва третьего порядка во второй является строго добровольным. Ты можешь прямо сейчас выйти из этого кабинета, уехать и никогда больше не возвращаться.

– Но мне сказали, что я должен отслужить не меньше года. Даже сказали, что придётся отслужить на пять месяцев дольше.

– Что ж, да, армия не пользуется популярностью в наши дни. Думаю, ты это понимаешь. – Старшина засмеялся. – Не так-то просто пополнить резерв. Полагаю, в департаменте этики с ног сбились в поисках кадров.

– Господи Боже! Господи Боже!

– Когда вернёшься домой, – продолжил старшина, – просто напиши письмо офицеру по личному составу, указав, что хочешь быть исключённым из действующего состава. Вот и всё. – Я сидел там и чувствовал, как с плеч свалилась огромная гора.

– Ну? Чего ты ждёшь?

44

– Эй, Билл, сделай перерыв, – сказал Майк Моррис, входя в мою комнату и тяжело опускаясь на кровать.

– Да, пожалуй, – сказал я, отодвигая стул от стола, откидываясь назад и потирая глаза. – Чел, у меня даже в глазах помутилось. Который час?

– Полпервого ночи. Как продвигается?

– Медленно. Не смогу печатать ближайший час. И ночью не сомкну глаз.

– Я тоже.

– Джей-Си дал мне пару спидов. Хочешь один?

– Я пас, – ответил Майк. – Если приму, то завтра не смогу заснуть. В четверг нужно сдать ещё один реферат. Перед сдачей надо будет успеть поспать. Хотя не откажусь от пивка. У тебя есть пиво?

– В холодильнике. И мне тоже возьми.

Майк полез в крошечный холодильник рядом с моей кроватью и достал два пива, открыл и протянул одно мне. Это был январь 1972 года. Первый семестр третьего курса подходил к концу.

– Трудно поверить, что я провёл здесь первые полтора года, не работая всю ночь напролёт, – сказал я. – Чел, раньше я готовил рефераты за две недели до сдачи. В первый год обычно сдавал ихзагодя. Затем понял, что не попаду на гауптвахту, если не буду спешить. С каждым семестром становилось всё хуже и хуже. В один прекрасный день я просто не справлюсь.

– И что тогда будешь делать? – спросил Майк.

– А сам-то? Чем занят сегодня ночью?

– Я просто хочу поскорее закончить этот чёртов семестр, чтобы убраться отсюда к чёртовой матери, – ответил Майк.

– Вы с Арчи серьёзно решили съездить до Калифорнии на мотоциклах? Зимой? – спросил я. Майк и Арчи Дэвидсон собирались пропустить весенний семестр, чтобы попутешествовать.

– Мы поедем по южной дороге, – сказал Майк. – Будет не так уж скверно.

– Всё равно я думаю, что вы психи, если хотите поехать куда бы то ни было на мотоциклах. Один мой хороший друг как раз разбился этим летом. Эти штуки – для суицидников.

– Мы будем осторожны. Они опасны только если проявишь беспечность.

– Так же говорил Макс Харрис, – ответил я. – Послушай, я хочу увидеть тебя здесь следующей осенью целым и невредимым. Я и так похоронил слишком много друзей.

– Не переживай, – сказал Майк. – Я буду осторожен.

– Я буду скучать, Майк. Здесь в округе не так-то много достойных людей.

– Я тоже буду скучать, дружище. – Он хлебнул пива. – Помнишь, как в первый твой год Дэниел Кауфман познакомил нас в библиотеке?

– Ага, помню.

– Знаешь, почему Дэниел привёл меня туда?

– Не знаю, – ответил я, пожимая плечами. – Ты хотел познакомиться со мной?

– Он никогда не говорил тебе?

– Нет. Что за секрет? О, погоди, теперь, когда ты сказал, я вспомнил, как он советовал спросить тебя об этом. Кажется, это было, когда мы ездили в Калифорнию на прошлое Рождество. А может быть, в другое время. Короче, я совершенно забыл об этом. Так в чём было дело?

– Что ж, – сказал Майк, – расскажу тебе, как это произошло. В тот вечер мы были на собрании ДИ, обсуждали, кого взять к нам, и всплыло твоё имя. Кажется, тебя рекомендовал Барт Льюис. Короче… Боже, это действительно стыдно.

– Что? Что?

– Ну, когда назвали твоё имя, я сказал что-то вроде: «Ёпта, я не хочу никакого сраного морпеха у себя в братстве». Не помню точно, что я сказал, но что-то подобное. Дэниел тут же повернулся ко мне и спросил, общался ли я вообще с тобой. Ну, я не общался, и он просто сказал: «Пошли». Я думал, он шутит, но он по-настоящему рассердился. «Пошли, придурок, – сказал он. – Самое меньшее, что ты можешь сделать, это поговорить с этим парнем, тупая ты башка». И утащил меня с собрания искать тебя.

– Серьёзно? – спросил я. Затем глотнул пива и рассмеялся.

– Ага, серьёзно. Теперь ты знаешь, почему я никогда не говорил тебе об этом. Мне было очень стыдно. Чел, когда я ушёл из библиотеки, я чувствовал себя настолько маленьким, что поместился бы в твой карман.

– Серьёзно? Вот это поворот. Я понятия не имел, что так повлиял на тебя. Отличный способ завязать дружбу.

– Эй, я серьёзно, ты просто поразил меня тем вечером. Я ожидал встретить какого-нибудь припизднутого гунг-хо маньяка.

– Ну, это был не первый раз, когда кто-то вешал на меня ярлык, – сказал я, – и уж точно не последний. По крайней мере, ты был готов поменять мнение. Большинство людей просто задают одни и те же тупые вопросы в стиле Оди Мерфи – если вообще утруждают себя спросить, – а затем снова растворяются в тумане.

– Вот это и бесит меня, Билл. Если бы не Дэниел, я бы тоже не стал утруждать себя.

– Что ж, спасибо Дэниелу, – сказал я. Затем рассмеялся.

– Чего смешного? – спросил Майк.

– Просто вспомнил прошлую неделю. Мы с Дэниелом обедали в Шарплз, и тут как тут нарисовался какой-то парень и говорит: «Ты Билл Эрхарт? Не возражаешь, если я задам тебе пару вопросов о Вьетнаме?» Дэниел берёт стакан с молоком и выплёскивает на этого бедолагу. Просто обливает. «Хер тебе!» – рычит он. Парень стоит весь в молоке. Это было классно. Боже, я два с половиной года хотел чего-то подобного. Я так устал быть долбаной «знаменитостью».

– А я задаю слишком много вопросов? – спросил Майк.

– Неа, к тебе это не имеет отношения, чел. Видишь ли, дело в том, что ты не задаёшьглупыхвопросов. «Хрена се, ты был во Вьетнаме? О, блин, и чё, как оно? Расскажи байку про войну». Господи. Нет, Майк, ты всегда задаёшь умные вопросы, поверь мне. И это впечатлило меня во время нашего знакомства. И тыслушаешь. Ты всегда пыталсяосмыслитьто, что я говорю. Это много для меня значит, Майк. Не так уж много встречается людей, готовых слушать.

– Ну, я тоже встречал не так много таких людей, как ты, так что, думаю, в этом мы равны, – ответил Майк. Несколько минут мы молча пили пиво.

– Что думаешь о тех людях, которые в прошлом месяце захватили Статую Свободы? – спросил Майк, нарушая тишину. Он имел в виду группу из Ветеранов Вьетнама против войны, которые заперлись в статуе, размахивая перевёрнутым американским флагом на её короне. Репортажи по телевидению и в газетах вызвали сенсацию.

– Думаю, это отлично, – ответил я. – Жаль меня не было с ними. Если мы когда-нибудь собираемся встряхнуть эту страну, то это должны сделать именно такие люди.

– Думаешь, это когда-нибудь случится?

– Не знаю, – ответил я, – но я ещё не готов сдаваться. И скажу тебе вот что: в этот раз правительство действительно обосралось. У них целое поколение взбешённых ветеранов, и они не способны заткнуть нас. Им придётся иметь с нами дело или они получат революцию на улицах. Мыверилив эту страну, и нас предали. Мы этого не забудем. Чёрта с два.

– Не знаю,

– Ага, и ты на два года младше меня. Когда ты закончил школу, началось Тетское наступление, Джонсон объявил, что не будет участвовать в выборах, и куча людей начали подвергать сомнению весь этот долбаный «тир». Чел, весной 1966 годаниктов Перкази не задавался вопросами. Ты читал это дерьмо? – спросил я, доставая «Похороните моё сердце в Вундед-Ни» и кидая через комнату Майку. – В школе на уроках историитакогоне изучают. Я ни хрена не знал о своей стране, когда поехал во Вьетнам. И уж точно ни хрена не знал о самом Вьетнаме. О, блин, началось, – сказал я, обхватывая голову руками. – Чувствую, как меня кроет.

– Как думаешь, сколько ещё это будет продолжаться? – спросил Майк.

– О, где-то часов двенадцать.

– Да не действие спидов, дурачок, а война.

– Чёрт, хрен её знает. Бесконечно.

45

«НИКСОН НА СТЕНЕ», кричал заголовок. Прямо под ним была фотография президента, стоящего на Великой китайской стене, безумно лыбящегося и трясущего руку Чжоу Эньлайю, премьеру Госсовета КНР.

Разве я отправился во Вьетнам не для того, чтобы остановить китайскую и советскую коммунистическую экспансию в Азию через их суррогатов и марионеток – вьетнамцев? Так нам сказали в недвусмысленных выражениях. Они назвали это теорией домино. Джек Уэбб из «Драгнет» рассказывал нам всё это в учебном фильме в тренировочном лагере.

И что сейчас? Боже всемогущий, любой здравомыслящий человек, взглянув на эту фотографию, подумал бы, что старый Хитрый Дик и Товарищ Чжоу были приятелями всю жизнь. Дикторы в новостях называли это дипломатическим триумфом века. И всё же, даже когда Король Ричард Милхаус стоял там, на этой стене, в феврале 1972 года, американские солдаты по-прежнему сражались и умирали во Вьетнаме.

Чего, блин, ради? Уж точно не для того, чтобы остановить китайцев. Мы теперь стали большими друзьями с Китаем. Чёрт, так сказал Никсон. И уж точно не для того, чтобы остановить русских. Они тоже стали нашими друзьями. Киссинджер уже отправился в Москву, чтобы пообщаться с Леонидом Брежневым, а Никсон собирался туда весной. Генри К., по сути, недавно провозгласил новую эру политики разрядки между двумя великими сверхдержавами.

Так чего ради? Теперь речь шла о почётном мире, выполнении наших обязательств перед союзниками, предоставлении правительству Сайгона шанса защитить себя и освобождении американских военнопленных, удерживаемых в Северном Вьетнаме. И когда все эти оправдания провалятся, что они придумают дальше?

«Война-хамелеон», – подумал я, уставившись на газету, не в силах решить, порвать её или заорать «проклятые убийцы»; война, которая меняет цвет в зависимости от обстановки. Миллиарды долларов, сотни тысяч загубленных жизней, поколение войны – и никто не мог объяснить, почему. Никто, кроме политиков и генералов, но все они были признанными лжецами. И всё же война продолжалась. Как, блядь, американский народ может быть таким тупым, гадал я.

– Эй, Билл, ты собираешься на тренировку? – спросил Дэйв.

Я взглянул на часы.

– Что за спешка? – сказал я. – У нас куча времени. Расслабься. – И он ушёл в свою комнату.

Дэйв Картер был моим новым соседом. Он был первокурсником. Я познакомился с ним, потому что он входил в команду по плаванию. Когда он приехал в Свортмор, ему достался сосед, выбранный компьютером, что без всякого сомнения доказало: компьютеры ошибаются. К январю он был готов совершить невообразимые зверства со своим соседом, с человеком, который не мог учиться с открытыми окнами, потому что его раздражал птичий щебет, но который громко включал пластинки Рода Маккуэна, когда писал любовные письма своей подружке в Бамфарт, штат Айова.

Я спас Дэйва от почти неминуемого тюремного заключения, поговорив с деканом Брэдли, чтобы нас переселили в двухкомнатное помещение в Уортоне, которое освободилось в конце первого семестра. У меня по-прежнему оставалась собственная комната, а Дэйв спасся от краха, который постиг бы его за убийство соседа. Это была хорошая сделка, и я чувствовал некоторую гордость.

Жизнь с Дэйвом оказалась весёлой. Восемнадцатилетний и только что окончивший школу Черри-Хилл-Ист в Нью-Джерси, он был энергичным, жизнерадостным и оптимистичным, как младенец. Более шести футов ростом, худощавый и атлетичный, он не курил и не принимал наркотики. Ещё он играл на скрипке и тромбоне. Всё это придавало бодрости. Он почти заставил меня поверить, что я не так стар, как себя чувствую. Не знаю, что он думал обо мне. Возможно, я казался ему чем-то средним между Тутанхамоном и горбуном из Нотр-Дама. Но Дэйв был искренне благодарен мне за спасение от катастрофической ситуации с жильём, и мы довольно хорошо поладили. Мне он нравился.

– Видишь эту хрень? – крикнул я. Дэйв появился в проёме между нашими комнатами. Я поднял газету. – Во Вьетнаме мы должны были сражаться с китайцами, понимаешь? С ними и с русскими. Вьетнамцы на самом деле не имели к этому особого отношения. Они были просто марионетками, понимаешь? И кто они теперь? Ты можешь мне ответить? – Дэйв бросил на меня отсутствующий взгляд и пожал плечами. – Вот и я тоже, – сказал я. – Ладно, пошли плавать.

46

Температура была значительно выше ста градусов. Жара нисходила с облачного неба и поднималась от земли ощутимыми волнами, которые искажали видимость менее чем в двухстах метрах. Мы шли медленно. Время от времени перед нами раздавалась стрельба, но она никогда не длилась долго. Время шло, мы пробирались по плоскому песчаному острову, утыканному чахлыми деревьями и корявыми кустами, периодически проходя мимо единичных хибар посреди высохших рисовых полей, дожидающихся спада жары и начала осеннего посева.

Мы забирали всех вьетнамцев мужского пола. Они не были вооружены, но позже их следовало допросить по поводу активности Вьетконга на острове. Ближе к вечеру я оказался во главе беспорядочной группы из шести пожилых мужчин; их грязные пижамы болтались на костлявых телах, седые жидкие бородёнки трепыхались на горячем ветру, руки были связаны за спиной. Мы двигались по открытой песчаной местности, когда вдруг раздался треск снайперского огня.

Я упал на живот сразу же, как только вокруг меня засвистели пули, вонзаясь в песок. Хотя видимых целей не было, морпехи открыли ответный огонь примерно в там направлении, откуда велась стрельба, интенсивность огня резко возросла до острой перестрелки. Внезапно я понял, что большинство задержанных всё ещё стояли на ногах, растерянные

– Данг лай! Данг лай! – крикнул я несколько раз, но они продолжали бежать. В след им также кричали старшие сержанты Таггарт и Чинь.

– В расход их! – крикнул мне Таггарт. – Стреляй, мать твою! – Я выбрал самого дальнего, прицелился и выстрелил один раз. Старик упал, будто его ударили кирпичом по затылку. Остальные тут же остановились. Затем один из них вдруг весь вытянулся и резко кувырнулся на землю, попав под перекрёстный огонь. Двое других повалились на животы.

Через несколько минут стрельба прекратилась, заглохнув, как двигатель на исходе горючего. Лежавшие круго́м морпехи начали осторожно подниматься. Я помог двум пленникам возле себя подняться на ноги, затем направился к остальным четырём. Двое из них были мертвы. Подошёл Таггарт и начал пинками поднимать двух других, крича на них по-вьетнамски. Чинь сердито посмотрел на Таггарта, но ничего не сказал.

Мы разбили лагерь на ночь там, где остановились. Рядом было высохшее рисовое поле, окружённое высоким земляным валом, который образовывал естественный оборонительный периметр. Я загнал пленников в угол поля, усадил их и связал им ноги, затем сел сам и открыл банку тушёнки. Я не ел целый день, но после двух-трёх ложек понял, что совсем не голоден. Уже почти стемнело. Я бросил недоеденную банку через вал, расстелил пончо вместо подстилки и улёгся. Было приятно прилечь, но спать я не мог.

Один из пленников громко застонал. Лёжа в кромешной тьме, я вспоминал о дне, проведённом на озере Лэйк-Ленап, когда мне было около девяти; ни с того ни с сего Джерри Догерти начал лупить меня по лицу, снова и снова, пытаясь втянуть в драку, а я не умел драться, и был слишком напуган, чтобы даже попытаться защититься, поэтому просто стоял и ревел, пока другие ребята глазели на меня и смеялись. И я вспоминал, как в туалете на втором этаже младшей школы Ллойд Дрешер начал задирать меня, и спасло меня только своевременное появление моего крутого приятеля Ларри Кэрролла, а потом мы с Ларри пошли обедать и по пути я рассказывал ему, что собирался сделать с Ллойдом, зная, что всё это враки, и всё ещё глубоко внутри настолько трясясь от страха, что едва мог сдерживать голос. И я вспоминал время, всего за год до призыва, когда Джимми Уитсон плюнул мне в лицо на вечеринке, сказав, что убьёт меня за шашни с «его девушкой», и я ушёл через заднюю дверь при первой же возможности, после чего «его девушка» никогда больше не общалась со мной так, как раньше.

«Спроси у Морской Пехоты», гласили призывные плакаты; «Расскажи всё морской пехоте». Я подумал о старике, лежащем в нескольких сотнях метров со связанными за спиной руками, с маленькой дырой в затылке и без половины лица. Я подумал о женщине на рисовом поле и о молодой девушке с русским автоматом АК-47 и улыбкой мрачной решимости на фотографии, которую снял с трупа молодого партизана Вьетконга. Я подумал о Сэйди Томпсон, моей подруге-квакерше из старших классов, которая перед моим отъездом во Вьетнам сказала: «Пожалуйста, постарайся никого не убивать».

47

– Привет, Билл, – сказал Дэйв. – Хорошо провёл время? – Я просто хмыкнул. На выходные я ездил в Перкази. Я подошёл к холодильнику и достал пиво. – К сожалению, у меня плохие новости, – сказал Дэйв.

– В чём дело? – спросил я, делая большой глоток. – Никсон вторгся в Кливленд?

– У Джейми Макадамса случился сердечный приступ, – ответил он.

– Что? Как это произошло? Где он? Он же не умер, нет?

– Нет, – ответил Дэйв. – Он в больнице. Потерял сознание на работе в пятницу вечером.

– Господи Боже, – сказал я, садясь на кровать. – Насколько это серьёзно?

– Судя по всему, всё не так уж плохо. Сейчас он в порядке. Но, вероятно, выбыл из строя на две-три недели.

– Это же весь оставшийся сезон, – сказал я.

– Ну, он может вернуться к соревнованию.

– Дерьмо. Только этого мне и не хватало. Какой смысл плавать без Джейми? Мы можем ему позвонить?

– Барни сказал, что нет. Может быть, на неделе.

– Чёрт, – сказал я. – Херово.

– Это ещё не всё, – сказал Дэйв. – Помнишь, как на прошлой неделе кто-то вломился в офис ФБР по связям с общественностью?

– Ага.

– Так вот, какой-то антивоенный журнал под названием «Вин» только что опубликовал все украденные записи, и оказалось, что начальник службы безопасности нашего кампуса и, по крайней мере, один из наших операторов коммутатора являются информаторами ФБР.

– Ох ты ж ёб твою мать! – выпалил я, моя челюсть и шея напряглись от гнева. – Эти сраные ублюдкиповсюду. Сраный Дж. Эдгар Гувер! Вот оно, чел. Если ты против войны, ты, должно быть, коммунист. Если ты пользуешься своим правом на свободу слова, ты, вероятно, диверсант. Если ты хочешь, чтобы твоя проклятая страна вела себя цивилизованно, ты – радикал. Твою-то мать.

– Не знаю, Билл, – сказал Дэйв. – Иногда меня это пугает.

– Ну, а меня этосводит с ума, вот так, – ответил я. – Эта долбаная страна превращается в цитадель долбаного нацистского гестапо. Этот ёбаный Никсон пытается нарядить охрану Белого Дома в прусскую военную форму. Знаешь, кто в списке десяти самых разыскиваемых преступников ФБР? Антивоенщики. Вся десятка! Разыскиваются за жестокие преступления, ага – такие же «жестокие», как мы, демонстранты, которые прошлой весной выступали у Министерства юстиции. Господи, да у вас там убийцы, насильники, растлители малолетних. Как так вышло, что в Нью-Йорке прошлой весной «свиньи» не арестовали ни одного сраного консерватора? Тех самых, что избили антивоенщиков на Уолл-Стрит? Ты видел кинохронику? «Свиньи» просто стояли там и даже не пошевелили сраным пальцем. Ещё и подначивали их. Как коричневорубашечники в Берлине в 1930-х. А что было в Вашингтоне первого мая? «Свиньи» арестовали пять тысяч имеющих на то право демонстрантов без каких-либо законных оснований. Как пленников во Вьетнаме. Не предъявили ни единого обвинения – потому что им нечего было предъявлять! Просто убрали их всех с улиц и «закрыли». И в жопу эту грёбаную Конституцию. Кому нужна конституция? Только не

Дэйв сидел на краешке моего стола, ничего не говоря. Он выглядел обеспокоенным. Интересно, его встревожило то, что я сказал, или то, как я это сказал? Я допил своё пиво.

– Меня это тоже пугает, Дэйв, – продолжил я более спокойно. – Долбаная коммутаторша. И Поттер. Старый добрый квакерский Свортмор. Знаешь, Дэйв, чем больше я узнаю об этой стране, тем больше уверяюсь в том, что люди, верящие в свободу и справедливость для всех, на самом делеони– антиамериканцы. Ах, ладно, в пизду. Слушай, что будем делать без Джейми?

– Я сегодня говорил об этом с Барни. Они с Колином будут проводить тренировки и подбирать составы команд для соревнований. Собственно, сами-то мы и так знаем, что делать. А Дон Парсонс нам поможет. – Дон был профессором биологии и советником команды. Он был одним из пловцов Джейми ещё в конце 40-х.

– Думаю, звучит неплохо, – сказал я, подходя к холодильнику и доставая ещё одно пиво. – Хочешь?

Дэйв покачал головой.

– Завтра у меня занятия в восемь утра, – ответил он.

– И что? Знаешь, в чём твоя проблема? Ты слишком добросовестный. Ты позволил этим оторванным от реальности людям обмануть себя, они заставили тебя думать, что вся эта хрень важна. В прошлом году в первом семестре у меня были утренние занятия. Я ходил на них шесть раз за весь семестр – три раза перед этим не спал всю ночь и бухал. В итоге за курс получил четвёрку.

– Ну, я пока что так не умею, – сказал Дэйв.

– Что ж, может быть, и не научишься. Полагаю, курнуть ты тоже не хочешь?

– Не думаю, что готов к этому.

– Я тоже так считаю, – ответил я, забивая трубку гашишем и закуривая.

48

– Опять читаешь, а? – спросил Роджер, заходя в мою каюту.

– Читаю, – ответил я, отрывая глаза от стола. Положив книгу, я достал колоду карт. – Ты готов к тому, чтобы я снова надрал тебе задницу?

– Конечно, конечно. «Завоёвывая сердца и умы: Военные поэмы ветеранов Вьетнама», – сказал Роджер, поднимая книгу и читая название. – Стоящая?

– Ну,ятак думаю. Но, наверное, я пристрастен, так как тут несколько моих поэм.

– Серьёзно? – спросил Роджер. – Ты не говорил, что публикуешься.

– Это просто несколько поэм.

– Дай-ка глянуть. – Он взял книгу, уселся и принялся листать страницы. – Где твои? А, нашёл. «Охота».

– Ты будешь играть в казино или нет? – спросил я, чувствуя себя одновременно смущённым и довольным.

– Сейчас, сейчас, дай почитать. «Смотрю вдоль длинного чёрного ствола, – начал Роджер вслух, – Жду, пока мушка и целик выстроятся в идеальную линию, направленную на его тело, затем медленно нажимаю на спусковой крючок. В голову приходит мысль, что за всю свою жизнь я никогда ни в кого не стрелял, кроме других людей. Но к этому моменту я уже понял, к чему приводят такие мысли, и вскоре задумываюсь о еде и сне, и о том, сколько ещё выдержит мочевой пузырь». Ого.

– Так всё и было, – сказал я. – Это я ещё мягко выразился. Большую часть времени мы стреляли в старух и детей.

Роджер перевернул книгу и начал читать аннотации на обложке.

– «Нью-Йорк Таймс Бук Ревью», «Ньюсвик», «Чикаго Сан-Таймс», «Сейнт-Луис Пост-Диспатч». Это реально впечатляет.

– Ага, типа того. Скажу тебе честно, Роджер, я по-настоящему гордился этой книгой. Я делал своё заявление, понимаешь? Все мы. Я никогда не встречался ни с кем из этих людей, кроме трёх редакторов, но я вроде как чувствую себя… ну, как будто мы братья.

– Как тебе удалось попасть в книгу? Как ты узнал об этом?

– Ну, случилось так, что когда я учился на втором курсе, один из профессоров увидел заметку в «Нью-Йорк Таймс» с просьбой прислать для сборника поэмы о Вьетнаме. Он вырезал заметку и отдал мне. Я отослал несколько поэм и в обратном письме говорилось, что они хотят их напечатать.

– Кто «они»?

– Оказалось, что это пара парней из Ветеранов Вьетнама против войны. Я сразу поднапрягся, – рассмеялся я. – Даже в тот момент я всё ещё не хотел, чтобы меня ассоциировали с «радикалами». Это было до Документов Пентагона, до демонстрации в Вашингтоне, о которой я тебе рассказывал. Я ответил, написав: «Слушайте, парни, вы же не собираетесь выставлять меня каким-то сумасшедшим коммунистом, а?» Чел, я не могу поверить в то, сколько времени мне понадобилось на осознание, что, чёрт возьми, на самом деле значил Вьетнам. Короче, в итоге я разрешил им взять мои поэмы. Затем у них ушёл почти год на издание книги. Поначалу ни одна коммерческая типография не хотела даже прикасаться к ней своими лапами. Поэтому они заняли сколько-то денег, открыли своё собственное издательство и самолично напечатали книгу. Издательство называется «Первая потеря».

– Это должно что-то значить? – спросил Роджер.

– Ага. Греческий драматург по имени Эсхил как-то сказал о войне: правда – это первая потеря. Оттуда они и взяли своё название. В общем, они напечатали десять тысяч копий в дешёвой мягкой обложке. Никакой рекламы. Книга доступна только по запросу. Но обзоры появились повсюду. В том числе и очень положительные. Чёртова книга взлетела, как ракета. И тогда все эти коммерческие издательства начинают шевелиться: «Послушайте, парни, насчёт этой вашей книги…» Великий Американский путь. Внезапно у всех этих засранцев в глазах замелькали долларовые знаки, итеперьони тоже хотят быть частью движухи. Полгода назад эти тупые придурки могли получить всё начинание за сто пятьдесят долларов. Редакторы наконец заключили сделку с «Макгро-Хилл» о разовых правах на переиздание. И это им дорого стоило.

– Ты получаешь какие-то деньги? – спросил Роджер.

– Нет. Книга приносит деньги, но авторы ничего не получают. Мы все согласились, чтобы наша доля с издания «Первой потери» шла на развитие издательства, а деньги от «Макгро-Хилл» мы отдаём в какой-то квакерский фонд помощи жертвам войны среди гражданского населения Вьетнама. Как бы то ни было, за первые шесть месяцев книга разошлась тиражом в тридцать пять тысяч экземпляров. Для сборника поэм это настоящий бестселлер. И подумать только, поначалу мне

– Что ж, думаю, это здорово, что тебя опубликовали, – сказал Роджер. – Никогда раньше не встречал издающегося автора.

– Проблема только в том, что это вообще ни на что на хрен не повлияло. Война просто продолжалась, как и прежде, будто книги не существовало. Не знаю, почему я вообще решил, что она что-то изменит, но мне так казалось. Очевидно, Король Ричард Милхаус не читает поэм.

– Это действительно очень важно для тебя, да? – спросил Роджер. Я пожал плечами. – Я хочу прочитать эту книгу. Можно одолжить её у тебя?

– Конечно, ради бога.

– Ладно, теперь тасуй карты, – сказал Роджер, откладывая книгу в сторону. – Вернёмся к нашему делу. У тебя есть вино? Где твои кассеты?

– Там же, где и всегда, – сказал я, тасуя карты и начиная раздавать. – Ты не знаешь, как долго мы пробудем в сухом доке?

– Ещё день-два, – ответил Роджер, роясь в куче кассет на моей койке. – Где у тебя «Оллман Бразерс»?

– Где-то тут. Знаешь, это действительно потрясающе – видеть этот корабль полностью поднятым из воды. Сегодня утром я прогулялся под корпусом. Чел, только представь, какая нагрузка приходится на опорные балки. Я не знал, что они до сих пор используют дерево для крепления корабля.

– Лучше ничего нет. Дерево лучше стали – гнётся и держит нагрузку, а не ломается. Мне нравится эта группа, – сказал Роджер, включая кассету. Он снова сел и взял свои карты.

– Я слышал их весной 1970-го, – сказал я. – Ещё до того, как они стали популярны. Свортмор приглашал их сыграть за пять сотен баксов. И они устроили невероятное шоу. Играли до четырёх утра.

– Не хочешь сходить поужинать в «Спэйс Нидл»? – спросил Роджер. Эта взмывающая ввысь серебряная башня была построена для Всемирной выставки в Сиэтле. – У неё вращается верхушка и там находится ресторан.

– Конечно, почему бы нет, – ответил я. – Эй, ты не можешь собирать шестёрки, ты уже собираешь девятки.

– О, да, – сказал Роджер. – Я забыл.

– Конечно, забыл он.

–Правда, – сказал Роджер, забирая девятки. А я забрал шестёрки.

– У тебя бубновая десятка, я прав? – Я только ухмыльнулся. – Скотина, – сказал Роджер.

К концу первой раздачи, я набрал все одиннадцать очков. Ништяк. Это была моя игра.

– Мать твою! – крикнул Роджер. Он схватил пачку карт и метнулся к иллюминатору.

– Там снаружи рабочие! – произнёс я, бросившись за ним, и увидел, как россыпь карт опускается в сухой док под нами. – Это были мои карты, придурок, – сказал я.

49

В ту ночь, когда Никсон заминировал гавани Северного Вьетнама, я сломал отличный цветной телевизор. Это был бессмысленный жест, но что ещё я мог сделать?

Месяцем ранее, в апреле 1972 года, Северный Вьетнам и южный Национальный фронт освобождения – к тому времени называвшийся Временным революционным правительством – начали новое наступление, крупнейшее со времён Тетского в 1968 году. Наступление быстро и грубо поставило мир в известность, что «вьетнамизация» по-прежнему проваливается. Я с оцепенелым восхищением наблюдал, как силы СВА/ВК тараном продвигаются к югу от ДМЗ, беря под контроль те самые места, где я спал, ходил в патрули и сражался – места, где такие мои товарищи, как Майк Стемковски, Грег Эймс и Френчи Фальконе погибли пятью годами ранее: Контхиен, Донгха и Айту.

Не в силах придать сайгонским армиям волю и упорство, которых им всегда не хватало, Никсон в отместку снова обрушил бомбы на города Ханой и Хайфон. Но бомбардировка никак не повлияла на ход наступления. Столица крупной провинции Куангтри пала к началу мая. Несколько дней я даже думал, что, возможно, это будет последнее наступление; возможно, ненужная война действительно близится к концу. От этой мысли у меня закружилась голова.

Но в моменты здравомыслия я знал, что Никсон никогда не допустит конца, пока сотни тысяч американских солдат всё ещё находятся во Вьетнаме. Представьте такое зрелище: американские бойцы карабкаются на вертолёты и транспортные средства под прицелом орудий СВА, столпотворение и отступление перед лицом вражеского огня. Нет, я знал, что Ричард Никсон никогда не станет сидеть сложа руки, пока Уолтер Кронкайт и Джон Чанселлор вещают о явном крахе Америки во Вьетнаме. Ни за что. Единственный вопрос заключался в следующем: что он сделает, чтобы не допустить этого? Отправит ли он ещё больше солдат? Станет ли он бомбить дамбы в долине Ред-Ривер-Вэлли? Всё, что потребуется – это один авиаудар, и половина Северного Вьетнама окажется под водой. Достаточно ли он полоумный, чтобы использовать ядерное оружие?

Вот почему я позаимствовал телевизор в тот тёплый весенний вечер мая. Никсон собирался обратиться к нации. Несомненно, он бы использовал свою речь в попытке оправдать то, что планировал для остановки наступления. Дэйв Картер был где-то в отъезде, и я остался один в комнате Уортона, когда на экране появился Никсон.

– Эй, ты, Эрхарт, – усмехнулся он и его щёки затряслись. – Я только что заминировал Хайфон. В этот раз я заставлю этих блядских гуков визжать, как резаных свиней, и ты не сможешь меня остановить. Заруби себе на носу, ты долбаный страдалец за убиенные души и поганый коммуняка. Не хочешь переехать в Россию? Кому ты тут сдался?

Он без умолку болтал на эвфемистическом языке политиков и дипломатов, попеременно улыбаясь или грозя пальцем, словно по команде. Но суть всей его болтовни заключалась в том, что он, мол, перепробовал всё, что мог придумать, пытаясь заставить Северный Вьетнам делать то, чего он от них хотел, чтобы Соединённые Штаты не выглядели таким уж колоссальным беспомощным идиотом, но поскольку северовьетнамцы не хотели пинать мяч по его правилам, он вынужден взять этот мяч и разнести их вместе с ним. Вот так. Возможно, большинство людей, слушающих речь тем вечером, не осознавали этого, но осознавал я.

Во Вьетнаме я читал те же газеты и журналы, наполненные официальными заявлениями и объяснениями, которые читали люди в Штатах. Разница заключалась в том, что я мог сопоставить прочитанное с реальностью – каждый божий день в течение моих тринадцати месяцев.

Мы все читали о Стене Макнамары, серии аванпостов вдоль ДМЗ, предназначенных для предотвращения вторжения Северного Вьетнама на юг. Но я провёл тридцать три

И череда полуправд, дезинформации и лжи продолжалась в последующие годы: заголовки против правды. Мы все читали о тех жестоких подрывниках, известных как «Чикагская семёрка», которые выглядели как бродяги и вели себя как гориллы, о тех, кого обвинили в заговоре с целью взорвать Национальный съезд Демократической партии летом 1968 года. Заголовки были кричащими, судебный процесс – фееричным зрелищем. Большинство американцев помнили вселяющий страх вид Эбби Хоффмана, одетого в рубашку под американский флаг и Хьюи Ньютона, прикованного цепями к стулу. Чего большинство американцев не помнило, так это вердикта, вынесенного присяжными из двенадцати американских граждан: не виновны.

Мы все читали о «Кэмден двадцать восемь», группе антивоенных активистов, обвиняемых в незаконном проникновении на государственную территорию, взломе и уничтожении федеральных архивов в виде досье призывной комиссии Кэмдена. Это было в заголовках газет. Но сколько людей знало, что спустя месяцы после того, как первоначальные обвинительные заключения попали в заголовки, председательствующий судья прекратил рассмотрение дела в суде на основании провокации со стороны сотрудников федеральных правоохранительных органов? Что главный свидетель обвинения, платный информатор, показал, что внедрился в группу по приказу ФБР? Что ему пришлось долго и упорно отстаивать план проникновения, который сам же он и предложил? Что после того, как люди неохотно согласились с планом, ему пришлось закупать необходимое оборудование и инструменты и обучать других, как ими пользоваться? И что он признал, что члены «Кэмден двадцать восемь» были самыми мирными, не склонными к насилию, законопослушными людьми, которых он когда-либо знал?

Месяц за месяцем, год за годом мы читали о насильственных демонстрациях. Но я сам был участником так называемой насильственной демонстрации, и хотя на следующий день в газете было написано, что мы бросали камни и бутылки и вообще вели себя недостойным образом, я прекрасно знал, что единственное насилие в тот день было спровоцировано и осуществлено полицией.

Мы все читали об оценке сенатора Пенсильвании, Хью Скотта, в отношении организации Ветераны Вьетнама против войны, члены которой отправились в Вашингтон в апреле 1971 года, чтобы вернуть свои награды Конгрессу. «Эти протестующие составляют меньшинство, одну десятую процента, – заявил добрый сенатор. – Я, вероятно, делаю больше, чтобы вывести нас из войны, чем эти демонстранты». Но я знал результаты голосования Скотта: начиная с резолюции по Тонкинскому заливу и заканчивая последним законопроектом о чрезвычайной военной помощи, Скотт неизменно голосовал за линию администрации в отношении войны.

Месяц за месяцем и год за годом мы все читали призывы политиков и генералов не подводить наших парней, несущих службу во Вьетнаме, которые заслуживают нашу поддержку, покровительство и уважение. Но где были политики и генералы, когда речь заходила об интересах ветеранов, а не их собственных?

Поэтому, когда Никсон объявил, что он заминировал гавани, я подумал, что во всём этом было гораздо больше подоплёки, чем нам когда-либо говорили или ещё скажут. Пока он вещал, бомбардировки Ханоя и Хайфона продолжались. И чего ради? Учитывая аграрный характер вьетнамской экономики и доказанный факт, что Северный Вьетнам мог вести войну без мощной промышленной базы, столь необходимой для военной машины этой страны, бомбардировки не могли иметь никакой военной ценности. Я это знал, и знал Никсон. Ещё в 1963 году, когда всплыли Документы Пентагона, американские аналитики пришли к такому выводу. Таким образом, решение Никсона бомбить было ничем иным, как мстительным рефлексом – преднамеренной карой народу Северного Вьетнама в отместку за отказ подчиниться воле американского правительства.

Минирование. Господи, подумал я, мины! В эти порты постоянно заходили советские корабли. Что если один из них взорвётся на мине? Что если погибнут советские граждане? Будет ли Россия тихо сидеть и смотреть на это? Был ли Никсон готов рискнуть ядерной конфронтацией с Советским Союзом? Чёрт возьми, да, иначе он бы этого не делал. Ядерная война из-за рисовых полей и мангровых болот на другом конце мира. Господи, помоги нам всем. Чем ещё он готов был рискнуть? На что ещё он был способен, прежде чем признать поражение?

Никсон, человек, который был избран в Конгресс, как ярый антикоммунист и ненавистник «красных», человек, который стоял по правую руку Джозефа Маккарти, человек, который, использовал собаку и жену, чтобы скрыть свои собственные проступки, человек, который набросился на калифорнийскую прессу, как разбалованный ребёнок, наконец-то преодолевший все препятствия и неудачи и занявший самый влиятельный пост во всём мире. И он не мог позволить, чтобы кто-либо когда-либо ему помешал или посмеялся над ним. Вот что значил почётный мир для Ричарда Никсона.

Когда я сидел один в своей комнате, слушая президента Соединённых Штатов Америки, мне с трудом верилось, что было время, когда Линдон Джонсон считался главным злодеем из злодеев, а Ричард Никсон был всего лишь человеком с вечерней щетиной на лице, которого ещё не начали мусолить в прессе. Ещё труднее было признать, что я когда-то верил будто Никсон положит конец войне. За три с половиной года после прихода Никсона к власти, он усилил войну настолько, что это просто невозможно было представить во времена Джонсона.

О, он возвращал войска домой. Но в этом отношении у него не было особого выбора. Моральный дух солдат во Вьетнаме уже давно полетел ко всем чертям; он начала падать после Тетского наступления в 1968 году. Большая часть сухопутных войск была уже не такими горячими добровольцами, каким был я, а скорее

Они знали, как знали к середине 1968 года почти все, кроме самых узколобых сторонников силового курса, что война во Вьетнаме была проигранным делом, что пациент неизлечимо болен и его смерть – лишь вопрос времени. Они были циничными, озлобленными, прагматичными и предельно не желающими умирать за иллюзии Боба Хоупа, Джона Уэйна и Марты Рэй. Люди, вернувшиеся из Вьетнама после 1968 года, которых я знал, сообщали, что употребление наркотиков среди солдат во Вьетнаме стало безудержным, в отличие от того, что я видел своими глазами, когда был там. Стремительно росло число дезертиров, самоволок и увольнений с «плохими бумагами». Сотни солдат, проходящих действительную службу, просили об увольнении в связи с отказом от военной службы по соображениям совести.

И это было ещё не всё. Американские подразделения во Вьетнаме начали заключать негласные перемирия со своими «коллегами» из ВК и СВА; обе стороны понимали, что бессмысленно продолжать убивать друг друга, когда всё, что им нужно, это переждать. Военнослужащие младшего состава регулярно «гранатили»88 офицеров и командиров, которые заставляли их воевать агрессивно. Целые подразделения численностью до роты и даже батальона не подчинялись приказам своих командиров и отказывались выходить на поле боя. Кадровые офицеры и старший командный состав увольнялись со службы тревожно быстрыми темпами.

Нет, Никсон не принимал решения о возвращении солдат домой из Вьетнама. Вооружённые силы Соединённых Штатов Америки терпели крушение в землях этой страны. И он просто обязан был вытащить их оттуда, пока у него ещё оставалась армия.

Однако даже эту неудачу Никсон обернул себе на пользу: «Смотрите все, я сворачиваю войну. Смотрите, парни возвращаются домой». Но даже когда парни вернулись домой, огонь войны только усилился. За любой трёхмесячный период президентства Никсона на Индокитай упало больше бомб, чем за весь пятилетний срок правления Линдона Джонсона. Хотя ВСРВ оставались такими же некомпетентными и подавленными, как и прежде, к весне 1972 года генералы ВСРВ владели одним из самых современных и обширных арсеналов на планете. И под эвфемизмом «вьетнамизация» потери среди военных и гражданского населения Вьетнама, севера и юга – не говоря уж о камбоджийцах и лаосцах – выросли до небес, в то время как потери американцев упали почти до нуля.

Это был самый жестокий вид войны. Война по договорённости. Война, которую американское правительство вело ценой азиатских жизней. Это была расистская война. Американцам не нравилось, что их сыновья, мужья, отцы, друзья и соседи возвращались домой в мешках для трупов без всякой видимой причины. Таким был конец Линдона Джонсона. Но тела азиатов не отправлялись в американские семьи для похорон на американских кладбищах.

Таким образом, задолго до той весны 1972 года, Никсон обнаружил, что может убедить значительную часть американской общественности в том, что он прекращает войну во Вьетнаме, одновременно успешно продлевая войну на неопределённых срок. Он мог указать на сокращение численности сухопутных войск США и потерь среди американцев. Он мог указать на продолжающиеся мирные переговоры в Париже. Он мог сыграть на симпатиях американцев, используя американских военнопленных в качестве предлога для того, чтобы не выводить войска сиюминутно. И, используя слишком охотно предоставляемые услуги правоохранительных органов США и манипулируя слишком доверчивой прессой, он мог подавить антивоенное движение, представив его не более чем сборищем радикалов, жестоких преступников, коммунистов, трусов и предателей.

Я, конечно, понимал, что Ричард Никсон не единолично ответственен за всё это. Я знал, что Никсон получал огромную помощь от таких людей, как Хью Скотт и сенатор Джон Стеннис, директор ФБР Дж. Эдгар Гувер и генеральный прокурор Джон Митчелл, глава национальной безопасности Генри Киссинджер и преподобный Карл Макинтайр. И от тысяч анонимных советников, аналитиков, бюрократов, военных подрядчиков, чьи корыстные интересы и объединённая энергия действовали с инерционной силой неуправляемого тепловоза космических масштабов.

И он также получал большую помощь от миллионов рядовых американцев, которые всё ещё жили памятью о славных днях Второй мировой войны, когда хорошее было хорошим, а Гитлер, Тодзё и Муссолини были плохими, матери высаживали Сады Победы, а бойскауты собирали старые газеты. Тех миллионов невежественных людей, которые за десять лет так и не удосужились что-нибудь узнать о Вьетнаме или Америке, которые не могли поверить, что Америка была в корне не права в Индокитае или где-либо ещё, или что американские лидеры могут совершить настолько грандиозную ошибку, не говоря уже о том, чтобы сознательно действовать из жадности, гордости, злобы или чисто эмоционально. Это подавляющее молчаливое большинство, которое отказалось даже рассматривать тот факт, что целое поколение молодых американцев, носящих смешную одежду, куривших косяки и слушающих громкую музыку, возможно, в чём-то право. Невероятно, но им было легче поверить, что каким-то таинственным образом дети, которых они вырастили, превратились в поколение неудачников, наркоманов, нытиков, предателей, трусов и коммуняк.

Нет, Никсон не был единственным. Но он один нёс особую и первостепенную ответственность. Потому что ещё в 1969 году, когда он только вступил в должность, он мог бы выбрать быстрое окончание войны. Он обещал это сделать. Его выбрали с таким мандатом. После Тетского наступления, когда свет в конце туннеля окончательно погас, только самые оголтелые приверженцы силового курса выступили бы против него. Но вместо этого он выбрал не становиться «первым президентом Америки, проигравшим войну». Он предпочёл разрушить хрупкий национальный консенсус относительно бесполезности войны, который был достигнут к весне 1968 года, разделив в процессе нацию так, как она не была разделена со времён Гражданской войны, и распространяя ещё больший пожар – год за годом – на земли и людей Индокитая.

Воевать во Вьетнаме было легко по сравнению с последующими годами, подумал я, пока Никсон продолжал бубнить. Мне потребовалось более двух мучительных лет, чтобы свыкнуться с войной, быть готовым признать, что война была ошибкой, и начать выступать против. Это были два тяжёлых одиноких года, но даже тогда я продолжал верить.

Если бы я мог использовать свой опыт, чтобы убедить других, что война должна закончиться, если бы я мог заставить людей понять, что дальнейшее продолжение войны бессмысленно, пустая трата жизней, денег и времени, если бы я мог уберечь других от разорения, спасти их мечты, тела и разумы от краха, если бы я мог помочь своей стране восстановить её моральное равновесие, её взгляд на себя, на Вьетнам и на остальной мир –

Но никто не слушал, и война продолжала громыхать, как отбойный молоток в руках трудолюбивого рабочего, и годы измотали меня, а убегать от правды становилось всё труднее и труднее. И, наконец, в тот тёплый весенний вечер, когда Ричард Никсон взирал на меня со всем своим высокомерием и злобой макиавеллиевского маньяка, страдающего манией величия, в гаванях взрывались мины, а бомбардировщики неслись на север, не ища другой цели, кроме абсолютной кары и человеческих страданий, я понял, что гонка окончена. Больше бежать было некуда. Пойманный в ловушку, как загнанная в угол крыса, я, наконец, понял, что ничто из того, что я делал во Вьетнаме, никогда не повлечёт за собой ничего, кроме стыда, позора и бесчестья; что я никогда не смогу вспоминать Вьетнам с чем-либо, кроме боли, гнева и горечи; что я никогда больше не смогу гордиться тем, что я американец. Ярость, скорбь и трагедия всего этого были ошеломляющими.

Одним быстрым рефлекторным движением я стянул с себя ботинок и швырнул в лицо Ричарду Милхаусу Никсону. Подошвой прямо между его глаз.

Кинескоп взорвался.

Экран со звоном разлетелся на мелкие кусочки, заискрились и затрещали электронные внутренности. Никсон исчез, и комната погрузилась в жуткую тишину, наполненную слегка едким запахом опалённых электрических плат.

А потом я просто сидел там, сгорбившись на своей кровати, и смотрел на этого слепого дымящегося циклопа. Десять минут? Тридцать? Боже, наконец подумал я, где мне теперь взять деньги на новый телевизор?

Затем я истерически расхохотался.

А потом зарыдал.

50

Мы с остальными разведчиками забрались в какую-то глухомань. Стояла ночь, и мы расположились по плотному периметру с мангровым болотом за спиной и открытым песчаным участком впереди, разделённым рядом лесополос, начинающихся примерно в ста метрах от нас. Все спали, кроме нас с Морганом – сегодня была наша очередь дежурить. Луны не видать. Стоит тишина, за исключением обычных для Вьетнама звуков: артиллерийского грохота с территории батальона в нескольких милях отсюда; отдалённой стрельбы из малокалиберного оружия; пронзительного воя истребителей высоко над головой – звуков, которые ты уже почти не замечаешь.

– Эй, Билл, – вдруг шепчет Морган, – там какое-то движение.

– Где? Ничего не вижу.

– На земле, прямо перед теми деревьями на лесополосе, примерно на час, – говорит он, указывая вперёд и немного вправо.

– Ты уверен? Я не могу… да, да! Там что-тоесть, не могу точно сказать… кажется, три или четыре. Господи! Ролли, на десять часов!

– Так, блядь, точно! Посмотри на них – должно быть тридцать-сорок! Эй! Пссс! Подъём, – хриплым шёпотом рычит Морган. – Подъём, ёп вашу мать. Эй, парни, нас сейчас накроют!

Теперь они уже ползут по песку на животах, укрываясь за низкорослыми кустами и плавными изгибами рельефа – выемками, которые не заметишь и при свете дня. Очевидно, они знают, где мы находимся, но, похоже, не в курсе, что мы их засекли. Сержант Сигрейв, старший разведчик, спокойно берёт на себя командование. Теперь все проснулись, выдвигаются на огневые позиции, проверяют патроны и гранаты, ждут.

– Не стрелять, – шепчет Сигрейв. – Не стрелять. Дайте им подойти поближе.

Господи, они не подозревают, что мы их засекли. Они не стреляют. Они не встают и не бросаются в атаку. Они просто продолжают медленно продвигаться вперёд, как улитки. Они думают, что нападут на нас, но они идут – нет, крадутся – прямо в засаду. Внутри меня всего трясёт – такое чувство я испытывал перед заплывом, когда был ребёнком, стоя на стартовой тумбе на соревнованиях по плаванию, согнувшийся и готовый к прыжку после выстрела стартового пистолета.

Их было, должно быть, не меньше сорока – маленькие тёмные фигуры, крадущиеся по светлому песку. Нас всего девять человек, но у нас есть преимущество: мы скрыты и осведомлены, а они думают, чтоготовы, но онинеготовы к тому, что мы с ними сделаем.

– Не стрелять, – продолжает шептать Сигрейв снова и снова, мягко, почти нежно, как колыбельная или рука, поглаживающая нервничающую лошадь. – Ждите, пока они не нападут. Не стрелять. Не стрелять.

Один из них вскакивает, кричит и машет винтовкой над головой, и все они с криками вскакивают и открывают огонь, но как раз в этот момент стреляет стартовый пистолет, Сигрейв кричит: «Огонь!» Пловцы прыгают со своих тумб, мы все открываем автоматический огонь, застигая их врасплох, воздух мгновенно наполняется шумом и трассирующими пулями, пороховым дымом, визгом, воплями, и они начинают падать, как мешки; мы почти не ведём ответного огня – это блядский тир, мы крошим их на куски и всё заканчивается через несколько минут.

Мёртвая тишина. Через некоторое время мы выходим на песок и начинаем проверять тела – мы радировали об этом и теперь над нами разрываются осветительные снаряды 81-миллиметровой миномётной батареи в батальоне, освещая всю площадь, и – бог ты мой! Боже мой! Это всё дети! Чёртовы дети – маленькие девочки и мальчики – девяти-десяти лет от роду. Обычные дети! И все они вооружены однозарядными винтовками двадцать второго калибра. И они все мертвы. Все до единого. И я рыдаю. А Дэйв Картер стоит в дверном проходе тёмной комнаты: «Эй, Билл! Эй, Билл! Проснись. Тебе приснился кошмар. Всё хорошо».

Только тут не было ничего хорошего. Неделями мне снился один и тот же сон. Сначала это случалось раз в две недели или около того, но, пока шла весна, сон повторялся всё чаще. Сейчас он снился каждые пару ночей, иногда по две-три ночи подряд. Я был на взводе. Мне всегда снились кошмары – с тех пор, как я покинул Вьетнам, – но никогда ничего подобного. Это в голове не укладывалось. Это были дети. Всегда дети. Весенний семестр третьего курса подходил к концу, и стремительно приближались итоговые экзамены, но я не мог работать, не мог спать, едва мог держаться на ногах. Днём я стал принимать «спиды», чтобы не заснуть, затем курил тонну марихуаны, пытаясь вырубить себя ночью. Этот круг становился всё более порочным.

51

– Мнепришлосьразорвать контракт, – сказал я. – Я бы ни за что не смог заниматься этой работой. Ночные кошмары сводили меня с ума, чел, а до начала работы было ещё целых три недели.

Ещё в конце марта я подал заявление на работу вожатым в лагерь в

– Как отреагировал директор лагеря, когда ты ему рассказал? – спросил Аллен.

– Ну, ему это не очень понравилось. Не думаю, что он имел хоть малейшее представление о том, что я ему говорил. Но я не оставил ему особого выбора. Я просто не мог пройти через это, вот и всё. Видишь ли, у меня никогда не было времени подумать над этим, пока я не устроился на работу. Над тем, чтобы провести связь между Вьетнамом и… – я замолчал, пытаясь объяснить то, что чувствовал интуитивно. – В общем, между Вьетнамом и обучением детей стрельбе. Ты понимаешь, что я имею в виду? Всё наше культурное очарование оружием, насилием и воинской славой. Как тогда, когда я записался в армию: я ни черта не знал о войне, но у меня были всевозможные ложные представления о ней, и в основном я думал, что буду заниматься хорошим делом. О, разумеется, кого-то могут убить, но это же война, правда? И вообще, я никогда в жизни не видел мёртвого человека, и ни черта не понимал, что это значит. Откуда я взял эти идеи? Откуда они пришли? Я же не сам их придумал. Так или иначе меня этому научили. Взять к примеру все эти мультфильмы, которые ты смотришь в детстве. Попай всегда вырубает Блуто. Дорожный бегун всегда разносит Вилли И. Койота динамитом. Сильвестра всегда рвёт в клочья какая-нибудь собака. Это страшные вещи, а ты просто сидишь и смеёшься над этим. О, это же просто мультики, правда? Ты скажешь, что они никак не влияют. Кто великие легенды американской истории? Уайатт Эрп. Дэви Крокетт. Джордж Армстронг Кастлер – Господи, этот человек был массовым убийцей, а его практически канонизировали.

Аллен просто слушал и кивал головой. Я хлебнул пива. Помимо Джейми Макадамса, Аллен Уильямс был единственным не студентом и взрослым человеком в Свортморе, с которым я мог общаться. Я не понимал, что он забыл в таком месте, но он был одним из деканов. Впервые я встретил его два года назад в студенческом центре Тарблс во время фурора, вызванного вторжением в Камбоджу, и с тех пор мы иногда встречались и выпивали. В основном я разглагольствовал, а он слушал. Он был хорошим слушателем. В этот раз я попросил его обмыть со мной решение не ехать в лагерь. Было начало июня 1972 года, и мы сидели в баре «Гринс» в Мортоне, соседнем со Свортмором городке.

– Знаешь, Аллен, я до сих пор вспоминаю то Рождество, когда получил в подарок игрушечный автоматический пистолет сорок пятого калибра. У него была кожаная кобура военного образца с тиснением КМПСШ на клапане. Я был так им горд, что выбежал на улицу продемонстрировать при первой же возможности. Мне было восемь или девять лет. А самым восхитительным подарком на Рождествоиз всех, которые мне дарили, был пластиковый пулемёт тридцатого калибра. Пулемёт! Тренога, звукоизлучатель на батарейках, мигающий красный ствол – всё работает. Подарок на Рождество, чёрт возьми. День рождения князя Мира. А мой отец – священник! Моим родителям никогда не приходило в голову, что в этом есть что-то неуместное. Но они хорошие люди. Ни разу не милитаристы, не фашисты или тому подобное. Чел, это настолько распространено, что никто даже не осознаёт этого.

– Что ты предлагаешь с этим делать? – спросил Аллен.

– Я не знаю. Это угнетает. – Я сделал ещё один глоток пива. – Что янесобираюсь делать, так это учить десятилетних детей стрелять из винтовки. Чел, я рад, что выпутался из этого. Не верится, каким же тупым я могу быть. Фатальный идиотизм. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь – это не что иное, как выпутывание из собственных глупых ошибок.

– Ты довольно строг к себе, нет?

– Едва ли, – ответил я. – Готов для ещё одного пива? – Аллен осушил свою кружку, и я показал бармену два пальца.

– Так что ты собираешься делать этим летом? – спросил Аллен.

– Пожалуй, найду работу на несколько недель, затем снова поеду на запад. Ты знал Барта Льюиса? – спросил я.

– Знакомое имя, – ответил он.

– Выпустился в 1970 году. Сейчас он в медицинской школе. В общем, летом он будет в какой-то клинике в Денвере. Хочет, чтобы я приехал и сходил с ним в поход. Думаю, поеду. Попутешествую немного. Просто потусуюсь, понимаешь?

– Планируешь вернуться осенью?

– Да, типа того, – ответил я. – Зашёл уже так далеко. Можно дойти и до конца. По крайней мере, это даст мне ещё один год, чтобы понять, что делать дальше.

– Какие у тебя варианты? – спросил Аллен.

– Чёрт, я не знаю. Я бы убрался к чёртовой матери из страны, если бы знал, куда двигаться. Подумывал отправиться в Швецию или Данию, но не знаю языка. Да и чем я буду там заниматься? Наполнять мешки песком? Чистить винтовки? С Австралией такая же фигня. Я даже написал в австралийское посольство. Если у тебя есть какие-то особые навыки – врача, инженера, трубопроводчика, хоть что-то полезное – они с радостью примут тебя. Но я? Степень бакалавра по английской литературе в Свортморском колледже и три года в армии? Полагаю, если только охотником на кенгуру. Или читать Шекспира валлаби. Вот и всё. Не знаю, что, чёрт возьми, собираюсь делать. В основном мне просто хочется, чтобы следующие сорок или пятьдесят лет прошли побыстрее.

– Ну, может быть, всё не так плохо, как кажется, – сказал Аллен. – Ты что-нибудь придумаешь.

– Я так и твержу себе, но не вижу себя ни в чём. Я пытаюсь представить будущее, но в нём ничего нет. Только чёрная дыра со мной в центре.

– Что ж, тогда, возможно, у тебя есть время для ещё одного пива? – сказал он.

– Это можно. Я не умею петь, а танцпол закрыт. – Бармен принёс ещё две кружки пива. – Аллен, почему колледж не уволил тех тварей, которые «стучали» в ФБР? То, что они делали,

– О, они просто выполняли свой гражданский долг, Билл. Нельзя увольнять людей за выполнение своего долга, правда?

– Что?

– Эй, это не моё решение. Ты спросил, почему колледж не уволил их.

– Господи Боже.

– О, это ерунда, – продолжил Аллен. – Ты помнишь, как после Кент-Стэйт в знак протеста позакрывали все колледжи и университеты? А ты когда-нибудь задумывался, почему не закрыли Свортмор?

– Почему же?

– Потому что правление дало Ричарду Крамеру чёткие указания: ни при каких обстоятельствах этот колледж не будет закрыт.

– Но почему?

– Имидж, знаешь ли. Ты знаешь, что за год до тебя ассоциация чёрных студентов захватила здание приёмной комиссии.

– Ага.

– И прямо посреди протеста человек, который был ректором до Крамера…

– Да, да, – произнёс я. – Я всё это знаю. Он умер от сердечного приступа. И что?

– То, что всё это былооченьнеудобно для правления, – сказал Аллен. Они чувствовали, что колледж остался без контроля, как будто всё разваливалось на части. Ты же знаешь, Свортмор должен быть весь такой величественный, респектабельный, а тут заголовки во всех газетах страны: «Ректор Свортмора умер от сердечной недостаточности, когда чёрные студенты захватили контроль». Члены правления срали кирпичами. Они бы ни за что не допустили повторения подобного. Когда они наняли Крамера, то вызвали его на ковёр и выложили всё начистоту.

– Ты шутишь?

– Нет. О, когда c Камбоджой не получилось, было много других причин для скармливания общественности, но к этому всё и сводилось.

– Иисус, блядь, Христос! У вас есть войска США, вторгшиеся в нейтральную страну, у вас есть американские солдаты, убивающие американских детей на улицах Америки, и всё, что их волнует, это ихимидж? И это заведение ещё называется квакерским колледжем, чёрт возьми.

– Квакерским учреждением, Билл, – сказал Аллен. – И главное слово здесь – «учреждение». Учреждения существуют ради самих себя, несмотря на обстоятельства. Они делают всё возможное для выживания, как и все люди. Посмотри, с чего начинало правительство США, и чем оно закончило. Свортмор ничем не отличается. Знаешь, есть много богатых выпускников, которые видят мир не так, как ты. Чёрт возьми, Билл, сенатор Скотт и шагу не сделает, не посоветовавшись сначала с Терри Максвеллом. Питер Холлистер сделал состояние на контрактах с Пентагоном. Такие люди, как он, имеют здесь большое влияние, и в последнее время лезут на стены. Им не нравится отменять внутренние правила. Им не нравятся студенческие общежития. И если бы они могли, то вызвали бы национальную гвардию, побрили всех наголо и отправили в КПОЗ89.

– Я уже просто не верю этой долбаной стране. Это повсюду, не так ли? – сказал я.

– Разумеется, я не могу ничего из этогодоказать, – добавил Аллен, ухмыляясь и поднимая брови. – В любом случае, я ничего не говорил.

– Прикрываешь свою задницу, а?

– Слушай, я не собираюсь до конца жизни просидеть в Свортморе, но пока что не готов уходить. Ещё по одной на дорожку?

– Хрен ли нет, – сказал я, осушая свою кружку.

52

– Будь откровенен со мной, Пол, я должен знать, – сказал я. – Что происходит?

– Билл, говорю тебе, ты знаешь столько же, сколько и я, – ответил Пол. – Впервые я узнал обо всём этом дерьме, когда федеральные маршалы вручили мне обвинительный акт и увезли в наручниках. Я даже никогда невстречалсяс четырьмя парнями, с которыми, как предполагается, был в сговоре.

– Посмотри, на чём основано их дело, Билл, – добавил Джим. – Один паршивый информатор ФБР с историей психических расстройств. У них ни хрена нет, и они это знают.

– У них ничего ине можетбыть, – сказал Пол. – Мыничегоне делали.

– Им ничегоне нужно, – сказал Джим. – Они уже получили то, что хотели. Заголовки на передней полосе по всей стране: «Сумасшедшим ветеранам Вьетнама предъявлено обвинение». Имничегоне нужно доказывать.

– Нет, дело не только в этом, – добавил Пол. – Посмотри, когда пришли обвинения – две недели спустя после того, как Уотергейт попал в новости. Никсон пытается отвлечь внимание от своего собственного преступного заговора, закрыв нас.

– Ладно, ладно, хорошо, – сказал я, поднимая руки вверх. – Я знал это. Я, блядь, так изнал. Просто хотел услышать это от тебя, вот и всё. Боже.

Мы сидели за столом на кухне Джима Беста в Бруклине. Был сентябрь 1972 года. Джим, с которым я познакомился в прошлом году на различных антивоенных мероприятиях, был одним из основателей организации Ветераны Вьетнама против войны. Я заехал к нему перед возвращением в Свортмор на последний год, и мы говорили о процессе по делу о заговоре «Гейнсвильской восьмёрки».

– Погоди минуту, – сказал Джим. – Ты сможешь услышать историю из первых уст. – Он сделал быстрый звонок, и через пятнадцать минут к нам присоединился Пол.

Бывший армейский лейтенант, получивший Бронзовую звезду и Вьетнамский крест за отвагу, Пол Мэйсон был одним из восьми членов ВВПВ, обвинённых двумя месяцами ранее в «заговоре с целью устроить беспорядки во время Республиканского национального съезда с использованием зажигательных бомб, автоматического оружия и запускаемых из рогаток фейерверков». Его арестовали и посадили в изолятор, но освободили под залог до суда. Шестеро из остальных семерых обвиняемых также были ветеранами Вьетнама. Все они были уволены с почётом, и все были членами ВВПВ. Вместе на них приходилась ещё одна Бронзовая звезда, Крест за отвагу, четыре Пурпурных сердца, Крест за выдающиеся заслуги в авиации, и три медали ВВС за службу своей стране. Теперь каждому из них грозило по пять лет федеральной тюрьмы и штраф в десять тысяч долларов.

– Ты знаешь, чьё это дело, не так ли? – спросил Джим. Я покачал головой. – Гая Гудвина, – объяснил он. – Того же козла, который выдвинул обвинения против Фила Берригана и «Харрисбургской семёрки». И то дело было таким же: показания от информатора ФБР – и в том деле это тоже являлось единственным доказательством. – Дело «Харрисбургской семёрки» было связано с предполагаемым заговором с целью похищения Генри Киссинджера. Вердикт был десять к двум в пользу оправдания.

– Он проиграл одно дело, а затем сразу же

– В том и суть, – добавил Джим. – Ему не нужно выигрывать. Ему нужны только заголовки. Та же самая схема, которая продолжается со времён процесса «Чикагской семёрки» – с тех пор, как Никсон стал президентом. Всё это часть стратегии Никсона. Дискредитировать антивоенное движение. Расшатать нас. Следить за тем, чтобы заголовки были яркими и свежими. Довести до сведения несогласных, что любой, кто выскажет своё мнение, может стать следующим. Вынудить движение потратить сотни тысяч долларов, пытаясь вытащить невиновных людей из тюрьмы, вместо того, чтобы использовать эти деньги и силы для прекращения войны.

– И кто знает? – сказал Пол. – Может быть, они даже победят, если будут долго пытаться. Всё, что для этого потребуется – это правильные присяжные. Несколько реднеков, любителей помахать флагом – и хана.

– У этого просто нет конца, не так ли? – сказал я. На самом деле это не был вопрос. – Блин, иногда я думаю, где была моя голова, когда я записывался в армию? Знаете, что я написал на обложке блокнота в старших классах? «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя…» Джон Фицджеральд Кеннеди.

– Ага, не спрашивай, – усмехнулся Пол. – Тебе не нужно знать.Вот, что твоя поганая страна может сделать для тебя – попытаться упрятать тебя в тюрьму за осуществление твоего конституционного права на свободу слова.

– Господи Боже. Господи,блядь, Боже! – выкрикнул я, ударив кулаком по столу. – Я ненавижу эту сраную страну!

– Лучше следи за языком, – прошептал Пол, поднимая цветочный горшок, будто проверяя, нет ли в нем подслушивающего устройства.

– Это не смешно, – сказал Джим.

– Нет, сэр, не смешно, – ответил Пол.

– Что дальше? – спросил я.

– Я не уверен, – сказал Пол. – Наши адвокаты пытаются добиться отсрочки разбирательства до окончания октябрьских выборов.

– Думаешь, это важно? – спросил я. – У Макговерна шансов на победу с гулькин хер.

– Я знаю, – ответил Пол. – Но, может быть, часть политической пыли осядет после выборов. Не знаю. Мой адвокат говорит, что оттягивать как можно дольше – это лучшая стратегия.

– Кто оплачивает твои судебные издержки? – спросил я.

Имои расходы на проживание, поскольку меня уволили с работы после попадания обвинительного акта в новости, и никто не хотел меня нанимать. Хороший вопрос.

– ВВПВ пытается собрать деньги для фонда правовой защиты, – сказал Джим.

– Боже всемогущий, – сказал я. – Сначала они заставляют тебя сражаться в их маленькой грязной войне. Затем они пытаются бросить тебя в тюрьму. Этострашно, чел. Это очень страшно.

– Думаешь,тебестрашно, – сказал Пол.

53

– Что ты делаешь? – спросил Роджер.

– О, привет, Роджер, – сказал я не поднимая глаз. – Садись. Я почти закончил.

– Сочиняешь поэму?

– Если бы. Пишу письмо своему конгрессмену.

– О, да? О чём?

– Думаю, Конгресс должен объявить Никсону импичмент, вот о чём, – ответил я.

– Не шутишь?

– Не шучу. Готово, – сказал я, размашисто подписывая конверт. – Отправлю, когда будем на Лонг-Бич. Хочешь сыграть в карты?

– Нет, – ответил Роджер. – Сегодня приятная ночь. Не слишком прохладно. Давай выпьем немного вина и посидим на палубе. Мне нужен свежий воздух.

– Хорошо, – сказал я, хватая пальто. – Вино в рундуке.

Снаружи было прохладно и дул лёгкий ветерок, но гораздо мягче, чем несколькими днями ранее и дальше к северу. Плавание вдоль побережья зимой было сродни шизофрении. В один день ты продираешься сквозь снежную бурю у берегов Вашингтона; пять дней спустя ты мог загорать на ботдеке, пока корабль мягко скользил по каналу Санта-Барбара. Сезоны менялись почти еженедельно.

Через несколько минут мы устроились у дымовой трубы, защищённые от ветра, прижавшись спинами к тёплому кожуху трубы. Единственными звуками были шум ветра, скрежет стали, когда корабль преодолевал лёгкие волны, и ровный мощный гул двигателей глубоко под нами. Я откинулся назад и подставил лицо тёмному небу. Облаков не было, и повсюду мерцали звёзды. Только в Высокой пустыне я видел такое великолепное небо, какое можно увидеть ясной ночью на море. Там были миллионы звёзд. Миллиарды. Млечный путь был таким ярким, что казалось, будто кто-то развернул широкую атласную ленту прямо посреди неба. Из-за качки, если ты смотрел прямо вверх и фокусировался на точке чуть выше трубы, это выглядело и ощущалось так, будто корабль стоял на месте, в то время как над ним весь космос медленно вращался восьмёркой.

– Неудивительно, что древние сочиняли истории о звёздах, – сказал я. – Раньше я никогда не понимал, как они там, наверху, видели медведей, охотников и крабов. Но что видит большинство людей в наши дни, со всеми этими засветами, смогом и загрязнением? Несколько белых точек, вот и всё. А в таком небе ты можешь увидеть всё, что душе угодно.

– Ты видел такое количество звёзд во Вьетнаме? – спросил Роджер.

– Не очень часто, – ответил я, качая головой, чтобы развеять иллюзию, что вместо корабля покачивается небо. – Там всегда где-то вспыхивали сигнальные ракеты. Даже вспышка шестидесятимиллиметрового миномёта на расстоянии мили дала бы достаточно света, чтобы скрыть половину того, на что ты смотришь. Они использовали большие магниевые бомбы, сбрасываемые на парашютах с С-130-х, по пять-шесть за раз. Вереница таких штуковин буквально превращает ночь в день. Нам не очень нравилось ночное время. Это было время Чарли.

– Чарли? – спросил Роджер.

– Вьетконг.

– Ещё вина?

– Ага, – ответил я. – Эй, взгляни! А вот и луна. – Пока мы наблюдали, краешек луны выглянул из-за тёмного края океана. Через несколько минут она поднялась над горизонтом и начала разливаться сверкающей рекой света по движущейся воде. – Лунная река, – сказал я.

– Красиво, да?

– Ты когда-нибудь замечал, что она всегда ведёт прямо к тебе, где бы ты ни был? – спросил я. – Не важно, где ты стоишь, дорога света всегда идет прямо к тебе. Как будто ты можешь шагнуть в воду и пройти весь путь до края мира.

– Я никогда об этом не думал, – сказал Роджер. – Но да, я думаю именно так это и ощущается.

– Мне здесь нравится, Роджер. Это мир, предоставленный сам себе. Иногда мне хочется

– Тебе бы это довольно быстро наскучило, поверь мне, – сказал Роджер.

– Я так не думаю. Мне здесь нравится. Никакой суматохи. Я мог бы остаться здесь навсегда, понимаешь? Может быть, и останусь.

Река лунного света начала сужаться по мере того, как луна поднималась всё выше в небо, заслоняя звёзды вокруг.

– Ты правда собрался отправить это письмо? – спросил Роджер.

– Конечно. Почему бы нет?

– Я никогда не писал писем конгрессмену, – сказал он. – Ты думаешь, они действительно объявят импичмент?

– Чёрт, я не знаю. Не понимаю, как этому человеку удалось продержаться так долго. Но я могу надеяться, разве нет? Это забавно, понимаешь? Всё то дерьмо, которое этот долбоёб вытворял за последние пять лет. И если они когда-нибудь его прижмут, то только за какую-нибудь дерьмовую мелкую операцию по прослушке, в которой он даже не нуждался для переизбрания на следующий срок.

– Думаешь, что Уотергейт не так уж важен?

– Нет, он важен. Президент Соединённых Штатов пытается прослушать Национальный штаб Демократической партии, как какой-то обычный преступник. А потом он два года сквозь зубы врёт об этом всему миру. Бросает своих помощников одного за другим на съедение собакам, пытаясь спасти свою собственную задницу. Намеренное препятствие правосудию, сокрытие улик, попытка использования ЦРУ, чтобы помешать расследованию ФБР, стирание записей – это просто грязно, вульгарно и гнусно. Вся эта история – сплошная грязь. То, что можно ожидать от третьесортного политикана из Южной Филадельфии. Но тут президент Соединённых Штатов Америки. Конечно, это важно. Он сделал так много других вещей, гораздо худших, чем всё это уотергейтское дерьмо. Боже, это так чертовски иронично, что я не знаю, смеяться мне или плакать.

– Выбор за тобой, – сказал Роджер.

– О, я сделаю свой выбор. На данный момент меня не очень волнует, за что они прижмут его, главное, чтобы это случилось. Я бы отдал свою левую руку, чтобы увидеть импичмент этого сукиного сына. Чёрт, я бы отдал обе руки, чтобы увидеть его за решёткой. Там ему и место. Им всем там место. Его вице-президент оказывается вымогателем. Его генеральный прокурор – лжесвидетелем. Его госсекретарь имеет наглость принять Нобелевскую премию мира в разгар войны.

– Киссинджер?

– Ага. Ты не знал?

– Нет.

– В прошлом году, после подписания этих фиктивных парижских мирных соглашений, Нобелевский комитет присудил премию мира Киссинджеру и Ле Дык Тхо, переговорщику из Северного Вьетнама. И у Киссинджера действительно хватило наглости принять её.

– А второй не принял? – спросил Роджер.

– Нет. Он только сказал: «Эй, вы все психи. Эта война ещё не окончена». Вот это достойно, чел. А у Соединённых Штатов Америки нет собственного достоинства. Ни капли. Меня от этого тошнит.

– Тебе действительно не всё равно, да? – спросил Роджер.

– По поводу чего?

– По поводу Америки.

– Нет, больше нет. Это больше не моя страна. Никогда не была – просто мне потребовалось некоторое время, чтобы понять это, вот и всё.

– Зачем тогда ты хочешь отправить письмо конгрессмену? – спросил Роджер.

– Дай-ка ещё вина, а?

54

В тот день, когда Генри Киссинджер объявил, что мир не за горами, я готовился выступить с чтением своих поэм в «Рэтскеллере», который находился в Студенческом центре Тарблс. На чтение были приглашены пять-шесть студентов. До этого я только раз выступал на публике и очень нервничал. В тот день в октябре 1972 года я сидел в своей комнате в Уортоне, пытаясь решить, что читать, когда в дверь просунул голову Дэйв Картер.

– Слышал новости? – спросил он.

– Нет. Что случилось?

– Война почти окончена, – сказал он.

– А?

– Киссинджер сегодня объявил об этом. Они вот-вот подпишут соглашение в Париже.

– Ты так думаешь? – спросил я. – Поверю, когда сам увижу. Болтовня ничего не стоит.

– Ну, это хоть что-то.

– Посмотрим.

Мне было жаль, что мы с Дэйвом больше не соседи. Несмотря на то, что мы с ним были очень разные – я на пять лет старше, и кроме плавания и любви к литературе и поэзии, у нас было не так уж много общего, – он мне нравился, и мне нравилось делить с ним жильё. Но правила выбора были таковы, что в итоге мы оказались бы в двухместной комнате, а я не хотел ни с кем жить в одной комнате. За три года в морской пехоте мне с лихвой хватило отсутствия уединения. Так что в свой последний год я поселился в одноместной комнате в Уортоне, а Дэйв жил в двухместной комнате с другим пловцом-второкурсником в Хэллоуэлле.

Возможно, это было и к лучшему, по крайней мере, для Дэйва. В тот единственный раз, когда он накурился со мной прошлой весной, всё закончилось тем, что он отрубился в ванной. Я нашёл его распростёртым на полу, бубнящим что-то об аэропорте Филадельфии, и с большой шишкой на лбу от удара о что-то твёрдое при падении. Наверное, о писсуар. Ни писсуар, ни голова Дэйва не получили каких-либо необратимых повреждений, но это напугало нас обоих.

– Ты сегодня читаешь в «Рэт»? – спросил он.

– Ага. Ты придёшь?

– Ни за что не пропущу. Увидимся там. – Он исчез так же внезапно, как и появился, и я на некоторое время вернулся к своим рукописям. Потом пошёл ужинать, зашёл за Дениз Сойер в Пэрриш и мы вдвоём отправились на поэтический вечер.

Я задавался вопросом, правда ли, что война может скоро закончиться? Какая-то часть меня всегда верила, что это не может длиться вечно, что рано или поздно это должно закончиться. Но война продолжалась уже так долго, что та часть меня, которая хотела верить, превратилась в какой-то атрофированный бесполезный орган вроде аппендикса. Было трудно представить мир без войны во Вьетнаме.

К тому времени, когда началось чтение, тёмная подвальная комната была почти заполнена. Я слушал выступления нескольких человек, пытаясь не думать о том, как мне страшно. Затем наступила моя очередь. Я начал с поэмы о гусях и осени, прочитал пару любовных поэм и поэму о дружбе, а закончил поэмой, которую написал всего неделю назад:

Относительная вещь

Мы – те, кого вы отправили сражаться на войну,

О которой вы ничего не знали.

Что единственная земля, которую мы контролировали,

Была утоптана подошвами наших ботинок.

Когда репортёры сообщили, что корабли ВМС

Обстреляли плацдарм ВК,

Мы увидели безгрудую женщину

И её новорожденного ребёнка.

Мы смеялись над стариками, спотыкающимися

В пыли в безумном ужасе,

Пытаясь увернуться от наших трёхтонных грузовиков.

Мы сражались в меньшинстве в Хюэ-Сити,

Пока солдаты ВСРВ грабили трупы

В безопасном тылу;

Печенье от жён местных 104-х

Не смягчало нашего осознания происходящего.

Мы видели мирных сторонников

Правительства Сайгона,

Сидящих в своих набитых битком картонных городках,

С исхудалыми руками, безвольно лежащими на коленях,

С пустыми желудками, ожидающими риса,

Который какой-нибудь местный начальник

С выгодой продал Вьетконгу.

Мы были демократами во время рейдов «Зиппо»,

Сжигая дома дотла,

Гоняя плавтраки по свежезасеянным полям.

Мы – те, кому приходится жить

С памятью о том, что мы были инструментом

Ваших нелепых фантазий.

Мы неразрывные соучастники

В этой пародии на мечту.

Но мы не одиноки.

Мы – те, кого вы отправили сражаться на войну,

О которой вы ничего не знали.

Те из нас, кто выжил,

Пытались сказать вам, что пошло не так.

Теперь вы думаете, что вам не обязательно слушать.

Просто потому, что мы не подходим под

Униформу на фотографиях

Где вам двадцать один год,

Это не значит, что вы можете отречься от нас.

Мы – ваши сыны, сыны Америки,

И вы не можете этого изменить.

Когда вы очнётесь,

Мы по-прежнему будем здесь.

Я прочитал всю поэму целиком, хотя несколько раз мой голос чуть не сорвался от волнения. Я не думал, что так может произойти, и это удивило меня и смутило. Воцарилась недолгая тишина, пока я собирал листки с поэмами. Меня трясло, и это было не от волнения. Я хотел сойти со сцены как можно быстрее. Внезапно из зала донёсся дикий взрыв аплодисментов и громких одобрительных криков.

– Не аплодируйте, чёрт бы вас побрал! – Я не задумываясь накинулся на них. Шум стих так же внезапно, как начался. – Чему вы радуетесь? – крикнул я. – Это не какая-то сраная вечеринка! Это 1972 год и люди до сих пор погибают; вы должны рыдать, а не ликовать. Что на хрен с вами не так? Вы думаете, что это какой-то футбольный матч? Мы здесь говорим о человеческих жизнях – миллионах жизней – и мне всё до смерти надоело, я просто хочу, чтобы это закончилось.

Я спустился с низкой сцены и направился к угловому столику, где сидела Дениз, дожидаясь меня. Подошёл Дэйв Картер, и, по-моему, он говорил что-то о поэмах, которые я читал, но я его не слышал. Я ничего не слышал. Я просто сидел и смотрел в никуда, думая о вещах, бесконечно далёких от Студенческого центра Тарблс. А потом я тихо всхлипнул, и Дэйв ушёл, а Дениз обняла меня и прижала мою голову к своей груди.

Что было не так уж хорошо.

Меньше чем за месяц до этого я начал встречаться с девушкой по имени Карен Долан, которая училась на втором курсе соседнего колледжа. Я познакомился с ней через её сестру Марту, которая, как и я, училась на последнем курсе Свортмора, и которую я знал с первого курса. Я даже пару раз ходил с Мартой на свидания на втором курсе, и хотя из этого ничего не вышло, мы остались друзьями. На первом курсе, к большому удовольствию и облегчению Марты, я убедил её парня Чака не поступать на программу подготовки офицеров морской пехоты, и после этого они вдвоём иногда приглашали меня провести с ними время. Поэтому в конце сентября, когда Марта предложила провести уикенд в Прайстоне, где Чак учился на последнем курсе, я охотно согласился. Там-то я и познакомился с Карен, которую, как оказалось, Марта тоже пригласила.

Это были очень приятные выходные. Мы все отправились на футбольный матч «Рутгерс» – «Прайстон», а затем на вечеринку в Брунсвик, и в конце уикенда я позвал Карен на свидание в следующие выходные. Я уже давно ничему так не радовался. Я не мог дождаться окончания недели. Я даже уговорил Фреда Чарльза устроить вечеринку. Резвый Фредди был знаменит своими вечеринками, и я хотел, чтобы Карен так повеселилась, что полюбила бы меня до конца жизни.

Я заехал за ней в ту субботу вечером, и какое-то время всё шло хорошо, но чем ближе мы подбирались к Свотрмору, тем тише она становилась. Было очевидно, что что-то не так, но я не мог понять, что. Наконец, я спросил, что её беспокоит.

– Ты можешь отвезти меня обратно в Иммакулата? – спросила она.

– Конечно, я отвезу тебя, – ответил я.

– Я имею в виду, прямо сейчас.

Да что за фигня такая, подумал я.

– Почему? – спросил я. – В чём дело? Я сделал что-то не так?

– Ты не сделал ничего плохого, – ответила она. – Просто… в общем, я там никого не знаю. Не думаю, что хочу пойти на вечеринку.

– Эй, они тебе понравятся, – сказал я. – Они очень хорошие люди. Вот увидишь. – Господи Боже, они ради тебя закатили эту вечеринку, подумал я, но не сказал этого вслух.

– Я уверена, что они хорошие, – ответила Карэн, – но… но, в общем, я чувствую себя неловко, вот и всё.

– Но почему? Я не понимаю.

– Билл, я просто не думаю, что готова для тебя.

– Что это значит? – спросил я.

– Мне всего девятнадцать лет, Билл. А тебе двадцать четыре. Ты был в морской пехоте. Ты… ну, ты – опытный. Не думаю, что мы с тобой в одной лодке.

– Ох, ну хватит, Карен. Только не это. Крутой бывший морпех слишком безумен для гражданской девочки. Попытается изнасиловать и убить на первом свидании.

– Билл, – произнесла она.

– Ну? Как я должен себя чувствовать? Виновен по стереотипу? Ты даже не дала мне шанса.

– Извини. Правда. Я не хочу ехать на вечеринку. Пожалуйста, отвези меня обратно.

– Ага, конечно, как скажешь, – ответил я. Я был разбит. Внезапно меня осенило, что за одну короткую неделю я сочинил целую сказку, в которой мы с этой девушкой, которую я едва знал, влюбились друг в друга и жили долго и счастливо. Мне было неловко осознавать, насколько бурным оказалось моё воображению, и больно видеть, как всё это рушится. Мистер Лошара – опять. Просто ещё

Обратная дорога заняла целую вечность. Никто из нас не проронил ни слова. Когда мы приехали, я проводил её до двери общежития, быстро и отрывисто пожелал спокойной ночи и повернулся, чтобы уйти.

– Билл, – позвала она, – подожди.

«Что ещё?» – подумал я. Я был обижен, смущён и зол, и просто хотел убраться оттуда как можно быстрее.

– Не хочешь ненадолго подняться ко мне в комнату? – спросила она.

«Да что, чёрт возьми, тут происходит?» – подумал я, но не был в состоянии подавить внезапный прилив восторга, захлестнувший меня, как приговорённого к смертной казни, которому только что предоставили отсрочку исполнения приговора.

– Мне ведь нельзя туда подниматься, я прав? – сказал я как можно более безразлично, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком нетерпеливо. К тому же, мне действительнонеразрешалось заходить внутрь. Это был католический колледж. Мужчинам не разрешалось посещать общежитие; девушки, застигнутые с мужчинами в своих комната, могли ожидать немедленного исключения, а охранники носили заряженные револьверы.

– Я могу провести тебя по пожарной лестнице, – сказала Карэн. Затем она улыбнулась и захихикала, и моё лицо невольно расплылось в улыбке от уха до уха.

После этого события развивались быстро. Дважды на следующей неделе я приезжал повидаться с ней, а на следующий уикенд она приехала в Свортмор. Она договорилась остаться со своей сестрой Мартой, но в итоге осталась со мной, предложив мне свою девственность и вскоре после этого рассказав мне о Томе.

– Кто, блин, такой этот Том? – спросил я, когда мы лежали на кровати.

– Мой парень, – ответила она. – Ну, онбылмоим парнем. – Затем она захихикала и поцеловала меня в щёку. Том и Карен вместе ходили в старшую школу, объяснила она, и встречались четыре года. Сейчас он был на втором курсе Университета Вирджинии.

– Не удивительно, что ты не захотела пойти со мной на вечеринку, – сказал я.

– Отчасти, – ответила Карэн. – Хотя насчёт всего остального я не лгала. Яне зналаникого из твоих друзей, и ты меня немногонапугал.

– Я? Серьёзно? – сказал я, слегка касаясь губами одного из её сосков.

– Но так и было!

– Почему ты передумала?

– Потому что ты мне понравился. И я испугалась, что больше не увижу тебя.

– Скорее всего и не увидела бы, – ответил я. – Я бы, наверное, впечатался в телефонный столб или типа того.

– Билл!

– Ну, скажу тебе: яхреновосебя чувствовал. Я не мог понять, какого чёрта ты пудрила мне мозги. «Да, я пойду с тобой. Нет, я не пойду с тобой. Отвези меня домой…»

– Ну-ка тихо! – сказал Карэн, зажимая ладонью мой рот. – Я люблю тебя.

– А что насчёт Тома? – спросил я.

– Я должна поехать к нему в конце месяца, в уикенд, – ответила она. – Я бы поехала, если ты не против. Хочу сообщить ему лично. Всё-таки я встречалась с ним четыре года. Я в долгу перед ним, по крайней мере, в этом. Помнишь, как ты себя чувствовал, когда получил то письмо от девушки, пока был во Вьетнаме?

– Помню?! Ага, ещё как, – сказал я. – Но он-то не в зоне боевых действий.

– Билл, я в долгу перед ним. Пожалуйста, не беспокойся. Между нами ничего не будет. Я говорила ему «нет» в течение четырёх лет, и, конечно, не собираюсь отступать сейчас. Я больше не люблю его.

Так, через несколько недель Карен уехала в Чарлотсвилл сказать Тому, что он теперь бывший, а я пошёл на поэтические чтения в «Ратскеллар» с Дениз Сойер. В этом не было ничего плохого. Мы были просто друзьями.

Дениз была новичком в Свотрморе. Я приметил её с первого дня в колледже, потому что её невозможно было не заметить. У неё была оливково-коричневого цвета кожа, будто она сильно загорела, хотя это был её естественный цвет, мягкие тёмные глаза и густые каштановые волосы, ниспадавшие до середины спины. И она всегда носила длинные платья, как когда-то Диди Барнсли. Если Карен была хорошенькой, а это так, то красота Дениз просто потрясала.

Самое замечательное, что Дениз была милой. Яркая красота, из тех, что лишают мужчин дара речи и заставляет их пресмыкаться, часто сопровождается личностью, убеждённой в своей величественности. Но Дениз, казалось, совершенно не замечала той устрашающей силы, которой обладала. С первого раза, как я заговорил с ней, я был очарован как её спокойной мягкостью и самоуничижительными манерами, так и её физической привлекательностью.

Я также быстро узнал, что у неё был парень – некто по имени Типпи, член экипажа океанской яхты какого-то миллионера. Это открытие перечеркнуло мои недолгие надежды на что-то большее, но Дениз всё равно мне нравилась, и я продолжил общаться с ней. Мы стали хорошими друзьями ещё до того, как я встретил Карен. И поскольку Карен уехала на выходные и не смогла прийти на чтения, я попросил Дениз составить мне компанию.

И всё прошло бы хорошо, если бы меня не сломило тем вечером, когда я так нуждался в чьей-то поддержке, что Дениз не смогла мне отказать. Не то чтобы я просил. И не то чтобы она предлагала. Просто так случилось. И к утру я обнаружил, что попал в «засаду».

Следующие несколько недель стали безумными. Хотя мы с Дениз большую часть времени проводили вместе, испытывая сильное чувство вины из-за того, что изменяли нашим любимым, мы просто не могли разойтись, и я жонглировал временем и женщинами, как циркач. Всё это меня настолько напрягало, что едва хватило времени оплакать сокрушительное поражение Джорджа Макговерна от Ричарда Никсона на ноябрьских выборах. Не скажу, что был удивлён итогом выборов. Как не был удивлён очередным провалом мирных переговоров в Париже. Я сказал Дэйву Картеру, что поверю в это, если увижу собственными глазами. И, как я и подозревал, смелое заявление Киссинджера о том, что мир близок, оказалось не более чем уловкой с трибуны, чтобы дать кампании Никсона последний шанс перед днём выборов. Сраные ублюдки, думал я, когда у меня вообще находилось время подумать.

По большей части у меня его не было. И вот после многих лет отношений на

И это случилось. В выходные в середине ноября Карен прямо спросила меня:

– Кто такая Дениз?

О, Иисус всемогущий, подумал я.

– Просто друг, – сказал я. – Вот и всё. У меня не может быть друзей женского пола? У тебя же есть друзья мужчины, разве нет?

– Эми Стэнли сказала Марте, что ты с ней спишь, – сказала Карен.

– Это ложь, – ответил я.

– Ты водил её на спектакль, не так ли?

– Я взял билеты до того, как узнал о твоей поездке в Вирджинию. Что я должен был делать, выкинуть их?

– Ты покупал ей розы? – спросила она.

– Ну, да, но это не то, на что похоже. Она отредактировала для меня одну работу, которую нужно было быстро сдать. Она не взяла денег, так что я купил ей цветы. Вот и всё.

– Эми говорит другое, – сказала Карен.

– О, Боже, яникогдане нравился Эми Стэнли, – возразил я. – Чёрт её знает, почему, но это правда. – Так и было. – Она просто пытается нас поссорить, вот и всё. – Скорее всего, это тоже было правдой. Я сильно сомневался, что Эми пеклась о благополучии Карен. Она была злобной особой, которая уже наговорила Дениз столько лжи обо мне, что хватило бы набить ею целую фуру. Проблема заключалась в том, что, по крайней мере, в этом случае она говорила правду – или достаточно правды, чтобы мне стало очень жарко. – Котёнок, я люблю тебя, – сказал я. – Кому ты поверишь, мне или Эми Стэнли?

Какое-то время это срабатывало, но всё уже находилось на грани, и я это знал. Особенно когда Марта схватила меня за шкирку и предупредила, что мне лучше не причинять вреда её сестре. «Не буду, – серьёзно сказал я. – Не буду. Угомонись Марта, у нас всё по-настоящему». Господи, мне нужно былонемедленновыпутаться из этого.

Затем, однажды ночью, когда Карен осталась со мной, позвонила Дениз. Она была в слезах, и настаивала, чтобы я поговорил с ней прямо сейчас.

– Что, ночью? – спросил я. – Нельзя ли подождать? Тут Карен. Что случилось?

– Билл, прошу! Мне сейчас же нужно увидеться с тобой.

Поэтому я сказал Карен, что свортморское КГБ должно быть опять достаёт Дениз – Эми и Марта уже несколько раз были довольно грубы с Дениз – и я должен пойти и посмотреть, что случилось, скоро вернусь.

Я на самом деле думал, что проблема в этом. Но оказалось, что Дениз очень расстроилась из-за того, что решила больше не быть двуличной с Типпи и ей придётся прекратить встречаться со мной. Что я мог сказать?

– Хорошо, Дениз, – ответил я. – Если ты этого хочешь, полагаю, пусть так и будет. – Я знал, что так или иначе это закончится. Такой вариант был не хуже остальных. Я пошёл в свою комнату, чувствуя прилив бодрости, испытывая облегчение от того, что этот клубок наконец распутался, и что я выбрался из этого, не обжегшись.

Но когда я вернулся, Карен уже не было. «О, Господи ты боже мой, что теперь?» – подумал я. У меня ушёл час, чтобы отыскать её, и оказалось, что она сидела в комнате Дениз. «Как, блин, Карен попала туда, – подумал я, – Какого хрена тут происходит?» Но я понимал, что для меня с этого момента всё кончено. По виду Карен было совершенно ясно, что Дениз была с ней полностью открыта и честна – не понимая, что девятнадцатилетняя католичка и недавняя девственница не готова столкнуться с правдой, только правдой и ничем, кроме правды, – особенно, после того, как я лгал ей последние две недели. Карен выглядела совершенно измученной. Её глаза покраснели, а кожа стала бледной. Я чувствовал себя так, будто только что проглотил якорь.

– Лучше оставлю вас одних, – сказала Дениз, встала и ушла.

Боже, не оставляй меня здесь наедине с ней, хотелось мне закричать. Я понятия не имел, что может последовать дальше, но не хотел этого выяснять. Карен просто сидела, казалось, целую вечность. Она тряслась, как листок на осеннем ветру. Она не смотрела на меня. Я встал на колени перед ней и несколько раз пытался заговорить, но слова застревали в горле. Получалось только хрипеть. Будто я три дня просидел без капли воды.

Наконец, Карэн медленно встала. Прошла к двери, как зомби, и открыла её. Затем, держась за ручку, она повернулась ко мне. Её глаза горели. Это были те же глаза, которые я видел в тот день, когда пытался отметелить Пэм Кейси, те же глаза, которые я видел на лицах вьетнамских крестьян, чью жизнь постоянно делал такой несчастной. Я с трудом мог поверить в то, что видел, или в ту боль, которую причинил. Неужели нет конца тому, на что я способен?

– Ты самый жестокий, самый бессердечный ублюдок, которого я когда-либо знала, – сказал Карэн будто неживым голосом. – Желаю тебе сдохнуть. – Затем она ушла.

55

За неделю до плавательного сезона, и примерно через неделю после того, как Карен и Дениз бросили меня, позвонил спортивный директор колледжа и сказал, что хочет увидеться со мной. Я посмотрел на себя в зеркало. Боже, я выгляжу как сама смерть, подумал я. Я не мылся, не брился и не причёсывался с той самой ночи в Пэррише, и по большей части питался солёными крендельками и дешёвым вином. Я привёл себя в порядок и спустился к спортивному манежу.

– В чём дело, мистер Стивенс? – спросил я, войдя в кабинет директора.

– Садись, Билл, – ответил он, указывая на кресло напротив стола.

– Итак? – спросил я, садясь.

– Джейми Макадамс не вернётся в этом году, – сказал он.

– Что? О чём это вы?

– В

– Что? Почему? – спросил я. – Что вы такое говорите?

– Ему не позволяет здоровье, – ответил Стивенс. – Для него это слишком утомительно.

– Кто сказал? – спросил я. Да, прошлой зимой у Джейми случился лёгкий сердечный приступ, вынудивший его пропустить несколько недель. Но он вернулся до окончания сезона, и не выказывал никаких признаков того, что собирается завязать. – Кто сказал, что ему не позволяет здоровье? – снова спросил я. – Он сам так сказал?

– Скажем так – это было общее решение.

– Что это значит, «скажем так»?

– Мы все решили, что так будет лучше для Джейми…

– Кто «мы»? Что вы тут пытаетесь провернуть?

– Мы ничегонепытаемся провернуть, Билл. Джейми уже не молод…

– Хотите сказать, что отпускаете его в вольный выгул…

– Послушай, Билл, это не…

– Человек отдаёт вам тридцать шесть лет своей жизни, а потом, когда он становится слишком стар для вас, вы просто выставляете его за дверь!

– Билл, всё не так, – ответил Стивенс. – Будь благоразумен…

– Благоразумен? – Я почти закричал. – Я не хочу быть благоразумным. Я хочу знать, что тут чёрт возьми происходит. Чьё это было решение, почему оно принято, и почему я узнаю об этом за неделю до тренировок?

– Вот твой новый тренер, – сказал Стивенс, игнорируя мои вопросы и протягивая мне резюме. Его лысый череп блестел от пота. Я быстро взглянул на резюме.

– Какого хрена, мистер Стивенс, этот парень ещёребёнок. Он никого не тренировал, кроме летней возрастной группы. Вы должно быть шутите!

– Мы его проверили, – сказал Стивенс, – и решили, что он отлично подходит…

– Проверили, да? Полагаю, с той же тщательностью, с какой расправились с Джейми. Вы не говорите мне всей правды, мистер Стивенс.

– Значит так надо, Билл, – ответил Стивенс. Он явно старался звучать твёрдо. – С таким же успехом ты можешь просто принять это. Я рассчитываю на тебя, как на капитана команды, что ты поможешь новому тренеру освоиться, а команде привыкнуть кнему. Это часть твоей ответственности.

– Да у вас, блин, крыша поехала, – сказал я, отбрасывая резюме и вставая. Стивенс удивлённо уставился на меня. Я крепко задумался над тем, чтобы перегнуться через стол и попытаться выдавить из него несколько прямых ответов, но в итоге передумал и повернулся к двери.

– Одну минуту, Билл…

Я вышел. Какой смысл заниматься плаванием без Джейми? Они увольняют достойных, подумал я, и оставляют информаторов ФБР.

Неделю спустя в моей комнате появилась Дениз. Я не видел её с той ночи в Пэррише. Как только она вошла, то сразу же ударилась в слёзы.

– Я просто не могу находиться в стороне, – рыдала она. – Я не могу так жить.

Я ничего не мог с собой поделать. Я неоднократно звонил Карен, но она отказывалась даже подходить к телефону. Мои фотографии, которые я ей подарил, вернулись по почте несколькими днями ранее – без записки, без обратного адреса. Я заключил Дениз в объятия и крепко прижал к себе.

– А как же Типпи? – спросил я.

– Я не знаю, – ответила она. – Я не знаю.

Во время рождественских каникул я подвёз Резвого Фредди до его дома в Майами, потом несколько дней провёл со старым школьным приятелем в Форт-Лодердейл. Мне нравилась Флорида. Мне нравилось тепло. На предыдущие каникулы я тоже ездил туда. Однако, в этом году, поездка во Флориду стала поводом провести несколько дней с Дениз в её доме в Чарльстоне, Южная Каролина.

Когда я ехал на север из Форт-Лодердейла, я впервые услышал по радио, что Никсон направил большие бомбардировщики В-52 Командования стратегической авиации на Ханой. «Итак, ублюдки наконец-то собираются это сделать», – сердито подумал я, вспоминая совет генерала Кертиса Лимэя во время правления Джонсона о том, что США должны вбомбить Северный Вьетнам обратно в каменный век. «Хер там, мир близок, – подумал я. «Поганые ублюдки! – крикнул я в окно машины. – Вы все безумны! Просто ёбнутые!»

Я добрался до дома Дениз вечером. Первое, что она сказала:

– Едет Типпи.

– Что?

– Он позвонил утром, – объяснила Дениз. – Сегодня он привезёт лодку в Чарльстон. Будет здесь около двух ночи. Я звонила тебе в Форт-Лодердейл, но ты уже уехал.

– О, какого хера, Дениз?

– Я не знала, Билл. Честно, я не знала, что он будет здесь.

– Надолго?

– Я не знаю.

– Значит мне придётся уехать, да? Господи Иисусе.

– Извини, Билл. Пожалуйста, не сердись на меня. Я заглажу вину, когда мы вернёмся в колледж. Обещаю.

Было трудно сердиться на Дениз – по крайней мере, продолжать сердиться. Она была маленькой и хрупкой, как фавн, и казалась такой уязвимой.

– Когда ты примешь решение, Дениз? – спросил я.

– Я не знаю, Билл, – ответила она, её голос почти надломился. – Не знаю, что делать. Я люблю тебя. – Она обняла меня и поцеловала в шею.

– Я тоже люблю тебя, малышка, – сказал я. – Ты просто не знаешь. Просто не понимаешь.

К полуночи я снова ехал на север. Я подумал о бомбардировщиках В-52, обрушивающих огонь и разрушения на Северный Вьетнам. Как-то раз в ДМЗ я проснулся посреди ночи от толчков, от которых сильно сотрясалась земля. Я подумал, что это землетрясение, но это были всего лишь В-52. Они летели так высоко, что их не было видно, и бомбы падали без предупреждения. То, что они оставляли после себя, походило на лунную поверхность.

В конце рождественских каникул, в начале января 1973 года, я забрал Дениз из аэропорта Филадельфии. Она бросилась в мои объятия, уткнувшись лицом в мою шею. Она сияла, что-то щебетала, как школьница, почти ликовала. Мы провели в постели двенадцать часов.

Во время семестровых каникул в конце января Дениз снова летала домой на несколько дней. Я снова забрал её в аэропорту Филадельфии. Она была встревоженной и отстранённой. Я сразу это почувствовал. Что случилось, гадал я.

– Что случилось? – спросил я, когда мы ехали назад в колледж.

– Я больше не могу спать с тобой, – сказала она. – Я не могу так поступать с Типпи.

– Господи, а что на счёт меня?

–

– Они подписали парижские мирные соглашения, – сказал Майк Моррис, заглянув однажды днём ко мне в комнату в конце января. Он брал два семестра отпуска и только что вернулся в колледж после годичного отсутствия.

– Да-а, ура, – произнёс я. – Единственная причина, по которой северовьетнамцы подписали их, это потому что мы вынудили их при помощи рождественских В-52. Украсили ёлки бомбами и напалмом. Вот вам и рождественская песнь.

– Сегодня в городе звонили церковные колокола, – сказал Майк. – Ты можешь в это поверить?

– Колокола? На кой чёрт? Эти люди сражаются уже двадцать восемь лет, чел. Движению за независимость принадлежит семьдесят пять процентов всего Вьетнама…

– Я знаю, знаю.

– Они избавились от американского военного присутствия в Южном Вьетнаме, вот и всё. Но они всё ещё должны избавиться от Тхиеу. И ты можешь смело спорить на свою сладкую задницу, что Никсон и Киссинджер не собираются бросать его сейчас.

Майк только посмотрел на меня и пожал плечами.

– Мне кажется, я беременна, – сказала Дениз.

– Беременна? – спросил я.

– И думаю, он твой. – Несмотря на её решимость больше не спать со мной, мы продолжали видеться – и закончилось это тем, что мы переспали ещё несколько раз в течение зимы. Мне была ненавистна мысль о Типпи, и я ненавидел свою несдержанность, но больше всего на свете я ненавидел свою пустую кровать. Каждый раз, когда она говорила «да», это означало, что следующие несколько часов я не буду один.

– И что ты собираешься делать? – спросил я. Она не ответила. – Дениз, выходи за меня.

– Я не могу. Я просто не могу.

– Ты хочешь сделать аборт?

– Я не смогу так поступить, Билл.

– Что же, чёрт возьми, ты собираешься делать?

– Скажу Типпи, что ребёнок от него.

Однажды днём, неделю спустя, в конце марта, я вернулся в общежитие после занятий и увидел телефонное сообщение, приклеенное к двери моей комнаты. Оно было от Дениз. «Плотину прорвало», – говорилось в нём.

В начале апреля Ричард Никсон дал обед в Белом доме для пятисот или около того американских военнопленных, только что вернувшихся в Соединённые Штаты из Северного Вьетнама. Это было в новостях. «Посмотрите на этих людей, – подумал я, – довольные, как собаки, будто Никсон оказал им услугу». Что получают остальные три миллиона? Почему он не устраивает обед для всех парней, гниющих в ветеранских больницах? Почемумыне получаем пожизненные абонементы на футбольные матчи «Редскинс»?

Когда я добрался до комнаты Резвого Фредди, я был в стельку пьян. За ужином он сказал, что вечером в его комнате cостоится вечеринка, но дверь оказалась запертой. Я несколько раз громко постучал, но никто не ответил, поэтому я разбежался и пнул дверь обеими ногами. Замок с петлями не выдержали и дверь распахнулась, громко ударившись о стену. Грохот был похож на выстрел пушки. Я приземлился на ноги посреди комнаты. Фред лежал в кровати со своей девушкой. Они оба уставились на меня широко раскрытыми глазами от удивления и испуга.

– Ой, – произнёс я.

– Какого хрена ты делаешь, Эрхарт? – наконец спросил Фред. Джули натянула простыню на плечи.

– Ты сказал, что сегодня здесь будет вечеринка, – ответил я.

– Господи, ты рехнулся?

– Разве не ты сказал, что сегодня будет вечеринка?

– Да, да, но приходи позже, – ответил он. – Господи Боже, Билл, ты сломал мне дверь!

– Блин, Фредди, извини. Ты сказал, что тут будет вечеринка. Сорян, чел.

– Проваливай отсюда.

Я поспешно выскочил из комнаты, прошествовал по коридору и позвонил Дениз с телефона на втором этаже.

– Я хочу спать с тобой, Дениз, – сказал я.

– Ты напился, Билл? – спросила она.

– А что такого? Я хочу увидеть тебя. Пожалуйста.

– Прошу, не приходи, Билл, – сказал она. – Я не хочу видеть тебя такого.

– Какого? Что, блин, со мной не так?

– Прошу, не приходи сегодня, Билл, – сказала она. – Приходи утром.

– Чёрт возьми! – выкрикнул я. – Почему ты с самого начала не держалась от меня подальше? Не я всё это начал. Я мог бы жить без тебя. Этотыпришла ко мне, помнишь? «О, Билл, я не могу находиться в стороне. Не могу так жить».

– Билл, прошу тебя!

– Что ты на хрен со мной вытворяешь?

– Приходи завтра, Билл. Мне пора идти.

– Я кто по-твоему, какая-то марионетка?

Она отключилась. Я убрал трубку от уха и уставился на неё. Затем снял телефон со стены и швырнул в большое панорамное окно гостиной. Стекло с грохотом разбилось и разлетелось по бетону на улице.

56

– Посмотри на этот смог, чел, – сказал я.

– Жалко, да? – произнёс Роджер, облокачиваясь на леер.

Мы покинули Лонг-Бич несколько часов назад и шли на северо-запад по каналу Санта-Барбара в направлении Сан-Франциско. Сейчас мы находились в самом сердце бассейна Лос-Анджелеса. Хотя воздух в непосредственной близости от корабля казался прозрачным, это была лишь иллюзия. Повсюду вокруг нас, на все 360 градусов горизонт скрывала густая коричневая дымка.

– Даже животные понимают, что не стоит гадить там, где живешь, – сказал я. – В каком же мире мы живём.

– Ты больше ничего не слышал о Карен? – спросил Роджер после долгой паузы.

– Как это связано со смогом? – спросил я.

– Никак, – ответил он. – Я просто вспомнил то, что ты говорил прошлым вечером.

– Нет, я больше ничего о ней не слышал. Она вырезала меня из своей жизни, как злокачественную опухоль. Я никогда не видел, чтобы кто-то так резко и сильно хлопал дверью. Блин, да и можно ли винить её в этом?

– Но ты женехотел…

– Хотел, не хотел – это ни черта не значит, – сказал я. – То, что ты делаешь – вот, что имеет значение. Я не хотел убивать всех тех людей во Вьетнаме, но они мертвы, не так ли?

– Ну, это не совсем то…

– Хрен да там. Не вижу никакой разницы.

– Хватит перебивать меня.

– Извини, – сказал я. Повернувшись спиной к ветру, я закурил сигарету.

– А что на счёт Дениз? – спросил Роджер.

– А

– Она никогда, эм… она решила остаться с Типпи, да?

– Как видишь, приятель.

– Если хочешь знать моё мнение, она поступила, как настоящая сука, – сказал Роджер.

– Нет, она не сука. О, блин, я даже не знаю, кто она. Думаю, она не собиралась причинять мне больше вреда, чем я причинил Карен.

– Ты так думаешь? – спросил Роджер.

– Я не знаю, что думать. Сейчас это уже не важно. Не сыпь мне соль на рану, Роджер.

– Поэтому ты отчалил.

– Только отчасти, Роджер. Тут много причин. Вообще всё на свете. Семь лет назад я поехал на войну во Вьетнаме, и в итоге оказался в состоянии войны со своей собственной страной и почти со всеми в ней. И тут нет способа победить. Ты когда-нибудь видел фотографию скульптуры под названием «Конец пути»?

– Не думаю.

– Это статуя индейского воина верхом на коне. Они оба совершенно вымотаны. Мужчина сгорбился, его голова опущена, боевое копьё направлено в землю. Голова лошади тоже опущена к земле. Я не помню имени скульптора, но статуя, по-моему, находится где-то в Орегоне, на утёсе, возвышающемся над Тихим океаном. Как будто индеец и его лошадь пронеслись с одного конца континента на другой, и больше бежать некуда. Это конец пути.

– Только ты нашёл корабль и продолжил путь, – сказал Роджер.

– Всё дело в его протяжённости. Думаю, у меня уйдёт ещё лет тридцать-сорок, чтобы закончить путь, и я больше не могу двигаться по суше. Но я должен как-то использовать всё это время. Поэтому я здесь. И это не плохая жизнь. Мне даже нравится.

– Ты же не собираешься оставаться здесь до конца своей жизни? – спросил Роджер.

– У тебя есть идеи получше? Пошли, сыграем в карты. У меня есть ещё полчаса до спуска в машинное отделение.

– В этом рейсе тебе нужно перекрасить генератор по правому борту, да?

– Ага. Чел, я ненавижу находиться рядом с этими чёртовыми генераторами. Это опасно. Один крен – и Эрхарту хана.

Роджер рассмеялся.

– Просто держись подальше от щёток, – сказал он. – В них-то вся и опасность. Пошли, сыграем в карты.

57

– Ты бы видел Джона Митчелла сегодня по ящику, Майк, – сказал я. – Не видел ничего более страшного.

– Да? – сказал Майк.

– Ага. Сидит там, попыхивая трубкой, с дебильной ухмылкой на заплывшем лице, и всё время просто врёт сквозь зубы. Бывший генеральный прокурор Соединённых Штатов. Это былострашно.

– И что тут нового? – спросил Майк. – Они все мошенники и лжецы.

– Говорю тебе, это надо было видеть. Я даже не понимаю, почему он казался другим. Я видел Халдемана, Эрлихмана – все они черти. Но Митчелл – Боже, у меня от него мурашки. Этот человек просто излучал зло.

– Они собираются прижать Никсона? – спросил Майк.

– Да хер их знает. Но вот, что я тебе скажу: Джон Дин говорит правду. Но эти придурки в Конгрессе ничего не собираются делать, пока кто-нибудь не предоставит какие-нибудь весомые доказательства, которые нельзя будет игнорировать – как, например, записи на тех плёнках, – и если кто-нибудь сможет вырвать их из лап Хитрого Дика. Их придётся принудить к этому, прежде чем они объявят импичмент сукиному сыну.

– И ты знаешь, почему? – спросил Майк.

– Да, знаю.

– Среди них нетни одногочистого на руку, вот почему. Это никогда бы не зашло так далеко, если бы не Дин, судья Сирика, и те парни из «Вашингтон пост».

– Знаешь, – начал я, – года три назад я ненадолго принял участие в местной политической кампании по выборам представителя в государственную ассамблею. Там был один заурядный республиканец, который прожил в Гаррисбурге около двадцати лет. Он практически находился в «спячке». Всё что он делал, это добывал лицензии на рыбную ловлю для своих приятелей. И для разнообразия против него баллотировался довольно приличный демократ, но люди в Перкази в подавляющем своём большинстве – республиканцы, так что единственный способ для демократа быть избранным заключался в приобретении поддержки со стороны республиканцев. И вот, значит, я и ещё один парень пошли к члену Республиканского комитета, чтобы заручиться его поддержкой.

– Да?

– И член комитета около получаса рассказывал нам страшные истории об этом действующем члене ассамблеи. Говорил, что их человек во всём лучше. Затем сказал: «Я правда хочу помочь вам, парни, но вы же знаете, как в наших краях всё устроено. Если я пойду за демократом, я рискую своей работой в банке. У меня жена и двое детей». Мужик берёт и выкладывает всё начистоту. А это, чёрт возьми, всего лишь какой-то обычный хрен из местного комитета. Если натакомуровне на них оказывается давление, представь, что там наверху. В политике нет ни одного человека, у которого была бы хоть капля морали. Ты должен продать душу, чтобы занять хотя бы низшую должность. Это мерзко, чел. Просто мерзко.

– Долларовая демократия, – рассмеялся Майк. – Страна Большого Бакса.

– Это не смешно.

– Я знаю.

– Всё это чушь из учебников по гражданскому праву, которой нас пичкали, – сказал я. – Чушь и есть, по-другому не назовёшь.

– И что ты собираешься с этим делать? – пожал плечами Майк.

– Всё бросить – вот что.

– Слышно что-нибудь от «АРКО»? – спросил Майк, его лицо вдруг просветлело.

– Пока что нет. Я звонил им сегодня, но у них по-прежнему ничего нет.

– Что ж, пытайся.

– У меня почти нет денег, – сказал я. – Неделя-другая и придётся найти работу, чтобы удержаться на плаву.

Я пытался устроиться на нефтяной танкер ещё до получения диплома в июне. «АРКО» была одной из немногих компаний, владеющих собственным флотом, поэтому я проявлял особую настойчивость с директором по персоналу «АРКО». Но к концу учёбы никакой работы не нашлось, поэтому после двух беспокойных недель в родительском доме в Перкази, я сел на поезд до Сан-Франциско. У «АРКО» было четыре корабля на западном побережье и три на восточном, поэтому я решил, что у меня больше шансов на западе.

Первые три недели в Сан-Франциско я провёл, живя с девушкой Джека Голда и двумя её соседками. У меня не было денег на жильё, и кроме полива растений и мытья

– Не хочешь вечерком сходить выпить пару кружек пива? – спросил Майк.

– Что? А, да, конечно.

– Посмотри на всех этих женщин, Билл, – сказал Майк, обводя рукой переполненный бар. – Тут определённо найдётся какая-нибудь вертихвостка, которая только и дожидается тебя.

– Перестань, чел, – сказал я. – Мне уже достаточно выкручивали кишки. Мне осталось лет тридцать-сорок, и я хочу провести их как можно тише и безболезненнее.

– О, что за вздор! – произнёс Майк.

– Это не вздор, чел. Сколько раз я должен получить по башке, прежде чем что-то усвою? Я просто хочу быть один, вот так. Дениз стала последней каплей. Оналюбиламеня, Майк. Ядолженверить, что…

– Может, и любила, – сказал Майк, – а, может, и нет. Какая разница? Она всё равно размазала тебя по стенке. Боже, забудь ты Дениз.

– Как? Ответь, как?

– Билл, тыдолженпобороть это, – сказал Майк с внезапной и тихой резкостью.

– Я ничегонедолжен! Я достаточно сделал для одной жизни! – Майк поморщился. – Извини, Майк, – сказал я более сдержанно. – Я не хотел орать на тебя. Просто… просто всё это пустая трата времени, вот и всё. Я никогда не думал, что всё так закончится. Чел, когда я поехал во Вьетнам, у меня были планы.Мечты. И всё это рухнуло в первый день, как я попал туда. А я этого даже не понимал. Я должен был погибнуть, Майк…

– О, ну хватит, мужик.

– Нет, это правда. Я должен был погибнуть. Это избавило бы всех от многих проблем. Всё равно с тех пор я как ходячий мертвец. И все эти годы ушли на то, чтобы понять это. Они лишили меня достоинства, они лишили меня уважения. То, что они не забрали, отняла Дениз. У меня ничего не осталось, кроме времени.

– Ты правда так думаешь? – спросил Майк.

– А что мне ещё думать?

– Ну, у тебя есть такие друзья, как я, – сказал он. – Можешь подумать о них.

– Да, я знаю, Майк, знаю. И я это ценю. Правда. Но это не то же самое. Ты ведь это понимаешь, не так ли?

– Ага, понимаю.

– Я о том, что когда я ложусь спать, не остаётся никого, кроме меня и ночных кошмаров. Все эти годы. Все эти разрушенные мечты, загубленные жизни и нарушенные обещания. И всё впустую. Даже хуже.

– Ну что ж, я получил работу, – сказал я Майку, когда он вернулся с работы неделю спустя.

– Это отлично! – произнёс он. Затем умолк. – Ты не кажешься особенно радостным.

– А должен? «Бечтел Корпорэйшен»? Пиджак и галстук. Пятнадцатый этаж офисного здания в центре Сан-Франциско. Дважды в день ездить на трамвае в час пик, как все остальные крысы в забеге. Этоужасно. Боже, почему я не могу попасть на корабль? Я что, много прошу? Разве я не заслужилхотя быэтого?

– Может быть, ещё что-нибудь подвернётся, – сказал Майк.

– Господь всемогущий, я надеюсь. Говорю тебе, я не смогу иметь дело с этим корпоративным дерьмом Америки.

– Чем будешь заниматься?

– Они ещё сами толком не знают, – ответил я. – Сегодня начали учить меня, как пользоваться компьютерным терминалом, но работы для меня не будет ещё несколько дней.

Через три дня «Бечтел Корпорэйшен» предложила мне стать координатором анализа безопасности атомной электростанции, строящейся в Массачусетсе, но я должен был пообещать, что проработаю в их компании не меньше трёх лет после прохождения стажировки. Атомная электростанция, подумал я, тригода! И я должен стоять в кабинете начальника и улыбаться: «Да, сэр, да, сэр, это звучит отлично, спасибо, сэр», пока внутри меня всё бурлит, как лава. В первый же выдавшийся перерыв я побежал к телефону-автомату в вестибюле и позвонил директору по персоналу «АРКО» в Филадельфии.

– Выдолжныдать мне работу, сэр, – умолял я. – Прошу! Я должен выбраться отсюда! Они собираются сделать из менякоординатораанализа безопасности атомной электростанции! Я согласен навсё! Мне без разницы!

– Боюсь, что сейчас у нас нет открытых вакансий, – сказал он. – Мне очень жаль. Я дам вам знать, когда что-то появится.

Той ночью я не мог спать. На следующий день я должен был подписать соглашение с «Бечтел». Яне могпринять их предложение. Но я был на мели. Всю ночь напролёт это терзало меня, как раскалённый кусок стали, рвущий плоть.

Утром, ещё до будильника, зазвонил телефон. Это был директор по персоналу «АРКО» в Филадельфии.

– Ночью на борту одного из наших кораблей произошло чрезвычайное происшествие личного характера, – объяснил он. – Одному члену экипажа пришлось уйти. Вам нужна работа?

Я не мог поверить своим ушам. Моё сердце резко заколотилось, будто через меня пустили ток.

– Да, да! – выкрикнул я в трубку. – Я согласен!

– Хорошо. Корабль называется «Атлантик Индевор». Сейчас он на приколе в Лонг-Бич в доке «АРКО» на реке Сан-Педро-Ривер. Если прибудете туда к часу дня, работа ваша.

– Я буду там! Я буду там! – закричал я. – Спасибо! Не описать словами, что это значит для меня. Спасибо.

– Что ж, лучше поторопитесь, – сказал он. – Корабль отчаливает в час тридцать.

– Хорошо, хорошо, спасибо! – я повесил трубку.

– Майк, Майк! Просыпайся! Ты должен отвезти меня в аэропорт! Меня ждёт корабль!

58

– Чем хочешь заняться? – спросил Майк.

– Пошли поедим в «Топ-оф-зе-Марк», – сказал я.

– Ты серьёзно? – спросил он.

– Конечно. Почему бы нет? Мне только что заплатили. За мой счёт.

– Ты уверен? Это дорогое заведение.

– Эй, я теперь нефтяник, – сказал я. – Разве я тебе не говорил? В общем, после прошлого лета я у тебя в долгу. Ты не возьмёшь денег, потому что чертовски упрям, так что пойдём поедим. Ешь, пей, танцуй, вот что я скажу.

– Потому что завтра мы

– Возможно.

– Ты ничего мне не должен, – сказал Майк. – Ты бы сделал то же самое для меня.

– Как скажешь. В любом случае, пошли. Ты когда-нибудь бывал там? – спросил я.

– Ни разу, – ответил Майк.

– Так пошли. Один раз я выпивал там, когда ещё был морпехом, как раз перед второй отправкой за моря. Но я не мог позволить себе поесть! Теперь могу. Иду в гору, понимаешь?

– Так как, чёрт возьми, у тебя дела? – спросил Майк, заводя машину и отъезжая от причала. Я не видел его почти три месяца. Был уже март 1974 года.

– Примерно также, – ответил я.

– Ты первый раз в Сан-Франциско с прошлого декабря?

– Ага. В последнее время мы часто курсировали между Лонг-Бич и Беллингемом. В прошлом месяце пришвартовались к какому-то морскому терминалу в заливе Монтерей-Бэй, но пробыли там всего ночь, и у них не было катера, чтобы доставить нас на берег. Как у тебя дела?

– Всё хорошо. Поступил в аспирантуру Университета Вашингтона, о которой я тебе рассказывал…

– О, да?

– Ага, – сказал Майк. – Узнал об этом всего пару недель назад.

– Это отлично. Когда приступаешь к учёбе?

– Не раньше осеннего семестра, – ответил он. – Но в июне хочу перебраться в Сиэтл, разведать обстановку, может быть, найти работу на полставки.

– Что ж, это хорошо. Мы бываем в Сиэтле почти так же часто, как здесь. Я рад, что ты не поедешь в Айдахо или ещё куда.

– Трудно изучать морскую флору и фауну в Айдахо.

Через некоторое время мы сидели в ресторане на крыше отеля «Марк Хопкинс Хоутел» в деловом центре Сан-Франциско. Был ранний вечер, и огни городов, окружающих залив, сверкали искрами в тёмной воде.

– Ты видишь корабль отсюда? – спросил Майк.

– Нет, – ответил я. – Видишь восточную оконечность моста Сан-Рафаэль-Бридж? Корабль чуть южнее него. Тут красивый вид, согласен?

– Ага, так и есть.

– Можно почти поверить, что Бог сидит на небесах и с миром всё в порядке.90

– Раньше было ещё красивее, – добавил Майк, – до того, как начали строить эти громадины. – Он указал на сияющую башню «Трансамерика Билдинг», которая закрывала большую часть обзора.

– Прогресс, – произнёс я. – В мире нет ничего, что нельзя было бы улучшить без толики американской изобретательности. Послушай, заказывай всё, что хочешь. Серьёзно. Я зарабатываю хорошие деньги, а в наши дни их всё равно особо не на что тратить.

– Есть от кого-нибудь новости? – спросил Майк.

– Ага, время от времени, – ответил я. – Сэм и Джен поженились прошлой весной…

– Да, я знаю, – сказал он.

– Сэм только что получил какую-то работу в Комиссии по борьбе с преступностью в Пенсильвании. Дэниел управляет магазином товаров для дома «сделай сам». Джей-Си работает инструктором по теннису на каком-то курорте в Скоттсдэйле, Аризона.

– Этой зимой я получил от него письмо, – сказал Майк.

– Ну, похоже, ты знаешь столько же, сколько я.

– Послушай, Билл, я тут размышлял, – сказал Майк после паузы. – До переезда в Сиэтл, я подумывал устроить небольшой кемпинг в Сьеррас – до притока летних туристов. Как думаешь, может быть, ты мог бы взять несколько недель отпуска и поехать со мной? Тебе, должно быть, уже пора в небольшой отпуск.

– Что ж, было бы приятно провести с тобой время, Майк, но мнененужен отпуск. Явотпуске.

– Билл, сколько ещё ты хочешь находиться вдали?

– Я только что пришёл, – ответил я. – Я пробыл там восемь месяцев, чел. И не спешу никуда отправляться. Куда мне идти?

– Это-то меня и тревожит, – сказал он.

– Что это ещё значит?

– Послушай, Билл, я вижу, что эта работа пошла тебе на пользу, – сказал он. – Я никогда не видел тебя таким расслабленным…

– Чертовски верно, – сказал я.

– Но рано или поздно ты должен определиться, куда двигаться дальше…

– Зачем? Для чего? Мне нравится моё нынешнее положение.

– Потому что тыне можешьдо конца жизни плавать на нефтяных танкерах, вот почему!

– Конечно, могу! Почему нет? Это не сравнится ни с чём, что я делал за последние восемь лет! Ты можешь объяснить мне, чем я занимался последние восемь лет? Я бы хотел узнать. Я действительно хочу знать, как это всё произошло.

– Тебя «прокатили» – вот, что произошло, – сказал Майк. – Тебя и ещё многих хороших людей.

– Это я и так знаю. Скажи мне то, чего я не знаю. Где долбаная официантка? Я хочу выпить. Я знаю, что впервые после возвращения из Вьетнама, я чувствую себя… ну, комфортно. Целостно. Знаешь, какие у меня амбиции?

– Не думаю, что они у тебя есть, – сказал Майк, посмеиваясь.

– Я хочу, чтобы двигатели пели, как поют у Роджера, – сказал я.

– Это твои амбиции?

– Конечно! Что в этом плохого? Это увлекает меня. Платят хорошо. И никто не причиняет мне вреда. Впервые за долгие годыяникому не причиняю вреда, Майк! Чего ещё может просить человек? Работу в пиджаке и галстуке, дом в пригороде и газонокосилку на лужайке?

– Но тынесчастлив, – сказал он.

– Какое это имеет отношение к чему-либо? Ты что, имеешь в виду эту чушь об американской мечте? Жизнь, свобода и стремление к счастью? Просто ещё один миф, чел, просто ещё одна несбыточная мечта. Я давным-давно утратил своё право на счастье. Единственная разница только в том, что в море я не ощущаю этого так сильно. Там одиночество обретает иной смысл. Единственный смысл за последние годы.

– Билл, я не претендую на полное понимание того, через что тебе пришлось пройти, – ответил Майк, – но я знаю, что ты достоин чего-то лучшего, чем машинное отделение нефтяного танкера. Господи Иисусе, Билл…

– Господи Иисусе, ничего. Ты знаешь, что случилось с ветеранами Вьетнама? Со многими из них…

– Да, я знаю.

– Тюрьмы заполнены ими. Морги заполнены ими. Каждую неделю сообщают об очередном ветеране, который съехал с катушек и перестрелял всю семью. Это наркоманы, самоубийцы, бомжи. Никто не даёт им работу. Никто не даёт им ничего, кроме плохих увольнительных бумаг,

– У меня такое ощущение, что я вот-вот это узнаю, – сказал Майк.

– Нет, я серьёзно. Каждый раз, когда всё шло хорошо, я умудрялся всё это похерить. Но не в этот раз, старина. Сейчас у меня всё хорошо, и янедопущу провала.

– Желаете что-нибудь выпить? – спросила официантка.

– Ах, моя дорогая, я думал вы никогда не спросите, – ответил я. – Я буду джин гимлет с «камнями».91

– Сделайте два, – сказал Майк.

– Послушай, не беспокойся обо мне, – сказал я, поворачиваясь обратно к Майку. – У меня всё гораздо лучше, чем можно было ожидать. У меня всё хорошо.

– Ну, я не уверен в этом.

– Зато я уверен, – ответил я. – Что будешь есть? И ни в чём себе не отказывай. Я закажу основное блюдо.

– Я не против, – сказал Майк. – Знаешь, похоже, что они всё-таки прижмут Никсона.

– Да? Они все, наверное, уже в предвкушении, – сказал я. – Не пойми меня неправильно – есть очень мало вещей, которые я хотел бы увидеть больше, чем этого ублюдка в полосатом костюме и с ядром на цепи. Но ты обманываешь себя, если думаешь, что это что-тоизменит. Эту страну просирали в течение долгого и долгого времени, и если они избавятся от одного подонка, это мало что изменит.

– Я знаю, – сказал Майк. – Я это понимаю.

– Посмотри на сраную войну, чел. У нас сменилось четыре сраных президента с момента её начала, и онадо сих поридёт. Единственная причина, по которой у отставки Никсона есть хоть малейший шанс, заключается в том, что остальная часть клуба влиятельных брокеров напугана до усрачки. Он так далеко залез, что утащит их всех за собой, если в ближайшее время они не избавятся от него. Сократить потери и сомкнуть ряды, понимаешь? Так что им придётся выпнуть Никсона. А что потом? Что мы получаем? Джеральда Р. Форда. Кто, блин, такой этот Джеральд Р. Форд?

– Ну, он лучше, чем Спиро Агню, – сказал Майк.

– Что ж, может быть. Но когда тебе нужна операция на открытом сердце, и кто-то режет тебя ножом для масла вместо хирургической пилы – какого хрена, чел? Что ты в таком случае сделаешь, скажешь «спасибо»?

– Вы готовы сделать заказ? – спросила официантка.

– Я возьму основное блюдо, – сказал я. – Средней прожарки, запечённый картофель со сметаной, и салат с голубым сыром.

– Я буду то же самое, – сказал Майк, – но салат обычный.

– Не удивительно, что у Арчи Дэвисона поехала крыша, – продолжил я, когда официантка ушла. – Бог знает, что сталось бы со мной, если бы не подвернулся корабль. Ты что-нибудь слышал о нём?

– Нет, – сказал Майк. – Даже не пытался. Думаю, он до сих пор живёт в психушке при Комитете по труду в Окленде.

– Он был хорошим человеком.

– Я знаю.

– Грёбаная страна просто пережёвывает их и выплёвывает тысячами, – сказал я. – Миллионами.

– Что сталось с тем парнем, о котором ты говорил? – спросил Майк. – Из «Гейнсвильской восьмёрки»?

– Его оправдали. Их всех оправдали. В прошлом сентябре – через тринадцать месяцев после предъявления обвинений – судья прекратил рассмотрение дела в суде. Отчитал государственного обвинителя за то, что тот вообще посмел довести дело до суда. У них вообще ничего не было. Да и откуда? Ониничегоне сделали!

– Что ж, это хорошие новости, – сказал Майк.

– Если можно назвать хорошей новостью тринадцать месяцев безработицы, беспокойства, унижений и потраченного впустую времени. И он будет носить это клеймо всю оставшуюся жизнь. Спроси любого из сидящих здесь, знают ли они, чем в конце концов закончился судебный процесс. Обвинительные заключения были на первых полосах. Знаешь куда они поместили статью об оправдательном вердикте? На восемнадцатую страницу или типа того. Небольшая заметка в два абзаца. Вот тебе и твоя грёбаная свободная пресса. Вот, что ты получаешь за попытку привлечь своё собственное правительство к ответственности за что бы то ни было! Никсон, Форд, какая на хрен разница? Система живёт своей жизнью, чел. Её нельзя уничтожить, нельзя победить и её нельзя изменить.

– Мы могли бы изменить её, если бы достаточное количество людей попыталось, – сказал Майк.

– Слабая надежда. Ты думаешь, это когда-то произойдёт? Посмотри, что случилось с антивоенным движением, как только американские солдаты перестали возвращаться домой в ящиках. Оно исчезло. Так просто – все, кроме самых стойких, и это в основном сами ветераны. Долбаный народ Америки – чёрт возьми, чел, пока они заворачивают свои чизбургеры из «Макдональдса» в четыре слоя пластика, они не видят разницы. Женский интимный дезодорант, чел! Ты видел такое? Побрызгай им свою письку, чтобы от тебя пахло, как от парфюмерной фабрики. Пахнутьчеловеком– это неправильно, понимаешь? И есть люди, которые скупают это, как сумасшедшие. Их миллионы! Ты думаешь,онимогут что-то изменить? – Майк смотрел на меня без ответа. – Ну? – спросил я.

– Я не знаю, Билл. Я просто хочу… ах, ты и так всё это слышал, – сказал он, пожимая плечами.

– Слышал, Майк. Желания, ложь, мечты. Всё так банально. Давай, копай глубже. В аспирантуре ты не будешь так питаться.

59

Майк высадил меня у причала на следующее утро, и к полудню мы прошли Голден-Гейт, направляясь в глубокие воды, в Анакортес, Беллингем и Сиэтл. Мы с Роджером стояли на носу.

– Слушай, – сказал я. – Ты их слышишь?

– Кого?

– Русалок, Роджер, русалок. Слушай. – Я склонил голову набок и приложил ладонь к уху. – Иди сюда. Иди сюда, пока мы не поженимся.

– Разве ты не говорил, что тебе повредили слух во Вьетнаме? – спросил он.

– Да.

– Я так и думал.

– У тебя нет воображения, Роджер, – рассмеялся я. – Ты как те историки, которые говорят, что древние

Ветер трепал наши волосы и одежду, и «Индевор» уже сильно качало. «Должно быть где-то там, на западе, бушует буря», – подумал я.

– Ты почти веришь в это, да?

– Почти, – сказал я. – Я люблю слушать глубокую воду. В мире нет ничего подобного, понимаешь? Даже на бескрайнем шоссе. Здесь будто другой мир. Это иестьдругой мир. Сказочный, первобытный, совершенно свободный от времени, печалей и воспоминаний. У океана есть душа, Роджер, и ему принадлежит каждый моряк.

– Ты сегодня в редком настроении.

– Ты тоже чувствуешь это, Роджер. Ощущаешь. Иначе ты бы вернулся на берег.

– Что ж, мне здесь действительно нравится, – сказал он.

– Как и мне. Посмотри назад, чел. – Я повернулся лицом к корме и указал на мост Голден-Гейт и на побережье за ним. – Там позади три тысячи миль континента. И это не что иное, как пустошь. Я не понимаю, зачем кому-то понадобилось возиться с ней, когда они могли бы быть здесь. Знаешь что…

– Смотри! – выкрикнул Роджер. Он показывал на что-то по правому борту.

– Киты!

– Да будут фонтаны! – крикнул Роджер в бескрайнее небо.

Киты находились примерно в трёхстах ярдах от берега, растянувшись с севера на юг прямо под поверхностью воды. Сначала ты видишь облачко пара и воды, внезапно появляющееся над волнами, при подъёме каждого кита. Затем огромная чёрная спина медленно и грациозно выгибается из воды, ровно настолько, чтобы кит мог глотнуть воздуха, прежде чем снова погрузиться. Потом он исчезает и рядом появляется другой. Иногда над поверхностью появляется хвост, когда кит погружается в воду. Мы молча наблюдали за ними в течение десяти или пятнадцати минут, пока они почти не скрылись из виду.

– Боже, их должно быть штук пятнадцать.

– Восхитительные создания, не правда ли? – сказал я. – Разве можно увидеть такое на берегу? В Майами они держат кита в резервуаре. Заставляют его выполнять трюки – например, прыгать через кольцо – как какую-то дрессированную собаку. Ты знаешь, что сейчас охотятся на китов на высокоскоростных лодках?

– Да, знаю, – ответил Роджер.

– Они используют пушки со взрывающимися гарпунами. По крайней мере, во времена Германа Мелвилла у китов был шанс.92 Некоторые виды уже исчезли. Навсегда. Мы никогда больше их не увидим. И много других находятся в списке вымирающих. Какая невероятная дурость, Роджер. Мы берём, что хотим, где бы мы это ни нашли, и к чёрту последствия. Бескрылые гагарки – исчезли. Странствующие голуби – исчезли. Боже, скоро мы и сами так исчезнем.

– Ты действительно в это веришь, – сказал Роджер.

– О, да. Это всего лишь вопрос времени. На следующей неделе, в следующем году, через пятьдесят лет. Рано или поздно. Нельзя хранить всё это ядерное дерьмо вечно иникогдаим не воспользоваться. Никогда – это долгий срок. Подумай об этом, чел. Миллионы и миллионы лет ушли на создание этого мира – и как только кто-нибудь нажмёт на кнопку – что ж, на этом всё и закончится. Знаешь, я даже не против. Это как раз то, что мы заслужили, серьёзно. Меня беспокоит только то, что вместе с собой мы уничтожим и всё остальное. Китов, слонов, колибри, всё. Это меня беспокоит.

– Да ладно тебе, чел. Твоя задница превратится в дым. Какое тебе дело до остального? – сказал Роджер.

– Мне есть дело, Роджер. Это имеет значение. Знаешь, будь у Бога хоть немного мозгов, она бы погрузила всех оставшихся животных в ковчег и оставила бы Ноя стоять на причале.

– Она? – спросил Роджер.

– Конечно, почему бы нет?

– Я не знаю. Просто звучит как-то забавно.

– Не забавнее, чем одарить Бога членом и бородой, нет?

Роджер замотал головой и рассмеялся.

– Откуда в твоей голове рождается такое, Эрхарт? Иногда я удивляюсь тебе, парень.

– Держу пари, – рассмеялся я. – Сколько время?

– Час пятнадцать.

– Мне пора на работу. После вахты приходи ко мне в каюту.

– О, Боже, посмотри на это, приятель, – сказал я позже той ночью. Я положил туза на девятку, двойку на восьмёрку, четвёрку на шестёрку, и собрал всю стопку с бубновой десяткой.

– Вот же скотина! – выкрикнул Роджер. – Это просто смех! Никто не может постоянно выигрывать. Этоневозможно.

– Только если ты не величайший игрок в казино на планете.

– Хрен тебе.

– Давай, твоя очередь.

– Ничего неосталось, – сказал Роджер.

– Тогда, думаю, ты должен одну сбросить.

– Ага, чтобы её подобрал ты.

– Ты сам хотел сыграть.

– Да, да, – сказал Роджер, бросая карту. – Слушай, я сказал шефу, что хочу взять отпуск, когда мы вернёмся на Лонг-Бич.

– О, – произнёс я. «Дерьмо», – подумал я. Мне было интересно, когда же это произойдёт. Я знал, что рано или поздно он возьмёт отпуск, но по мере того, как шли месяцы, я уже свыкся с мыслью, что мы будем вечно плавать вместе. Мне действительно нравился Роджер. Было трудно представить рейс без него.

– Это всё, что ты скажешь? – спросил Роджер.

– Что ещё я могу сказать? У тебя же есть жена и ребёнок. Я знал, что рано или поздно ты пойдёшь в отпуск. – Я некоторое время изучал карты. – Я буду скучать по тебе.

– Что ж, я тоже буду скучать по тебе, старый ты пердун. – Он отвёл глаза, уставившись себе под ноги, а затем на свои карты. – Я никогда раньше не плавал с таким, как ты. Послушай, прежде чем я уйду, не мог бы ты составить для меня список книг?

– Каких книг? – спросил я.

– Вроде тех, что ты мне давал. Книги, которые по твоему мнению я должен прочитать. Ты заинтересовал меня вещами, о которых я даже не подозревал, но я не знаю, какие книги читать.

– Конечно, – улыбнулся я. – Сделаю это с радостью. Роджер, есть ли способ сделать так, чтобы по окончании отпуска тебя отправили на «Индевор»?

– Маловероятно, Билл. Мои шансы один к семи, вот и всё. Ты знаешь, как это работает. Они отправят меня на любой корабль, которому понадобится третий

– Да? – произнёс я. – Почему ты так думаешь? Ты знаешь то, чего не знаю я?

– О, ты думаешь, что тебе здесь место, но это не так. Ты просто пережидаешь. Собираешься с силами. Но тебе вряд ли понравится сидеть здесь и дальше.

– Кто сказал?

– Я тебе говорю. Я всё понял.

– О, да? И как же ты всё это понял, могу я поинтересоваться?

– Тебя слишком многое заботит, вот как, – ответил Роджер. – Всё, что мне нужно было сделать, это немного подумать над этим. А море – это отличное место для размышлений, согласен?

– О, братишка, – сказал я, закатывая глаза. – Мне не приятно это говорить, но ты настолько далёк от истины, насколько это возможно.

– Чёрта с два. Я никогда не встречал человека, которого столь многое заботит.

– Ты спятил, чел, кончай…

– Чушь собачья, – сказал Роджер. – Ты не озабочен? Почему, когда я прихожу к тебе, ты уже читаешь новую книгу? Как получилось, что ты бесконечно выдаёшь всякую информацию, как долбаная энциклопедия? Зачем ты утруждаешь себя изучением всего этого? Каждый раз, когда мы заходим в порт, ты возвращаешься с очередной порцией догадок.

– Я просто люблю читать, вот и всё.

– Ты прикалываешься? Твоё чтиво не для приятного времяпровождения. Почему ты решил написать письмо конгрессмену? Почему, когда ты рассуждаешь о Вьетнаме, Уотергейте, ядерных бомбах, китах, чёрт возьми, ты начинаешь вскипать? Хочешь сказать, что ты ничем не озабочен, что тебя ничего не волнует? Не гони. Можешь твердить это самому себе, нояна это не куплюсь.

– Ёпта, – произнёс я. Я задумался, а не прав ли он? Внезапно я почувствовал себя растерянным, будто проглотившим язык.

– Ну и? – спросил Роджер, пристально глядя на меня.

– Ты что, заделался мозгоправом?

– Так как ты всё это объяснишь? – спросил он.

– Чёрт, я не знаю, – медленно произнёс я. – Может быть, мне не всё равно, но я точно уверен, что больше не хочу иметь с этим дело.

– Ты просто устал. Небе нужна небольшая передышка, вот и всё. Я сталкивался здесь со многими неудачниками – с людьми, которые перегорели – и ты не один из них.

– Ты не понимаешь, Роджер. Там, на берегу… Боже, как же тебе объяснить? Это больше не моя страна. Возможно, никогда ею не была.

– Ну, конечно, – ответил он. – Она такая же твоя, как и моя, как и всех остальных. У тебя больше прав, чем у большинства из них.

– Прав? Прав? Какое это вообще имеет отношение к чему-либо? Ты говоришь, как Майк Моррис. Неужели вы этого не понимаете? Это хрень из комиксов, чел. Всё бывает совсем не так.

– Ну, такдолжнобыть, – сказал Роджер.

– Но не бывает! И никогда не было.

– Тогда сделай что-нибудь с этим.

– Яустал, Роджер! И всё только становится хуже. Ты ещё ничего не видел! Вот увидишь, когда твои дети пойдут в школу, они будут говорить, что война во Вьетнаме – благородный крестовый поход. И они будут совать свои пальцы в чужой пирог. И другие после них. И они будут продолжать строить свои долбаные ракеты, убивать китов взрывающимися гарпунами, и припирать к стенке таких людей, как ты и я. И мы ни хрена не можем с этим поделать!

– Конечно, можем. – Роджер широко улыбнулся.

– Да? И что же?

– О, я не знаю, но ты что-нибудь придумаешь. Я верю в тебя, парень. Ты что-нибудь придумаешь.

– Что ж, спасибо большое! – сказал я. – Давай, просто сваливай всё это на мои плечи, почему бы нет?

– Ты многое можешь сделать, – сказал Роджер. – Ты можешь баллотироваться в Конгресс…

– Что? С моими-то идеями? Меня не выберут даже уборщиком.

– Ты мог бы стать учителем. Боже, я могу только мечтать, чтобы у моих детей были учителя, как ты. Жаль, что уменяне было такого учителя, как ты, – возможно, я бы чему-то научился.

– Я бы и трёх дней не продержался в государственной школе. Чёрт возьми, нам даже не разрешали читать «Над пропастью во ржи».93

– Но есть и другие школы, я прав? – сказал Роджер. – Или ты мог бы стать писателем. Запиши всё, почему бы нет?Расскажилюдям.

– Они не хотятслушать, Роджер! Ячетырегода пытался донести что-то до людей. Они просто неслышат, чел.

– И что? Всё равно расскажи им. Заставь их слушать.

– Господи Иисусе, Роджер, ты ещё больший псих, чем я.

– Какой у тебя выбор, Билл? – спросил он.

– Какой у менявыбор? Я уже сделал свой выбор! Яздесь! И это мой последний выбор.

– Посмотрим, – ухмыльнулся он.

– Придержи коней, приятель.Вот!– крикнул я, собирая свои карты и выкидывая туза. – Собираем тузы!

Ухмылка Роджера испарилась.

– Тузы? Сколько их у тебя?

– Больше, чем у тебя, – сказал я.

– Все у тебя?

– Ага.

– Будь проклята эта игра.

– Ага.

Роджер схватил стопку карт и бросился к иллюминатору. Я не стал останавливать его. Он распахнул иллюминатор и швырнул карты в море. Я смотрел ему в спину, пока он провожал карты взглядом. Он действительно говорил, как Майк. Были ли они оба правы?

Вряд ли. Чего я хотел, в чём нуждался или что меня волновало там, на берегу? Здесь в водных глубинах, у меня были чудеса, и тысячи русалок, и сердца бесчисленных обитателей Тихого океана, широкая лунная река, чайки, парящие низко над волнами, и скользящие в воде стаи морских свиней. У них мог быть свой сумасшедший мир мечт, войн и нарушенных обещаний. Здесь у меня был свой собственный мир. Что ещё мне нужно? Я мог бы плавать вечно. Или пока не женюсь на русалке. И этого было бы достаточно.

Роджер повернулся, подошёл к столу и сел. Достав из кармана рубашки новую колоду карт, он бросил её между нами.

– Раздавай, – сказал он.

Notes

[

←1

]

Казино – карточная игра от двух до четырёх человек. Используется колода

[

←2

]

Кейп-Код – полуостров в штате Массачусетс.

[

←3

]

«Мэйфлауэр» – торговое судно, на котором англичане в 1620 году пересекли Атлантический океан и основали Плимутскую колонию, одно из первых британских поселений в Северной Америке.

[

←4

]

1 фут = 0,3 м.

[

←5

]

Джозеф Конрад (1857-1924) – английский писатель польского происхождения, мастер морского романа.

Флетчер Кристиан (1764-1793) – помощник капитана корабля «Баунти» Уильяма Блая во время рокового плавания на Таити за ростками хлебного дерева.

Старбак – старший помощник командира корабля, персонаж романа «Моби Дик».

[

←6

]

Партизанский театр – форма политического протеста, предполагающая неожиданные выступления в общественных местах для случайной, ничего не подозревающей публики.

[

←7

]

Джефри Чосер (ок. 1343 – 1400) – средневековый английский поэт, «отец английской поэзии».

[

←8

]

Парижское соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме – дипломатическое соглашение, подписанное в Париже 27 января 1973 года по итогам четырёхлетних переговоров сторон, участвовавших во Вьетнамской войне.

[

←9

]

Нгуен Ван Тхьеу (1923 – 2001) – военный деятель и один из президентов Республики Вьетнам (Южный Вьетнам).

[

←10

]

Корпус морской пехоты Соединённый Штатов.

[

←11

]

Слова президента Никсона из обращения к нации 23 января 1973 года о заключении соглашения о прекращении войны и восстановления мира во Вьетнаме.

[

←12

]

ЗПВ – Закон о правах военнослужащих.

[

←13

]

Мама-сан – женщина-сутенёр, управляющая борделем. Обычно в Юго-Восточной Азии.

[

←14

]

Тетское наступление (наступление Тет) – общеупотребимое название первого широкомасштабного наступления коммунистических сил во время войны во Вьетнаме в 1968 году. Тетское наступление принято считать переломным моментом, после которого общественное мнение в США утратило веру в возможность победы во Вьетнаме.

[

←15

]

Буквенная куртка (или куртка с буквой) – куртка в бейсбольном стиле, которую традиционно носят старшеклассники и студенты колледжей в США, показывая свою гордость за учебное заведение и команду, а также демонстрируя личные достижения, полученные в спорте и учёбе. Буквенные куртки также известны как «университетские куртки» или «бейсбольные куртки» в связи с их американским происхождением. Все мы сто раз видели такие куртки в американских молодёжных комедиях и ужастиках, особенно в которых фигурируют учебные заведения.

[

←16

]

Частная военная компания – коммерческое предприятие, предлагающее специализированные услуги, связанные с охраной, защитой (обороной) кого-либо и чего-либо, нередко с участием в военных конфликтах, а также со сбором разведывательной информации, стратегическим планированием, логистикой и консультированием.

[

←17

]

Esprit de corps (фр.) – моральный дух (боевой дух).

[

←18

]

Матери изобретений. Название взялось из англоязычной фразы «нужда – мать изобретений». Грубо говоря, это означает, что основной движущей силой изобретений является нужда.

[

←19

]

Спиро Агню (1918 – 1996) – 39-й вице-президент США с 1969 по 1973 год. Отличался крайне консервативными взглядами.

[

←20

]

Гун хо — выражение, пришедшее из китайского языка в английский и означающее «преисполненный энергии, крайне увлечённый, заряженный на победу».

[

←21

]

Youth International Party (YIP) – международная молодёжная партия, членов которой называли «йиппи» по аналогии с «хиппи». Была американским молодёжно-ориентированным радикальным и контркультурным революционным ответвлением свободы слова и антивоенных движений конца 1960-х годов.

[

←22

]

Хьюберт Хамфри (1911 – 1978) – 38-й вице-президент США при президенте Линдоне Джонсоне.

[

←23

]

Мораторий за прекращение войны во Вьетнаме – массовые демонстрации и дискуссии по всей территории США против участия США во Вьетнамской войне. Состоялся 15 октября 1969 года, за которым через месяц, 15 ноября, последовал большой марш в Вашингтоне, О. К.

[

←24

]

Из поэмы Аллена Гинзберга (1926-1997) «Супермаркет в Калифорнии».

[

←25

]

Оки – житель штата Оклахома, обычно сельской местности.

[

←26

]

Блюграсс – разновидность музыки кантри.

[

←27

]

Строчка из патриотической песни «Америка прекрасна».

[

←28

]

Резонаторная гитара фирмы «Добро». Была изобретена в начале 20 века выходцами из Словакии, братьями Допера. Название является нарицательным для всех гитар такого типа.

[

←29

]

Игра слов. Marine – морской, морпех.

[

←30

]

Строчка из гимна США, которой заканчивается каждый куплет.

[

←31

]

Власяница – грубая рубашка из волос или козьей шерсти; аскеты носили её на голом теле для обуздания плоти.

[

←32

]

По шкале Фаренгейта или 35 градусов по шкале Цельсия.

[

←33

]

Хамфри Богарт (1899-1957) – американский театральный и киноактёр. Считается величайшим актёром классического американского кино (период между 1910-ми и 1960-ми годами). В 1949 году обвинялся в нападении на женщину в ночном клубе, но был оправдан.

[

←34

]

GI Joe (government issued – на военном жаргоне означает «выпущено правительством», т. е. образцовый солдат) – термин для обозначения американских военных.

[

←35

]

27,8 градусов Цельсия.

[

←36

]

Джо Ди Маджо (1914-1999) – американский бейсболист. Один из самых выдающихся игроков в бейсбол за всю историю.

[

←37

]

Азартная карточная игра.

[

←38

]

Ограждение из колючей проволоки по периметру лагеря.

[

←39

]

ThreeVictorCharlie – Три Вьетконговца. От сокращения VC (Вьетконг, вьетконговцы).

[

←40

]

Томас Пейн (1737-1809) – англо-американский писатель, философ, публицист. Был идеологом Американской революции – колониальное восстание, произошедшее между 1765 и 1783 годами на территории британских колоний Северной Америки.

[

←41

]

Ричард Никсон (1913-1994) – 37-ой президент США (1969-1974).

[

←42

]

«Мир на почётных условиях» – фраза, произнесённая Никсоном 23 января 1973 года, когда он излагал Парижские мирные соглашения о прекращении войны во Вьетнаме.

[

←43

]

24 февраля 1972 года Никсон поднялся на Великую китайскую стену во время посещения Китая.

[

←44

]

Джон Эдгар Гувер (1985 - 1972) – первый директор ФБР, с 1924 по 1972 гг.

[

←45

]

Джон Уильям Чанселлор (1927 - 1996) – американский журналист и телеведущий.

[

←46

]

Набоб – титул правителей некоторых провинций Восточной Индии в Империи великих монголов. В переносном значении набобом стали называть человека, разбогатевшего в колониях, главным образом в Индии. Ироничное название любого быстро разбогатевшего человека, выскочки, который ведёт праздный, расточительный или

[

←47

]

«На западном фронте безе перемен» – роман Э. М. Ремарка. «Алый знак доблести» – роман о гражданской войне в США американского поэта, прозаика и журналиста Стивена Крейна.

[

←48

]

Джон Пол Джонс (1747-1792) – шотландский моряк, служивший в Великобритании, США и России. Наиболее известен участием в Войне за независимость США.

[

←49

]

Отсылка к цирковому дебошу, случившемуся в борделе в Торонто в 1855 году. После двухдневного шоу, клоуны из цирка отправились отдохнуть в бордель, который обычно посещали пожарные. По каким-то причинам там завязалась драка. В ход пошли топоры, ножи и камни. После этого пожарные сравняли с землёй цирк и прогнали клоунов из города. Не обошлось без убитых и раненых.

[

←50

]

Отсылка к неоднозначному инциденту, связанному с переговорами, проведёнными во время войны во Вьетнаме. Дипломатам из США, Сайгона и коммунистическим лидерам потребовалось много времени, чтобы определить места за столом для делегатов перед началом дискуссии.

[

←51

]

Возглас радости, восхищения у ковбоев. Хорошо известен по фильмам «Крепкий орешек» с Брюсом Уиллисом.

[

←52

]

Битва при Порк-Чоп-Хилл – пара связанных между собой пехотных сражений в ходе Корейской войны в апреле и июле 1953 года.

[

←53

]

Отказ от службы по этическим соображениям.

[

←54

]

Puff the Magic Dragon – есть такая одноимённая песня Леонарда Липтона и Питера Ярроу. В 1959 году Липтон написал поэму, а Ярроу переложил её в текст песни.

[

←55

]

Гражданские беспорядки – проходили в районе Лос-Анджелеса Уоттс в период с 11 по 17 августа 1965 года.

[

←56

]

Корпус морской пехоты США.

[

←57

]

Бар – песчаная подводная отмель в устье реки. Отгораживает устье реки от моря.

[

←58

]

-14 градусов Цельсия.

[

←59

]

Сторонники мирных решений. Названы так по символу мира – голубю.

[

←60

]

Дори – плоскодонная лодка.

[

←61

]

Тропа Хо Ши Мина – американское название всей совокупности сухопутных и водных транспортных путей общей протяжённостью свыше 20 тыс. км на территории Лаоса и Камбоджи, которые во время войны во Вьетнаме использовались Демократической Республикой Вьетнам для переброски военных материалов и войск в Южный Вьетнам.

Хо Ши Мин (1890 – 1969) – вьетнамский революционер, государственный, политический, военный и партийный деятель. Верховный Главнокомандующий Вооружёнными силами СРЮВ во Вьетнамской войне в 1964 – 1969 гг.

[

←62

]

Вьетминь – военно-политическая организация, созданная Хо Ши Мином для борьбы за независимость Вьетнама от Франции и Японии.

[

←63

]

УСС – Управление стратегических служб; первая объединённая разведывательная служба США, созданная во время Второй мировой войны.

[

←64

]

Нго Динь Зьем (1901 – 1963) – вьетнамский государственный и политический деятель, первый президент Республики Вьетнам (1955-1963).

[

←65

]

Нгуен Као Ки (1930 – 2011) – военный и политический деятель Республики Вьетнам.

Нгуен Ван Тхиеу (1923 – 2001) – военный деятель и один из президентов Республики Вьетнам.

[

←66

]

Нородом Сианук (1922 – 2012) – камбоджийский государственный деятель. Король Камбоджи (1941 – 1955; 1993 – 2004). Глава государства Камбоджи (1960 – 1970).

[

←67

]

«От залов Монтесумы» – Первая строчка официального гимна Корпуса морской пехоты США.

Гуадаканал – имеется в виду Битва за Гуадаканал во время Второй мировой войны, после которой была остановлена японская экспансия.

«Помни о «Мэне». «Мэн» – корабль ВМС США, затонувший в Гаванской гавани 15 февраля 1898 года, что способствовало началу испано-американской войны в апреле. Фраза «Помни о «Мэне»! К чёрту Испанию!» стала призывом к действию.

«К чёрту торпеды! Полный вперёд!» – знаменитые слова адмирала Фаррагута, произнесённые во время сражения в заливе Мобил, которое произошло 5 августа 1864 года во время Гражданской войны в США.

[

←68

]

В буквальном смысле – это ранение, полученное солдатом в бою. Метафорически – это знак мужества и отваги. «Алый знак мужества» – так называется военный роман американского писателя Стивена Крэйна (1871 – 1900). Эрнест Хэмингуэй считал роман одной из величайших книг американской литературы.

[

←69

]

Стивен Декейтер (1779 – 1820) – выдающийся американский офицер военно-морских сил США. «Отец американского флота».

Элвин Йорк (1887 – 1964) – американский военный деятель, солдат Первой мировой войны, получивший за проявленную храбрость Медаль Почёта.

[

←70

]

День Поминовения – национальный день памяти США. Посвящён памяти американских военнослужащих, погибших во всех войнах и вооружённых конфликтах, в которых США когда-либо принимали участие.

[

←71

]

Американская песня протеста.

[

←72

]

Общепринятое название сборника «Американо-Вьетнамские отношения, 1945 – 1967: Исследование», предназначавшегося для внутриведомственного использования в министерстве обороны США, однако частично обнародованного прессой в 1971 году во время Вьетнамской войны.

[

←73

]

Леворадикальная боевая организация, классифицированная ЦРУ как террористическая, действовавшая в США с 1969 по 1977 гг. Была сформирована из радикального крыла движения Студентов за демократическое общество, выступавшего против войны во Вьетнаме.

[

←74

]

Букв. «Лосиная челюсть».

[

←75

]

Пеммикан – мясной пищевой концентрат. Применялся индейцами Северной Америки в военных походах и охотничьих экспедициях.

[

←76

]

Дорога слёз – этническая чистка и насильственное переселение американских индейцев, основную массу которых составили Пять цивилизованных племён, из родных земель на юго-востоке США на Индейскую территорию (ныне Оклахома) на западе США. Погибших среди племени чероки было от 4 до 15 тысяч.

[

←77

]

Персонажи книги «Алиса в зазеркалье». Эти имена часто использовались в западной поп-культуре для насмешливого обозначения любых двух человек, очень похожих манерами и внешностью.

[

←78

]

Медицинская шляпа – необычное название города связано с головными уборами, которые носили индейские целители.

[

←79

]

Кламаты – индейская народность в США, проживающая в Южном Орегоне.

[

←80

]

Redcoats – букв. «красномундирники». Британские солдаты времён Американской революции, посланные для подавления колониального восстания. Были одеты в мундиры красного цвета.

[

←81

]

Агентство США по международному развитию – высший федеральный орган государственного управления США в области оказания помощи за рубежом.

[

←82

]

Данг лай (вьетн.) – стой, стоять.

[

←83

]

«Роза пахнет розой, хоть розой назови

[

←84

]

Имеется в виду металлическая фурнитура обмундирования.

[

←85

]

Военное преступление, совершённое солдатами Армии США в деревенской общине Сонгми, которое получило мировую известность в 1969 году в ходе Вьетнамской войны. О нём автор рассказывает в главе 10.

[

←86

]

Расстрел в Кентском университете – убийство безоружных студентов, произошедшее 4 мая 1970 года в городе Кент, штат Огайо, в ходе антивоенных демонстраций периода войны во Вьетнаме.

[

←87

]

Стадион имени Роберта Фрэнсиса Кеннеди, младшего брата президента Джона Фицджеральда Кеннеди.

[

←88

]

От слова «граната». Термин возник во время Вьетнамской войны, когда солдаты убивали или калечили своих командиров осколочными гранатами.

[

←89

]

Корпус подготовки офицеров запаса.

[

←90

]

Цитата из поэмы Роберта Браунинга «Пиппи проходит».

[

←91

]

Несмотря на название коктейля, роль камней в нем выполняют кубики льда, иногда стеклянные кубики.

[

←92

]

В знаменитом романе Германа Мелвилла «Моби Дик или Белый кит» рассказывается об охоте на кита. Роман издан в 1851 году; естественно в то время у китобоев не было взрывающихся гарпунов.

[

←93

]

«Над пропастью во ржи» - роман Джерома Сэлинджера. В США роман часто подвергался критике и был запрещён в некоторых школах и библиотеках.