Али Хосейни Хаменеи

Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи

Глава первая

Сейед Али Хосейни Хаменеи

Камера № 14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи

Серия«ХХ век. Люди и судьбы»

Иллюстрация на обложке –Полина Шадрина

Перевод с персидского языка –Александра Андрюшкина

От издательства

Дорогие читатели!

Данная книга является переводом с персидского языка воспоминаний Великого аятоллы Сейеда[1] Али Хосейни Хаменеи, верховного и духовного руководителя Исламской Республики Ирана (1989–2026)[2], о событиях, связанных с его арестами, тюремными заключениями и ссылками в те годы, когда в Иране 1960–70-х годов развивалось революционное движение под руководством имама[3] Р. Хомейни[4], ведущее борьбу с шахским режимом Пехлеви до самой победы Исламской революции.

Книга была первоначально издана на арабском языке под названием «إن مع الصبر نصراً» («Воистину, с терпением приходит победа») в Бейруте. Это воспоминания, записанные самим аятоллой Хаменеи на арабском языке.

Прежде всего, следует отметить, что настоящее издание включает в себя не только воспоминания духовного лидера Ирана о шести периодах арестов, допросов и вынужденных ссылок, через которые прошёл автор, оставаясь несгибаемым борцом за исламские идеалы, но и краткую автобиографию. Это может позволить читателю лучше понять исторический контекст и личность человека, ставшего одним из столпов Исламской революции.

Хотелось бы подчеркнуть, что перед вами – перевод воспоминаний. В тексте встречаются некоторые стилистические особенности, отличающие его от современных выступлений А.Хаменеи. Ряд моментов могут сложно восприниматься неподготовленным русскоязычным читателем, однако они были переведены наиболее близко к оригиналу, дабы передать настроения автора.

Надеемся, что это издание поможет широкому кругу интересующихся исламским революционным движением Ирана до основания Исламской Республики.

В те дни…

Комната второго этажа

Я родился в городе Мешхеде, центре провинции Хорасан, в близости от гробницы восьмого имама Али ибн Мусы ар-Резы (мир ему) 28-го числа месяца сафар 1358 года лунного календаря хиджры (18 апреля 1939 г. по григорианскому календарю).

Дом, где я появился на свет, был невелик и прост и имел всего две комнаты: наверху располагалось помещение, где жили мои родители с младшими детьми, а внизу – комната моих сестёр по отцу (их мать скончалась до того, как он женился на моей матери). Позднее, через тридцать лет или больше, во время перестройки дома верхний этаж был поделён на два помещения.

Через год после моего рождения вся семья переехала в другой дом, принадлежащий моему деду по материнской линии – аятолле Сейеду Хашему Мирдамади Наджафабади, признанному богослову, прославившемуся эрудицией, аскетизмом и глубиной толкований Корана и принадлежащему к той группе учёных, которых за несколько лет до моего рождения Реза-шах отправил в ссылку. Его дом был относительно более просторен. Однако же после возвращения деда из ссылки мы вернулись в наше прежнее жилище.

Позже группа учеников и сторонников моего отца проявила усердие и перестроила и расширила наш дом: был куплен неиспользуемый соседний участок, а весь дом отстроен заново, так что мы стали владельцами нового жилища. Общая площадь обоих домов достигла примерно двухсот квадратных метров. Сегодня это строение превращено в публичное пространство для богослужений и молитв и известно под названием «Хосейние».

Обстановка дома была недорогой и скудной, так что после смерти моего отца – произошедшей примерно через сорок пять лет после описываемого времени – она была оценена всего в сорок с чем-то тысяч туманов. Разумеется, в эту цену не входила стоимость книг.

Я был вторым сыном в семье. Мой старший брат – Сейед Мухаммад; кроме него у меня есть ещё два младших брата и несколько сестёр.

Имам-хатыб[5] в мечети базара

Мой отец, Сейед Джавад Хаменеи, принадлежал к известному роду тебризских богословов. Он появился на свет в 1313 году по лунной хиджре (1895) в священном Неджефе. Его отец, Сейед Хусейн Хаменеи, служил имам-хатыбом в соборной мечети Тебриза. Позвольте мне рассказать об этом достойном старце подробнее: двадцать лет он постигал науки в Неджефе, будучи учеником таких светил, как Фазиль Шарабиани и шейх Хасан Мамкани – отца знаменитого шейха Абдаллы Мамкани. В 1315 г. лунного календаря хиджры (1897), то есть через три года после кончины Мирзайе Ширази, дед вернулся в Тебриз, умер и был похоронен там в 1325 г. лунного календаря хиджры (1906), то есть через несколько месяцев после событий Конституционной революции. Позже его тело было перенесено в Неджеф и похоронено на кладбище Вади ас-Салам. Дочь деда стала супругой известного шейха Мухаммада Хиабани[6], так что жена Хиабани приходилась нам родной тётей. Отец часто вспоминал, как дед наш, Сейед Хусейн, имел обыкновение отходить ко сну сразу после вечерней трапезы – в то время как дети ещё предавались играм, – а пробуждался за два часа до рассвета для молитв и учёных занятий. Будучи признанным богословом, он воспитал многих тебризских духовных лиц во время своего пребывания в Неджефе. Когда же он окончательно поселился в Тебризе, тогдашний имам соборной мечети – представитель знатного рода Муджтахидов[7] – в знак глубокого уважения уступил ему место предстоятеля.

Родной брат нашего отца Сейед Мухаммад Хаменеи в Неджефе был известен под именем «Сейед Мухаммад-пророк» и прославился усердием в помощи народу в его бедах. Он считался человеком, особо приближенным к Ахунду Хорасани и Сейеду Абуль-Хасану Исфахани. хорошо помню свою поездку в Неджеф в 1336 году хиджры (1957), где мне довелось встретиться с шейхом Хусейном – младшим сыном Ахунда Хорасани. Он хорошо меня знал и много рассказывал мне о моём дяде, говорил так: «Я был одной из четырёх опор, поддерживающих здание трудов вашего дяди».

Возвращаюсь к рассказу об отце. Он изучал общие науки и богословие и готовился к званию муджтахида под руководством таких крупных учёных, как Мирза Наини и Сейед Абуль-Хасан Исфахани. Отец обладал редкой скромностью и врождённой застенчивостью, а что касается мирских благ – был щедро одарён презрением к ним. Хотя он и занимал пост имам-хатыба в мечети Мешхедского базара, находясь в самой гуще торговцев, купцов и состоятельных людей, сам не только не стремился к накоплению богатства, но и открыто осуждал такое стремление, живя в возвышенной духовной чистоте.

Отец любил уединение. Увы, это драгоценное качество не передалось

В собраниях отец сидел молча, если только его не спрашивали о чём-то. Ни с кем кроме личных друзей из духовенства он не вёл бесед и вообще не входил ни в какое общение кроме как по богословским вопросам. Итогом этой замкнутости была наша крайняя бедность.

Порой неизбывная нужда заставляла отца продавать книги, которые он очень любил и отдавал им много времени. Он нервничал, даже когда он просто видел, как мы перелистываем его фолианты. Заметив в наших руках том из своей библиотеки, восклицал голосом, не оставлявшим сомнения в его любви к книгам: «Это что такое? Будь добр, поставь на место!» И при этом был вынужден продавать кое-что из своего собрания, дабы выручить денег на самое нам необходимое.

Он шёл к книжным полкам, брал том для продажи, потом ему казалось, что продавать его нехорошо, и он возвращал книгу на место; снимал с полки другую, потом третью… В итоге делал выбор и говорил кому-то из нас: «Отнеси их шейху Хади и продай ему».

Шейх Хади был знаменит тем, что покупал любой предложенный ему том и ставил его в своей лавке, а потом продавал лишь за громадную цену. Он говорил о себе: «Я славлюсь дороговизной! Поэтому мои книги приобретают лишь те, кто не может без них обойтись. А если уж человеку действительно необходимо издание – он заплатит любую цену». Так вёл торговлю шейх Хади.

Я помню, как мы, мальчишки, бегали в дом деда – почтенного Мирдамади. Как и все деды, он одаривал нас риалом или половинкой – суммы, конечно, смехотворные, но случалось, что мама забирала у нас даже эти гроши, чтобы купить нам что-нибудь на ужин. В доме моего отца я повидал такую бедность, которую почти не встретишь у других богословов.

Отец не говорил никому о своей нужде, наоборот, независимость характера и внимание к внешнему виду заставляли людей считать его обеспеченным.

Летом он носил только накидку-абу типа «хачие»[9], являющуюся самой дорогой разновидностью (после неё идёт аба смешанного типа[10], а в самом конце аба «макине»[11]), а зимой – только абу производства города Наина, которая среди духовенства считается более почётной, чем обычная суконная. А вот нижний кафтан с рукавами – габу – отец вынужден был залатывать, но ведь этого не было видно под абой.

Отец всегда испытывал ко мне особое расположение, в своих поездках бывал со мной очень откровенен. Был момент, когда он потерял зрение, которое позже восстановилось. Лечение глаз он продолжал в Тегеране, куда трижды ездил для этого, причём не соглашался, чтобы кто-либо кроме меня его сопровождал. В 1342 году (1963) я был в Куме. Отец прислал письмо, приглашая меня приехать в Мешхед, чтобы оттуда сопровождать его на лечение в Тегеран. Но с выездом в Мешхед я задержался, причиной тому была другая командировка, в Захедан, куда меня отправили с агитационными целями. Я уехал в Захедан и там был арестован. И главной тревогой моей во время ареста было состояние отца, который не мог путешествовать без меня.

Я хорошо помню, как, арестованный, я сел в самолёт, которым меня этапировали из Захедана в Тегеран. Вспомнил отца, и внезапно сердце сжалось от тяжкого горя, всё моё существо охватила невыразимая тоска. Я сказал себе: если сейчас в самолёте такое состояние, что будет, когда доставят в место заключения? И я обратился к Всевышнему, умоляя Господа даровать мне спокойствие. На какое-то время мысли мои отвлеклись от этой проблемы. Затем опять я вспомнил отца и почувствовал, что на этот раз думаю о нём без мучительной тревоги. В сердце моём остались мука и беспокойство, сильная тоска и привязанность, но вместе с тем – чувство покоя, сладость которого я до сих пор отчётливо помню. И я возблагодарил Всевышнего, что Он ответил на молитву и оказал мне милость, даровав тишину и покой. Этот дар может понять лишь тот, кто сам его удостоился.

Неджефский говор

Неджеф был местом рождения моей мамы. Разговаривала она с арабским акцентом, в детстве её языком был неджефский арабский. Она знала Коран и красиво, приятным голосом читала его нараспев. В конце жизни голос её охрип, и я напоминал ей о её сладкоголосии. В моём детстве декламация Божественного слова из подаренного её отцом Корана была делом каждого дня. Сама манера её чтения притягивала к ней нас, малышей. Мы собирались вокруг мамы и заслушивались. Она использовала наш интерес и переводила некоторые аяты на фарси, пересказывала нам истории пророков. Её пылкое восхищение пророком Мусой[12] побудило её рассказать его историю со всеми деталями. Воодушевление, с которым она говорила об этом великом пророке, пробуждало в нас страстное желание узнать всё о перипетиях его жизни.

Она любила «Диван» Хафиза и знала некоторые стихи наизусть, умела по ним гадать. Знала она и хадисы. Порой отец вступал с ней в спор, утверждая, что не встречал того хадиса, который она пересказала, тогда она приводила источник.

Как и отец, мать обладала врождённым достоинством. Никогда не жаловалась на лишения. Тем или иным способом умела прикрыть страдания.

Базовые правила чтения нараспев Корана и начатки арабского языка я перенял от матери; она же вдохнула в меня отвагу и упорство. Мать много страдала из-за моих частых арестов и обысков САВАК[13], но встречала палачей с непоколебимой твёрдостью – возражала, спорила с ними. Пожалуй, она даже была моей вдохновительницей на продолжение этого трудного пути, о чём я ещё скажу в своё время.

Строгий учитель

Моё образование началось в мектебе[14]. Так сложилось, что до поступления в школу я сменил два таких учебных заведения. Первое, куда меня отдали в четырёхлетнем возрасте, содержала женщина. Я был замкнутым ребёнком и с трудом адаптировался к учёбе – возможно, как станет ясно позже, из-за проблем со зрением. Картина того периода, которая сейчас сохранилась в моей памяти, сводится к набору ошибок в воспитании и образовании. Никакой учебной программы не было и в помине. В мектебе царила жестокость и беспричинная придирчивость.

В 1323 году (1944), когда мне было лет пять-шесть, отец отдал нас в другую школу, располагавшуюся в комнате одной из мечетей. Я до сих пор помню этот учебный класс и главное в нём: то, что он был очень тёмным. Не исключено, правда, что этот образ рождён слабостью моего зрения. Здешний учитель уж точно не оставлял нас без внимания. Он сажал нас всегда слева от себя и ни на миг о нас не забывал. Я и мой брат в этом мектебе начали «тридцатую часть Корана», чему предшествовало изучение букв арабского алфавита. Затем настал черёд «джуз аммы»[15], первой была сура «Люди».

К другим ученикам он относился с неоправданной суровостью. В памяти остались его грубость, холод в классе и вечный полумрак. Я проделывал путь от дома до школы в дырявых ботинках, и зимой в дыры эти попадала вода и грязь, так что ноги мои были как бы глиняными.

Одним из приёмов этого учителя было то, что он по четвергам выстраивал учеников в ряд, перед тем как отпустить их на выходной, и говорил так: «Сейчас я буду ставить вам печать под язык. Тот, кто в пятницу читает намаз из-под палки, у того печать под языком останется, у остальных – исчезнет!» Потом он брал печать, окунал её в чернила и действительно штамповал ею под языком у каждого ученика!

Субботнее утро было временем Страшного суда. Ученики опять становились в ряд и высовывали языки для осмотра, и некоторые получали жестокий приговор! Я тоже стоял в ряду с другими, и от страха у меня текли слёзы. Боялся я не избиения, так как нас он уважал и не бил; плакать заставляли ужас и неестественность этой сцены.

Тот сверкающий день

Десятилетие «двадцатых» началось с отстранения от власти Резы-шаха в 1320 г. (1941) и закончилось в 1330 г. (1951) движением Мосаддыка. В те годы влияние и численность коммунистов в Иране резко возросли, особенно после сепаратистских событий в Азербайджане. Власть, пытаясь противостоять этой опасности, открыла пространство для религиозной деятельности. Именно тогда в Мешхеде появилась первая современная религиозная школа «Дом благочестивого учения». Её возглавил Мирза Хосейн Тадайон – уроженец Кермана, поселившийся в Мешхеде. Позже, когда я стал президентом, он навестил меня.

Среди основателей школы был шейх Голамхосейн Тебризи – проповедник и соученик шейха Мухаммада Хиябани. В медресе преподавалась полная программа начальной школы, с первого по шестой классы включительно.

Мне было шесть лет, когда я начал посещать эту школу, и определили меня в первый класс. Моего десятилетнего брата зачислили в четвёртый. Я помню, что в первые три года я отставал в учёбе, но в классах четвёртом, пятом и шестом стал первым учеником. Тогда я не понимал причину этого, и лишь несколько лет назад догадался о ней. Я вспомнил, что в четвёртом классе я сел в первый ряд и теперь видел всё то, что писал на доске учитель, в результате я понимал всё, чему он учит. Три года до этого я сидел вдали от доски и по причине плохого зрения не видел написанного на ней, потому не понимал и уроков. И я до сих пор помню тот сверкающий день, в который для меня открылись ворота учения. В тот день первым уроком была математика, и я удостоился от учителя многих похвал. Позже, будучи президентом, я упомянул этот эпизод в своём выступлении к началу учебного года как поучительный пример для педагогов.

В этом медресе меня постоянно ставили в пример за моё умение декламировать Коран по орфоэпическим правилам, голосом, приятным для слуха. Я читал вслух Коран и на школьных мероприятиях, и во время приветствия различных высоких гостей, которые посещали медресе. Например, я читал во время нашего приветствия аятолле Сейеду Абулкасему Кашани. Он прибыл в Мешхед в конце «десятилетия двадцатых» – в 1329-м или 1330 г. (1950–1951), и медресе организовало приветствие ему. Мне в тот день было двенадцать лет. Я до сих пор помню, как аятолла Кашани сидел в окружении других богословов, хотя их лица я не вспоминаю ясно, так как не разглядел их из-за слабого зрения. Я также декламировал Коран и во время первого приезда в Мешхед (после смерти его отца) аятоллы хадж-аги Хасана Куми. Некоторые из основателей медресе были духовными последователями его отца. В тот день г-н Куми посетил нашу школу и нас выстроили в ряд. Я и другой ученик вышли вперёд и читали Коран и некоторые духовные тексты наизусть. И богослов вручил мне награду, которой была книга «О религиозном образовании», составленная Сейедом Хесам ад-Дином Фаласири Ширази. Этого автора я лично встречал позже, когда его сослали в Мешхед и он порой заходил к моему отцу.

Изучение Корана

Корану я учился с самого детства, сначала у мамы, потом у одного из жителей Мешхеда, обладавшего хорошими навыками декламации и руководившего религиозными чтениями на разных квартирах. Наш отец отдал меня и брата в учение этому благочестивому мужчине по имени хаджи Рамазан-Али. Относился к нам этот пятидесятилетний человек с уважением – например, пропускал в дверях впереди себя, усаживал нас по обе стороны от себя. Я читал при нём Коран, и он меня поправлял.

Однажды он сказал нам: «Вы уже достигли уровня, дальше которого я ничему вас не могу научить». И порекомендовал продолжить занятия с его собственным учителем Моллой Аббасом, который, в семидесятилетнем возрасте, давал уроки рядом со святилищем имама Резы.

И мы стали посещать этого учителя. Одной из его особенностей была приверженность к имевшемуся у него экземпляру Корана, напечатанному в Индии. Он был убеждён, что это верная копия, несмотря на трудный для восприятия шрифт. Другой его чертой была привычка говорить приветствие как в начале встречи, так и в её конце, тогда как в Иране принята традиция говорить «салам» только в начале, а при прощании произносить иные формулы.

Наш преподаватель Корана, Молла Аббас, учился у Сейеда Мухаммада Араб Зафарани – арабского учёного, жившего в Мешхеде. Именно у него мы изучали учебник по

Духовное облачение

Обычно в Иране представители духовенства – будь то студенты, преподаватели или проповедники – традиционно носят на голове чалму. Чалма – символ особого сословия, глубоко изучающего религию, распространяющего её учение[16] и противостоящего противникам веры. И наоборот, сторонники светского строя[17], продвигающие крайние формы секуляризма при внешней поддержке, методично ведут кампанию по вытеснению чалмы из общественного пространства. Реза-шах издал приказ снять чалмы и заменить их шапками-пехлевийками. Его сын отказался от этой провальной идеи, но правительственный аппарат вынашивал планы по навязыванию духовного единообразия, подвергал чалму презрению и насмешкам.

В детстве я начал носить чалму, когда был ещё во втором классе. Причина такого раннего решения заключалась в том, что в те времена обычай требовал ходить с покрытой головой. Естественно, отец не согласился бы, чтобы мы надели шапки-пехлевийки, потому и не было иного выбора.

Чалму для нас изготовила мама. Тот тряпичный конец тюрбана, который обычно кладут на левое плечо, она сделала с правой стороны.

С детства мы сталкивались с насмешками над чалмой. Их было так много, что это стало восприниматься как нечто обыденное, и мы не вдумывались в их причину. Лишь когда я повзрослел, я восстановил всё это в памяти и изумился. Ни один носящий чалму – от мала до велика – не избежал подобных унижений.

Но вы-то зачем, Сейед?!

Высмеивание чалмы и духовенства в Иране стали повсеместным явлением, превратившись в своеобразную коллективную психологию, охватившую все слои общества. Даже я не избежал этого всеобщего настроя.

В нашем квартале появлялся человек в чалме по имени шейх Фаики. Он имел хорошее духовное образование и в разных собраниях читал повествования о мученической кончине шиитских имамов. Он носил большую чалму, имел жидкую бородку, разъезжал на резвом ослике и жил в доме на улице, соседней с нашей. Каждый день он на ослике проезжал мимо нашего дома, мелькал тут и там по соседству.

Однажды мы с друзьями играли в волейбол – игру, которой я увлекался больше других видов спорта. Во время игры я снимал мою чалму, оставаясь только в нижнем кафтане – габе, которая, кстати, тоже является обычной одеждой семинаристов и вообще духовенства. Во время игры мы заметили г-на Фаики, куда-то спешащего на ослике. Ребята сговорились все вместе его высмеять. Когда он приблизился, мы все – и я в том числе – начали выкрикивать: «Ашейх!.. Ашейх!..» Само по себе это выражение не является ругательным, это лишь стяжение из слов «Ага-шейх» – «Г-н шейх». Но когда его со смехом скандируют хором, оно превращается в издевательство.

Услышав нас, он остановил осла, потом с раздражением направил его на нас. Ребята разбежались, а я остался на месте. Шейх спешился и подошёл ко мне. Он знал и меня, и моего отца и знал, что я ношу чалму, потому он произнёс изумлённо и жалобно, мягко и по-доброму: «Но вы-то зачем, дорогой Сейед?!»

Война слухов

Эта атмосфера стала результатом продуманного плана властей, направленного на отчуждение духовенства от общества и жизни народа; для чего активно использовались клеветнические слухи.

Я до сих пор помню ходившие в народе рассказы о том, что группы духовенства якобы собирались по ночам в пригородах Мешхеда и устраивали посиделки, на которых якобы пили арак из самоваров, а вино – из чайников, предаваясь пьяному разгулу!

Многие люди говорили: «Мы видели это своими глазами!» Другие заявляли: «Мы слышали от человека, который сам это видел!»

Вымышленность этой истории не подлежит сомнению. Во-первых, зачем вообще именно так наливать водку и вино? Во-вторых, какой смысл устраивать эти посиделки в открытом месте и на глазах народа?! С начала до конца этот рассказ сфальсифицирован, но при всём этом я сам слышал его от многих, и всегда говорили: «Мы видели!» Или: «Слышали от того, кто это видел!»

В обязанности духовенства входит защита ислама от любых его искажений в обществе; руководствуясь этим долгом, они занимали твёрдую позицию против угнетателей и иностранного господства. Исходя из этой задачи, они занимали на протяжении современной истории Ирана очень жёсткую позицию. Боролись с оккупантами, тиранами и угнетателями.

В тот же ряд становятся примеры религиозного лидерства в «Табачном кризисе», позиция богословов во времена Конституционной революции или, например, позиция, занятая знаменитым Модарресом[18]. Модаррес прошёл в меджлис первого созыва как депутат от Исфахана, победил с внушительным перевесом и стал одним из пяти факихов, имевших право накладывать вето на законы, противоречащие шариату.

В меджлис второго созыва Модаррес прошёл как депутат от Тегерана, опять уверенно победил конкурентов. Так же было и в третьем, и в четвёртом созывах меджлиса… Во время полномочий меджлиса четвёртого созыва власть перешла от Каджаров к Пехлеви. Однако Модаррес оспорил и законность этой передачи власти, и затем другие действия Резы-хана Пехлеви. В выборах в меджлис пятого созыва Модаррес участвовал в качестве самовыдвиженца, но, когда объявили о результатах, не нашлось якобы ни одного голоса в его пользу! Тут Модаррес запротестовал: «Ведь я и сам голосовал за себя, куда же делся хотя бы один мой голос?!»

Из приведённых примеров видно, что духовенство пользовалось большим влиянием и что позиция его основывалась на тех принципах, которым исламская община доверяла, считала их освящёнными Божественным авторитетом, в борьбе за них люди не жалели самой жизни. Эти принципы были несовместимы с угнетением, воровством, взяточничеством и подчинением иностранному влиянию. Потому заправилы угнетения всеми силами старались изолировать духовенство, отстранить его от всех видов общественной деятельности, в том числе и политической. Для этого они прибегали к любым методам, включая убийства, тюремное заключение и ссылку богословов.

В 1314 г. (1935) произошло Восстание в мечети Гоухар-шад. В ходе его подавления было убито множество протестующих, арестованы многочисленные представители исламского духовенства, среди них: Сейед Хашем Мирдамади (мой дед по матери), Сейед Али-Акбар Хоййи (отец г-на Хоййи, который был примерно на двадцать лет старше моего отца и дружил с моим отцом), Мирза Хабибулла Малеки (он также входил в число друзей отца, именно он читал свадебную хутбу и моему отцу, и мне; он был из учеников Ахунда), Сейед Абдалла Ширази, шейх Сахеб аз-Замани Урмияи, Хадж-сейггег (отец доктора Мехди Мохаггега), шейх Исмаил Таиб (составитель «Писем эрфана»). Хадж-ага Хосейн Куми отправился в Тегеран с целью увещевания Резы-хана, однако был арестован и выслан за пределы Ирана.

Мой отец как раз тогда направлялся в мечеть, но по дороге столкнулся с

Да, примерно двадцать исламских богословов было арестовано во время Восстания в мечети Гоухар-шад. После Исламской революции я попросил принести мне их фотографии из полицейских досье на них. И я увидел под фотографиями фразу «политический преступник» – а преступление состояло во вмешательстве в политику!

Весь Пехлевийский режим был построен на отделении религии от общества. Воспоминания Фардуста[19] хорошо показывают это.

Глава вторая

Под сенью учителей

Школы и этапы духовного образования

Я и мой старший брат после начальной школы поступили в семинарию к учителям духовных наук, так как отец возражал против государственной средней школы. В ней всё могло закончиться нашим отказом от одежд духовенства.

Каждый семинарист начинает обучение с изучения арабской литературы: морфологии (сарф), синтаксиса (нахв), риторики (ма'ани ва баян) и стилистики (бади'). Я, ещё будучи в начальной школе, прочёл много из книги «Подготовительный этап» (джами ал-мукаддамат), до окончания «примеров» (ал-унмузадж). Книгу «Образцы» (ал-амсиле) я начал с отцом, но до конца её мы не прошли, и я продолжал её с другим учителем. «Морфологию» Мира[20] я изучал с отцом. Затем с преподавателем я проходил «Грамматику со стихами» (ал-авамель ал-манзуме). Мы были в процессе освоения «примеров», и в это время начальная школа для меня закончилась.

Следующим моим учебным заведением после начальной школы было медресе Сулейман-хана (Сулеймания), которое работало под общим руководством шейха Хусейна Баждестани, там я продолжал подготовительный этап и «уровни» (ас-сотух). Шейх Хусейн был другом моего отца и принадлежал к числу блестящих богословов. Должность директора этого медресе занимал Ахмад Кафаи, сын Ахунда Хорасани. Моим наставником г-н Баджестани назначил г-на Аляви, и я с ним проходил «Самадийю»[21]. Позже он выучился медицине и стал врачом. Следующим моим наставником г-н Баджестани назначил учителя по имени г-н Масуди, я под его руководством изучал ас-Суюти[22] и «Ал-мугни»[23].

В 1332 г. (1953) меня перевели из «Солеймании» в медресе «Навваб». В это время мои прилежание и способности достигли расцвета, я чувствовал ненасытную жадность к учению и невероятную способность усваивать знания.

После «Ал-мугни» я штудировал «Мотавваль»[24], и здесь уместно будет указать на важность этих двух книг. Книга «Мотавваль» очень полезна для искусства красноречия, хотя изучение её занимает много времени; книга «Ал-мугни» незаменима в овладении синтаксисом.

Предмет «фикх и основы мусульманского права» я начал с отцом и дошёл до «Ворот хаджа». Одновременно отец преподавал моему старшему брату «Краткое описание»[25], в этом учебнике они также дошли до «Ворот хаджа». И вот, если раньше в некоторых предметах я следовал за братом, то теперь мы сравнялись. Три четверти «Краткого описания» я прошёл с отцом и ещё одну четверть под руководством Сейеда Ахмада Модарреса Йезди.

Ещё раньше того я изучил «Особенности основ» (маалим ал-усул) под руководством Сейеда Джалила Хосейни – друга моего отца. Затем проходил «Трактаты» (ар-рисаил) и «Сделки» (ал-макасиб) под присмотром отца, а также хаджи шейха Касема Казвини. Последний по праву считался сильным преподавателем, и я действительно никого лучше его не встречал.

В семнадцатилетнем возрасте я закончил «Трактаты», «Сделки» и «Полный курс» (ал-кифайя). В 1335 г. (1956) я начал обучение наивысшего уровня (дарсе харедж)[26]. Через год поехал в Ирак и несколько месяцев провёл в благородном Неджефе. За это время я имел возможность посетить занятия крупнейших учёных этого богословского центра и сравнить их уровень с богословами Мешхеда. Например, я присутствовал на некоторых занятиях г-на Хоййи, г-на Хакима, г-на Боджнурди, г-на Шахруди, Мирзы Бакира Зенджани, Мирзы Хасана Йезди.

В конце моего изучения «Полного курса» я, по настоянию отца, присоединился к учебному кружку под руководством г-на Милани. Он приехал в Мешхед в 1333 г. (1954) и начал преподавание фикха по учебнику «Гражданские зачёты» (ал-иджарат), этот курс продолжался два года, однако я его не посещал. Я присоединился к его кружку, когда они начали книгу «Молитва» (ас-салят). Я оставался с г-ном Милани два с половиной года, то есть до середины 1337 г. (1958). В этом году я уехал в Кум и жил в этом городе до 1343 г. (1964). В этом году я вернулся в Мешхед и оставался в нём до победы Исламской революции.

В иракской командировке я был вместе с отцом, но, поскольку наивысшая ступень богословия требует громадных усилий подготовки и изучения многочисленных источников, а отец мой не имел возможности для столь большой работы, то можно сказать, что его штудии этой ступени не имели серьёзного характера.

Я привык записывать лекции на арабском языке, стараясь при этом, чтобы мои записи были структурированными и оригинальными по изложению.

Отец как учитель

Мой отец приучил нас никогда не терять времени и не проводить ни одного дня без занятий или дискуссий. Даже в месяцы мухаррам[27] и летние каникулы, когда занятия в семинарии традиционно прерывались, он находил возможность для учёбы. В первые семь дней месяца мухаррам отец лично занимался со мной, позже в три отведённые для этого дня он посещал траурные чтения по имаму Хусейну. Такую вещь, как «летние каникулы», отец не признавал и высказывался так: «Мы в Неджефе не прекращали занятия, несмотря на изнурительный климат и сильнейшую жару, почему в Мешхеде уроки и учёба должны прерваться в летнее время?!»

В месяцы летних каникул я штудировал «Мотавваль». Летом на два месяца в Мешхед приезжал из Кума шейх Фешараки. Я его уже немного знал раньше, так как он в Мешхеде преподавал арабскую литературу, а затем уехал в Кум и там продолжил преподавание. Я попросил его давать мне в Мешхеде уроки по «Мотавваль», он согласился, и я начал проводить долгие часы учёбы у него. В итоге за два лета – то есть за четыре месяца в сумме – я прошёл до конца стилистику, существенно продвинулся в семантике и поэтике. Не сразу, но шейх Фешараки понял, что я также изучаю «Сделки», тут он изумился моему быстрому прогрессу. Он тоже преподавал в Куме этот предмет.

Отец строго следил за нашей учёбой, поощряя нас то мягкостью, то строгостью. Я всегда подчинялся его методам и выполнял его требования. Всякий раз, когда я что-то высказывал по поводу изучаемого материала, отец бывал счастлив, и в четырнадцатилетнем возрасте я слышал от него такие слова: «У тебя есть качества муджтахида: большое старание и сила логики». Мы с братом вели

Мне вспоминается, что дом наш имел три комнаты. Две принадлежали отцу: одна – довольно большая – для приёма гостей и другая – для занятий, трапез и отдыха (наподобие кельи семинариста). В третьей жили мы все: четверо братьев, четверо сестёр и мама! В тех случаях, когда мама принимала гостей или, допустим, устраивала траурные чтения, мы были вынуждены уходить из дома! В личной отцовской комнате имелся стол размером 80 на 40 сантиметров. (Зимой под него ставили мангал, то есть стол использовался для обогрева, превращался в «корси».) Отец сидел, скрестив ноги, перед узкой частью стола, а мы с братом, плечом к плечу, возле длинной стороны. И настолько грозен и серьёзен бывал отец во время уроков, что я и брат сражались за право садиться подальше от него!

Несомненно, строгость и гневливость отца имели свои отрицательные последствия, но я не могу утверждать, что они не имели результатов положительных. Его суровость воспитала нас дисциплинированными и уберегла от той распущенности, которая развивается у некоторых детей духовных лиц из-за отсутствия внимания к ним. Ещё одним результатом было то, что я за пять лет смог овладеть литературным арабским языком и пройти полный курс основ фикха – мусульманского права.

Мои интересы

Из шестилетнего периода моей духовной учёбы в Мешхеде помнится многое, я приведу один случай, который показывает мою влюблённость в процесс чтения. Я поглощал мировую и персидскую классику: кажется, прочел все десять романов Мишеля Зевако[28], все произведения Александра Дюма – и отца, и сына, – а также большинство известных иранских авторов. Эти книги заметно повлияли на мое мышление и стиль письма.

В 1336 г. (1957) я на несколько месяцев отправился в Ирак, взяв с собой особенно дорогие мне книги. В Неджефе я посетил библиотеку «Шуштерие», где хранились многие труды моего дяди – Сейеда Мухаммада, – переданные туда как вакф[29]. Там я делал рукописные копии редких текстов. Затем вместе с семьёй мы возвратились в Иран через Басру, причём от Хорремшехра до Тегерана ехали поездом. В Тегеране книги я потерял – вместе с ними несколько паспортов. Где только я их не искал: всё перевернул вверх дном, побывал на складах железной дороги и не раз там устраивал поиски – безрезультатно. Вернулся в Мешхед растерянный, огорчённый и раздосадованный. А через два года получаю письмо от одного водителя такси, который написал: «В моём автомобиле я обнаружил оставленную кем-то коробку. Открыл её, но адреса владельца в ней не было, только книги и паспорта. Владелец паспорта был сфотографирован в чалме, потому я обратился к тегеранскому духовному лицу, также носящему чалму, с расспросами. Он дал мне адрес мечети в Мешхеде…» Вот таким путём ко мне вернулись книги!

Глава третья

Берег Тигра

Интерес к арабскому языку

Моя мама воспитывалась в арабской среде. Дед матери когда-то переехал из Исфахана в Неджеф, происходил он из рода Мирдамади, жившего в районе Неджефабад в Исфахане. Отпрыски этого рода имеются в Неджефе.

Отец моей матери был из числа выдающихся богословов, его родным языком был арабский, то есть мать росла в доме, в котором разговаривали на арабском. Она переехала в Иран со своими родителями незадолго до совершеннолетия, владела разговорным арабским языком, употребляемым в Неджефе. Она также хорошо знала Коран и благородные хадисы, вообще – арабскую книгу.

В начальной школе я учил правила арабского языка по учебнику «Подготовительный этап», под руководством учителей из числа духовных лиц. К одиннадцати или двенадцати годам я погрузился в арабские науки с особым рвением. Хотя мои братья тоже занимались, моя страсть к языку была исключительной.

В Мешхед иракские паломники часто приезжали группами. Они собирались в священном дворе Имама Резы, читали стихи и касыды. Я подолгу стоял рядом, всем сердцем сопереживал им, очень внимательно прислушивался к их манере говорить и думал над их речами.

Я вслушивался в арабскую речь, и мною овладевало особое чувство. Когда я переключаюсь на этот язык, на меня начинает воздействовать что-то из глубины моего существа. Вообще говоря, все иранцы – особенно те из них, кто глубоко религиозен, – более или менее влюблены в арабский язык. Братские связи, которые установились за долгую историю ислама между иранцами и их арабскими соседями, не имеют подобия ни у одной другой нации мира, с точки зрения их существенности, глубины и распространённости. Исходя из этого, можно понять, насколько же тяжёлый урон был нанесён и насколько большим преступлением была склочность некоторых арабов, выступавших под флагом арабизма и пытавшихся оправдать безжалостную агрессию против исламского правительства Ирана! Ведь эти арабы сознавали чрезмерность своей агрессии, понимали, до какой степени повинна их склочность в уничтожении описанных выше несравненных человеческих чувств.

Язык литературный и разговорный

Поехав в Ирак, я постарался говорить только по-арабски, но иногда сталкивался с трудностями из-за различия языков литературного и разговорного. Однажды мать послала меня в ближайшую бакалею купить риса. Торговлю в лавке вела женщина, у которой я спросил по-арабски: «Есть у вас рис?» (На арабском литературном рис называется «рузз», однако в диалекте этого района используют слово «тимман».) Продавщица с удивлением переспросила: «Рузз? А что такое рузз?» Я начал объяснять жестами значение этого слова, но она меня не понимала. И, чтобы закончить этот диалог, заявила: «Рузза у нас нет». Я вернулся к матери и объяснил ситуацию. Рассмеявшись, мама пояснила: «Говори "тимман", а не "рузз"». После этого она сама пошла и купила «тиммана».

Из-за моей любви к арабскому я специально в этой заграничной поездке выбирал районы, в которых не говорят на фарси. Но жители священных для шиитов мест в Ираке в большинстве хорошо знают фарси, поэтому я и уезжал из Казимии в те района Багдада, где разговаривают лишь на арабском.

Однажды я гулял по берегу Тигра. Увидел кофейню, зашёл и сел. Взял газету, закурил сигарету[30] и заказал чай. В кафе было немноголюдно, считаные клиенты. Я заметил, что работник кофейни, наливая мне чай, смотрит на меня с удивлением, о чём-то переговаривается с напарником. Потом я заказал ещё чаю. Собираясь расплатиться и выйти, я заметил висящее на стене изображение, которое показало мне, что хозяин кофейни – христианин. Тут я понял причину удивления работника, увидевшего человека

В другой раз я заблудился в багдадских переулках. Спросил у прохожего, где «шари ар-Рашид» (улица Рашид). От этой улицы я уже знал дорогу до Казимии. Но прохожий понял по выговору, что я иранец, и ответил мне на фарси: «Так тебе нужна улица Рашид?!»

Переводы с арабского

В 1338-м или 1339 году (1959–1960), живя в Куме, я часто бывал в доме шейха Мухаммада Карами, одного из хузестанских богословов, у которого я мог знакомиться с современной арабской литературой. Мы зачитывались Джубраном Халилем Джубраном, и я тогда перевёл его книгу «Слеза и улыбка». Эта рукопись – мой первый опыт перевода с арабского на персидский – до сих пор хранится у меня. После этого я переводил тексты Мухаммада Кутба и Сейеда Кутба[31] – большинство этих переводов делалось мною в тюремных камерах.

Я перевёл более половины книги «Призраки вокруг ислама» Мухаммада Кутба, когда узнал, что эту книгу уже до меня перевели дважды, и я её оставил. Но я перевёл работу Сейеда Кутба «Будущее в пределах ислама». Книга эта стала катализатором моих собственных исследований, и я дополнил перевод комментариями – что, конечно, лишь усилило «интерес» САВАК к моей деятельности. Я также перевёл книгу Сейеда Кутба «Ислам и трудности цивилизации», добавив к ней существенное предисловие.

Среди других моих переводов с арабского упомяну первую часть тафсира «Под сенью Корана», шестое издание. Первое издание книги было целиком переведено Ахмадом Арамом, но Сейед Кутб в шестое издание внёс множество дополнений, и мне предложили перевести этот вариант книги за 2500 туманов. Моё материальное положение в десятилетие 1350-х (1970-х) было тяжёлым, потому я принял предложение. Эта книга произвела на меня тогда сильнейшее впечатление, и я вкладывал все мои душевные силы в её перевод. Точно так же я переводил и книгу, составленную шейхом Рази Але-Ясином «Примирение имама Хасана», – стараясь представить обществу теорию имамата в правильных, фундаментальных исламских рамках. Кроме упомянутых, я перевёл и другие книги.

Постижение арабской литературы

Ранее я уже отметил, что изучал арабскую литературу в её наивысших образцах. В этот предмет я был влюблён, и изучение его доставляло мне наслаждение, особенно зачаровывало меня изложение риторики в книге «Мотавваль».

Усвоение поэтики по «Мотавваль» было из сладчайших моих уроков. На этих примерах я строил мою жизнь, и дух арабской литературы переполнял меня. Множество стихотворных образцов я выучил наизусть; то же самое было и при изучении стилистики. До сих пор я иногда бормочу для себя некоторые бейты, например, такой:

و کأَنَّ مُحمَرّ الشقیق إذا تصوّب أو تصعّد

أعلام یاقوتٍ نُشر نَ علی رماحٍ من زَبَرجَد

Эти розовые щёки

В повышениях и понижениях —

Словно знамёна из рубинов

На хризолитовых пиках.

Или такое:

و کأنّ النجوم بین دجاها سنن لاح بینهنّ ابتداع

Словно звёзды меж пятнами тьмы ночной

Обычаи сунны исламской меж ересями.

Процитированное выше – шедевр аллегории.

Вот ещё один шедевр уподобления, риторическое высказывание поэта:

کأنّ مثار النقع فوق رئوسنا و أسیافنا لیل تهاوی کواکبه

Вздымается пыль над нашими

Головами и мечами – как ночь,

В которой звёзды падают.

Поразительно то, что такое красивое и точное сравнение нашёл незрячий поэт, который не мог видеть ни войны, ни её пыли и праха, ни её мечей.

Вот ещё из лучших образцов поэзии, нижеследующее произносит Абу Таммам:

یقول فی «قومس» قومی و قد أخذت

منا السَّری و خطی المهریه القودِ

أمطلع الشمس تبغی أن تؤمّ بنا

فقلت کلّا ، ولکن مطلع الجودِ

Бредём мы медленно, устало,

И мой товарищ говорит:

«Ведёшь ты нас к восходу солнца?»

«Нет! На восход добра веду!»

Ни один поэт – даже Мутанабби – не поднялся до высот Абу Таммама, причём Мутанабби многое заимствовал у Абу Таммама.

Я целиком проработал «Книгу песен»[32]. В числе тех побуждений, которые толкали меня продолжать её изучение, было то наслаждение, которое я получал от стихов. Есть у меня и выписки из «Книги песен», и соображения, навеянные её стихами. Правда, чтением этой книги я преследовал и другую цель, о которой будет сказано в своём месте.

Я читал толстые научные журналы на арабском, где говорилось об истории и истории литературы, и журналы эти содержат мои пометки и соображения в конце каждого тома.

Стихи на арабском диалекте (абузие)

В 1342 г. (1963) в тюрьме Кезел-кале я встретился с группой заключённых-арабов из Хузестана. Детально о моих связях с этими братьями я расскажу в том месте, где пишу о моих арестах. Здесь же я ограничусь тем, что укажу на мой сильнейший интерес к прогрессу в разговорном арабском, что проявилось во время моего общения с этими арабскими заключёнными.

Все они были граждане Ирана и знали фарси, однако я, в силу моего особого интереса к арабскому языку, говорил с ними по-арабски. Среди них был мужчина, интересующийся литературой, он разбирался в поэзии и знал много стихов наизусть, и я запомнил и заучил много бейтов, которые от него услышал. Он любил стихи Сейеда ал-Хабуби, постоянно их цитировал. Звали этого человека Сейед Бакир Назари. Он часто повторял такой бейт:

أتت و حیاض الموت بینی و بینها

و جادت بوصل حین لاینفع الوصل

Меж мной и ею смерть водоворотом закружилась,

И в этот миг она мне отдалась,

Но связь любовная уж не имела смысла.

Или ещё один бейт:

سأصبر حتّی یعلم الصّبر أنّنی صبرت علی شیء أمرّ من الصّبر

Терпел я столько, что само терпение узнало,

Что нечто есть мучительней его.

Братья-арабы в тюрьме читали также стихи той разновидности, которую они называли «абузие» (стихи на диалекте). Из этих стихов я запомнил, например, такие:

البدر شعّ بجبینک و الله لیله و البَرَد بشفاک یا أدعج و الله لیله

От лба твоего отражалась

Луна

О черноглазая! Жемчуг иль просто лёд

Мерцает меж губ твоих?

مضت لیله بوصالک والله لیله عثر بیها الدهر و حواک لیَّ

Мы с тобой эту ночь провели… Что за ночь!

Ведь ошиблась судьба, подарив мне тебя в эту ночь.

Среди этих заключённых был думающий молодой человек, очень сообразительный, к нему обращались по имени Але-Насер ал-Кааби. Я много с ним говорил по-арабски и, между прочим, обучил его кое-чему из арабской грамматики. Хотя он и был арабом, но формальных правил своего языка он не знал. Он также просил меня преподавать ему турецкий, а сам помогал мне с английским языком.

Поэт Джавахири

В целом современная арабская литература не смогла меня увлечь; я то и дело сталкивался в ней с тем, что несовместимо с самой арабской духовностью и с языком. В особенности это относится к книгам, на стиль и содержание которых повлияли европейские образцы: это и не арабская литература, и не европейская, это обезображенная физиономия, отвергаемая любой здоровой душой и здоровым вкусом. Я же искал такую литературу, которая соответствовала бы доставляющему наслаждение арабскому языку – а вкус его я уже знал – и которая была бы созвучна благородной арабской подлинности.

Мною были прочитаны книги крупных современных прозаиков и поэтов Египта, Сирии, Ирака, но свою потерю я отыскал в распевных стихах Мухаммада Мехди Джавахири, иракского поэта. В силу своего происхождения из известного рода Джавахири, а также благодаря отличному воспитанию и образованию в религиозном духе, благодаря влиянию исламской литературной среды Неджефа, Джавахири выработал подлинный и чистый язык и стиль; помимо этого, его поэзия характеризуется вниманием к бедам и чаяниям народа и влиянием со стороны народа. Ещё одной его особенностью является мужественная позиция, занятая им в противостоянии с деспотией, в результате чего его не раз арестовывали и бросали в тюрьму.

Когда мой образованный и учёный друг, ливанец, Сейед Мухаммад-Джавад Фадлулла рассказал мне о революционной твёрдой позиции Джавахири, я ещё больше заинтересовался этим поэтом. Мой друг указал мне и на ту касыду, которую Джавахири посвятил ныне покойному Мухаммад-Хосейну Кашеф ал-Гите. Джавахири прочёл эту касыду в присутствии Кашеф ал-Гиты, и та его так глубоко тронула, настолько ему понравилась, что он забыл обо всём и воскликнул: «Клянусь Богом, ты – Мутанабби сегодняшнего дня!» Джавахири не замедлил с ответом: «О наш шейх! Мутанабби воспел "Меч государства", а я – певец "Меча ислама"!» Под «мечом ислама» он подразумевал самого Кашефа ал-Гиту.

Зачем скрывать: когда я читал некоторые касыды Джавахири, я плакал. Среди них стихотворение «Колыбельная голодным»:

نامی جیاع الشعب نامی حرستک آلهة الطعام

نامی، فإن لم تشبعی من یقظة فمن المنام

О голодные нашей страны, спите, спите!

Бог ресторанных меню пусть охраняет ваш сон!

Если вы не насытились днём,

То давайте считать, что насытитесь вы этой ночью, во сне.

Правда, когда я прочёл в той же касыде бейты, касающиеся искажения ислама и роли духовенства, меня это задело. Поэт написал:

نامی علی تلک العظات الغُرّ من ذاک الامام

یوصی ک أن تَدَعی المباهج و اللذائذ للئام

و تعوّضی عن کلّ ذلک بالسجود و بالقیام

Засыпай, ведь сказал проповедник в чалме:

«К бедам-радостям будь равнодушен вполне,

Лишь молись! Страшный суд всё сожжёт на огне».

Прямо тогда на полях этой книги я отметил, что поэт, видимо, плохо чувствует революционный заряд, который несёт ислам. Я обозначил моё удивление. Но, кстати, не попадает ли в точку эта критика поэта – по адресу тех проповедников при власти, которые, вместо внушения веры, понимают своей задачей наркотическое усыпление народа? Если его целью были такие лжепроповедники, то следовало бы точнее назвать их.

А вот из тех касыд Джавахири, которые меня глубоко потрясли, стихотворение «День шахида»:

تبّاً لدولة عاجزین توهّموا أنّ «الحکومة» بالسیاط تُدامُ

و إذا تفجّرت الصدور بغیظها حَنَقاً، کما تتفجّر الألغامُ

فإذا بهم عصفا أکیلاً یرتمی و إذا بما رکنوا إلیه رکامُ

Коль думают они, те трусы, что во власти,

Что государство – кнут и что народу не подняться,

То в миг один сметут их взрывами сердец,

И кучей из камней обвалится дворец.

А когда я прочёл его касыду «О тьма, покрой весь мир!», то во мне поднялась буря:

أطبق دجی، أطبق ضبابُ أطبق جهامّا یا سحابُ

أطبق علی متلبدینَ شکا خمولهمُ الذبابُ

أطبق علی ال معزی یُرا دُ بها علی الجوع احتلابُ

أطبق علی هذی الکرو ش یمطّها شحم مذابُ

أطبق: فأنت لهذه السوءات – عاریة – حجابُ

کن سترها لاینبلج صبح و لایخفق شهابُ

О тьма, покрой весь мир —

Туманом чёрным, облаком зловещим…

От взора спрячь униженное горе:

Его беспомощности мухи удивились.

Ты спрячь голодных коз, которых ещё доят,

Спрячь животы, обтянутые водянистой кожей…

Закрой весь этот мир,

Чтоб метеор не вспыхнул,

И чтобы утро не сменило тьму.

Всякий раз, когда в моей душе оживала страсть к современной арабской литературе, я открывал «Диван» Джавахири и читал его стихи либо один, либо с теми, в ком я знал тот же интерес. Вспоминал об изгнанничестве поэта и желал ему возвращения на его родину, с которой – можно надеяться – тьма уже убрала свой покров.

В 1371 г. (1992) мне в руки попала книга Джавахири «Воспоминания», которую я прочёл с живейшим интересом, несмотря на отчаянную загруженность. В несколько дней я закончил чтение, причём на многих страницах оставил на полях пометки. Порой, читая его упоминание о каком-то событии, я сверялся с его «Диваном» и смотрел, как то же самое событие он отразил в стихах.

Позже я узнал, что поэт хотел удовлетворить желание его супруги, намеревавшейся посетить гробницу имама Резы. Я попросил друзей принять меры, чтобы облегчить им въезд. Однако супруга Джавахири, к сожалению, скончалась раньше, чем совершила паломничество к восьмому имаму.

Конечно, я распорядился провести траурное собрание в память об этой усопшей в святилище имама Резы – и так

Мы желали, чтобы поэт провёл не один день в осиянности исламом и Исламской революцией, чтобы он воочию увидел гордую и славную нацию, бунтовавшую против тирании и тиранов, а ныне воплощающую свою победу в различных областях созидания – ведь этого желал сам поэт! Мы хотели, чтобы он увидел ислам – таким, о котором он мечтал: живым, ищущим, полным энергии и революционного настроя. Чтобы он уверился в осуществлении этой мечты и чтобы сердце его успокоилось в близости её воплощения; чтобы длинный путь его жизни успешно завершился. Но мыслимо ли, чтобы тревожная, бушующая и пылающая душа поэта – прожившего восемьдесят лет в бурях и в стычках с врагами, во вражде и непримиримости с ними – нашла бы мир и тишину и успокоилась бы, наконец?

За то время, что он провёл в Иране, он встречался со мной и высказывал наилучшие чувства по отношению ко мне и к общественному строю Исламской республики. Экземпляр книги воспоминаний он также подарил мне, с такой стихотворной надписью:

سیّدی أیّها الأعزّ الأجلُّ أنت ذو منّة و أنت المدلّ

О мой вождь, ты силён и велик!

Ты нам милость даёшь, вдохновенье даёшь!

Затем на праздник Гадир[33] он прислал мне касыду, которой предпослал такие строки, начало их содержит обращение к имаму Али:

أبا الحسین تحیّا ت معطّرة فی یوم عید غدیر رُحت ترعاه

کان الولیّ «أمیرالمؤمنین» به و الیوم أنت «ولیّ الأمر» مولاه

Отец Хусейна, я приветствую тебя, благоуханный!

Ты в празднике Гадир являешься, желанный!

Тогда Али вершил делами – правоверных повелитель,

А ныне ты – и попечитель, и властитель!

И ещё одну касыду он мне прислал, с такими предпосланными ей строками:

إیران، عاد الصّبح من أفراحِ حذرَ الفوات فآذنی بصباح

Иран! В разгаре радости приходит утро к нам!

Так объяви его: нельзя забыть ведь утро нам!

В этой касыде, отвечая некоторым братьям, которые обвиняли его в молчании, поэт написал:

قالوا سکتّ و أنت أفظع ملهب وعی الجموع لزندها القدّاحِ

Ты упрекаешь меня в том, что я молчал…

А ты – воспламенитель?

Можно подумать: ты – народа предводитель…

Поэт молчал по той причине, что наблюдал молчание своих сотоварищей:

لکن وجدت سلاحَهم فی عطلة فرمیت فی قعر الجحیم سلاحی

Я видел: не хотят они использовать их ружья…

Тогда в колодец ада бросил и моё оружье!

Цель этих моих кратких воспоминаний о Джавахири – показать частицу моей любви и интереса к современной арабской поэзии хорошего уровня. Я надеюсь, что эта разновидность поэзии выполнит свой долг, что она правдиво – в направлении лучшей жизни – выразит лозунги исламской уммы.

Глава четвёртая

Первая искра

Зачинатель джихада

Уже в юном возрасте я был свидетелем одного из важнейших периодов пробуждения исламского мира – эпохи, начавшейся появлением на политической сцене Навваба Сефеви[34] и продолжившейся движением, возглавляемым имамом Хомейни, и далее до Исламской революции и установления благословенного исламского строя.

Покойный мученик Навваб Сефеви стал первой искрой, которая ярко осветила передо мной путь ислама в его всеобъемлющем, революционном и динамичном понимании. Этот человек разбудил совесть иранского общества, и мусульмане очнулись от своей безразличной спячки. Их решимость окрепла, а в сердцах утвердились отвага и энтузиазм к исламу и исламским святыням. Его влияние не ограничилось Ираном; он путешествовал в разные точки арабского мира и возжигал в героях-мучениках огонь мужества и борьбы. Он наставлял и некоторых арабских правителей, предостерегая их от ловушек колонизаторов.

Восторг от встречи с Наввабом

В 1332 г. (1953) Навваб приехал в Мехшед и остановился в центре, известном под названием «Махдие» – это было нечто вроде медресе, ставящее своей задачей возвеличение памяти ожидаемого имама Махди. Основатель центра, хаджи Абедзаде, особое внимание уделял празднованиям «середины шаабана»[35]. Навваб отказался остановиться в чьём-либо доме и выбрал именно «Махдие».

Я в то время был среди учащихся медресе Солейман-хана, мне было четырнадцать лет. Несмотря на громадное желание увидеть Навваба, я не мог пойти в «Махдие», так как отец не давал разрешения.

Навваба в «Махдие» навестила группа учащихся нашего медресе, и вскоре он решил нанести ответный визит. Услышав это, я был в восторге. В наших глазах Навваб был образцом героического исламского сопротивления. Когда распространилась новость о гибели Размары от рук Халила Тахмасби, одного из «федаинов ислама», а также новость о том, что г-н Кашани поздравил Тахмасби с этим героическим поступком, я почувствовал гордость и удовлетворение. Мы знали, что Навваб имеет сторонников и возглавляет целую организацию, которая вселяла ужас в палачей и высокомерных правителей.

В медресе была большая комната для занятий – «мадрас». Мы привели её в порядок, приготовились к приезду гостя и его спутников и стали ждать назначенного часа.

Дверь медресе открылась, и вошла группа людей. Мой взгляд искал среди них Навваба – в моём воображении он был высоким и статным мужчиной. Но вместо этого я увидел худощавого человека невысокого роста в чёрной чалме, с приветливым лицом. Он тепло со всеми здоровался, а когда он встречал Сейеда, он говорил ему: «Здравствуй, кузен! Мир вам!» И я сказал себе: «Удивительно! Оказывается, вот какой он, Навваб Сефеви, который держит шахский режим в страхе и растерянности!»

Но с первой же минуты, как я увидел его, почувствовал, что всей душой притягиваюсь к нему и искренне полюбил его.

Во время этой поездки Навваба сопровождала группа «Федаи ислама»[36], большинство из которых были молодые ребята, в особенных меховых шапках, хотя среди них было и трое в чалмах.

«Мадрас» заполнился людьми. Навваб встал и произнёс речь: он говорил о своих целях, призывал людей к самопожертвованию во имя поддержки Ислама и его возвышения. Его слова проникали в самую душу, разжигали во мне

Вспыхнувшее пламя

Через два дня я услышал, что Навваб хочет посетить медресе «Навваб». Хотя мне было нелегко получить разрешение отца, я всё же отправился туда. Увидел, что люди ждут его. Зал для занятий и айван[37] медресе были застелены коврами в его честь. Я тоже присоединился к ожидающим, но нетерпение переполняло меня – я не мог больше ждать и выбежал ему навстречу. Вышел на улицу и направился в сторону «Махдие». И вот – Навваб шёл, окружённый толпой. Он поворачивался то влево, то вправо, приветливо здоровался с людьми, говорил с ними горячо и искренне. Он обращался к прохожим: кого-то воодушевлял, кого-то наставлял. Когда он говорил, всё его тело выражало страсть, а в самые важные моменты он буквально дрожал от силы убеждения. Я видел своими глазами, как Навваб порицал подражание в одежде иностранцам, и на одного мужчину это так повлияло, что тот снял свою европейскую шляпу, скомкал её и запихнул в карман!

Я поспешил занять место в первом ряду перед Наввабом в медресе. Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами во всех деталях. Он встал так, чтобы его видели и в зале, и во дворе. Я сидел прямо перед ним, у его ног, заворожённый каждым его словом и движением. Он наставлял студентов, призывал их к благочестию и богобоязненности. До сих пор в ушах звенит его голос, провозглашающий: «О сын человеческий! Собирай провизию в дорогу, ведь путь далёк, далёк; строй новый корабль, ведь море глубоко, глубоко»[38].

По сути дела, Навваб своей пламенностью добился того, что в глубине моего сознания всколыхнулись раздумья о будущем ислама, а также никогда уже не исчезавшее внимание к взаимоотношениям ислама и общества. Стоит вспомнить и то, что во времена аятоллы Кашани, годом ранее приезда Навваба, т. е. в 1331 г. (1952), в Мешхеде уже бывали яркие ораторы, и я любил посещать встречи с ними и наполняться той победной энергией, которую они внушали.

Разве так поступают с потомками посланника Божия?!

Через два года после его приезда в Мешхед, в 1334 г. (1955), Навваб был казнён и принял мученическую смерть. В это время я учился в медресе «Навваб», у хаджи шейха Хашема Казвини. Казнь Навваба вызвала во всей стране, и особенно в мусульманских богословских кружках, оцепенение страха. И единственным богословом в Мешхеде, сумевшим пробить эту стену ужаса, был наш учитель, хаджи шейх Хашем Казвини. Перед началом своего занятия он произнёс поминальную речь о Наввабе, в которой выразил решительное неприятие его казни и вопросил голосом, полным горячего чувства: «Разве так нужно поступать с потомком посланника Божия?»

Мы, молодые семинаристы, тоже собирались тайными кружками – вспоминали достоинства Навваба и его соратников, обсуждали их идеи и открыто выражали протест против расправы над этими муджахидами.

Через год после мученической гибели Навваба мы встретили человека, который приехал в Мешхед на летние каникулы. Звали его Аббас Галлезари, и он примыкал к организации «Федаины ислама», однако из-за отсутствия достаточных доказательств не попал в число осуждённых. Мы познакомились с ним и сдружились. Он рассказывал нам о личности Навваба, о его поступках и взглядах, и я ещё больше полюбил этого человека и уверился в чистоте его целей и в самоотверженности. Хотя Галлезари был старше нас лет на десять, между нами возникла крепкая дружба. В последующие годы он каждое лето приезжал в Мешхед, и эти встречи стали для нас источником вдохновения.

Первый политический акт

Наша группа ждала повода, чтобы на деле проявить обуревающие нас чувства. В месяц мухаррам 1334 г. (1955) такой повод нашёлся. Губернатор Хорасана распорядился закрыть кинотеатры Мешхеда лишь с 1 по 12 мухаррама, тогда как ранее они традиционно закрывались на весь период траура по Ашуре и Арбаину – в оба месяца мухаррам и сафар. Этого было достаточно, чтобы пробудить в нас дух сопротивления. Собравшись с единомышленниками, мы составили прокламацию, в которой осудили это решение. Мы также в тексте призвали богословов и народ действовать в соответствии с принципом «поощрения к добру и удерживание от зла» и предостерегали от молчания по поводу злых деяний. Печатной машины у нас не было, и прокламацию мы размножили от руки – у меня сохранилась одна её копия. Прокламация имела объём четыре страницы, и переписка каждой копии занимала около двух часов. Таков был первый шаг на арене практической политики.

Необходимость общественных изменений

Когда я переехал в Кум в 1337 г. (1958), моё сознание осаждали мысли об общественных изменениях; а поскольку я входил в богословское сообщество, то, естественно, меня прежде всего интересовали нововведения в этой среде. В итоге я произнёс речь в Куме в 1370 г. (1991) и представил план реформы богословского сообщества – корни этого плана тянулись из тех времён.

Кстати, накануне меня посетил один богослов, который в те времена входил в число сторонников аятоллы Боруджерди. И я вспомнил спор, который у меня с ним состоялся вскоре после моего переезда в Кум. В тот день мы с ним встретились в квартире одного из наших друзей, присутствовали также мой брат Сейед Мухаммад и хозяин дома. И я жестоко раскритиковал порядки в богословском сообществе. В то время этим сообществом тоже руководил г-н Боруджерди. Разговор вышел очень резким. Он защищал, я критиковал. После того как он удалился, хозяин дома выговаривал мне за то, что я осмелился так высказаться, ведь это могло дойти до ушей г-на Боруджерди.

Фронт борьбы и просветительский фронт

В этом месте я должен остановиться на важной особенности исламского движения в Иране. Она заключается в наличии в этом движении двух линий борьбы, взаимодействие между которыми определяло постепенное усиление позиций ислама. Во-первых, это было силовое противостояние с правящим аппаратом, вырастающее из убеждений религиозной веры. Во-вторых, это был фронт идейного пробуждения или, выражаясь новым языком, предложение программы исламского образа жизни. Иначе говоря, идейное обновление ислама. С одной стороны, были те, кто вел настоящие бои с правящим режимом, но не интересовался передовой исламской мыслью, их воззрения окаменели и застыли. Они подняли мужественный мятеж по причине невозможности для мусульман терпеть оскорбления священного исламского пространства со стороны властей. С другой стороны, были те, кто действовал на фронте пробуждения и имел ясные мысли в применении к исламу, эти люди старались донести до общества веру, выраженную современным языком; они боролись

В 1342 г. (1963), в начале Движения имама Хомейни, при том, что имам сам был в авангарде борьбы за пробуждение, он выделялся и в области боевого противостояния. Сперва движение было сосредоточено на практической борьбе против нападок на веру со стороны правительства. После того как в обществе усилился и укрепился дух этой революционной борьбы, движение смогло перейти к должным образом организованной пропаганде исламской теоретической мысли. Духовно окаменелые отшатнулись, но те, кто имел дар религиозного предвидения и мыслил ясно и открыто, остались внутри движения.

Затем, особенно на протяжении 1345 и 1346 гг. (1966–1967) – а это были тяжелейшие для революционеров годы, когда шах сумел искоренить и изгнать из общественного пространства все группы политического сопротивления, – многие выдающиеся деятели исламского движения сделали выбор в пользу второго вида борьбы (религиозного просвещения).

Имелись личности, которые как в начале, так и в конце своего жизненного джихада присутствовали в пространстве практической борьбы, однако в указанные годы они обратили свои заботы на сферу идейного просветительства. Среди них – выдающиеся мученики Мотаххари, Бехешти и Бахонар.

В этом месте я хочу зафиксировать для истории, что я был из немногих, кто в каждый момент движения соединял оба фронта, и этим я стал известен. На протяжении всей моей проведённой в борьбе жизни я всегда вёл сразу обе линии – «сопротивления» и «просвещения», – и я убеждён, что сумел полностью свести их воедино.

Конечная точка моих усилий была в том, чтобы понять и представить религиозную веру – как того хотел Всевышний Господь – в качестве алгоритма для практического поведения, программы для жизни и для постоянного изменения её в сторону идеала. Именно на этом я был сосредоточен во всей моей идейной и практической работе, во всех моих речах и научных занятиях. Именно эта попытка сознательно и ясно постичь ислам подталкивала меня обращаться к книгам арабских поборников ислама, но на эту тему я скажу в своём месте.

Наряду с этим я брался за любое дело, которое могло бы поднять народ против властей, а также существенным образом помочь процессу такого руководства народом, в результате которого установился бы исламский строй.

Среди наших братьев были те, которые также вели обе указанные выше линии. Одним из самых выдающихся среди них был г-н Хашеми Рафсанджани. Однажды после победы Исламской революции я сказал ему: «За эти пятнадцать прошедших лет ни один день моей жизни не прошёл без борьбы с режимом; за это время ни одну ночь я не спал без тревоги, так как ночи мои проходили или в тюрьме, или в ссылке, или в ожидании тюрьмы и ссылки». Г-н Рафсанджани ответил: «То же самое и я».

Конечно, те братья, которые боролись на «просветительском фронте», сопровождали нас и помогали нам. Мученик Мотаххари был на восемнадцать лет меня старше – то есть принадлежал к предыдущему поколению, – но при всём при том у нас с ним была невероятная дружба. Он всегда старался поддержать мою общественную позицию и упоминал меня в своих речах на проводимых им собраниях.

Доктор Шариати тоже начинал свой исламский путь с практической борьбы, затем перешёл к просветительству на идейном фронте. У меня есть соображения по поводу его идей, которые я выскажу в подобающем месте. Некоторые из наших братьев занимались политической борьбой, другие не занимались; однако, как я уже сказал, у нас имелось сотрудничество и объединение усилий.

Исламская работа требует привлекать все силы, дарования и вкусы. Люди этими качествами отличаются друг от друга. В «хадисе масур» («исправляющем хадисе») сказано:«Если бы люди знали, каким образом Господь сотворил тварей своих, они бы не обвиняли один другого»[39]. Это не противоречит принципу свободной воли, но вытекает из наличия разницы в человеческой природе.

Я убеждён, что, если просветительская, теоретическая исламская работа отрывается от практики, то становится сухой и бездуховной. А если дух борьбы отказывается от теории и просветительства, то становится подвержен реакционности и окаменению. Добавление к борьбе просветительства и идейного роста даёт искомую форму фронту исламской революции.

Глава пятая

Вулкан революции

Хадж-ага Рухолла!

Ещё в Мешхеде я слышал имя имама Хомейни. В те годы его знали как «хаджи Ага Рухоллу» – слава о нём среди семинаристов шла в первую очередь благодаря необычайной серьёзности его преподавания. Любой усердный студент мечтал попасть на его уроки в Кумской семинарии.

После моего переезда в Кум в 1337 г. (1958) я брал уроки у имама по основам фикха, и эти занятия я продолжал шесть лет, пока оставался в Куме. В его семинарах по фикху я тоже бывал, но не все годы; присоединился я к кружку хадж-аги Мортазы Хаири, и это не потому, что я предпочитал его преподавание, но по причине отсутствия у него столпотворения. Студентов на занятиях хадж-аги Мортазы было немного, своей манерой преподавания он не привлекал – несмотря на то что славился учёностью. Даже те немногие, с кем я начал заниматься в его семинаре, покинули его, и я остался его единственным студентом. Во всём цикле четвёртого уровня не было больше семинара, в котором участвовал бы только один студент.

До начала движения имама Хомейни в 1962 г. (1341) в нём не было ни малейших признаков революционности. Он представал образцом собранности – безупречно опрятный, с потупленным взором входил в аудиторию, не окидывая студентов взглядом, вёл занятия с предельной сосредоточенностью, отвечал на вопросы с обстоятельной точностью и так же молчаливо удалялся, избегая светского общения. И всё же – он пользовался невероятной любовью среди учащихся, даже среди тех, кто не был его прямым учеником.

Сегодня, когда я думаю о тех временах, я вновь и вновь удивляюсь молчаливости этого человека до объявления им о начале Движения. Те прокламации, которые он выпустил в начале Движения, наводят на мысль о вулкане, который вдруг начал извергаться. Я всегда повторял: подвиг молчания имама – из тяжелейших видов подвижничества. Он был высшим образцом праведного человека.

Имам Хомейни был другом моего отца. Всякий раз, когда я собирался из Кума в Мешхед, я заходил к нему попрощаться и он просил меня передавать приветы отцу. Так же и после возвращения из Мешхеда я приходил к нему, и он спрашивал об отце. Я также заходил к имаму с учебными и другими вопросами.

Когда началось Движение имама, я был полностью готов встать под его знамя, так как в этом движении я нашёл

И, с целью подъёма движения и моей в нём активной работы, я участил посещения его квартиры.

Как началась революция?

Движение имама началось осенью 1341 г. (1962) после того, как он осудил принятие государством нескольких законов, в первую очередь замену присяги на Коране «присягой на божественных книгах» – целью этих законов было ослабить влияние ислама и совершить акт притеснения духовенства. Через два месяца шумных протестов государство отступило и отменило этот закон, однако приготовило новые меры. Через месяц после отступления шах объявил о «шести пунктах», связанных с различными проблемами, но получивших общее название «Белая революция». На самом деле это была американская программа. Имам осудил и эти планы шаха, а шах объявил о проведении референдума по новым законам. Имам осудил также и референдум.

В то время, как противостояние становилось всё более острым и жёстким, шах принял решение бросить вызов имаму и всему духовенству и унизить их. Он приехал в Кум – цитадель и обитель исламских улемов. Он встал на площади в центре города, возле мавзолея Фатимы Масуме и произнёс дерзкую речь – путаную и взвинченную, – обвиняя духовенство. Шах таким образом начал опасные манёвры.

Но имам не свернул с пути. Он каждый день или через день выпускал воззвания, выдержанные в резком, разящем тоне. В такой обстановке состоялся референдум.

Режим объявил, что в опросе приняли участие шесть миллионов человек. Референдум состоялся 6-го бахмана 1341 г. или 29 шаабана 1382 г. по лунному календарю хиджры (26 января 1963). В этот день я, мой брат Сейед Мухаммад и ещё один человек поехали из Мешхеда в Тегеран, в качестве откомандированных к имаму от г-на Милани. И я видел собственными глазами, что даже в центре города с его толпами участки для голосования были пусты, редко кто в них заходил.

Имам после референдума ужесточил свою позицию и оспорил это мероприятие и его итоги. В разгар этого кризиса появились первые признаки раскола между имамом и некоторыми другими богословами, считавшимися «примерами для подражания».

В этом году у нас нет праздника

Приближался Ноуруз[41]. Согласно традиции, иранцы должны встречать новый год радостью и праздником, в новой одежде посещать и принимать близких и приветствовать весну. Но имам заранее объявил: «Мы в трауре, и в этом году у нас нет праздника».

Причиной стал разгон мирной демонстрации в Тегеране, в которой участвовали верующие, включая аятоллу Сейида Ахмада Хансари – одного из высших религиозных авторитетов. Сам факт присутствия такого авторитетного богослова (марджи ат-таклида) на народном митинге был беспрецедентным, но ещё шокирующим стало нападение шахских палачей на процессию с его участием. Демонстрантов избили, а сам аятолла Хансари получил травмы.

После объявления имамом траура студенты, изучающие богословие, надели чёрную одежду, так, как это принято на церемониях скорби – кто-то ограничился траурной рубахой, кто-то надел полный комплект. Помню, как я пошёл к портному и заказал себе чёрную рубашку.

Первое число фарвардина совпало с 24-м числом месяца шавваль, а через день была годовщина мученической гибели имама Джафара ас-Садика, и обычно в этот день религиозные авторитеты в Куме устраивают траурные чтения. Собрание его превосходительства имама прошло у него на квартире, а собрания г-на Шариатмадари в медресе «Ходжатие». Оба собрания – до полудня, а собрание г-на Гольпайгани – вечером в медресе «Фейзие».

Для того чтобы отомстить богословам Кума, шахский режим разработал план специально для этого дня. В Кум приехала группа из личной шахской гвардии. Их план состоял в том, чтобы на траурных собраниях по имаму ас-Садику устроить скандалы, показать таким образом свою силу и втоптать в грязь и кровь студентов-богословов.

Сначала они попытались сорвать собрание имама. Но оно проходило на его квартире, находящейся в глубине узких извилистых переулков, потому здесь их план не сработал. К тому же один из носящих чалму встал и громким голосом объявил об этом плане, а также пригрозил злоумышленникам, вырвав инициативу из их рук. То же самое они хотели проделать на собрании г-на Шариатмадари, но и тут один из «неотёсанных», известный как сторонник г-на Шариатмадари, узнавший об этом, встал и объявил присутствующим: «Если кто-то устроит скандал на собрании, я ему переломаю кости». Но им удалось добиться своего в медресе «Фейзие».

Траурное собрание в этой школе превратилось в крупный инцидент, оставивший навсегда пятно позора на физиономии шахского режима. Головорезы напали на талибов и избивали их; нескольких убили, а некоторых сбросили с крыши медресе во двор. Вытаскивали из келий их жалкое имущество и сжигали его. Чего только не вытворяли, дабы настоять на своём.

План имама для месяца мухаррам

После инцидента в «Фейзие» имам развил бурную деятельность и поднял шум протеста. Его последователи активизировали работу по просвещению народных масс о преступлениях в медресе «Фейзие» и планах шаха по подавлению духовенства. Имам разработал план действий на предстоящий месяц мухаррам. В течение этого месяца богословское сообщество должно было выступить в единой связке с народными массами во всех городах и деревнях страны, для чего во время траурных собраний в память о гибели имама Хусейна требовалось использовать установленные везде минбары для проповедников и учителей.

План имама заключался в том, чтобы начиная с 7-го дня месяца мухаррам выступающие с минбаров[42] обличали бы дела режима и то же самое продолжали бы делать траурные народные группы начиная с 9-го дня мухаррама. Эта программа была доведена до сведения улемов и религиозных авторитетов. Я тоже был из числа тех, кто передавал этот план. Имам направил меня в Мешхед, чтобы я уведомил г-на Милани и г-на Куми о его решении. После начала мухаррама

План имама, направленный на возбуждение эмоций народных масс, оказался успешным, и траурные собрания превратились в извергающиеся вулканы: не щадили ни шаха, ни его сторонников и помощников.

В этой полной горя и гнева атмосфере, пронизанной революционностью и любовью к исламу, было объявлено, что в день Ашуры имам взойдёт на минбар. Все сердца обратились к Куму, и все ждали, что скажет имам. В назначенный день имам произнёс свою поразительную, вошедшую в историю речь. Никто и предположить не мог, что он будет говорить в таком резком и откровенном тоне – нарушив все границы и отбросив все условности. В том числе, он заявил в этой речи:

«…Израиль руками своих позорных наёмников разгромил медресе «Фейзие». Именно Израиль уничтожает нас и наш народ и желает овладеть нашей экономикой и стереть с лица земли наше сельское хозяйство и нашу торговлю… О шах! Я делаю тебе предупреждение. Прекрати то, чем ты занимаешься… Я надеюсь, что не придёт тот день, когда ты вынужден будешь покинуть Иран, а народ будет благодарить Бога за избавление от тебя! …Не играй с судьбой страны… Не иди против духовенства… Я тебя предупреждаю… Прошло сорок пять лет твоей жизни. Услышь предупреждение и подумай о последствиях твоих дел и о развязке. Вспомни о судьбе тех, кто был до тебя. Вспомни о судьбе твоего отца и прислушайся к наставлениям духовенства… Неужели духовенство реакционно? Неужели ислам реакционен? Неужели это всё – чёрная реакция, а ты совершаешь «Белую революцию»? Какая такая «Белая революция»? Зачем ты обманываешь? Зачем ты лжёшь народу? Клянусь Аллахом, Израиль тебе не принесёт выгоды. Коран – вот что тебе нужно. Сегодня я узнал, что САВАК арестовал группу проповедников и взял с них подписку в том, что они не будут протестовать против шаха и против Израиля и не будут говорить, что ислам в опасности!.. Шах и Израиль – какая между ними связь? Неужели, с точки зрения САВАК, шах – еврей?!.»

Вечер дня Ашуры 1383 года совпал с 13-м хордада[43] 1342 г. (3 июня 1963) – в этот день имам был тайным образом арестован и отвезён в Тегеран. Как только новость распространилась, началось Восстание 15-го хордада, сопровождаемое известными сценами – страшными убийствами. Вначале имама содержали в Тегеранском офицерском клубе, это продолжалось несколько дней. Потом его перевели в совсем тесную камеру, столь крохотную, что имам не мог в ней стоя читать намаз. Там он провёл две ночи, после чего был переведён в другую тюрьму и оставался в ней два месяца. Потом его вдруг освободили, и он пробыл на свободе полтора дня, избрал для своего проживания дом в Тегеране. Как только люди узнали о его освобождении и местонахождении, они группами и поодиночке устремились к этому дому, так что толпа заполнила все ближайшие улицы и переулки. Режим почувствовал опасность, и имама перевели в навязанное ему место проживания в районе Кейтарие на севере Тегерана, где он оставался примерно восемь месяцев. В начале 1343 г. (весна 1964) он был освобождён и вернулся в Кум. До месяца абан[44] этого года (ноябрь 1964) он оставался на свободе, потом был выслан в Турцию.

Первое моё тюремное заключение совпало по времени с арестом имама и с Восстанием 15-го хордада, второе моё заключение пришлось на время пребывания имама в Кейтарие. После освобождения я поехал туда для встречи с ним, о чём расскажу в подобающем месте. Новость о полуторадневной свободе имама пришла к нам в то время, когда мы с группой друзей-поэтов находились близ Мешхеда в одном из загородных мест под названием Ахлумад.

Глава шестая

Тень солнца

Первые дни Движения

После того как имам начал восстание, Кум забурлил и пребывал в постоянном действии и движении – однако эти действия не носили централизованного, упорядоченного характера. Каждый исламский активист действовал по своему усмотрению – даже сам имам не занимался системной организацией этих процессов.

Я сейчас помню поимённо тех студентов, которые занимались той или иной работой. Была группа, занятая распространением воззваний имама. Была группа, которая печатала тексты на ротаторе. Ещё одна группа поддерживала связь с имамом и консультировала его по различным вопросам, формулировала собственные мнения и предложения. Некоторые ставили имама в известность о политических, общественных и военных событиях. Некоторые играли роль связных между имамом и улемами. А некоторые, не нашедшие для себя конкретной работы, находили в его квартире отдых и безопасность. Все комнаты его дома были полны талибами, даже когда сам имам отсутствовал. Даже в отсутствие самого имама его дом был полон семинаристов, горячо обсуждавших богословские и политические вопросы. Иногда в обсуждениях участвовал и сын имама – хадж-ага Мустафа.

Многие люди, не являющиеся студентами, также приходили домой к имаму, присоединяясь к студентам для чтения намаза и принимая участие в траурных чтениях по имаму Хусейну.

Аналогичная активность наблюдалась в домах других религиозных авторитетов, также принимающих участие в движении – например, дом г-на Гольпайгани, дом г-на Мараши Неджефи, г-на Шариатмадари, – но истинным центром притяжения оставался имам Хомейни. Он опирался лишь на самого себя и ни на кого другого, в то время как остальные опирались именно на него.

Мне было поручено множество дел и сфер ответственности, среди них:

– Тиражирование воззваний имама, вместе с группой друзей, на квартире Сейеда Джафара Шабири, а затем передача их другой группе для распространения.

– Размножение воззваний, напечатанных другими политическими деятелями и личностями. Любая прокламация, попадающая нам в руки и годящаяся в дело, нами размножалась и распространялась.

– Написание прокламаций, авторство которых носило групповой характер и которые подписывались «группа учёных» или «группа студентов». Поскольку эти прокламации не имели индивидуальной подписи, в них мы воздерживались от резкого и жёсткого тона.

– Консультирование имама по различным вопросам. Один из примеров, который сейчас вспоминается: мы пришли в дом к имаму с предложением прокламации: я и мой брат Сейед Мухаммад, а также шейх Али Хейдари (один из мучеников партии Исламской республики) и шейх Хусейн Ибрахими Динани (в настоящее время доктор философии и преподаватель). Мы предложили имаму в связи с начавшимся сезоном хаджа выпустить воззвание, и я помню, что имам обрадовался этой инициативе и сказал: «А я его уже подготовил».

– Иногда я выполнял роль связного между имамом и другими

– С хадж-агой Мустафой Хомейни у меня была искренняя дружба. Он был в курсе и нашей позиции по отношению к имаму, и нашей роли в исламском движении. Наличие этих дружеских связей было весьма важным для облегчения взаимодействия внутри движения.

Я помню, что г-н Хашеми Рафсанджани был ответственным за сбор информации. Имам вручил ему двести туманов, и он купил большой радиоприёмник для прослушивания новостей и информирования имама; возможно, этот приёмник сохранился до сих пор.

Работа по созданию организаций

Наша группа друзей проявила необычайную изобретательность в организационных вопросах, став пионерами создания первых координационных структур среди ученых Кума. Мы разработали устав внутренней деятельности, в составлении которого я участвовал вместе с моим братом Сейедом Мухаммадом, обладавшим особым талантом к подобной работе.

Во время первой фазы Движения, от его начала до моего отъезда из Кума (то есть в течение полутора лет), нами было создано несколько организаций – некоторые из них действовали одновременно, другие последовательно одна после другой.

Во-первых, была группа «Улемы Кума», включившая в себя большое число учёных. Это была та самая организация, которая позже стала именовать себя «Обществом преподавателей». Большинство из её нынешних членов не знают о моей роли в её создании, и, когда г-н Амини сообщил им об этом, некоторые очень удивились.

Во-вторых, была группа из одиннадцати человек. В неё входили: я, г-н Хашеми Рафсанджани, мой брат Сейед Мухаммад, г-н Месбах Йезди (он был секретарём собраний), г-н Амини, г-н Мешкини, г-н Монтазери, г-н Коддуси, г-н Азари Куми, г-н Хаири Техрани, г-н Раббани Ширази.

Г-н Месбах Йезди вёл в тетрадке протоколы заседаний на шифрованном языке, который он сам изобрёл и который был похож на иностранный научный текст. Чтобы ещё больше запутать следы, он написал в начале тетради: «Я нашёл книгу по иностранным наукам и от руки переписал её». Может, эти записи ещё где-то существуют. Была ещё одна группа, куда входили некоторые члены предыдущей, с добавлением г-на Раббани Амлаши и шейха Асгара Марварида. В обязанности этой последней группы входили решения в области агитации, в том числе составление планов поездок талибов для выступлений с минбаров в различных городах. Это касалось первого месяца рамадан после Восстания 15-го хордада, и целью было – широко оповестить о преступлениях шахского режима, совершённых в Куме. В рамках этой программы я решил ехать в Захедан – в тот самый город, где я во второй раз попал в тюрьму.

Тюрьмы деспотического режима

С юных лет, откликнувшись на призыв имама Хомейни, я сознательно избрал путь сопротивления тирании, прекрасно понимая, что эта дорога будет устлана слезами и кровью. Моя первая встреча с тюремными застенками в Бирдженде лишь подтвердила эту готовность духа – благодаря ей, несмотря на аресты, угрозы, психологический террор и физические пытки, я по милости Всевышнего смог пройти этот путь до конца.

От начала Исламского движения в 1341 г. (1962) до победы Исламской революции я шесть раз арестовывался и попадал за решётку. Один раз я был арестован и затем отправлен в ссылку. И несчётное количество раз меня вызывали в САВАК для допросов и расследований.

В качестве предуведомления я должен сказать, что существующие порядки и законы, исходя из мудрости и целесообразности, не игнорируют проблему тюрьмы. В исламских шариатских законах приговоры к тюрьме специально предусмотрены. В Исламской республике тюрьма существует, однако – причём я не хочу отрицать некоторых ошибок – тюрьмы нацелены на исправление и перевоспитание заключённых, иногда на обучение их трудовым навыкам, чтобы после освобождения они могли достойно жить.

Однако в шахских тюрьмах положение дел не было таковым, тогдашние тюрьмы применялись либо для мести, либо для того, чтобы остановить человека и не дать ему сделать какое-то дело. Эту реальность я познал лично, через все те муки и притеснения, через которые прошёл в тюрьмах деспотии.

При всём сказанном, неплохо будет напомнить ещё о нескольких вещах, прежде чем переходить к воспоминаниям о местах предварительного заключения и тюрьмах.

Первое это то, что поначалу в местах предварительного заключения к духовным лицам не относились слишком жёстко; их было сравнительно немного, и к ним не применялись телесные пытки, однако все перечисленные выше особенности шахских тюрем уже были налицо. Шаг за шагом, по мере нарастания исламского движения, содержание в тюрьме духовных лиц становилось всё более жестоким, появлялись и пытки, и различные виды давления, и приговоры к длительным срокам, и тому подобные жестокие и грубые меры.

Второе это то, что за шестнадцать лет, которые начались с моего первого заключения и закончились моим освобождением из ссылки во время Исламской революции, я наблюдал огромное количество арестов духовных лиц. За это время число арестованных духовных лиц – в сравнительном исчислении – превысило число арестантов из любой другой группы политических: из университетской либо торговой среды. Иногда даже их число среди арестованных было больше, чем число политических среди всех остальных групп вместе взятых.

В сумме то время, которое я провёл в тюрьме за описываемые годы, равнялось немногим более чем двум годам. Но эту цифру нужно умножить в несколько раз, так как, по большей части, я был в одиночных камерах и никогда не был на общем режиме. А одиночка в сравнении с общим режимом это как тюрьма в сравнении с волей. В одиночке заключённый считает дни, мечтая о переводе в общее пространство, которое он рассматривает почти как выход на свободу. Но ни разу я и в глаза не видел общего режима. А я весьма жаждал его увидеть, так как слышал рассказы друзей: что в общем пространстве есть и возможность учить других и учиться самому, есть и общение, и некоторая возможность для спорта – всего этого я в основном был лишён.

Сделав это предисловие, я перехожу к воспоминаниям о моём первом тюремном заключении.

Глава седьмая

Разоблачение режима

В месяце хордад 1342 г., что соответствовало месяцу мухаррам 1383 г. лунного календаря хиджры (июнь 1983), когда в Тегеране и некоторых других городах произошли столкновения, оставившие сотни убитых, я находился в городе Бирдженд. Мой приезд туда имел целью обличить и осрамить правящий режим, в особенности за то надругательство над честью улемов и других духовных лиц, которое имело место в медресе «Фейзие» города Кума, а также предупредить народ о других планах режима, направленных на уничтожение исламской идентичности мусульманской иранской нации.

Цитадель Алама

Я выбрал Бирдженд не случайно – этот город был настоящей вотчиной Асадоллы Алама. Формально занимая пост министра двора, он обладал властью, далеко выходящей за рамки этой должности. Во втором томе воспоминаний Фардуста[45] говорится о значении Алама в Иране.

Семейство Алама получило такое значение благодаря верной службе англичанам. Этот клан играл важную роль в торговле опиумом-сырцом во всём регионе Хорасана. Иными словами, семейство имело длительный опыт прислуживания иностранцам.

Ещё и до этой поездки я бывал в Бирдженде дважды и лично был свидетелем громадного влияния и власти этого человека в регионе. Например во время богослужений и религиозных мероприятий читались специальные хутбы[46] во славу Алама. В таких собраниях обязаны были принимать участие все исламские улемы, и горе тому, кто уклонится! Я был в Бирдженде в месяце мухаррам одного из предыдущих лет и слышал, как проповедник в начале своей речи прочёл на арабском языке панегирик Аламу с благодарениями ему! До сих пор в моей памяти звучит фраза, которую протяжным голосом выпевал оратор: «Подвластен меч ему и подвластен калам… Ведь он – Амир Асадолла Алам!»

Большинство богатых и знатных людей Бирдженда прямо или косвенно входили в число свиты – нукеров Алама. Даже весьма известные лица, например бывший правитель острова Киш, был из числа его лакеев. Шах выбирал бирджендские поместья Алама для отдыха – эти особенные сады славились своими виноградниками и мастеровитыми поварами.

Политические слёзы

В Бирдженде у меня были друзья, с которыми я познакомился во время двух моих предыдущих поездок. В этом году я приехал в город третьего числа мухаррама. Конечно, для того, кто собирается взойти на минбар в том или ином регионе, третье число – это поздно. Выступающий должен быть на месте ещё до начала мухаррама, чтобы для него организовали собрание. И всё же друзья договорились в нескольких мечетях о моих выступлениях.

Настал седьмой день мухаррама – тот самый день, в который имам Хомейни рекомендовал начинать разоблачительные выступления против шахского режима. Этот день пришёлся на пятницу. И я сумел так устроить, чтобы меня пригласили в мечеть «мосалла» – с большой площадкой для коллективных молений. Днём возможности выступить не было, только ближе к вечернему намазу, а вечером передо мной выступал с минбара ещё и другой проповедник, причём он длил свою речь больше, чем обычно принято. Я тревожился, что эта ценная возможность будет для меня потеряна. Но за двадцать минут до вечернего намаза он закончил говорить, и я взошёл на минбар.

Перед этим множеством собравшихся я выплеснул всё, что скопилось в сердце, – высказал всё. Я начал с указания на план иностранцев отделить веру от жизни, перешёл к описанию плана шахского режима, нацеленного против ислама, мусульман и духовных лиц; затем я рассказал о произошедшем в медресе «Фейзие», это было завершением моей речи.

Когда я говорил о событиях второго фарвардина, слушатели зарыдали, аудиторией овладели сильнейшие эмоции. Затем, по всегдашнему обычаю уже в самом конце, я напомнил о страданиях Хусейна ибн Али. Однако плач народа по имаму Хусейну не был громче, чем плач по погибшим в медресе «Фейзие»!

Первый опыт задержания

Я продолжал выступать в таком же духе до 9-го дня мухаррама, когда меня арестовали. Меня доставили в полицейский участок, и это стало первым моим опытом столкновения со следственным аппаратом. До этого я не видел участков изнутри. Меня привели к молодому полицейскому офицеру в чине лейтенанта. Резким голосом, с выступившими венами на шее, он принялся меня отчитывать и обвинять. Я ему отвечал спокойно: «Ты не можешь сделать со мной ничего большего, чем смертная казнь. Но полномочий на мою смерть у тебя нет. Все меры, которые есть в твоей власти и в твоём распоряжении, меньше смертной казни, поэтому делай всё, чего пожелаешь; я, когда вышел из дома, уже приготовился к смерти, потому не утруждай себя».

Офицер не ожидал такого ответа и был удивлён и сбит с толку. Его гневные крики прекратились, и уже иным тоном он несколько раз повторил: «А что ещё мне вам сказать?» Некоторое время он молчал, потом спросил: «У вас есть отец, мать, жена?» Я ответил: «Отец и мать есть, но я не женат». Вновь он с удивлением повторял: «Что мне с вами делать?» Я ответил: «Я лицо уполномоченное, и вы лицо уполномоченное; следовательно, вы свои обязанности выполняйте, а я выполняю свои».

Оставался я в полиции до полудня Ашуры. И мне было тогда неизвестно, что происходит вне стен участка. Позже я узнал, что обстановка по всему Ирану была чревата большими событиями. В самом Бирдженде во время моего ареста возникла взрывоопасная ситуация – об этом мне позже рассказал аятолла Тахами, выдающаяся личность в среде улемов Бирдженда (правовед, оратор, человек литературной культуры и большого мужества). Г-н Тахами говорил мне: «Народ был готов освободить вас, окружить участок и вступить в бой с полицией. Траурные группы также обращались ко мне с такими предложениями».

Судя по всему, власти допускали эту возможность и боялись, что в Бирдженде произойдёт такое же бурное восстание, какие имели место в Тегеране и других городах Ирана. Поэтому полицейский совет города собрался на экстренное заседание. Этот совет имел полномочия по высылке граждан, и он принял решение о моей ссылке в Мешхед – то есть в мой родной город! Вероятно, ещё до моей высылки власти намеревались успокоить народный гнев, поэтому я был освобождён при условии, что не буду выступать с минбара.

Жители Бирдженда смотрели на меня с любовью и сочувствием, и я был счастлив, что они столь горячо солидарны с проповедником ислама – несмотря на власть Алама и на страх перед ним.

Пока я оставался в Бирдженде (от ареста до высылки, с 10-го по 15-е мухаррама), ситуация в Иране приближалась к взрыву, направленному против господствующей тирании; народ был возбуждён

В те самые дни из Мешхеда в Бирдженд приехал военный следователь в чине полковника и захотел со мной говорить. И я до сегодняшнего дня не знаю, каково было его задание в этой поездке. Он сказал мне: «Мы вас отправим в Мешхед, однако там ситуация неспокойна, много арестованных; так много, что тюрьмы Мешхеда переполнены». Он постарался, описывая ситуацию в Мешхеде, вселить в мою душу страх, затем объявил: «Лучше вам остаться на несколько дней в Бирдженде, пока обстановка не успокоится…»

Такое впечатление, что единственной задачей этого полковника и было – преподать мне некий урок. Но почему для этого был послан человек из Мешхеда? Ведь это мог сделать и кто-то из чинов Бирдженда. Затем, почему офицер в ранге полковника? Ясно было, что беспокойство и раздражение аппарата достигли высокого уровня и по каждому вопросу у них возникали тысячи мыслей и догадок.

Тюрьма военного гарнизона

15-го мухаррама меня под охраной трёх полицейских этапировали в Мешхед. Расстояние от Бирдженда до Мешхеда – 540 километров. Военный джип покрыл эту дистанцию на большой скорости и без задержек. Только в пути остановились ненадолго возле кофейни, перекусить. По дороге мы миновали несколько городов, среди них Кайен, Гонабад и Торбете-Хейдарие.

Конвоиры явно нервничали. По прибытии в Мешхед меня сдали в один из центральных участков, где я провёл тяжёлую ночь. Наряды конной полиции патрулировали проспекты и улицы города. Ночью двор участка наполнился дежурными полицейскими, у которых тут было место отдыха. Положить спать меня было негде, отвели в тесную комнатушку. Утром меня доставили в здание САВАК, а оттуда – в тюрьму мешхедского гарнизона. В этой тюрьме находилось некоторое количество заключённых, большинство из них – молодёжь, участвовавшая в демонстрациях или распространявшая листовки; были задержанные за произнесение речей, талибы-богословы, университетские студенты. Среди них я помню несколько человек, которые позже влились в движение политической борьбы, например, был Парвиз Пуйан, который в конце декады сороковых вошёл в число руководителей вооружённого левого движения и был убит в бою. Или г-н Факер, сегодня – член исламского парламента[47].

Оказавшись в этой тюрьме в комнате, совсем не похожей на камеры моих будущих заключений, я в первые часы страдал от тоски и одиночества. Я не имел понятия, кто заключён в соседних помещениях и сколько там людей. Другие заключённые были рядом со мной, но мне казалось, что я от них страшно далёк.

Через некоторое время я услышал в соседнем помещении голос, декламирующий стихотворный бейт. Голос имел такое звучание, и стихи несли столь особенное содержание, что на душе моей стало спокойно; я почувствовал, что в меня вселяется решимость и воля противостоять этой ситуации.

Стихотворный бейт был из «Поэмы о скрытом смысле» Джалаладдина Руми:

عار ناید شیر را از سلسله

نیست ما را از قضای حق گله

Стыдно льву гордиться стадом:

Право стада – не отрада…

Я узнал голос этого человека: это был один из известных проповедников Мешхеда. Я понял, что он тоже арестован.

То, что я узнал моего тюремного соседа и те стихи, которые он читал, привело меня в состояние покоя, чувства одиночества и тоски отступили.

То здание, в котором мы находились, не было гарнизонной тюрьмой – гауптвахтой, куда военные помещали своих арестантов; оно изначально вообще не было тюремным сооружением, скорее – складом, но по причине взрывоопасной обстановки в стране его использовали как тюрьму. Народные волнения тех дней заставили режим в спешном порядке создавать тюрьмы и места временного содержания. Иными словами, помещения эти вовсе не были приспособлены для жизни в них. Например, та комната, где меня вначале держали, была очень сырой, даже лужа была на полу, потому через несколько часов перевели в другую.

Утром каждого дня мы выходили в наряды на работу. Одним из нарядов было – выпалывать сорную траву на территории гарнизона. Гарнизон сплошь зарос сорняками, и, вырывая их, я бормотал сам себе: «Меня приставили к цветам, в отличие от учителя фарси, которого когда-то сделали "специалистом по глине"»[48].

Нас также озадачили чисткой и разравниванием дорожек на территории. После победы революции я посетил этот гарнизон и в моём выступлении сказал: «Я принимал участие в выравнивании большинства дорожек на территории этого гарнизона».

Ашейх! Они сбрили тебе бороду?

В гарнизоне я оставался более недели. За это время мне побрили лицо – это стало первым бритьём в моей жизни. Во второй раз это случилось во время другого ареста, о котором я скажу в своём месте.

Насчёт бритья я прослышал, что в военных гарнизонах это делают насухую, вообще без воды и мыла, превращая бритьё в отвратительную болезненную процедуру; потому по пути из Бирдженда в Мешхед я готовил себя к страшному и мучительному для кожи лица испытанию. И вот настало время бритья. Появился парикмахер, на которого я смотрел с недоверием и тревогой, он открыл чемоданчик и достал машинку для бритья. Увидев её, я вздохнул с облегчением, так как стало ясно, что происходящее отличается от того, что я себе представлял.

После этого я попросился в умывальник, совершить ритуальное омовение. Разрешили, и меня повели туда двое военных. По пути меня увидел молодой офицер, который тут был известен наглостью и бесстыдством, и издали мне крикнул с издёвкой: «Ашейх! Тебе сбрили бороду?» Я быстро ответил ему: «Я уже годы не видел моего подбородка, а теперь, слава Аллаху, вижу!» Таким образом я пресёк его попытку развлечься и поиздеваться.

Сын мой! Я горжусь тобой

Через три дня после ареста пришёл один из офицеров тюрьмы и объявил: «Завтра ты освобождаешься». Я удивился этой новости и сказал сам себе: «Возможно, кто-то из друзей замолвил за меня слово перед начальством». Размышляя об этом, я решил погадать на священном Коране, и вот какой аят выпал:«Не успеют они даже завещание оставить или вернуться к семьям своим»[49]. Настало завтра, потом следующий день, но меня не освобождали.

Дни этого заключения, хотя и не были долгими, но в высшей степени внушали страх, ведь это был мой первый опыт.

Детали освобождения я запомнил хорошо. В предвечернее время одного из последних дней месяца хордад (июнь) – а это самые длинные световые дни в году – пришёл один из офицеров тюрьмы и объявил нам об освобождении. Каждый из нас собрал свои немногие вещи, и сидели, ждали в камерах. Затем нас всех собрали в коридоре, который соединял камеры, открыли дверь тюрьмы и скомандовали: «Уходите!» Именно таким образом, без регистрации имён и без заполнения бланков, что принято во время освобождения. Мы попрощались между собой, и я направился к проспекту, оттуда быстрым шагом – к нашему дому, который находился не так уж далеко от гарнизона.

На подходе к дому мною овладела необычная эмоция, представляющая собой смесь восторга, страха и смущения. Смущение объяснялось тем, что мне сбрили бороду, страх – тем, что родители, возможно, скажут: «Для чего ты замешался в дело, из-за которого попал в тюрьму?»

Когда я вошёл в дом, родные встретили меня самым горячим образом из всех возможных. Увидев меня, они были счастливы. Когда мы сели пить чай, первой фразой, которую сказала мне мать, бала такая: «Я горжусь сыном, подобным тебе – тем, который на стезе Всевышнего выполняет такую работу». Я с облегчением вздохнул и возблагодарил Бога. Высказывание мамы имело достойное влияние на деятельность, которую я вёл на этом пути.

Глава восьмая

Красная крепость

Опыт борьбы

Первый раз я был арестован в конце весны 1342 г. (1963). А в конце зимы того же года (1964) меня арестовали вторично.

Остановки по дороге в Захедан

После решения об отправке меня в Захедан (о чём я упомянул выше) я решил погадать на Коране, и вот какой священный аят выпал:«И раньше пытались они посеять смуту, и представили тебе события в искажённом виде, но явилась Истина, обнаружилось веление Аллаха, хотя и было это ненавистно им»[50]. Страница Корана, которую я открыл, начиналась со слов «в искажённом виде», из этого я заключил, что моя миссия в Захедане будет трудной, но – если на то будет воля Всевышенго – закончится успехом. И произошло так, как я предвидел.

В Захедане у меня не было знакомых. Я знал, что там проживает г-н Кафами, это был выдающийся богослов того региона. Я отправил письмо в Мешхед г-ну Милани и попросил его написать г-ну Кафами и порекомендовать меня, ходатайствовать, чтобы тот помог мне в случае возникновения проблем.

Аятолла Милани в то время был одним из великих учёных и одним из «примеров для подражания». Он жил в Мешхеде и очень меня любил, знал, зачем я еду в Захедан: на задание, связанное с борьбой.

Я покинул Кум в тяжёлые, кризисные дни. Сейчас точно не помню, по какому эпизоду, но я и несколько товарищей находились в розыске. Потому выбрались тайно: через запасной выход из медресе «Хан», который проходил сквозь расположенную в подвале прачечную. Я сел в автобус, большинство пассажиров которого были проповедниками и студентами религиозных учебных заведений. Автобус шёл из Кума в Керман – конечный пункт, расположенный примерно в тысяче километров. Всего на борту насчитывалось более тридцати проповедников, которые постепенно выходили в промежуточных пунктах – городах и сёлах. Насколько я помню, среди них был и аятолла Собхани. Пока доехали до Исфахана, настал вечер, и водителю, как и пассажирам, требовался отдых. Для всех нас был целиком арендован небольшой домик, в котором мы хорошо провели вечер и ночь. Разговоры наши велись о самых разных предметах и представляли собой смесь из болтовни и деловых расспросов, из надежд и пожеланий, из обсуждения агитационных тем. Такие посиделки были для нас одними из самых ценных моментов.

Приехав в Йезд, мы случайно встретили г-на Садуки. В то время он был известным учёным Йезда, а позже стал одним из выдающихся деятелей Исламской революции. Имам Хомейни очень любил его. В 1361 г. (1982), на восьмом десятке лет жизни, он был убит преступной группой «Моджахедов иранского народа (Моджахедин-е Хальк)» прямо в молитвенном михрабе.

После этого мы добрались до Кермана, и все вышли из автобуса. Мне предстояло продолжить путь из Кермана в Захедан – около 500 километров – на другом автобусе. В Кермане жили мои дорогие друзья: г-н Мухаммад-Джавад Ходжати Кермани – вместе с ним мы учились у ныне покойного Алламе Таба-Табаи, изучали «Исцеление» Ибн Сины, – а также г-н Сейед Камаль Ширази. Они настояли, чтобы я несколько дней провёл с ними в Кермане. Оба они, после страшных событий в Куме, вернулись оттуда в Керман. Для г-на Ходжати это был родной город, а г-н Сейед Камаль Ширази за два месяца до моего приезда выбрал его своим местом жительства, здесь и женился. И я провёл с этими друзьями в Кермане три дня. Это были три лучших дня в моей жизни – с братьями по научным штудиям и по борьбе. Но на четвёртый день я вынужденно покинул Керман, так как меня ждало задание в Захедане и я уже запаздывал.

Трудно человеку оставлять общение и бросать тех, к кому привык за несколько дней в городе, где нашёл наслаждение для души и отдых для тела… Особенно трудно было мне одному уезжать из Кермана, отправляясь навстречу неведомой судьбе – в место, где у меня не было ни связей, ни знакомств. Когда прощался с этими братьями, моё сердце сжималось от тоски. Даже сейчас, вспоминая те грустные минуты, я чувствую печаль.

Автобус на Захедан выехал вечером, и ранним утром я был на месте. Спросил у прохожего, где городская мечеть. Он направил меня к мечети г-на Кафами, куда я вскоре добрался. При мечети имелись комнаты, которые г-н Кафами построил для прибывающих в город проповедников. В одной из них я оставил вещи, узнал адрес дома г-на Кафами и отправился туда. Постучался в дверь, и вот мы с ним смотрим друг на друга. Впервые я на равных имел дело с очень солидным импозантным пятидесятилетним духовным лицом; он был высок и массивен, с большой бородой и

Он сказал: «Г-н Милани прислал мне письмо, в котором рекомендует вас, а внутри было и личное письмо для вас».

Тот факт, что г-н Милани вложил личное письмо для меня, имел особое значение: знак его заботы и благосклонности к моему делу и к этой командировке; таким способом он дополнительно привлёк внимание г-на Кафами к своей заботе и благосклонности.

Г-н Милани, благодаря общественной активности и усердию, считался очень крупной фигурой, он был учёным, мудрецом и мистиком, поэтом. Г-н Кафами также, с общественной точки зрения, был личностью благородной и величавой, в управлении исламскими делами Захедана проявлял могущество.

Я взял у него письмо г-на Милани, написанное, как всегда, его красивым почерком, и увидел, что, помимо других затронутых предметов, там было сказано:«Желаю вам хорошего пребывания в Захедане».

Продажный шейх

Г-н Кафами попенял мне за опоздание: было принято, чтобы тот, кому предоставляется минбар, приезжал ещё до начала месяца рамадан, чтобы заранее согласовать программу, а я приехал уже в первый день рамадана. Мой хозяин сказал: «Мечеть днём и ночью в вашем распоряжении, но из Мешхеда приехал ещё и другой человек – шейх такой-то, – ему тоже предоставлен минбар».

Я знал этого шейха. Он был прихвостнем режима – поддерживал «Шесть указов» шаха и нападал на тех, кто выступал против.

Новость была для меня неожиданной. Я сказал г-ну Кафами: «Вам нужно игнорировать его и не давать ему возможности проповедовать». Пока мы обсуждали этот вопрос, тот самый шейх вошёл. Лицо г-на Кафами изменилось, на нём появилось выражение тревоги и раздражения. на нём появились признаки беспокойства. Но я не обратил на это внимания и сохранял полное спокойствие. Позже г-н Кафами не раз вспоминал и хвалил моё пренебрежительное отношение к тому шейху.

Этот шейх был льстецом и подхалимом. Едва войдя, он напустил на себя радушие и радостное оживление, ненатурально широко заулыбался и поприветствовал меня с приёмами лицедея и льстеца. Я ответил ему холодно и не встал с места, даже не посмотрел на него. Поскорее я возобновил прежний разговор с г-ном Кафами и взял контроль над ситуацией. Примечательно, что в то время я был ещё совсем молод, а этот шейх когда-то был моим учителем пения в начальной школе.

Позже г-н Кафами объяснил мне, что был вынужден пригласить этого человека, потому что у того были сторонники среди местных властей. Эти люди и надавили на г-на Кафами, заставив его пригласить шейха в свою мечеть. Мечеть г-на Кафами была единственной шиитской мечетью в Захедане.

Мать Хашема и мать Касема!

Г-н Кафами настоял, чтобы я остановился в его доме. Вскоре я узнал, что у него две супруги и обе живут в отдельных домах. Но дома примыкали один к другому и были совершенно одинаковы. Г-н Кафами в отношениях с жёнами соблюдал полнейшее равенство и посещал оба дома с точной размеренностью. В назначенный час он входил в один из домов и ровно в то же время через сутки покидал его, затем посещал второй дом. Там он вёл себя так же. Суммы хозяйственных расходов для двух домов были равны. Всевышний Аллах воздал ему за такую справедливость: от первой жены у него было четыре сына и три дочери, и от второй – ровно столько же, ни больше ни меньше! Каждый из домов г-н Кафами называл по имени старшего сына: один был «домом матери Хашема», а другой – «домом матери Касема». Мы тоже говорили о жителях первого дома, что они «из рода Хашема», а второго – «из рода Касема». И зятья обозначались таким же способом. Например, г-н Абади, сегодня являющийся знаменитым и успешным имамом джума-мечети Мешхеда[51], происходит из рода Касема, а шахид Мазари, погибший в Белуджистане в 1369 г. (1990), – из рода Хашема.

Придворные ахунды[52]

Я жил в доме г-на Кафами. Проповеди с минбара мы поделили так: один день – мои, другой – того самого шейха. Мне такой порядок не нравился, но иного выбора не было. Вскоре шейх захотел увеличения времени для себя, так как считал себя профессиональным проповедником. Он сказал: «Разрешите мне всходить на некоторое время на минбар после Сейеда (то есть после меня)». Ему не было отказано, и теперь мы выступали в этом порядке. Так продолжалось до полуденного намаза середины рамадана. В этот день была пятница и мечеть ломилась от молящихся. После намаза я взошёл на минбар и заговорил об исламских учёных. Я сказал, что они делятся на две части, одна это те, которые выполняют свой долг, а вторая – те, которые не выполняют. Я хотел в этой хутбе подготовить почву для главной темы, ради которой я и приехал. Я собирался в следующей проповеди, 21-го числа, когда в мечетях собирается наибольшее число верующих, заняться этой темой подробно, ведь этот день был нерабочим по случаю траура: скорбь по гибели повелителя правоверных Али. В этот день должны были собраться все верующие.

В хутбе пятнадцатого числа я воздал похвалу тем улемам, которые хорошо выполняют свои обязанности, и напал на тех, которые подлаживаются под деспотический режим и действуют ради его пользы.

Я применил в хутбе такой приём: обращался к некоему воображаемому придворному ахунду, который как бы сидел передо мной. С этим человеком я и разговаривал – тоном обвиняющим и обличительным; я вовсю критиковал его за то, что он совершает, а именно за игнорирование собственного долга и за подчинение диктаторам, ведь это преступление по отношению к исламу и мусульманам!

Шейх из Мешхеда сидел здесь же, в зале. Г-н Кафами также сидел в михрабе, на своём молитвенном коврике. Я говорил с крайней степенью отваги и решимости, и это была одна из лучших моих проповедей. Затем я упомянул мученичество имама Хусейна и сошёл с минбара.

В предыдущие дни народ после моих проповедей по большей части продолжал сидеть, чтобы выслушать ещё и пресловутого шейха, однако на этот раз все встали и окружили меня; высказывали одобрение, поздравления, согласие. Я пошёл к выходу, а народ – следом за мной; затем я, как обычно, направился в одну из комнат при мечети, чтобы там отдохнуть.

Ещё до того, как я покинул молитвенный зал, я увидел, что шейх стоит на нижней ступеньке минбара и просит народ остаться, хотя бы на

Примерно через четверть часа, когда я сидел в комнате при мечети, я вдруг услышал крики: кто-то вопил и проклинал, обличал и бранился. Я встал и выглянул в окно, и увидел, что это г-н Кафами: он был похож на рыкающего льва, чалма его висела на шее, а народ плотно окружал его. Сцена меня поразила. Через некоторое время я увидел, как из мечети выходит и пресловутый шейх, растерянный, посрамлённый.

Вскоре ко мне зашёл один плотник, из друзей этого шейха, и рассказал: «Шейх произнёс с минбара такую речь, которая привела в ярость г-на Кафами; г-н Кафами тоже встал и сказал людям: «Народ! Это харам, грех, что вы сидите у ног такого человека и слушаете его». И вышел из мечети, и люди за ним». Позднее я понял, что этот подлый человек взошёл после меня на минбар и начал нападать на ту часть улемов, которых я хвалил, и оскорблять их. И г-ну Кафами не оставалось иного выбора кроме как прервать его, поступить по шариату. Именно это он и сделал. И я уверился в том, что после этого инцидента для пресловутого шейха в Захедане нет будущего.

Чем ты меня напугаешь?

Вечером этого дня я был приглашён разговляться в дом одного из благочестивых мусульман. После разговенья я вернулся в мою комнату при мечети, готовиться к поздней проповеди. Вдруг слышу, кто-то окликает меня через дверь. Я открыл и увидел элегантного, хорошо одетого молодого человека. Поздоровавшись, он спросил:

– Вы такой-то?

– Да.

– Вас хочет видеть начальник полиции.

– Зачем?

– Ничего особенного. Он хочет с вами обсудить один вопрос.

– Вы не осознаёте последствий. Я приглашён сегодня вечером на проповедь. Если люди узнают, что меня арестовали – особенно после сегодняшних событий в мечети – для вас это плохо кончится.

Но молодой человек настаивал, что встречи с начальником полиции не избежать и я не волен распоряжаться.

Выйдя из мечети, я увидел, что она оцеплена полицией и войсками; стало ясно: режим настроен серьёзно. Мне пришлось пойти. Начальник полиции – плотный мужчина в звании полковника – сидел за огромным столом в роскошном кабинете, не идущем ни в какое сравнение с тем, что я видел в Бирдженде.

Когда я вошёл, он делал вид, что увлечён бумагами, игнорируя меня. Это был явный психологический приём. Я поздоровался – он не ответил и даже не поднял головы. То есть и мне не осталось выбора кроме как вести себя так же. Я выбрал наиболее роскошное кресло и, не спрашивая разрешения, сел и чем-то занялся, что также говорило о моём отсутствии интереса к собеседнику. Офицер понял, что духовно подавить меня не удалось, и поднял голову:

– Вы такой-то?

– Да.

– Зачем ты подстрекаешь народ?

– Это вы подстрекаете народ!

Он сел прямее; кажется, не ожидал такого ответа.

– Как это? – спросил он.

– Я объясняю народу вопросы веры и законы шариата. Как можно это называть подстрекательством? Но вы вашими действиями провоцируете людей.

Черты его лица показали, что он успокоился. Возразил мне:

– Мы не хотим провоцировать людей. Но вы – ты в своей речи высказал презрение к реформам шаха.

– Ваши осведомители врут.

Тон полковника изменился. Он произнёс целую речь, в которой, в частности, сказал: «Мы, как и вы, мусульмане и любим г-на Хомейни!»

Сомнений нет: говоря это, он был неискренним, его цель была – создать видимость и обмануть. Но я сказал сам себе:«Слава Аллаху, что эта спесивая система вынуждена лицемерить перед бедным молодым семинаристом, который находится в её власти!»

Полковник выказал доброту и мягкость и перешёл к наставлениям: «Вы только начинаете жизнь, ты в расцвете молодости, зачем же ты сам себе создаёшь головную боль и проблемы?!»

Такого рода наставления обычно размягчают собеседника, после чего с ним берут резкий тон и размягчённому человеку могут уже диктовать. Поэтому в этом месте разговора мне следовало повести себя очень решительно, дабы отбить увещевателю всякую надежду.

Я заявил ему: «Меня до этого арестовывали в Бирдженде и приводили к начальнику полиции. То, что я там сказал, я и вам повторю. А ему я сказал: "У вас есть свои обязанности, и у меня мои обязанности. Я обязан доносить религиозное послание, вы тоже можете выполнять то, что вам предписано. Не в вашей воле сделать что-либо большее, чем убить меня, но я подготовился к тому, что меня убьют; следовательно, чем вы меня можете напугать?!"».

На людей мирских такие слова оказывают влияние, подобное удару молнии. Они страшатся слова «смерть». Даже этот офицер, чья молодость давно прошла, боялся смерти; и вот он видел перед собой молодого человека, только начавшего жить, который говорил ему: «Я приготовился к смерти и не боюсь её!»

Он крутил головой, казался удивлённым и обескураженным. Потом восстановил спокойствие и хладнокровие, вновь заговорил по-доброму: «Инша Аллах, ничего с тобой не случится, ты только должен взять обязательство не повторять этого больше. А теперь ты должен ответить на несколько вопросов, перейди в соседнюю комнату».

Первое знакомство с САВАК

В соседнем помещении за меня взялся следователь: «Что ты говорил с минбара? Зачем ты так говорил? Какова была цель твоего выступления?» Из вопросов стало ясно – им дословно известно содержание моей проповеди. После допроса меня перевели в другое место.

В нём по хмурым особенным выражениям лиц я понял, что это САВАК. Начальник САВАК Захедана того времени был известен своей безжалостностью. Раньше он занимал такой же пост в Мешхеде, теперь был переведён в Захедан; позднее его перевели в Керман, где он совершил ужасные преступления. Когда начала разгораться революция, он бежал из Кермана.

Как бы там ни было, в комнате, в которую меня ввели, меня окружило несколько молодых людей. Они меня тщательно обыскали. Забрали мой бумажник и из него достали фотографии, расспросили, кто на них. Уничижительностью и насмешками давили на меня. Но, по милости Аллаха, я не дрогнул, не дал слабины и не капитулировал. Но вытерпел я многое, мучительное.

Через час меня вывели наружу, посадили в машину и вывезли из города. Было темно и очень холодно. Этот год принёс необычные для региона холода: даже снег выпал в Захедане, чего они почти никогда не видят.

Я понял, что меня привезли в военную часть. Меня поместили в караульное помещение. Мое появление стало неожиданностью

Отмечу здесь такую деталь: во время всех арестов моё лицо и внешний вид привлекали особенное внимание. Я помню первый арест и то, как меня привезли в военный гарнизон, где я стоял и ждал перед тюремной дверью, пока они совершали нужные подготовительные действия. В это время по лестнице передо мной спустился генерал Минбашиян – один из известных генералов. Ещё издали он с большим удивлением меня разглядывал, потом подошёл. Приблизившись, спросил: «Кто вы такой? Почему вас привезли сюда?» Я ответил: «Мне говорят, что я высказывал вещи, противоречащие интересам страны». Он потребовал моё досье и, листая его, с сожалением и удивлением качал головой, повторял: «Это удивительно! Зачем ты это сделал?! Зачем ты это говорил?!.» После этого он удалился.

Первое путешествие на самолёте

Как бы там ни было, рано утром меня отвезли в отделение САВАК, где я оставался до вечера. Меня допрашивали несколько часов. К моему удивлению, следователь оказался одним из моих друзей детства – мы вместе играли с ним и его братьями! Его отец и некоторые братья были из числа улемов и уважаемых персон.

К вечеру меня доставили в аэропорт и посадили в самолёт под конвоем двух офицеров. Мы вылетели в неизвестном мне направлении. Позже я понял, что летим в Тегеран.

Это был мой первый полёт на самолёте. Любопытно, что ипервый полёт после победы Исламской революциитоже был связан с Захеданом. Имам Хомейни назначил меня ответственным за Белуджистан – об этом упоминается в сборнике «Книга имама Хомейни»[53]. В эту командировку я поехал вместе с г-ном Рашедом Йезди, который до того был вместе со мной и в ссылке, в 1357 г. (1978), в городе Ираншехр (это один из городов Белуджистана). В командировку мы вылетели из Тегерана в день Общенационального референдума о строе Исламской республики – 10-го фарвардина 1358 г. солнечного календаря хиджры, что соответствовало 1-му джомадийольавваля 1399 г. лунного календаря (30 марта 1979). Этот день мы провели в Кермане, откуда отправились в Захедан. Там в аэропорт для встречи с нами прибыл ряд местных шейхов, и я им сказал: «Я покинул этот аэропорт во время своего первого в жизни полёта. И вот теперь, в свой первый полёт после победы революции, я снова ступаю на эту землю».

Сборник газелей

В самолёте, в котором меня под конвоем везли в Тегеран, я думал о разных вещах: о будущем начавшегося исламского движения… О зачинателе этого движения – имаме Хомейни… О моём отце, который из-за болезни глаз – катаракты – терял зрение и нуждался в моей помощи в Тегеране для лечения… О моём собственном будущем… Я отвлёк себя от размышлений о том, исход чего может знать лишь Всевышний, взял журнал и начал его листать. На глаза мне попалось стихотворение, и оно мне понравилось. А у меня была привычка понравившиеся мне стихи переписывать в особую тетрадку, которую я называл «Сборником газелей». И я увидел, что сопровождающие меня чины тянут шеи с двух сторон и заглядывают в мою тетрадку, дабы посмотреть, что я пишу. Не реагируя на их любопытство, я продолжал писать, а они продолжали читать написанное. Закончив стихотворение, я добавил такую приписку:«Эти бейты я записал в самолёте, в котором в сопровождении двух добродетельных чиновников меня везут из Захедана в не известное мне место». Запись произвела на обоих хорошее впечатление!

Самолёт достиг Тегерана в вечерней тьме. Вид переливающихся огней был прекрасен. Я заметил, что оба сопровождающих, как и я, очень рады и этому виду Тегерана, и тому, что они попали в столицу. Особенно один из двоих не скрывал своего восторга, и я сказал ему: «Знай мою цену. Благодаря мне ты самолётом прилетел в Тегеран. Если бы арестован был другой, тебя бы на автомобиле отправили в город Хаш[54] и с ночи до утра ты бы ехал по безжизненной пустыне, а теперь – ну вот, проведёшь отличный вечерок в Тегеране!» Он засмеялся от глубины души – смех, вызванный чувством полного счастья и благополучия.

Гарнизон Солтанат-абад

Мы сошли по трапу самолёта. Перед трапом ждала машина САВАК. Нас посадили в неё и повезли по улицам Тегерана. Поскольку я сидел сзади, то видеть ничего толком не мог, хотя какие-то улицы по дороге узнавал. Вечер был очень холодный, шёл снег. Нас привезли в местность, где не было строений. Я слегка встревожился, так как не исключал, что в таком удалённом и заброшенном месте меня могут убить.

Через некоторое время машина остановилась; я услышал команду «Стой!» и понял, что мы подъехали к военному гарнизону. Один из сопровождающих вышел, отдал документы часовому, путь открыли, и мы въехали внутрь. Позже я узнал, что это гарнизон Солтанат-абад.

Перед зданием гауптвахты мы вышли из машины. Меня обыскали, затем офицер гауптвахты принял меня у сопровождающих, и они удалились. Меня ввели в большое опрятное помещение, где имелись две койки и печка.

Офицер спросил у меня: «Ты ужинал?» «Нет», – ответил я. Он мне принёс еду. Я поужинал, прочитал намаз и погрузился в глубокий спокойный сон. Гарнизон окружала тьма, и за окном я ничего не разглядел.

Утром я проснулся и совершил предписанное. Вошёл человек и спросил меня, хочу ли я завтракать. Поскольку я был в состоянии «путешествующего», то поста не держал и ответил утвердительно. И мне принесли большую чашку чая и особенный армейский хлеб: толстый, очень вкусный, с добавлением масла, сахара и немного камфоры. К хлебу полагалось немного масла. Я был голоден и с удовольствием съел все!

Тот снежный

Выглянув в окно, я увидел, что всё покрыто снегом. Когда мы прибыли в Тегеран, снег только начинался, но за ночь земля укуталась в белоснежный покров. Вскоре я заметил офицера, который ходил туда-сюда. Понял, что моя комната соседствует с тюрьмой, а он – караульный. Меня вызвали через час. Явились те же двое моих сопровождающих. Мы сели в машину, которая доставила нас в здание, расположенное возле тогдашнего шоссе Шамиран (нынешняя улица Шариати). Там находились секретные объекты САВАК. Двое сопровождавших попрощались со мной, и я в их лицах увидел намёк на доброе сочувствие. Спросили: «Нет ли у вас поручений?» Я ответил: «Передавайте привет от меня г-ну Кафами». Таким способом я хотел дать ему весть, что я в Тегеране.

Меня ввели в просторную комнату, и там я оставался какое-то время. Пока я в ней находился, дверь открылась и заглянул какой-то человек; неприязненно оглядел меня и исчез. Потом таким же образом заглянул ещё один. Так это повторилось несколько раз; наконец, один из них зашёл и сказал: «Выходи».

К моему удивлению, меня вновь усадили в автомобиль, в сопровождении двух саваковцев. Поехали по улицам города в не известный для меня пункт назначения. Однако я заметил, что едем мы в западную часть Тегерана: по проспекту Кередж, который позже был переименован в бульвар Элизабет, а после революции получил название бульвар Кешаварз. Я хорошо знал эту улицу, так как на ней расположено посольство Ирака, а я в нём бывал в 1336 г. (1957) для получения иракской визы. Оттуда автомобиль свернул к северо-западу. В конце концов мы оказались в местности, где не было никаких строений. Я всё более удивлялся и всё чаще спрашивал себя, какая же участь меня ждёт. Проехав некое расстояние, автомобиль свернул направо, затем миновал высокую стену, возле которой стоял часовой. По ту сторону ограждения показался покрытый снегом плац, на котором автомобиль остановился. Двое сопровождающих вышли, и я вместе с ними. В углу этого плаца находилось большое здание, окружённое стеной метров десять высотой. Тут же были здания невысокие, окрашенные по-военному в жёлтый цвет, а в другой стороне – здание новое. Один из сопровождающих скрылся в этом новом здании, второй же занялся двигателем и колёсами автомобиля. По их разговорам я понял, что они оба – тюркоговорящие. Я тоже знаю тюркский язык. Хотел узнать, где мы находимся, потому спросил по-турецки у того чина, который остался со мной: «Бура харади?», то есть: «Что это за место?» Заданный по-турецки вопрос произвёл на него впечатление, и он, беспокойно и осторожно оглядевшись, ответил мне с турецким выговором: «Гизил-геле», то есть «Кезел-кале» («Красная крепость»).

Слово «гизил» в турецком языке означает «красный» или «золотой». Ясно было, что мы находимся в известной тюрьме Кезел-кале[55]. Об этой тюрьме я был наслышан. Она была известна тяжёлым режимом и тем, что с заключёнными обращались безжалостно.

Вернулся тот чин, который заходил внутрь, и они оба зашагали в сторону тюрьмы, я – за ними. Наружная дверь в стене замка открылась, оттуда появился солдат и побежал по снегу навстречу нам. Указав на меня, спросил: «Тот самый?» «Да, это он», – ответили сопровождающие, после чего солдат повернулся ко мне и скомандовал: «Следуй за мной». Я так и сделал, и, кстати, мы позже с ним познакомились. Хороший парень из Шираза проходил здесь воинскую службу.

Войдя в главные ворота, мы оказались перед ещё одной стеной на расстоянии нескольких метров от внешней, здесь были ещё одни ворота. Потом я увидел внутри обширный плац, на нём – тюремное здание. Мы двинулись к главному корпусу, двери которого, стальные и угрожающие, были заперты цепями. Они открылись, и обнаружился тесный коридор, по обеим сторонам его – камеры. Меня ввели в одну из них.

Старшина Замани

У меня с собой были Коран, чётки, телефонная книжка и «Сборник газелей», а кроме того «Антология благочестивых» – книга, содержащая послания и молитвы авторства крупнейших улемов и факихов, все эти материалы касались шариатского ирфана. Мне эту книгу подарил в Кермане Сейед Камаль Ширази, и в Захедане она стала моей любимой. Ещё в моём кармане имелось четыре тумана и два крана[56]. В Захедане вся моя наличность составляла пять туманов, а восемь кранов я потратил в тамошнем отделении САВАК, купив на них хлеба и яиц.

Я находился в одиночной камере. Размер её был два метра на два. Половина этой площади слегка приподнята, что обозначало место для сидения и спанья. На этой своеобразной скамейке лежал матрац, набитый соломой; и мне дали два одеяла. Впервые за время ареста я оказался в столь тесном помещении. Некоторое время я сидел, ошеломлённый, потом огляделся. Увидел в потолке небольшое отверстие: там ходил взад-вперёд часовой, иногда заглядывал, наблюдая за узником. И ещё одно отверстие я увидел в верхней части двери, чем-то закрытое. Ещё в углу камеры еле-еле горел светильник, яркостью не более 15 ватт.

Через несколько минут дверь открылась и вошёл военный. Позже я узнал, что это старшина Замани и что ещё пятеро военных в таком же чине несут охрану тюрьмы, посменно. Особенно двое из них были известны среди заключённых: один – этот самый старшина Замани и ещё один, старший всей группы, старшина Саки. О нём я скажу позже.

Войдя, старшина Замани спросил меня: «Что у тебя с собой?»

Я ответил: «Можете обыскать».

Он начал осмотр моих вещей. Достал Коран, взглянул на него и объявил: «Это Коран, проблем нет, можешь оставить». Когда он увидел жалкую сумму денег, которой я располагал, то не стал скрывать удивления и жалости. Относительно «Антологии благочестивых» спросил: «Это книга молитв?» Явно он ожидал услышать подтверждение, чтобы разрешить её оставить, но я ответил: «Эта книга из области ирфана…» «Да, книга молитв, книга молитв, – прервал он меня. – Проблем нет, может остаться у вас!» Этот обмен репликами ясно показал, что его цель – помочь мне. И он, кроме телефонной книжки, ничего у меня не забрал. Ушёл, и я остался один.

Арабские заключённые в застенках САВАК

Я искал утешения в Коране и начал читать его громким голосом. Мое чтение, лишенное персидского акцента, создавало впечатление, что читает араб. Во время чтения я заметил, как кто-то отодвинул заслонку смотрового окошка и наблюдает за мной. Затем подходили другие – я полагал, что это охранники, пока один из них не заговорил на арабском с характерным хузестанским диалектом. Не поняв его слов, я не ответил. Пришёл другой

Позже я узнал, что они были членами организации под названием «Фронт освобождения арабов». Поначалу эту организацию поддерживал Гамаль Абдель Насер, потом их взяли под опеку иракские баасисты и использовали для противодействия Исламской революции. Их нападки на революционное движение, свергнувшее режим шаха, враждебный арабам и исламу, не может не вызывать изумления.

Конечно, следует помнить, что арабы Хузестана – люди глубоко набожные, искренне преданные семье Пророка Мухаммада. Ещё до победы Исламской революции я был наслышан об их истинной религиозности, а после её торжества лишь укрепился в этом убеждении. Когда же разразилась ирано-иракская война, хузестанцы – мужчины и женщины – поднялись на священную защиту исламского отечества, сокрушив коварные расчёты баасистского режима, надеявшегося на их поддержку. В те суровые годы жители Хузестана явили миру непоколебимую верность своей вере и исламскому строю. Они шли в бой с непревзойдённым мужеством, пополняя славные ряды шахидов, а когда вражеские бомбы обрушивались на их города, стойко переносили тяготы изгнания, заботясь лишь о милости Всевышнего. Что же до немногочисленной группы националистов и атеистов, связанных с баасистами, то они, отвернувшись от своего народа ещё в первые дни Революции, оказались в полной изоляции, лишившись какого-либо влияния в Хузестане.

Через несколько дней пребывания в этой тюрьме мне перестали запрещать выход из камеры, и я начал ходить по коридору и смог познакомиться с арабскими заключёнными, с которыми мы вскоре очень сдружились. Все они были граждане Ирана и знали фарси, но, поскольку мой интерес к арабскому языку велик, я говорил с ними именно по-арабски.

Среди них был человек, интересовавшийся литературой, в том числе поэзией, и знавший много бейтов наизусть; я тоже выучил много стихов, услышанных от него. Звали его Сейед Бакир Назари. Другие арабские братья в этой тюрьме также знали много стихов на народном диалекте – эту поэзию они называли «абузие». Среди них был интеллигентный, образованный молодой человек по имени Але-Насер ал-Кааби, о нём я уже раньше упоминал.

Сейед Бакир Назари был человеком очень набожным. Я помню, что он каждый день громким голосом читал паломнические молитвы Ашуры, возносил моления за членов семьи Пророка и призывал проклятья на их врагов; он также читал другие излюбленные им молитвы, расхаживал при этом в коридоре туда и обратно.

В камере, соседней с моей, находился ещё один из них по имени шейх Ханаш. Звание «шейх» указывало на его статус в племени. За другой стенкой моим соседом был молодой человек из той же группы, возрастом между двадцатью и тридцатью, по имени шейх Иса. Он был красив лицом и горделив обликом; я узнал, что он – единственный сын своей матери и занимает уникальное положение в своём племени. Ещё одного из них звали шейх Дахраб ал-Кааби, он тоже был шейхом племени и пользовался уважением. Я помню, что в часы прогулок на открытом воздухе хузестанские братья иногда в шутку боролись и устраивали потасовки, но когда кто-нибудь из них спасался под защитой Дахраба, другие его уже не трогали. Ещё одного из них звали Абд аз-Захра Бехешти, он занимал камеру против моей через коридор.

О хузестанских братьях я помню довольно много, поделюсь ещё некоторыми воспоминаниями.

Мы с Але-Насером Кааби проводили встречи один на один. Я видел, что этот человек выделяется и что остальные его по-особенному уважают. Когда он проходил мимо членов организации, они почтительно вставали. В шутках, играх и прочих забавах своих друзей он не принимал участия, но устранялся не с презрением или с видом превосходства, а спокойно и с достоинством; оставался серьёзным. Наши с ним встречи начались с разговоров на арабском, английском и турецком. В процессе – я уже об этом писал – я давал ему уроки арабской грамматики. Затем наши разговоры перекинулись на трудности ислама в современную эпоху, на деспотическую власть. Дальше охват бесед ещё расширился, и я с ним обсудил организационное взаимодействие. Он приветствовал эту тему и видел в ней доброе предзнаменование. Конечно, до детального обсуждения этого вопроса мы не дошли, углубляться в него – с его и с моей стороны – противоречило соображениям осторожности.

После моего освобождения из тюрьмы я прочёл в газетах новость о смертной казни его, а также Дахраба ал-Кааби и шейха Исы, это произвело на меня глубоко горестное впечатление.

Але-Насер Кааби был полон неповторимости и благородства. Например, в памяти моей осталось такое его, обращённое ко мне, высказывание: «О господин учитель! Женщина должны быть полностью женщиной; то есть в любом отношении она должна иметь женские особенности». Это высказывание, выражающее его – человека глубокого и эрудированного – искреннее убеждение, произвело на меня большое впечатление.

Другой мой сосед, шейх Ханаш, тоже был уважаем в своём племени. Это был степенный, среднего роста, шестидесятилетний человек. Из сказанного им помнится мне такое: «У меня три жены! Недавно я взял ещё и четвёртую! Однако мы с ней ещё не съехались, и я принял решение: если меня не освободят до конца поста Рамадан, я ей дам развод, чтобы не сковывать её». Кстати, освобождён он был до праздника разговенья.

Между прочим, я его однажды спросил о значении слова «ханаш», но он не ответил. Сейед Бакир Назари посоветовал мне не повторять этот вопрос. С удивлением я спросил почему. Ответил: «Потому что в слове "ханаш" нет хорошего значения». Я ещё больше удивился и спросил о целесообразности таких имён. Он ответил: «Люди в регионе убеждены что если мальчику дать наихудшее имя, то он останется жив, переживёт превратности судьбы!» Верование, конечно, удивительное, но ещё удивительнее то, что все братья Ханаша умерли, а он единственный остался жив!

Тюремные собрания в месяц рамадан

Вечера и ночи были особенные: ведь это был месячный пост Рамадан. После разговенья хузестанские братья собирались в коридоре тюрьмы, стелили на пол одеяло и пили чай, курили кальян. Сначала я наблюдал за ними из камеры, потом, когда мне разрешили выходить, я участвовал в их собраниях. Так повелось, что каждый вечер я выступал перед ними с беседой, затем Сейед Казем – у него был хороший голос – начинал восхваление и оплакивание мучеников. В конце, как того требует традиция, вспоминал о гибели имама Хусейна. Мои проповеди – хотя и косвенно – нацеливались на осуждение режима. Также я говорил о жизни эмира правоверных Али, о справедливости этого халифа и об особенностях исламского правителя. Мои слушатели испытывали удовлетворение

Каждый вечер кто-то один брал на себя устроение собрания, а также расходы; конечно, кроме меня, так как я был совсем без денег. Основной статьёй расходов была покупка чая и сахара.

С нами в тюрьме был армянин по фамилии Аванесян. Позже я узнал, что он – из руководителей партии Туде[57]. Среди заключённых он пользовался привилегиями комфорта, которых не было у других. Этот армянский заключённый однажды подошёл к нам во время вечерних чтений рамадана, прислушался и остался доволен. Через несколько вечеров он спросил: «Вы мне разрешите взять на себя расходы следующего собрания?» Мы ответили: «С большим удовольствием».

Интересно было то, что он знал наши правила, касающиеся чистоты и осквернённости, например, то, что если он коснётся чего-то нечистой рукой, то, с нашей точки зрения, эта вещь становится нечистой. (Таково распространённое и превалирующее мнение среди улемов по поводу «людей книги». Но здесь я упомяну лишь в скобках, что я разделяю убеждение в чистоте «людей книги».) Как бы там ни было, он нам принёс чай и сахар и положил эти продукты, а мусульманские братья дальше сами ими распоряжались.

В этой тюрьме мы ходили друг к другу в камеры. Очень часто арабские друзья заходили ко мне, а я к ним. Кстати, однажды вечером я навестил Аванесяна, и он мне предложил угоститься тем, чего не касались его руки.

Очень большую важность я придавал чистоте моей камеры, а другие об этом не заботились – например, стряхивали пепел и бросали окурки на пол. Я из сигаретных пачек сделал пепельницу и всякий раз, когда видел, что кто-то из них курит, подставлял её; но на меня человек этот смотрел удивлённо и отводил свою руку, чтобы пепел с его сигареты не упал в пепельницу!

Наивный заключённый

В этой тюрьме меня продержали полтора месяца, во время которых со мной случалось и смешное, и прискорбное. В один из первых вечеров, когда я был в камере и мне ещё не разрешали выходить из неё, я услышал голоса новых людей, говорящих на тегеранский манер. Я понял, что это новички. Прислушался и узнал, что их арестовали несколько часов назад. Кто-то из них открыл оконце в моей двери и увидел меня. Спросил моё имя, я ответил и добавил, что я семинарист из Мешхеда. Они также представились мне и рассказали о причине их задержания. Это была группа молодых работников и торговцев с базара, которые в соборной мечети базара слушали проповедь одного из революционных проповедников, и он так воспламенил их, что они начали выкрикивать лозунги, на них набросились полицейские, схватили и доставили в тюрьму. Я очень был рад пообщаться с ними, так как с хузестанцами я тогда ещё не познакомился. Через несколько часов я вновь услышал говор: их выпускали. С их уходом я словно что-то потерял.

Потом я прочитал вечерний намаз и сидел, читая молитвы, принятые после намаза. Вдруг глазок моей камеры вновь открыл один из этих же людей и объявил мне: «Господин Сейед, я вернулся!» Я спросил об остальных, и он ответил, что их освободили. Этот человек, следовательно, был среди них выделен. Его оставили в тюрьме, причём надолго. Позже, когда двери моей камеры открылись и я получил право выхода в любое время, он приходил ко мне для разговенья. Общаясь с ним, я увидел, что это человек до крайности простоватый и наивный. Кстати, в противоположность ему, большинство других, с кем я вместе сидел – молодые ремесленники и торговцы с базара, участники иранского исламского движения, – были людьми здравомыслящими и сообразительными.

Но этот человек – такова была его простота и доверчивость – просил у надзирателей, чтобы они его выпустили! Хотя ясно, что служаки совершенно не имеют таких полномочий. Но он так им надоел просьбами, что бедный надзиратель вынужден был дать ему слово, что в такой-то день его освободят! Наш товарищ по этому поводу очень радовался, счастье, можно сказать, переполняло его. Пришёл ко мне и рассказал о данном ему обещании, и предлагал: «Я готов выполнить любое поручение на воле!»

В конце концов меня освободили, а он остался за решёткой! Я слышал, что суд приговорил его к году заключения – может, на чуть меньший срок.

Преступление его было столь же удивительным и смехотворным. В его записной книжке нашли бейт простонародного стихотворения, смысл которого был сомнителен или глуп, да и с точки зрения поэтического стиля это не имело ценности, плюс ошибки в грамматике. Этот бейт был насмешкой над Реза-ханом и гласил:

جمله گویید از برنا و پیر لعنة الله رضا شاه کبیر

Говорят и стар, и млад:

Реза-шах, будь ты проклят!

За это надуманное правонарушение несчастного простака приговорили к тюрьме! Этот пример показывает, насколько глупы тогда были судьи.

Старшина Саки

Как я уже сказал, в тюрьме по очереди несли караул пять военных в звании старшин. Их главным был Саки, а из четырёх остальных двое были грубыми и своенравными, ещё двое покладисты и добропорядочны. Саки был высок и тучен, мощного сложения, широкоплечий. По-своему, он был личностью волевой и решительной. Говорил он по-персидски с лёгким тюркским акцентом. Хотя он и был старшиной, но отдавал приказы даже офицерам – я сам видел это. Однажды, когда меня вызвали в оперативный отдел, допрашивал меня человек в чине полковника, я отвечал. И вдруг вижу: не спросив разрешения, в комнату входит Саки и начинает разговаривать с этим полковником повелительно, с резкостью и решимостью.

В другой раз я убедился в его особом положении среди офицеров, когда начальник САВАК Пакраван приехал с инспекцией в тюрьму. С ним были десять офицеров, и все – не ниже полковника. И единственный, кто осмелился говорить в их присутствии, был Саки. Когда Пакраван подошёл к моей камере и стал расспрашивать меня, Саки вмешался и, указывая на меня, сказал глуховатым, но уверенным голосом: «Ваше превосходительство! Это спокойный заключённый».

Саки был человеком смелым и великодушным. Ко всем заключённым, которые боролись за себя и проявляли стойкость, он относился с симпатией, со слабыми же был резок и придирчив. Как только видел, что заключённый жалуется и ноет, тут же обрушивался на него с бранью, ругал за то дело, из-за которого человек попал в тюрьму.

Один из братьев очень много мне говорил о благородном мужестве этого военнослужащего.

После победы революции старшина Саки был арестован вместе со всем персоналом политических тюрем. В то время я был членом Революционного совета. Совет заседал в составе очень многих членов, и тут мы получили весть об аресте Саки. Новость эта никого из членов совета не оставила равнодушными, так как большинству довелось пройти через тюрьму Кезел-кале и они знали Саки. Мы единогласно решили составить письменное свидетельство в его защиту и так и сделали.

* * *

Что касается старшины Замани, то ограничусь рассказом о нашей встрече с господином Хашеми Рафсанджани, который в 1972-м или 1973 году содержался под стражей в тегеранском гарнизоне Эшрат-Абад (ныне – гарнизон Вали-Аср).

Мы с супругой решили навестить его. Свидания с политзаключёнными были непростым делом, но благодаря моему тюремному опыту нам удалось это устроить. Первой на территорию тюрьмы прошла супруга, а потом я – довольно хитрым способом. Когда мы встретились с господином Хашеми, он смеялся, восхищаясь нашей уловкой. Во время разговора я заметил, что стоящий рядом военный смотрит на меня и улыбается. Я ответил ему тем же. Его улыбка не сходила с лица, и он внимательно наблюдал за нами.

Уже после освобождения г-н Хашеми вспомнил этот случай и спросил меня: «Вы узнали того, который тогда смотрел на вас и улыбался?» «Нет», – ответил я. А он напомнил: «Это же был старшина Замани, и он, по всей вероятности, вас узнал».

Именно так: думаю, что он меня узнал, ведь я полтора месяца был его подопечным в Кезел-кале. А я его не узнал, так как за прошедшее с тех пор время – десять лет – он растолстел и лицо изменилось. Он меня узнал, однако не подал вида и не произнёс ни слова!

Знаменитые заключённые

В те дни, пока я находился в заключении, до меня доходили сведения, что ситуация в стране развивается вопреки желаниям правящего режима. После впечатляющих исламских мероприятий в священный месяц рамадан во многих мечетях началась волна арестов.

Среди задержанных по этому делу оказались и некоторые наши соратники, в том числе мученик Баханар – будущий премьер-министр, который в 1981 году вместе с тогдашним президентом Раджаи пал жертвой теракта, организованного группировкой «Моджахедин-е Хальк». Также были арестованы несколько тегеранских проповедников. Хотя эти заключённые содержались в той же тюрьме Кезел-кале, встретиться с ними не представлялось возможным – их разместили в другом корпусе.

По некоторым дням недели тюремное начальство позволяло нам подышать и воспользоваться солнышком: четвертьчасовые прогулки в тюремном дворе. Правда, разрешение это давали только тем, у кого кончились допросы. А они могли тянуться до двух месяцев и дольше, в зависимости от того, требовало ли обвинение длинного или короткого срока.

В один из прогулочных дней я увидел в углу двора заключённого лет пятидесяти-шестидесяти, высокого, держащегося степенно и спокойно. Его чистая аккуратная одежда говорила о том, что он – из числа влиятельных людей. Я спросил о нём, сказали, что это бригадный генерал Карани. Генерал Карани был одним из высокопоставленных офицеров шахской армии, при этом занимавшийся революционной и, возможно, религиозной деятельностью. Он установил косвенную связь с аятоллой Милани и предложил совместно возглавить революционное движение. Хотя я слышал об этом плане, нам не было известно отношение самого аятоллы Милани к этому предложению. В итоге замысел был раскрыт, что привело к аресту Карани и его связного (родственника аятоллы). Карани получил три года тюрьмы.

Ещё до победы Исламской революции Карани, по предложению имама, был введён в члены Революционного совета, а после революции был назначен главой объединённого армейского штаба. В итоге он погиб от рук группировки «Форкан»[58].

Господин Сейед! Память о тебе с нами!

Однажды после полуденного намаза я в одиночестве сидел в коридоре тюрьмы и обедал. Помню, что на обед в этот день был мясной суп с горохом и фасолью. Неожиданно меня окликнул надзиратель: «Вас вызывают в оперативный отдел». Я накинул на плечи абу и пошёл по вызову. Увидев меня, офицер объявил: «Вы свободны, собирай вещи и на выход». Переполненный радостью, я вернулся в камеру. К ликованию моему подмешивалась грусть: расстанусь с братьями, с которыми так сдружился за время круглосуточного сердечного общения.

Собирая вещи, я услышал, как надзиратель громко объявил в коридоре: «Такой-то освобождается». Все заключённые высыпали из камер и пришли помочь мне собрать вещи – одеяло и тому подобное: это передал в тюрьму кто-то из своих, хотя вещей было совсем немного. Надзиратель взял эти вещи и понёс к выходу, а арабские братья собрались и, по своему обычаю, запели прощальную песню, повторяли мне: «Господин Сейед! Память о тебе с нами!»

Через несколько дней в тюрьме наступил еженедельный день свиданий. Сам я, будучи за решёткой, свиданий не имел, мне они были запрещены; но для братьев я купил сладостей, пошёл в тюрьму, и передал им.

Встреча с имамом после освобождения

Выйдя на свободу, я узнал, что недавно служба САВАК возила для встречи с имамом Хомейни в район Кейтарие, где он принудительно проживал, целую группу молодых духовных лиц, содержавшихся в разных тюрьмах и освобождённых за несколько дней до меня. Саваковцы хотели таким способом до некоторой степени уменьшить гнев этих духовных лиц.

Меня это известие крайне взволновало, и я сказал себе, что положусь на Всевышнего и поеду в место пребывания имама; быть может, и мне разрешат встретиться с ним.

Я узнал адрес и отправился в Кейтарие. В то время это был почти не застроенный район, редко увидишь дом-другой. Сегодня, конечно, там многолюдные жилые кварталы. Приблизившись к дому имама, я увидел, что участок со всех сторон охраняется стражниками режима. Я подошёл к одному из них и сказал: «Я только что освободился из тюрьмы и хотел бы, подобно другим освобождённым, встретиться с господином». По этому поводу среди охраны возникли разногласия. Одни говорили: «Это простой человек, посмотрите, сколько ему трудов стоило добраться сюда; давайте его пропустим». Другие с ними не соглашались. В итоге меня пропустили, но всего на несколько минут.

Я постучался в дверь. Открыл хадж-ага Мустафа – сын имама – и очень удивился, увидев меня. Спросил: «Когда вас освободили?» Я ответил: «Два дня назад».

Войдя в одну из комнат, я оказался лицом к лицу с имамом. Сдержанные в заточении чувства бурно вырвались наружу. Мои эмоции

Спустя несколько минут я покинул его дом.

Глава девятая

Белый дом

Двойное поражение

В начале 1346 г. (1967) я был вновь арестован, это было моё третье лишение свободы. Год был из болезненных для исламских активистов Ирана, так как режим вёл себя с духовенством очень жестоко. За несколько дней до моего ареста был арестован и сослан в Заболь хадж-ага Хасан Куми – крупнейший мешхедский богослов того времени, пока ещё, по милости Аллаха, остающийся в живых[59]. В том же году произошёл «июньский разгром» и другие события Шестидневной войны[60], – всё это ранило сердца мусульман. Но ещё большее страдание нам, иранцам, причиняла злорадная пропагандистская машина режима, которая ликовала по поводу поражения арабов – и особенно Абдель Насера. Не могу забыть писаний Амирани в журнале «Ханданиха». Я читал статьи этого злобствующего индивида во время предварительного заключения. Ехидный тон и открытое выражение радости по поводу драматического разгрома арабов были таковы, что не могли не причинять боли исламским активистам и вообще всему мусульманскому народу Ирана.

Книга под прицелом

В порядке предисловия я должен напомнить о том, что в 1343 г. (1964) я вернулся из Кума в Мешхед и в том же году женился. Вернувшись в Мешхед, я предпринял серию действий как в идейной области, так и в политике. В Мешхеде я начал постоянные и широкие встречи с деятелями революционных движений и вообще – с личностями, противостоящими режиму, а также со студентами богословских и мирских специальностей. Я проводил собрания и встречи научного и учебного характера, а также с целью планирования агитационных и пропагандистских действий; в том числе мною был организован семинар для группы юношей, для изучения материалов, связанных с исламским движением. В числе моих революционных поступков было учреждение организации, нацеленной на печать и распространение литературы. Учредителями кроме меня выступили ныне покойный поэт Голамреза Кодси, шахид Тадайон и ещё один житель Хорасана. Организации мы присвоили имя «Сепиде» («Рассвет») и её силами приступили к печати исламских книг революционной направленности. Затем я перевёл книгу Сейеда Кутба «Будущее в пределах ислама», и мы отдали её в печать в знаменитой типографии «Хорасан». Печать книги подходила к концу, когда я с семьёй и близкими уехал из Мешхеда в туристическую поездку. Путешествие началось в месяц фарвардин 1345 г. (апрель 1966), когда моему сыну Мустафе исполнилось сорок дней. Мы поехали сначала в Тегеран, затем в Кум, а оттуда в Исфахан. Затем, возвращаясь в Мешхед, ещё раз остановились в Тегеране, в одной из недорогих гостиниц. И там нас настигла новость о налёте САВАК на типографию «Хорасан», о конфискации всего тиража переведённой книги и об аресте управляющего фондом «Сепиде». Мне сказали: «САВАК идёт по вашему следу и намеревается вас схватить». Через некоторое время пришла новость об аресте ещё одного учредителя организации.

Я понял, что САВАК занял жёсткую позицию по отношению к этой книге и к её переводчику. Рассказал о ситуации супруге и её матери, которая была с нами в поездке, и предложил им всем вернуться в Мешхед и оттуда известить меня о ситуации. Сообщить мне, что целесообразнее: быть в Тегеране или вернуться в Мешхед? И в одиночестве остался в тегеранской гостинице.

Через несколько дней один из братьев привёз мне пятьдесят экземпляров переведённой книги. Братья почувствовали опасность и успели ещё до налёта САВАК спрятать сотню экземпляров.

Я был счастлив увидеть книгу, ведь это была первая моя печатная работа. Качество печати было хорошим, и красивое оформление обложки. Привезённые экземпляры я частично раздал друзьям, частично отдал на хранение одному из наших помощников, сказав ему, что эти книги запрещённые и опасные.

Через несколько дней один из друзей пригласил меня на место, где они заложили камень в основание мечети, но ещё не построили её. Ведущие строительство хотели использовать участок в дни мухаррама; они окружили его стальной проволокой, воздвигли шатёр и приготовили всё для намаза и других обрядов. Я принял это приглашение. В первую декаду мухаррама я взял на себя обязанности имам-хатыба и после намаза выступал с минбара; затем я пригласил одного выступающего на вторую неделю и ещё одного на третью. Это та самая мечеть, которая позже была достроена на улице Носрат рядом с Тегеранским университетом и которая известна сегодня как мечеть Повелителя правоверных (Имама Али).

Тебя разыскивают!

Однажды, прогуливаясь по улице возле Тегеранского университета, я неожиданно столкнулся с господином Хашеми Рафсанджани. Он с удивлением посмотрел на меня и воскликнул: «Как это вы столь просто идёте по улице и не прячетесь?!» «А зачем мне прятаться? – спросил я. – Я – имам мечети и проповедник».

– Вас разыскивают! Группа из одиннадцати человек раскрыта. Азари Коми арестован, а мы с вами в Тегеране в розыске, – объяснил он, добавив, что, увидев меня из окна автобуса, специально вышел, чтобы предупредить.

– Что же нам теперь делать? – спросил я.

– Сегодня у нас назначена встреча с несколькими членами группы, чтобы обсудить дальнейшие действия.

Местом встречи была выбрана улица Иран в центре Тегерана – никто из нас не имел здесь своего жилья, и мы не хотели подвергать опасности других товарищей.

На встрече присутствовали четверо: я, Хашеми Рафсанджани, Ибрагим Амини и Коддуси.

За несколько дней до этого в САВАК был вызван господин Коддуси, которого допросили о группе одиннадцати. И для нас было важно знать, о чём шла речь на допросе и какова степень осведомлённости САВАК об организации. Именно об этом мы и намеревались говорить.

Однако мы были в растерянности: где же нам присесть, чтобы посовещаться об этой опасной ситуации? Решили пойти в клинику доктора Ваэзи, находящуюся неподалёку. Это был исламский врач, происходил он из Неджеф-абада, то есть был земляком г-на Амини. Мы хотели посидеть в его приёмной и там посовещаться, ведь присутствие людей в приёмной врача – обычная вещь, не вызывающая подозрений.

К сожалению, никого из пациентов в этот день не было на приёме, а раз не было больных, то ожидание в приёмной тоже теряло смысл, потому из клиники мы ушли.

* * *

Здесь не будет неуместным рассказать о том, что произошло через двенадцать лет после этого нашего посещения приёмной доктора Ваэзи. Через несколько дней после победы Исламской революции мы

* * *

Но вернёмся к событиям того дня. Мы покинули клинику, и кто-то предложил в качестве убежища дом Бахонара, находящийся недалеко от улицы Иран. Мы завернули к нему и увидели, что супруга его вышла и он в доме один. И мы попросили его оставить нас и уйти из дома. Он с полной готовностью это сделал, указал нам место для чаепития и удалился.

Г-н Коддуси начал свой рассказ о том, что произошло между ним и следователем САВАК и какие вопросы ему задавались. Он сказал: «Во время задержания мне показали список имён членов группы одиннадцати». Повернувшись ко мне, добавил: «Ваше имя – в начале списка!»

Это было пугающее известие. Существовал риск, что Коддуси отпустили, чтобы проследить за его связями. В итоге мы решили, что каждый должен скрываться как может.

Мне в Тегеране негде было укрыться – не было надёжного убежища. Положение было серьёзным: все имена были им известны. Двое из одиннадцати – г-н Монтазери и г-н Раббани Ширази – уже были арестованы. Хотя арестовали их не в связи с их членством в группе одиннадцати, а по другому поводу. Решение братьев заключалось в том, что члены нашей группы должны скрываться.

От слежки до ареста

Я решил вернуться в Мешхед и найти укрытие там. Никому не сообщал о моём решении. Собрал вещи, сел на автобус и поехал в Мешхед. Однако я опасался, что САВАК арестует меня сразу по приезде, ведь там меня должны были разыскивать за книгу, о которой я уже упоминал. Поэтому, не доезжая до Мешхеда, я сошёл у развилки с дорогой, ведущей в Ахлумад. Ахлумад это красивое место загородного отдыха примерно в десяти фарсахах[61] от Мешхеда. Я не раз до того ездил туда на лето. На сей раз ещё не закончилась весна и было прохладно. От шоссе до Ахлумада требовалось пройти пешком около двух фарсахов – по горным ущельям и по безлюдной местности. Здесь вечерняя темнота наступала раньше, так как путь шёл по глубоким долинам и ущельям. Теперь, когда я вспоминаю этот вечер, я благодарю Всевышнего, что Он одарил тогда меня мужеством на этот путь, ведь в сельских этих местах хватало разных опасностей.

Поскольку я уже здесь бывал, я в этой деревне кое-кого знал. Обычно здесь было весьма многолюдно. Однако в этот раз я явился в пустую деревню: погода была холодной, и городские отдыхающие ещё не приехали на лето.

Я не хотел кого-либо встречать, потому зашёл в заведение не знакомого мне человека и спросил его, не могу ли я снять комнату. Он радушно меня встретил и показал помещение в своём доме. Одну или две ночи я там провёл, но потом решил из деревни уехать. Ведь чужого человека в деревне замечают сразу, тем более когда отдыхающие летнего сезона отсутствуют. Потому я из деревни отправился в Мешхед.

В Мешхеде я проводил одну ночь в доме моего отца, следующую – в доме отца жены, так как собственного жилья у меня не было. Перемещался либо очень рано утром, либо поздно ночью и таким образом провёл три месяца. Мой брат Сейед Мухаммад – тоже член группы одиннадцати – скрывался в доме отца.

Летом этого года, 1345-го (1966), в Мешхед приехал с семьёй Хашеми Рафсанджани. Как уже было сказано, он тоже находился в розыске. Мы уехали в дачную местность, и об этом времени у меня остались воспоминания, которые, однако, не имеют отношения к нашей теме.

Я устал от жизни в Мешхеде на нелегальном положении. Решил изменить этот образ жизни и уехал в Тегеран. Обширность и многолюдье столицы, возможность затеряться в ней позволяли жить обычной жизнью, и мы с господином Хашеми сняли дом и оставались в нём до конца этого года.

Наступил 1346 год (март 1967). Я счёл, что опасность преследования до некоторой степени миновала и что я могу возвратиться в Мешхед, хотя воздержусь от появления в общественных местах. Так я и сделал, вернулся в свой город. Но такой человек, как я, не может оставаться на обочине и не реагировать на происходящее в обществе. И я посещал господина Милани и господина Куми и вёл с ними беседы об отрицательных тенденциях в социуме, о проблеме осуждения этих заблуждений, я вопрошал их о причинах молчания богословов. И я подталкивал их к тому, чтобы они заняли решительную позицию по отношению к прогнившему режиму. А потом выяснилось, что мои разговоры дословно становились известны в САВАК: я узнал об этом после ареста. Несомненно, в окружении этих двух личностей имелись те, кто доносил об услышанном.

14-го фарвардина 1346 г. (3 апреля 1967) умер хаджи шейх Моджтаба Казвини. Это был деятель редкого масштаба: учёный-богослов и человек благородный, благочестивый и религиозный, уважаемый за аскетизм, степенный и величавый; ему даже оказывал почёт господин Милани. Похороны его превратились в событие, и я не мог остаться дома, я был в числе тех, кто отдал ему последние почести. После того как предали земле тело хаджи шейха Моджтабы, народ разошёлся, и мы с моим братом, Сейедом Хади, направились в дом моего отца. Моя мать в это время находилась в хадже, и отец был дома один. По дороге нас окружили люди из САВАК. Мне было сказано: «Пройдёмте в САВАК». Я ответил: «Никуда не пойду». Они привлекли на помощь полицию и затолкали меня и брата в машину. В отделении САВАК брата освободили, а меня задержали; их целью был я.

Заключённые из военных

Из здания САВАК меня перевели в

Следственный изолятор представлял собой чистое белое здание. Мы в шутку называли его «Белым домом» или «Белым отелем»! В нём было несколько одиночных камер и два общих зала – один для рядовых солдат, другой для сержантского состава. Офицеры же содержались в отдельных комнатах, которые, в отличие от камер политзаключённых, были более благоустроенными, с открытой дверью.

Среди заключённых были только военные. Единственным гражданским оказался молодой мешхедский торговец по фамилии Касеми. Увидев меня, он несказанно обрадовался. Как выяснилось, его арестовали за поездку в Ирак – при возвращении у него нашли материалы, связанные с имамом Хомейни.

В тюрьме также содержался молодой офицер, обвинённый в убийстве жены. Его поместили в специальную офицерскую комнату – он мог свободно выходить, иногда даже гордо расхаживал по коридорам, не обращая внимания на других заключённых. Мы же с Касеми сидели в одиночках, но наши камеры разительно отличались от офицерских – без малейших удобств, больше напоминая клетки. Остальные содержались в общих залах.

Двери наших камер не всегда запирались, поэтому мы иногда могли общаться с Касеми, хотя охранники часто пресекали эти встречи грубыми окриками.

Здесь стоит отметить, что условия содержания политических заключённых до 1970-х годов кардинально отличались от последующих. Тогда ещё допускались встречи между заключёнными, разрешались книги, письменные принадлежности, радио – хотя иногда администрация ужесточала режим. Но в 1970-е такие послабления стали практически невозможны.

Хосейние и минбар в тюрьме

В первые дни заключения наступил месяц мухаррам 1387 года по лунному календарю. Касеми активно помогал мне в организации исламских обрядов в тюрьме – мы побуждали заключённых совершать коллективные намазы. Я стал имамом для заключённых военных: после молитвы читал им проповеди, а Касеми вслед за мной проводил траурные чтения о мучениках Кербелы.

Так продолжалось в течение нескольких вечеров. Однажды ночью начальник тюрьмы, войдя в камеру, увидел неожиданную картину: военные заключённые молятся за политзаключённым! Он ожидал, что при его появлении солдаты встанут по стойке «смирно» и отдадут честь. Но все были повёрнуты к кибле[62], и никто даже не взглянул на него! Эта сцена уязвила офицера, и он в бешенстве удалился.

Когда намаз закончился, ко мне подошёл один из надзирателей и объявил: «Вам не разрешается проводить общий намаз и выступать перед военными». Этот запрет сработал в мою пользу, так как сочувствие военных ко мне только возросло. И я сказал им: «Продолжайте собираться каждую ночь. Читайте вместе страницы из книги«Там, где побеждает истина»– она содержит анализ революции имама Хусейна и истории мучеников Кербелы.

Мой сын меня не узнал!

Однажды в тюрьму принесли моего сына Мустафу, которому тогда было два года. Бегом прибежал солдат и сообщил: «Принесли вашего сына». Я вышел из дверей корпуса и увидел, что один из офицеров взял на руки Мустафу и несёт мне. Я подхватил сына и поцеловал его. Но ребёнок из-за долгой разлуки не узнал меня; он хмурился и дулся, и смотрел на меня с удивлением. А потом заплакал. Причём ревел очень сильно, и я никак не мог его успокоить. Поэтому я отдал его офицеру, а тот отнёс обратно жене и остальным – свидания им не разрешили. Этот случай так на меня повлиял, что и я потом был несколько дней сам не свой от горя.

Незаконченные заметки

В этой тюрьме я начал делать ежедневные тюремные записи, но потом оставил их по причине усталости и депрессии. Это душевное состояние не позволило продолжать записи. Последнее предложение, которое я написал в этой тюрьме, было:«На этом я прекращаю записки, ибо какую пользу они могут иметь?!»

Сегодня, просматривая мои архивы, я жалею, что не продолжил записи, ведь – в противоположность тому, что я думал тогда, – они не оказались бесполезными.

* * *

В той же тюрьме я начал переводить книгу Сейеда Кутба «Ислам и трудности цивилизации». Я перевёл более половины книги, но закончить перевод и написать предисловие так и не смог. На меня давило долгое пребывание в крохотной тюремной камере, где властвовал дух однообразия и повторяемости. Так и осталась незаконченной работа – я завершил её уже во время четвёртого пребывания за решёткой. То есть начал работу над книгой в одном заключении и закончил в следующем.

В тех записках, которые я начал было вести, содержались сцены тюремной жизни и наблюдения за плохими нравами, царящими среди арестантов из военной среды. Велась в них речь о нравственном разложении некоторых и о плохом обращении офицеров с солдатами.

В заметках также говорилось о состоянии одного из заключённых офицеров. К счастью, он не был лишён религиозности и проявлял интерес к выполнению исламских обрядов. Тюремные трудности обычно подталкивают любого в сторону веры и молитвы, ведь люди похожи на тех мореплавателей, о которых Всевышний Господь сказал в Коране:«Когда садятся они на корабль, то взывают [с мольбой] к Аллаху, искренне веруя в Него»[63].

Глава десятая

Ветхий ковёр

Голос Палестины

Я был вновь арестован в 1349 г. (1970) после того, как у САВАК накопилось множество доносов против меня. В один из вечеров этого года я сидел и слушал «Голос Палестины». Это было время событий «Чёрного сентября» – кровавой расправы над палестинцами в Иордании. Это было крупное событие, большая политическая трагедия. И перед лицом её мы ничего не могли сделать, нам оставалось лишь приникнуть к радиоприёмникам, обливаясь в душе кровавыми слезами, и слушать «Голос Палестины», последние новости о резне.

Я помню, что в тот вечер по радио зачитывали телеграмму, которую Ясир Арафат отправил из Иордании в Каир, где проходила арабская конференция в верхах. И я записал текст телеграммы, которую диктор повторил не единожды. Я до сих пор помню некоторые фразы из этой телеграммы, такое эмоциональное воздействие она оказала на меня. Когда в 1359 г. (1980) Ясир Арафат посетил Тегеран, я ему напомнил некоторые фразы, например эту: «Целое море крови… 20 тысяч убитых и раненых…» На что Ясир Арафат ответил: «Скорее 25 тысяч!»

В то самое время, когда я слушал радио и записывал слова диктора, появился мой брат Сейед Хади, ошеломлённый и испуганный, и

– А где мне быть? – спросил я.

– Значит, вас не арестовали? – воскликнул он.

– Вы же видите, что я сижу перед вами.

Брат сел, отдышался и рассказал: «Я был в мечети Гоухар-шад, и там один из них (он назвал имя человека, враждебного исламскому движению, сторонника угнетательского режима) объявил: «Сейеда Али Хаменеи арестовали». Я сразу встал и поспешил к вам домой».

Мой брат, убедившись, что я дома, ушёл; но меня это происшествие озадачило. Сначала я не придал ему большого значения. Перед полуднем следующего дня, согласно сложившейся у меня привычке, я зашёл в дом отца. Каждый день я проводил с ним часок, обсуждая юридические и богословские вопросы. И вот я сидел у отца, когда в дверь постучали. Открывать пошла мама, через некоторое время вернулась в испуге:

– Приходили два саваковца и спрашивали тебя.

– И что вы им ответили, мама?

– Сказала, что его здесь нет.

– Мама! Зачем же говорить неправду?

– Они же волки! Нужно было охладить их злость.

И она вылила свой гнев на САВАК и саваковцев, обвиняя и проклиная их.

Отец встревожился; печаль и беспокойство отразились на его лице. Жалостливым тоном он спросил меня: «Что случилось? Опять навлекаешь на себя беду?!»

Я попытался успокоить отца и мать, снять скорбь с их душ. «Наверняка в этот дом зашли по ошибке, – предположил я. – Сейчас проблем у меня нет!»

Однако я понял, что двое саваковцев теперь зайдут и в мой дом, следовательно, нужно было их опередить и предупредить супругу, чтобы её не застали врасплох. Я попрощался с родителями и поспешил к себе. Придя домой, увидел, что всё как было, никто за мной не приходил. Я рассказал супруге, что произошло.

Благодарность стойкой супруге

В порядке благодарности – конечно, недостаточной – я хочу коснуться той роли, которую играла супруга в моей жизни.

Прежде всего она обладает удивительным спокойствием и внутренней силой. Наш дом не раз подвергался обыскам, меня арестовывали у неё на глазах, однажды ночью меня даже избили при задержании (об этом расскажу позже) – но я никогда не видел в ней ни страха, ни уныния, ни слабости. Она приходила ко мне в тюрьму с непоколебимым мужеством, вселяя в меня уверенность. Например, я не помню, чтобы хоть раз она сказала мне о болезни кого-то из детей или сообщила что-либо, что вывело бы меня из равновесия, например, относительно семьи, близких, родителей.

Также необходимо отметить её бесконечное терпение и выносливость в преодолении жизненных тягот до революции, равно как и её настаивание на простоте образа жизни после революции.

Благодаря ей наш дом всегда был свободен от мирской роскоши, что редкость даже для обычных семей. Хотя я сам с молодости придерживался аскетичного образа жизни и привил эти принципы жене, честно признаю – в духовном подвижничестве она превзошла меня.

В сознании моём хранится много картинок, иллюстрирующих аскетизм и добронравие этой достойной женщины, хотя говорить о некоторых вещах было бы бестактно. Но из того, что я могу упомянуть, скажу, что она никогда не просила меня покупать одежду, наоборот, указывала мне на крайнюю нужду семьи в одежде, и сама шла и покупала её.

Никогда она не приобретала себе ювелирных изделий. У неё было некоторое их количество, которое перешло из дома её отца, кое-что ей подарили близкие. Но всё это она продала, а деньги потратила на пути Всевышнего. Таким образом, у неё нет ни одной драгоценности и даже обычного перстня. Среди тех обстоятельств, при которых она продавала свои драгоценности, вспомню одну осень в Мешхеде, когда усилились холода и в преддверии зимы народ был озабочен покупкой топлива для обогрева домов – тогда это был уголь. В такое время обычно ко мне обращались благочестивые люди и просили принять денежные пожертвования, чтобы на эти деньги я купил уголь и раздал его нуждающимся. Как правило, я закупал уголь оптом, а тем, кто нуждался, давал ордер-квитанцию, и они забирали уголь на складе угольщика.

Однако в этом году состоятельные жертвователи ко мне не обращались, а бедняки обращались, ведь они в такой сезон обычно стучатся в двери улемов. И теперь вынуждены были уходить из моего дома разочарованными, что и меня повергало в горе.

Моя супруга увидела это положение дел и предложила мне продать тот браслет, который её брат подарил ей по случаю рождения одного из детей. Я возражал, но она настаивала. Тогда я взял браслет и начал думать, как продать его по самой дорогой цене. Обычно ювелиры покупают золотые драгоценности по весу, не включая в цену стоимость работы. И тут вдруг к нам в дом зашёл знакомый – сосед. Я описал ему ситуацию, чтобы побудить его продать браслет по самой дорогой цене. Он взял его и продал за тысячу и несколько сотен туманов и сказал мне: «Я от себя добавляю к этой сумме такую же». Так набрались неплохие деньги, на которые я смог купить угля и рассеять беспокойство моей жены. Как написал Хутайа[64]:

و بات أبوهم من بشاشته أباً لضیفهم والأم من بشرها أمّا

Так счастливы и рады были мать с отцом,

Что стали для гостей они как мать с отцом.

Я думал, у тебя меблированный дом!

Нельзя переоценить то влияние, которое оказала на мою жизнь свобода от бытовых излишеств. Ведь эти выходящие за грань необходимости вещи превращают человека в раба. Справедливо сказал поэт:

وقد دَقّت و رَقّت و استَرَقَّت فضول العیش اعناقَ الرّجال

Милые вещи и нежные вещи

В рабство тебя зажимают, как клещи.

Уместно будет рассказать вам о том, как меня в Мешхеде посетил однажды летом Раббани Амлаши – а он стал моим сердечным другом с тех пор, как мы ещё в Куме, в период богословского обучения, два года были в одной семинарии. В то лето, о котором идёт речь, я жил в Мешхеде и уже имел дом, но на несколько недель оставил его, предпочтя жизнь в дачной местности недалеко от города. Жизнь в деревнях рядом с Мешхедом простая и дешевая, и студенты-богословы во время летних каникул обычно снимали там комнаты и дома, что стоило им меньше, чем в самом Мешхеде. И я сказал господину Раббани: «Вы можете пожить в моём доме, он всю неделю – кроме двух дней –

Ковёр дешевле половика

Расскажу ещё один сюжет, связанный с нашим образом жизни и с коврами. Полы нашего дома, как это принято в большинстве иранских домов, были застелены коврами, однако я понял, что ковры тоже бытовое излишество, и я их продал. Оставил только два ковра в комнате, использовавшейся моей женой для приёма гостей. Эти два ковра я сохранил в счёт того приданого, которое принесла в дом жена. Моё решение продать все остальные ковры я скрыл от её семьи, так как её братья и дядья занимались торговлей коврами, и я знал, что они бы мне не позволили это сделать. Одного из братьев, который и сейчас живёт в Мешхеде – хаджи Саффарияна, – я пригласил в дом и попросил его: «Возьми эти ковры и продай их, а нам вместо них купи половиков – подстилок». Такие коврики – половики (паласы) – в Иране дёшевы и компактны. Он ответил «Будет сделано» и удалился. Потом принёс половики, застелил ими три комнаты, и осталось много лишних. Кажется, для трёх комнат нам хватило девяти половиков, а осталось ещё четырнадцать или пятнадцать. Я сказал одному из моих учеников (позже ставшему мучеником) Камйабу: «Садись в автомобиль господина Саффарияна и отвези, раздай эти половики нашим студентам. Каждому по его потребности, по одной-две штуки». Он это сделал, и, возможно, эти половики до сих пор остаются в домах кого-то из братьев.

Когда супруга увидела, что я сделал, единственным её вопросом был: «Зачем ты оставил два ковра в моей комнате?» Я ответил: «Они вместо тех, которые были в твоём приданом». Она возразила: «Нет, их тоже продай». Я сказал хаджи Саффарияну, он взял их и тоже продал. Затем в гостевой комнате моей супруги мы постелили два синтетических ковра, которые в то время казались нам лучше половиков. В конечном счёте супруга продала и эти синтетические покрытия, и до сих пор в нашем доме остаются лишь девять упомянутых подстилок. Есть, правда, одно исключение, о котором тоже небезынтересно рассказать, – но ковров в обычном понимании в нашем доме абсолютно нет.

После того как мы продали ковры, к нам явились дядья и братья жены, посмотреть на результат. Они удивились и раскритиковали меня, сказали так: «Ковры долговечны, а подстилки ветшают и изнашиваются. Получился не аскетизм, а расточительство!» Я им ответил: «Во-первых, я не считаю, что скромность доказывается покупкой ковров и отказом от половиков. И далее: я это сделал по той причине, что есть люди, берущие с меня пример, потому я и предпочитаю половики или синтетические ковры».

Один из них сказал: «Есть ковры, которые дешевле вот этих ковриков-подстилок. Почему же вы их не купили?» Я уточнил: «Действительно, имеются такие ковры?» «Да, – ответил он. – Торговцы коврами называют их "лысый ковёр". Это ковёр, где в определённой части отсутствует уточная нить, а есть только основа. Если ваша цель самоограничение, то купите такие». И я пошёл и купил две штуки «лысых ковров», которые остались до сих пор. Это и есть то исключение, о котором я сказал выше! Они лежат в моей библиотеке. Тот дом, где я сегодня проживаю, имеет два этажа, один для членов семьи, а в верхнем этаже у меня есть рабочая комната, ещё одна для отдыха и одна большая комната, служащая библиотекой. И вот эти два «исторических» ковра лежат на полу библиотеки.

Интересно, что в период моей работы в должности президента Исламской республики я жил в небольшой квартирке позади парламента и тогда эти два ковра находились там. Один из друзей зашёл, увидел их и спросил у ребят: «А зачем вы перевернули ковры?!» Парни посмеялись и ответили: «Это не изнанка, а лицевая часть!» Уточная нить отсутствовала, а волокна выступали до такой степени, что лицевую сторону этих ковров он принял за изнанку!

То, о чём я рассказал, это детали из нашей домашней жизни, в которые я не люблю вдаваться. Повторю, всё это я считаю милостью к нам Всевышнего, а также заслугой моей добродетельной супруги. Такое, как у неё, отношение к мирской мишуре и избыточным удобствам всегда обусловлено высотой духа, и Всевышний Аллах даровал ей эту высоту; конечно, и на нас распространяется это дарование. Во всех тяжёлых обстоятельствах, с которыми я сталкивался – будь то тюрьма, пытки, ссылка, террористические атаки, – я никогда не видел на лице моей супруги признаков горя и капитуляции, наоборот, её решимость и воля давали мне силы и вдохновение продолжать мой путь.

Даже моя мама при всей её выдержке, мудрости и терпении не имела такой степени твёрдости и упорства. Мама была храбра и решительна, и поощряла меня продолжать борьбу; она даже сказала, когда я первый раз вернулся из тюрьмы: «Сын мой! Я горжусь тобой и прошу у Всевышнего успеха на твоём пути». Но аресты и тюрьмы множились, и душа её сгорала оттого, что я молодость провожу в местах заключения, и уже она говорила со мной умоляющим тоном. А вот у супруги моей ни разу я не заметил слабости, уныния или переутомлённости.

Книга «Примирение имама Хасана»

Возвращусь к тому дню, когда я поспешил к себе домой из отцовского дома. Супруга сразу начала помогать мне в сборах для возможной тюрьмы. Когда угроза задержания становилась реальной, я

То, о чём я всё время тогда помнил, был мой незаконченный перевод книги «Примирение Хасана». Работа как раз была в разгаре; издатель желал поскорее отдать её в печать. Часть перевода издатель у меня уже забрал и сдал в набор, и уже прислал мне гранки на вычитку. То есть часть книги уже была в печати, ещё одна часть была переведена и нуждалась в редактуре, и оставалась непереведённая часть.

И я занялся просмотром и сортировкой, приведением в порядок всех этих материалов, чтобы, попав в тюрьму, иметь возможность работать с нужными из них. Я надеялся, что мне разрешат эту работу в тюрьме.

Потом мы пообедали, прочли полуденный и послеполуденный намаз и сидели в ожидании саваковцев. Тут мою жену сморил сон, она глубоко уснула.

Я пошёл в библиотеку, чтобы отобрать книги, которыми мне, возможно, разрешат пользоваться в тюрьме. И мне пришло в голову: а почему бы мне не скрыться, не найти надёжное убежище? Ведь в нём можно закончить работу над книгой! А после этого – будь что будет. Я несколько раз погадал на священном Коране, и все драгоценные аяты указывали мне, чтобы я скрылся. Например, вот такой драгоценный аят:«И воскликнул Сулейман: "Воистину, любовь к земным благам я предпочёл предвечерней молитве к Господу моему и не заметил, что скрылось [солнце] за завесою"»[65].

И я поскорее собрал все тексты. Разбудил супругу и сообщил ей о своём решении. Она обрадовалась и спросила: «Где ты будешь скрываться?» «Не знаю, – ответил я. – Но я хочу закончить книгу». Она помолилась за меня. Я с ней попрощался. Вышел из дома, не исключая того, что он под наблюдением, однако «хвоста» за собой не заметил.

Я направился к дому моего покойного ныне друга, поэта Голамрезы Кодси. Он был удивлён, что я явился в самый разгар полуденной жары. Я объяснил ситуацию, и он выразил радость, что может меня принять, ведь он, как и я, переживал за ислам. Он настаивал, чтобы я остался у него и именно здесь закончил работу, но я не согласился, возразив так: «Я не выдержу в четырёх стенах, мне нужно уехать туда, где можно свободно двигаться». И я попросил его привести Джафара Куми, с которым мы могли бы обговорить возможные места нелегального проживания. Этот мой друг был тоже из числа болевших за исламское движение, он пережил годы скитаний.

Господин Джафар пришёл в дом Кодси. Посовещавшись и всё обдумав, мы остановились на деревне Ахлумад – это была дачная местность вблизи от Мешхеда. Я гадал на Коране по поводу отъезда из Мешхеда; погадал и об этой деревне. Оба гадания дали хороший, обнадёживающий результат.

Затем я оповестил одного из близких, который имел машину. Господин Джафар настоял поехать со мной, дабы мне не быть одному. И я в том месте провёл месяц или больше, закончил книгу и отослал её в Тегеран, где Хасан-ага Наййери Техрани отдал её в печать.

Вернувшись из Ахлумада в Мешхед, я возобновил обычный образ жизни. Посещал тех и других, присутствовал на собраниях. Слежки за собой не замечал и сказал себе, что, вероятно, они отказались от мысли меня арестовывать; возможно, повод для задержания был маловажным. Я несколько успокоился и отказался пока от перехода на нелегальное положение.

Конечно, я ошибался: саваковцы явились в месяц мехр[66] и арестовали-таки меня. Это был один из трёх арестов, пришедшихся на месяц мехр, название которого означает «любовь», но в итоге я переименовал этот месяц в «злобу»!

Глава одиннадцатая

Военный трибунал

Мать-львица

В один из дней упомянутого выше месяца я был приглашён в отцовский дом на обед, на который также ожидались гости из духовных лиц. Я взял с собой Мустафу, которому было в то время четыре или пять лет. Оставил Мустафу у моей матери, а сам пошёл к отцу, в гостевую часть дома. Каким бы маленьким ни был дом у духовного лица, он обычно разделён на две части: мужскую, или гостевую, и – «андеруни» (внутреннюю), для семьи. У каждой из двух частей дома – отдельный вход.

Мы были заняты раздачей обеденных блюд гостям, когда вошёл один из моих братьев и объявил: «Саваковцы в доме!» Я поспешил им навстречу, чтобы не допустить их на гостевую половину. И увидел во дворе дома маму: она стояла лицом к лицу с двумя саваковцами и ожесточённо с ними спорила. Одетая в хиджаб, с закрытым лицом, она напоминала бросившую им вызов львицу. Тот человек, который с ней столь же яростно спорил, был известной саваковской ищейкой, он был убит после революции.

Из их спора я понял, что саваковцы вошли сначала через дверь, ведущую в андеруни, но мать их выгнала, объявив, что Сейеда Али здесь нет. И, как они ни рвались в дом, она стояла на пути, а потом захлопнула перед ними дверь. Тогда они постучали в другой вход. Мой брат, не зная, кто за дверью, открыл, они вошли в дом и опять втянулись в спор с матерью. Когда увидели меня во дворе, один из них указал матери: «Так вот же Сейед Али, зачем говорите, что его нет?» Мать не сдавалась и не прекращала спора.

Я резко вмешался: «Вы понимаете, перед кем стоите? – почтительно назвал её имя. – Мама, позволь мне самому с ними говорить». Затем, саваковцам: «Чего вы хотите?» Они заявили: «Ты должен пройти с нами». «Я готов», – ответил я. Мой сын Мустафа в изумлении и страхе наблюдал всю эту сцену. Я попрощался с ним и оставил его на попечение матери. Попрощался я и с мамой. Уходя, один из палачей непристойным словом выразился о маме, на что я ему ответил столь же резко. И меня доставили в отделение САВАК.

В отделе дознания

Меня привели в роскошный кабинет с дорогой мебелью. В глубине комнаты за массивным столом сидел начальник. Согласно привычке саваковских чинов, он уткнулся в бумаги, разыгрывая психологическую войну. Я тоже знал, как на это отвечать, демонстративно устроился в мягком кресле, делая вид, что он мне неинтересен. Уловив это, начальник поднял голову и спросил: «Кто вы такой?» Разумеется, он прекрасно меня знал. Неужели к нему в кабинет привели бы неизвестного?! Я ответил ему, он продолжил так: «Удивительно, господин Хаменеи, где же вы были?»

Начальник заговорил на смеси обвинений и брани. Я порой отвечал ему столь же резко, порой вовсе не отвечал. В это время вошёл один из сотрудников с толстой папкой, остановился возле начальственного стола и, открыв папку, пальцем начал показывать шефу места на её страницах. Тот кивал и делал вид, что поражён и встревожен прочитанным. Наигранность сцены была совершенно очевидна. Единственной их целью было вызвать у меня страх. Потом начальник поднял голову и гневным голосом распорядился: «Забирайте его!»

Меня отвели в кабинет, где кружком стояли несколько сотрудников САВАК. Поставили меня в центр круга и обрушили лавину презрительных и бранных слов. Подобный опыт я уже имел и в этот раз с большей готовностью противостоял им и резко отвечал. Хотя до этого времени ко мне ещё не применялась телесная пытка.

Помню до сих пор то, что высказал мне один из них, саваковец по кличке Весельчак – он имел звание полковника, но одевался в штатское. «Чего вы хотите? – вопрошал он. – Вы думаете, вы чего-то добьётесь? Посмотри, что сделал король Хусейн. Он слаб, возможности никакие, но за один день убил пять тысяч палестинцев! А у нас власть и сила, мы запросто уничтожим пять миллионов!!»

Слова его меня поразили, ведь цифра эта была явным преувеличением. Либо он был невежествен и легковерен, либо хотел так грубо обмануть меня. В любом из двух случаев он проявил свою ограниченность.

Это одно моё соображение. Второе заключалось в том, что такие угрозы неуместны в адрес начинающего богослова, не имеющего других инструментов кроме авторучки и минбара. Если бы я был главой организованного миллионного народного движения, тогда да, угроза убить пять миллионов имела бы смысл, но в данном конкретном случае слова этого человека доказывали только то, что он слабее меня. Да и в самом деле, с личностной и логической точки зрения эти люди были весьма слабы. Правда, наряду со слабостью в них было и безумие! Сумасшедший способен внезапно накинуться на человека и сбить его с ног. По всем этим причинам я смотрел на саваковцев как на людей слабых, жалких и ограниченных. Но, как уже сказано, и определённый страх они вызывали.

Они обыскали мои карманы и ничего нужного себе не нашли. Вышли из комнаты, и больше часа я оставался один. Потом зашёл один из них и приказал: «Выходи».

Меня посадили в автомобиль и повезли в другое здание. Прибыв туда, я понял, что это та же тюрьма, в которой я был год назад, я её узнал по белым стенам. Та, которую мы прозвали «Белым отелем». Итак,«добро пожаловать, входи; сей дом и есть твой дом»[67]!

Меня заперли в одиночной камере. В тюрьме имелись опытные и рассудительные сержанты. Они собрались вокруг двери камеры и на разные лады высказали к новоприбывшему уважение и заботу. Хотя дверь камеры была заперта и разрешения выходить из неё мне не дали.

Через несколько дней я пришёл к выводу, что мне следует закончить перевод книги Сейеда Кутба «Ислам и трудности цивилизации». Ещё во время третьего заключения я перевёл три четверти этой книги, а перевод последней четверти доверил моему брату Сейеду Хади. Теперь я попросил брата передать мне и мой текст, и текст его перевода. Всё это я проработал, чтобы удостовериться в единстве стиля, затем перевёл последнюю главу книги, очень сильную как по манере изложения, так и по резкости атаки на западную цивилизацию. Также я написал содержательное предисловие, в нём заострил внимание на тех новых оригинальных терминах, которые я использовал и которые, для выделения их из остального текста, я взял в кавычки. Ещё я переделал первую переведённую страницу. Вся эта работа длилась примерно месяц. Затем я целиком отдал книгу брату, Сейеду Хади, и назвал ему имя того, кто её напечатает.

В те же дни я получил новость: вышла из печати переведённая мною с арабского книга шейха Рази Але-Ясина «Примирение имама Хасана», содержащая хороший разбор этой темы. Принесли мне в тюрьму и экземпляр этой книги, что меня очень порадовало.

Взаимоисключающий интерес

Через две недели, проведённые в тюрьме, я услышал голос одного из сержантов, провозглашающего: «Хорошая весть, хорошая весть… Умер Абдель Насер!» Острой болью отозвалась во мне новость.

Здесь небезынтересно будет указать на одну особенность нашего боевого исламского движения в Иране, а именно: мы испытывали одинаково сильную симпатию как к Сейеду Кутбу и его революционному исламскому учению, так и к убийце Кутба Гамалю Абдель Насеру! Я плакал, когда услышал о смертной казни Сейеда Кутба, а когда услышал о смерти Абдель Насера, тоже заплакал!

Наша приверженность Сейеду Кутбу не требует пространных объяснений – она самоочевидна. Этот мыслитель, сочетавший изысканность литературного стиля с глубиной коранического осмысления, ценой лишений и титанического труда явил миру Ислам во всей его революционной мощи и всеобъемлющей полноте. Его труды пробуждают в мусульманине законную гордость за свою веру, вознося его над суетой мирских соблазнов. В своих толкованиях он использует живой исламский язык, который находит отклик у последователей любых мазхабов, не вступая в противоречие с их религиозными убеждениями. Исключение составляют лишь некоторые положения, расходящиеся с вероучением тех, кто признает непорочность Имама Али, в частности – недостоверное предание о причинах ниспослания аята, запрещающего вино. Впрочем, я склонен извинить ему эту ошибку, ибо он сам не разделял убеждения о безгрешности Имама, особенно в период до установления запрета на вино. В целом же цитирование этого вымышленного хадиса свидетельствует о недостаточном понимании им истинной сущности Имама Али.

Что же касается нашей симпатии к Абдель Насеру, то ее причины носили скорее психологический, нежели идеологический характер. В Иране мы столкнулись с беспрецедентной по масштабам кампанией унижения религии и духовенства. Эта кампания нанесла тяжелый удар по моральному духу молодежи и интеллигенции, внушив им преклонение перед всесильными мировыми державами. В этой атмосфере пораженчества, перед лицом западной и американской экспансии, мы невольно тянулись к любому голосу, смело бросавшему вызов этим силам и говорившему с ними на языке силы и непоколебимости. Абдель Насер был из тех, кто говорил подобным тоном. Когда мы слышали, как Абдель Насер противостоит всем мировым деспотиям, мы чувствовали гордость и со страстью приникали

Я помню, как услышал о революции в Ливии и тут же в проповеди с минбара поддержал её, высказался за освобождение Ливии от власти того, которого я вместо Идриса[68] назвал иблисом. Я поздравил с победой революционеров. Позже, встретившись с Хашеми Рафсанджани, я узнал, что и он на проводимых им собраниях поддержал ливийскую революцию.

Такую позицию нас побуждала занять глубокая сердечная радость от возвращения достоинства, попираемого диктаторами и растоптанного фараонами.

Имя Абдель Насера в нашем сознании неразрывно связывалось с героической борьбой арабских мусульманских братьев против сионистской экспансии и региональной реакции – хотя мы глубоко переживали, что его политический курс приводил к конфронтации с исламскими движениями внутри самого Египта. При этом шахская пропагандистская машина прилагала титанические усилия, чтобы посеять в иранском обществе неприязнь к Абдель Насеру. Особенно болезненно отозвалось в моей душе то, как было преподнесено известие о его смерти. Когда тюремный надзиратель с ликующим видом выкрикнул эту новость в коридоре, было очевидно, что он радуется чисто механически, не отдавая себе отчета в причинах своей радости. Этот человек, по всей видимости, не имел ни малейшего представления о том, кем на самом деле был Абдель Насер – его сознание было полностью захвачено пропагандистской машиной шахского режима.

У меня был небольшой радиоприёмник. Мне его передали во время дежурства не очень придирчивых надзирателей, и я его тщательно прятал от посторонних глаз, ведь официально в тюрьме приёмники были запрещены. Но после объявления о смерти Абдель Насера я только и искал возможности послушать «Голос арабов». И ничто меня так не утешало в те дни, как распевное чтение Корана, передаваемое этой радиостанцией. Я и сейчас помню в деталях эти передачи, например, то, какие аяты читали виднейшие египетские чтецы Корана: Абдель Басит, Мустафа Исмаил, Махмуд-Али ал-Бана. Они читали вот этот благородный аят:«Сколько было пророков, рядом с которыми сражалось много мужей верующих! Не отступали они перед тяготами, выпадавшими им [в битвах] во имя Бога Единого, не смирились [перед врагом] и не покорились [ему]. Воистину, благоволит Аллах стойким»[69]. Кстати, один из них, читая аят, специально повторил слова «мужей верующих». Имена чтецов, чью декламацию услышал, я тогда же записал в конце Корана.

Слушал я их чтение весь вечер, пока «Голос арабов» не закончил вещание, тогда я нашёл такое же чтение на других радиостанциях.

Клянусь твоим предком, застрелил бы тебя!

Хотя я и вспомнил о том обработанном пропагандой военнослужащем, который обрадовался смерти Абдель Насера, но для показа идеологизированности военных того времени я перескажу другой эпизод.

Среди заключённых этой тюрьмы имелся тюркоязычный сержант, происходящий из провинции Иранский Азербайджан; за банальное правонарушение он был приговорён к шестимесячному сроку. В его распоряжение отдали небольшую площадку рядом с санитарной комнатой тюрьмы и разрешили там заваривать чай и продавать его заключённым. Я с ним говорил по-азербайджански, и на этой почве у нас возникло нечто вроде симпатии и дружбы. Военные люди собирались в этом месте и пили чай. Правда, я в этих посиделках участия не принимал, мне ещё не разрешили выходить из камеры. Да и вообще меня не тянуло в эту неподобающую обстановку, хотя я всё же входил в число отоваривающихся у сержанта. Он мне приносил чай в камеру, за что я тут же с ним расплачивался. Таким образом, сошлись три фактора: тюрьма, лингвистическая общность и то, что я был его постоянным покупателем, отсюда наше с ним общение.

Однажды утром, когда нам в очередной раз разрешили покинуть камеры и подышать воздухом во внутреннем дворе, я, по обыкновению, устроился в тенистом углу. Вскоре вокруг собрались несколько военных – мои постоянные слушатели, привыкшие к моим рассказам, в которых переплетались древние предания, свежие новости и меткие житейские наблюдения. В тот день беседа неожиданно коснулась темы сепаратистов. Хотя в те годы их влияние было почти незаметным, именно в 1946 году они активно проявили себя, организовав сепаратистское движение в Иранском Азербайджане. За время моего заключения в тюрьму поступила группа молодых людей, арестованных по обвинению в связях с этим движением. Причём режим Пехлеви раздувал эту историю.

Сержант, о котором я веду речь, вступил в наш разговор и высказался о сепаратистах очень резко, заявил, что он их убивал в то время, когда они – в 1325 году (1946) – образовали в Иранском Азербайджане независимое государство. И он обвинил саваковцев в том, что они с сепаратистами не поступают решительно, высказался так: «Если бы САВАК дала мне карт-бланш, – горячился он, – я бы их перестрелял одного за другим, тихо и незаметно! Но нет, эти саваковцы нянчатся с ними, кормят в тюрьме, дают спать спокойно!» Он не раз ругал САВАК, почему, дескать, ему не разрешают расстрелять заключённых сепаратистов!

Мне пришло в голову подшутить над этим человеком, и я спросил его: «А если САВАК тебе даст приказ застрелить меня, что тогда?» И он сразу, уверенным тоном, ответил: «Клянусь твоим предком, застрелю!»

Он поклялся моим предком, так как по моей чёрной чалме знал о моём происхождении от Великого Пророка. Кроме того, меня с этим человеком многое соединяло – как я уже говорил. И, вместе с тем, он с полной серьёзностью заявил: «Застрелю!»

В это же время в тюрьму бросили и группу студентов университета. В первый раз режим сделал этот шаг: арестовал мешхедскую университетскую молодёжь. Я отметил для себя это изменение и то, что в обществе появились новые протестующие, это меня обрадовало. Мне очень хотелось разузнать у них, что происходит вне тюрьмы, но возможности такой не представлялось.

Когда в тюрьму доставили эту молодёжь, понадобилась моя камера, и меня перевели из неё в большое помещение – рядом с выходом из тюрьмы, – которое использовалось для свиданий. В этой тюрьме количество камер-одиночек было ограниченным; между тем, я пробыл в ней уже два месяца или больше, и, с их точки зрения, оставаться мне там не было необходимости.

Макут[70]

Когда я ещё был в одиночке (до перевода в большую комнату), наступил священный месяц рамадан. Моё сердце наполнилось радостью – с детства я любил это время, когда повседневная жизнь преображается, а

И вот прошёл первый день священного месяца, наступило время разговенья. Но мне ничего не принесли: ни в армейской среде, ни в армейской тюрьме рамадан не был предусмотрен. И я прочёл намаз и отправился в путешествие в мир воспоминаний – особенно о разговеньях и о той радости, которую испытывают разговляющиеся. Поистине, это минуты ликования и блаженства – сесть за стол ифтара с членами семьи, перед кипящим самоваром. Вспомнил я и о пище ифтара: лёгкой и подаваемой небольшими порциями, в особенности о макуте – фирменном мешхедском блюде из воды, крахмала и сахара, которое моя жена готовила искусно… И тут я внезапно пришёл в себя и попросил прощения у Всевышнего. Наверное, все эти воспоминания породили во мне чувство голода, а может, одиночество. Но я напомнил себе о терпении.

Через полчаса после заката я получил большую кружку чая, а ещё через некоторое врем принесли ужин, малосъедобный, душа к нему не лежала. Всё же я кое-что съел, прочее оставил на утро. Перед рассветом с отвращением доел эту еду, ведь она по сути своей была плоха, а к утру стала ещё хуже. Так прошёл первый день рамадана.

Во второй день надзиратель сообщил, что для меня есть передача. Это оказались обильные угощения для ифтара – жена смогла передать целый набор блюд, которых хватило бы на несколько человек. В тот же день доставили чайные принадлежности. С тех пор каждый вечер я получал щедрые передачи, делясь излишками с другими заключёнными.

Вечера и ночи месяца рамадан давали мне возможность декламировать Коран и молиться различными молитвами. Я помню, что во время праздника окончания поста я читал допускаемую шариатом молитву – тысячекратное «Хуа Аллах»[71], которая состоит в том, что в первом ракате после хвалы тысячу раз прочитывают из суры «Искренность».

Это был уже второй мой рамадан за решёткой. В первом заключении я провёл лишь половину священного месяца, здесь же – весь период поста от начала до конца. Позже, в пятой тюрьме (о чём расскажу отдельно), мне вновь довелось встретить весь рамадан в неволе. И хотя испытания были тяжки, особенно в том последнем заточении, каждый такой месяц становился для меня поводом для воспитания духа, для особенного внимания к Творцу и для размышлений над аятами Корана и их высоким смыслом. Всё это для меня было весьма полезным. И большинство записей, которые я сделал в этой тюрьме, были связаны с благословенными днями поста рамадан.

Во время этого заключения, как и предыдущего, я наблюдал ужасающее падение нравов среди заключённых из военной среды. Это разложение не было случайным – оно тщательно культивировалось. При тотальном досмотре всех передач, наркотики здесь циркулировали с поразительной свободой!

Мне доводилось слышать о попойках в камерах для сержантов, а в обеих тюрьмах я видел, как заключённые курили банг (гашиш), после чего, впадая в наркотический транс, бродили по коридорам, неся бессвязный бред.

Попадая в такие тюрьмы, здоровый молодой человек неизбежно развращался; обстановка была похожа на загнившее болото, и все – кроме тех, к кому Всевышний проявлял милость, – подвергались порочному разложению. А ведь это были тюрьмы военные, подчиняющиеся строгой дисциплине, что же говорить о гражданских!

Таким образом, мои усилия в тюрьме, в этой страшно загрязнённой атмосфере, я нацеливал на то, чтобы спасти всякого, кто нуждался в спасении. Незадолго до начала месяца рамадан я собрал заключённых и произнёс перед ними проповедь, напомнил им о смерти, загробном мире и о Страшном суде. И они мне дали слово, принесли клятву в том, что будут соблюдать пост. И действительно, в первый день пост держали, и на второй день продержались до полудня, но порочный воздух тюрьмы подточил их волю. Эффект моей проповеди закончился, и они перестали поститься! Я записал в тех моих заметках, кто держал пост лишь в первый день, а кто выстоял лишь до полудня второго дня…

Защитительная речь в трибунале

Моё дело подлежало рассмотрению военным трибуналом, располагавшимся здесь же, на территории гарнизона. Между нами велась постоянная переписка: то меня вызывали для дачи показаний, то я направлял протесты и жалобы по многочисленным нарушениям процедуры. Я настаивал на праве выйти под залог, предусмотренном законом, обжаловал отказ в свиданиях с родными и друзьями, протестовал против содержания в одиночке после окончания следствия… Хорошо понимая, что трибунал не в силах пойти против системы, я тем не менее считал необходимым фиксировать каждое беззаконие. Как-то председатель суда неосторожно обмолвился: «Мне нужно согласовать это с САВАК». Я немедленно ухватился за эту оговорку: «Неужели военный трибунал подчиняется САВАК?» Судья мгновенно изменил тон, начав расхваливать «исключительные профессиональные качества» начальника мешхедского отделения САВАК.

Назначили день трибунала. Я затребовал моё дело для подготовки к самозащите. Формально мне предоставили военного адвоката, но я знал – его участие будет чисто номинальным. Поэтому сам составил тридцатистраничную защитительную речь, скрупулёзно выстроенную на положениях закона.

В день суда меня ввели в зал заседаний. За столом восседали председатель и два судьи в парадных мундирах, сверкающих орденами и аксельбантами. Рядом разместились прокурор и мой «защитник». Когда мне предоставили слово, я зачитал свою речь чётко, энергично, с непоколебимой убеждённостью. Видно было, как меняется выражение лиц судей – они явно не ожидали от студента богословия такой юридической подкованности и ораторского мастерства. Во время перерыва некоторые даже выразили мне своё одобрение, отметив и точность формулировок, и глубину аргументации.

После завершения заседания меня попросили подождать в коридоре. В тот день как раз разрешили свидания с родственниками, и мои близкие томились у входа в гарнизон, не зная, что трибунал заседает в глубине территории. Часть родных, не дождавшись, ушла, другие остались.

Приговор уже вынесли, но по процедуре его нужно было отпечатать и зачитать в присутствии всех участников процесса. Я ждал…

Рабочий день между тем подошёл к концу. Один из членов суда вышел с территории гарнизона и увидел, что родня ожидает меня; ему сказали, что это моя семья, и он им сообщил, что трибунал вынес решение меня освободить. Таким образом, семья узнала о приговоре раньше меня.

Ожидание всё тянулось, и один из надзирателей дал им совет: «Вы не ждите, он сам явится домой». В итоге семья удалилась.

В два часа пополудни меня вызвали и объявили, что я приговорён к сроку даже немного меньшему, чем тот, который я реально провёл за решёткой. И меня освободили – пока до даты суда следующей инстанции, который, как правило, проходил через месяц после

Председатель трибунала отдал приказ охраняющим меня солдатам, в знак того, что я освобождён, взять ружья на плечо и помочь мне в завершении всех нужных для выхода из тюрьмы дел. Я вернулся в моё помещение, которое, как я уже сказал, находилось возле выхода из тюрьмы. Быстро собрался и попрощался с надзирателями.

Сезон был зимний, погода холодная, а в наступивший вечер ещё похолодало. За территорией гарнизона я увидел ждущую меня молодёжь из нашей семьи, при них был автомобиль. Они подхватили мои вещи, и я уже собирался сесть в машину, как появился офицер и объявил: «С ними запрещается, ты должен поехать с нами». И усадил меня в другой автомобиль, где находилось уже несколько военных. И поехали, как я понял из направления движения, в здание САВАК.

Так что же, моё освобождение оказалось спектаклем? Неужели меня заберут в САВАК, а оттуда в Тегеран? Подобные вопросы крутились в голове, в то время как машина, в сгустившейся холодной тьме, везла меня к неизвестной судьбе.

Перед зданием САВАК меня вывели из машины. И передо мной предстал следователь, которого я знал по третьему и четвёртому арестам, – Газанфари.

– А вы зачем сюда? – спросил он.

– Не знаю, вот они меня привезли.

– Поскольку мы дали приказ тебя освободить, ты свободен! – объявил он.

И вот, так и не поняв их мотивов, я отправился по тёмной холодной улице искать транспорт, чтобы добраться до дома. Если бы ещё со мной были вещи, совсем замаялся бы их тащить. Но я отдал вещи у выхода из тюрьмы тем, кто меня встречал.

И вдруг передо мной опять останавливается автомобиль. Я всмотрелся: те самые молодые родственники, которые ждали возле тюрьмы. Я понял, что они последовали от тюрьмы за саваковской машиной, дабы узнать мою конечную участь.

Приехали домой, я увидел супругу – всю в ожидании, а дети устали и уже легли спать.

Странное поведение близкого друга

Не забуду, как в тот же вечер возвращения домой я решил выразить свою благодарность Всевышнему паломничеством к мавзолею имама Резы и прочесть намаз в мечети Гоухар-шад. В этот поздний час площадь была почти пуста, но уже издали я увидел двоих моих друзей, соучеников, особенно одного, с кем нас связывала столь тесная дружба, что посторонние часто принимали нас за родных братьев. Увидев их, я очень обрадовался: не ожидал, что кого-то встречу. Тем более так долго не виделись из-за моего ареста. И я с восторгом бросился к ним, ожидая, что и они двинутся навстречу и обрадуются после долгой разлуки.

Но едва я приблизился, готовый обнять друзей, как увидел, как они демонстративно отвернулись! Будто один шепнул другому: «Его выпустили, но, верно, не сняли наблюдения – лучше держаться подальше!» Эта холодная отстранённость ранила меня глубже тюремных решёток. Я никак не мог ожидать такого от друзей, причём от таких, которые, как правило, разделяют с тобой все исламские чаяния, надежды и беспокойства!

Вообще-то я от некоторых богословов очень много видел такого же отношения… А вот молодёжь, в противоположность им – и неважно, то семинаристы или университетские студенты, – в тех случаях, когда я попадал в тюрьму и становился жертвой режима, сплачивались и всё умножались вокруг меня.

Разные отношения духовенства к борьбе

Здесь я должен кратко остановиться на отношении духовенства к протестным активистам того времени.

Покойный имам довёл до конца извечную борьбу, возглавив крупнейшую революцию в современной истории. Был свергнут самый наглый в регионе диктатор, опирающийся на мощнейшую сверхдержаву, и в Иране был провозглашён исламский строй.

Нет ничего удивительного, что таковы исламские ученые, ведь они – наследники пророков и преобразователей. Но не все иранские богословы поднимались до такого уровня ответственности; тому были свои причины, углубляться в которые здесь не место.

Некоторые выражали поддержку и одобрение исламским активистам, но сами в борьбе не участвовали. Некоторые умудрялись соблюдать полнейший нейтралитет! Не выступали ни за исламское движение, ни против него. Были, однако, и такие, кто склонялся к негативной позиции – она, впрочем, тоже бывала более или менее выраженной. Одним достаточно было поставить под вопрос движение, другие вообще не смотрели на обстоятельства и действовали как в случае, который я сейчас опишу.

Речь идёт о 1355 годе (1976), когда в городе Кучан сошёл страшный сель и я принимал участие в городских мероприятиях по спасению и распределению помощи. И вдруг – в связи с обстоятельствами, которые здесь нет смысла уточнять, – городские власти Кучана приказали мне срочно покинуть город! Офицер полиции передал мне этот приказ, когда я находился в городской соборной мечети, в её большой галерее, которую мы превратили в склад товаров для раздачи пострадавшим от селя. Материалы и продукты были разложены в точном и строгом порядке, в котором человек, не имеющий такого, как у нас, опыта раздачи этой помощи, не мог бы разобраться. Я пошёл в соседнюю с этой галереей комнату, в которой сидели шейх Забихолла и его друзья и помощники. И голосом, полным горечи и муки, объявил им: «Мне приказали покинуть город». На всех лицах выразилось беспокойство. И тут один из них – тот самый, которого в день выхода из тюрьмы я встретил на площади у мавзолея имама Резы, – увидел сочувствие ко мне присутствующих и быстро заявил: «Они не для помощи приехали; это провокаторы и вредители!»

Вот до какой степени доходила враждебность к активистам исламского движения.

Апелляционный суд

Перед вторым заседанием – апелляционным – мне предстояло пройти ряд бюрократических процедур в военной прокуратуре. Там я заметил молодого офицера, который пристально меня разглядывал, словно хотел о чём-то предупредить.

Когда я приблизился, он тихо сказал:

– Хочу дать вам совет.

– Прошу.

– Откажитесь от речей вроде той, что произнесли на первом суде. Если они заподозрят в вас неординарные способности – ужесточат меры. Притворитесь простаком, введённым в заблуждение!

Я поблагодарил его, хотя прекрасно понимал: перед спесивым судом, смотрящим на богословов свысока, подобная тактика не сработает. Каково же было моё удивление, когда в зале апелляционного суда я увидел того же офицера – теперь в роли секретаря!

Председатель суда – известная личность, бывший генеральный прокурор – устроил мне настоящий допрос, требуя мнения по различным вопросам. Затем, обратившись к советникам, изрёк:

– Этому человеку нужно лет десять тюрьмы, чтобы он мог всерьёз заняться писательством и исследованиями!

«Мы принадлежим Аллаху и к нему возвратимся!» – ответил я.

Конечно, председатель суда таким образом пошутил, однако смысл его шутки подтверждал мнение молодого офицера.

Однако на свободе я пробыл недолго. Вновь в месяце мехр я был арестован и в пятый раз попал в тюрьму. Четвёртый мой арест датируется вторым числом мехра 1349/24-м раджаба 1390 г. лунного календаря хиджры (24 сентября 1970), а пятый – 6-м мехра 1350/7-м шаабана 1391 г. лунного календаря хиджры (28 сентября 1971).

Глава двенадцатая

Камера номер 14

Секретный пароль

Жарким летним вечером 1350 г. (1971) на меня навалилось чувство тоски, причину которой я не мог понять. Просил помощи у Всевышнего и углублялся в занятия. Внезапно отключили свет – в те годы это случалось часто. Стало ещё тяжелее, мрачнее на душе. Собрался выйти из дома, потом передумал. Лампы на случай отключения электричества не было, то есть я не мог и заниматься. В это время в дверь дома постучали. Я пошёл открыть, как всегда, не спрашивая, кто там. Увидел, что это один из моих тегеранских друзей. Визит был вовремя, и я очень ему обрадовался. Приветствовал знакомого весело, но он не ответил в том же духе. Не обращая внимания на это, я пригласил его войти. Но вижу: мой друг внезапным движением засовывает руку в карман и что-то из него извлекает. Этот жест был условным сигналом, о котором я договорился с двумя людьми: руководителем и одним из членов подпольной вооружённой организации. Эта организация печатала листовки и бюллетени и присылала их мне, чтобы я проверил, годятся ли они по содержанию для распространения нами.

Организацию выдали!

Увидев этот условный жест, я ещё больше обрадовался и бодро сказал моему другу:

– Перед вашим приходом мне было тяжело и мрачно. Но вы пришли вовремя и осветили этот тёмный вечер.

А он вдруг сказал:

– Сейчас тебе станет ещё хуже и мрачнее!

Я решил не особо реагировать, усадил его и приготовил чай. Потом спросил его удивлённо:

– Значит, вы из членов организации?

– Тише! – ответил он быстро. – Дом может прослушиваться.

Опять я удивился и возразил с иронией:

– Ведь я всего лишь семинарист, кто тут будет устанавливать прослушку?!

– Нет, дело серьёзнее, чем ты думаешь, – ответил он. – Я сейчас всё объясню.

После этого он попросил у меня хлебного мякиша, залепить в комнате электрические розетки!

С чувством удивления, смешанным с тревогой, я принёс ему мякиш. Он залепил розетки и сел. Я с нетерпением вопрошал:

– Говори, что случилось?

Некоторое время он молчал, опустив голову, потом поднял её и заявил:

– Всё кончено!

– Что значит кончено? Что вы имеете в виду?

– Организацию выдали. Братьев предали, некоторые из них арестованы.

Позже в разговоре с ним я узнал, что те двое, с которыми я был на связи, остаются на свободе. Он сказал также: «Меня послали к вам, чтобы я предупредил: вы должны удалить из дома всё, что связано с организацией». Затем он подробно объяснил, что делать с переданными мне на проверку листовками:

– Эту уничтожь… Эту сохрани и отправь такому-то в Тегеран.

Я спросил:

– Вы возьмёте их с собой в Тегеран?

– Нет, вы по своим особым каналам перешлёте!

И вот я сидел и смотрел на него растерянно, а он мне перечислял то, что я должен сделать. И становилось мне всё тяжелее на душе. В таком состоянии он оставил меня и ушёл…

У меня похитили рукописи

Вышеописанное произошло в разгар лета. Потом шли дни, наступила осень… А режим вовсю готовился к празднованию 2500-летия Персидской империи! Усиливались судорожные меры безопасности, ужесточалось давление на духовенство.

Наступил месяц мехр. Один из ученых из Кума приехал в Мешхед с семьёй и остановился у нас в гостях. Мы с гостем сидели в гостиной рядом с библиотекой – между комнатами была закрытая дверь. Перед нами уже был накрыт обед, как вдруг раздался звонок в парадную дверь, а через несколько секунд постучали и в нашу комнату. Я встал и открыл, это была моя жена, которая объявила: «Там пришли саваковцы». Слова её меня удивили, я спросил: «Откуда знаешь, что саваковцы?» Она клялась, что это так, хотя через узорное стекло входной двери могла видеть только силуэты. А ведь силуэт не довод! Но супруга тревожно и с полной убеждённостью утверждала, что это САВАК; вероятно, это был случай ясновидения!

Я пошёл и открыл дверь – да, это действительно были агенты САВАК. Увидев меня, они рассмеялись. Видимо, они предполагали, что я скрываюсь, и теперь радовались, что я попал в их ловушку. Они хлынули в дом, в коридор, в конце которого их в первую очередь заинтересовала библиотека. Ворвались в неё и принялись рыться в книгах, обыскивать. Один из них начал собирать все рукописи, листки, брошюры. Во время этого налёта я потерял много рукописей: ни один листок из того, что взяли в этот день, мне не вернули.

Я стоял и смотрел на них. И надеялся, что они ограничатся обыском библиотеки и не станут входить в гостевую, не причинят вреда моему гостю. Но вопреки моим надеждам один из них открыл эту дверь и вошёл в гостевую, уселся рядом с гостем и подверг его долгому допросу.

Они перерыли все книги. Затем обыскали и весь дом. Помню, как один из них подошёл к колыбели моего сына Моджтабы – милого и безгрешного девяти-десятимесячного ребёнка – вгляделся в него и растрогался… Потом меня увезли – и рукописи тоже. Меня посадили в автомобиль и повезли в главное управление мешхедского САВАК, которое тогда переехало в новое здание. И я сидел там около часа, никакого допроса не было. Потом мне завязали глаза, посадили в машину с наглухо закрытыми окнами и повезли в неизвестном направлении.

Политическая тюрьма в Мешхеде

Через некоторое время машина остановилась, и меня вывели. Повязку с глаз сняли. Я увидел просторное помещение с высоким потолком, по краям которого располагалось несколько маленьких комнат. Это место больше напоминало большой склад. Позже я узнал, что это часть огромной конюшни на краю Мешхедского гарнизона – там я уже отбывал заключение. Меня довели до конца этого помещения, там была дверь и вход в следующее, опять похожее на большой ангар. Посередине этого второго ангара я увидел длинное низкое строение: длина метров двадцать и ширина примерно пять с половиной. На каждой длинной стенке, с обеих сторон, имелось по десять небольших дверей. Это были новые камеры-одиночки, построенные внутри старого помещения.

Как я уже говорил, в Мешхеде

Всего тут было двадцать одиночных камер. С двух сторон этого низкого здания были водопроводные краны и простейшие санитарные приспособления. Меня поместили в четвёртую камеру. До сих пор я ещё не бывал в столь тесном помещении: квадрат с длиной стороны полтора метра. Причём не было ни окошка, ни освещения внутри: царила полная тьма. Заключённый видел свет только при открытии двери или глазка в двери.

Поднятие духа заключённых

Мне выдали два одеяла. Погода становилась холоднее. Близился закат, а я еще не совершил намаз. Я попросил разрешения совершить омовение. Мне позволили подойти к водопроводному крану. Проходя мимо дверей других камер, я понял, что там кто-то есть, и догадался, что они пытаются разглядеть меня через щели в дверях или в дверном глазке. Из одной камеры послышался слабый дрожащий голос, заключённый называл своё имя. Так я узнал, что один из наших боевых соратников арестован в тот же день или днём раньше. Я почувствовал, что настроение узников подавленное, и начал говорить с надзирателем нарочито громким голосом, чтобы немного подбодрить собратьев по оружию. Например, я спросил, где находится место для омовения, затем спросил о направлении на киблу. Помню, когда я спросил о кибле, один из охранников ответил: «В сторону угла» (имея в виду угол камеры). Я громко ответил: «Да, угол камеры всегда является киблой!» Это был намек на то, что сердце верующего всегда обращено к Богу – угол камеры для верующего подобен священной Мекке, которая, согласно Корану, расположена в безжизненной долине.

Один из надзирателей потребовал у меня снять чалму. Я отказался, он настаивал: «Таковы тюремные правила». Я ответил: «Я не признаю этих правил. Ни в одной предыдущей тюрьме я не сдавал свою чалму. Иди и спроси у своего начальства».

Всё это я говорил, повысив голос, чтобы меня слышали находящиеся в камерах и чтобы укрепился их дух. Слышание таких речей обычно успокаивает мятущуюся душу. Громким голосом я также возглашал при намазе… Азан, икамат, молитвы-зикр, поклон-руку, поклон-суджуд… Когда я закончил намаз, я пришёл в себя и погрузился в длительное размышление: по какой причине меня арестовали?

Имелось множество поводов для ареста, но какой именно побудил их к действию? Какие обстоятельства для них открылись?

У меня было множество тайных встреч – занятия с семинаристами, для которых я писал уроки, затем объяснял их и раздавал для размножения на копировальном аппарате. Эти уроки вращались вокруг революционных и исламских концепций, из которых мы черпали идеи для революционного движения.

На одних занятиях присутствовало шесть семинаристов, на других – трое, а на третьих – всего один, афганец, который позже пал мучеником от рук коммунистического режима Афганистана, уничтожившего многих афганских ученых.

У меня также были конспиративные встречи со школьниками и студентами, с торговцами, а также рабочие собрания, где мы с некоторыми семинаристами анализировали политическую ситуацию и принимали необходимые решения – например, о публикации листовок, их отправке в Кум или получении материалов оттуда.

Как я уже говорил, у меня была связь с подпольной группой, ведущей вооруженную борьбу против режима.

В чем же причина моего ареста? Раскрыли ли они одну из этих встреч? Или дело в моих публичных лекциях по толкованию Корана и исламским концепциям?

Особое беспокойство вызывали тайные собрания – ведь их невозможно было оправдать перед органами безопасности.

Я попросил у Аллаха прощения, положился на Него и искал у Него защиты. Оглядев камеру, я вспомнил предыдущие тюрьмы. Я понял, что уже привык к тюремной жизни и сроднился с ней. На тот момент я не видел разницы между этой тюрьмой и предыдущими.

Очки запрещены!

Через некоторое время пришёл надзиратель и сказал мне собирать вещи. Потом отвёл меня в камеру четырнадцать, на другой стороне строения, которая была немного просторнее прежней, однако темнее её: до такой степени, что я не видел даже чёток в моих руках! Через день я вошёл в курс тюремного распорядка: дверь камеры открывалась трижды в день на время еды, и ещё раз открывалась для уборки: заключённым давали веники, чтобы они подметали камеры.

Прошли утренние часы следующего дня. Потом я съел обед и немного поспал. Затем проснулся и позвал надзирателя. Он подошёл. Я сказал ему: «У меня есть некоторая сумма, я тебе дам денег, чтобы ты мне купил арбуз». Он ответил: «Очень хорошо». Через некоторое время принёс арбуз. Я спросил: «Есть у тебя нож?» Он ответил: «Да». Вошёл с ножом в камеру. Конечно, правила тюрьмы это запрещают, ведь есть вероятность, что з/к воспользуется моментом, завладеет ножом и нападёт на надзирателя. Однако этому надзирателю, как и многим другим, с кем я сталкивался в предыдущих тюрьмах, не приходило в голову, что подобный мне человек на это способен. И вот надзиратель был занят разрезанием арбуза, дверь камеры оставалась открытой и мимо проходил саваковец. Увидев всё это, он пришёл в ярость. Подозвал к себе надзирателя и начал его распекать, объясняя ему, как опасно его поведение. Потом приказал надзирателю:

– Сними с него очки. Очки в тюрьме запрещены!

Надзиратель отобрал мои очки и запер дверь.

Когда дверь камеры была открытой, я заметил в тюремном коридоре что-то необычное: много движения и суеты, которых не было раньше. Продолжалась эта активность и после того, как дверь камеры закрылась. Доносились звуки открываемых и запираемых дверей. Я продолжал прислушиваться к шумам, и вдруг издали донеслись стоны и вопли, свидетельствующие, что кого-то пытают с крайней жестокостью. А вскоре услышал я голос мужчины, которого тащили в сторону одиночек, а он в муках стонал. Я попытался разглядеть его сквозь щели в двери и увидел талиба, которого я знал. У него была сбрита борода, и палачи его несли на себе или волокли. Его так сильно измучили, что он не мог стоять на ногах!

На пыточном топчане

Через некоторое время один из них открыл мою дверь и спросил: «Вы такой-то?» «Да», – ответил я. «Иди за мной», – приказал он. Вместе с ним мы направились в конец ангара, там зашли в комнату в углу. Я вошёл в помещение, в котором находилось шесть или семь человек. Поскольку у меня отобрали очки, я никого из них не

– Зачем вы отобрали очки? Я без них ничего не вижу.

В суде я, не называя имен, осудил его и резко раскритиковал, заявив, среди прочего:

– Автор этого отчета – невежда!

Он подошел ко мне и злобно, с издевкой сказал:

– Ты думаешь, здесь суд, и тебе позволят так разговаривать?

Затем он заговорил грубым тоном и, передразнивая меня, нанес первый удар по лицу. Я сдержался. Но он ударил снова, сбив меня с ног. Я упал на койку, стоявшую в углу комнаты. Когда я попытался подняться, кто-то сказал:

– Оставайся там, куда упал!

Я понял, что это дыба для пыток. Мою ногу привязали к койке. К потолку были подвешены плети разной толщины – в палец, в два пальца и даже толще. Один из них взял плеть и начал бить меня по ногам. Он бил, пока не устал. Затем второй взял плеть. Он тоже бил, пока не выдохся. Потом начал третий. И так далее…

У каждого из них была возможность отдохнуть – кроме меня. Мне не давали передышки ни на секунду! В этом неописуемом состоянии я с удивлением наблюдал за особой жестокостью некоторых из них. Их обязанность была поднимать плеть и бить меня – это естественно. Они должны были бить, пока я не сломлюсь – поэтому их смена была ожидаемой. Но один из них проявлял особую злобу: он брал плеть, натягивал ее за спиной другой рукой, а затем бил с такой силой, словно пытался утолить свою ненависть.

Во время экзекуции один из них наклонился ко мне и потребовал, чтобы я отрекся от такого-то или от Исламского движения. Я отказывался, и они продолжали бить, пока я не потерял сознание.

В этом горьком опыте я понял, что удары по ступням – один из самых жестоких видов пыток. Человек может оставаться в сознании часами, а воздействие на нервную систему ужасающе. Я слышал, что эти палачи проходили обучение у израильских специалистов, поэтому они так профессиональны в выбивании признаний.

Интересно отметить, что незадолго до этого первого опыта телесных пыток я проводил специальные семинары на тему видов пыток и способов им противостоять, тогда же я высказывался и по теме тюремных голодовок протеста. На одной из этих встреч я сказал так: «Моя голодовка протеста долго не продлится, да и под пыткой я долго не протяну. Что касается голодовки, то по причине слабого желудка я сразу заболею и попаду из тюрьмы в больницу, иными словами, голодовка быстро принесёт результат! Аналогично и пытать меня долго не смогут, ведь телом я слаб и быстро потеряю сознание, вот и пытка окончена». Один из присутствующих на семинаре возразил мне жестом, показав, что мне в лицо плеснут водой из кружки и приведут меня в чувства.

Во время этого первого опыта телесной пытки я увидел воочию то самое, о чём предупреждал меня друг. Я потерял сознание, и мне показалось, что из одного мира я переношусь в другой. В те же мгновения я увидел, что один из мучителей держит в руках кружку и воду из неё выплёскивает мне в лицо. Как только я пришёл в себя, он остаток воды вылил мне на ноги, чтобы удары стали больнее!

Моя любимая камера!

Как и всё в этом мире – будь то пытка, беда или удовольствие – имеет конец, так и эта серия истязаний завершилась. Мне развязали ноги. Я поднялся, шатаясь, не в силах идти. Обе ноги распухли, боль пронзала всё тело. Один из них бросил:

– Возвращайся в камеру. Но мы снова приведём тебя сюда – пока не признаешься.

Когда я вернулся в камеру и переступил её порог, то испытал странное чувство облегчения! Меня охватило ощущение безопасности и покоя! После той звериной жестокости и отвратительных пыток, что я пережил в застенке, эти четыре стены и захлопнувшаяся за мной дверь теперь дарили мне душевное умиротворение!

Я возблагодарил Бога за то, что эта камера, обычно символизирующая одиночество и отчуждение, стала для меня источником спокойствия и уверенности. Я сел на пол, испытывая почти удовольствие от того, что могу вытянуть ноги без пыток, а голову прислонить к стене, не слыша оскорбительных криков.

Для выбивания показаний они применяли разные методы давления. Например, давали заключённому чистые листы и заставляли писать признания в форме вопросов и ответов. Давили: «Пиши!» И если несчастный осмеливался спросить: «Что писать?» – его избивали и оскорбляли, орали: «Пиши… просто пиши!» Бывало, арестант исписывал два-три листа, но следователь, презрительно просмотрев, рвал их перед его лицом и требовал: «Пиши больше!»

Я не могу описать все детали пыток – это выходит за рамки возможного. Да и необходимости в этом нет, ибо слишком мучительно. Оставим эти тяжёлые сцены и перейдём к эпизоду забавному, который утешит ваше сердце – хотя для желающих извлечь урок он тоже содержит назидание.

Вчерашний надзиратель, сегодняшний заключённый

Через пять-шесть месяцев после победы революции я по служебным делам приехал из Тегерана в свой родной Мешхед. В то время я был членом Революционного совета, представителем Совета в Министерстве обороны и представителем Имама в ряде государственных учреждений.

Всемогущий Аллах пожелал, чтобы после лет жестоких страданий, угнетения и унижений я вошёл в этот город с чувством гордости за ислам и мусульман, с достоинством воина на пути Аллаха. Местные власти попросили меня посетить здание «Центрального комитета революции» (в те дни революционные комитеты управляли большинством городов Ирана). Для этой цели выбрали здание [шахской] «Партии возрождения» в Мешхеде – огромное помпезное строение в несколько этажей, которое партия шаха построила как свою штаб-квартиру. Но Аллах разрушил эту партию самым позорным образом, здание перешло к революционерам, и они сделали его штабом мешхедского революционного комитета.

Мне сказали: «В настоящее время верхний этаж здания отведён под содержание опасных заключённых». Мне перечислили их имена, большинство из которых я знал; среди них был человек по имени Бабаи, у которого также была другая кличка, Баруманд, «Плодоносный». Кстати, я не знаю, которое из этих имён было настоящим! Он был из числа тех, кто пытал меня во время пятого тюремного заключения.

Я воскликнул: «Хвала Аллаху! Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха!»[72].

Вместе с господином Табаси (главой революционного комитета и представителем Имама в святилище Имама Резы), а также губернатором (который сам сидел со мной в той

Там были большие комнаты с задержанными. Окна выходили на улицу, без решёток. Я отметил, что эти помещения не подходят для содержания опасных преступников – ведь можно выброситься из окна. Однако ясно было, что сотрудники Комитета революции знают кое-что об этих заключённых, а именно, что«больше всех прочих жаждут они жизни»[73]. Эти индивиды сильнее других людей цеплялись за жизнь! Отсутствовала вероятность, что они собственную персону подвергнут опасности. Потому-то их и держали в просторных комнатах с большими окнами.

Открыли дверь одной из комнат. Я узнал кое-кого из находящихся в ней. Поздоровался и дал им совет: рассказать обо всём, что они знают, и сотрудничать с революционерами, не питать никакой надежды на восстановление свергнутого режима. Революция победила и, по милости Всевышнего, одержит новые победы; следовательно, единственный путь для них – раскаяние и сотрудничество.

В углу комнаты я заметил мужчину, погружённого в намаз. Я узнал его: это был Бабаи. Я спросил у заключённых: «Это Бабаи?» «Да», – ответили они. «Удивительно! – сказал я. – У меня с ним давнее знакомство». Все взгляды обратились к нему, но он продолжал молиться, ракат за ракатом, не здороваясь. Он боялся меня, чувствовал опасность – потому и изображал намаз, чтобы избежать встречи!

Я перешёл в следующее помещение, недолго пообщался с тамошними арестантами. Потом вернулся в предыдущее. Открыл дверь внезапно, и Бабаи, увидев меня, совершенно растерялся и пришёл в ужас. Начал умолять и возглашать невероятные клятвы, мол, он был тогда молод и ему промыли мозги. Я не отвечал ему, стоял и слушал. Потом объявил ему: «Ты помнишь, как ты со мной обращался в тюрьме? Я тебе напомню только об одной детали. Ты ведь не забыл, как в пыточной камере ты схватил меня за бороду и бросил меня на пол, потом, опять за бороду, поднял меня и кричал оскорбительно, и опять бросил на пол меня, и ещё раз?..» Он ответил: «Да, я это помню».

Сопровождающих меня охватил гнев, и, если бы я их не остановил, они бы тут же с ним расправились. Затем я продолжал говорить:

– Я готов тебя спасти, и ты знаешь, что у меня есть для этого полномочия. Но при одном условии. И условие состоит в том, что ты нам сообщишь, где скрывается твой начальник.

Начальник, о котором я допытывался у Бабаи, был опаснейшей личностью в САВАК. Этот человек заложил фундамент мешхедского САВАК и сохранял свои полномочия от создания организации до её краха, хотя начальники постоянно менялись. В этом саваковском центре концентрировалась вся информация о Мешхеде и даже о Хорасане. Я знал, что Бабаи знает, где он находится, так как эта публика даже в дни победы революции не теряла контактов друг с другом; однако он настаивал, что не в курсе. Потом заявил, что, по его мнению, человек этот покинул Иран.

Как бы там ни было, Бабаи был приговорён к высшей мере и казнён. Он совершил многие злодеяния, каждого из которых достаточно было для такого приговора. А тот начальник саваковской тюрьмы тоже, проведя в бегах несколько лет, был арестован и помещён под стражу.

Я помню много эпизодов наглости и цинизма Бабаи из времени моего пятого тюремного заключения. На следующий день после пытки, которую я описал выше, этот человек явился ко мне в камеру. Хотя было очень темно, я его узнал. Он сел на пол (хотя посторонним сидеть в камерах запрещалось) и начал с «вежливого» приветствия: «Господин Сейед! Как ваши дела? Надеюсь, вам неплохо в тюрьме!» Затем он продолжил: «Я бы хотел вашему превосходительству дать совет, а именно: поделитесь всей той информацией, которая у вас есть, и на все вопросы будьте любезны дать честные ответы. В противном случае – упаси Аллах, упаси Аллах… с вами сделают такое, что отнюдь не соответствует вашему положению и вашей личности!»

Тот самый человек, который накануне подвергал меня худшей из телесных и духовных пыток, теперь разговаривал со мной таким бесстыжим образом! Мне стало смешно от его слов, и я ничего ему не ответил… Он удалился.

Так я получил Коран!

Арест мой пришёлся на начало месяца шаабан. Шли дни, и приблизился священный месяц рамадан. Я услышал, что по коридору ходит начальник следователей. Когда он приблизился к моей камере, я окликнул его. Он приказал открыть дверь и спросил о моём самочувствии. Называл он меня «шейх», хотя, в целях издевательства, произносил это слово искажённо-растянуто… В то время, как обычное обращение к таким, как я, – слово «Сейед».

Я сказал ему, что приближается месяц рамадан и что я не могу в камере выполнять обряды этого месяца: невозможны намаз, пост, молитва. Поэтому я просил меня во время этого месяца отпустить на свободу.

«Странно! – ответил он. – Месяц рамадан наступает?! Но здесь – самое подходящее место для поста. Вот мечеть (он произнёс слово «вот» по-арабски и указывая на камеру), а вот купальня (и показал на тюремные туалеты). Оставайся здесь и читай намаз, и держи пост!»

Я знал, конечно, что он меня не выпустит, но предъявил большое требование для того, чтобы он удовлетворил малое.

И тут же сказал ему: «Очень хорошо. Дайте мне разрешение получить Коран».

«Нет проблем», – ответил он.

И он дал разрешение, и мне из дома принесли Коран.

Чтение Корана в полной темноте было невозможным. Я сказал надзирателю: «Я должен читать Коран; откройте дверь слегка».

Он отошёл спросить позволения. Разрешили открыть дверь на десять сантиметров. Это сочли достаточным для чтения. И на протяжении этого месяца я много читал Коран и многое заучил наизусть. Но соединение истязаний, декламации и поста отразилось на моём зрении, ухудшило его.

Завистливый шейх

Одно из воспоминаний этой тюрьмы связано с бритьём бороды… Помимо того, что борода является общепринятой традицией, она также считается частью научного и религиозного облика духовенства. Сбривание в первой тюрьме бороды стало для меня драмой, хотя при последующих арестах этого не повторяли. Вообще в тюрьмах Мешхеда не было принято сбривать бороды. Но в этой тюрьме я увидел одного из духовных лиц со сбритой бородой и догадался о судьбе моей собственной…

Для стрижки и бритья тут был особый день недели. И вот настал этот день. Я слышал, как заключённых, одного за другим, водят в комнату парикмахера… Вскоре настанет моя очередь. Что мне делать? Подчиниться? Сопротивляться? В смиренной молитве я просил Аллаха указать

Пришла моя очередь, и открылась дверь камеры. Но, едва взгляд начальника тюрьмы упал на меня, он сказал: «Нет. Оставайся». И дверь захлопнули! Я такого не ожидал. Благодарил Бога. И так повторялось каждую неделю: меня освобождали от бритья бороды. Я был единственным, кого избавили от этого!

Здесь я поделюсь поучительным примером, который показывает, что само по себе попадание в тюрьму не воспитывает личность человека. Это испытание, как и другие виды жизненного опыта, увеличивает опытность многих людей, оттачивает их волю и решимость и ведёт к личностному росту; при этом на других людей не оказывает никакого влияния – ни положительного, ни отрицательного; но бывает и так, что некоторых тюрьма приводит к падению. Этот вопрос неразрывно связан с высотой помыслов, стремлений, с той целью, ради которой человек встречает одно или другое жизненное испытание.

В одной из камер этой тюрьмы находился знакомый богослов, который был старше меня, но сильно подвержен недугу завистливости – той злой болезни, от которой Всевышний да избавит всех нас. Пришёл его черёд сбривать бороду, а он узнал, что меня от этого избавили. Открыли дверь его камеры, чтобы вести его к парикмахеру, и я слышал, как он говорил: «Я не согласен на бритьё. Почему заключенному номер 14 (то есть мне) вы не бреете бороду?» И он продолжал протестовать против бритья, и довод приводил всё время тот же: что меня от этого избавили! Меня очень удивило и встревожило такое его поведение, ведь оно ставило меня под удар. Он имел право на протест и право приводить любые обоснования своего протеста, но зачем подвергать опасности другого? Однако он всё повторял надзирателю: «Иди скажи твоему начальству: заключенный из камеры 14 не идёт бриться, и я не пойду!»

Я в тревоге молился Аллаху, чтобы Он сохранил мне бороду. Вскоре пришёл старший, открыл камеру этого шейха и с руганью и проклятьями потащил его бриться. И других заключённых выводили по очереди. Я почти уверился, что на этот раз – после протестов этого шейха – не оставят в покое и меня, но и в этот раз дошли до моей камеры и миновали её, открыли дверь следующей! Я с облегчением вздохнул и возблагодарил Всевышнего.

Пытали моих учеников

Среди самых болезненных воспоминаний о той тюрьме – пытки моих учеников. Более десяти семинаристов (большинство из них мои ученики) и несколько студентов университета, также посещавших мои занятия, находились в этом застенке. Я стал свидетелем истязаний некоторых из моих ближайших учеников – тех, с кем мы проводили тайные собрания.

Среди таких людей был Сейед Аббас Мусави Кучани (позже он мученически погиб в ирано-иракской войне). Его поместили в 15-ю камеру, рядом с моей. Другой мой ученик, шейх, сидел в 13-й камере. Обоих арестовали за распространение листовок. Мой же арест был связан с другим делом и не имел к ним отношения.

Шейх из камеры 13 под ударами кнута дал признательные показания – о том, что листовки он получал от Мусави. Признание в результате таких зверских пыток – дело обычное, и за него человека нельзя обвинять. Но Мусави признаться не мог, так как его признание провело бы к громадной трагедии: под удар попали бы люди из верхних эшелонов движения. Вопрос был очень чувствительным и опасным, и не было иного пути кроме как держаться.

Шейха из 13-й столько били по ногам, что на подошвах возникли незаживающие язвы; возможно, их следы и сегодня остаются. А Мусави били и пытали ещё сильнее. Возвращаясь из пыточной камеры, он стонал так, что его стоны разрывали сердце. Палачи пытали его зверским и не имевшим прецедента образом. Однажды его увели на пытку, после которой вернули в камеру. Однако уже через час вновь дёрнули в пыточную, после которой опять вернули. Пришёл час ночного отбоя, а его опять вызвали и пытали, и вернули… И посреди ночи вновь потащили в пыточную. Днём и ночью я слышал его вопли и стенания, и каждый его крик прожигал огнём мою душу. Его истязали невероятно зверским, отвратительным способом, чему не было других примеров.

Единственным утешением для духа Мусави в этой тюрьме было услышать по возвращении в камеру мой голос из соседней – то, как я читаю аяты из Корана. А я обычно выбирал для декламации такие аяты, которые были бы целебным бальзамом на его раны и утешением для его духа; которые укрепили бы его решимость. Иногда в том же ритме чтения Корана я обращался к нему по-арабски и говорил ему о Всевышнем и о терпении.

Начальство тюрьмы решило отделить Мусави от того шейха, и Мусави перевели в камеру на противоположной стороне. Там он оказался один, и некому было дать ему утешение. Поэтому он начал прибегать к разным уловкам, чтобы оказаться рядом со мной и услышать мой голос.

На ногах его возникли незаживающие раны от пыток, и ходить он не мог; чтобы добраться до туалета, вынужден был передвигаться, сидя на ягодицах. Здесь имелись два туалета, один ближе к его новой камере, второй ближе к моей. Хитрый приём Мусави заключался в том, что он просил надзирателя: «Видишь, у меня ноги повреждены, и этот туалет не подходит мне (он показывал на тот, что рядом с его камерой), мне нужно вон к тому!» (и показывал на туалет рядом с моей камерой.)

Надзиратели тут были из простых солдат, которые в большинстве сочувствовали заключённым, особенно тем, у которых были телесные повреждения. Я даже видел, как один из них взвалил Мусави на спину и донёс до нашего умывальника.

Первый этап был пройден: ему разрешили добраться до туалета вблизи моей камеры. Выйдя из туалета, он говорил надзирателю: «Я хочу совершить таяммум – сухое очищение, так как раны не позволяют омовения водой…» Потом говорил так: «Возле туалета песок нечистый, я должен вон оттуда взять» (и указывал на землю рядом с моей камерой).

Надзиратель и это разрешал. Тогда Мусави приближался к моей двери и совершал таяммум с помощью песка, в то же время говорил со мной по-арабски, в манере, похожей на молитву. Любой, кто слышал, но не понимал арабского, думал, что он читает молитву!

Из его слов, которые я помню, были вот такие, сказанные мне по-арабски: «Господин… Привет вам и милость Аллаха и благословения Его… Знали бы вы, какие муки я терплю… Если я умру в таком состоянии, буду ли я причислен к шахидам?»

Закончив сухое

Когда заканчивал говорить Мусави, я начинал давать мои ответы по-арабски, тоже в ритме молитвы. Говорил: «Терпи, о мужественный Сейед!.. Держись… Держись до тех пор, пока палачи не потеряют надежду тебя сломить… Ничего не говори, и обязательно Господь Всевышний поможет…»

И я продолжал увещевать его до тех пор, пока он не воспрянет духом и не вернётся в свою камеру. Такой трюк он повторял не единожды.

Рассказанное лишь один образец моего ученика, подвергшегося пыткам в этой тюрьме; а примеров таких было много.

Празднование 2500-й годовщины

Ещё одно моё воспоминание об этой тюрьме связано с празднованием так называемого двух с половиной тысячелетия шахиншахского правления. Эти торжества стали величайшим издевательством над исламистами и исламским движением. Шах, потратив миллионы на беспрецедентную роскошь, разорвал сердца всех, кто скорбел о бедствиях народа – народа, страдавшего от нехватки хлеба, лишённого элементарных условий жизни: чистой воды, электричества, дорог, медицинской помощи и образования.

Прославляя «доисламское величие Персии», он косвенно внушал, что ислам разрушил былое могущество Ирана! В школьных учебниках и трудах придворных историков это утверждалось открыто. Режим настойчиво продвигал идею «чисто иранской культуры», уходящей корнями в эпоху Ахеменидов и не имеющей ничего общего с исламом.

Вскоре после этого шах отменил солнечную хиджру (исламский календарь), заменив его «шахиншахским летосчислением». И 1350-й год солнечного календаря хиджры (1971) внезапно превратился в 2550-й год шахиншахской эры. Этот шаг был крайне символичным.

Самое трагикомичное заключалось в том, что на праздник прибыли делегации многих арабских стран и поздравляли шаха! А ведь праздник этот был громадным кощунством по отношению к исламу и к победам ислама, ко всему, что связано с историей арабов и арабского мира.

И вот активисты ислама приложили все усилия, чтобы выставить на всеобщее обозрение подноготную этого праздника, сделать известными суммы расходов на него. Они сопротивлялись отмене солнечного календаря хиджры до тех пор, пока через несколько лет деспотия не пошла на попятную. За несколько месяцев до победы Исламской революции «шахиншахский календарь» был официально отменён.

Расистские попытки шаха отрезать Иран от исламской истории наталкивались на непрерывную борьбу с ними иранской исламской нации; эта борьба не прекращалась до тех пор, пока, по воле Всевышнего, не закончилась победой и Иран не вернулся в семью исламских народов. Исламская революция в первые же мгновения после победы начала устранять любые преграды, стоящие между Ираном и арабскими братьями. Но в ответ на это что последовало со стороны арабских правителей? Это уже другая история.

Как бы там ни было, в этой тюрьме мы из наших камер слышали звуки празднований, и заключённые, несмотря на царящую в тюрьме атмосферу ненависти и страха, выражали своё неодобрение, путём скандирования бейтов одного из поэтов. Стихи его начинались с такого бейта:

شب بد، شب دد، شب اهرمن وقاحت به شادی گشوده دهن

Это зло, это зверь, дьявол-Ариман,

Он бесстыдство вершит на глазах всех стран![74]

Глава тринадцатая

Тайный код

Имам-хатыб мечети

Мой шестой арест произошёл в 1974 году. Социальные условия, в которых я тогда находился, полностью отличались от тех, что были до пятого заключения. Благодаря службе имамом в мечети, у меня были обширные социальные связи. Сначала я начал проводить намазы в мечети Имама Хасана – небольшой мечети в переулке, – а затем перешёл в мечеть Карамат, которая была значительно больше. Важность этой мечети заключалась не только в ее размерах, но и в ее расположении: она находилась в стратегически важном месте, рядом с религиозным центром города – святыней Имама Резы и духовными школами. С другой стороны, она была близка к современной части города, где располагались университет и кинотеатры, а также к базару и торговым кварталам. Таким образом, мечеть стала местом встречи групп, которые обычно были разделены и конфликтовали между собой: торговцы, семинаристы и студенты университетов.

Деятельность этой мечети расширялась, что вызвало обеспокоенность властей, и в итоге они вмешались, запретив мне проводить там намазы.

Через три месяца я вернулся в мечеть Имама Хасана, которая из-за своих скромных размеров и удаленного расположения не привлекала внимания спецслужб. Как только я начал проводить намазы в этой маленькой мечети – «размером с голубиное гнездо», как говорится в благородном хадисе, – семинаристы, студенты и торговцы потянулись туда. Вскоре мечеть стала для них тесной, и руководству пришлось расширить ее, так что она стала даже больше мечети Карамат. Чтобы снизить подозрения властей, я проводил намазы только по субботним вечерам и читал урок по «Нахдж аль-Балаге»[75], который собирал огромное количество людей.

Помимо службы в мечети, мой дом также посещали люди из разных слоёв общества: они приходили с вопросами, просьбами, предложениями и дискуссиями. Я принимал всех с радушием, и иногда эти встречи затягивались до полуночи. Причём посетители приезжали не только из Мешхеда, но и из других городов.

Преподавание и выступления

Предложения выступить приходили ко мне со всей страны, в том числе из Тегерана. Некоторые предложения я принимал, но от большинства вынужден был отказаться, в силу нехватки времени. Среди предложений, мною принятых, было то, которое поступило от ныне покойного мученика Мофаттеха: выступить по поводу кончины имама Джафара ас-Садика. Мученик Мофаттех был арестован после того, как я уехал из Тегерана; я это предвидел. Также я принял приглашения из Хамадана и Кермана, готовился к поездке в город Эрак для выступления, и тут меня арестовали, это был шестой мой арест.

Несмотря на всю перегруженность посетителями и приглашениями, я давал ежедневно по два богословских урока, один по фикху и второй по «основам». Эти семинары я начал вести ещё в 1343 г. (1964), когда вернулся из Кума в Мешхед.

Поездка в Мазендеран

В месяце азар[76] этого года, с наступлением холодов, я почувствовал сильное хроническое переутомление, нужно было немного отдохнуть. Посоветовался с супругой, одобряет ли она мой отъезд на несколько дней для отдыха, она возражала. Вскоре опять я напомнил ей об этом желании, наконец уговорил съездить на южное побережье Каспия.

В то время у нас было трое детей: старший, Мустафа, уже посещал школу, а двое младших ещё оставались дома. Мустафу мы оставили на попечение дедушки, а сами в сопровождении дяди моей супруги отправились в путешествие.

От этой поездки у меня остались воспоминания, которые уместно тут изложить, они показывают наше место в иранском обществе перед моим шестым арестом.

В городе Сари незадолго до заката я с сыном Моджтабой, тогда совсем маленьким, пришёл в соборную мечеть. В ожидании намаза я сидел в одном из шабестанов мечети – месте, отведённом для ночных молений или ночлега. Ко мне подошёл какой-то юноша, внимательно посмотрел на меня, поздоровался и, ничего не говоря, сел рядом. Потом подошёл другой молодой человек и сел рядом с первым. Затем третий, потом четвёртый… С приближением заката число этих юношей достигло двух десятков. Меня их присутствие насторожило; опасаясь, что это САВАК, я не задал им никаких вопросов.

Один из них сам начал беседу, спросив: «Вы такой-то?» «Да», – ответил я. После этого они попросили меня возглавить их намаз. Я сказал: «В шабестанах мечетей кое-где проводят пятничные намазы. (Конечно, такой разнобой есть дело досадное.) Почему вы не участвуете?» Они ответили: «Мы не приемлем ни одного из наших имам-хатыбов!» И таковым было отношение всей верующей молодёжи Ирана. Они любили тех жертвующих собой революционных богословов, которые мужественно противостояли режиму, и отвергали всех тех, кто не отвечал их настрою, кто не участвовал в реальном деле, – пусть даже в глубине души такой богослов и сочувствовал исламскому движению. Молодёжи недостаточно было настроений и эмоций богослова, они ждали поступков, самопожертвования и несгибаемости.

Я спросил их: «Что же вы делаете каждый вечер?» Ответили: «Читаем намаз, стоя в затылок такому-то (назвали одного из моих друзей). Да, участвуем в проводимом им намазе, но в настоящее время он уехал в Тегеран, его шабестан пустой». И они уговорили меня пойти с ними в этот зал. Я прочёл икамат, намаз, и к этой группе присоединились и другие. После намаза я обратился к собравшимся с беседой на тему о суре хвалы («Открывающая»). Я разделил понятия, содержащиеся в этой суре, на несколько групп и объяснил значение каждой. Закончив говорить, я встал, чтобы попрощаться. Они настаивали, чтобы я задержался у них на несколько дней, убеждали так: «Наш проповедник уехал в Тегеран, и у нас нет никого, кто бы руководил нами и возглавил намаз». Я ответил: «Вынужден уехать, так как должен успеть к собранию субботнего вечера». Со вздохами сожаления они говорили: «Хоть бы наш проповедник заботился о нас так же, как вы о вашей мечети, он ведь часто нас бросает и по своим делам едет в Тегеран».

Во время той же поездки мы с оджтабой зашли в книжную лавку города Шахи (ныне – Каэмшехр). Я перелистывал книгу, когда подошёл юноша и спросил: «Вы такой-то?» Я подумал, что он из САВАК, но он заговорил, и я успокоился. Меня узнал и хозяин этой лавки.

Оттуда в Мешхед мы привезли несколько морских рыб. Их нам вручили в подарок рыбаки, которых мы встретили на побережье Каспия. Когда они нас увидели, один из них поспешил в нашу сторону, чтобы уделить нам из улова. Мы настаивали на оплате, но он не принял её. Он подарил нам рыбу как благословенный амулет, ведь эти рыбаки посчитали добрым знаком то, что Сейед – потомок Пророка – видел их рыбацкий труд и разделил его плоды.

Ах, если бы я принял приглашение молодёжи!

В конце ночи с пятницы на субботу мы прибыли в Мешхед. На следующее утро моя супруга отправилась в дом своей матери, где мы оставили нашего сына Мустафу. Я присоединился к ним позже, так как нас пригласили на обед. Затем вернулся домой, чтобы подготовиться к вечерней проповеди в субботу.

Во время намаза я после суры «Аль-Фатиха» обычно читал одну из сур тридцатого раздела Корана – согласно учению семейства Пророка, в молитве после «Аль-Фатихи» следует прочесть целую суру. Большинство людей выбирают короткие суры, такие как «Аль-Ихлас», «Аль-Кадр» и подобные им. Но я намеренно выбирал суры с революционным и движенческим духом, способные формировать исламское сознание и укреплять личность верующего. И в эти послеполуденные часы, готовясь к предстоящему намазу, я повторял про себя аяты из суры «Обвешивающие», готовясь прочесть ее в намазе, как вдруг раздался звонок в дверь. Открыв, я увидел те самые знакомые лица, которые обычно являлись перед арестом. Без разрешения они ворвались в дом и сразу направились к моей библиотеке, где хранились книги, записи и брошюры. Они принялись собирать всё, что, по их мнению, могло стать поводом для обвинения. Настало время азана к вечерней молитве. Я имел обыкновение приходить в мечеть немного раньше азана, чтобы обменяться приветствиями с собравшимися. И я сказал саваковцам: «Пришло время намаза, и народ ждёт меня в мечети, чтобы я возглавил намаз. Если я опоздаю, вам же будет хуже».

«Сейед! – отвечали они хладнокровно. – За нас не беспокойся». В это время зашёл один из братьев моей жены, встревоженный тем, что я опаздываю в мечеть. Я сказал: «Сегодня я не смогу прийти в мечеть», – он всё понял.

Меня посадили в машину. Не помню, завязали ли мне глаза. Затем доставили в ту же самую тюрьму, где я уже сидел в 1971 году – с её мрачными камерами, куда лишь тонкие лучи света пробивались через крошечные отверстия. Не снимая с меня тюрбана и одежды, как обычно, меня поместили в одну из этих камер.

Я сел на холодный пол, вспоминая события последних дней и своё упорное желание вернуться в Мешхед вовремя. «Ах, если бы я согласился на просьбу молодёжи из Мазендарана и принял их приглашение остаться!»

Этапирование поездом в Тегеран

Перед полуднем следующего дня мне было сказано: «На выход с вещами». Я подумал, что хотят освободить, в противном случае какой смысл собирать вещи в первый же день заключения?

Меня посадили в автомобиль и отвезли на железнодорожный вокзал. Я понял, что увозят из Мешхеда, но почему поездом? Почему эти скупердяи

Мы сели в поезд на Тегеран, в купе второго класса, рассчитанное на шестерых. В вагоне, помимо двух конвоиров, находились ещё трое случайных пассажиров. Мои сопровождающие тщательно изображали обычных попутчиков, не подавая виду, что я арестант. Но меня тревожила возможная реакция остальных пассажиров – в те годы люди нередко обращались к духовным лицам с жалобами на тяжёлую жизнь, что могло обернуться для них неприятностями.

Решив обезопасить попутчиков, я спокойно, с тёплой улыбкой, пояснил:

– Эти двое господ – полицейские чины, а я их арестант. Меня везут в Тегеран, чтобы сдать в САВАК.

На лицах людей мгновенно отразилось сочувствие, не покидавшее их до конца пути. Их взгляды – долгие, наполненные немой скорбью и сдавленной яростью – словно прожигали мне душу.

На рассвете мы прибыли на столичный вокзал. Конвоиры отвели меня в полицейскую будку, где шёпотом доложили о моей личности. Последовали телефонные звонки, явились новые офицеры – на сей раз даже не скрывавшие своей миссии.

– Выходи! – резко скомандовали они, грубо завязывая мне глаза.

Машина петляла по тегеранским улицам. В каждой пробке раздавалось:

– Голову вниз! К спинке сиденья!

Так начался мой путь в главную тюрьму САВАК – Комитет.

В тюрьме Объединённого комитета

Машина остановилась. Меня отвели на несколько метров от неё, затем сняли повязку с глаз. Я оказался в комнате, где находились несколько офицеров, в том числе двое тех, что сопровождали меня в поезде. Они перешёптались, после чего один из них приказал: «Снимай одежду: чалму, абу, габу, длинный кафтан…» На мне остались только брюки и рубашка; мне выдали набор тюремной одежды, иными словами – брюки и куртку тюремного покроя. Я надел их и заметил выражение лиц двоих, сопровождавших меня в поезде. Они смотрели горестно, растроганно и сочувственно. Кажется, они не ожидали увидеть меня в таком обличье. Я улыбнулся им в ответ.

Тюремщики приказали натянуть рубаху на голову, закрыв лицо. Меня вывели из комнаты – куда, я не знал. Провели к массивным воротам, я услышал лязг цепей, прежде чем они распахнулись. Затем ввели в просторное помещение, возможно, зал, и остановили у двери. Её открыли, резко втолкнули меня внутрь – и захлопнули за мной.

Я стянул рубаху с головы и огляделся: полумрак, решётчатая тусклая лампа под потолком. В камере был молодой человек, обрадовавшийся моему появлению. Спросил, как меня зовут. Когда услышал ответ, был глубоко взволнован и не раз переспросил: «Это правда? Вы такой-то?» От радости он перецеловал меня всего, от головы до ног! Рассказал мне, что двадцать дней находится за решёткой и всё время один. Я ответил на его порыв, но сохранил осторожность: в политических тюрьмах всё может быть обманом. Бывает, сокамерник играет роль преданного друга, чтобы выведать информацию.

Я сидел с ним, беседовал, подбадривал. Через два месяца его перевели в другую камеру или общий барак. Он был политическим, но не членом религиозного исламского движения.

Эта тюрьма называлась «Тюрьмой комитета», она начала работать в этом году или годом раньше, а название объяснялось тем, что тюрьма находилась в ведении созданной тогда трёхсоставной организации, объединившей САВАК, полицию и жандармерию. «Объединённый комитет» был основан для снятия противоречий и соперничества, которые существовали в основном между САВАК и полицией на почве заискивания перед шахом. Несогласованность многих действий этих организаций стала очевидной, и был создан комитет. В нём объединили усилия САВАК и полиции в области безопасности, а жандармерию прибавили потому, что некоторые революционные движения избегали городов и устраивали свои центры в лесах. Ответственностью жандармерии была государственная безопасность вне городов.

Дни в камере текли с чудовищной медлительностью, словно время загустело в этом каменном мешке. Каждый прожитый здесь день равнялся месяцу в обычной тюремной камере – нет, я не преувеличиваю. Восемь месяцев в этом аду можно смело приравнять к восьми годам заключения.

Позже я узнал, что мученик Раджаи провёл в подобных камерах двадцать восемь месяцев. Двадцать восемь месяцев! Это больше двух лет ежедневного испытания на прочность духа.

Длина камеры составляла 2,4 метра, ширина – 1,6 метра, и в этом крохотном пространстве я иногда был один, а иногда с одним, двумя или тремя сокамерниками. То есть четыре человека на площади менее четырёх квадратных метров! И если бы мука заключалась лишь в тесноте, это было бы полбеды, но было ещё и психологическое устрашение, и телесные пытки.

Стоны под пытками

Крики истязуемых не смолкали ни днём, ни ночью. Пытки были продуманы до мелочей – всё здесь работало на то, чтобы сломать человека, уничтожить его личность. Даже поход в уборную превращался в издевательство. Туалет представлял собой кабинки в общем коридоре, но стоило заключённому войти в кабинку, как надзиратель поднимал крик: «А ну быстрее!.. Давай быстрее!.. Быстро выходи!» Иногда били по двери кабинки, чтобы она распахнулась и растерянный заключённый поскорее выскочил.

Надсмотрщики оскорбляли нас и словом, и действием. Разговаривать между собой заключённым было запрещено даже в камере; то есть мы вынуждены были переговариваться шёпотом или знаками. Но если надзиратель слышал шёпот, обрушивал на нас гневную и грубую брань. Еда была отвратительной. Если повар случайно клал в баланду кусок мяса – надзиратели выуживали его для себя. Кормили, словно скот, хотя среди узников были учёные, богословы, профессора.

Заключённый не имел права покидать камеру кроме как для туалета и умывальника и для допроса. Я уже сказал, что походы в туалет превращались в бедствие. Но допросы вообще не поддаются описанию. Как отмечено выше, один день в камере можно приравнять к месяцу тюремного общежития; а о допросах я скажу, что один такой день я приравнял бы к месяцу в одиночке.

Однажды меня вызвали на допрос из камеры, которую я делил ещё с тремя людьми. Увели меня утром, а вернули в камеру вечером. Сокамерники думали, что я погиб на допросе от пыток, и очень беспокоились. И интересно, что, когда я вернулся, они меня не узнали: ведь я их покидал с длинной бородой, а вернулся без неё. Только тогда, когда я заговорил, они меня узнали, и некоторые из них заплакали.

У меня был сокамерник по имени Ахмад Ахмади, внук известного богослова, шейха Мухаммада-Али Шах-абади (он преподавал философию и ирфан имаму Хомейни), – этот сокамерник не мог сам

Я помню эти зверства, но не в силах передать весь ужас. Надзиратели опустились до глубины подлости. Вопли пыток звучали до рассвета. Я засыпал – и просыпался от стонов. Были ли они реальными или плёнкой с записью – не знал.

Мама…

Во время этого заключения я сильно беспокоился о маме. Как я уже отмечал, ей были свойственны беспримерное мужество и несокрушимая стойкость, но незадолго до ареста она произнесла слова, раскрывшие всю глубину её отчаяния: годы тревог за сына исчерпали её силы до дна. Я был у них дома, и она сказала мне: «Если тебя ещё раз арестуют, я умру!» В тот день я попытался восстановить её спокойствие такими словами: «Мамочка моя! Почему я должен быть ещё раз арестован? Что я такого сделал? Кроме того, если уж это суждено, зачем вы должны так беспокоиться? Зачем ведёте такие речи, которых я от вас раньше не слышал?» Но я видел, что она говорила серьёзно. И вот с самого начала этого ареста в моих ушах всё звучали её слова и давили моё сердце. Шесть месяцев я оставался в таком состоянии, не ведая, что могло в это время приключиться с матерью. После шести месяцев мне дали разрешение всего на один телефонный звонок, и я предпочёл позвонить в дом отца. Отец снял трубку. Первый заданный мною вопрос был таков: «Как состояние мамы?» «Она в порядке», – ответил отец, но ответ меня не убедил. «Куда она ушла?» – спросил я. Он ответил: «Она участвует в траурных чтениях по имаму Хусейну в таком-то доме». Я вспомнил, что она обязательно участвовала в этих собраниях, и успокоился, сердце моё обрело уверенность. Потом я начал расспрашивать о супруге и детях.

По правде сказать, повествовательные способности, которыми я обладаю, далеко не позволяют описать то, через что проходил человек в этой тюрьме. Я там стал свидетелем таких безобразных и отвратительных вещей, которых я с тех пор не видел никогда и нигде.

Морзе

Человеческая природа не терпит гнёта – она ищет пути к бунту. И когда дух восстаёт против неволи, рождается изобретательность. В этих стенах мысли узников бились над преодолением двух преград: грубой силы тюремщиков (чаще всего невежественных наёмников) и изощрённости следователей. Против первых находились хитрости, и многие из них срабатывали. В этой связи воспроизведу одну сторону тюремного быта, воспоминание о которой не лишено удовольствия…

В камере, как я уже упоминал, разговаривать было строго запрещено, а общение между заключёнными из разных камер – тем более. С точки зрения тюремной администрации, такие контакты сводили на нет весь смысл допросов и полученные во время них сведения – особенно если арестанты проходили по одному делу.

Несмотря на жёсткие ограничения, мы находили способы переговариваться. Например, с помощью азбуки Морзе. Моя камера не граничила напрямую с той, где содержался мученик Раджаи – между нами была ещё одна. Поэтому наши послания шли по цепочке: сначала к ближайшему соседу, затем – к Раджаи, а ответ возвращался тем же путём. Так, через стук, мы обменивались вестями, поддерживая друг друга даже в этих мрачных стенах. Именно в этой тюрьме я изучил азбуку Морзе. Началось с того, что я услышал стуки из-за стенки, смысла которых не понимал. Но я понимал, что в них есть смысл. Я внимательно осмотрел стены моей камеры – обычное занятие для заключенных, ищущих новой информации; там я прочёл и напоминания, и шутки, и анекдоты зеков. Дойдя до стены рядом с дверью, куда свет почти не достигал, я, к моему изумлению, увидел таблицу из букв и значков. Я понял, что это азбука Морзе, и постепенно её выучил. Начал её осваивать и мало-помалу стал понимать, что выстукивает мне сосед из-за стенки. Наконец попытался, пусть очень медленно, ответить. Сосед понял мой ответ и очень обрадовался. Начались наши с ним переговоры. Он говорил со мной быстро и умело, я – неуверенно и с задержками. Он пытался мне помочь. Как только он воспринимал одну-две буквы слова, он давал мне знать, что понял всё слово и продолжать не нужно.

С ходом времени я стал искусен в разговоре морзянкой, даже до такой степени, что тот, кто был со мной в камере, не замечал этого. Я прислонялся к стене и прижимал к ней голову, а руку прикладывал к стене возле головы и отстукивал пальцами ответы, в то же время не переставая обычным образом беседовать с сокамерником. И он не понимал, что одновременно я веду беседу и с человеком за стенкой! Сокамерник не замечал в моих движениях ничего необычного, разве что он чувствовал, что я не вполне сосредоточен на разговоре с ним, – но такое состояние бывает у всех арестантов. Бывали случаи, когда в переполненной камере я дотягивался до стенки только ногой, но всё равно вёл разговор. Конечно, в таком положении, когда ухо далеко от стены, расслышать ответ трудно.

Сообразительный заключённый

Разговоры с соседом велись обо всём на свете. Чего только мы не спрашивали друг у друга! «Вас сегодня водили на допрос? Что вы сегодня делали? Что вам снилось?..»

Об этом соседе я узнал, что он – студент университета. Но больше ничего узнать не смог. Даже настоящее своё имя он скрыл от меня. Это обычное дело: скрытность – одна из неизбежностей жизни политического. Этот юноша был общительным до крайности, живым и удивительно ловким и сообразительным. Он делал всё, чтобы его взяли на добровольную уборку отхожих мест и умывальников. Заключённые за эту работу соревновались друг с другом, ведь она позволяла, хоть ненадолго, но выйти из камеры. Затем уже, пользуясь этой свободой, он проделывал штуки, говорящие о его необыкновенном проворстве и сообразительности.

Один раз он ловко отправил куда-то надзирателя и быстро подошёл к моей камере, открыл окошко в её двери. Подозвал меня и сумел поцеловать в щёку, так, что никто этого не заметил, и вернулся к своей работу в умывальнике!

В другой раз во время уборки он заметил в коридоре большую ёмкость для воды, в ней кусок льда и на нём некоторое количество сливочного масла и повидла. Ёмкость была закрыта крышкой, но он поднял её и увидел, что внутри. Понял, что

Злобный заключённый

В той камере мне довелось делить мрак с разными людьми – среди них были и пламенные юноши, чья вера горела ярче тюремных ламп. Один такой, из Нехавенда, входил во «вторую группу Абу Зарра»[77]. Первая группа была полностью уничтожена, и теперь юноши Нехавенда создали вторую группу. Я особенно запомнил этого юношу, потому что недавно вновь его увидел. Меня посетила группа благочестивых людей, и я спросил их имена. Когда один из них назвался, я задумался над его именем, потом вдруг память моя сработала, и я вспомнил, что он был моим сокамерником, из «второй группы Абу Зарра».

Были среди моих сокамерников в этой тюрьме и коммунисты. Один из них – молодой человек, который не сказал мне, что он коммунист. Когда он вошёл в камеру, нас в ней было уже трое, то есть он стал четвёртым. Держался он не так, как человек, предвидящий долгое заключение, а как тот, кто вскоре с нами распрощается. Когда я спросил его, кто он, он не дал ясного ответа, ушёл в сторону. У меня о нём сложилось более или менее благоприятное впечатление, и однажды я ему сказал: «Я вижу в вас стремление к истине и морали». Долго он не пробыл, его забрали из нашей камеры, и мы не знали куда. Незадолго до революции он связался со мной и сообщил, что работает в такой-то газете, при этом несколько раз повторил ту фразу, которую я сказал ему в тюрьме. Позже я узнал, что он член партии Туде. После революции к нам попали документы, свидетельствующие о том, что он был сотрудником САВАК! Во время распада партии он был арестован нами в качестве её члена. Его супруга написала мне письмо, в котором просила освободить его, и напомнила мне о том, что я сказал её мужу в камере. Позже этот человек был освобождён.

Среди коммунистов встречались разные люди: не все были фанатично антирелигиозны. Тот, кого я упомянул ранее, имел простой характер. Но позже я оказался в камере с коммунистом совсем иного типа – коварным, злопамятным и глубоко аморальным человеком.

Когда этого человека ввели в камеру, я сидел и был занят чтением молитв, следующих за вечерним намазом. Обычно в тюрьме для намаза я повязывал в виде чалмы какой-нибудь белый предмет одежды, а на плечи накидывал вместо абы одеяло. Тот, кто видел меня в полумраке камеры, принимал эти предметы за одежду духовного лица.

И вот мы сидели с моим сокамерником и увидели, что дверь камеры открылась и появился мужчина высокого роста. В первый миг он ничего не воспринял, так как контраст между светлым коридором и тёмной камерой мешал видеть. Потом он разглядел меня и моего друга. Он скривился и тоскливо и устало скользнул в угол камеры. Я подошёл к нему и повёл себя так же, как всегда с новоприбывшими: попытался смягчить его усталость и ободрить его. Спросил его: «Вы голодны, или хотите пить?» Но хмурое выражение не исчезало с его лица. Я подумал, что дело в стрессе, которому он подвергся, что он сбит с толку и смущён. Я начал поглаживать его по плечу, по волосам, по шее, но он отказывался отвечать на любой вопрос. Позже я узнал, что его арестовали утром этого дня, что он ничего не ел со времени ареста, да ещё, скорее всего, был избит.

У меня было обыкновение сохранять немного еды от ифтара, чтобы съесть позже, так как в этой тюрьме я заработал язву желудка. И я предложил ему лепёшку с повидлом. Он отказывался есть. Я был вынужден силой его накормить и напоить. Его лицо немного разгладилось. И всё же выражение его свидетельствовало о сильном потрясении и о тоске, ввиду чего я решил отказаться от намаза, совершаемого перед отходом ко сну. Я продолжал вести с ним беседу, надеясь утешить его и ободрить. Он, видя такое моё внимание к нему, решил, что тут должна быть одна из двух причин: либо я принимаю его за исламского активиста, либо желаю привести его в ряды таковых. Он вскинул голову и резким тоном заявил: «Позвольте признаться: я не верю в Бога».

Я понял, что происходит в его душе. Искал фразу, соответствующую его настроению, логике, личной ситуации. И высказался так: «Сукарно, президент Индонезии, на конференции в Бандунге заявил следующее: "Причина единства отсталых стран лежит не в религиозной общности, не в общности истории, культуры и тому подобном, но это «единство нуждающихся»". Наши проблемы одинаковы, наша судьба неясна, и религия не должна стать разделителем между мною и вами».

Он не ожидал от меня таких слов. Я заметил явное изменение в выражении его лица. Он словно освободился от заботы и подобрел к нам. Потом я сказал ему: «Вы отдыхайте, а мы прочитаем намаз».

Его супруга была в другой камере той же тюрьмы. Я воспользовался моим долгим пребыванием здесь и наладил между ними связь; я всячески старался ему услужить и быть к нему добрым.

Два месяца он оставался с нами. И однажды сказал: «Увидев вас, я решил – катастрофа: попал к мулле! Но сейчас скажу: я в жизни не видел никого с такой широтой души как у вас и с таким отсутствием фанатизма».

Тем не менее,

Я никогда не видел подобного тебе!

Однажды желудочный приступ заставил меня часто проситься в уборную. По правилам полагалось лишь три посещения в день, но охранник – к счастью, человек не без сострадания – несколько раз отворил дверь, не сопровождая меня, а лишь ожидая у порога.

Возвращаясь как-то, я застал сцену: третий сокамерник уже занёс кулак над коммунистом. Оказалось, тот осмелился насмехаться надо мной при надзирателе – среди заключённых это тяжкий грех.

И я ему сказал однажды: «Ты помнишь, как ты меня охарактеризовал: мол, ты в жизни не видел никого столь далёкого от фанатизма и с такой широтой души?» Он ответил: «Помню». Я сказал: «А я тебя тоже охарактеризую: в жизни не видел никого столь фанатичного, зашоренного и злого, как ты!»

Моя позиция коренилась в вере, его – в идеологии. Ислам требует от своих последователей серьёзно и в точности соблюдать его предписания, мусульманин твёрдо держит свои религиозные границы, но те же самые предписания веры говорят, что мусульманин должен сопереживать немусульманину и проявлять к нему мягкость, в переговорах с несогласными воздерживаться от доктринёрства, резкости и злобы.

Текст священного Корана ясно выражает эту исламскую логику. Всевышний Господь заповедал:«Так обрадуй же рабов Моих, которые слышат речи различные и следуют наилучшим из них»[78]. Он также заповедал:«Призывай на путь Господа мудростью и назиданием добрым и веди спор с многобожниками доводами наилучшими. Воистину, Господь твой лучше знает тех, кто сошёл с пути, Им указанного, и лучше Он знает тех, кто на пути прямом»[79]. А также:«Воистину, кто-то из нас либо на пути прямом, либо в заблуждении явном»[80]. И ещё:«Не запрещает Аллах являть вам доброту и справедливость к тем, кто не сражался с вами из-за Веры и не изгонял вас из жилищ ваших, – ведь любит Он справедливых»[81].

Тексты сунны предлагают аналогичное отношение к делу. Даже в Китае поощрение жажды знания ясно свидетельствует о таком же весьма широком и открытом взгляде. Мусульманин может брать любые знания от немусульманина и использовать их, если они согласуются с религиозной точкой зрения.

Достойно сожаления то, что сегодня на мусульман навесили ярлык фундаменталистов, подразумевая под этим фанатизм и доктринёрство, – это величайшая несправедливость.

Лучи света

Те, кто не знает тюремной жизни, сочтут эти воспоминания обыденными. Но для узника, заточенного в каменном мешке, такие моменты становятся откровениями – они врезаются в память с пронзительной ясностью… Среди них – проникновение в камеру солнечного лучика. Однажды я заметил небольшое свечение, попадающее в камеру сквозь все тёмные пространства тюрьмы и через пыль на глазке в двери. И я так обрадовался, что не смог сдержаться, громко воскликнул: «Смотрите!.. Солнце!.. Это же солнце!..» Мы не сводили глаз с этого света, который связал нас с простором свободы и воли. Наслаждались этим зрелищем полчаса или меньше, потом всё исчезло. Но на следующий день солнечный луч прибавил в силе и оставался дольше. Это явление длилось несколько недель, пока наконец солнечный свет не спрятался в какой-то уголок и не перестал нас радовать своим маленьким подарком.

А ещё одним утром я, проснувшись, услышал воробьёв, чирикающих где-то за стенами. Этот весёлый щебет стал вестником весны – незримой, но ощутимой. Мы догадались: за тюрьмой должны быть деревья, возможно, покрытые молодой листвой, вдохновляющей пернатых на песни. Все эти прекрасные образы были вызваны в нашем сознании воробьиным чириканьем; оно раскрыло наши сердца и породило в них восторг и наслаждение.

И ещё одна вещь всё время возникает в моей памяти при мысли об этой тюрьме, это утренний азан, который доносился в виде слабого отзвука, несомненно, очень издалека. Звуки азана могли просочиться в камеру лишь благодаря покою и тишине города и благодаря тонкому воздуху раннего утра. И когда уши мои улавливали азан, в душе возникало ликование, которое и сейчас, когда я это вспоминаю, отзывается огромной радостью. По причине дальнего расстояния некоторые слова азана были неразличимы, но каждое раннее утро без исключения я ждал его и ловил слухом.

Поразительное сновидение

В этой тюрьме всё имело собственную важность и значение, так как было частью специфической жизни в запертой и отделённой от общества камере. «Видеть сон» относилось к таким особенным вещам. Немалую часть нашего времени мы посвящали разговорам о снах, которые видели. Ко мне в этой тюрьме приходили поразительные правдивые сны, например, однажды я заснул после утреннего намаза и мне привиделось, что я стою в безводной пустыне, а передо мной – сухое русло реки, которую покинула вода; по берегам реки виднелись древние высохшие деревья без листьев. И вдруг показалась крупная страшная собака, которая лаяла так, как лают одержимые бешенством, и приближалась ко мне. Но она находилась на той стороне реки, и русло нас разделяло. Мною овладел сильнейший страх. Я не знал, что делать. Глядел влево и вправо в поисках убежища, но какое тут убежище? Когда собака подбежала на расстояние метров десяти, она замедлила скорость, затем и её лай начал последовательно стихать, и она замолчала и потом совсем успокоилась. Тихим голосом собака начала поскуливать, затем отвернулась от меня и удалилась. Я удивился и очень обрадовался. Когда я проснулся, сон был мною почти забыт.

Через несколько секунд дверь камеры распахнул надзиратель, держащий в руке листок бумаги, и спросил: «Кто здесь Али?» Таков был обычный их способ действий, когда они за кем-то приходили. Чтобы не разглашать личности арестованных, они произносили только имя, но не фамилию, ведь надзиратель, к примеру, мог перепутать и зайти не в ту камеру. В таком случае, если бы он произнёс фамилию, это было бы равнозначно сообщению содержащимся в другой камере личности их соседа. Принимая во внимание многочисленность надзирателей и их сменяемость, а также незнание ими личностей арестантов, использовался именно такой способ, при всех случаях вызова.

Я ответил: «Это я». Он спросил: «Али – как фамилия?» Я ответил: «Али Хаменеи». Он приказал: «Закрой лицо – и со мной на выход». Таким был их обычный образ действий при вызове: заключённый обязан был снять куртку и закрыть ею лицо, затем его отводили, куда им нужно. Из

Хомейни из Мешхеда

Сопровождающий ввёл меня в кабинет, усадил на стул и приказал: «Подними голову». Это выражение означало снять покров с лица. Я снял с головы куртку и увидел, что передо мной стоит ведущий моё дело следователь, которого мы, по причине внешнего сходства, называли Анваром Садатом… Тут в дверь заглянул другой мужчина и, обращаясь к первому, спросил: «Доктор! Ты чаем не богат?» «Докторами» и «инженерами» следователи величали друг друга – жалкая попытка этих полуграмотных людей придать себе значимости. Просьба о чае была лишь предлогом: человек хотел создать видимость случайного визита.

И он вошёл в комнату. Потом – якобы очень удивившись при виде меня – воскликнул: «Это что такое?» Это тоже была знаменитая фраза в тюрьмах режима, я ни разу не слышал, чтобы следователь спросил о заключенном: «Это кто такой?» Хозяин кабинета ответил: «Это Хаменеи, он из Мешхеда». Вошедший вновь был якобы поражён тем, что услышал, произнёс: «Удивительно! Тот самый? Тот самый, который хочет быть "Хомейни из Мешхеда"?» Он произнёс выражение, не раз повторяемое в моём деле:«Хочет быть Хомейни из Мешхеда!»Потом вошедший добавил: «Доктор! Это опасный человек». Он утверждающе покивал своим собственным словам и продолжал, обращаясь ко мне: «Хаменеи! Ты отсюда целым не выйдешь… Я хочу у тебя спросить значение понятий "такийе" и "товрийе"»[82]. Не дожидаясь ответа, повернулся к следователю: «Они напоказ делают не то, что является их настоящей целью, и называют это "такийе"; произносят слова, поверхностный смысл которых иной, чем истинный, и это они называют "товрийе"».

Явно он был очень обеспокоен нашим «такийе». И должен был волноваться, ведь мы действовали скрытно в отношении правящего режима. «Такийе» было нашим боевым окопом, перед которым власть оказалась бессильной.

Всё это время я сидел, опустив голову и сжав губы. Но, так как он настаивал на разъяснении этих терминов, я, не поднимая головы, дал краткие и подходящие к ситуации определения.

Он заявил: «Нет, дело обстоит не так». И начал мне угрожать.

С момента его входа в кабинет я ощутил страх; я догадывался, что у него есть полномочия на причинение мне боли и на пытку. По мере того, как ужесточались его угрозы, рос во мне и страх. В таком состоянии я поднял голову и посмотрел в лицо запугивающего меня человека. И с удивлением узнал в нём ту самую собаку, которую видел во сне! Это было ровно то же самое существо, со всеми его особенностями!

И мгновенно в моём мозгу ожили картины приснившегося: вот собака несётся ко мне… Её злобный непрерывный лай… Потом её остановка без причинения мне вреда… И вдруг душой моей овладели покой и чувство полной безопасности, удивительного облегчения; я уверился, что этот человек не причинит мне вреда. Именно так и случилось. Этот допрос длился несколько часов, и во время его в кабинет входили и другие люди, присоединялись к первым двум, общее число их достигало девяти. Они меня окружали со все сторон, но никакого вреда не причинили.

Позже я узнал этого человека с «собачьим» лицом, его звали Камали. После революции он попадал в необычные истории, говорящие о злосчастности его судьбы. Сначала он скрывался. Через несколько месяцев явился в тюрьму Эвин – требовать невыплаченную за эти месяцы зарплату! Сам назвал себя. Его… тепло встретили.

Был суд, транслировавшийся по телевидению. Организаторы процесса хотели вызвать меня в качестве свидетеля, но я не дал никаких показаний, ведь он не причинил мне вреда. В суд явились другие люди и дали показания, свидетельствующие о его злодеяниях; в конце концов он был приговорён к высшей мере и казнён.

После этого были и другие допросы – с побоями, психологическими пытками, насильственным бритьём бороды. Если следователи видели, что заключённый стоек, они начинали его ломать психологически. Тогда в кабинет заходило пять-шесть человек или больше, окружали арестанта и начинали его давить руганью и очень болезненными оскорблениями. Конечно, главным допросчиком был один человек, остальные заходили постепенно, притворяясь, что заглянули случайно без намеченной цели. И все они использовали предлог «разжиться чайком у уважаемого доктора»!

Меня они не раз брали в такое кольцо. И я без колебаний отвечал на все их вопросы. И всегда следил за тем, чтобы мой ответ не содержал ничего, что могло бы дать повод для обвинительного решения.

На одном из таких допросов следователь по имени Кучисфахани спросил меня с заносчивой улыбкой, презрительным тоном:

– Сейед! Ты знал Саиди?

– Да, он был моим другом.

Властям это было известно – мы оба были из Хорасана.

Следователь продолжал:

– Ты знаешь, что он умер в тюрьме?

– Знаю.

– А знаешь ли ты, что допрос его завершили вот в этой самой комнате?

Конечно, слова его были ложью… Я молчал, а он продолжал:

– Я говорил Саиди: «Выкладывай всю информацию, какую имеешь». Он отвечал: «Я должен погадать на Коране, хорошо это будет или нет». Я ему сказал: «Будет плохой знак, не хороший». Он меня не послушал, и с ним случилось то, что случилось.

После этого Кучисфахани немного помолчал, потом встал и приблизился ко мне, взял карандаш и, так, как это делают с учениками некоторые учителя-позёры, начал, держа карандаш за один кончик, вторым кончиком постукивать меня по голове. И повторял:

– Сейед! Это плохой знак… Это плохой знак…

В душе я смеялся над его глупостью, ложью и наигранными угрозами. Его слова не произвели на меня ни малейшего впечатления.

Мой сон и сон однокамерника

Возвращаюсь к теме вещих снов в тюрьме. Хочу рассказать о двух таких видениях: одном моём, другом – моего сокамерника.

Мой собственный сон заключался в том, что я увидел себя в одной из мечетей Мешхеда. Мечеть эту я знаю, она и сейчас существует, расположена посреди базара. Имам-хатыбом этой мечети был Алам аль-Хода, из числа избранных учеников и людей близких к г-ну Милани; именно г-н Милани был причастен к назначению его имам-хатыбом этой мечети. И во сне я увидел по бокам входа в эту мечеть двух мужчин, больше похожих на ангелов: их рост был столь громаден, что я видел только их ноги, но не верхнюю часть тела. Потом я заметил, что

Я проснулся и вспомнил сон, и сказал моему товарищу: «Скончался либо Алам аль-Хода, либо аятолла Милани».

В тот же день меня вызвали на допрос. Вместо обычного кабинета отвели в другую комнату, где начальник следствия Каве ждал меня. Он провёл допрос, и из числа проблем, затронутых им, была такая.

– Вы наверняка знаете, – сказал он, – что скончался господин Милани?

– А откуда же я мог это узнать?

– Вот так: он скончался.

Дело происходило в начале 1354 года (1975).

Теперь – сон моего товарища. Вначале я должен сказать, что он был из числа последних моих сокамерников в этой тюрьме и был из духовных лиц, в странной двойственности симпатизировавших режиму, который тем не менее бросил его в эту камеру. Возможно, его подселили ко мне, чтобы выведать сведения – так или иначе, я обрел свободу, а он остался за решеткой. И вот его сон, который я изложу тем языком, каким он мне его рассказал. Он сказал:

«Я видел во сне, как мы с тобой в городе Рей подошли к святилищу Абд ал-Азима Хасани. Ты вдруг остановился перед высоким минаретом и сказал: "Я хочу подняться туда, наверх". Я ответил: "Это невозможно". Ты уже отрывался от земли, возносясь к вершине минарета. Вот ты достиг вершины, сверху крикнул мне: "Видишь, я могу это сделать!" Я был в полном недоумении, смотрел на тебя снизу вверх в растерянности. И вдруг ты взмыл в небо, помахал мне рукой, будто прощаясь, и поднялся к небесам!»

Выслушав рассказ о его сне, я сказал: «Это знак мученичества!»

Конечно, случилось иначе, то есть смысл сна был – моё освобождение. Не прошло и нескольких дней, как меня выпустили из тюрьмы.

Тебе быть Юсуфом!

К вопросу о вещих снах, неплохо будет сказать, что в памяти моей остались сны поистине удивительные, и один из них я ниже приведу; если не ошибаюсь, он относится к 1346-му или 1347 г. (1967–1968).

В то время политическая обстановка в Мешхеде до крайности обострилась и ухудшилась, исламские активисты переживали такие тяготы и беды, что в деле остались считаные мои товарищи – все остальные предпочли покинуть поле боя.

В такой ситуации мне приснилось, что умер его светлость имам Хомейни и его тело лежит на полу в одном из домов Мешхеда, неподалёку от дома моего отца. На церемонию похорон собралось множество людей, и я среди них. Мучительная боль сжимает сердце, и я весь охвачен горем и тоской. Мы вынесли гроб с телом из этого дома, подняли его на плечи. И провожающие в последний путь – многочисленные – двинулись следом за телом; среди них много улемов, и я тоже шёл вместе с ними. Как это принято, тело двигалось впереди нас, а провожающие – большинство из них богословы – шли следом. Я шёл вместе с ними и рыдал громким голосом, и от острой боли и тоски бил себя рукой по коленям. Сердце моё сжималось от невыносимой боли, особенно когда я заметил, что некоторые из видных религиозных деятелей (их лица до сих пор перед глазами) беспечно смеялись и болтали, не проявляя ни малейшей скорби. А я ничего не могу поделать кроме как терпеть эту мучительную, горестную боль.

Похоронная процессия медленно двигалась к городской окраине. Толпа постепенно редела – большинство поворачивало назад, не выдержав долгого пути. Лишь два-три десятка верных (и я среди них) продолжали идти, неся на плечах драгоценную ношу. Мы взошли на холм. В жизни вершины всегда обманывают: снизу кажутся малыми, а наверху открываются во всей своей величине. Но в этом сне холм оставался таким же, каким виделся издалека, – небольшим, почти крошечным, будто специально созданным для одного-единственного ложа. Именно туда мы и поставили гроб.

Я подошёл к ногам покойного, попрощаться с его светлостью имамом, поглядеть ему в лицо. Я стоял у его ног и глядел на лицо имама, покоящегося в гробу. И вдруг я увидел, что его правая рука с поднятым указательным пальцем медленно пришла в движение. Леденящий трепет пронзил меня. Затем, не открывая глаз, имам начал подниматься, словно пробуждаясь ото сна. Его палец приблизился к моему лбу, едва коснувшись его… Я воспринимал всё происходящее в изумлении и смятении. Потом губы имама раскрылись, и он дважды произнёс: «Тебе быть Юсуфом[83]… Тебе быть Юсуфом!»

Я проснулся, и все детали сна сохранились в моём сознании, и до сих пор они в нём остаются. И я рассказал этот сон очень многим близким и друзьям, в том числе моей матери, которая сразу дала такое толкование:

– Да, ты будешь Юсуфом, в том смысле, что постоянно будешь в тюрьме!

Один из тех, кому я передал этот сон вместе с толкованием моей матери, был шейх Хафизи, с которым я находился в 1349 г. (1970) в одной камере в мешхедской тюрьме. После того как меня избрали на пост Президента Исламской республики, он подошёл ко мне и сказал: «В день президентских выборов я был в Мекке, так как выборы совпали с сезоном хаджа; и, когда я пришёл на избирательный участок в Мекке, я вспомнил ваш сон и толкование вашей матушки и заплакал. Я понял, что к тюрьме всё не сводилось».

Величие ислама

Тюремные коридоры пропитались страхом – телесные пытки, психологический террор, методичное уничтожение человеческого достоинства. Руководство тюрьмы проводило подавление и пытки исламских заключённых с крайней грубостью и безжалостностью. При всём сказанном, я заметил в этой тюрьме одно поразительное явление, которое можно назвать «величием ислама». То есть, несмотря на то что последователи ислама были ослаблены, а их гонители считались всемогущими, в глаза бросалось именно указанное величие.

В последние годы моих арестов наши беды и муки достигли пика, так что никто и не думал о возможности возвращения ислама на общественную сцену. Мы проявляли упорство, зачитывая вслух радостные вести из Корана; во время намазов многократно повторяли суру «Изобилие» и внушали самим себе, что упомянутый в ней райский источник Коусар поможет в конце концов установить исламское правление. Но все материальные расчёты говорили о невозможности возвращения ислама.

В разгар этих тюремных боёв однажды меня вызвали в допросный кабинет. Однако отвели не в обычный кабинет допросов, а в другую комнату. Вошёл Каве – начальник следственного отдела (после революции сбежавший за границу).

Становилось очевидным – Каве этим спектаклем пытался возвестить мне скорое освобождение, одновременно смывая с рук следы своих преступлений. Всю грязь он старательно перекладывал на этого мелкого чиновника, будто тот был единственным виновником моих страданий.

Но Мошири не растерялся. С едва уловимой усмешкой, исполненной тонкой иронии, он парировал:

– Да, мы молим Всевышнего о благоприятном исходе вашего дела. Однако, – его взгляд скользнул в сторону Каве, – решение всецело зависит от нашего руководителя. Пусть он и моложе меня годами, но будущее его – лучезарно!

Я осознал – меня готовятся выпустить. Но зачем этот фарс? Для чего эта словесная дуэль на моих глазах? Почему каждый из них так отчаянно пытается обелить себя перед безоружным узником, чью жизнь они могли оборвать одним лишь кивком?

Ещё до них другой следователь, Кучисфахани, неожиданно заговорил со мной о своей набожности:

– С детских лет я не пропускал ни одной проповеди шейха Хосама в Реште, – говорил он, будто это могло как-то оправдать его грязное ремесло.

Но что заставляло этих людей, облечённых абсолютной властью, вдруг надевать маски благочестия? Что заставляло их заискивать перед тем, кого ещё вчера они могли растоптать без последствий?

Ответ крылся в том самом необъяснимом феномене – непреодолимом величии Ислама. Они могли обладать всей полнотой земной власти, но перед истинно верующим человеком неизбежно ощущали себя ничтожными. Мусульманин, даже в кандалах, оставался для них недосягаемо велик – словно гора, перед которой они были лишь жалкими песчинками.

Ты свободен!

Однажды я сидел в камере с двумя сокамерниками. Одного из них – духовное лицо – я уже упоминал; второй был из числа преданных борцов, я о нём тоже говорил, это внук покойного Шахабади.

Тюремщик открыл дверь и, по их правилам, спросил:

– Али кто здесь?

– Али это я.

– Али – фамилия?

– Али Хаменеи.

– Накрой голову и следуй за мной.

Он привёл меня в кабинет Каве. Тот, едва меня увидев, заявил:

– Вы освобождаетесь!

Я очень удивился. И не поверил тому, что услышал из уст главного следователя. Я покинул его кабинет. На этот раз мне разрешили не закрывать голову, и вот я в первый раз видел этот коридор тюрьмы.

Все, кто потом услышал о моём освобождении, испытали сильнейшее удивление, и первый вопрос их был: «Почему вас освободили?» А я быстро давал ответ: «Требуйте своего у тюремного руководства!»

Сначала я зашёл в свою камеру и увидел, что один из двоих сокамерников куда-то исчез, а второй на месте. Он был счастлив, узнав о моём освобождении. Мы с ним попрощались, после чего меня повели на склад имущества, в ту самую комнату, где мы переодевались, попав в тюрьму. Там мне вернули мою одежду. Было предвечернее время, погода тёплая. Моё освобождение пришлось на конец лета, а одежда была зимняя, так как арестовывали меня зимой.

Я надел абу, габу и чалму. Вышел из дверей тюрьмы. Всё вокруг выглядело по-новому. Всё, что я видел, было необычным: люди… возможность идти без надзирателя… Городские огни, которые резали глаза после долгой привычки к темноте.

В тюрьме я постоянно видел во сне сцену моего освобождения; заключённые всегда видят во сне то, чего желает их сердце. Так неужели мне всё это лишь снится?

Я направился в сторону Арсенала (нынешняя площадь имама Хомейни), находящегося недалеко от тюрьмы. У меня с собой была небольшая сумма денег. Я проголодался, купил еды и поел, не думая о том, что подобный мне должен проявлять сдержанность и не есть на улицах и проспектах.

Потом я позвонил по телефону в квартиру доктора Бехешти. Он едва поверил: «Это вы? Вышли на свободу? Каким образом вас освободили?» Затем он объявил: «Я жду вас с нетерпением!»

Я зашёл в дом господина Бехешти. Там был также брат Шафик. Он уже уходил, но, когда я позвонил, остался, чтобы увидеть меня.

Первое, что удивило их в моём лице, была обритость. Я им объяснил: «Сбрили, но вырастет то же, что было раньше!» Там я оставался около часа. Потом, заняв некоторую сумму денег, я отправился в дом моего старшего брата, проживавшего в Тегеране. Оттуда позвонил в Мешхед, затем уехал в Мешхед.

Близкие позже мне рассказали удивительные вещи о своих муках, печали и о потере надежды во время моего заключения. Супруга поведала, как её мама отводила к гробнице имама Резы моего сына Моджтабу – ребёнка, полного непорочности, чистоты, духовного здоровья, любви и приверженности к некоторым религиозным традициям. Возле святилища бабушка сказала ему: «Прибегни к покровительству имама Резы и через него испроси у Всевышнего Бога освобождения твоего отца». Мальчик простодушно обратился к имаму и просил его заступничества. И ещё один вечер был, когда Моджтаба снова пошёл с бабушкой в святилище и там всё повторилось, но на этот раз Моджтаба проявил признаки сильнейшего волнения, плакал и рыдал, и разговаривал с имамом Резой таким голосом, в котором выражались и невозможность дольше терпеть, и всё глубокое горение его раны. Он говорил с имамом так, будто на самом деле стоял перед ним, и рыдал неудержимо, до такой степени, что его бабушка пожалела о своём поступке. И решила больше никогда не просить Моджтабу о таких молитвах. А через два дня в доме зазвонил телефон, и они услышали мой голос, это я звонил им из дома брата в Тегеране и сообщал им о моём освобождении.

Глава четырнадцатая

Наводнение в городе ссыльных

Смерть хадж-аги Мостафы Хомейни

В 1356 г. по иранскому календарю (1977) страну охватил глубокий кризис. Загадочная смерть хадж-аги Мостафы Хомейни – сына Имама – в Наджафе стала искрой, воспламенившей народную скорбь. Траурные собрания по всей стране превращались в массовые акции протеста против режима.

Получив новость о кончине хадж-аги Мостафы, мы в Мешхеде предприняли необходимые действия. Я отправился в отдел телеграмм почты и подал четыре телеграммы: одну от моего имени,

Получив эти тексты, телеграфный работник очень удивился и показал их своим коллегам. Среди них распространилось замешательство, так как текст телеграмм соболезнования его светлости имаму, наряду с выражением величайшего уважения к нему и глубочайшего горя, содержал также и высказывания непримиримости по отношению к правящему режиму. Сотрудник почты решил, что, когда он сообщит мне цену этих телеграмм, я раздумаю их посылать, однако я удивил его, расплатившись ассигнацией в тысячу туманов – конечно, это была едва подъёмная сумма для находящегося в моём положении.

Мы попытались организовать поминальную службу в мечети, но власти опередили нас, закрыв все религиозные учреждения. В Куме верующим удалось провести церемонию, что привело к массовым арестам.

В те дни все города Ирана охватила беспрецедентная исламская активность и люди, подобные мне, неустанно занимались политической и организационной работой, в том числе среди студентов-богословов и университетских, составляли воззвания, содержащие политические заявления, проводили тайные встречи и открытые собрания, посвящённые тафсиру Корана, объяснению революционных исламских понятий, вели разнообразную другую работу.

В эти дни мне позвонил из Кума господин Халхали и сказал: «Многие арестованы, и, как обычно, очередь теперь за мной и за вами!» Я ответил: «Почему это? Что я сделал, чтобы меня арестовали?!»

Орёл… Орёл… Мы его взяли!

Глубокой зимней ночью этого года я спал, когда раздался стук в дверь. Я проснулся и, по своему обыкновению, лично пошёл открывать, не спрашивая, кто стучит. До утреннего азана оставался час; вся семья спала внутри андеруна[84]. Открыв дверь, я увидел людей с автоматами и пистолетами! Первая мысль: левые радикалы. Господин Бехешти предупреждал – они начали охоту на исламских активистов, и посоветовал быть внимательным и осторожным. Всего неделю назад в Керманшахе они ворвались в дом господина Мусави Гахдэриджани, связали его и пытались убить, но он чудом спасся. Это происшествие пока остаётся невыясненным, для расследования его не предприняты нужные меры.

Как только эта мысль мелькнула в моём мозгу, я сразу захлопнул дверь. Они пытались помешать, но страх умножил мои силы, и я переборол их и запер дверь. Затем я подумал, что они могут либо перелезть через стену, либо проникнуть в дом иным путём. Они начали оружием колотить по толстому стеклу двери и разбили его. Пока я искал путь к спасению, кто-то из них крикнул: «Именем закона, открой дверь!» Из этих слов я понял, что это САВАК. Возблагодарил Всевышнего, что это не левые радикалы, за которых я их принял, и открыл дверь. Ворвалось шесть человек и в пространстве между входной дверью и дверью в андерун начали меня избивать – свирепо и жестоко. В это время проснулся Мостафа, которому было тогда двенадцать лет, и смотрел, поражённый, изнутри через тонкое стекло другой двери, и кричал, видя, как избивают его отца. Саваковцы продолжали наносить мне удары кулаками и ногами, причём старались носками ботинок попадать по голеням. Надели на меня наручники и приказали идти вперёд и вести их в дом. Я сказал: «Это неблагородно, если семья увидит меня в наручниках, снимите их». Они сняли наручники, и я вошёл в дом. Увидел супругу в полном смятении и четырёх детей вокруг неё: некоторые из них спали, другие проснулись. Самым маленьким был Мейсам, тогда ему было два месяца. Я сказал им: «Не пугайтесь, это гости!»

Саваковцы перевернули весь дом – даже кухню и туалет. Жена совершила невероятное: проскользнула в комнату для встреч (с двумя дверьми – в библиотеку и во внутренние покои) и собрала запретные листовки, находившиеся в этой комнате, причём я не представляю, как она узнала об их существовании и как она ухитрилась войти в комнату, не привлекая внимания саваковцев. Даже я ничего не заметил и узнал об этом из её позднейшего рассказа. Собрав листовки, она засунула их под ковёр, где саваковцы их не заметили. Меж тем они вошли в библиотеку и обыскивали её, забрали большое количество моих книг, рукописей и разных бумаг; часть этих книг так и пропала с тех пор.

Час или больше они обыскивали весь дом, каждый его уголок; меж тем пришло время утреннего намаза. Я сказал: «Хочу прочесть намаз». Один саваковец сопроводил меня в место омовения. Я совершил омовение и вернулся в библиотеку, и прочёл намаз. Один из них тоже читал намаз, но другие этого не делали, а продолжали обыскивать дом. Не оставили ни пяди неосмотренной! Я попросил супругу приготовить немного еды, потом попросил её разбудить Моджтабу и Масуда (которые вначале проснулись, а потом вновь заснули), чтобы с ними попрощаться. Во время прощания иногда говорят детям: «Ваш отец уезжает в командировку». Но я сказал, что не нужно им врать, и сообщил детям всю правду.

Когда я вышел из дома, то увидел, что дом ещё и оцеплен. В нашу узкую улицу загнали автомобиль, обычный джип. Не завязывая мне глаз, усадили в него. А один из них всё время повторял по рации: «Орёл… Орёл… Мы его взяли… Взяли его!»

И это всё было лишь за год до победы революции!

Ссылка, а не тюрьма

Привезли меня в саваковский центр в Мешхеде, а там посадили в подвал. В этом подвале имелись узкие коридоры, с каждой стороны коридора – камеры. Там я пробыл несколько часов. За это время я погадал на Коране, который имел с собой. Открылся аят, содержащий радостную, добрую весть. Я сразу же записал это в конце Корана. Мне принесли обед. После обеда меня усадили в автомобиль, который поехал прочь из города. Я не представлял их намерений, ведь ситуация отличалась от предыдущих. Автомобиль был обычный, глаз не завязывали… И покидали Мешхед!

Остановились возле караульного поста жандармерии. И я понял, что их цель – выслать меня, а не заключить в тюрьму. В жандармской части я пробыл пять дней. За это время несколько раз приходили повидаться близкие и друзья. В этой жандармской части имелась и военная тюрьма, но меня в неё не заключали, дали место в помещении сменного дежурного офицера. Начальником этой части был полковник, отмеченный благородством и незаурядностью, соответственно, обращение его со мной отличалось от того, как ведут себя с заключенными надзиратели. Я имел некую версию свободы: рано утром выходил из комнаты и на открытом воздухе делал спортивную зарядку.

Господин, погадайте мне!

Мне объявили место ссылки –

В день отъезда собрались родные и близкие. Прощание не было горьким, ведь это была ссылка, то есть мера на порядок легче и спокойнее, чем предыдущие тюремные заключения. В автобусном гараже мы сели на автобус, отъезжающий в Захедан, чтобы оттуда ехать дальше в Ираншехр. В этой поездке меня сопровождали трое: один офицер и двое сержантов. Автобус сделал остановку в городе Гонабад для намаза и обеда. Поскольку я в Гонабаде бывал не раз, то люди там меня знали; кроме того, несколько моих учеников (господин Фарзане, мученик Камйаб, господин Садеки) были родом отсюда. Мои отношения с моими студентами, как правило, были больше чем просто отношения учителя с учеником, у меня установилась с ними глубокая сердечная связь. Я ездил в Гонабад для участия в их свадебных церемониях, был знаком с людьми Гонабада, и они меня узнавали. Когда мы вышли из автобуса, ко мне подошёл юноша и попросил: «Господин, вы не могли бы мне погадать?» Несмотря на тогдашнее моё положение, я начал ему гадать, а сопровождающие присматривали. Юноша тихо сказал мне: «Я не для гадания подошёл, а узнать, почему вы под наблюдением и приехали в город с жандармами?» Я спросил его: «Ты меня знаешь?» «Да», – ответил он. Тогда я ему рассказал о ситуации и попросил оповестить братьев, что меня ссылают в Ираншехр, куда я и еду.

На следующий день рано утром мы прибыли в Захедан. Отправились в мечеть, где я прочёл намаз. Позавтракали и ещё час или больше оставались в этом городе. Потом на другом автобусе выехали в Ираншехр. Когда прибыли на место, они меня сначала отвели в градоначальство, но там им сказали отвести меня в полицейское управление. Там завели дело и взяли подписку о невыезде – я должен был ежедневно отмечаться.

Отделённость ради Аллаха…

Один-одинёшенек я вышел из здания полиции и отправился на поиски мечети. Мне объяснили, как найти единственную в городе шиитскую мечеть «Масджед Але-ал-Расул». Хотя в городе есть и другие мечети – принадлежащие суннитским братьям. Та мечеть, в которую я пришёл, была до крайности величественна и красива; дорогие изысканные ковры устилали её пол, а в её дворе росли высокие деревья и журчал источник чистейшей воды, сравнимой с тегеранской, известной своей чистотой и вкусом. И меня посетило чувство сродни благополучию и ликованию, ведь и климат города был тёплым и благодатным, что соответствует моей телесной природе, с трудом переносящей сильные зимние холода. И на вид город был красив и полон величия. Я снял одежду и сложил её в сторонке, затем совершил ритуальное омовение; прочёл намаз. Я ощутил чувство оторванности от мира, и сладость этого ощущения до сих пор живёт во мне. Ведь в эти часы я был совершенно отделён от семьи и детей, от друзей; я всем моим существом обратился к Всевышнему. Это чувство столь сладостно, что, пожалуй, и не поддаётся более точному описанию.

С вещевым мешком в руках я вышел из мечети. Понял, что люди узнают во мне нового ссыльного, прибывшего в их город, ведь Ираншехр уже стал известен как место ссылки для политических. Я отправился на главный городской проспект, а оттуда по адресу одного местного верующего, которым меня снабдили, – человека по имени Рауфи. Спросил дорогу в его лавку и нашёл её запертой. Погулял по окрестностям и опять вернулся, но лавка всё была заперта. Я постоял около её витрины, заглядывая внутрь, и тут возле меня остановился «Фольксваген» с двумя мужчинами, сидящими в нём. Один из них спросил: «Кого вы ищете?» Я ответил: «Господина Рауфи». «Вы знаете Рауфи?» «Нет, но такой-то меня ему рекомендовал». Он вышел из автомобиля. «Я Рауфи, а это вот мой брат». Мы обнялись и сели поговорить в автомобиле. Приближалось время вечернего намаза, и мы подъехали к местной «фатимие». Там я прочитал вечерний намаз. Я чувствовал большую усталость и сказал им, что хочу отдохнуть. Они мне дали свободу выбора: отдохнуть здесь или у них дома. Я предпочёл остаться… Через час был разбужен, хотя сон окончательно не покинул меня. Я увидел незнакомые лица: людей, которые собрались по случаю месяца мухаррам. Затем я увидел и господина Ходжати Кермани, вместе с которым мы отправились в дом господина Рауфи.

Новые встречи с друзьями

Первые три-четыре дня мы провели в доме господина Рауфи, но затем я и господин Ходжати, несмотря на его уговоры остаться, решили переехать. Едва мы нашли новый дом, как нас посетила делегация из двадцати человек из Захедана во главе с известным богословом шейхом Моин аль-Гарба. Узнав о нашем переезде, они помогли с уборкой и обустройством. В этом доме мы прожили несколько месяцев, прежде чем перебрались в лучшее жилье.

Моин ал-Гораба был вторым навестившим нас в ссылке. До него это сделал господин Каримпур; в то время мы ещё жили в доме Рауфи, и он поздно ночью постучал в дверь. Хозяин дома в это время отсутствовал. Услышав стук в дверь, я испытал специфическое чувство. После того как ночью ворвались в мой дом в Мешхеде, всякий ночной стук в дверь вызывал у меня невольное близкое к страху чувство. Господин Ходжати открыл и впустил кроткого элегантного юношу. Мы поняли, что он – из окружения господина Рауфи и что он испытывает необыкновенной силы влечение к арестантам и к ссыльным. Ему было свойственно исключительное стремление работать на пути Всевышнего. И он обсудил с нами план исламской деятельности. Позже он погиб во время ирано-иракской войны.

Первым из Мешхеда нас навестил хаджи Али Акбар Шамагдари – представитель особой группы моих учеников. Не имея формального образования, они обладали глубоким исламским мировоззрением, превосходящим знания многих ученых. Дух этих людей был насыщен революционными исламскими понятиями, и они проживали жизнь, всем своим существом пребывая в исламе. Хадж Шамагдари с необыкновенным вниманием относился ко всем семинарам, которые я вёл в Мешхеде, и сам вёл глубоко исламские записи. На второй день после нашего переезда в новый дом в Ираншехре он приехал, чтобы повидать меня, в сопровождении своих маленьких детей и своих братьев. Позже его сын и его брат погибли.

Из числа тех, кто также посетил нас в ссылке – когда мы были уже во втором доме, – назову аятоллу Садуки, который стал мучеником после революции. С ним было несколько человек, среди них господин Рашед. Эта встреча состоялась

Господин Рашед Йезди был живым воплощением жизнерадостности и красноречия. Этот образованный и воспитанный человек обладал неистощимым чувством юмора – его уста никогда не покидала улыбка, а речь всегда была приправлена остротами и забавными историями. Наша первая встреча переросла в искреннюю дружбу. Перед возвращением в Йезд он не раз повторял: «Как же мне хочется быть сосланным в Ираншехр! Тогда бы я мог остаться рядом с господином Хаменеи…»

Ирония судьбы: спустя две недели после их отъезда ко мне явился полицейский с запиской от самого Рашеда. В ней сообщалось, что он находится в местном участке. Поспешив туда, я застал удивительную картину: восемь офицеров, окруживших моего друга, буквально покатывались со смеху от его рассказов! Я спросил: «Зачем вы здесь?» Выяснилось, что 10-го фарвардина выступая в Йезде с проповедью в память о тебризских мучениках, он был арестован и под конвоем доставлен прямиком в Ираншехр! Я забрал его к себе, и впоследствии мы вместе участвовали в местных мероприятиях.

Тут я должен отметить, что Ходжати в начале нового года – ещё до приезда господина Рашеда – сменил место ссылки и переехал из Ираншехра в Сенендедж. Там в это время погода приятно прохладная. Из Сенендеджа он присылал мне письма, писал так: «Как я могу наслаждаться этой приятной прохладой, зная, что вы страдаете в зное Ираншехра?»

Когда в фарвардине в Ираншехре наступила невыносимая жара, ко мне приехала семья с шестимесячным Мейсамом. Но остаться они не могли – летняя температура здесь достигала 53 градусов, а наш скромный дом не имел даже элементарных удобств. К тому же двое из детей должны были идти в школу; по всем этим причинам через две недели семья вернулась в Мешхед, оставив меня одного переносить палящий зной ссылки.

Знакомство и сотрудничество с мусульманами-суннитами

В первое время у нас не было никаких связей с жителями города. Мы проводили немноголюдные собрания или семинары с участием Рауфи, его брата и небольшого числа других людей. Время от времени нас посещали гости из Захедана, Кума, Мешхеда… Но через некоторое время я начал индивидуальные встречи с разными людьми, в особенности – с молодёжью.

Первого юношу из Ираншехра, с которым я познакомился, звали Атешдаст. Ему было лет шестнадцать, и он оканчивал среднюю школу. Его отец был из небогатого торгово-ремесленного слоя этого города. Через этого юношу я познакомился с его единомышленниками, и мы начали собрания, которые продолжались до моего отъезда из Ираншехра. Конечно, позже Атешдаст продолжил образование и поступил в университет. После революции он приезжал ко мне с родственниками и со своей невестой, и я прочёл им свадебную хутбу. Затем он ушёл на фронт и погиб. Отец его ещё и сейчас иногда навещает меня.

Я попытался распространить активность за пределы города, так как в самом городе действовать было невозможно. Заинтересованность проявили жители Безмана – города в сотне километров от Ираншехра; и мы с Ходжати начали туда ездить на машине одного из друзей. Такие поездки происходили еженедельно или раз в две недели; там я читал намаз для всей общины или произносил короткую проповедь. Местные власти забеспокоились, и на владельца машины было оказано давление. Он нам ничего не сказал, но мы поняли, что у него возникли проблемы, и поездки в Безман прекратили.

В самом Ираншехре одним из первых моих дел было оживление обстановки в мечети Але-ал-Расул: эта мечеть, фактически, бездействовала. Причина заключалась в том, что её строитель не жил в городе, он лишь ежегодно приезжал на первую декаду мухаррама, организовывал траурное собрание, а после этой десятидневки уезжал, и мечеть оставалась без заметной активности, практически была закрыта.

К сожалению, историческое разделение мазхабов[86] привело к тому, что суннитские мечети существовали обособленно. В то время как у суннитов было несколько небольших мечетей, каждая со своей общиной, шиитская мечеть Але-ал-Расул стояла в запустении круглый год. Мое предложение возродить её нашло горячую поддержку среди единомышленников. Вместе с господином Рашедом мы организовали в мечети пятничные намазы. После молитвы я обращался к верующим с 10–15-минутными проповедями, наполненными яркими примерами и актуальными темами. Благодаря усилителям наши богослужения не только пробудили религиозный дух среди шиитов, но и вызвали искренний интерес у многих набожных суннитов, ценивших красоту молитвенного ритуала.

Господин Рашед, всей душой преданный этому делу, лично возглашал азан. Постепенно наши пятничные собрания стали самыми многолюдными в городе. Постепенно мы нашли общие темы с улемами мусульман-суннитов. Я много думал над планом того, как практически добиться снятия идейных барьеров, разделявших суннитов и шиитов города, как организовать религиозное взаимодействие. Удачными вышли первые переговоры с одним из суннитских улемов Ираншехра по имени Моулави Гамараддин, это был имам-хатыб мечети Нур. На встрече с ним я высказался так: «Религиозный долг требует от нас учёта будущего исламской религии, тех опасностей, которые ей угрожают, и тех преград, которые перед ней стоят; у всех мусульман – независимо от принадлежности к мазхабу – стоят общие задачи. Но если мы будем лишь раскапывать могилы прошлого, выискивая в древних книгах поводы для раздора, это приведет лишь к новым распрям и ненависти. Такой подход не служит интересам ислама». Затем я продолжил: «Я не имею в виду, что мы должны оборвать наши связи с прошлым, ведь из прошлого вытекают сами наши идеи и убеждения; но наше сотрудничество должно быть устремлено в будущее».

Фактически, именно таким был мой подход и к переговорам со всеми другими суннитскими братьями, с которыми я имел дело. На эти идеи искренние их представители давали благоприятные ответы.

Празднование рождения Пророка как символ нашего единства

В ходе упомянутой встречи я предложил простой практический план: провести совместные церемонии суннитов и шиитов, начиная с 12-го числа месяца рабиольавваль (согласно преданию суннитов это – день рождения святого Пророка) и заканчивая 17-м числом месяца рабиольавваль (дата является, согласно традиции шиитов, днём благородного рождения его светлости). Мы так и договорились.

К празднованиям мы подготовили мечеть Але-ал-Расул. Дни эти пришлись на очень жаркую летнюю погоду. Температура на солнце достигала 63°, а в тени 53°. В такой жаре труднейшей задачей для нас было дойти в полдень даже до туалетного помещения. Оно находилось во дворе на расстоянии примерно двадцати метров, преодолеваемых

Однако к вечеру, на который был назначен праздник, погода радикально поменялась. Облака покрыли небо и остановили солнечный жар. Подул приятный ветерок, чему до этого в такое время суток не было примера, а потом даже брызнули мелкие капли дождя. И мы решили, что погода праздничного вечера будет очень приятной.

Итак, день рождения Пророка ислама сопровождался умеренной температурой воздуха и каплями дождя. Народ группами выходил из домов, чтобы насладиться этой погодой и проследовать в мечеть Але-ал-Расул, которая до предела наполнилась молящимися; заполнились даже зал для ночных молений и крыльцо. Как я уже отмечал, зал для молений был застелен дорогими коврами. Я стоял в михрабе, возглавлял вечерний намаз. На втором ракате намаза послышался странный звук, похожий на шум, создаваемый повозкой, когда на ней везут груз пальмовых ветвей и эти ветви волокутся по земле. И шум этот не прекращался. Если бы это была повозка, она бы уже проехала и звук закончился бы. А вскоре я разобрал шум бурлящей воды и понял, что начался сель – наводнение.

Наводнение и прах имама Хусейна

Когда намаз закончился, мы увидели, что наводнение накрыло весь город и что вода подступила к крыльцу мечети, приподнятому на полметра над уровнем земли. Громким голосом я призвал народ бороться со стихией. Сперва я распорядился скатывать в мечети ковры и переносить их на верхний этаж, чтобы вода не испортила их. Затем я напомнил людям о безопасности их детей и жён – призвал спасать родню. Наводнение бушевало два или три часа, и в это время мы слышали грохот обрушения домов, одного за другим. Я боялся даже за здание мечети. Опасность грозила отовсюду: темно (электричество отключилось), ревущий безжалостный сель, разрушение домов и крики людей о помощи.

В эти критические мгновения, когда стихия обрушила всю свою ярость, человеческий разум пробуждается с неожиданной силой. Я вспомнил услышанное где-то: в безвыходных ситуациях, с позволения Всевышнего, можно прибегнуть к священному праху с могилы Имама Хусейна. По милости Аллаха, в моём кармане хранилась крупица этой благословенной земли.

Сердце сжалось, когда я достал её. Я положился на Всевышнего и бросил ее в бурлящие потоки наводнения. Не прошло и нескольких секунд, как – по милости и благости Аллаха – сель закончился.

После спада воды мы сформировали комитет для помощи пострадавшим. Этой ночью какие-либо решительные действия были уже невозможны, и мы отложили их до утра.

Я отправился домой; дом этот имел два входа в две квартиры, которые были, впрочем, соединены между собой внутренней дверью. Я и господин Рашед занимали одну из двух квартир, а во второй поселились господин Рахими и господин Мусави Шали – эти двое также были высланы в Ираншехр уже после г-на Рашеда. Господин Рахими после революции, исполняя обязанности уполномоченного меджлиса, стал мучеником. Когда я подошёл к дому, то увидел, что он невредим, хотя вода и приблизилась к нему.

В городе распространились слухи о том, что наш дом уцелел, причём некоторые посчитали это чудом! Но я давал людям такое разъяснение: «Причина того, что вода не залила дом, состоит в том, что он построен на высоком месте, то есть ни чуда, ни милости Всевышнего здесь нет».

Центр спасения и помощи

На следующее утро мы с господами Рахими и Рашедом отправились осматривать разрушения. Горькая ирония заключалась в том, что именно эти дома, построенные вопреки вековому запрету на склонах ущелья, стали причиной трагедии. Ведь этот город на протяжении его истории всегда был под угрозой схода селей из-за дождей, причём селевые потоки проделали широкое русло в обход города. Но люди, жадные до бесплатной земли, застроили склоны домами и, таким образом, приложили руку к всеобщему несчастью. Ещё и сегодня подобный тип людей в некоторых городах ведёт себя подобным образом, подвергая опасности не только себя, но и весь город.

Мы добрались до ущелья и увидели, что все дома, построенные на его склонах, разрушены. Увидели мы и семью белуджей – нескольких женщин, мужчину и детей, – которые издали приближались к нам. Мужчина нёс на руках спящего ребёнка, а женщины плакали и причитали. Когда они приблизились, мы поняли, что ребёнок мёртв. Эта сцена меня так потрясла, что я зарыдал в голос.

По отношению к детям и женщинам я наделён повышенной чувствительностью. Я не могу вынести, когда наносят малейший вред или оскорбление ребёнку или женщине. Не раз я говорил моим друзьям, что я не пригоден для разрешения спора между мужчиной и женщиной: я обязательно возьму её сторону! То же и в отношении детей: я не могу даже в кино видеть, как обижают ребёнка. Поэтому на меня сразу произвёл сильнейшее впечатление вид этого ребёнка, погибшего в результате селя, и я зарыдал от глубины души. Пострадавшие заметили и мой плач, и мои эмоции. Господин Рашед сказал мне: «Они были поражены, увидев, что вы огорчились сильнее их». Весть о моём плаче распространилась среди белуджей…

Мы вернулись в город и начали работать в рамках сформированного комитета по спасению и помощи. Сообщалось, что восемьдесят процентов домов города разрушены, а все дома, которые не были разрушены, были залиты водой. Большинство домов в Ираншехре были одноэтажные.

Внезапно я остро осознал, что население города со вчерашнего полудня ничего не ело и уже испытывает голод. Хлебопёки по причине селя закрыли пекарни. Вода затопила как магазины, так и пищевые склады; на разрешение всех этих трудностей требовалось несколько дней. Следовательно, городу грозил голод. И я сказал друзьям: «Давайте-ка мы изготовим транспарант с надписью "Спасите голодающий город!". И постараемся любыми возможными путями доставить народу питание». Я видел, что народ бродит в состоянии шока и отчаяния и что разрушения пока отвлекают их от голода. Возле дороги я заметил бакалейную лавку, пол которой был выше уровня поднявшейся воды, и она не пострадала. Хозяин лавки стоял перед дверью, глядел по сторонам, не зная, что делать. Я подошёл к нему и спросил: «В вашей лавке есть что-то, чем можно накормить народ?» «Только печенье», – ответил он. «Давайте всё, что у вас есть». И я

Я пошёл на почту и позвонил по телефону господину Кафами, крупному богослову провинции Систан и Белуджистан – о котором я уже упоминал, – и сообщил ему о размерах постигшей нас катастрофы. Я заявил ему: «Мы нуждаемся в хлебе и финиках, – а если возможно, также и в сыре, – это должно быть доставлено сюда как можно быстрее и в любых количествах, которые вы сможете собрать». Я попросил его также связаться с господином Садуки в Йезде, с Мешхедом и Тегераном, и сообщить всем, что у нас острая нужда в продовольствии. И я несколько раз громким голосом повторил ему: «Сообщите всем, что мы отчаянно ждём хлеба и фиников».

Когда я положил трубку телефона, я увидел, что у меня за спиной люди изумлённо слушали мои мольбы и указания, а теперь переглядываются одобрительно и удивлённо. Вполне естественно, на протяжении менее часа новости о моих поступках разлетелись по городу. Горожане всем сердцем поверили в мои старания, ведь они уже убедились в бессилии как собственных богословов, так и официальных городских властей. У улемов не было власти, а городские чиновники пытались игнорировать бедствие, да и также не имели сил для борьбы с ним.

Я вернулся в мечеть Але-ал-Расул, чтобы готовить её к функциям центра спасения и помощи. Все взгляды теперь были прикованы к этой мечети. Не прошло и двух-трёх часов, как прибыл большой грузовик, полный хлебных лепёшек, фиников, арбузов и сыра. Мы включили громкоговоритель мечети и начали передачу с чтения Корана, а потом объявили, что мечеть Але-ал-Расул является центром помощи для народа и центром обеспечения бедствующего населения съестными припасами. Братьям я сказал так: «Выдавайте еду каждому, кто попросит; если скажет, что мало – давайте больше; если даже придёт вторично, выдайте ему, не говорите, что он уже получал. Таким образом мы не дадим народу озлобиться». Конечно, я был уверен, что братья из других городов пошлют нам помощь. Так мы начали работу спасения.

Я лично очень тщательно распределил обязанности между братьями. Сложилась серьёзная организация. При этом я использовал опыт, накопленный мною в Фердоусе во время землетрясения 1347 г. (1968). В месяце шахривар[87] того года в Фердоусе и окрестностях произошло сильное землетрясение. Я и группа братьев поехали туда для организации работ по спасению и оставались там более двух месяцев, за это время мы набрали бесценный опыт. И в области помощи населению, и в мобилизации населения. О работе в Ираншехре у меня остались яркие воспоминания. Ведь работа наша продолжалась пятьдесят дней. Мы совершали обходы домов, хижин, палаток, в которых жили люди, собирали цифры о численности семей. Иногда нам давали неточные данные, но мы приравнивали их к правдивым и не перепроверяли их. Мы старались воздействовать на самые глубинные чувства и переживания народа.

Распределение помощи мы организовали на основе собранных нами данных. На особой бумаге мы изготовили продовольственные купоны, по ним каждая семья получала свою долю. Наряду с раздачей пищевых продуктов мы в это время распределили большое число светильников, одеял, предметов посуды, ковров и матрацев, а также других простых бытовых предметов. Находились люди, которые подделывали купоны и мою подпись на них. Но моя подпись, хотя и простая на вид, имеет известный мне секрет. И я замечал подделки, хотя не подавал вида.

В эти дни спасательных работ из Сенендеджа в Ираншехр приехал господин Ходжати. В Сенендедже он заболел и взял разрешение на поездку в Керман, а оттуда его отпустили к нам. И вот он приехал из Кермана повидать нас в Ираншехре. Это был хороший повод возобновить общение. Мы просидели за разговором всю ночь, а утром я пригласил его проехать по городу на машине. Я сам сел за руль, он рядом со мной. И он изумился, увидев, как горожане – женщины, мужчины, дети, – узнавая меня в автомобиле, махали и выкрикивали приветствия. Он удивлённо сказал: «А ты помнишь, как в начале народ уклонялся даже от того, чтобы с нами поздороваться?» Я ответил: «Да, помню, но когда человек разделяет с народом беды и радости, он получает в их душах важное место».

По окончанию 50-дневных спасательных работ, после ликвидации последствий селя, мы смогли организовать большой праздник. И я произнёс на нём речь, расшифровка её магнитофонной записи и фотографии с праздника сохранились.

Популярность ссыльных среди народа

Пришёл месяц рамадан, а с ним – уместность более плотных связей с людьми. Начальнику полиции очень не нравилась наша популярность среди народа – которая стала некоей нашей крепостью, – и он ломал голову над тем, что город может противопоставить ссыльным. Не раз он пытался показать свой дурной нрав. Но, к счастью, с наступлением месяца рамадан начальник полиции уехал в двухнедельный отпуск, а на его должность заступил молодой, разумный и понимающий офицер, встреча с которым показалась нам дружеской и сочувственной. Первая наша встреча с ним состоялась в мечети – и уже то, что полицейский офицер пришёл туда повидать нас, было делом необычным.

Однажды вечером я с двумя ссыльными братьями шёл по улице города, когда возле нас остановилась машина. Из неё вышел молодой офицер и попросил возможности поговорить со мной наедине, обсудить секретный вопрос. Я оставил двух братьев и немного с ним прошёлся. И он сообщил мне, что ссыльных Ираншехра хотят разделить по трём городам: одного в Джирофт, другого отправят в Изе, а третьего – в Эклид. (Четвёртого к тому времени уже освободили.) Офицер попросил, чтобы новость не разлетелась. Я передал её братьям. В это время молодой офицер был накануне отъезда из Ираншехра, так как начальник полиции вернулся из отпуска. Совсем скоро нам действительно передали распоряжение готовиться к смене места ссылки. Ночной порой явилась полиция и потребовала у господина Рахими собраться. Потом сказали мне: «Вы также будете этапированы через два часа». Мы попытались уговорить их отложить нашу высылку до утра, но они настаивали на ночной отправке. Тайну этого решения мы тоже понимали. Приехали мы в этот город неизвестными чужаками, а сейчас нас даже высылают ночной порой, так как городские власти боятся народной реакции на это!

Господин Рахими паковал вещи и завязывал дорожный мешок, а полицейские торопили его. Когда они слишком на него насели, терпение господина Рахими лопнуло, и он произнёс против полиции и её начальника

Как бы там ни было, но господина Рахими увезли и настала моя очередь. Я отсылался в Джирофт. Сказал им так: «У меня есть машина, и я должен ехать своим транспортом!» «Это невозможно», – ответили мне. «Тогда я отказываюсь ехать, – заявил я, – а вы можете делать всё, что считаете нужным». Начальнику полиции ничего не оставалось кроме как согласиться. Кстати, наличие у меня автомобиля – это отдельная интересная история, на которой я вкратце остановлюсь.

Глава пятнадцатая

Трудная победа

Мой автомобиль

Перед ссылкой, выполняя исламскую деятельность в Тегеране, я остро нуждался в личном транспорте. Верный соратник хадж Садек Ислами предложил мне пользоваться машиной его родственника – хадж Ахмада Кадирийана. Я принял эту предложенную им схему. Хадж Садек Ислами позже трагически погиб в результате взрыва, организованного группировкой «Моджахедин-е Хальк» в штабе партии Исламской республики. В результате этого теракта погиб целый ряд крупных фигур, являвшихся двигателями Исламской революции, во главе их – Сейед Мухаммад Хосейни Бехешти. Хадж Ахмад Кадирийан до революции был торговцем. После революции он расстался с торговлей и со всеми своими богатствами и выбрал служение в государственном и революционном аппаратах. Хвала Аллаху, он ещё пребывает в числе живущих[88].

И вот всякий раз, приезжая в Тегеран, я связывался с хаджи Кадирийаном, и либо он, либо его сын пригоняли мне автомобиль, который на одну-две недели поступал в моё распоряжение. А при отъезде из Тегерана я оставлял его на парковке аэропорта или железнодорожного вокзала, ключи зажигания прятал под запасное колесо и звонил ему, он забирал автомобиль. Эта легковая машина была марки «Пежо–404» – один из автомобилей хаджи Кадирийана, ведь он как торговец базара владел несколькими машинами. Он был, как уже сказано, одним из тех, кто после победы Исламской революции оставил стяжание мирских богатств и перешёл к сотрудничеству с Богом, в рамках служения революции. А ведь были и такие личности, которые использовали революцию в качестве торговой лавки для своих нужд!

В Ираншехре мне также нужен был автомобиль, как для перемещений по городу, так и для связи с аэропортом Захедана. Для встречи всех соратников и родных, прибывающих ко мне, я ездил в этот аэропорт, переодеваясь в одежду белуджей. Кстати, этот костюм подходил и к чертам моего лица, и к бороде. Поскольку мне был запрещён выезд из Ираншехра, одежда белуджа была удобнее, чем одежда духовного лица. Одеяние белуджей до сих пор хранится у меня, и я иногда его надеваю.

Именно в силу указанной необходимости я связался с хаджи Кадирийан и попросил его: «Если Ираншехр для вас так же важен, как Тегеран, пришлите машину!» Через несколько дней ко мне подошёл незнакомый человек и спросил: «Вы такой-то?» «Да», – ответил я. «Я для вас пригнал машину», – сообщил он и указал на «Пежо–404»; у автомобиля, однако, не было высокой подвески. Я спросил его: «Вас прислал господин Кадирийан? – «Да». – «Но обычно его автомобили имеют высокую подвеску», – сказал я. Он ответил: «Я не знаю, моя обязанность сводится к тому, чтобы передать вам машину». Автомобиль был новый и чистенький, я пользовался им во время ссылки в Ираншехр и Джирофт. После окончания ссылки я отдал его одному общему знакомому и попросил: «Отгоните его господину Кадирияну». А на этот автомобиль к тому времени какие только беды не сыпались: жаркий тропический климат, пересечённая местность… Однако во время моего пребывания в Тегеране – проездом на пути возвращения в Мешхед – ко мне обратился представитель господина Кадирийана и вернул мне этот же автомобиль, который был отремонтирован и обновлён, и выглядел как новый. Я спросил его: «Что это такое?» Он ответил: «Это ваш автомобиль. Кадирийан изначально купил его для вас». Я воскликнул: «Почему же сразу мне об этом не сказали? Я бы тогда хоть стоимость починки и мойки не перекладывал на него!»

Машина осталась у меня. После победы революции из соображений безопасности я пересел на специальный автомобиль, предоставленный мне Корпусом стражей Исламской революции. Увидев, что я не нуждаюсь в прежней машине, я продал её за крохотную цену; в то время на автомобиль был спрос. Затем машина раз пять или больше переходила из рук в руки, в конце концов два-три года назад один из братьев увидел её у дилера, купил, восстановил и вернул мне. Этот автомобиль до сих пор находится в моём распоряжении.

На пути в новую ссылку

Возвращаюсь к этапированию меня в новое место ссылки. Когда полиция разрешила воспользоваться автомобилем, я сел за руль, а рядом со мной – брат моей супруги Хасан Ходжасте (мы его называли Хасан-ага). Он уже несколько дней как приехал ко мне в Ираншехр; вообще, он не раз сюда приезжал, он отвозил мои письма и сообщения другим сосланным в разные районы, в Йезд, в Шираз, и привозил ответные послания. Вместе с ним те же функции связного исполнял и Асгар Пур-Мухаммади. На заднем сиденье расположились двое полицейских с допотопными ружьями, а за нами еле тащился старый полицейский автомобиль. Ясно было, что я от этой машины оторвусь, потому они вначале настаивали, чтобы я ехал за ней следом. Через некоторое время, однако, они сменили свою точку зрения, увидев свою выгоду в том, чтобы я ехал впереди. Сами полицейские не знали, как им вести себя: иногда ехали впереди, иногда сзади! С моей машиной возникли трудности: закипела вода в радиаторе. Каждая остановка для долива воды встречала протесты конвоя, хотя они видели проблему.

Ещё не доезжая до Бама (города на полпути между Ираншехром и Джирофтом), я наполнил радиатор водой и прибавил скорости на пути в Бам: хотелось поскорее покрыть весь путь и избавиться от муки вождения при раскалённой жаркой погоде, когда вода в радиаторе быстро выкипала. Полицейский автомобиль сзади подавал сигналы, чтобы я остановился, но я не обращал на них внимания. Потом и двое полицейских в моей машине, увидев, как далеко я оторвался, требовали остановиться, я и это проигнорировал, ответил так: «Мы едем в полицейское городское управление, там нас

Измождённый жарой, я заметил у входа в управление комнату с двухъярусными нарами. Не спрашивая разрешения, рухнул на них, успев лишь сказать Хасану-аге: «Сходи к хаджи Саддики и сообщи ему, что я в полиции». (Саддики был юноша из Йезда, живущий в Баме и работающий водителем грузовика; его характеризовало величайшее стремление помогать ссыльным, и он не раз вместе с другими приезжал навестить нас в Ираншехре.) Потом я провалился в глубокий сон, правда, долго не продлившийся, так как явился наш брат из Йезда и сказал мне: «Добро пожаловать». Я объяснил ему ситуацию: «Моя машина сломалась, а до Джирофта ещё 12 фарсахов; дорога горная и тяжёлая, узкая, вплоть до того, что на некоторых участках проехать может только один автомобиль…» (Это шоссе уже во время Исламской республики было превращено в хорошую дорогу.) Далее я продолжал: «Если можешь, довези нас на твоей машине, а мою отдай в ремонт». Он ответил: «Будет исполнено». Ушёл и пригнал свою личную небольшую машину.

Намаз в кофейне

За руль своей машины сел хаджи Саддики, а я рядом с ним. Хасан-ага и двое полицейских сидели сзади. И ещё трое полицейских в собственном автомобиле ехали следом за нами. Около полудня мы остановились возле кофейни. Она располагалась в красивом сельском районе, украшенном деревьями с густой листвой; тут был и приятный микроклимат, и вкусная питьевая вода, – по всем этим причинам кофейня была хорошо известна путешествующим, это был пункт отдыха и питания для автомобилистов.

Мы остановились и вышли из машин. Я направился к кофейне, а сопровождающие, двое из которых были гражданскими, остальные полицейскими, следом за мной. Я спросил, где можно совершить омовение, мне указали место позади кофейни. Там был красивый сад. Я совершил омовение и сказал моим попутчикам: «Давайте здесь прочитаем намаз». Вообще-то полиции полагалось запрещать это: место здесь открытое и ничем не защищённое, на виду у всех прохожих и проезжих. Но полицейские вначале этого не поняли, лишь потом сообразили.

Как только мы начали общий намаз, на нас обратились взгляды местных жителей, ведь простой народ, и в особенности сельчане, любили тогда сейедов[89], духовных лиц, а также «преследуемых угнетательским режимом». И именно всё это бросилось им в глаза: моя чёрная чалма и одежда духовного лица и присутствие полиции – прислужников деспотии. К тому времени, когда намаз закончился, возле шоссе собралась целая группа сельчан, разглядывавших нас с удивлением и симпатией.

Мы пообедали, и потом я сказал полицейским: «Я хочу немного отдохнуть». Они попытались уговорить меня ехать дальше, но я не поддался. Как правило, они подчинялись моим предложениям, потому что, во-первых, уже привыкли ко мне, а во-вторых, они понимали, что их настояниям я не покорюсь. В итоге согласились, и я лёг спать, а полицейские стояли вокруг, карауля, чтобы я не вырвался из их когтей!

После короткого сна я встал, и мы готовы были ехать. Подойдя к машине, увидели, что вокруг неё собрались десятки местных жителей; громким голосом они вознесли молитву, приветствуя нас. Я ответно поприветствовал их и выразил мои чувства. Меж тем полицейскими овладели страх и растерянность. Я даже искренне посочувствовал им, попавшим в непростую для них ситуацию. Мы сели в машины и двинулись в сторону Джирофта. Это поведение народа – хорошо выразившее сущностный внутренний настрой – произвело на нас сильное впечатление.

Джирофт

Мы въехали в Джирофт, и передо мной предстал удивительный город, словно выращенный среди деревьев. Казалось, сначала здесь был лишь огромный сад, а потом между стволами постепенно выросли дома, магазины, протянулись улицы. Климат здесь оказался таким же знойным, как в Ираншехре, но влажным и душным, с полчищами назойливых насекомых – в отличие от сухого, чистого воздуха моей предыдущей ссылки.

Полицейский участок встретил нас мрачным полупустым зданием – служащие разошлись на послеобеденный отдых. Меня попросили подождать внутри, но я отказался. Я ответил: «Я не высижу здесь. Я предпочту ждать на открытом воздухе». Расстелив абу прямо у входа, я привлёк внимание редких прохожих – их удивлённые взгляды скользили по странной фигуре у полицейского порога. Отправив Хасана-агу на поиски дома господина Раббани Амлаши (сосланного сюда двумя месяцами ранее), я погрузился в воспоминания.

Моё знакомство с Раббани Амлаши восходит к давним временам – к 1336 г. (1957). Я впервые встретил его в Кербеле, где он находился вместе с Хашеми Рафсанджани. Два года в одной семинарии скрепили нашу духовную близость.

Завершив формальности в полицейском участке, мы направились в дом господна Раббани. Увидев меня, он очень обрадовался и воскликнул: «Как вы здесь оказались?» «Это было суждено», – ответил я.

Так я стал вторым ссыльным в Джирофте. Вскоре к нам присоединился покойный ныне Раббани Ширази, а затем и другие – ремесленники, торговцы, пока наша группа не выросла до девяти человек.

Режим действовал по чёткой схеме: собирал неугодных из разных городов в нескольких специально отведённых для ссылки местах. Их расчёт был прост – изолировать потенциальных «смутьянов», не давая им распространять свои идеи. Но они недооценили нас: куда бы ни попадали ссыльные, они разворачивали исламскую активность в народных массах.

Старейшина ссыльных

Помню, как спустя несколько дней после моего прибытия в Джирофт в ссылку привезли кумского торговца – тоже в дом господина Раббани. Этот дом был временным пристанищем для всех ссыльных: сначала мы собирались здесь, а потом, обустроившись, снимали собственные жилища и расселялись по городу.

Я отчётливо помню первые минуты его появления. Его перевели в Джирофт из прежней ссылки в Хорасане. В тот вечер я спал, когда внезапно услышал у дверей голоса. Поднялся, отпер дверь – и увидел его в сопровождении двух полицейских. Рядом стоял автомобиль, доверху загруженный его пожитками и домашней утварью. Уже с первых секунд меня поразили его энергия, решительность и невероятная оборотистость – качество, которым славится каждый выходец из Кума! Он выстроил полицейских в короткую цепочку и начал быстро передавать вещи: из машины – первому, от него – второму, а тот аккуратно складывал всё у порога. Каждую вещь он вручал с командой: «Скажи: "Смерть шаху!"» – и оба полицейских, не сопротивляясь, покорно повторяли эти слова, даже посмеиваясь. Было ясно: он сумел подчинить их себе. Позже я узнал, что он уговорил обоих сопровождающих его полицейских по дороге из Хорасана в

Кумцы – народ особый: живые умом, проворные, сметливые, они внесли немалый вклад в революцию. Даже духовные лица, проведшие в Куме годы, перенимали эту энергию и напор.

Когда все ссыльные собрались, мы начали устраивать собрания в пятничной мечети. Старейшиной среди нас был господин Раббани Ширази – мы всегда шли за ним, выстроившись в процессию. Наша группа состояла из семи духовных лиц и двух торговцев, и наше шествие к мечети не оставалось незамеченным. Каждый вечер один из нас поднимался на минбар, а после речи раздавались громкие лозунги. Первыми их подхватывали женщины – их страстные возгласы звенели из-за занавески, наполняя зал пламенем.

Первые вести о революции

Первые известия о революции застали нас в Ираншехре. Кровавые события в Куме, произошедшие 19-м дея[90] 1356 г. (9 января 1978), стали искрой, от которой вспыхнуло пламя народного гнева. Затем, словно по цепной реакции, последовали новые потрясения: сороковины жертв Кума вылились в волнения в Тебризе, а поминальные церемонии по погибшим в Тебризе – в беспорядки в Йезде и крупные выступления в других городах.

Когда до нас дошли первые сообщения из Кума, мы встретили их с изумлением и недоверием. Политическая атмосфера в те дни казалась удушающе спокойной, ничто не предвещало массового восстания. Никто не ожидал, что ситуация накалится до прямого столкновения с властями и что прольётся кровь мучеников. У этих событий не было явных предпосылок – всё произошло внезапно, как гром среди ясного неба. Исторический перелом совершился стремительно, без предупреждения, без манифестов – так, что даже самые проницательные наблюдатели не успели осознать его масштаб.

Когда новости стали приходить одна за другой, стало ясно: в стране начались глубинные перемены. Я внимательно следил за развитием событий. Среди тех, кто держал нас в курсе происходящего, был молодой семинарист по имени Салехи – уроженец Кума, пылкий и деятельный юноша, полный революционного энтузиазма.

В разгар этих событий я получил короткое письмо от господина Садуки из Йезда. Он просил меня изложить своё видение ситуации. Я счёл это прекрасной возможностью обратиться к духовенству страны, предложив свой анализ происходящего и рекомендации относительно дальнейших действий. Ведь в те дни улемы фактически становились народными лидерами, а это требовало не только духовного авторитета, но и политической мудрости, стратегического мышления, бдительности к скрытым угрозам. Увы, большинство священнослужителей не обладали таким опытом – за исключением, пожалуй, выходцев из богословских кругов Кума, Мешхеда и Тегерана. Большинство из духовенства пока не понимали, что такое настоящее политическое лидерство, тем более общенациональное.

Я написал господину Садуки обстоятельное послание на двух больших листах, где изложил свою оценку событий, их религиозный и политический смысл. В ответ он попросил более развёрнутого текста – и тогда я отправил ему трактат уже на восьми страницах, озаглавленный «Обязанности духовенства в связи с исламской революцией и противостояние вражеским схемам». Этот текст был тайно напечатан в виде брошюры (без указания авторства) и распространён в Мешхеде, Йезде и других городах.

Убедившись в силе слова, я продолжил писать. После волнений в Ширазе я обратился с письмом к аятолле Дастгейбу, адресовав его не только ему, но и всем улемам города. Затем написал послание из Джирофта господину Шариатмадари – в ответ на его заявления в прессе, где он назвал некоторых деятелей «радикалами».

Позиция господина Шариатмадари была двойственной: он пытался угодить и режиму, и народу, но чаша весов склонялась в сторону власти. Власти сразу уловили смысл его слов и ужесточили репрессии, а народ, обманутый, оказался в уязвимом положении.

Само слово «радикалы» было опасным – оно давало режиму повод для расправы над любым, кто мыслил в духе исламской революции и поддерживал имама Хомейни. И в моём письме господину Шариатмадари я предупредил его о последствиях и предостерёг его от тех определений, к которым он прибегал. Я написал ему:«Такие определения дают режиму повод развязать массовое уничтожение революционных народных масс под предлогом "борьбы с радикализмом". Груз греха за это ляжет на ваши плечи». Когда я закончил это письмо и подписал его, до того, как оно было отправлено, пришла новость о резне «чёрной пятницы» – о событиях 17 шахривара 1357 г. (8 сентября 1978) на площади Жале (нынешняя площадь Шахидов). В постскриптуме к письму я написал:«Это начало уничтожения тех, кого вы назвали "радикалами"!».

Мой переезд в Джирофт совпал с отстранением премьер-министра Амузегара и с заменой его на Джафара Шарифа-Имами. Эта кадровая перестановка знаменовала ускорение событий. Кризис накрыл всю страну, и всё развивалось в сторону потери контроля режима над ситуацией. Соответственно, и давление властей на оппозицию ослабело, это отразилось на ссыльных. Некоторые самовольно покинули Джирофт: одни скрылись, других задержали в Тегеране. Кто-то, как господин Ходжати Кермани, отказался возвращаться и был арестован.

Но я остался. Не из страха, а из принципа. Я не хотел, чтобы мой отъезд сочли побегом или слабостью. Я ждал официального окончания ссылки – и знал, что ждать осталось недолго.

Окончание ссылки

Однажды вечером явился начальник полиции и объявил мне: «Вы свободны». Я не выразил ни удивления, ни радости, воспринял новость с видимым равнодушием. Такому отношению он сильно удивился, а я сказал ему: «Хочу остаться в Джирофте!» Его удивление увеличилось, и он стал убеждать меня не терять этот шанс и уехать. «Нет, я останусь здесь», – отвечал я. Говорил я так с определённой целью, поскольку допускал, что моё освобождение может быть уловкой, чтобы убить меня по дороге. Я слышал, что некоторых ссыльных убивали в подстроенных дорожных происшествиях, во время возвращения. О таких происшествиях говорили по радио, которое в те дни транслировало заседания меджлиса, и один из выступающих об этом рассказал. В то время в меджлисе царила удивительная неразбериха, некоторые депутаты в целях саморекламы защищали революционеров. Кстати, и настояния начальника полиции на моём отъезде меня насторожили.

Я решил покинуть Джирофт без уведомления властей. Отправил связного в Бам к моему другу хаджи Саддики, который работал водителем грузовика, и ещё к одному человеку по имени Язданпанах и пригласил их в Джирофт. Когда они приехали, я сказал им: «Я собираюсь бежать из Джирофта». Объяснил им ситуацию, они ответили: «Мы вас вывезем ночью, но придётся оставить автомобиль и ваши вещи в Джирофте, чтобы не заметили вашего отсутствия». У меня в доме было довольно много имущества, которое

На рассвете мы оставили Джирофт и выехали в Бам. Затем один из братьев пригнал в Бам мою машину. Два дня я оставался в Баме, общаясь с людьми. Потом мы выехали в Керман, и это стало прекрасной поездкой, оставившей множество замечательных воспоминаний. Ехали мы по ночам, а для чувства глубокой радости имелось сразу несколько причин. Свобода, нарастание народной исламской революции, ясное будущее. Всё это прибавлялось к удовольствию от ночной езды по счастливому маршруту.

В Кермане я остановился в одной из духовных школ. Отправился на базар купить обувь и носки. На базаре купил носки – в знойных Ираншехре и Джирофте я обходился без них, но здесь они были необходимы. Правда, на обувь у меня не хватало денег, и я удовлетворился носками.

Среди ссыльных в Кермане был шейх Аббас Пур-Мухаммади из Рафсанджана. После ссылки в Бендер-Ленге его перевели сюда по состоянию здоровья. Он жил в роскошном доме, утопающем в зелени, – собственности одного местного купца. Узнав о моём прибытии, шейх настоял, чтобы я остановился у него.

Эти два дня прошли в непрерывных встречах. Керманцы, знакомые со мной ранее, приходили группами с утра до вечера.

В Кермане мы получили известие о том, что режим Ирака оказывает давление на имама и что дом его взят в блокаду.

Из Кермана я отправился в Йезд. Сердцем города был господин Садуки – истинный лидер, определявший не только духовные ориентиры, но и тактику борьбы, экономические решения. Он вёл народ с беспримерной отвагой, словно бесстрашный лев. Далеко за полночь его можно было встретить бодро шагающим по тёмным улицам – без охраны, без страха.

Я был в Йезде, когда узнал о высылке имама в Париж. Из Йезда я самолётом вылетел в Тегеран, оттуда отправился в Мешхед. И погрузился в родном городе в революционную активность, и задержался в Мешхеде до тех пор, пока распоряжением покойного имама – в ходе событий, о которых тут неуместно рассказывать, – я не был вызван в Тегеран для работы в Революционном совете.

Революция победила 22-го бахмана 1357 г. (11 февраля 1979). В середине 1360 г. (1981) я был избран Президентом Исламской республики. Промежуток времени между освобождением из ссылки и вхождением в Революционный совет составил примерно четыре месяца. А от освобождения до избрания Президентом прошло три года!

«Свершается непременно веление Аллаха: до и после. И в день тот возликуют верующие благодаря помощи Аллаха. Дарует Он помощь, кому пожелает. Несокрушимый Он, Всемилосердный»[91].«Господь твой, Господь величественный, превыше того, что приписывают Ему. И мир посланникам [Божиим]! Хвала Аллаху, Господу обитателей миров!»[92].

Конец

Чтение Корана у матери.

Уроки у отца.

Аятолла Али Хаменеи, в годы его молодости во время пребывания в Багдаде. Момент, когда он сидит в кафе на берегу реки Тигр, читает газету и курит сигарету.

Навваб Сафави прибыл в Мешхед со своей группой «Федаяне Ислам». Хаменеи вспоминает его как человека с невероятной харизмой и пронзительной речью. Встреча произошла в Мешхеде (в медресе Сулейман-хан), когда будущему лидеру Ирана было около 15 лет.

Восстание 15 хордада (июнь 1963 года): Протесты против «Белой революции» шаха, в которых активно участвовало духовенство. Нападение на Медресе фейзие (духовная семинария) Кума. Агенты САВАК под видом обычных людей проникли на траурную церемонию в медресе. По сигналу они начали провокации, которые переросли в вооруженное нападение. Силовики сбрасывали студентов с крыш, жгли книги и личные вещи. Многие были убиты или тяжело ранены. Именно после этого события аятолла Хомейни произнес свою знаменитую речь, назвав шаха «несчастным человеком» и сравнив его режим с врагами ислама.

Рухолла Мусави Хомейни (слева) и Сайед Али Хаменеи (справа).

Али Хаменеи и его первом столкновении с тайной полицией САВАК. На заднем плане Хаменеи, идущий к массивным стенам тюрьмы.

Два выдающихся деятелей Исламской революции в Иране: Сайед Али Хаменеи (слева) и Рухолла Мусави Хомейни (справа).

Али Хаменеи (в очках и традиционном одеянии на переднем плане), когда он был политическим заключенным в тюрьме САВАК (Служба государственной безопасности шахского Ирана). Несмотря на строгие тюремные условия и запреты, заключенные-единомышленники собирались для совместного совершения намаза, что было актом духовного сопротивления.

Допрос Али Хаменеи в застенках САВАК (Служба государственной безопасности шахского Ирана).

Али Хаменеи неоднократно подвергался преследованиям со стороны шахской спецслужбы САВАК (Служба государственной безопасности шахского Ирана) в 1960-х и 1970-х годах за свою революционную деятельность. Согласно историческим данным, в его доме в Мешхеде не раз проводились обыски, сопровождавшиеся арестами. Обыск и шестой арест (зима 1975 года): Это был один из самых жестких эпизодов. Агенты САВАК ворвались в дом Хаменеи в Мешхеде, провели многочасовой обыск и арестовали его в шестой раз.

Иллюстрация связана с воспоминаниями аятоллы Хаменеи о времени, проведенном в одиночном заключении в тюрьме САВАК (Служба государственной безопасности шахского Ирана).

Эпизод из жизни Хаменеи в период его революционной деятельности (до 1979 года). Сцена показывает его в вагоне поезда среди обычных пассажиров, что подчеркивает близость к народу и скромный образ жизни в тот период.

Иллюстрация символически изображает путь молодого клирика, его стойкость и готовность к борьбе за справедливость и установление исламского порядка в стране.

Разрушительное наводнение 1977 года (1356 год по иранскому календарю) в городе Ираншехр, провинция Систан и Белуджистан.

Оказание гуманитарной помощи жителям города Ираншехр в Иране после разрушительного наводнения 1978 года.

Сейид Хашем Мирдамади Наджафабади в одной из тюрем Реза-Шаха.

Впервые я надел чалму, когда учился во втором классе начальной школы. Причиной того, что я начал носить её в столь раннем возрасте, было то, что в те времена было широко распространено ношение головных уборов, и так как отец нам ни за что не позволил бы носить какую-нибудь шляпу, то и выбора у нас особо не было.

В той школе я еще больше совершенствовал чтение Корана, и впоследствии стал известен в ней, как хороший чтец с приятным и красивым голосом. Меня приглашали читать Коран перед каждым официальным приемом важных гостей.

В 1953 году я перешел из школы Солейманийа в школу имени Навваба. Именно в этот период мои способности к обучению и познанию раскрылись в полной мере, и я почувствовал непреодолимую тягу к учебе и познанию.

На снимке, сделанном в 1960-х годах (предположительно в апреле 1962 года), аятолла Хомейни (в центре) находится рядом с другими религиозными деятелями. Слева от него стоит аятолла Мусави Тебризи, а также на фото присутствует великий аятолла Шариатмадари. Это время предшествовало изгнанию Хомейни из Ирана.

Выступление перед собравшимися в городе Мешхед, осень 1978 года.

Справа налево: сейид Хади Хаменеи, сейид Мохаммад Хаменеи, аятолла сейид Джавад Хаменеи, аятолла Мирза Хабиболла Малаки Тебризи, сейид Мохаммад Багер Ходжати, аятолла Али Хаменеи.

Я будто и сейчас слышу, как он тогда обращался к нам: «О, сын Адама! Приготовь для себя поклажу, ведь, поистине, путь будет очень долог, и обнови свою лодку, ведь поистине, море очень глубоко!».

В такой быстроразвивающейся обстановке, когда недовольство шахской властью достиглосвоего предела, и все революционно настроенные мусульмане дошли до своей точки кипения, было объявлено о том, что имам Хомейни лично выступит с речью в день Ашуры. Все нашли сердца были устремлены в Кум в ожидании того, о чем же скажет имам в своей речи. В назначенный день он произнес свою знаменитую речь. Никто даже представить себе не мог, что он в столь открытой форме и в таком жестком тоне будет обращаться к шаху, переступая все существовавшие до этого границы.

В домах других марджа таклид, которые были настроены так же, как имам Хомейни, ситуация была схожей – все они стали центрами для восстания. Среди них были аятолла Гольпайгани, аятолла Мараши Наджафи и аятолла Шариатмадари. Несмотря на то, что имам Хомейни был далеко не единственным ученым или даже марджа, однако именно он стал тем центром и оплотом, что объединял всех вокруг себя.

Также я перевел книгу «Будущее этой религии», которая принадлежала перу сейида Кутба. Благодаря ей у меня появилось множество вопросов для исследования. Изучив их и получив на них ответы, я добавил этот дополнительный материал в переведенную книгу. Как раз та часть, которая была добавлена мною, и вызывала больше всего гнева у САВАК.

Одной из причин, по которой я выбрал именно этот город (Бердженд) для своей работы, было то, что он был местом дислокации Амира Асадоллы Алама. Официально этот человек был министром в политическом аппарате шаха, однако, его фактическое положение и влияние было куда как выше, чем его официальная должность. Этот человек, на самом деле, был одним из самых влиятельных людей в шахском Иране.

Когда я шел по коридору, то повстречал там одного офицера, который был известен своей надменностью и издевательским отношением над заключенными. – Шейх, что с тобой? – с издевкой бросил он. – Твою бороду обрили? – Да, сколько уж лет я в глаза не видел свой подбородок, и вот, хвала Всевышнему, теперь мне довелось это сделать, – без промедления и нагло ответил я, чтобы сбить всю его спесь.

Придя на порог дома шейха Кафами, я постучался в дверь. Впервые в своей жизни я видел столь статного и внушительного человека пятидесяти лет – высокий, крепкий телом и с длинной бородой. На голове его была большая и белоснежная чалма.

Как раз в тот момент, когда мы обедали, один из моих братьев пришел и сказал, что агенты САВАКа только что ворвались в дом. Я быстро вышел, чтобы не позволить им пройти к гостям. Выйдя наружу, я увидел, как мать, заградив дорогу двум агентам, экспрессивно говорит с ними о чем-то. Будучи покрытой чадрой и скрыв свое лицо ее краем, она стояла напротив них, подобно львице.

С целью узнать, где мы находимся, я спросил на тюркском у того, кто сидел прямо передо мной: «Бура харади?», что означает: «Где мы находимся?»… С опаской посмотрев по сторонам , он ответил: «Гызыл-Гала», что означало: «Крепость Гызыл».

Мы с женой приняли решение посетить Рафсанджани. Надо сказать, в то время встретиться с политическими заключенными было делом не из легких, но благодаря моему опыту в этих делах, я смог без особого труда организовать эту встречу… Когда же я ему рассказал о том, как мы это сделали, то он смеялся и был весьма впечатлен тем, как мы все провернули.

Из отделения САВАК меня перевели в военную тюрьму, располагавшуюся на территории одного гарнизона. Сделано это было по той причине, что в самом Мешхеде не было тюрем для политических заключенных… Тюрьма представляла собой белое и чистое здание. Мы называли его «белый дом» или «белый отель».

Раббани посмотрел на меня полными неподдельного удивления глазами. «Да что ты такое говоришь?» – удивленно воскликнул он. «Так и есть, – подтвердил я. – Все, что ты там нашел – это весь наш домашний скарб, и обстановка у нас такая всегда, какой ты ее увидел». Мой друг сразу же изменился в лице. Он кивнул головой и, сожалея о своих жалобах, удивленно сказал мне такое, о чем я помню и по сей день.

Годдуси начал

Мы вышли на улицу, и один из нас предложил пойти домой к доктору Бахонару, который находился неподалеку от улицы Иран. Мы отправились туда, и как раз в тот момент, когда подходили к его дому, его жена выходила на улицу, и, соответственно, доктор Бахонар остался дома один. Мы попросили его выйти на улицу, чтобы остаться в его доме одним. Он, без каких-либо возражение или недовольств, сделал то, о чем мы попросили, после указав нам, где находится чай со сладостями.

После победы Исламской революции, я как-то раз посетил этот гарнизон и выступил там с речью, в которой указал на то, что наряду с другими заключенными участвовал в выкладке брусчатки на территории этого военного комплекса.

После этого я пристально оглядел свое пристанище. Тут же вспомнились все мои предыдущие камеры и заключения. Судя по всему, я привык уже к этой обстановке и не испытывал особых проблем, связанных с ней.

Погода в Ираншехре стала жаркой уже примерно в середине апреля. Как раз в это время моя семья приехала в этот город, дабы навестит меня. Мейсаму, младшему сыну, тогда исполнилось шесть месяцев. К сожалению, семья не смогла долго находиться со мной, потому как летом температура там поднимается до 53 градусов, к тому же, вскоре у двух старших детей начиналась школа. Пробыв там две недели, они вернулись в Мешхед.

В тех условиях, когда мне было запрещено выходить из города, белуджская национальная одежда была куда как лучше для конспирации, нежели моя форма духовного лица.

Однажды вечером к нам пришел полицейский и сказал, что отныне я свободен и волен покинуть город, когда угодно при желании. Услышав эту новость, я никоим образом не выразил ни удивления, ни радости, продемонстрировав при этом полное безразличие. Моя реакция, а точнее полное ее отсутствие, очень удивило этого полицейского. Когда же я сказал, что хочу на какое-то время остаться в Джерофте, это еще больше поразило его.

Между моею ссылкой и вступлением в Революционный совет было всего четыре месяца, а между моим освобождением и президентством – три года.

Аятолла Сейед Али Хаменеи со своим отцом аятолла Сейед Джавад Хаменеи.

Примечания

У мусульман – почётный титул для потомков пророка Мухаммеда через его дочь Фатиму и внука Хусейна

Аятолла Сейед Али Хосейни Хаменеи был убит 28 февраля 2026 года в результате совместной военной операции США и Израиля. По информации иранских СМИ в результате ударов по его резиденции также погибли его дочь, зять, внук и невестка.

Имам (мн. ч. а'имма; от глагола амма – «стоять впереди», «руководить чем-либо», «предводительствовать») – предстоятель на молитве, духовный руководитель, глава мусульманской общины. ИМАМ – Исламология

Сейед Рухолла Мостафави Мусави Хомейни – иранский религиозный, духовный, государственный и политический деятель, великий аятолла, лидер исламской революции 1979 года в Иране. Высший руководитель Ирана с 1979 по 1989 год. https://ru.wikipedia.org/wiki/Хомейни,_Рухолла

Имам-хатыб – это духовное лицо в исламе, которое руководит коллективной молитвой в мечети и произносит проповедь во время пятничной молитвы и праздничных богослужений.

Мухаммад Хиабани (1880–1920) – руководитель Тебризского восстания 1920 г.

Муджтахид – это высокоучёный богослов в исламе, который имеет право самостоятельно выносить религиозно-правовые решения (фетвы) на основе Корана, Сунны и других источников шариата.

Михраб – это полукруглая ниша в стене мечети, которая указывает направление на Каабу в Мекке (киблу), куда мусульмане обращаются во время молитвы.

«Хачие» – наиболее доброкачественная аба летней разновидности, как правило, из верблюжьей шерсти, ручной выделки. –Примеч. авт.

Аба из смеси шерсти и синтетики. –Примеч. авт.

Аба машинного изготовления. –Примеч. авт.

Моисей.

Иранская спецслужба времён правления шаха Мухаммада Реза Пехлеви, основанная в 1957 году при содействии ЦРУ и Моссада.

Мектеб – начальное мусульманское учебное заведение.

«Джуз амма», или «тридцатая часть Корана» – последняя из тридцати примерно равных частей (называемых джузами), на которые разбит Коран. Последний джуз содержит наиболее короткие и легко запоминающиеся суры, употребляемые, в частности, при совершении пятикратной молитвы.

См. Коран, сура «Покаяние», аят 122 частично гласит: «Почему бы не отправить из сообщества каждого по отряду, чтобы приобрести познания в религии и по возвращении увещевать людей [оставшихся]?» –Примеч. авт.

Это те, кто хочет освободить общественные институты и учреждения от власти религии, для чего ставит своей целью отделить от веры государственные организации, а также учебные, воспитательные учреждения. Течение это ещё называют секуляризмом. –Примеч. авт.

Сейед Хасан Модаррес (1870–1937) – шиитский священнослужитель и политический деятель.

Хосейн Фардуст (1917–1987) – иранский чиновник времён шаха Мухаммада-Резы Пехлеви, заместитель главы САВАК.

«Морфологию» Мира Сейеда Шарифа Джурджани автор книги называет сокращённо: «Морфология Мира» (сарфе мир). Автор сознательно не приводит библиографические наименования упомянутых им учебников, так как эти названия порой весьма длинны, как и полные имена их авторов. Переводчик и редакторы также сочли неуместным утяжелять книгу, добавляя в неё точную библиографию.

«Самадия» – «Вечные ценности» (ал-фаваид ас-самадийя) – название вводного учебника в изучение языка Корана.

Ас-Суюти (1445–1505) – египетский богослов, толкователь Корана и автор учебников по лингвистике, истории, литературе, фикху.

«Ал-мугни» – учебник по арабскому синтаксису: «Обогащение разумного по книгам мудрым» (ал-мугни ал-лабиб ан кутуб ал-аариб).

«Мотавваль» («Подробный») – учебник арабского языка и арабской стилистики.

Название этого учебника: «Прекрасный луг в кратком описании» (ар-рудат ал-бахия фи шарх ал-лума).

Наивысший (иногда называют «четвёртым») уровень богословского образования (дарсе харедж) – подводящий к званию муджтахида.

Мухаррам – это первый месяц исламского календаря; с точки зрения шиитов мухаррам – это месяц глубокого траура и скорби, посвящённый памяти мученической гибели имама Хусейна в битве при Кербеле.

Мишель Зевако (1860–1918) – французский писатель.

Вакф (вакуф) – это особый вид благотворительности в исламе, при котором имущество навсегда передаётся в религиозных или общественно-полезных целях, а доходы от него идут на благие дела.

В то время курение было обычным среди значительной части народа и даже среди революционеров. –Примеч. авт.

Мухаммад Кутб (1919–2014) – египетский исламский богослов, политический деятель и мыслитель, младший брат известного философа и писателя Сейеда Кутба (1906–1966), оказавшего значительное влияние на развитие исламской общественной мысли в XX веке.

«Книга песен» – многотомная книга-антология арабской поэзии, её автор-составитель – Абу ал-Фарадж Исфахани (897–967).

Праздник по случаю провозглашения Али преемником Мухаммада.

Сейед Навваб Сефеви (1924–1956) – иранский борец с шахским режимом, исламский активист.

Важный иранский мусульманский праздник, посвящённый приходу ожидаемого Махди – спасителя.

«Федаи ислама» – группа исламских политических активистов в Иране, основанная в 1946 году молодым священнослужителем Наввабом Сефеви.

Айван – характерная для среднеазиатских жилищ, мечетей, медресе терраса, плоское покрытие которой поддерживается колоннами или столбами.

Основано на хадисе, см. Сборник Варрама («Маджмуат Варрам»), т. 2, с. 122. –Примеч. авт.

Собрание хадисов «Кафи» («Усуле кафи»), перевод Мостафави, т. 3, с. 73. –Примеч. авт.

Асадолла Алам (1919–1978) – иранский государственный деятель, премьер-министр Ирана (1962–1964).

Иранский новый год.

Минбар – кафедра или трибуна в соборной мечети, с которой имам читает пятничную проповедь.

Хордад – 3-й месяц современного иранского солнечного календаря хиджры, с 22 мая по 21 июня.

Абан – 8-й месяц современного иранского солнечного календаря хиджры, с 23 октября по 21 ноября.

«Взлёт и падение династии Пехлеви. Воспоминания генерала армии Хосейна Фардуста». Издательство «Эттелаат». –Примеч. авт.

проповеди.

Он попрощался с тленным миром 21-го бахмана 1388 г. (10 февраля 2000). –Примеч. авт.

Ссылка на поэму Саади «Голестан», где поэт пишет, в Главе второй: «Когда попал я к франкам в плен, поставили меня траншею рыть; в Траблусе я по глине стал специалист». –Примеч. авт.

Сура «Йа, син», аят 50. –Примеч. авт.

Сура «Покаяние», аят 48. –Примеч. авт.

Он умер 7-го эсфанда 1383 г. (26 февраля 2005). –Примеч. авт.

Ахунд – (букв. наставник) духовное звание мусульманских богословов в Иране.

«Книга имама Хомейни» (сахифейе эмам Хомейни), т. 6, с. 429. –Примеч. авт.

Хаш – из городов провинции Систан и Белуджистан. –Примеч. авт.

После революции тюрьма была снесена, и на её месте открылся рынок фруктов и овощей. –Примеч. авт.

Кран – иранская монета, равная одному риалу.

Партия «Туде» («партия народных масс Ирана») – иранская коммунистическая партия, действовавшая в Иране с 1941 года.

«Форкан» – иранская радикальная террористическая организация 1976–1980 годов.

Он принял приглашение Господа 21-го хордада 1386 г. (11 июня 2007). –Примеч. авт.

Шестидневная война (5–10 июня 1967) – война между Израилем и арабскими странами, в которой серьёзно пострадали арабы-палестинцы, называющие эти события «июньским разгромом», «Днём неудачи» или «Днём наксы» (ар. «йам ан-накса»).

Фарсах – единица измерения пути, равная 6 км.

Кибла – это точно установленное направление в сторону священной Каабы, расположенной в Заповедной мечети (Мекка, Саудовская Аравия).

Сура «Паук», часть аята 65. –Примеч. авт.

Аль-Хутайя (600–679) – последний крупный представитель арабской доисламской поэзии, повлиял на средневековую арабскую литературу.

Сура «Сад», аят 32. –Примеч. авт.

Мехр – 7-й месяц иранского современного солнечного календаря хиджры, с 23 сентября по 22 октября.

«Диван» Хафиза, «Газели», газель 34.

Король Идрис – первый и последний монарх Ливии, с 1951 по 1961 г. христианского летосчисления. –Примеч. авт.

Сура «Семейство Имрана», аят 146. –Примеч. авт.

Род лакомства из крахмала и сахара.

«Он Бог»(арабск.).

Формула, произносимая в момент опасности, испуга, крайнего изумления.

Сура «Корова», часть аята 96. –Примеч. авт.

Стихи Немата Мирзы-заде (псевдоним: Азарм). –Примеч. авт.

«Путь красноречия» – самый известный сборник проповедей, писем и высказываний, приписываемых Али ибн Аби Талибу.

Азар – 9-й месяц современного иранского солнечного календаря хиджры, с 22 ноября по 21 декабря.

Революционная группа, названная в честь Абу Зарра – одного из сподвижников Пророка Мухаммада.

Сура «Толпы», часть

Сура «Пчёлы», аят 125. –Примеч. авт.

Сура «Саба», часть аята 24. –Примеч. авт.

Сура «Испытуемая», аят 8. –Примеч. авт.

Такийе – скрывание своих религиозных убеждений; скрывание своей принадлежности к шиитскому вероисповеданию. Товрийе – скрывание (истины), притворство, двусмысленность.

Юсуф – исламский пророк, сын пророка Якуба, обладавший способностью толковать сны. Отождествляется с библейским пророком Иосифом.

То есть внутри дома. –Примеч. авт.

Эсфанд – 12-й месяц современного иранского солнечного календаря хиджры, с 20 февраля по 20 марта.

Мазхаб – в богословской литературе обозначает учение, доктрину, толк, школу.

Шахривар – 6-й месяц современного иранского солнечного календаря хиджры, с 23 августа по 22 сентября.

Хадж Ахмад Кадириян удостоился встречи с Аллахом 25 хордада 1391 г. (15 июня 2012). –Примеч. авт.

Потомков пророка Мухаммада.

Дей – 10-й месяц современного иранского солнечного календаря хиджры, с 22 декабря по 20 января.

Сура «Румы», часть аятов 4 и 5. –Примеч. авт.

Сура «Выстроившиеся в ряд», аяты 180–182. –Примеч. авт.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге