Зора Нил Херстон

Их глаза видели Бога. Роман о любви и надежде

Глава 1

Зора Нил Херстон

Посвящается Генри Аллену Мо

THEIR EYES WERE WATCHING GOD

By Zora Neale Hurston

by arrangement with Amistad, an imprint

of HarperCollins Publishers.

Вступление

В блестящей автобиографии «Следы на дороге» (1942) Зора Нил Херстон утверждала, что родилась в Итонвилле, штат Флорида, в 1901 году. На самом деле она появилась на свет 7 января 1891 года в Нотасулге, штат Алабама. Она была пятым ребенком Джона Херстона (фермер, плотник, баптистский проповедник) и учительницы Люси Энн Поттс. Перу Зоры Нил Херстон принадлежат книги «Их глаза видели Бога», «Тыквы Ионы», «Мулы и люди», «Моисей, человек горы».

За 69 лет своей жизни Херстон добилась больших успехов в литературе, антропологии, ораторском искусстве и театральном продюсировании. Лучшие ее книги появились в тот период, когда художественные и политические высказывания – будь то всего несколько предложений или целая книга – странным образом объединялись. Многие литературные произведения создавались по чисто политическим соображениям. Художественные книги пестрели политическими высказываниями. Личные политические взгляды Херстон, связанные с расовыми проблемами или вопросами национальной политики, не вызывали одобрения чернокожих современников-мужчин. В результате роман «Их глаза видели Бога» был издан лишь один раз и не переиздавался больше 40 лет.

Генри Луис Гейтс-младший [1] стал одним из многих, кто задался вопросом: «Как случилось, что лауреат двух премий Гуггенхайма[2], автор четырех романов, десятка рассказов, двух мюзиклов, двух книг по черной мифологии, десятков очерков и потрясающей автобиографии на три десятилетия выпал из поля зрения читателей?»

Этот вопрос остается без ответа. Нам известно лишь, что каждая книга Херстон после первого издания потом долго не переиздавалась. Вернулись они к читателям лишь в 1970‑е годы совместными усилиями Элис Уокер [3], Роберта Хеменвея [4], Тони Кейд Бамбары [5] и других писателей и ученых. Благодаря им Зора Нил Херстон заняла достойное место в пантеоне американских писателей.

В 1973 году Элис Уокер, которая была страшно огорчена тем, кто книги Херстон позабыты, нашла ее могилу и установила надгробие. «Я много лет любила и изучала ее книги, – позже говорила она. – Мне невыносимо было думать, что она похоронена в неизвестной могиле». На надгробии написаны слова Уокер:

ЗОРА НИЛ ХЕРСТОН

ГЕНИЙ ЮГА

РОМАНИСТ, ФОЛЬКЛОРИСТ, АНТРОПОЛОГ

(1891–1960)

Фонд Зоры Нил Херстон благодарит тех, кто долгие годы упорно работал, чтобы познакомить с ее трудами новые поколения читателей. Мы бесконечно признательны Роберту Хеменвею, Элис Уокер и сотрудникам Ассоциации современного языка, которые способствовали новому открытию Зоры. Мы выражаем глубокую благодарность за упорный труд и всяческую поддержку нашему издателю, Кэти Хеменвей, редактору Джулии Серебринской и литературному агенту Виктории Сандерс. Без их помощи книга никогда не увидела бы свет.

Предисловие

Предисловие Эдвидж Дантика[6]

«Далекие корабли, на которые мечтает взойти каждый мужчина». Так начинается блестящий роман Зоры Нил Херстон о женском пути, о поиске себя и настоящей любви. Поначалу может показаться странным, что роман, главной героиней которого является решительная и стойкая Джени Кроуфорд, начинается со слов о «жизни мужчин». Однако это – одно из многих изощренных проявлений огромного таланта Зоры Нил Херстон. Она могла всего несколькими предложениями создать сложнейший мир с его кодами и дисциплинами, а затем раскрыть в этом мире свое представление о том, как ее народ – созданные ею мужчины и женщины, ее герои – действует, торжествует и выживает. Отсюда и метафорический далекий корабль, который появляется перед героиней – Джени Кроуфорд. Неожиданно мы понимаем, что она сама совершила свое путешествие, что ее мечты «были высмеяны до смерти самим Временем», но при этом она никогда не ощущала чувства поражения. И поскольку женщины «помнят все, чего не хотят забывать», Джени Кроуфорд вспоминает все важнейшие моменты своей жизни. Начиная с того, когда впервые поняла, что она – «цветная» девочка, выискивая свое лицо на групповой фотографии. И до дня, когда она возвращается в Итонвилл из Эверглейдса. Возвращается не раздавленной и обманутой, как все ожидали, а стойкой женщиной, пусть даже с разбитым сердцем. Она трудилась на бобовых полях, пережила ураган и потеряла любимого мужчину.

Джени Кроуфорд может снова пройти свой путь, спуститься с собственного корабля, прийти домой и вспоминать, потому что смерть уже близка. И все же эта женщина прожила полную, богатую жизнь. И несмотря на голоса осуждения, встретившие ее в родном городе, несмотря на «массовую жестокость», вызванную ее расточительностью, Джени завоевала право быть героиней собственной истории, собственного поиска. Она стала «участником» своих воспоминаний.

Роман написан в форме вопросов и ответов: по просьбе своей подруги Джени рассказывает, где она была, что видела. Джени доверяет Фиби свою историю и просит рассказать об этом другим, только если подруга сама захочет. («Ты можешь поведать им, что я сказала тебе, если захочешь. Это будет все равно что расскажу я сама».) Джени рассказывает свою историю не только Фиби, но и себе. Ее ответы – это эхо. Так растерзанная нимфа Эхо смогла сохранить только свой голос. Херстон стала эхом Джени. Она разбила повествовательную нить на интервалы, потому что в жизни и в реальном времени Джени могла просто устать от рассказа. Как люди, которые в начале романа сидят на крылечках и видят возвращение Джени, сама Джени, Фиби и Зора Нил Херстон формируют собственную повествовательную цепь. И через сплетение их голосов мы совершаем совершенно интимное и в то же время общественное путешествие – путь книги «Их глаза видели Бога».

Я всегда страшно гордилась, напоминая всем, кто готов был слушать, что шедевр Зоры Нил Херстон «Их глаза видели Бога» был написан, по словам писательницы, за семь недель на моем родном острове Гаити. Однажды я опозорилась перед группой молодых писательниц, которые только что создали книжный клуб и любезно пригласили меня на первое заседание. Новоизбранный президент клуба объявил, что первой они будут читать книгу Херстон.

– А вы знали, что Зора написала эту книгу за семь недель на Гаити?

Меня быстро поставили на место.

– И что? – спросила одна из женщин.

– И что? – смущенно переспросила я. – А вы смогли бы написать такую книгу за семь недель?

Конечно, слова Херстон о сроках написания романа не раз подвергались сомнению. Но меня поражает то, что она смогла найти время для работы над книгой на Гаити, куда приехала с целью антропологических изысканий. Меня, как писателя, поражает, что она часто использовала места и обстоятельства личной жизни для создания собственного пространства, своего мира. Даже угроза бедности ее не страшила – она умела находить утешение (или отчаяние), чтобы писать.

Многие мои современники, в том числе и я, часто жалуются (порой даже имея контракты на книги), что им не хватает времени, денег и места. Зора же просто писала. Она знала, как должна была знать Джени Кроуфорд, что «нет более сильного мучения, как нести в себе нерассказанную историю». И неважно, сколько я буду читать эту книгу. Каждый раз, когда Джени начинает рассказывать свою нерассказанную историю, я преисполняюсь двойного восторга – и от самой истории, и от того, как она рождена. Когда я берусь за свою любимую книгу Херстон, я делаю это отчасти из гордости за родной остров, но отчасти и по мудрому совету Элис Уокер, который она дала в предисловии к литературной биографии Херстон, написанной Робертом Э. Хеменвеем: «Мы Народ. (К этой категории я отношу все народы африканской диаспоры.) А Народ не отказывается от своих гениев».

К счастью, за свою жизнь мне довелось встретить лишь немногих активных читателей моего поколения (рожденных после 1960 года), писателей и неписателей, которые отмахивались бы от творчества Зоры. Многие из нас очень живо помнят свои первые встречи с ее книгами, особенно с «Их глаза видели Бога». Благодаря усилиям миссис Уокер и других, кто отважно вернул творчество Зоры себе и всем нам, мы прочли ее книги в старших классах или в колледже, где о ней увлеченно рассказывали мужчины и женщины (чаще всего они прочли ее книги, когда были намного старше, чем мы). Мы до сих пор храним восторг этого открытия – такой же, как от первых дней любовного романа или воссоединения с другом, которого давно считали умершим.

Впервые я прочла «Их глаза видели Бога» на факультативном курсе афроамериканской истории в старшей школе Клары Бертон в Бруклине. Курс вел молодой учитель – он посвящал факультативу время собственного обеда. В те времена было трудно узнать о Зоре и ее книгах, поэтому мы тщательно разбирали сюжет и язык писательницы с помощью учителя. Большинство из нас лишь недавно оказались в Соединенных Штатах. Мы читали диалоги Джени, Фиби и Кекса вслух, с сильным креольским акцентом. И могли лишь догадываться о том, какую блестящую книгу изучаем.

Порой мне казалось, что плохое знание английского лишает меня драгоценной информации, и я задавала вопросы, которые выходили за рамки сюжета романа. Учителю это очень нравилось. Он радовался, что мое воображение парит свободно, как и должно быть с настоящими читателями.

– А где была семья Кекса? – спрашивала я. – А чем занималась подруга Джени, Фиби, когда Джени уехала?

Позже – во время учебы в колледже Барнард – я стала задавать более сложные и осознанные вопросы. Кстати, в 20‑е годы здесь училась сама Зора. Теперь же ее книги хранились в застекленных шкафах библиотеки Барнарда рядом с книгами других знаменитых выпускников, включая поэтессу, драматурга и романистку Нтозаке Шанге. Каждый раз, проходя мимо книжного шкафа, я чувствовала, что моя мечта стать писательницей становится все более достижимой – ведь Зора и Нтозаке тоже были чернокожими женщинами, как и я.

– Зора жила в моей стране, – с радостью говорила я однокурсникам, – а теперь я живу в ее стране.

Мне нравилось думать, что Зора приехала на Гаити, потому что видела сходство между гаитянской и южной афроамериканской культурами. Зора выросла в городе чернокожих, а я – в черной республике, где жил Фредерик Дуглас [7], где училась и танцевала Кэтрин Данэм[8]. В книге «Расскажи моей лошади» Зора нашла местный аналог историям дядюшки Римуса про хитрого братца Кролика – столь же хитрого Ти Малиса из народной сказки. Гаитянцы верят, что наши мертвые когда‑нибудь вернутся в Африку, и в этой вере Зора почувствовала эхо убежденности тех, кого насильно грузили на корабли работорговцев, не оставляя никакой надежды на возвращение.

В этой книге я находила много знакомого: устный разговорный язык повествования и диалогов, посиделки на открытых крылечках на закате, интимный тон повествования, увлекательнейшие рассказы о реальных людях и литературных персонажах. Описание пышных похорон любимого мула Джени напомнило мне фрагмент из книги «Расскажи моей лошади», где президент Гаити, Антуан Симон, приказывает похоронить своего любимого козла Симало по католическому обряду с отпеванием в главном соборе – над этой историей гаитяне потешались много лет.

В Барнарде мы задавали немало структурных вопросов о книге «Их глаза видели Бога». Это любовный или приключенческий роман? Мы решили, что в этой книге, как и во многих других сложных романах, сочетаются оба элемента. Да и разве приключения не бывают часто связаны с любовью? Ведь история знает немало любовных приключенческих романов.

Мы поднимали проблемы, которые волновали нас, молодых феминисток. Была ли Джени Кроуфорд хорошей женской ролевой моделью или ее жизнь целиком определялась мужчинами? Многие из нас считали, что Джени не должна быть образцом для подражания. Она должна была быть сложным человеком, сумевшим полностью реализоваться. Она была воплощением собственной воли, несмотря на все старания бабушки и двух первых мужей подчинить ее собственной воле. Она ушла от первого мужа, когда жизнь с ним стала невыносимой, и уехала с Кексом после смерти второго мужа, хотя и подверглась общественному осуждению.

Почему Джени позволила Кексу бить ее? Некоторые из нас считали, что Херстон попыталась показать людей, которые не были ни святыми, ни грешниками. В ее героях очень много нюансов, она описывала и сильные стороны людей, и их слабости. Если бы Кекс был слишком жесток, Джени не полюбила бы его. Если бы он был слишком благочестив, то во время работы в полях она не увидела бы в нем равного, а стала бы поклоняться ему, а «все боги, которым поклоняются, становятся жестокими. Все боги насылают страдания без причины… половине богов приносят в жертву вино и цветы. А настоящие боги требуют крови». В конце концов, Джени получает от

Несмотря на поступки Джени в отношении Кекса – а может быть, из-за них – она свободнее, чем большинство ее современниц (и уж точно чем большинство женщин из бедных семей). Она любит Кекса, но предпочитает жить, а не умереть вместе с ним. Она не следует за ним в могилу, а хоронит его и возвращается в общину, которая не спешит принять ее с распростертыми объятиями, пока она не объяснит, где была и что пережила.

III

На протяжении десятилетий и, надеюсь, веков «Их глаза видели Бога» будут главным литературным наследием Зоры Нил Херстон. Возможно, из-за того, что книга была написана за такой короткий и эмоционально сложный срок, этот роман обладает потрясающим ощущением злободневности и актуальности – сложный сюжет, стремительный темп, увлекательное повествование… Читатели очень остро чувствуют гнев Джени Кроуфорд, когда она пытается вырваться из-под строгой опеки бабушки. Та имеет собственное, весьма ограниченное представление о жизни чернокожей женщины. Джени сама возвращает себе свободу. Как все самостоятельно мыслящие люди, Джени Кроуфорд платит высокую цену за эту свободу. Ее – как и саму Херстон – исключают из сообщества. Зору обвиняли в стереотипизации тех, кого она любила, хотя она всего лишь слушала их внимательнее, чем другие и стремилась вернуть им их голоса и жизнь.

Роман – это не только глубокая картина развития мышления Джени. Мы проникаем в разум тех, кто готов был осудить ее. А вот сама Джени никогда не обижалась на соседей, которые изо всех сил искали в ней недостатки. Она либо полностью их игнорировала, либо жалела за то, что они так и не осмелились вырваться из своего безопасного городка и не прожили такую же полную жизнь, как она сама.

Пережив все, что выпало на ее долю, Джени лучше понимает собственные поступки – и человеческое поведение в целом.

«Это известный факт, Фиби, – говорит она подруге. – Чтобы что‑то узнать, нужно куда‑то идти… Каждый должен сделать для себя две вещи… Людям нужно прийти к Богу. И им нужно научиться жить для себя».

В этом романе, кроме классического конфликта между желаниями личности и общественной цензурой, немало современных мотивов и событий, которые легко можно представить себе в газетах XXI века: брак без любви, вербальное и физическое насилие, убийство из милосердия или убийство в целях самозащиты (в зависимости от истолкования), запретная любовь, публичный и страстный роман между молодым мужчиной и более зрелой женщиной иного статуса. Многие второстепенные персонажи романа отражают мультикультурность американского общества – это и афроамериканцы, и индейцы, и уроженцы Карибского бассейна, живущие и работающие в Эверглейдсе. (И сегодня труд мигрантов и ураганы остаются неотъемлемой частью жизни Флориды.) Влияние книг Зоры, и в особенности «Их глаза видели Бога», будет еще долго ощущаться в работах многих поколений писателей. Джени Кроуфорд – литературная сестра Селии из романа Элис Уокер «Цвет пурпурный». Ее глаза не просто видели Бога – все ее слова и письма были обращены непосредственно к Создателю.

Бабушка Джени, Нэнни, подтолкнула внучку к браку с Логаном Килликсом, потому что сама была рождена в рабстве и не имела возможности распоряжаться собственной судьбой. Нэнни хотелось мелких радостей жизни – спокойно сидеть на крылечке дома, ничего не делая. Ей хотелось, чтобы и внучка имела все это, а еще деньги и положение. Эмоциональная цена роли не играла. Нэнни не понимала, что у Джени иное представление о свободе. И когда Дженни отвергла ее мечту, Нэнни испытала боль.

Нэнни говорит юной Джени: «Как бы я хотела произнести проповедь о цветных женщинах, сидящих высоко, но у меня нет кафедры».

В романе Тони Моррисон «Возлюбленная» бабушка Возлюбленной Бэби Саггс произносит проповедь, какую не удалось произнести Нэнни. Бэби Саггс «стала проповедником без церкви, той, кто приходит на кафедры». Но чаще всего она выступает с кафедры, которую создала для себя сама, на природе: «Расположившись на большом, плоском камне, Бэби Саггс склонила голову и стала молиться молча… Наконец, она созвала женщин. «Плачьте, – велела она им. – По живым и мертвым. Просто плачьте». И женщины, не прикрывая глаз, стали плакать».

Насколько иной могла бы оказаться жизнь Джени, если бы она услышала проповедь бабушки, если бы ее Нэнни, как Бэби Саггс, сказала: «Больше, чем хранящую жизнь утробу и дарующие жизнь части тела… любите свое сердце. Ибо это есть ваша драгоценность».

В кольцевом повествовании «Их глаза видели Бога», в самом конце книги, открывается целая новая жизнь – жизнь все еще довольно молодой Джени Кроуфорд. Она рассказала свою историю и удовлетворила «древнейшую человеческую потребность – потребность в откровении». И теперь она должна жить дальше.

Мы знаем, что Джени никогда не забудет Кекса. Она любила его всем сердцем. Жизнь и странствия вместе с ним открыли ей мир и собственное сердце. Но мы понимаем, что Джени и дальше будет жить по собственным правилам, не идя на компромиссы. Она потеряла любимого мужчину, но открыла совершенно новые грани собственной натуры.

«Итак, Фиби, все было так, как я тебе рассказала, – говорит она подруге, готовясь закончить свою историю. – Я снова вернулась домой, и я рада быть здесь. Я ушла за горизонт и вернулась, и теперь я могу сидеть здесь, в моем доме, и жить сравнениями».

Жизнь Джени может показаться более сложной и бурной, чем у большинства людей. Но ее прошлое и ее будущее лучше всего описать словами, какими она говорит о своей любви к Кексу в конце книги. Эта любовь не «точило», которое одинаково везде и оказывает одинаковое действие на все, чего коснется. Это море, море с далекими кораблями, на которые хочет взойти каждый мужчина. Это мощное, живое море, которое «принимает форму берега, на который накатывают его волны» и которое «на каждом берегу разное».

Предисловие Мэри Хелен Вашингтон

В 1987 году исполнилось 50 лет с момента первой публикации книги «Их глаза видели Бога». Издательство университета Иллинойса выпустило юбилейное издание, поместив в верхнем правом углу обложки баннер:

«1987 / 50‑летие – ВСЕ ЕЩЕ БЕСТСЕЛЛЕР!»

На обложке издатели разместили цитату из рецензии Дорис Грумбах в журналеSaturday Review:«Лучший черный роман своего времени!», «Один из лучших романов всех времен». Зора Нил Херстон была бы приятно поражена:

Чернокожие критики-мужчины были еще более резкими в оценках романа. С самого начала карьеры Херстон жестко критиковали за то, что она не пишет романов в протестном духе. В 1936 году Стерлинг Браун счел ее книгу «Мулы и люди» недостаточно резкой, плохо отражающей тяжелую сторону жизни афроамериканцев на Юге. Ему казалось, что в изображении Херстон их жизнь на Юге выглядит легкой и беззаботной. Признанный авторитет в своей среде времен Гарлемского Ренессанса, Ален Локк, в ежегодном обзоре литературы для журналаOpportunityписал, что роман Херстон «Их глаза…» никак не соответствует более серьезным тенденциям времени. Он задавался вопросом, когда Херстон перестанет создавать «своих псевдо-примитивных персонажей, с которыми читатели так любят смеяться, плакать и завидовать», и начнет писать «мотивирующие, социально-документированные книги»? Самой жесткой критике книги Херстон подверг самый известный и влиятельный афроамериканский писатель того времени Ричард Райт. Он сотрудничал с левацким журналомNew Masses. «Их глаза..» он назвал романом, который для литературы сделал то же самое, что представления менестрелей для театра: книга написана, чтобы позабавить белых. Райт писал, что у романа «нет ни достойной темы, ни содержания, ни мысли». Это всего лишь забавное изображение афроамериканской жизни во вкусе белых читателей. К концу 40‑х годов (а в это десятилетие в афроамериканской литературе господствовал Райт и стиль социального реализма) тихий голос женщины, стремящейся к самореализации, не мог быть услышан – да никто и не хотел его слышать.

Как большинство моих друзей и коллег, которые в конце 60‑х преподавали на факультетах афроамериканскую историю, я до сих пор живо помню, как впервые прочла «Их глаза…». В 1968 году я зашла в один из множества книжных магазинов, специализирующихся на этой теме, – магазин Вонна в Детройте. И там мне попалась на глаза маленькая книжка в бумажной обложке со стилизованными портретами Джени Кроуфорд и Джоди Старкса: она качала воду из колонки, длинные волосы падали на спину, голова слегка повернута, на лице выражение тревожного ожидания. Он стоял поодаль – в шелковой рубашке, с красными подтяжками, пальто переброшено через руку, голова наклонена, а взгляд говорил Джени о далеких горизонтах. Стоила книжка всего 75 центов.

Мне сразу же понравилась поэтичность романа и связь героини с традициями афроамериканцев. Наконец‑то я увидела женщину в поисках собственной идентичности. В отличие от многих похожих героинь афроамериканской литературы, путь Джени не уводил ее от своего народа, а, наоборот, погружал в народные традиции. Она оказалась в Эверглейдсе с его жирной, черной почвой, зарослями тростника и общественной жизнью, основанной на черных традициях. Но большинству афроамериканских читательниц, впервые взявших в руки «Их глаза…», больше всего нравилась Джени Кроуфорд – сильная, смелая, самодостаточная женщина, совершенно не похожая на других литературных героинь. Андреа Рушинг, которая в то время работала на факультете афро-американских исследований в Гарварде, вспоминала, как они читали эту книгу в группе вместе с Нелли Маккей, Барбарой Смит и Гейл Пембертон. «Мне нравился язык этой книги, – говорила Рушинг, – но больше всего мне понравилось то, что эта книга о женщине, которая не была жалкой, трагической мулаткой, покорно исполняющей все, чего от нее ожидают окружающие. Она не захотела жить с нелюбимым мужчиной, даже не думая о разводе. Она ушла – и не сломалась, а стала только сильнее».

Женщины всей страны неожиданно увидели себя в этом романе, и их реакция часто была откровенной и очень личной. Джени и Кекс оказались настолько живыми, что читателям они показались добрыми знакомыми. Шерли Энн Уильямс вспоминает конференцию в Лос-Анджелесе в 1969 году. Тогда Тони Кейд Бамбара спросила у присутствовавших в аудитории женщин: «Сестры, вы готовы к Кексу?» Уильямс понимала, что у Кекса есть определенные недостатки, поэтому она ответила: «А современные Кексы готовы к нам?» Впервые Уильямс использовала «Их глаза…» в учебном курсе во Фресно. В этом сельскохозяйственном районе всегда преобладали мигранты, и ее студенты, как и герои романа, зарабатывали себе на жизнь трудом на земле. Уильямс вспоминает: «Они впервые увидели себя в литературных героях и поняли, что в их жизни тоже есть радость». Рушинг увидела в Джени героиню, а Уильямс обратила внимание на радостное изображение афроамериканской культуры – именно это и заставило критиков позднее признать уникальный вклад романа в черную литературу. Зора Нил Херстон закрепила традиции афроамериканской культуры и использовала их, чтобы темнокожие женщины ощутили свою силу.

К 1971 году роман Херстон стал по-настоящему культовым. К нему обращались везде, где возникал интерес к афро-американским исследованиям. Преподавательница женской литературы Элис Уокер прочла роман в Уэллсли в 1971/72 учебном году. Тогда Херстон всего лишь упоминалась в программе – не более того. Узнав из очерка белого фольклориста, что Зора похоронена в безымянной могиле, Уокер решила, что такая судьба оскорбительна, и стала разыскивать могилу, чтобы сделать надгробие. В очерке «В поисках Зоры Нил Херстон», написанном для журнала Ms., Уокер рассказывает, как поехала во Флориду, пришла на кладбище и среди высоченных сорняков разыскала могилу писательницы. Она установила на ней надгробие с надписью: «Зора Нил Херстон / Гений Юга / Писательница / Фольклорист / Антрополог / 1891–1960». Этот поступок и очерк открыли новую эпоху в изучении романа «Их глаза видели Бога».

К 1975 году роман еще не напечатали, но спрос был так велик, что на ежегодной конференции Ассоциации современного языка была составлена петиция с требованием напечатать книгу Херстон. В том же году в Йельском университете проводилась конференция по литературе меньшинств, которую проводил Майкл Кук. Несколько экземпляров романа были распространены среди участников, многие из которых прочли его впервые.

В марте 1977 года, когда комиссия Ассоциации современного языка по меньшинствам и изучению языков и литературы опубликовала список отсутствующих в продаже книг, потребность в которых очень велика, координатор программы, Декстер Фишер, написал: «Мы единодушно начали список с романа «Их глаза видели Бога».

Период с 1977 по 1979 год можно назвать ренессансом Зоры Нил Херстон. В 1977 году вышла книга Роберта Хеменвея «Зора Нил Херстон: Литературная биография» – и сразу же

Но главное событие, которое ознаменовало третью волну внимания критики к «Их глазам…», произошло в декабре 1979 года, на конференции в Сан-Франциско. Один из семинаров назывался «Традиции и их трансформация в афроамериканской литературе», и вел его Роберт Степто из Йеля совместно с Джоном Каллаханом из колледжа Льюиса и Кларка и мной (тогда я работала в университете Детройта). Хотя семинар был назначен на воскресное утро и завершал конференцию, зал был полон, и слушали нас очень внимательно. В конце семинара Степто затронул проблему самого противоречивого и осуждаемого аспекта романа: смогла ли Джени в романе обрести собственный голос. Степто волновала сцена в суде, где Джени должна была не только сохранить жизнь и свободу, но и рассказать присяжным и всем нам о своей жизни с Кексом – рассказать так, чтобы мы поняли. Степто удивляло, что Джени молчит в этой сцене, а Херстон описывает ее от третьего лица. Мы не слышим рассказа Джени – по крайней мере, рассказа от первого лица. Степто был убежден (и убедил многих), что общий сюжет, в котором Джени рассказывает о себе Фиби, создает иллюзию обретения героиней собственного голоса, а Херстон, рассказывая историю Джени от третьего лица, лишает ее этого голоса. Присутствующие не сразу нашли, что сказать, и тут поднялась Элис Уокер. Она заявила, что женщины не должны говорить, когда мужчинам это кажется необходимым. Женщины сами решают, когда и где говорить. Хотя многие уже обрели собственный голос, они знают, когда лучше промолчать. Самым удивительным в живой и порой ожесточенной дискуссии после выступления Степто и Уокер было всеобщее знакомство с романом, который всего десять лет назад нигде не продавался и был мало кому известен. Теперь же он обратил на себя внимание критики и стал считаться самым известным и почитаемым текстом афроамериканского литературного канона.

Тот семинар был важен и по другой причине. Уокер отстаивала право Джени (а точнее, решение Херстон) молчать в важных моментах своей истории. И ее выступление стало одним из первых феминистских прочтений «Их глаз». Впоследствии эти идеи разделили многие литературоведы. В недавней статье о романе и проблеме голоса Майкл Оквард утверждает, что голос Джени в конце романа – это общий голос. Когда она предлагает Фиби рассказать другим ее историю («Ты можешь сказать им, что я сказала, если захочешь. Это будет то же самое, если это расскажу я»), то выбирает коллективный, а не индивидуальный голос. И это показывает ее близость к коллективному духу афроамериканской устной традиции. Тед Дэвис согласен с такой идеей. Он добавляет, что, хотя Джени является рассказчицей, носительницей истории становится Фиби. Дэвис считает, что необычная жизнь Джени не позволила ей осуществить более серьезные перемены, чем влияние на жизнь Фиби. Но Фиби, оставаясь в рамках традиционной женской роли, сможет гораздо лучше донести основную идею до общины.

Хотя мне, как и Степто, не очень нравится молчание Джени в сцене суда, я думаю, что молчание отражает неприятие Херстон образца героя-мужчины, который утверждает себя мощным голосом. Она выбрала героиню-женщину и столкнулась с интересной дилеммой: женское существование в мире, где доминируют мужчины, изначально критиковалось, следовательно, не могло иметь героической представительницы. Когда в конце романа Джени говорит, что «разговоры мало что значат», если они оторваны от опыта, она доказывает ограничения голоса и критикует культуру, которая использовала устную традицию во всем, кроме внутреннего развития.

Последний разговор с Фиби порождает сомнения в значимости устной речи и доказывает правоту Элис Уокер, которая утверждала, что женское молчание может быть осознанным и полезным:

«Конечно, разговоры мало что значат, когда ты не можешь сделать ничего другого… Фиби, нужно пойти туда, чтобы понять это… Ни твой папа, ни твоя мама и никто другой не смогут рассказать и показать тебе. Две вещи каждый должен сделать сам. Каждый должен пойти к Богу, и каждый должен сам разобраться в жизни».

Речь мужчин в романе практически лишена какого‑то превосходства. Мужчины почти не показаны в процессе развития. Их речь – или игра, или метод утверждения силы. Жизнь Джени – это опыт отношений. Хотя Джоди, Кекс и другие мужчины – персонажи статичные, Джени и Фиби задумываются о собственной внутренней жизни, потому что это место развития.

Если изучение романа чему‑то нас и учит, то это тому, что книга эта глубокая и сложная и каждое поколение читателей будет открывать в ней что‑то новое. Если мы защищали роман и не хотели подвергать его литературному анализу в первые годы после его возрождения, то только потому, что это была наша любимая книга. Мы открывали в ней собственный опыт, собственную речь, собственную историю. В 1989 году я задалась новыми вопросами. Я задумалась над двойственным отношением Херстон к своей героине, над некритическим изображением насилия по отношению к женщинам, над тем, что мужчины подавляют голос Джени даже там, где говорится о ее внутреннем росте. Херстон не предлагает нам однозначно героическую женщину. Она подталкивает Джени на путь самостоятельности, самореализации и независимости, но в то же время делает ее романтической героиней, объектом желания Кекса. Порой она настолько покоряется величественному Кексу, что даже ее собственная внутренняя жизнь больше говорит о нем, чем о ней. Роман показывает нам женщину-писателя, которая решает проблему изображения внутреннего развития героини – а в 1937 году было очень нелегко создать женский образ такой силы и отваги.

Поскольку с 1978 года роман широко доступен, каждый год у него появляются тысячи новых читателей. Его изучают в американских колледжах. Его доступность и популярность привела к активному его изучению в течение последних двух лет. Но я хочу вспомнить историю, которая привела к возрождению романа – особенно коллективный дух 60–70‑х годов, когда началось активное политическое движение за возрождение интереса к утерянным книгам афроамериканских писательниц. В случае «Их глаз…» возникает красивая симметрия между текстом и контекстом: «Их глаза…» – это утверждение и торжество черной культуры, и именно это пробудило новый интерес к роману. Джени рассказывает свою историю подруге, Фиби, и это напоминает мне всех читательниц, которые открывали в ее истории собственную и передавали ее

Далекие корабли, на которые мечтает взойти каждый мужчина. К некоторым они приходят с приливом. Для других они постоянно маячат на горизонте, никогда не скрываясь из виду и никогда не приставая к берегу, пока Следящий не отведет свой уставший взор, а Время высмеет его мечты, послав ему смерть. Такова жизнь мужчин.

Женщины забывают все то, чего не хотят помнить, и помнят все, чего не хотят забывать. Мечта – это истина. И они действуют и поступают в соответствии с ней.

В начале этой книги была женщина, и она вернулась, похоронив мертвых. Не тех, кто болел и умирал в окружении друзей. Она вернулась, похоронив мокрых и раздутых; умерших неожиданно, с широко раскрытыми в осуждении глазами.

Все смотрели, как она вернулась, потому что было это на закате. Солнце село, но оставило свой след на небе. В это время все сидят на крылечках у дороги. В это время все слушают и обсуждают. Весь день люди были безъязыкими, глухими и слепыми вещами. Их место занимали мулы и другие животные. Но когда солнце и начальники скрылись, «тела» снова стали сильными и человечными. Люди стали повелителями звуков и малых вещей. Целые народы говорили их ртами. Они сидели и судили.

Они заметили женщину, которая заставила их вспомнить зависть, хранимую с давних времен. Они прожевали свой мозг и с облегчением проглотили. Они делали из вопросов мучительные обвинения и орудия убийства из смеха. Это была массовая жестокость. И настроение их оживилось. Их слова шли без хозяев; они шли вместе, как гармония песни.

– Чего это она вернулась в рабочей одежде? У нее что, платья не нашлось?

– Где то синее атласное платье, в котором она уходила?

– Где все те деньги, которые заработал ее муж и после смерти оставил ей?

– Что эта старая 40‑летняя женщина сделала со своими волосами – они распущены по спине, как у молоденькой?

– Куда она дела того молодого парня, с которым сбежала отсюда?

– Я думала, она собиралась замуж?

– Где он бросил ее?

– Что он сделал со всеми ее деньгами?

– Зуб даю, он сбежал с какой‑нибудь девчонкой, такой молоденькой, что у нее еще и волос‑то нет – почему она не осталась в своем классе?..

Подойдя к ним, женщина повернулась и заговорила. Они пробурчали «добрый вечер». Их рты раскрылись, а уши преисполнились надежды. Речь ее была довольно приятной, она не остановилась, а пошла прямо к своим воротам. Люди на крыльце продолжали смотреть ей вслед. Мужчины заметили ее крепкие ягодицы – словно в каждом заднем кармане у нее лежало по грейпфруту. Копна черных волос свисала до талии и колыхалась на ветру, как плюмаж[9]. Ее пышная грудь, казалось, пытается вырваться из рубашки. А то, чего мужчины не увидели, они без труда домыслили. Женщины смотрели на вылинявшую рубашку и грязные брюки и отворачивались от воспоминаний. Это было их оружие против ее силы. А если оно окажется бесполезным, оставалась надежда, что когда‑нибудь она может опуститься до их уровня.

Но никто не двигался, никто не говорил, никто даже слюны не сглотнул, пока ворота за ней не захлопнулись.

Перл Стоун разинула рот и громко расхохоталась, потому что не знала, что еще может сделать. Хохоча, она повалилась на миссис Сампкинс. Миссис Сампкинс сердито фыркнула и цыкнула зубом.

– Надо же! Все вы обратили на нее внимание! Я не такая. И мне нет до нее дела. Если ей не хватает манер, чтобы остановиться и поговорить с людьми о своей жизни, пусть убирается!

– О ней не стоит говорить, – буркнула в нос Лулу Мосс. – Она высоко сидит, да смотрит низко. Так я говорю о тех старых бабах, что бегают за молодыми мальчиками.

Фиби Ватсон, сидевшая в кресле-качалке, наклонилась вперед и сказала:

– Никто не знает, есть тут о чем говорить или нет. А я – ее лучшая подруга, и я ничего не знаю.

– Может быть, мы и не разбираемся, как ты, но мы все знаем, как она уехала отсюда, а теперь мы видим, как она вернулась. Можешь даже не пытаться защищать старую бабу Джени Старкс, Фиби! И неважно, подруга ты ей или нет.

– Вообще‑то она не такая старая, как многие из вас.

– Насколько я знаю, Фиби, ей уже за сорок…

– На взгляд не больше сорока…

– Все равно она слишком стара для такого парня, как Кекс…

– Кекс не был мальчиком… Ему самому около тридцати…

– Да какая разница! Она могла бы остановиться и перекинуться с нами словцом. Она прошла так, словно мы сделали ей что‑то плохое, – взвизгнула Перл Стоун. – А ведь это она поступила дурно!

– Хочешь сказать, что ты бесишься из-за того, что она не остановилась и не рассказала о себе? И что же такого ужасного она сделала, что вы все беситесь? Худшее, что я о ней знаю, это то, что она убавила себе несколько лет – и это никому не повредило… Я от вас устала. Вы говорите так, словно все жители этого города в постели исключительно Богу молятся, не делая ничего другого. Уж простите, но я пойду домой – нужно принести ей какой‑нибудь ужин.

Фиби резко поднялась.

– Не злись, – улыбнулась Лулу. – Делай как хочешь. А мы зайдем к тебе, когда вернешься… Загляни, узнай, как она там… А потом нам расскажешь…

– Ага, – согласилась Перл. – Я приготовила жаркое – немного мяса и хлеба ей не повредит. И я могу уйти из дома на сколько угодно. Мой муж не шибко скандалит.

– Эй, Фиби, если ты готова пойти, я тоже могу пойти с тобой, – вызвалась миссис Сампкинс. – Уже темнеет. Тебя может поймать бугимен![10]

– Нет, спасибо. Никто меня не поймает – здесь ходу‑то несколько шагов. Я пойду. Муж велел сказать, что даже самый отъявленный бандит меня не поймает. Если она захочет что‑то вам передать, вы услышите.

Фиби взяла миску с мулатским рисом, накрыла крышкой и пошла прочь. Она спустилась с крыльца, оставив позади все незаданные вопросы. Соседки надеялись, что ответы будут острыми и необычными. Подойдя к дому, Фиби Ватсон не стала входить через главные ворота и идти мимо пальм прямо к входной двери. Она зашла

Подругу она нашла на ступеньках заднего крыльца. Лампы горели, дымоходы были прочищены.

– Привет, Джени, как дела?

– Нормально… Пытаюсь чуть-чуть прийти в себя и стряхнуть пыль с ног, – улыбнулась Джени.

– Вижу. Подруга, ты отлично выглядишь. Черт, ты выглядишь как собственная дочь! – Они рассмеялись. – Даже в этих рабочих штанах ты чертовски женственна.

– Да ладно тебе! Ладно! Ты, наверное, думаешь, принесу-ка я ей что‑нибудь, а то у нее в доме ничего, кроме нее самой, нет.

– Это и так много. Друзьям ничего другого и не надо.

– Могла бы и не льстить, Фиби, потому что я знаю – это от чистого сердца, – Джени протянула подруге руку. – Господи, Фиби! Ничего лучше ты и придумать не могла! У меня сегодня и крошки в животе не было – пришлось придавить желудок рукой. – Подруги снова рассмеялись. – Давай миску сюда и садись.

– Я знала, что ты голодная. А топить печь в темноте не время. Мулатский рис получился не очень – маловато бекона и жира, но голод утолить сойдет.

– Скажу тебе через минутку, – буркнула Джени, поднимая крышку. – Подруга, это даже слишком хорошо! Похоже, у тебя волшебница на кухне завелась…

– Еды немного, Джени. Но завтра я принесу тебе что‑нибудь получше, раз уж ты вернулась.

Джени с аппетитом жевала и не ответила. Разноцветное облако, подсвеченное заходящим солнцем, медленно плыло прочь.

– Вот, Фиби, бери свою миску. В пустой посуде смысла мало. А полная всегда пригодится.

Фиби рассмеялась грубоватой шутке.

– Ты такая же шутница, как и раньше.

– Дай мне тряпку, дорогая, вон там, под креслом, рядом с тобой… Хочу ноги обтереть.

Джени схватила тряпку и начала энергично тереть ноги.

С дороги до них донесся громкий хохот.

– Вижу, сплетницы по-прежнему сидят на старом месте. Уверена, что они перемывают мне кости.

– Ну конечно. Знаешь, если проходишь мимо людей и ничего им не говоришь, они начинают придумывать всякое про твою жизнь и припоминать все, что ты сделала. Они знают про тебя больше, чем ты сама. Завистливое сердце – предательское ухо. Они «слышали» о тебе именно то, что должно было произойти, по их мнению.

– Если Бог о них больше не думает, то думаю я: они всего лишь мяч, затерявшийся в высокой траве.

– Я слышу, что они говорят, потому что они всегда собираются на моем крыльце – ведь оно выходит на главную дорогу. Мой муж порой злится на них и разгоняет по домам.

– Вот и сейчас Сэм их разогнал. Они поднялись с твоих кресел.

– Да, Сэм велел им идти в церковь, а то вдруг наступит день Страшного суда. Тогда все секреты раскроются – и они наверняка захотят быть там и все услышать.

– Сэм тоже шутник! Рядом с ним не заскучаешь!

– Угу, – кивнула Фиби. – Он говорит, что и сам намерен быть там, чтобы узнать, кто украл его трубку из кукурузного початка.

– Фиби, твой Сэм – просто умора! Обхохочешься!

– Эти негры будут перемывать тебе кости, пока не поспешат на Страшный суд – да и то лишь для того, чтобы узнать о тебе то, чего узнать не успели. Тебе лучше посмешить и рассказать им о том, как вы с Кексом поженились. А если он забрал твои деньги и сбежал с какой‑то девчонкой, то расскажи, где он сейчас и где вся твоя одежда, раз уж ты пришла домой в рабочих штанах.

– Я не собираюсь ничего им рассказывать, Фиби. Они не стоят того. Впрочем, если захочешь, можешь рассказать им, что я скажу. Это будет то же самое, как если бы рассказала я сама.

– Если ты так хочешь, я расскажу им все, что ты захочешь.

– Для начала скажу, что такие, как они, слишком много времени тратят на разговоры о том, в чем они ни черта не понимают. Они хотят узнать, как я любила Кекса и правильно все получилось или нет! Им нет дела до того, что жизнь – это месиво из кукурузных клецок, а любовь – это одеяло!

– Пока им есть кому мыть кости, им все равно, о ком и о чем болтать. Особенно если можно перетряхнуть грязное белье.

– Если они хотят понять и узнать, почему бы им не прийти и не обняться? А потом можно было бы посидеть и поговорить. Я была делегатом в большой ассоциации жизни. Точно! Большая ложа, большая конференция жизни – вот где я была в эти полтора года, пока вы меня не видели.

Они сидели рядом в сумерках. Фиби страстно хотелось прочувствовать то же, что и Джени, но она боялась проявить интерес, чтобы Джени не сочла ее слишком любопытной. Джени же испытывала самое страстное человеческое желание – желание откровения. Фиби надолго прикусила язык, но ноги выдавали ее нетерпение. И Джени заговорила.

– Они могут не переживать за меня и за мою одежду. 900 долларов по-прежнему лежат в банке. Кекс заставил меня надеть это – и идти за ним. Он не потратил ни цента из моих денег и не бросил меня ради девчонки. Он принес мне все утешение мира. Он и сам сказал бы это, если бы был здесь. Если бы не ушел.

Глаза у Фиби расширились от любопытства.

– Кекс ушел?

– Да, Фиби, Кекс ушел. И только поэтому я снова здесь – потому что у меня не осталось ничего, что могло бы сделать меня счастливой, где бы я ни была. В Эверглейдсе, здесь или в грязи.

– Мне трудно понять твои слова, как ты говоришь. Мне порой трудно тебя понять.

– Нет смысла рассказывать тебе, если я не сумею сделать так, чтобы ты поняла. Пока ты не увидишь, мех и шкура норки не отличается от шкуры енота. Погоди-ка, Фиби, Сэм разве не ждет тебя на ужин?

– Все готово и стоит на столе. Если ему не хватит ума поесть, значит, сам виноват.

– Ну тогда давай сядем и поговорим. Я открыла все окна и двери, чтобы немного проветрить дом. Фиби, мы двадцать лет были лучшими подругами, и я всегда могла положиться на твои советы. И говорить с тобой я буду как с лучшей подругой.

Время старит все – и дружбу тоже. Джени говорила, и юные сумерки стали жуткой старой ночью.

Глава 2

Джени представляла свою жизнь как огромное дерево, где все страдало, все радовалось, все делалось и переделывалось. Рассвет и закат – все было

– Я точно знаю, что нужно рассказать тебе, но очень трудно понять, с чего начинать.

Я никогда не видела своего отца. Если бы мы встретились, не узнала бы его. И мама тоже. Он ушел отсюда задолго до того, как я стала достаточно большой, чтобы знать. Меня воспитывала бабушка. Бабушка и хорошие белые люди – семья Уошберн, у которых она работала. Это было здесь, в Западной Флориде. У бабушки был домик на заднем дворе – там я и родилась. У хозяйки было четверо внуков, и мы все играли вместе. Я никогда не называла бабушку иначе чем Нэнни, потому что там все называли ее так. Нэнни ловила нас и шлепала прямо на месте, и миссис Уошберн делала так же. Они никогда не били нас всерьез, но мы – трое мальчишек и две девчонки – страшно обижались.

Я росла с этими белыми детьми и даже не догадывалась, что цветная, пока мне не исполнилось шесть лет. Я бы и тогда не догадалась, но пришел фотограф и, никого не спросив, велел старшему, Шелби, собрать нас. Через неделю он принес фотографию госпоже Уошберн, чтобы та заплатила ему. Она заплатила, а потом устроила нам настоящую трепку.

На фотографии, рядом с Элеанорой, стояла черная девчонка с длинными волосами. Там, где должна была быть я. Но я не узнала в этой черной девочке себя. И я спросила: «А где же я?! Я себя не вижу!»

Все засмеялись, даже мистер Уошберн. Миссис Нелли, мама детей, показала на черную девочку и сказала: «Это ты, Алфавит! Разве ты себя не узнаешь?»

Они все называли меня Алфавит. Я долго смотрела на фотографию и, наконец, узнала свое платье и волосы. И тогда я сказала:

– Ой-ой-ой! Я цветная!

Все громко расхохотались. Так, пока я не увидела ту фотографию, мне казалось, что я точно такая же, как и все остальные.

Мы хорошо и весело жили, пока в школе меня не начали дразнить за то, что я жила на заднем дворе у белых. У нас в классе была такая девчонка-задира Мейрелла. Она просто бесилась, стоило ей лишь увидеть меня. Ее выводило из себя, что миз [11] Уошберн отдавала мне всю одежду, из которой выросла ее внучка. И эти вещи были лучше тех, которые обычно носили цветные. А еще она повязывала мне волосы лентой. И вот это все выводило Мейреллу из себя. Она постоянно меня задевала и настраивала против меня остальных. Меня не принимали в игры и кричали, что не будут играть с той, что живет у белых. Они твердили, что родители рассказывали им о моем отце: миссис Уошберн и шериф послали ищеек, чтобы поймать моего отца за то, что он сделал с моей мамой. Они не рассказывали о том, как отец пытался встретиться с мамой, чтобы жениться на ней. Эта часть истории их совсем не интересовала. Они рассказывали только самое ужасное, от чего у меня волосы вставали дыбом. Никто из них даже имени моего отца не знал, но историю с ищейками все выучили наизусть. Нэнни не нравилось, когда я приходила из школы, повесив голову. Поэтому она решила, что нам будет лучше обзавестись собственным домом. Она получила землю и все необходимое, а потом миссис Уошберн помогла ей с вещами.

Фиби слушала с искренним интересом, и Джени было легко рассказывать. Мысленно она вернулась в детские годы. Она рассказывала подруге о своей жизни просто и искренне. Ночь уже обрела плоть и стала непроглядно черной.

Немного поразмыслив, Джени решила, что ее сознательная жизнь началась у ворот дома Нэнни. Как‑то вечером Нэнни позвала внучку в дом – она увидела, что Джени позволила Джонни Тейлору поцеловать ее на прощание.

В Западной Флориде наступила весна. Большую часть времени Джени проводила под цветущей грушей, что росла на заднем дворе. В последние три дня она проводила здесь каждую свободную минутку. Дерево стало манить ее, как только раскрылся первый крохотный цветок. Дерево звало ее, чтобы она пришла и замерла в изумлении перед чудом природы. Голые коричневые сучки покрылись крупными, блестящими почками, а потом их окутал снежно-белый туман цветов. Джени не переставала удивляться. Как? Почему? Казалось, что это мелодия флейты, забытая в прошлой жизни и неожиданно возродившаяся вновь. Она слышала пение, но слышала не ушами. Мир пробуждался, и ее окутывали его ароматы. Они следовали за ней целый день и ласкали ее во сне. Они сливались с другими невнятными ощущениями, которые возникали вокруг, и проникали в саму ее плоть. А теперь они пробуждались и охватывали все ее сознание.

Сидя под большой грушей, Джени выгнулась и потянулась. Она слышала жужжание пчел, видела золотые лучи солнца, ощущала на своих щеках легкий ветерок, чувствовала неразличимый голос всего сущего. Она видела, как пчела с пыльцой на лапках ныряет в распустившийся цветок; как тысячи других цветков шевелятся, чтобы ощутить любовное объятие и экстатическое содрогание дерева от корней до крохотных веточек, покрытых восхитительными кипенно-белыми цветками. Это была настоящая свадьба! Джени чувствовала, что ей явилось откровение. А потом она почувствовала сладкую боль, которая сделала ее тело мягким и томным.

Посидев так, она поднялась и пошла через маленький садик к дому. Она хотела получить подтверждение этому голосу и видению, и повсюду она искала и находила ответы. Ответы для всех существ – кроме нее самой. Она чувствовала, что ответ ищет ее, но где? Когда? Как? Она подошла к кухне и вошла внутрь. В теплом воздухе кухни мухи носились и пели, соединялись и предавались любви. Войдя в узкий коридор, она вспомнила, что бабушка сегодня дома – у нее мигрень. Бабушка спала, и Джени на цыпочках выбралась из дома, чтобы ее не потревожить. Какое счастье быть грушей – любым цветущим деревом! Когда целующие твои цветки пчелы поют о начале мира!

Ей было шестнадцать. У нее были блестящие листья и готовые раскрыться бутоны. Она хотела встретиться с жизнью, но жизнь почему‑то ускользала от нее. Где будут петь для нее пчелы? Ни этот сад, ни бабушкин дом не давали ответа. Она всматривалась в мир, открывающийся ей с верхней ступеньки крыльца, потом спустилась, подошла к калитке и перегнулась через нее, чтобы увидеть, что делается на дороге. Она смотрела, ждала, и дыхание ее прерывалось от нетерпения. Она ждала, что мир откроется ей.

В воздухе витала пыльца цветов. И среди этой пыльцы она увидела, что к ней приближается нечто великолепное.

Нэнни готова была проснуться. Ей снились чьи‑то голоса, далекие, но настойчивые. Постепенно голоса приближались. Голос Джени. Джени всегда говорила с легким пришепетыванием. И еще мужской голос, который она не могла узнать. Это разбудило Нэнни. Она села на кровати и выглянула из окна. Она увидела, как Джонни Тейлор целует ее Джени.

– Джени!

Голосу старухи недоставало решительности и твердости. Он был хриплым и слабым – и Джени подумала, что Нэнни ее не видела. Она вырвалась из своих мечтаний и кинулась в дом. Так кончилось ее детство. Голова и лицо Нэнни напоминали корни старого дерева, безжалостно вывернутого из земли бурей. Некогда это дерево было мощным и сильным, но все осталось в прошлом. Пальмовые листья, которыми Джени украсила полог над бабушкиной кроватью, засохли и стали неотъемлемой частью бабушкиного облика. Но глаза ее по-прежнему оставались острыми и проницательными. Под их взглядом Джени смутилась, а комната и мир слились воедино.

– Джени, ты уже женщина и должна…

– Нет, Нэнни, нет… Я еще не женщина!

Эта мысль была для Джени слишком новой и тяжкой. Она гнала ее прочь.

Нэнни закрыла глаза и несколько раз медленно кивнула, а потом заговорила:

– Да, Джени, да, ты уже вошла в женскую пору. И я скажу тебе то, что должна сказать в этот момент. Я хочу увидеть тебя замужем – прямо сейчас.

– Замужем?! Нет, Нэнни! Нет, мэм! Что я могу знать о муже?

– То, что я видела, для меня слишком много, детка. Я не хочу, чтобы какой‑нибудь грязный ниггер в драных штанах, вроде Джонни Тейлора, вытирал об тебя ноги.

Слова Нэнни превратили поцелуй у калитки в кучу дерьма после дождя.

– Посмотри на меня, Джени. И нечего тут сидеть, повесив голову! Посмотри на свою старую бабушку! – Голос Нэнни зазвенел, выдавая силу ее чувств. – Я не хочу разговаривать с тобой так. Я много раз стояла на коленях и молила Творца об одном – чтобы Он не взвалил на мои плечи груз, который окажется слишком тяжелым.

– Нэнни, я просто… Я не хотела ничего дурного…

– Это‑то меня и пугает… Ты не хотела ничего дурного. Ты даже не знаешь, что такое – дурное… А я уже стара. Я не всегда буду рядом, чтобы уберечь тебя от опасности. И я хочу, чтобы ты прямо сейчас вышла замуж!

– Но разве так можно? Разве я могу? Я же никого не знаю…

– Господь управит. Он знает, что я уже устала нести этот груз. Кое-кто уже говорил со мной о тебе давным-давно, но я не ответила, потому что не такой путь я тебе уготовила. Я хотела, чтобы ты окончила школу и выбирала ягоду послаще с куста повыше. Но теперь я вижу, что тебе это не по вкусу…

– Нэнни, а кто… кто спрашивал обо мне?

– Брат Логан Килликс. Он хороший человек.

– Нет, Нэнни, нет, мэээм!!! Вот почему он тут ошивается! Он похож на череп с кладбища!

Бабушка выпрямилась, опустила ноги на пол и отвела пальмовые листья от лица.

– Значит, ты не хочешь выйти замуж, как пристало приличной девушке? Ты хочешь обжиматься, целоваться и шляться сначала с одним мужиком, потом с другим? Ты хочешь испить из той же чаши, что и твоя мама? То есть моя старая голова еще недостаточно седа? А спина недостаточно согнулась, чтобы ты меня послушалась?

Мысль о Логане Килликсе оскорбляла красоту грушевого дерева, но Джени не знала, как сказать об этом Нэнни. Она просто опустила голову и уставилась в пол.

– Джени!

– Да, мэм…

– Отвечай мне, когда я говорю! И не стой здесь, уставившись в пол! Я все делаю только ради тебя

Бабушка отвесила Джени тяжелую оплеуху. Голова девушки откинулась назад, и взгляды их встретились. Нэнни уже занесла руку для второго удара и тут увидела крупные слезы в глазах Джени, слезы невыразимого страдания. Девушка сжала губы, чтобы удержать крик. И бабушка не выдержала. Она не ударила внучку, а лишь отвела тяжелую прядь волос с ее лица и поднялась на ноги. Она внутренне страдала, любила и плакала по ним обеим.

– Иди сюда, к своей бабушке, детка. Сядь к ней на колени, как раньше. Твоя Нэнни не позволит и волоску с твоей головы упасть. Она не хочет, чтобы кто‑нибудь причинил тебе боль, и сделает для тебя все. Детка, белый человек правит всем – сколько я себя помню. Может быть, где‑то за океаном и есть место, где правят черные, но мы знаем только то, что видим. Поэтому белый человек сбрасывает груз и велит ниггеру подобрать. И ниггер подбирает, потому что должен. Но нести этот груз он не хочет. Он передает его женщинам. Женщины ниггеров – мулы этого мира… И так было всегда… Мне остается только молиться, чтобы твоя жизнь была другой. О, Боже, Боже, Боже!

Нэнни долго сидела, раскачиваясь в кресле, прижимая девушку к своей впалой груди. Джени перекинула длинные ноги через подлокотник, а с другой стороны ее густые волосы касались пола. Нэнни не то пела, не то плакала – она творила собственную молитву по своей плачущей внучке.

– Господь милосердный! Это был долгий путь, но я знала, что меня ждет. О, Иисус! О, Иисус! Я старалась изо всех своих малых сил…

Наконец они обе успокоились.

– Джени, как давно ты позволяешь этому жалкому Джонни Тейлору целовать себя?

– Только сегодня, Нэнни, единственный раз! И я совсем его не люблю! Даже не понимаю, почему это случилось…

– Благодарю, масса Иисус!

– Я больше не буду, Нэнни! Только не заставляй меня выходить за мистера Килликса!

– Дело не в Логане Килликсе. Я хочу, чтобы у тебя, детка, была защита. Я слишком стара. Очень скоро здесь остановится ангел с мечом. День и час скрыты от меня, но это будет скоро. Он избавит меня – я не увижу тот день. А я каждый день молюсь, чтобы Он продлил эти золотые моменты еще хоть на несколько дней, пока я не увижу, что ты устроена в жизни.

– Позволь мне подождать, Нэнни! Пожалуйста, ну еще хоть немного!

– Не думай, что я не сочувствую тебе, Джени… Я очень люблю тебя. Даже если бы я сама тебя родила и была бы твоей мамой, то не могла бы любить тебя сильнее. У тебя нет папы, и можно сказать, что и мамы нет, хотя она тебя и

Джени тяжело вздохнула сквозь слезы. Бабушка успокаивающе похлопала ее по руке.

– Знаешь, детка, мы, цветные, как ветви без корней, и жизнь у нас странная. Я родилась в рабстве, и мне не дано было осуществить свои мечты о том, какой должна быть жизнь женщины. В этом ужас рабства. Тебе никого не победить, поэтому нужно затаиться, пока не сможешь забрать у них то, что тебе нужно. Я не хотела работать в поле или заниматься скотом. И я не хотела, чтобы моя дочь этим занималась. Я не хотела, чтобы все произошло так, как случилось. Мне ненавистно было твое рождение. Но тогда же я возблагодарила Бога, потому что получила второй шанс. Больше всего мне хотелось произнести проповедь о цветных женщинах, которые заняли почетное место в жизни, но у меня не было кафедры. Свободу я встретила с маленькой дочкой на руках, и тогда я решила взяться за щетки и кастрюли, чтобы проложить ей путь сквозь дебри. Я хотела, чтобы она получила все то, чего не было у меня. Но она потерялась где‑то по дороге, а потом я узнала, что в мире есть ты. И когда я укачивала тебя по ночам, я решила сохранить эту проповедь для тебя. Я ждала очень долго, Джени, но для меня нет ничего непосильного, если я буду знать, что ты заняла достойное место, как я и мечтала.

Старая Нэнни укачивала Джени, как ребенка, и думала, думала, думала… Мысленные образы рождали чувства, а чувства вызывали из глубин сердца воспоминания о страшных событиях.

– Когда я работала на большой плантации, рядом с Саванной, туда прискакал всадник с сообщением, что Шерман взял Атланту[12]. Сын Марси Роберт был убит при Чикамауге[13]. Он схватил ружье, оседлал лучшую лошадь и вместе со стариками и мальчишками отправился гнать янки назад в Теннесси.

Все рыдали, кричали и махали мужчинам, которые уходили на войну. Но я ничего не видела, потому что твоей маме была всего неделя, и я все еще была слаба. Но он сделал вид, что забыл что‑то, вернулся, прибежал в мою хижину и в последний раз взъерошил мне волосы. А потом потянул меня за большой палец ноги, как всегда делал. И потом он поскакал за остальными, как молния. Я слышала, как они хохотали над ним.

В тот день мрачная тишина царила и в большом доме, и в хижинах рабов.

Я лежала в постели, когда поздним холодным вечером в мой дом пришла Мистис. Она распахнула дверь и молча стояла на пороге, всматриваясь в мое лицо. Казалось, она сотню лет прожила в январе, не зная ни единого дня весны.

– Нэнни, я пришла посмотреть на твоего ребенка.

Я пыталась не чувствовать ледяного холода, исходящего от нее, но ничего не получилось. Я не могла сдвинуться с места, как ни старалась.

– Тебе лучше открыть личико своего ребенка – и побыстрее! – рявкнула она. – Похоже, ты, мадам, не знаешь, кто Мистис на этой плантации. Но я тебе покажу!

Я уже собралась с силами и откинула одеяльце так, чтобы она могла видеть головку и личико девочки.

– Ниггер! Почему у твоего ребенка серые глаза и прямые волосы?

Она начала хлестать меня по щекам так, что у меня чуть зубы не вылетели. Я старалась не поддаваться боли и старалась поскорее укрыть одеяльцем своего ребенка. Но последний удар обжег меня как огнем. Я с трудом сдерживала слезы и не шевелилась. Но она продолжала допрашивать меня, почему мой ребенок похож на белого. Она спросила меня об этом раз двадцать пять или тридцать. И тогда я сказала ей:

– Я ничего не знаю, кроме того, что мне велено делать, потому что всего лишь ниггер и рабыня.

Она не успокоилась, но сил избивать меня у нее больше не было. Она подошла к изножью постели и вытерла руки платком.

– Не собираюсь больше мараться об тебя. Утром надсмотрщик привяжет тебя к столбу, поставит на колени и спустит шкуру с твоей бледной спины. Сотня плетей по голой спине! Тебя будут лупить, пока кровь не покроет твои пятки! Я сама буду считать удары! И если это убьет тебя, такую потерю я переживу. А когда этому ублюдку исполнится месяц, я продам его куда подальше.

Она выскочила из хижины, унося ледяной холод с собой.

Я знала, что еще слаба, но не думала об этом. В полной темноте я закутала малышку, как только смогла, и побежала к болотам.

Я знала, что здесь полно гадюк и других ядовитых змей, но они пугали меня меньше, чем то, что ждало на плантации. Я пряталась здесь день и ночь, а когда малышка начинала плакать, кормила ее грудью, чтобы никто нас не услышал и не нашел.

Никто не знал, где мы прячемся, и Господь милосердный сделал так, что меня не поймали.

Не знаю, как мое молоко не убило ребенка, – ведь я была так напугана и несчастна. Меня пугало уханье сов, треск и движение кипарисовых веток после темноты. Раза три я слышала, как мимо меня крались пантеры. Но со мной ничего не случилось, потому что Господь присматривал за мной.

А потом среди ночи я услышала гром пушек.

Это продолжалось всю ночь. Наутро я увидела вдали большой корабль и много лодок. Я укутала Лифи мхом, устроила ее в развилке ветвей на дереве и отправилась на берег. Там я увидела солдат в синей форме [14] и вспомнила, как до этого люди говорили, что Шерман придет на кораблях в Саванну и освободит всех рабов. Я вернулась к болотам, взяла ребенка и пошла искать место, где можно было устроиться.

Но до Большой капитуляции Ричмонда было еще далеко. В тот день большой колокол звонил в Атланте. Все солдаты в серой форме должны были прийти к Молтри и закопать свои сабли в знак того, что они никогда больше не будут сражаться в защиту рабства. И тогда мы поняли, что стали свободными.

Я никогда не была замужем, хотя могла бы выйти много раз. Но я не хотела, чтобы кто-то обижал мою девочку. Я нашла добрых белых людей и с ними приехала

Хозяйка помогала мне с твоей мамой так же, как потом и с тобой. Когда пришло время, я отдала ее в школу. Я хотела, чтобы потом она сама стала учительницей.

Но однажды Лифи не вернулась домой в обычное время. Я ждала, ждала, ждала, но она так и не пришла. Мне пришлось взять фонарь и пойти искать ее. У кого бы я ни спрашивала, никто не видел мою девочку. Но на следующее утро она сама приползла на четвереньках. Это было жуткое зрелище. Оказалось, что учитель затащил ее в лес, всю ночь насиловал, а утром сбежал.

Лифи было всего семнадцать. Как такое могло случиться?! Господь всемогущий! Она долго не могла оправиться, и вскоре мы узнали, что ты на подходе. Когда ты родилась, твоя мать начала пить и все вечера проводила неизвестно где. Я не могла заставить ее остаться. И только Богу известно, где она сейчас. Она не умерла, потому что я непременно почувствовала бы это. Но порой мне хочется, чтобы она обрела покой.

Джени, может быть, я смогла и немного, но я делала для тебя все, что было в моих силах. Работала день и ночь, чтобы купить этот клочок земли, чтобы тебе не пришлось жить на задворках у белых и стыдиться этого перед другими детьми в школе. Когда ты была маленькой, это еще можно было. Но когда ты выросла и стала все понимать, я захотела, чтобы ты гордилась собой. Я не хочу, чтобы люди оскорбляли и гоняли тебя. Я не смогу умереть с легким сердцем, зная, что кто-то из мужчин, белых или черных, унижал тебя. Пожалей и отпусти меня с миром, Джени.

Глава 3

Есть годы, которые задают вопросы, и есть годы, у которых есть ответы. Джени не могла всего знать, и поэтому ей пришлось задавать вопросы. Кладет ли брак конец космическому одиночеству незамужних? Означает ли брак любовь так же, как солнце означает день?

За несколько дней до брака с Логаном Килликсом, владельцем шестидесяти акров земли, о которых так часто говорили, Джени измучила себя вопросами. Она снова и снова возвращалась к грушевому дереву, чтобы подумать. Наконец слова Нэнни и собственные раздумья принесли ей какое‑то утешение. Да, она полюбит Логана, когда они поженятся. Правда, она не представляла, как именно это случится, но раз Нэнни и все старухи говорили об этом, значит, так тому и быть. Мужья и жены всегда любят друг друга – это и есть брак. Так бывает всегда. Эта мысль радовала Джени, потому что не казалась тоскливой и губительной. Она больше не будет одинокой.

Джени и Логан поженились в гостиной Нэнни в субботу вечером. Гостям подали три пирога и большие блюда с жареными кроликами и курами. Нэнни и миссис Уошберн постарались. Все наелись от души. Но никто ничего не положил в повозку Логана, чтобы молодожены радостно доехали до его дома. Это было одинокое место, подобное старому пню посреди леса, где никто не бывает. Дом поразил Джени своим неуютом. Но в глубине души она продолжала ждать зарождения любви. Новая луна народилась трижды, прежде чем она начала волноваться. А потом она отправилась к Нэнни – в тот день бабушка пекла печенье на кухне миссис Уошберн,

Нэнни просияла от радости, усадила внучку за стол и расцеловала.

– Господь всемогущий! Я так рада, что вижу мою детку! Входи же поскорее в дом, пусть миссис Уошберн на тебя посмотрит! Уф! Уф! Уф! Как дела у твоего мужа?

Но Джени не пошла к миссис Уошберн. Она не произнесла ни единого радостного слова, лишь молча присела к столу. Нэнни ничего не замечала – она была занята печеньем, и ее распирала гордость за внучку. Но через какое‑то время она почувствовала, что Джени отмалчивается, и внимательно посмотрела на нее.

– Что случилось, сладкая? Что‑то ты невесела поутру…

– Ничего страшного… Я пришла кое о чем спросить тебя.

Нэнни очень удивилась, а потом расхохоталась.

– Только не говори, что ты уже понесла – в эту субботу исполняется два месяца и две недели с вашей свадьбы…

– Нет, не думаю, – покраснела Джени.

– Тут нечего стыдиться, детка, ты же замужняя женщина. У тебя есть законный супруг, как у миз Уошберн и у других!

– Я пришла не за этим. Я знаю, что ничего нет.

– Вы с Логаном поругались? Господи, не побил ли тебя этот чертов ниггер?! Тогда я возьму палку и задам ему!!!

– Нет, ему и в голову бы это не пришло. Он говорит, что никогда не поднимет на меня руку. Когда мне нужны дрова, он рубит лес и приносит дрова на кухню. И обе бочки с водой у нас всегда полные.

– Уф! Но не жди, что так будет всегда. Он не целует тебя в губы, когда ложится на тебя. Он целует твои ноги, а мужчины недолго целуют женщинам ноги. Поцелуи в губы – это нормально, но когда мужчины склоняются, чтобы любить, они слишком быстро выпрямляются.

– Он так делает, бабушка.

– Ну, если он делает все это, то почему ты пришла сюда с таким грустным лицом?

– Потому что ты говорила, что я должна любить его, а я не люблю. Может быть, если кто‑то научит меня, как это сделать, я смогу полюбить его?

– Ты пришла с такими глупостями в рабочий день?! Ты вышла замуж, получила дом, защиту, все уважают тебя и называют миссис Килликс. А теперь ты донимаешь меня разговорами о любви!

– Но, Нэнни, я хочу хоть иногда желать его. А я не хочу, чтобы он делал все это.

– Ты должна хотеть его! Ты заполучила себе лучший орган в городе среди цветных. Он купил дом и шестьдесят акров земли вдоль большой дороги, и… Господь всемогущий! Это‑то и мучает нас, цветных женщин, и сводит с ума. Любви ей захотелось! Ты наверняка хочешь какого‑то разодетого парня, который только и думает о том, как он выглядит. Такого можно купить и продать ни за грош. А потом выбросить без жалости.

– Я ничего о таких парнях не знаю. Но и эта старая земля мне не нужна. Я могу каждый день перекидывать десять акров через ограду и даже не посмотрю, куда она упала. И к мистеру Килликсу я чувствую то же самое. Некоторые люди не созданы, чтобы

– Почему ты так решила?

– Потому что я ненавижу его голову – такую вытянутую с одной стороны и такую плоскую по бокам! И ненавижу жирную складку у него на шее.

– Он же не виноват, что у него такая голова. Ты говоришь глупости.

– Мне нет дела, кто виноват. Мне она просто не нравится! И у него слишком большой живот, а ногти на ногах похожи на копыта мула. И неважно, что он каждый вечер, прежде чем лечь в постель, моет ноги! Этого не скрыть, потому что я приношу ему воду. И я предпочла бы, чтобы меня застрелили, только чтобы не лежать с ним в постели, не отворачиваться и не хватать ртом воздух, пока он рядом. Он даже ни о чем приятном никогда не говорит!

Джени заплакала.

– Я так хотела, чтобы все было хорошо, – сидела под грушей и мечтала… А теперь…

– Нет смысла плакать, Джени. Бабушка сама прошла долгий путь. Люди всегда плачут из-за одного или другого. Поверь, лучше оставить все как есть. Ты еще молода, вся жизнь у тебя впереди. И никто не знает, что может случиться с тобой. Наберись терпения, детка. Ты скоро будешь думать по-другому.

Сурово отчитав Джени, Нэнни отправила ее домой. Но на сердце у нее было тяжело. Весь день за работой она думала о внучке и, придя в свой маленький домик, простояла на коленях так долго, что полностью позабыла о себе. Разум Нэнни превратился в большой бассейн, где плавали слова, воспоминания, мысли и чувства. Стоя на своих старых коленях, Нэнни проникла в эту бесконечность сознательной боли. Ближе к утру она пробормотала:

– Господи, Тебе известно, что у меня на сердце! Я сделала все, что только смогла. Остальное за Тобой…

Она поднялась с колен и рухнула на постель. Через месяц Нэнни умерла.

А Джени ждала времени цветения, потом времени зелени, а потом оранжевого времени. Но когда пыльца вновь позолотила солнце и окутала мир, Джени стала выходить к калитке и ждать чего‑то. Чего? Она и сама не знала. Она дышала глубоко и прерывисто. Она знала то, о чем ей никто не говорил. Она понимала речь деревьев и ветра. Часто разговаривала с падающими семенами: «Надеюсь, ты упадешь в мягкую землю». Джени слышала, как семена, падая, разговаривали друг с другом. Она знала, что мир – это жеребец, пасущийся на голубых пастбищах эфира. Она знала, что Бог каждый вечер разрушает старый мир и до рассвета строит новый. Как чудесно было видеть, как этот мир с первыми лучами солнца обретает форму и восстает из серой пыли творения. Знакомые люди и вещи ее не интересовали, поэтому она стояла у калитки и смотрела на дорогу. Теперь она знала, что брак – это не любовь. Первая ее мечта умерла, и она стала женщиной.

Глава 4

И года не прошло со дня свадьбы, как Джени заметила, что муж перестал говорить с ней стихами. Он больше не любовался ее длинными черными волосами и не перебирал их пальцами. Однажды он сказал ей:

– Я могу принести дрова и наколоть их для тебя, но уж будь добра, носи их на кухню сама. Моя первая жена никогда не требовала, чтобы я колол дрова. Она хватала топор и делала это сама, как мужчина. Ты слишком избаловалась!

А Джени ему ответила:

– Я тоже могу настоять на своем. Если ты не можешь рубить и колоть дрова, то обходись без ужина. Уж простите мою вольность, мистер Килликс, но я не собираюсь колоть дрова.

– Ты знаешь, что я могу наколоть для тебя дров. Даже если ты будешь такой же ядовитой, как сейчас. Мы с твоей бабушкой избаловали тебя, и теперь мне приходится это расхлебывать.

Как‑то утром он позвал Джени из кухни в амбар. У калитки стоял запряженный мул.

– Иди-ка сюда, малышка, помоги мне. Я должен уехать, а ты нарежь семенной картофель.

– Куда ты едешь?

– В Лейк-Сити, поговорить с одним человеком о муле.

– А зачем тебе два мула? Нам и одного достаточно.

– Нет, на этот раз мне нужна пара. Осенью картошки будет мало, и цены вырастут. Мне понадобится два плуга, а тот человек, о котором я говорю, продает мула такого спокойного, что с ним сможет управиться даже женщина.

Логан перестал жевать табак и пристально смотрел на Джени, ожидая ее ответа.

– В общем, я подумал, что нужно поехать и посмотреть.

Он снова посмотрел на Джени и сглотнул. Но Джени сказала только:

– Я порежу для тебя картошку. Когда ты вернешься?

– Не знаю точно. Наверное, на закате. Дорога долгая – особенно если на обратном пути мне придется вести мула.

Закончив домашние дела, Джени пошла в амбар заняться картошкой. Но потом она перетащила все во двор, откуда была видна дорога. Полуденное солнце пробивалось сквозь листву дуба, под которым она сидела, и на земле появились кружевные узоры. Джени просидела за работой довольно долго – и тут с дороги донесся свист.

Она увидела городского, хорошо одетого мужчину в шляпе набекрень – в здешних местах так не носили. Пальто было небрежно перекинуто через руку, а рубашка с шелковыми рукавами могла изумить весь мир. Мужчина насвистывал, утирал лицо и шел так, словно точно знал, куда направляется. У него была темная кожа, но, на взгляд Джени, он вел себя так, как мистер Уошберн или кто‑то в этом роде. Откуда он взялся? Куда идет? Он не смотрел в ее сторону – только перед собой. Поэтому Джени кинулась к колонке и принялась с шумом качать воду. Мужчина остановился, посмотрел на нее, а потом попросил напиться.

Пока он пил, Джени как следует его рассмотрела. Они познакомились.

Его звали Джо Старкс, он был родом из Джорджии. Всю жизнь он работал на белых и скопил около трехсот долларов. Он услышал, что здесь, во Флориде, будет новый штат, и решил посмотреть. А узнав про город, который цветные построили для себя, точно понял, что хочет жить здесь. Ведь если человек что‑то строит, то становится хозяином.

Джону всегда хотелось заняться чем‑то важным, но белые не давали. Он прожил на земле почти тридцать лет, прежде чем подвернулся такой шанс. И здесь он точно станет важным человеком.

– А где твои папа и мама, Джени?

– Они умерли, наверное… Я ничего не знаю про них, меня воспитывала бабушка. Но она тоже умерла.

– Умерла?!

– Муж.

– Ты замужем?! Да тебя, наверное, только что от груди отняли! Уверен, ты до сих пор любишь леденцы, верно?

– Точно! Я делаю леденцы и сосу их, чтобы отвлечься. И сладкую воду тоже люблю.

– Представь – я тоже. Никогда не стану слишком взрослым, чтобы разлюбить сладкую воду – холодную и вкусную.

– У нас есть тростниковый сироп в амбаре. Если хотите…

– А где же твой муж, миз Э-Э?

– Меня зовут Джени Мэй Килликс. А раньше звали Джени Мэй Кроуфорд. А муж мой поехал купить мула, чтобы я пахала вместе с ним. А меня оставил нарезать семенную картошку.

– Ты будешь пахать?! Ты за плугом – это все равно что кабан на свадьбе! Да и картошку резать тебе не пристало. Такая хорошенькая девушка, как ты, создана, чтобы сидеть на веранде в кресле-качалке с веером и есть картошку, которую специально для тебя вырастили другие.

Джени рассмеялась. Потом она налила из бочонка две кварты сиропа, а Джо Старкс накачал ведро холодной воды. Они уселись под деревом и принялись болтать. Джо направлялся в новую часть Флориды, но подумал, почему бы не сделать остановку и не перекинуться парой слов с хорошенькой девушкой. Ему все равно нужно отдохнуть – и отдохнуть он решил недельку-другую.

После этого они каждый день встречались в дубовой роще, что была напротив дома, и разговаривали о том времени, когда он станет важным человеком, а она сможет воспользоваться их знакомством. Джо говорил о переменах, которые могут наступиь в их жизни, о новых возможностях.

Но Джени долго дичилась – память о Нэнни была все еще очень сильна.

– Джени, если думаешь, что я хочу соблазнить и бросить тебя, ты ошибаешься. Я хочу жениться на тебе.

– Правда, Джо?

– Когда ты отдашь мне свою руку, я не позволю солнцу закатиться над нами. Я – человек принципов. Ты никогда не знала, каково это, когда к тебе относятся как к леди. Я хочу показать тебе это. И знаешь что, называй меня Джоди.

– Джоди, – улыбнулась Джени, – но ведь я замужем…

– Предоставь мужа и все остальное мне. Завтра на рассвете я буду ждать тебя на этой дороге. Пойдем со мной, и твоя жизнь дальше будет такой, как она должна быть. Поцелуй меня и тряхни головой. Когда ты так делаешь, твои роскошные волосы сверкают как солнце.

Той ночью Джени решила серьезно поговорить с мужем.

– Логан, ты спишь?

– Спал, пока ты меня не разбудила…

– Я долго думала о нас: о тебе и обо мне.

– Нашла время! Твои дурацкие мысли порой заставляют меня задуматься.

– Задуматься о чем, к примеру?

– О том, что ты родилась в повозке без крыши. И что ты и твоя мама росли на заднем дворе у белых…

– Ты ничего не говорил об этом, когда упрашивал Нэнни выдать меня замуж…

– Я думал, ты оценишь доброе отношение. Надеялся, что смогу из тебя что‑то сделать. А ты думаешь и ведешь себя как белые…

– А я знаешь что думаю? Что когда‑нибудь сбегу от тебя.

Наконец‑то Джени решилась произнести вслух то, о чем давно думала. Конечно, она может сбежать. Мысль об этом была мучительна для Логана, но он решил скрыть свой страх под презрением.

– Не думай, что найдется много мужчин, готовых связаться с тобой, зная, что ты за птица.

– Я найду того, кто поверит мне. И тогда я уйду от тебя.

– Глупости! Такого дурака, как я, еще поискать. Мужчины будут улыбаться тебе, но не станут работать и кормить тебя. Тебе некуда будет деваться. Захочешь есть и будешь счастлива вернуться.

– Да нет у тебя ничего, кроме бекона да кукурузного хлеба!

– Я хочу спать и больше не желаю выслушивать твои глупости.

Логан отвернулся от Джени, скрывая свою обиду, и притворился спящим. Он надеялся, что причинил ей такую же боль, как и она ему.

На следующее утро Джени поднялась вместе с ним. Она почти приготовила завтрак, когда он вышел из амбара.

– Джени! – хрипло позвал он. – Иди, помоги мне перекидать этот навоз, пока солнце не слишком палит. Ты совершенно не занимаешься хозяйством – только на кухне крутишься целый день.

Джени вышла из кухни, держа в руках кастрюлю с кукурузным тестом, и посмотрела на амбар. Солнце поднялось над горизонтом и пронзало мир алыми кинжалами, но тени вокруг амбара были серыми и плотными. Логан с лопатой напоминал черного медведя, неуклюже пляшущего на задних лапах.

– Тебе не нужна моя помощь, Логан. Ты делаешь свое дело, а я свое.

– У тебя нет никакого своего дела. Ты делаешь то, что нужно мне. Иди сюда кидать навоз – и побыстрее!

– Моя мама не говорила, что я рождена для спешки. Так ради чего мне спешить сейчас? Уж точно не ради того, из-за чего ты бесишься. Ты бесишься, потому что я не падаю на колени и не перепахиваю эти шестьдесят акров твоей земли. Женившись на мне, ты вовсе не облагодетельствовал меня. А если тебе так кажется, то я не поблагодарю тебя за это. Ты бесишься, потому что я сказала то, что ты и так уже знал.

Логан отбросил лопату и сделал два-три неуклюжих шага к дому, но потом резко остановился.

– Не зли меня, Джени, иначе я выйду из себя! Я по доброте душевной забрал тебя с кухни белых людей, посадил тебя здесь на твой королевский зад, а ты еще и унижаешь меня! Да я сейчас топор возьму и убью тебя! Лучше подхватись и иди сюда! Я слишком честен и работящ – в твоей семье таких не было! Потому‑то ты меня и не хочешь! – Последние слова прозвучали со слезой. – А теперь ты мечтаешь, чтобы какой‑нибудь никудышный ниггер усмехался тебе в лицо и врал тебе. Черт с тобой, Джени!

Джени, не говоря ни слова, повернулась и ушла на кухню. Она продолжила готовить завтрак и все время думала над словами Логана. Она выложила тесто в форму и разровняла его. Поставила на плиту сковороду с беконом. Добавила холодной воды в кофейник, чтобы тот не кипел слишком сильно. Накрыла кукурузную лепешку тарелкой – и рассмеялась. Зачем она потеряла столько времени, зачем терпела? Ее охватило предчувствие перемен и чего‑то нового. Джени выскочила из калитки и пошла на юг. Даже если Джо ее не ждет, перемены пойдут ей на пользу.

Свежий утренний воздух на дороге напомнил ей новое платье. Она почувствовала, что на талии все еще повязан фартук. Джени развязала

– В Грин-Коув-Спрингс, – сказал Джо кучеру.

Они поженились еще до заката, в точности как сказал Джо. В новых шелковых и шерстяных нарядах.

Они сидели на веранде пансиона и смотрели, как солнце опускается в ту же самую земную расщелину, откуда появляется ночь.

Глава 5

На следующий день в поезде Джо был не слишком разговорчив, но купил ей все самое лучшее – яблоки и стеклянный сосуд, полный конфет. Говорил он о своих планах, когда доберется до заветного города. Там точно нужен такой человек, как он. Джени не отрываясь смотрела на него и гордилась им. Джо держался с достоинством богатых белых людей. Странные поезда, чужие люди и города его не пугали. Когда они сошли с поезда в Мейтленде, он нашел повозку, которая и доставила их прямо в город цветных.

Они приехали среди дня. Джо сказал, что нужно прогуляться и оглядеться. Взявшись за руки, они обошли весь город. Дюжина ветхих домиков, построенных прямо на песке и пальмовых корнях, разочаровали Джо.

– Господи, и они называют это городом?! Странно – ведь это всего лишь поселок среди леса.

– Да уж, этот городок намного меньше, чем я думала, – разочарованно протянула Джени.

– И я тоже, – кивнул Джо. – Похоже, здесь никто ничего не делает. А где мэр? – спросил он у мужчин, сидевших на корточках под старым дубом. – Я хочу поговорить с мэром.

Тон у него был таким, что мужчины мгновенно выпрямились и уставились на Джо и его жену.

– Откуда это вы взялись? – спросил Ли Кокер. – И куда направляетесь?

– Мы приехали из Средней Джорджии, – резко ответил Старкс. – Меня зовут Джо Старкс.

– Вы с дочерью хотите присоединиться к нам? – спросил другой мужчина. – Мы будем рады. Меня зовут Хикс. Губернатор Амос Хикс из Бьюфорда, Южная Каролина. Свободный, одинокий, неженатый.

– Понял. И здесь нет никого, кто был бы достаточно стар, чтобы иметь взрослую дочь. Это моя жена.

Хикс откинулся назад, мгновенно потеряв всякий интерес.

– Где ваш мэр? – снова спросил Старкс. – Я хочу поговорить с ним.

– Ты слишком торопишься, приятель, – ответил Кокер. – У нас еще нет никакого мэра.

– Нет мэра?! А кто же говорит вам всем, что делать?

– Никто. Мы все взрослые. И, честно говоря, мы об этом просто не думали. Лично я точно не думал.

– Я как‑то подумал об этом, – сонно пробормотал Хикс, – но потом забыл и больше про это не вспоминал.

– Неудивительно, что у вас ничего не меняется к лучшему, – сказал Джо. – Я собираюсь здесь обосноваться и буду играть по-крупному. Как только мы найдем ночлег, нужно собрать всех жителей и создать комитет. А потом жизнь здесь закипит.

– У меня есть место для ночлега, – предложил Хикс. – Один мужик построил дом, а жена его еще не приехала.

Джо и Джени зашагали в указанном направлении, а Хикс и Кокер лениво смотрели им в спины.

– Этот мужик говорит как надсмотрщик с плантации, – заметил Кокер. – Похоже, он силен.

– Фигня! – отмахнулся Хикс. – У меня такие же брюки, как у него. Но какова его женушка! Похоже, нужно перебираться в Джорджию, чтобы заполучить такую же кралю.

– И чем же ты ее соблазнишь?

– Своим разговором.

– Чтобы кормить красоток, нужны деньги. Они любят деньги, а не разговоры.

– Мне не нужно. Они любят меня слушать, потому что ничего не понимают. Я умею разговаривать по-умному. Очень по-умному.

– Ха!

– Не веришь?! Ты не знаешь женщин! Я любую смогу уговорить!

– Ха!

– Ты никогда не видел, как я с ними обхожусь!

– Ха!

– Ему повезло, что он женился на ней до того, как она меня увидела. Если бы я ее заметил, ему не поздоровилось бы.

– Ха!

– Я умею отличить шлюху от настоящей леди.

– Я бы предпочел это увидеть, чем слушать тебя. Пошли посмотрим, что он собирается сделать с нашим городом.

Они поднялись и побрели туда, где поселились Старксы. Все городские уже заметили приезжих. На веранде Джо беседовал с несколькими мужчинами, а Джени обустраивалась в спальне – ее было видно в окно. Джо снял дом на месяц. Мужчины собрались вокруг него, и он расспрашивал их.

– Как называется это место?

– Некоторые называют его Вест-Мейтленд, а кто‑то – Итонвилл. Все потому, что капитан Итон вместе с мистером Лоуренсом отдал нам эту землю. Но первым был капитан Итон.

– И сколько земли они вам дали?

– Около пятидесяти акров.

– А сколько земли у вас теперь?

– Да столько же…

– Этого недостаточно. Кому принадлежат соседние земли?

– Капитану Итону.

– И где этот капитан Итон?

– Он живет в Мейтленде, но иногда наезжает сюда.

– Мне нужно поговорить с женой, а потом я поеду к этому человеку. Невозможно построить город, если для него нет земли. А здесь и кошке негде повернуться, чтобы все вокруг не оказались в шерсти.

– Он не даст нам еще земли. Если тебе нужна земля, придется заплатить кругленькую сумму.

– Я и собираюсь ему заплатить.

Подобная мысль рассмешила местных. Они сдерживались изо всех сил, но смех светился в их глазах и таился в уголках рта. Было совершенно ясно, что они думают, поэтому Джо повернулся и зашагал прочь. Местные пошли с ним, чтобы показать дорогу и присутствовать при его грандиозном обломе.

Хикс ушел недалеко. Почувствовав, что его отсутствия никто не заметит, он отделился от толпы, вернулся к дому и поднялся на веранду.

– Добрый вечер, миз Старкс.

– Добрый вечер.

– Похоже, вы тут обустраиваетесь?

– Точно.

– Если я могу вам чем‑то помочь, вы всегда можете обратиться ко мне.

– Очень любезно с вашей стороны.

Наступила долгая, неловкая пауза. Джени не спешила воспользоваться предложением, хотя стоило бы. Она, похоже, вообще не замечала, что он здесь. Ее нужно было встряхнуть.

– Похоже, там, откуда вы приехали, люди неразговорчивы…

– Именно. Но в вашем доме все должно быть по-другому.

Хикс надолго задумался, но потом все понял и заковылял прочь, процедив сквозь зубы:

– Пока…

– До свидания.

Вечером

– Я видел, как ты шагал от дома Старксов. Ну и что, эта цыпочка тебя выставила?

– Кого? Меня?! Я вообще там не был, приятель. Я просто возвращался с озера, рыбу ловил…

– Ха!

– Эта женщина вовсе не так уж и хороша, если как следует присмотреться. Я прошел мимо их дома на обратном пути и рассмотрел ее. Ничего особенного – только волосы длинные…

– Ха!

– И вообще я не собираюсь обижать этого мужика. Совсем не собираюсь. А дамочка эта и вполовину не так хороша, как девчонка, которую я бросил в Южной Каролине.

– Хикс, если бы я тебя не знал, то разозлился бы и сказал, что ты врешь. Просто говоришь так, чтобы утешиться. Ты хотел бы заполучить эту цыпочку, но тебе слабо`. Люди видят то же, что и ты, но они поумнее тебя. Тебе никогда в жизни не увести такую женщину у такого мужчины. Этот мужик приехал и купил двести акров земли за один раз – и заплатил наличными.

– Не может быть!

– Представь себе – купил! Он вернулся с бумагами в кармане. А завтра он собирает всех у себя на веранде. Я никогда не видел такого цветного – ни раньше, ни теперь. Он собирается устроить здесь магазин и почту – с помощью правительства.

Это разозлило Хикса, хотя он не понимал почему. Он был простым смертным, и мир его был простым и привычным. А теперь этот мир неожиданно стал другим. Он не был готов к мысли о том, что цветные могут работать на почте. Хикс громко расхохотался.

– Эти тупые черномазые тебя обманули! Цветной на почте!

Хикс даже непристойный звук издал от смеха

– Он сделает это, Хикс. И надеюсь, скоро. Мы, цветные, слишком завидуем друг другу. Вот почему мы не можем добиться ничего большего. Мы твердим, что нам не дают белые! Ха! Белым и делать ничего не надо – мы сами себе мешаем.

– Кто сказал, что я не хочу, чтобы такие, как мы, работали на почте? Да хоть царем Иерусалима пусть будет! Но все равно врать не нужно. Здравый смысл должен был подсказать тебе, что белые не собираются опускаться до него и никакой почты у нас не будет.

– Этого мы не знаем, Хикс. Он говорит, что будет, а я уверен: он знает, о чем говорит. А уж если цветные сумели получить собственный город, то у них будет и почта, и все, чего они захотят. Еще раз повторю: я не жду, что белые придут и все нам дадут.

– Ну конечно, я и дальше жду… Будем ждать, пока ад не замерзнет!

– Да успокойся ты! Эта женщина тебя не хочет! Тебе нужно понять, что не все женщины в мире только и мечтают, что о лесопилке и скипидаре. Есть женщины, которые попросту не для тебя. Она на сэндвич с рыбой не поддастся!

Они еще немного поболтали, а потом направились к дому Джо. Джо с сигарой, широко расставив ноги, стоял у дома и разговаривал с людьми.

– Где ближайшая лесопилка? – спросил он у Тони Тейлора.

– Милях в семи отсюда, по направлению к Апопке. Думаешь начать строиться?

– Ну конечно. Только строить я буду не собственный дом. Это подождет. Мне нужно осмотреться и выбрать место по душе. Думаю, больше всего нам нужен магазин.

– Магазин? – изумился Тони.

– Да, магазин, где будет все, что нам нужно. Тогда нам не придется ездить в Мейтленд за мясом и мукой – все будет продаваться прямо у нас.

– Да, это было бы хорошо, брат Старкс…

– Так и будет! И вообще, магазин будет нам полезен во всех смыслах. Мне понадобится место, куда люди смогут приходить покупать землю. В любом городе должен быть центр, сердце, и наш город ничем не отличается. И магазин станет местом встреч и собраний для города.

– Да, это правда.

– И тогда у нас будет самый настоящий город. Не пропустите завтрашнее собрание!

Собрание комитета было назначено на веранде на следующий день. И как раз в это время приехала повозка, груженная лесом, и Джоди пошел показать место для разгрузки. Он велел Джени не отпускать членов комитета до его возвращения. Он не хотел срывать первое собрание, но должен был пересчитать каждый фут леса, прежде чем доски коснутся земли. Впрочем, он мог не спешить, а Джени могла спокойно заниматься своими делами. Для начала все опоздали. Затем, узнав, чем занят Джоди, они немедленно отправились к месту разгрузки – доски сгружали с повозки и складывали под огромным дубом. Здесь и состоялось собрание. Тони Тейлор стал председателем, а Джоди – главным выступающим. В тот день обсуждали дороги. Все решили вооружиться топорами и прорубить две главные дороги. Участвовать должны были все, кроме Тони и Кокера. Эти двое были опытными плотниками, и Джоди нанял их для строительства своего магазина – приступать следовало на следующий же день. А сам Джоди разъезжал по соседним городам, рассказывал об Итонвилле и приглашал желающих переезжать к ним. Джени изумлялась тому, как быстро вернулись к Джоди деньги, потраченные на землю. Все казалось таким стремительным и грандиозным, что она не успевала следить за происходящим. Над магазином еще не возвели крышу, как уже стали поступать консервы. Джоди складывал товары прямо на полу и продавал, поэтому времени на поездки по окрестностям у него оставалось все меньше. Джени впервые почувствовала себя настоящей хозяйкой, когда строительство было закончено. Джоди велел ей приодеться и весь вечер торговать в магазине. В тот день приоделись все, но Джоди не хотел, чтобы хоть чья‑то жена могла сравниться с его Джени. Она должна была быть главной, а остальные женщины были ее свитой. Джени достала новое платье и прошла по только что устроенной дороге в винно-красном наряде. Шелковые оборки шелестели и покачивались. Другие женщины были в перкалевых [15] и холщевых платьях, а самые старые повязали головы платками.

В тот вечер никто ничего не покупал. Все пришли не для этого. Они пришли на открытие – поэтому Джо вскрыл банку с крекерами и нарезал сыр.

– Все придут посмотреть и повеселиться. Так что мы должны принять их достойно.

Джоди привычно усмехнулся и отступил назад. Джени начала разливать для всех лимонад в большие оловянные кружки. Когда люди собрались, Тони Тейлор так расчувствовался, что решил произнести речь.

– Леди и джентльмены, мы пришли сюда, чтобы поприветствовать того, кто нашел место среди нас. Он не просто пришел к нам. Он принес свет в свой дом,

Громкий хохот заставил его замолчать.

– Дай мне сказать, Тони, – крикнул Лайдж Мосс. – Мистер Старкс – умный человек, и мы все готовы подтвердить это. Но в тот день, когда он шел по дороге, имея за своими плечами двести акров земли, хотелось бы мне быть здесь, чтобы это видеть.

Новый взрыв смеха. Тони был явно недоволен, что кто‑то пытается испортить главную речь его жизни.

– Вы все понимаете, что я имел в виду. Я не понимаю, как…

– Потому что ты вылез произносить речь, вовсе не умея того, – снова встрял Лайдж.

– Я хорошо говорил, пока ты мне не помешал!

– Нет, Тони, совсем не так! Это не твое дело! Ты не можешь приветствовать мужчину и его жену, не вспоминая об Исааке и Ревекке у колодца, потому что иначе тебе никак не рассказать о любви между ними.

Все согласились, что это было бы правильно. Жаль, что Тони не знал, что без этого произнести речь невозможно. Люди посмеивались над его невежеством. И тогда он сказал:

– Если вы не хотите дать мне высказаться, то давайте просто поблагодарим брата Старкса за прием.

И тогда в центр вышел Джо Старкс с сигарой.

– Я благодарю всех вас за теплый прием и за то, что вы дали мне право управлять общиной. Я вижу, что город этот полон единства и любви. Я хочу взять в руки плуг и трудиться изо всех сил, чтобы сделать наш город столицей округа. Может быть, мне стоит сказать вам – если вдруг вы этого еще не знаете, – что, если мы хотим развиваться и дальше, то должны жить как любой другой город. Нам нужен орган управления и мэр – только так все будет делаться, и делаться правильно. Я рад видеть вас всех у нас с женой в нашем магазине. А скоро у нас появятся и другие вещи. Аминь.

Тони захлопал первым, а когда аплодисменты стихли, вышел вперед.

– Братья и сестры, мы и ожидать не могли лучшей судьбы! Я предлагаю сделать брата Старкса нашим мэром!

– Согласны! Согласны!!!

Все заговорили одновременно, и голосовать уже не пришлось.

– А теперь давайте послушаем напутствие от миссис мэр Старкс.

Гром аплодисментов стих, когда вперед вышел Джо.

– Спасибо за добрые слова, но моя жена не умеет произносить речи. Я женился на ней не для этого. Она – женщина, и ее место в доме.

Джени нашла в себе силы рассмеяться, но это далось ей нелегко. Она никогда не собиралась произносить речи и не знала, получится ли у нее. Но Джо даже не дал ей возможности слова сказать. И в тот вечер она шла за ним по дороге, чувствуя холод. Он же рассуждал о своем новом посте и строил планы, не задумываясь о ее чувствах.

– Мэр такого города не может много времени проводить дома. Город должен строиться и расти. Джени, я собираюсь нанять кого‑нибудь в магазин, а ты будешь присматривать за всем, пока я буду занят работой.

– Джоди, я могла бы приходить и помогать тебе в магазине, когда работы будет много, но…

– Я не понимаю тебя. Ты не колебалась бы, если бы у тебя была хоть крупица здравого смысла. А у тебя она есть. Мэру придется заниматься очень многим. Этому городу нужен свет – и прямо сейчас!

– Угу… Сейчас здесь темновато…

– Конечно, здесь темно. И нет смысла спотыкаться обо все эти пеньки и корни в темноте. Я соберу собрание, чтобы сказать, что нашим улицам нужен свет. Это будет мое первое дело.

И уже на следующий же день, достав деньги из собственного кармана, Джоди отправил в крупную компанию заказ на уличный фонарь, а членов комитета собрал в следующий четверг. Раньше никто не задумывался об уличных фонарях. Многие считали их бесполезными. Кое-кто даже голосовал против, но все же большинство победило.

Вскоре пришел заказ. Джоди на неделю выставил фонарь в витрине магазина, чтобы все жители города смогли его рассмотреть. Потом он назначил дату и пригласил всех жителей округа Орандж приехать и посмотреть на уличное освещение Итонвилла. Он отправил людей на болото, чтобы те срубили самый красивый и прямой кипарис, какой только смогут найти. Он забраковал несколько, пока, наконец, не привезли такое дерево, которое он одобрил. Теперь предстояло решить, как принять гостей, которые приедут на праздник.

– Вы отлично знаете, что мы должны достойно принять людей, которые приедут к нам в город. Мы должны чем‑то их угостить. А, как известно, больше всего все любят барбекю. Я отдам вам своего кабана, а все остальное вы должны приготовить сами. Скажите, чтобы женщины испекли пироги, печенье и сладкий картофель.

И все начали готовиться к празднику. Женщины собрали сладости, а мужчины занялись мясом. За день до установки фонаря они выкопали глубокую яму за магазином, засыпали ее дубовыми поленьями и жгли их, пока не образовались красные угли.

Чтобы изжарить трех кабанов, понадобилась целая ночь. Хамбо и Пирсон следили за углями, а остальные помогали им с вертелами. А потом Хамбо обмазал туши соусом. Все это время они рассказывали друг другу анекдоты, хохотали и пели песни. Они срезали и обдували мясо, пока оно доходило до идеальной готовности, а приправы проникали в самую его толщу. Мальчишки тем временем притащили козлы и установили на них доски, чтобы использовать их в качестве столов. А потом спустились сумерки, но никто не ушел домой – начался праздник.

К пяти часам город был полон повозок и экипажей с гостями. Все хотели увидеть, как в сумерках зажжется фонарь. Когда время настало, Джо собрал всех на улице перед магазином и произнес речь.

– Ребята, солнце садится. Господь поднимает солнце по утрам и отправляет за горизонт ночью. А мы, бедные, слабые люди, ничего не можем сделать, чтобы поторопить его подниматься или замедлить его уход. Если же нам нужен свет после того, как солнце село, и до того, как оно поднимется, мы должны зажечь его сами. Вот зачем сделаны фонари. Сегодня мы собрались здесь, чтобы зажечь этот фонарь, первый уличный фонарь в городе цветных. Поднимите же глаза и посмотрите на него. А когда я зажгу спичку, этот фонарь загорится. И

Пока Дэвис произносил традиционную молитву с собственными дополнениями, Джо поднялся на специально установленный ящик и открыл дверцу фонаря. Когда прозвучало «аминь», он поднес к фитилю зажженную спичку, и миссис Богл запела:

Мы пойдем в свете, прекрасном свете,

Пойдем туда, где ярко сверкают капли росы милосердия,

Где свет окружает нас и днем, и ночью,

Где Иисус – свет этого мира.

Все люди смотрели на фонарь и пели, пели, пели, пока не пересохло горло и пока фантазия для слов и мелодий не иссякла. А тогда все отправились к столам.

Той ночью в постели Джоди спросил:

– Ну как, детка, каково это – быть женой мэра?

– Неплохо, наверное… Но тебе не кажется, что для нас это такое напряжение?

– Напряжение? Ты говоришь о готовке и встрече гостей?

– Нет, Джоди, просто мы больше не можем нормально жить друг с другом. Ты постоянно чем‑то занят, что‑то делаешь, решаешь, а я просто отмеряю время. Надеюсь, скоро это кончится…

– Кончится?! Да я даже еще не начал. Я с самого начала говорил тебе, что стану большим человеком. Ты должна радоваться, потому что и ты тоже станешь важной женщиной.

Джени ощутила ледяной страх. Ее охватило чувство страшного одиночества.

Очень скоро Джени начала ощущать влияние почтения и зависти. Жена мэра вовсе не была обычной женщиной, как ей когда‑то казалось. Она спала с начальником и в представлении людей являлась его частью. Она не могла душевно сблизиться с другими женщинами. Особенно заметно это стало, когда Джо заставил людей прорыть перед магазином дренажную канаву, чтобы осушить дорогу. Тогда в городе начали шептаться, что времена рабства ушли в прошлое. Но все же мужчины выполнили задание.

В Джо Старксе было что‑то такое, что заставляло весь город ему подчиняться. Нет, это была не физическая сила – мощными кулаками он похвалиться не мог. Да и массивностью особой не отличался. И более грамотным, чем остальные, его тоже нельзя было назвать. Но его слушались беспрекословно. Под его взглядом люди склонялись, а каждый его шаг делал его авторитет все более ощутимым.

Взять, к примеру, его новый дом. Он был двухэтажным, с верандами, балясинами и всем таким. Остальные дома напоминали хижины прислуги вокруг большого хозяйского дома. В отличие от всех остальных жителей города, Джо не перебрался в новый дом, пока его не выкрасили – и внутри, и снаружи. И посмотрите-ка, как его выкрасили – в яркий белый цвет! В такой же белый, каким были выкрашены дома епископа Уиплла, У. Б. Джексона и Вандерпула. В городе только о нем и говорили. Джо стал мэром, почтмейстером, землевладельцем, хозяином магазина. Он купил себе стол, как у мистера Хилла или мистера Гэллоуэя в Мейтленде, и вращающееся кресло. Джо покачивался в нем, курил сигары, говорил очень тихо – и люди робели перед ним. А еще он сплевывал в золотую вазу – любой был бы рад поставить такую на стол в гостиной. Говорили, что такая плевательница была у хозяина банка в Атланте. Ему не приходилось подниматься и идти к дверям каждый раз, когда захочется плюнуть. И на пол он тоже не плевал. Джон пошел дальше – он купил небольшую дамскую плевательницу для Джени! Люди недоумевали, потому что большинство женщин просто нюхали табак, а если было нужно, то прекрасно обходились консервными банками и не нуждались в специальных плевательницах. Мало того, что белые вели себя по-особенному, но теперь один из них стал вести себя точно так же, и это изумляло. Все равно что увидеть, как твоя сестра превращается в аллигатора. Что‑то знакомое – и в то же время чужое. Да, конечно, город уважал Джо Старкса и даже восхищался им. Но все же каждый, кто достигает власти и богатства, обречен на ненависть. И когда на собраниях кто‑то выступал и говорил: «Наш любимый мэр», это были лишь слова, которые все произносят, но в которые никто не верит по-настоящему. Это все равно что «Бог повсюду». Не более, чем фигура речи.

Время шло, и благодеяния, оказанные Джо городу, тускнели. Пока он занимался своими делами, люди сидели на веранде его магазина и сплетничали. Однажды Джо поймал Генри Питтса с повозкой, груженной его тростником, отобрал груз и выгнал Питтса из города. Некоторые считали, что он не должен был так поступать. У него и без того всего много. Но пока Джо Старкс сидел на веранде, никто и слова не сказал. А вот когда из Мейтленда доставили почту и Джо ушел в дом, чтобы разобрать ее, все заговорили.

Уверившись, что Старкс его не слышит, первым начал Сим Джонс.

– Грех и позор выгонять беднягу вот так вот… Цветные не должны быть так жестоки друг к другу.

– А я так не думаю, – резко ответил Сэм Уотсон. – Пусть цветные научатся работать, как все остальные. Никто не мешал Питтсу самому посадить тростник. Старкс дал ему работу – а чего еще он хотел?

– Я это знаю, – кивнул Джонс. – Но, Сэм, Джо слишком уж суров с людьми. Все, что у него есть, он получил от нас. У него же не было этого всего, когда он сюда приехал.

– Да, но этого не было и ни у кого из нас, когда он приехал. Надо отдать ему должное.

– Но, Сэм, ты же видишь, что он задается и командует всеми! Ему нравится, что люди подчиняются каждому его слову.

– Когда он с тобой говорит, кажется, что в его руке хлыст, – подхватил Оскар Скотт.

– Он – словно вихрь среди бриза, – кивнул Джефф Брюс.

– Если уж говорить о ветре, то он – ветер, а мы – трава. Мы сгибаемся под каждым его дуновением, – согласился Сэм Уотсон, – но мы нуждаемся в нем. Если бы не он, город никогда не появился бы. Да, он любит быть начальником. Некоторым нужны трон и корона, чтобы почувствовать свое влияние.

– Что мне в нем не нравится, так это то, что он говорит с неграмотными людьми словно по-писаному, – пожаловался Хикс. – Любит показать свою образованность. Глядя на меня, этого не скажешь, но я учился у пастора в Окале и получил хорошее образование. Если бы Джо Старкс был там, ему бы не одурачить их, как он одурачил нас.

– Знаете, я тоже часто об этом думаю. Он вечно ее ругает – особенно когда она в чем‑то ошибается в магазине.

– И заставляет ее голову повязывать, как старуха, когда она в магазине! Меня никто не заставил бы повязать платок, если бы у меня были такие же волосы!

– Может быть, он и прав. Наверное, он думает, что каждый из мужчин может трогать ее волосы в магазине. И где только он такую нашел? Для меня это загадка.

– Она не из болтливых. Нехорошо, что он так отчитывает ее за ошибки, но она, похоже, не возражает. Уверен, что они понимают друг друга.

В городе по-разному относились к поведению Джо и его богатству, но никому не хватало смелости бросить ему вызов. Они предпочитали подчиняться ему.

Глава 6

Каждое утро поднималось солнце и заливало город. У Джени начинался новый день. И каждый день, кроме воскресенья, она работала в магазине. Это было бы приятным местом, если бы в нем не нужно было торговать. Когда люди сидели на веранде и обменивались своими мыслями и историями друг с другом, ей было хорошо. А то, что все эти истории были отражением жизни, делало их еще интереснее.

Взять, к примеру, историю желтого мула Мэтта Боннера. О нем говорили каждый божий день. И чаще всего, когда сам Мэтт приходил послушать. Больше всего поговорить о муле любили Сэм, Лайдж и Уолтер. Им достаточно было лишь завидеть долговязую фигуру Мэтта где‑то вдали, и, когда он подходил к веранде, они уже его поджидали.

– Привет, Мэтт.

– Привет, Сэм.

– Хорошо, что ты пришел, Мэтт. Мы с ребятами хотели с тобой поболтать.

– О чем, Сэм?

– О важных делах, приятель! Об очень важных!!!

– Да, да, приятель, – подхватывал Лайдж. – Это требует особого внимания. Ты не должен терять времени!

– Да что случилось‑то?! Говори поскорее!

– Наверное, нам не нужно разговаривать здесь, возле магазина. Это слишком далеко. Нам лучше всем вместе отправиться к озеру Сабелия.

– Да что случилось‑то? Некогда мне ваши глупости слушать…

– Это все твой мул, Мэтт. Тебе нужно за ним присматривать – с ним беда.

– Что с ним? Он свалился в озеро и попал на зуб аллигатору?

– Хуже. Твоего мула поймали женщины. Я был на озере около полудня, а там моя жена и другие женщины разложили его на земле и устроили из его боков стиральные доски.

Несмотря на громовой хохот, на лице Сэма даже улыбки не появилось.

– Да, Мэтт, твой мул такой тощий, что женщины терли белье о его ребра, а потом развесили стирку на ногах!

Мэтт понял, что его снова провели. Общий смех привел его в бешенство, а в таком состоянии он всегда начинал заикаться.

– Ты – вонючий лжец, Сэм!

– Да ладно, Мэтт, не злись. Ты и сам знаешь, что плохо кормишь мула. Разве он когда‑нибудь станет толстым?

– Я кккккормлю его! Каждый раз я дддддаю ему целое ведро кукурузы!

– Лайдж видел твое ведро. Он спрятался в твоем амбаре и подсмотрел. Это не ведро, а чайная чашка!

– Кккккормлю я его! Он просто слишком жилистый, чтобы казаться жирным. Его сколько ни корми, он все равно будет тощим. Зато работает за двоих!

– Ну да, конечно, ты его кормишь. Кормишь погонялками и приправляешь ударами бича!

– Да кормлю я этого злобного мерзавца! И вообще, тебе нет дела, что я с ним делаю. Стоит его запрячь в плуг, и он начинает брыкаться как дьявол, а когда я вхожу в хлев, чтобы накормить его, прижимает уши, брыкается и кусается!

– Успокойся, Мэтт, – примирительно проговорил Лайдж. – Мы все знаем, что это злобная скотина. Я видел, как он гонялся за одним из мальчишек Робертса по улице. И он затоптал бы его до смерти, если бы не ветер. Мул гнался за пареньком огромными прыжками, и тот решил спрятаться за изгородью лукового поля Старкса. Но тут ветер переменился и сбил твоего мула с курса – уж больно он тощ. Прежде чем злобная скотина сориентировалась, парень уже перемахнул через изгородь.

Вся веранда так и грохнула хохотом, а Мэтт снова взбесился.

– Он за всеми гоняется, – подхватил Сэм, – потому что ему кажется, что каждый из нас – это Мэтт Боннер, который сейчас потащит его работать на пустой желудок.

– Нет, нет, нет, перестаньте немедленно, – вмешался Уолтер. – Этот мул не принимает меня за Мэтта Боннера. Не так уж он глуп. Если бы я думал, что он принимает меня за Мэтта, я бы подарил ему мою фотографию, чтобы он разобрался. Я не собираюсь позволять этой скотине гоняться за мной.

Мэтт хотел было что‑то сказать, но язык подвел его, он спрыгнул с веранды и пошагал прочь, бурча что‑то себе под нос. Все видели, что он злится, но не переставали донимать его этим мулом. Они постоянно подшучивали над его худобой, старостью, злобным нравом и очередными выходками. Мул был настоящим героем города, уступая в популярности только мэру, но говорить о нем было куда интереснее.

Джени любила эти разговоры и иногда сама выдумывала отличные истории про мула, но Джо запрещал ей это. Он не хотел, чтобы она болтала с этими бездельниками.

– Ты – жена мэра Старкса, Джени. Я не понимаю, зачем женщине твоего положения якшаться с этими бездельниками, у которых даже собственных домов нет. Это бессмысленно. Эти слабаки лишь попусту проводят здесь время.

Джени заметила, что, хотя Джо никогда сам не говорил о муле, но эти истории его смешили. Но стоило Лайджу, Сэму, Уолтеру или кому‑то еще раздухариться по-настоящему, Джо тут же отправлял ее в магазин что‑то продавать. Казалось, это доставляло ему удовольствие. Ну почему он не мог сам этого сделать? Джени начала ненавидеть магазин. И почту тоже. Люди вечно приходили за почтой в неподходящее время – когда она пыталась что‑то сосчитать или сделать запись в бухгалтерской книге. Она так терялась, что ошибалась в расчетах. А еще она плохо разбирала чужой почерк. Некоторые писали слова не так, как она привыкла. Обычно Джо сам разбирал почту, но иногда, когда его не было, это приходилось делать ей, и все кончалось ошибками и скандалами.

В магазине у Джени начинала кружиться и болеть голова. Все было нормально, пока нужно было только подать что‑то с полки или из бочки. И если покупателям была

А еще этот платок! Он жутко бесил Джени. Но Джоди требовал беспрекословного подчинения. Она не должна ходить в магазине с непокрытой головой. Джо никогда не говорил ей о своей ревности и о том, что замечает, как часто другие мужчины буквально пожирают ее глазами, когда она стоит за прилавком. Как‑то вечером он увидел, что Уолтер, стоя рядом с Джени, осторожно поглаживает кончик ее косы. Он делал это так легко, что Джени даже не замечала этих поглаживаний. Джо в тот момент находился в глубине магазина, и Уолтер его не видел. Джо же захотелось схватить поварской нож и отрубить ему руку. Той ночью он велел Джени в магазине убирать волосы под платок. И все. На нее может смотреть он, а не кто‑то другой. Но Джо никогда этого не говорил. Это было не в его натуре. И истории про желтого мула – тоже.

Как‑то днем Мэтт пришел к магазину, держа в руках упряжь.

– Ищу своего мула, – сказал он. – Его никто не видел?

– Утром я видел его за школой, – ответил Лам. – Около десяти часов. Наверное, он сбежал еще ночью, раз был там так рано.

– Именно, – кивнул Мэтт. – Я видел его ночью, но не смог поймать. Мне нужно поймать его до вечера, потому что завтра я собираюсь пахать. Я обещал вспахать поле Томпсонов.

– А ты справишься с таким мулом? – спросил Лайдж.

– Этот мул сильный – только злобный и не любит ходить в упряжи.

– Верно. Мне говорили, что это он притащил тебя сюда, в этот город. Говорят, ты собирался в Микканопи, но мул решил по-другому и притащил тебя сюда.

– Это ллллложь! Я сам решил приехать сюда из Западной Флориды.

– Ты хочешь сказать, что проехал на этом муле всю дорогу из Западной Флориды?

– Именно, Лайдж. Но мул‑то сюда не собирался. Мэтту здесь хорошо, а мулу нет. И как‑то утром он взгромоздился на мула, а тот взбрыкнул и сбросил его. Мул‑то сообразительный. Такие люди, как Мэтт, сдобный хлеб едят лишь раз в неделю.

В таких шутках всегда была доля истины. И когда Мэтт злился и уходил, никто его не удерживал. Все знали, что он покупает лишь мясные обрезки и несет домой маленькие мешочки с мукой. Да и сам он не возражал против таких шуточек, пока они ему ничего не стоили. Примерно через полчаса люди услышали мычание мула где‑то у леса. И очень скоро мимо магазина прошагал Мэтт.

– Давайте поймаем Мэтту мула и немного повеселимся.

– Лам, ты же знаешь, что этот мул не собирается быть пойманным. И уж точно не хочет быть пойманным тобой.

Когда мул оказался перед магазином, Лам выскочил и схватил его. Мул тряхнул головой, прижал уши и перешел в атаку. Ламу пришлось позорно бежать. Пятеро или шестеро мужчин окружили брыкающееся животное, взяли его в кольцо и попытались удержать. Тело мула было слабее, чем его дух. Вскоре он перестал брыкаться и подчинился, чтобы не напрягать свой старый скелет еще больше. Охота на мула позабавила всех собравшихся. Всех, кроме Джени.

Она отвернулась и бормотала себе под нос:

– Им должно быть стыдно! Нельзя дразнить бедное животное! Мул и так работает из последних сил. Мэтт совсем его не кормит, а еще и эти над ним издеваются! Хотела бы я их наказать!

Она ушла с веранды и занялась каким‑то делом в магазине, поэтому не услышала, когда Джоди перестал смеяться. Она услышала его крик:

– Лам, я сказал, достаточно! Вы уже достаточно повеселились! Бросьте свои глупости и скажите Мэтту Боннеру, что я хочу поговорить с ним прямо сейчас.

Джени вышла на веранду. Она не произнесла ни слова, и Джо тоже. Но потом он опустил глаза и сказал:

– Джени, принеси мне старые черные ботинки. От этих коричневых туфель у меня ноги горят. Они свободные, но почему‑то страшно трут.

Джени поднялась и молча ушла за туфлями.

Внутри ее не утихала жалость к бедному животному. Люди должны с уважением относиться к беспомощным. И она хотела бороться за это. «Но я не люблю разногласий и споров, – думала она, – поэтому мне лучше не говорить». Назад она не спешила. Ей понадобилось немало времени, чтобы справиться со своими чувствами. Когда она вернулась, Джо разговаривал с Мэттом.

– Пятнадцать долларов?! Да ты свихнулся, наверное! Пять долларов!

– Ддддавайте пойдем на компромисс, брат мэр, и сойдемся на десяти.

– Пять долларов!

Джо покатал сигару и безразлично отвел взгляд.

– Если этот мул зачем‑то вам понадобился, брат мэр, то мне он нужен еще больше. Особенно, когда завтра мне нужно будет работать.

– Пять долларов.

– Ну хорошо, брат мэр. Если хотите лишить бедного человека всего, чем он зарабатывает на жизнь, я возьму пять долларов. Этот мул был со мной двадцать три года. Мне так тяжело.

Мэр Старкс медленно переобулся и лишь потом потянулся к карману за деньгами. К этому времени Мэтт уже ерзал и вертелся, как курица на горячем камне. Но стоило ему заполучить деньги, как лицо его расплылось в ехидной улыбке.

– На сей раз я тебя перехитрил, Старкс! Этот мул сдохнет еще до конца недели. Тебе не дождаться от него работы.

– Я купил его не для работы. Я купил, чтобы этот бедолага немного отдохнул. Тебе не хватило ума сделать это для него.

Вокруг воцарилась уважительная тишина. Сэм посмотрел на Джо и сказал:

– Это что‑то новенькое, мэр Старкс. Но мне это нравится. Вы сделали доброе дело.

И все с ним согласились.

Все это время Джени стояла молча. Когда все закончилось, она подошла к Джо и сказала:

– Джоди, ты сделал замечательное дело. Мало кто подумал бы об этом, потому что это необычная мысль. Ты дал свободу этому мулу – и стал большим человеком. Как Джордж Вашингтон и Линкольн. Авраам Линкольн правил всеми Соединенными Штатами – и освободил негров. Ты правишь этим городом – и освободил мула. Ты можешь освобождать, и это делает тебя почти царем.

– Твоя

Джо закусил свою сигару, огляделся, но не сказал ни слова. Город три дня обсуждал произошедшее, и все говорили, что, будь они так же богаты, как Джо Старкс, то поступили бы так же. Освобожденный мул в городе стал новостью, которую все охотно обсуждали.

Старкс устроил ему место под большим деревом возле веранды, и мул обычно бродил вокруг магазина, как и все жители города. Почти каждый приносил пригоршню кукурузы, чтобы бросить ему в кормушку. Мул заметно поправился, и этим все гордились. Теперь рассказывали истории о свободном муле. О том, как он однажды вечером открыл дверь кухни Линдсеев и уснул там. А те обнаружили его, только когда пришли варить кофе к завтраку. А еще он просунул голову в окно дома Пирсонов, когда все сидели за столом. Миссис Пирсон приняла его за достопочтенного Пирсона и поставила ему тарелку. Потом он прогнал миссис Талли с крокетной площадки, потому что та слишком толстая. И вот еще: мул гнался за Бекки Андерсон, когда та отправилась в Мейтленд, – он решил спрятаться от солнца под ее зонтиком. Рассказывали еще, что ему надоело слушать длинные и витиеватые молитвы Редмонда, и он заявился в баптистскую церковь и прервал собрание. Словом, он делал все, лишь бы не оказаться снова у Мэтта Боннера.

А когда мул умер, Лам обнаружил его под большим деревом. Он лежал на костистой спине, задрав все четыре ноги к небу. Это было странно и неправильно, но Сэм сказал, что еще более неправильно было бы, если бы такой мул умер, как обычное животное, лежа на боку. Мул видел приближение Смерти, он стоял на ногах и сражался как настоящий мужчина – до последнего вздоха. И конечно, у него не было времени устроиться поудобнее. Смерти пришлось забрать его таким, каким он был.

Известие о смерти мула можно было сравнить с окончанием войны или чем‑то в этом роде. Все бросили работу, собрались вместе и обсуждали.

Впрочем, не оставалось ничего другого, кроме как поступить с ним как с другими мертвыми животными. Его следовало оттащить в овраг, что находился достаточно далеко от города, чтобы не нарушить правила санитарии. А дальше уж дело стервятников. В процессе уборки собирались участвовать все. Из-за этого мэру Старксу пришлось подняться пораньше. Пара его серых лошадей стояла под деревом, и люди уже возились с упряжью, когда Джени принесла Джо завтрак в магазин.

– Лам, надеюсь, до ухода ты закроешь магазин как следует?

Джо ел быстро, не отрывая взгляда от происходящего за дверями.

– Почему ты просишь его закрыть магазин, Джоди? – удивилась Джени.

– Потому что присматривать будет некому. Я тоже собираюсь участвовать.

– У меня сегодня нет никаких важных дел. Почему бы и мне не пойти с вами?

Джо пораженно умолк.

– Зачем, Джени?! Ты же не хочешь участвовать, верно? Не хочешь вместе с этими невоспитанными людьми закапывать старого мула?! Нет, нет!

– Но там же со мной будешь ты, разве нет?

– Верно. Но я – мужчина, даже если и мэр. А вот жена мэра – это совершенно другое. Я должен там быть – нужно будет произнести несколько слов над трупом. Это особый случай. Но ты не должна участвовать в таком неприглядном деле. Я удивлен тем, что ты вообще спросила об этом.

Он утер губы от жирной подливы и надел шляпу.

– Запри за собой дверь, Джени. Лам слишком занят лошадьми.

Раздались крики, советы, приказы, бесполезные замечания, и весь город отправился провожать мула в последний путь. Похоронная процессия уже пропала из виду, а Джени так и осталась стоять в дверях магазина.

На болоте для мула провели целую церемонию – практически человеческие похороны.

Старкс произнес торжественную речь по поводу ухода достойного гражданина, самого достойного гражданина. Он говорил о том, каким горем для всех стала смерть этого мула. Речь всем понравилась. Она укрепила авторитет Старкса больше, чем построенная им школа. Он стоял на раздувшемся животе мула и энергично жестикулировал. Когда Джо сошел с импровизированной трибуны, его место занял Сэм. Он говорил о муле, как школьный учитель. А потом он надел шляпу, как Джон Пирсон, и произнес настоящую проповедь. Он говорил о радостях мульего рая, куда ушел дорогой брат, покинув эту долину скорби; о парящих вокруг мулах-ангелах, о милях зеленой кукурузы и о прохладной воде, о пастбищах чистых отрубей и реках патоки. А главное достоинство рая, куда отправился умерший мул, – там нет Мэтта Боннера с его плугом и упряжью. Там мулы-ангелы ездят верхом на людях. И оттуда, со своего места возле сияющего трона, наш дорогой ушедший брат будет смотреть на ад, где под палящими лучами адского солнца дьявол день и ночь станет пахать на Мэтте Боннере, безжалостно стегая его хлыстом из сыромятной кожи.

На этих словах сестры стали изображать радость, петь и кричать, и их пение подхватили мужчины. Все безмерно радовались. В конце концов, мула оставили стервятникам, которые уже выражали явное нетерпение. Всю дорогу они большой стаей кружили над головами плакальщиков, и на всех деревьях уже сидели мрачные, сгорбленные птицы.

Как только люди скрылись из виду, стервятники закружили над трупом. Они подбирались все ближе и ближе. Большой круг, падение и прыжок с распростертыми крыльями. Все ближе, ближе, ближе… И вот уже самые голодные или смелые садятся на труп. Птицы уже хотели начать пиршество, но вожак еще не прибыл, поэтому стервятники отправили к его дереву гонца.

Стае пришлось дожидаться белоголового вожака, и это было непросто. Птицы начали драться, в голодном раздражении клюя друг друга в головы. Некоторые расхаживали по трупу бедного мула от головы до хвоста и от хвоста до головы. Вожак неподвижно сидел на сухой сосне примерно в двух милях от оврага. Добычу он почуял так же быстро, как остальные, но положение требовало, чтобы он сидел неподвижно, пока его не уведомят. А тогда он величественно взлетел, описал широкий круг и спустился. Так он спускался кругами, а остальные птицы ерзали на трупе от радости и голода.

Наконец он опустился на землю и обошел труп, чтобы убедиться, что мул действительно мертв. Вожак заглянул ему в нос и рот, тщательно изучил со всех сторон, вскочил на труп и склонил голову, а остальные начали традиционный танец. Стоя на трупе, вожак спросил:

– Что его убило?

– Голый, голый жир, – хором ответили стервятники.

– Что его убило?

– Голый, голый жир.

– Что

– Голый, голый жир.

– Кто будет стоять на его похоронах?

– Мы!!!

– Что ж, приступим!

И он выклевал мулу глаз, как того требовал обычай, и пир начался. Бедный мул исчез из города – о нем лишь изредка вспоминали на верандах, да еще дети порой бегали в овраг, чтобы посмотреть на его выбеленные солнцем кости.

Джо вернулся в магазин в самом хорошем настроении, но ему не хотелось, чтобы Джени это заметила. Он чувствовал, что она дуется на него, и это его обижало. У нее не было права на обиду – по крайней мере, он так считал. Она не ценила его старания сделать ее счастливой, хотя следовало бы. Он почитал ее – он построил для нее настоящий трон, с которого она могла взирать на мир, а она еще дуется на него!

Нет, он не желал другой женщины, но многие были бы рады оказаться на ее месте. Ему следовало бы врезать ей, но он был не в настроении и решил зайти с другой стороны.

– Я так смеялся сегодня утром над этими глупцами, Джени. Ты бы тоже посмеялась над их выходками. Но мне хочется, чтобы мои люди больше занимались делами и не тратили столько времени на глупости.

– Все не могут быть такими, как ты, Джоди. Люди хотят смеяться и играть.

– Да кто же не любит смеяться и играть?

– Ты ведешь себя так, словно не любишь этого.

– Я люблю, и не нужно врать! Но сейчас нужно другое. Мне невыносимо видеть, что очень многие не хотят ничего, кроме как набить брюхо, найти место, чтобы улечься, и спать. Порой мне от этого грустно, а порой это сводит меня с ума. Иногда они говорят такое, что смешит меня до смерти, но я не могу смеяться, чтобы не обидеть их.

Джени хотелось поскорее прекратить этот разговор. Мнения своего она не изменила, но на словах согласилась с мужем. Сердце же ее твердило: «Пусть так, но ты не должна из-за этого плакать».

Впрочем, порой Джо до слез хохотал над бесконечными спорами между Сэмом Уотсоном и Лайджем Моссом. Эти споры никогда не кончались, потому что у них просто не было конца. Это было настоящее соревнование, и продолжалось оно безо всяких причин.

Сэм сидел на веранде, к нему подходил Лайдж. Если рядом никого не было, то ничего и не происходило. Но если на веранде собирался народ, как это всегда случалось субботними вечерами, Лайдж сразу же мрачнел как туча. Когда его спрашивали, в чем дело, он отвечал:

– Меня мучает один вопрос. А Сэм, он так много знает… Я хочу получить от него ответ на мой вопрос.

Уолтер Томас радостно подхватывал:

– Да, Сэм всегда знает больше, чем говорит. Он наверняка расскажет тебе все, что ты хочешь узнать.

Тут Сэм начинал свою игру, чтобы уклониться от спора. И все, кто сидел на веранде, принимали в этом участие.

– Значит, ты хочешь, чтобы я рассказал тебе? Ты же всегда твердишь, что Бог поджидает тебя за углом и обсуждает с тобой свои дела. И не спрашивай меня ни о чем. Это я буду спрашивать тебя.

– Как ты можешь так говорить, Сэм, когда я первым начал с тобой разговор? Это я буду спрашивать тебя!

– Спрашивать меня о чем? Ты же даже вопроса не задал!

– Не учи меня, что спрашивать! Я намерен вечно держать тебя в темноте. Если ты так умен, как говоришь, то быстро разберешься.

– Лучше сразу скажи, в чем дело. А если не хочешь, тогда просто молчи. Если человек не признает границ, он попросту не сможет остановиться.

К этому времени оба уже были в центре внимания.

– Ну что ж, раз уж тебе не хватает ума понять, о чем я говорю, я тебе скажу. Что не дает человеку сгореть в раскаленной печи – осторожность или природа?

– Ну ты спросил! Я-то думал, что ты хочешь спросить меня о чем‑то сложном. Это тебе и Уолтер может объяснить.

– Если вопрос не слишком сложен для тебя, то почему бы не ответить и не покончить с этим? Уолтер ничего не может мне сказать. Я – образованный человек, я все решаю сам, и если я всю ночь размышлял об этом, Уолтер не сможет мне помочь. Мне нужен такой человек, как ты.

– Ну ладно, Лайдж, я тебе скажу. Природа не дает человеку сгореть в раскаленной печи.

– Ага, попался! Я знал, что ты решишь заползти в эту нору! Но я собираюсь выкурить тебя! Это вовсе не природа, а осторожность, Сэм!

– Ничего подобного! Природа велит тебе не шалить с раскаленной печью, и ты этого не делаешь!

– Послушай, Сэм, если бы это была природа, то никому не пришлось бы присматривать за детьми, чтобы они не трогали печки, верно? Потому что сама природа не дала бы им этого сделать. Но они трогают! Поэтому все дело в осторожности!

– Вовсе нет, это природа, потому что сама природа породила осторожность! Это самое важное, что создал Господь. Это единственное, что создал Бог. Он создал природу, а природа создала все остальное.

– Нет, не природа! Целой кучи вещей до сих пор не хватает!

– Ну скажи мне, чего не сделала природа!

– Она не сделала так, чтобы ты мог ездить верхом на комолой корове и держаться за рога.

– Да, но ты же говорил не об этом.

– И об этом тоже.

– Нет, не об этом!

– А о чем же?!

– Да ни о чем!

– Нет, – вмешался Уолтер. – Он говорил о раскаленной печке.

– Он все знает, но не может этого доказать.

– Сэм, я же говорю, что осторожность, а не природа велит людям держаться подальше от раскаленных печек!

– Как же ребенок должен догадаться, пока не потрогает? Природа – первейшее дело! С того момента, как человек стал человеком, природа удерживает людей от горячих печек. Осторожность, о которой ты говоришь, сущая чепуха! Человек – насекомое, которому не принадлежит ничего из того, что он имеет. У него есть глаза, как и у всех, крылья, как у всех! Даже жужжание его похоже на звук кого‑то еще.

– Эй, о чем ты говоришь? Осторожность – самое главное в мире. Если бы не осторожность…

– Покажи мне хоть что‑то, сделанное осторожностью! А теперь посмотри на все созданное природой. Природа дошла до таких высот, что черная курица может нести белые яйца! А теперь скажи, кто сделал с мужчиной такое, что вокруг его рта растут волосы?! Природа!!!

– Это не значит…

Страсти на

– Посмотри-ка на этого здоровенного старого прохвоста на заправочной станции Холла! Он сожрал всех людей из дома, а потом сожрал дом.

– Нет таких тварей, чтобы могли сожрать дом! Это все враки! Я был там вчера и ничего подобного не видел. Где же он?

– Я его не видел, но уверен, что он спрятался где‑то на заднем дворе. Но у них на дверях его изображение. Они прибивали картинку, когда я проходил мимо тем вечером.

– Ну раз он мог сожрать дом, то почему же не сожрал заправку?

– Потому что они связали его, вот он и не смог! Они сделали здоровенную картинку и написали, сколько галлонов сжиженного газа Синклера он выпивает за раз. Ему больше миллиона лет!

– Нет ничего, чему было бы миллион лет!

– Картинка так там и висит, и каждый может ее увидеть. Они же не могли нарисовать картинку, если не видели тварь, верно?

– Как они могут говорить, что ему миллион лет? Тогда никто еще не родился!

– По кольцам на хвосте, полагаю. Парень, эти белые умеют узнать все, что захотят.

– И где же он тогда был все это время?

– Они поймали его в Египте. Он раньше жил там и питался фараоновыми гробницами. У них есть картинка, как он это делает. Природа достигла вершин, создав такую тварь. Природа и соль. Вот что делает мужчину сильным, как Большой Джон Завоеватель. Он был мужчиной с солью. Он мог приправить все что угодно.

– Да, но он был больше, чем простой человек. Других таких нет. Он не стал бы копать картошку или ворошить сено. И он не стал бы терпеть порку и не сбежал бы.

– Нет, любой может стать таким, если постарается изо всех сил. Вот я, к примеру: во мне есть соль. Если бы мне нравилась человечина, я мог бы каждый день съедать по человеку, и некоторые были бы так ленивы, что позволили бы мне съесть их.

– Господи, мне нравится говорить о Большом Джоне. Так мы перестанем врать про Старину Джона.

Но тут в поле зрения всех сидящих на веранде появились Бутси, Тиди и Большая. Они шли по улице и были невероятно хороши. В них была та свежая, новая красота, какую чувствуешь весной в молодых побегах горчицы. Парни на веранде просто обязаны были сказать девушкам об их красоте и купить им что‑нибудь вкусненькое.

– Вот что мне нужно прямо сейчас, – объявил Чарли Джонс и пошел навстречу девушкам.

Но у него было немало соперников. Началось настоящее соревнование в галантности. Парни буквально умоляли девушек купить все, что им только захочется, и позволить заплатить за это. Джо упрашивал завернуть ему все конфеты в магазине и заказать новые. И еще – весь арахис и содовую!

– Девица, я с ума схожу от тебя, – твердил Чарли к вящему удовольствию всех собравшихся. – Я сделаю для тебя все что угодно, кроме работы, и отдам тебе мои деньги.

Все громко хохотали. Они знали, что это не ухаживание, а игра в ухаживание, и с удовольствием принимали в ней участие. Три девушки оставались в центре внимания, пока на улице в лунном свете не появилась Дейзи Блант.

Дейзи будто шла под ритм ударных. Глядя на ее походку, все сразу же слышали африканские барабаны. Она была черной и знала, что белое ей к лицу, поэтому всегда и ходила в белоснежных платьях. У нее были огромные черные глаза с сияющими белками. Они сверкали, как новенькие монеты. А еще Дейзи было известно, для чего Бог дал женщинам ресницы. А какие у нее были волосы – всем на загляденье!

– Боже, Боже, Боже, – твердил Чарли Джонс, спеша навстречу Дейзи. – Похоже, святой Петр позволил ангелам своим спуститься на землю. Уже трое мужчин из-за тебя на грани смерти, и еще один дуралей готов присоединиться к ним.

Все холостяки столпились вокруг Дейзи. На ее лице одновременно читалось и торжество, и смущение.

– Если вы знаете, что кто‑то умирает из-за меня, то вам известно больше, чем мне, – пробормотала Дейзи. – Хотелось бы мне знать, кто это.

– Дейзи, ты прекрасно знаешь, что Джим, Дейв и Лам готовы убить друг друга из-за тебя. И не пытайся сказать, что все это чепуха.

– Чепуха и есть, если так. Они никогда мне ничего не говорили.

– Стой, стой, стой, ты говоришь слишком быстро. Вот Джим и Дейв сидят на веранде, а Лам в магазине…

К неудовольствию Дейзи, все расхохотались. Парням пришлось разыгрывать ревность и соперничество. Но на этот раз все понимали, что это уже не совсем игра. Но это доставляло всем удовольствие, и каждый готов был помочь участникам.

– Джим не любит Дейзи, – заявил Дэвид. – Он не любит тебя так, как я.

Джим сердито нахмурился.

– Кто не любит Дейзи? Уж точно не я!

– Что ж, тогда докажи это прямо сейчас. Мы прямо сейчас узнаем, кто любит эту девицу больше всех. Сколько времени ты готов посвятить Дейзи?

– Двадцать лет!

– Видишь? Я же говорил, что этот ниггер тебя не любит. А вот я упрошу судью повесить меня, потому что не соглашусь провести с тобой меньше, чем всю жизнь!

С веранды донесся громкий хохот. Но Джим не готов был так просто сдаться.

– Дейв, а сколько ты провел бы с Дейзи, если бы она совершила глупость и вышла за тебя?

– Мы с Дейзи об этом уже говорили, но если хочешь знать, я купил бы пассажирский поезд и подарил бы его Дейзи!

– Ха! И все?! Я купил бы ей пароход, а потом нанял бы тех, кто управлял бы им для нее!

– Дейзи, не позволяй Джиму дурачить себя пустыми разговорами. Он ничего не сделает для тебя! Маленький старый пароходик! А вот я вычерпал бы для тебя Атлантический океан, если бы ты захотела.

Хохот, который стоял на веранде, на время стих. Все замолкли в ожидании того, что будет дальше.

– Дейзи, – начал Джим, – ты знаешь, что у меня в сердце и на уме. И ты знаешь, что я бы взлетел на аэроплане в небо, посмотрел бы вниз, увидел бы, что тебе идти до дома целых десять миль, и спрыгнул бы с этого аэроплана, чтобы идти домой вместе с тобой.

На вернаде снова расхохотались. Джени очень нравилась эта игра, но Джоди все испортил, когда на улице появилась миссис Богл.

У нее было уже много внуков, но кокетливый румянец все еще

– Джени, – раздраженно сказал Старкс, – почему бы тебе не пойти и не узнать, что нужно миссис Богл? Чего ты ждешь?

Джени хотела дождаться конца игры ухаживания, но не стала возражать мужу. Она недовольно поднялась и направилась в магазин. На веранду она вернулась, щетинясь колючками как еж. На лице ее явственно было написано недовольство. Джо это заметил и начал злиться.

Тем временем, Джим Вестон тайком занял десять центов и начал громогласно уговаривать Дейзи что‑нибудь выбрать в магазине. В конце концов она согласилась принять от него маринованную свиную ножку. Когда они вошли, Джени упаковывала большой заказ, поэтому обслужить их взялся Лам. Но на веранду вернулся без ножки.

– Мистер Старкс, свиные ножки кончились! – крикнул он.

– Не может быть, Лам. Только вчера из Джексонвилля доставили целую бочку.

Джо вошел в магазин, чтобы помочь Ламу в поисках товара, но тоже не смог найти новой бочки. Он подошел к столу, где накалывал на большой гвоздь свои заказы.

– Джени, где последний счет?

– Там, на гвозде… Разве его там нет?

– Нет его. Ты не наколола его, как я тебе велел. Если бы ты поменьше шлялась по улицам и больше занималась делами, то смогла бы хоть что‑то сделать правильно.

– Посмотри на столе, Джоди. Счет никак не мог пропасть. Если его нет на гвозде, значит, он на твоем столе. Если посмотришь, наверняка найдешь.

– С тобой мне половину времени приходится тратить на поиски. Я постоянно твержу, что все бумаги нужно накалывать на этот гвоздь! А ты вечно со мной споришь. Ну почему ты не можешь сделать так, как я говорю?

– Ты вечно твердишь мне, что я должна делать, а я тебе даже ответить не могу!

– Потому что тебя нужно учить, – разозлился Джо. – И я должен это делать. Кто‑то должен думать за женщин, детей, кур и коров! За всех, кто не умеет думать самостоятельно!

– Я многое знаю! И женщины тоже иногда думают!

– Не уверен. Им лишь кажется, что они думают. Когда я вижу что‑то одно, то понимаю десяток. Ты же видишь десяток и не понимаешь ничего.

Такие сцены повторялись снова и снова, и Джени начала задумываться о судьбе своего брака. Порой она изо всех сил старалась сдержаться, но и это не помогало. Джо злился все больше. Он хотел полного подчинения и продолжал скандалить, пока не добивался своего.

А Джени постепенно училась сжимать зубы и молчать. Дух брака покинул спальню и переселился с гостиную. Здесь пожимали руки гостям, но в спальне все стало по-другому. Она даже повесила над кроватью изображение Девы Марии – как образ супружеской любви. Но близость между Джо и Джени совсем пропала. Кровать стала местом, куда она просто приходила отдыхать после тяжелого дня.

С Джо ее лепестки больше не раскрывались. Ей было двадцать четыре года, она семь лет была замужем. Ей стало это окончательно понятно после того, когда Джо на кухне дал ей пощечину. Это случилось во время ужина. У всех женщин на кухне порой случаются неудачи. Они планируют, готовят, стараются, а потом какой‑нибудь проказливый кухонный дух подбрасывает в их кастрюли подгоревшую, комковатую безвкусную массу. Джени хорошо готовила, и Джо всегда с нетерпением ждал ужина, чтобы позабыть о тяготах дня. Когда же хлеб не поднялся, рыба не отделилась от костей, а рис подгорел, он отхлестал Джени по щекам, пока у нее не зазвенело в ушах. Он высказал ей все, что о ней думает, и вернулся в магазин.

Джени остолбенела, не замечая, как идет время. И стояла так, пока внутри нее что‑то не оборвалось. Потом она погрузилась в себя, чтобы посмотреть, что же это было. Оказалось, что это образ Джоди рухнул и разбился. Но, глядя на осколки, она понимала, что он никогда не был фигурой из плоти и крови. Просто нечто такое, во что она вцепилась, чтобы замаскировать свои мечты. Она отвернулась от осколков и посмотрела вперед. Над ее мужчиной больше не витала золотистая пыльца цветущих деревьев, а на месте лепестков она не видела блестящего молодого плода. Джени обнаружила в себе массу мыслей, о которых никогда не говорила мужу, и множество эмоций, о которых Джоди даже не догадывался. Они таились в тех уголках ее сердца, где он никогда их не обнаружил бы. Она берегла чувства для мужчины, которого никогда не видела. Теперь у нее был мир внутренний и внешняя оболочка, и она неожиданно научилась не смешивать их.

Джени помылась, надела свежее платье, повязала голову платком и пошла в магазин, пока Джоди не послал за ней. Так она уступила внешней оболочке.

А сам Джоди сидел на веранде. Как обычно в это время суток, там собралась добрая половина Итонвилла. Джоди поддразнивал миссис Тони Роббинс – он всегда так делал, когда она приходила в магазин. Джени видела, что он искоса за ней наблюдает, продолжая обмениваться грубоватыми шутками с миссис Роббинс. Ему хотелось снова помириться с женой. Широкая улыбка предназначалась не только собеседнице, но и ей тоже. Он хотел мира – но на собственных условиях.

– Не понимаю, миссис Роббинс, зачем вы сюда пришли и пристаете ко мне?! Ведь вы видите, что я читаю газету! – Мэр Старкс опустил газету с притворным раздражением.

Миссис Роббинс печально опустила глаза и заканючила:

– Потому что я голодная, мистер Старкс. Я голодная. Мы с детьми голодаем. Тони меня не коооормит!

Этого‑то все и ждали – веранда грохнула хохотом.

– Миссис Роббинс, как вы можете голодать, если Тони каждую субботу приходит сюда и покупает продукты, как и подобает мужчине?

– Если он и делает покупки, как вы говорите, мистер Старкс, то одному Богу известно, что он со всем этим делает. Он не приносит еду домой, и мы с моими бедными детьми голодаааааем! Мистер Старкс, пожалуйста, дайте хоть кусочек мяса мне и моим малышам!

– Я знаю, что вам это не нужно, но входите. Вы все равно не дадите мне почитать, пока

Миссис Роббинс пришла в восторг.

– Спасибо, мистер Старкс! Вы – благородный человек! Вы – настоящий джентльмен! Вы – царь!

Ящик с солониной стоял в самом дальнем углу. Миссис Роббинс так хотела побыстрее получить мясо, что то и дело наступала Джо на пятки, а порой забегала вперед. Прямо как голодная кошка, когда кто‑то собирается положить мясо в ее миску. Она спешит, ласкается и постоянно издает невнятные звуки.

– Да, мистер Старкс, вы благородный человек! Вы жалеете меня и моих бедных детей! Тони не дает нам еды, и мы такие голодные. Тони не коооормит меня!

Они подошли к ящику с солониной.

Джо достал большой нож и выбрал кусок, от которого собирался отрезать мясо. Миссис Роббинс буквально плясала вокруг него.

– Как хорошо, мистер Старкс! Дайте мне маленький кусочек, вот такой, – она показала чуть ли не всю свою руку. – Мы с детьми так гоооолодаем!

Старкс даже не смотрел на нее – слишком часто он видел такое представление. Кусок он отмерил совсем небольшой и убрал нож, Миссис Роббинс буквально рухнула от обиды.

– Господь всемогущий! Мистер Старкс, неужели вы собираетесь дать мне и моим детям такой маленький кусочек?! Господи, мы же тааааакие голодные!

Старкс, не слушая ее, потянулся за бумагой, чтобы завернуть отрезанный кусок. Миссис Роббинс отшатнулась от свертка так, словно Джо протягивал ей гремучую змею.

– Я не возьму это! Жалкий кусочек бекона для меня и всех моих детей! Господи, Ты дал некоторым людям все, а они такие жадные и злые!

Старкс сделал вид, что собирается вернуть отрезанный кусок в ящик и закрыть его. Но миссис Роббинс мгновенно схватила сверток и направилась к двери.

– У некоторых просто нет сердца. Они хотят видеть, как бедная женщина и ее дети помрут с голоду. Бог их накажет! Накажет за жадность!

Она вышла на веранду и зашагала прочь, высоко держа голову! Кое-кто рассмеялся, но некоторые разозлились.

– Если бы она была моей женой, – сказал Уолтер Томас, – я бы давно уже отправил ее на кладбище!

– Особенно после того, как купил бы ей все, что нужно, как это сделал Тони, – добавил Кокер. – Я бы ни на одну женщину не стал тратить столько, сколько Тони тратит на нее.

Старкс вернулся из магазина и уселся на свое место – ему нужно было добавить мясо к счету Тони.

– Тони говорит, чтобы я просто смеялся над ней. Он переехал сюда, надеясь, что это ее изменит, но все осталось по-прежнему. Он говорит, что не может ее бросить, но порой ему хочется ее прибить…Парню ничего не остается, только жить с ней.

– Это потому что Тони сильно ее любит, – сказал Кокер. – Если бы она была моей женой, я бы давно ее бросил. Ну или убил. Я бы не дал ей позорить меня перед всеми.

– Тони никогда ее не ударит. Он говорит, что бить женщин – все равно что давить цыплят. Он говорит, что вообще нельзя этого делать, – неодобрительно качая головой, добавил Джо Линдсей. – Но я бы даже новорожденного убил, если бы он кричал, как она. Эта дамочка просто презирает своего мужа, раз ведет себя так.

– Истинная правда, – кивнул Джим Стоун. – В этом‑то и причина.

И тут Джени сделала то, чего не делала никогда. Она вмешалась в мужской разговор.

– Порой Бог общается с нами, женщинами, и говорит о Своем промысле. Он сказал мне, как удивили Его ваши рассуждения о том, почему Он сделал нас разными. Как удивились бы вы все, если бы узнали, что не знаете о нас и половины того, что себе придумали. Легко представлять себя Господом Всемогущим, если под твоей рукой лишь женщины и куры.

– Ты слишком разболталась, Джени, – остановил ее Старкс. – Иди, принеси мне доску и шашки. Сэм Уотсон, сыграем партию?

Глава 7

Годы шли – и меняли лицо Джени. Какое‑то время она думала, что все дело в ее душе. Что бы ни делал Джоди, она молчала. Она научилась кое-что говорить, а кое-что оставлять для себя. Она стала колеей на дороге. Под поверхностью кипит жизнь, но колеса придавливают ее. Иногда она думала о будущем и представляла совершенно иную жизнь. Джени ничего не получала от Джоди – только то, что можно купить за деньги. Поэтому и сама отдавала только то, что не ценила.

Она снова и снова думала о проселочной дороге на рассвете. Ей хотелось бежать.

Но куда? Зачем?

«Может быть, он и неплох, – думала она, – но он не для меня. Я ничего не получу от жизни с ним. Я буду лгать и твердить, что все хорошо. А если не буду, то вся моя жизнь ограничится одним лишь магазином и домом».

Джени не читала книг и не знала, что она – это целый мир и небеса над этим миром. Мужчина должен подняться на эти прекрасные высоты со своей навозной кучи.

Как‑то раз она заметила, что Джо стоит перед стулом и разговаривает с ним. Это заставило ее присмотреться к нему повнимательнее. Джо был уже не так молод, как раньше. В нем появилось что‑то мертвое. Его ноги при ходьбе не пружинили в коленях – он шел, еле отрывая ноги от земли. Шея у него окостенела. Мощный живот, который он так воинственно выпячивал, подчиняя себе людей, обвис, как мешок, и существовал как бы отдельно от хозяина. И взгляд Джо стал каким‑то отсутствующим.

Похоже, Джоди и сам это заметил, и, наверное, даже раньше, чем Джени. И он боялся, что она это увидит. Поэтому, видно, он и стал постоянно говорить ей об ее возрасте, словно не хотел, чтобы она оставалась юной, когда он стареет. Она часто слышала: «Прикрой плечи – ты больше не молоденькая цыпочка. Ты – уже старая курица». Однажды он запретил ей появляться на крокетной площадке: «Это для молодых, Джени. Тебе не пристало прыгать вместе с ними – назавтра ты и с постели не поднимешься». Но если Джо думал, что ему удастся обмануть ее, то ошибался. Она впервые видела мужчину насквозь. Ей было понятно, как хитрые мысли снуют по пещерам и выступам его разума, прежде чем выйти из его рта. Она чувствовала его внутреннюю боль, но не стала говорить об этом. Джени просто дала ему еще немного времени и решила подождать.

Работать в магазине стало невыносимо. Чем сильнее сгибалась спина Джо, чем сильнее его мышцы

– Посмотри-ка, брат мэр, что наделала твоя женушка! – Слова прозвучали весело, и все засмеялись. – Женщина и нож – любой нож – не созданы друг для друга.

Все снова рассмеялись над женской неловкостью.

Джоди не засмеялся. Он выскочил из почтового отделения, выхватил у Миксона табак и отрезал ему другой кусок. Отрезал в точности по мерке и сурово посмотрел на Джени.

– Господь всемогущий! Эта женщина может проработать в магазине до мафусаиловых лет[16] – и никогда не научится нормально отрезать кусок табака! Не стой здесь, закатывая глаза! Твоя грудь уже чуть не до колен отвисла.

Люди засмеялись, но тут же остановились. Поначалу слова Джоди показались им смешными, но стоило чуть подумать, и они оказались ужасными. Словно он задрал женщине юбку на улице, полной народу, а она и не заметила. И тогда Джени вышла вперед, чтобы ответить Джоди – такого никогда прежде не случалось.

– Прекрати мешать работу и мою внешность, Джоди! Раз ты указываешь мне, как отрезать табак, то скоро будешь указывать, подходящий ли мужчина рядом со мной.

– Чтооо?! Что ты говоришь, Джени?! Ты с ума сошла!

– Нет, я не сошла с ума.

– Нет, сошла! Ты не должна так говорить!

– Ты первым начал заглядывать мне под одежду! Не я!

– Да что с тобой случилось?! Ты уже не молоденькая, чтобы обижаться на такие слова. Ты уже не девочка, за которой ухлестывают мужчины. Ты – старая женщина, тебе почти сорок.

– Да, мне почти сорок, а тебе уже пятьдесят. И почему бы тебе хотя бы иногда не говорить об этом, а не вечно тыкать носом меня?!

– Не бесись, Джени! Ты действительно уже не молоденькая девушка – и я разумно указал тебе на это. Такая жена уже никому не нужна. Такая старая, как ты.

– Да, я уже не молоденькая девушка, но я и не старуха. Я выгляжу на свой возраст. Но я женщина каждым дюймом своего тела и отлично знаю об этом. А вот тебе есть о чем подумать. У тебя отвис живот, а ты все еще похваляешься. В тебе важного – всего лишь голос! Ха! Он говорит, что я старая! Ты снимаешь штаны и думаешь, что у тебя там восьмое чудо света?!

– Господь в Сионе! – ахнул Сэм Уотсон. – Похоже, у вас сегодня будет жарко!

– Что?! Что ты сказала?! – рявкнул Джо, думая, что он ослышался.

– Ты все слышал, ты же не глухой, – рассмеялся Уолтер.

– Лучше, чтоб тебя пристрелили, чем услышать о себе такое, – заметил Лайдж Мосс.

И тогда Джо Старкс понял, что весь смысл его жизни, все его тщеславие ушли как вода сквозь пальцы. Джени украла у него иллюзию неотразимой мужественности, которую лелеют все мужчины. И это было ужасно. Так дочь Саула поступила с Давидом. Но Джени поступила хуже. Она выставила его никчемность перед другими мужчинами, и они долго смеялись. Теперь, когда он будет демонстрировать свои достоинства, они вместо уважения будут жалеть мужчину, который ими обладает. И когда он станет судить их, все будет точно так же. Ничтожества вроде Дейва, Лама и Джима не захотят поменяться с ним местами. Что может оправдать отсутствие мужской силы в глазах других мужчин? Нищие шестнадцатилетки будут смотреть на него с жестокой жалостью, даже если говорить будут что‑то совсем иное. В его жизни ничего больше не осталось. Все амбиции рухнули. Из-за жестокого обмана Джени! Она прикидывалась скромницей, а все это время мечтала его уязвить! Она смеялась над ним, а теперь смеяться будет весь город. Джо Старкс не мог подобрать для этого слов, но чувство он понимал. И тогда он ударил Джени изо всех сил и выволок ее из магазина.

Глава 8

После того вечера Джоди собрал свои вещи и стал ночевать в другой комнате. Нет, он не ненавидел Джени, но хотел, чтобы она так думала. Он уполз зализывать раны. В магазине они тоже почти не разговаривали. Любой, кто не знал их, решил бы, что все уладилось. В магазина царила спокойная, тихая атмосфера. Но за этим покоем таились мечи, роились новые мысли и произносились новые слова. Джени не хотела жить такой жизнью. Почему Джо так разозлился, когда она унизила его? Ведь сам он постоянно поступал с ней точно так же. И это длилось годами. Что ж, если она должна держаться поодаль от него, значит, так тому и быть. Джоди может сколько угодно носиться со своей злобой, но пусть ведет себя с ней так же, как все остальные.

Она начала замечать, каким он стал мешковатым. Маленькие мешки под уголками глаз лежали на скулах. Мягкая перьевая подушка свисала с его ушей и покоилась на шее под подбородком. Мешок плоти свисал с его чресел и укладывался на бедра, когда он сидел…

А в жизни Джо появились люди, на которых раньше он не обращал никакого внимания. Прежде он всегда с презрением относился к травникам и им подобным, но теперь Джени почти каждый день видела в доме шарлатана из Альтамонте-Спрингс. Они с Джо о чем‑то тихо разговаривали, а заметив поблизости ее, переходили на шепот. Джени не знала, что муж отчаянно пытается вернуть себе свое прежнее тело – в ее глазах.

Ей не нравилась эта затея. Она боялась, что мошенник обведет Джо вокруг пальца, а ведь ему нужен настоящий доктор – и хороший. Ее тревожило, что он почти не ест. Правда, потом она узнала, что его кормит старуха Дэвис. Джени знала, что готовит гораздо лучше, да и на кухне у нее намного чище, чем у Дэвисов. И тогда она купила говядины и сварила Джо суп.

– Нет, спасибо, – резко отказался он. – Мне и без того плохо, чтобы ты меня и дальше травила.

Сначала Джени удивилась, потом обиделась и отправилась к своей верной подружке Фиби Ватсон, чтобы поговорить об этом.

– Лучше умереть, чем знать, что Джоди думает, что я его травлю, – со слезами твердила она. – Моя жизнь не

– Джени, может быть, слухи улеглись бы и ты никогда об этом и не узнала бы, но после той ссоры в магазине, когда Джо вышел из себя – и ты была всему виной, – весь город только об этом и говорит.

– Фиби, я всю жизнь чувствовала себя выставленной напоказ, но это… это… о, Фиби! Что мне делать?!

– Ты ничего не можешь сделать. Вам слишком поздно расходиться. Просто вернись домой, занимайся своими делами и ничего не говори. Тебе все равно никто не поверит.

– Мысль о том, что я прожила с Джоди двадцать лет, а теперь все думают, что я его отравила, просто невыносима! Это меня убивает, Фиби! Сердце мое плачет!

– Это все тот грязный ниггер, который называет себя двухголовым доктором, заставил его так думать. Он увидел, что Джоди болен, и все это уже давно заметили. Уверена, он узнал, что вы разбежались, и решил этим воспользоваться. Прошлым летом этот мерзкий таракан слонялся здесь – пытался торговать сусликами!

– Фиби, я не верю, что Джоди поверил в эту ложь! Он же не идиот! Он просто хочет сделать мне больно. С этого дня я буду тверда как камень и стану улыбаться.

Но ей пришлось немало поплакать. Джо слишком ослабел, чтобы заниматься делами, и все больше лежал в постели. Но он категорически запретил пускать Джени к нему. Люди приходили и уходили. В дом Джени чередой шли люди с тарелками бульона и другой едой, полезной для больных, и никто не видел в нем жену Джо. Люди, которые и подумать не могли о том, чтобы войти хотя бы во двор мэра, разве что для мелкой поденной работы, теперь шли сплошной чередой, как самые верные его друзья. Они приходили в магазин и пристально наблюдали за тем, что она делает, а потом шли докладывать Джо. Многие говорили: «Мистеру Старксу нужен кто‑то, кто присмотрит за ним, пока он не поднимется на ноги и снова не возьмет все в свои руки».

Но Джоди больше не поднялся на ноги. Об этом Джени рассказал Сэм Ватсон. И когда она узнала, как обстоят дела, то немедленно велела Сэму привезти доктора из Орландо И даже не сказала Джо, что послала за врачом.

– Это лишь вопрос времени, – сказал ей доктор. – Когда почки мужчины перестают работать, он не может жить дальше. Ему нужно было обратиться за помощью года два назад. Теперь уже слишком поздно.

И тогда Джени стала думать о Смерти. Смерть – странное существо с огромными пальцами на ногах – жила где‑то на Западе. Это великан, живущий на огромной высокой платформе без стен и крыши. Да и зачем Смерти укрытие, какие дожди и ветра могут повредить ему? Он стоит в своем большом доме, который нависает над миром, всматривается в окрестности и поджидает вестника, который позовет его. И теперь Джени могла в любой день обнаружить его присутствие. Ей было грустно и страшно. Бедный Джоди! Он не должен был бороться с этим в одиночку. Она послала Сэма попросить пустить ее к мужу, но Джоди отказался увидеться с ней и сказал: врачи хорошо разбираются в болезнях, насланных Богом, но в таком деле, как его, они ничего не понимают. С ним все будет хорошо, как только двухголовый обнаружит, чем на него навели порчу. Он вовсе не собирается умирать. Так он думал. Но Сэм сказал Джени другое, так что она знала. Но даже если бы он этого и не сделал, ей бы все стало ясно на следующее утро, когда люди стали собираться на дворе под пальмами и кустами мелии. Те, кто раньше не осмелился бы и ногой ступить во двор, не говоря уж о том, чтобы войти в дом. Они сидели на корточках под деревьями и ждали. А над городом летали слухи, эти бескрылые птицы.

Тем утром она поднялась с твердой решимостью пойти и как следует поговорить с Джоди. Но она долго не могла решиться, и стены, казалось, сжимались вокруг нее. Страх смерти совершенно лишил ее сил. Она сидела наверху, дрожала и не могла собраться с силами. Она не знала, как начать разговор. Джени казалось, что она сможет говорить легко и спокойно, но что‑то зажало ее язык, словно бык придавил его копытом.

Джоди, не Джо, со злобой посмотрел на нее. В этом взгляде царил холод дальнего космоса. Ей предстояло говорить с человеком, который находился немыслимо далеко. Он лежал на боку, лицом к дверям, словно ожидал кого‑то или чего‑то. Он был слаб, но взгляд остался таким же острым и проницательным. Сквозь тонкое стекло она видела: все, что осталось от его живота, лежало на постели перед ним, как какая‑то беспомощная тварь, которая ищет убежища.

Плохо выстиранные простыни на постели уязвили гордость Джени. Джоди всегда был таким чистюлей!

– Зачем ты пришла, Джени?

– Я пришла узнать, как ты, что с тобой.

Он издал низкий рык, как умирающий на болоте кабан, изо всех сил рвущийся к спасению.

– Пришла посмотреть, но ты мне не нужна. Убирайся! Мне нужно отдохнуть…

– Нет, Джоди. Я пришла поговорить с собой, и я поговорю. Нам обоим нужен этот разговорю

Джо снова зарычал и повернулся на спину.

– Джоди, может быть, я не была тебе хорошей женой, но…

– У тебя никогда не было никаких чувств ни к кому. Ты должна была бы проявить больше сочувствия. Ты же не свинья.

– Но, Джоди, я изо всех сил старалась быть милой.

– Я столько сделал для тебя, а ты просто меня презирала. Никакой любви!

– Нет, Джоди, это не потому что у меня не было любви. Я полна любви. Ты просто никогда не позволял мне проявить ее.

– Ну правильно, вини во всем меня. Я не позволял тебе проявлять чувства! Как это возможно? Ведь я только об этом и мечтал! А теперь ты во всем винишь меня!

– Нет, Джоди, я никого не виню. Я просто пытаюсь рассказать тебе, что я за человек, пока не стало слишком поздно.

– Слишком поздно? – прошептал он.

В глазах его мелькнул нескрываемый ужас. Джени увидела на его лице ужасное изумление и ответила ему:

– Да, Джоди, не верь тому, что твердит тебе этот гадкий таракан. Он делает это только для того, чтобы вытянуть из тебя деньги. Ты умираешь… Ты больше не можешь

Из впалой груди Джоди вырвался стон – словно кто‑то ударил в большой барабан.

– Джени! Джени! Не говори, что я умираю! Я еще не привык к этой мысли!

– Ты бы не умер, Джоди, если бы позвал доктора, но теперь в этом уже нет смысла. Вот что я хочу сказать тебе. Ты никогда меня не слушал. Ты прожил со мной двадцать лет и не узнал меня даже наполовину. Ты был слишком занят собственной работой и делами других людей. И просто не заметил всего, что мог иметь.

– Уходи, Джени! И никогда не приходи…

– Я знала, что ты не захочешь слушать меня. Ты изменил все, но ничто не изменит тебя – даже смерть. Но я не уйду отсюда, и не проси. Ты выслушаешь меня – в последний раз перед смертью. Ты всю жизнь прожил по-своему, топтал и давил, а теперь готов умереть, лишь бы не слышать об этом. Послушай, Джоди, ты не тот, с кем я когда‑то решила сбежать. Ты – то, что осталось, когда тот мужчина умер. Я сбежала с тобой из дома – и это было прекрасно. Но меня такой, какова я есть, было тебе недостаточно. Нет! Ты давил и душил мой разум, чтобы заменить его собственным…

– Замолчи! Разрази тебя гром и молния!

– Я знаю. А теперь, чтобы умиротворить кого‑то, кроме себя, и получить любовь и теплоту этого мира, тебе приходится умирать. Ты никогда не думал ни о ком, кроме себя. И не слушал ничего, кроме собственного голоса.

– Все это пустые разговоры! – прошептал Джоди. Лицо и руки его покрылись крупными каплями пота. – Убирайся!

– Тебе нужно было, чтобы все склонялись перед тобой, подчинялись твоему голосу. Но не для этого я когда‑то выбежала на дорогу и навсегда осталась с тобой.

В горле Джоди заклокотало. Он не отрываясь смотрел куда‑то в угол, и Джени поняла, что он борется не с ней. Ледяной меч великана с огромными пальцами пресек его дыхание, и руки его замерли в мучительном протесте. Джени сложила его руки на груди и долго смотрела на мертвое лицо.

– Этот трон оказался не для тебя, Джоди, – прошептала она.

Впервые за долгие годы ее переполняла жалость. Джоди был суров к ней и другим, но жизнь оказалась жестока и к нему тоже. Бедный Джо! Может быть, если бы она что‑то сделала по-другому, его лицо было бы иным. Но она не догадывалась, как это – по-другому. Она снова и снова размышляла, что произошло с этим мужчиной. А потом задумалась о себе. Когда‑то давно она велела своему девичьему «я» ждать ее в зеркале. Прошло немало времени, прежде чем она вспомнила об этом. Наверное, сейчас нужно посмотреть. Она подошла к зеркалу и вгляделась в свое лицо. Юная девушка исчезла, но вместо нее появилась привлекательная женщина. Она сорвала платок с головы, освободив гриву прекрасных волос. Она почувствовала их вес, длину и красоту. Джени снова вгляделась в себя, а потом собрала волосы и повязала их платком. А потом она накрасилась и привела в порядок лицо, сделав его таким, какое хотят видеть люди. Джени открыла окно и крикнула:

– Входите, люди! Джоди умер! Мой муж покинул меня.

Глава 9

Похороны Джо стали величайшим событием в негритянском мире округа Орандж. Приехало много людей на «кадиллаках» и «бюиках», доктор Хендерсон прибыл в своем «линкольне». Золото, кармин и пурпур, злорадство и очарование тайных орденов, обладающих властью и славой, непредставимыми для непосвященных. Люди на лошадях и мулах, малыши, едущие на закорках братьев и сестер. Оркестр у дверей церкви, играющий «Блажен в руках Иисуса», могучий барабанный ритм, под который длинная череда людей входила в церковь. Малый император дорог покидал округ Орандж так же, как и пришел сюда, – с указующим перстом силы.

На похороны Джени пришла в шляпе с вуалью, которая надежно скрывала ее лицо. Прощальная церемония проходила на улице. Все, связанное со смертью и погребением, было сказано и сделано. Финиш. Конец. Никогда. Мрак. Глубокая могила. Тлен. Вечность. Плач и стоны снаружи. А внутри, под дорогими черными складками, – воскресение и жизнь. Джени наблюдала за похоронами Джоди, но душа ее тянулась к весне мира. Когда поминки закончились, она пошла домой.

Прежде чем заснуть, сожгла все свои платки. А на следующее утро ходила по дому, заплетя волосы в толстую косу, спускающуюся ниже талии. Это была единственная перемена, которую заметили люди. Она по-прежнему управляла магазином, но теперь по вечерам сидела на веранде, а припозднившихся покупателей обслуживал Иезекия. Она не хотела спешить и что‑то менять. У нее впереди еще целая жизнь, чтобы жить как хочется.

По ночам Джени возвращалась в большой дом, который порой трещал и плакал под весом одиночества. Она лежала без сна, задавая одиночеству вопросы. Спрашивала, хочется ли ей уехать и вернуться туда, откуда пришла, и попытаться найти свою мать. Может быть, нужно привести в порядок могилу бабушки. Копаясь в собственной душе, она поняла, что мать, которую она так мало видела, вовсе ее не интересует. Она ненавидела бабушку и скрывала эту ненависть от самой себя под покровом жалости. Джени была готова к большому путешествию за горизонт в поисках новых людей. Миру очень важно, чтобы она нашла их, а они нашли ее. Но ее всегда хлестали, как дворняжку, и заставляли искать вещи. Хотя все зависело от того, как воспринимать вещи. Некоторые могут посмотреть на грязную лужу – и увидеть океан с кораблями. А вот Нэнни принадлежала к другому типу людей – она довольствовалась объедками. Бабушка взяла величайшее творение Господа – горизонт – сколько бы человек ни стремился к горизонту, он всегда будет где‑то впереди, – и сжала его до крохотной ниточки. И ниточку эту она повязала на шею внучки так туго, чтобы задушить ее. Она ненавидела старуху, так изуродовавшую ее во имя любви. Большинство людей не любят друг друга, и эта нелюбовь так сильна, что даже родная кровь не может ее преодолеть. Джени обрела внутри себя драгоценность и хотела пойти туда, где люди увидят и оценят ее сияние. Но ей пришлось пойти на рынок и торговать собой. Она была выставлена напоказ. Когда Бог создал Человека, то сделал его из песка, который поет и блестит. Ангелы стали ревновать и разбили его на миллион частей, но и части эти продолжали блестеть и петь. И тогда они разбили их на мельчайшие искры, но

Очень скоро Джени обнаружила, что вдовство и собственность плохо уживаются в Южной Флориде. Со дня смерти Джоди не прошло и месяца, а другие мужчины, которые никогда не были его друзьями, приезжали издалека, чтобы поинтересоваться ее делами и предложить свои услуги.

– Женщины так слабы, – говорили ей вновь и вновь. – Им нужна помощь и поддержка. Господь не создал их самостоятельными. Вы не привыкли работать сама по себе, миз Старкс. За вами нужен присмотр, вам нужен мужчина.

Джени посмеивалась над этими доброхотами, потому что была уверена: они знали множество женщин, и она – не первая, которую они заметили. Но мужчины эти, по большей части, были бедны. Да и вообще ей нравилось одиночество – хотя бы ради разнообразия. Чувство свободы было восхитительно. Тем более эти мужчины не были чем‑то таким, что ей хотелось бы узнать. Благодаря Логану и Джо она хорошо изучила мужской род. Мужчины сидели вокруг нее, как стая похотливых котов, и порой она пыталась представить себе, как выглядит любовь.

Как‑то вечером Айк Грин пришел на веранду магазина, и ему повезло застать ее в одиночестве.

– Вам нужно серьезно подумать, за кого выходить замуж, миз Старкс. Все эти чужаки только и ждут, чтобы воспользоваться вашим положением.

– Замуж? – вскрикнула Джени. – Тело Джо еще не остыло! Я вовсе не собираюсь выходить замуж.

– Но вам придется. Вы слишком молоды, чтобы остаться одной, и вы слишком красивы, чтобы мужчины оставили вас в покое. Вам придется выйти замуж.

– Надеюсь, не придется. Сейчас я об этом не думаю. Джо умер всего два месяца назад и еще не обрел истинный покой в могиле.

– Это вы сейчас так говорите, но пройдет всего пара месяцев, и вы запоете по-другому. И тогда вам нужно быть осторожной. Женщин легко обвести вокруг пальца. Вы знаете, что все эти драные ниггеры притащились сюда только ради вас. Они звереют, как стадо кабанов, при одном лишь вашем виде. Вам нужен мужчина, с которым вы сможете спокойно жить. Он должен уметь управляться со всем вашим имуществом и вести дела.

Джени вскочила.

– Господи, Айк Грин, ты с ума сошел! О чем ты говоришь?! Не стоит тебе этого делать! Пойду в магазин, помогу Иезекии взвесить мешок сахара – его только что доставили. – Джени вошла в магазин и шепнула Иезекии: – Я пойду в дом. Скажешь мне, когда этот старый засранец уйдет, и я тут же вернусь.

Шесть месяцев траура прошли, но ни один жених не был допущен на веранду дома. В магазине Джени порой болтала и смеялась, но ничего большего. Она была счастлива – везде, кроме магазина. Умом она понимала, что является полной хозяйкой, но ей всегда казалось, что она все еще работает на Джо и он сейчас придет и начнет ей пенять на ее ошибки. Собирая ренту, она почти извинялась перед жильцами, чувствуя себя узурпаторшей. Но она справилась с ситуацией – стала отправлять к жильцам Иезекию, который более всех походил на Джо, насколько это возможно в семнадцать лет. После смерти хозяина Иезекия даже начал курить сигары и пытался удерживать их в уголке губ, как это делал Джо. При каждой возможности он усаживался во вращающееся кресло на веранде и пытался выпятить свой тощий живот. Безобидное притворство смешило Джени, и она делала вид, что ничего не замечает. Однажды, войдя в магазин с черного хода, она услышала, как Иезекия препирается с Триппом Кроуфордом:

– Нет, мы ничего не можем сделать! Ты не заплатил за свои прошлые покупки! Ты ничего больше не получишь в этом магазине, пока не расплатишься. Это тебе не просто Флорида, это Итонвилл!

В другой раз она услышала в речи парня любимое выражение Джо – он говорил так, чтобы подчеркнуть различие между собой и беззаботными и ленивыми жителями города: «Я образованный человек, и я сам хозяин своей судьбы». На этот раз Дженни открыто расхохоталась. Притворство Иезекии никому не вредило, а она не знала бы что и делать без него. Он чувствовал это и относился к ней, как к младшей сестре, словно говоря: «Бедная малышка, предоставь вести дела старшему брату. Он все сделает для тебя». Юноша чувствовал магазин своим, и это делало его честным – разве что иногда он мог стащить пакетик леденцов. Ими он маскировал запах спиртного, и это производило впечатление на других парней и девчонок. Управлять магазином, который принадлежит женщине, нелегкое дело. Ему приходится выпивать, чтобы справиться со всем этим.

Когда Джени сняла траур и оделась в белое, поклонники из города и других мест повалили валом. Все честно говорили о своих планах. Среди претендентов были и состоятельные люди, но никому не удалось пробраться дальше магазина. Джени была слишком занята, чтобы принимать их дома. А они вели себя с ней уважительно и церемонно, словно с японской императрицей. Они чувствовали, что упоминать о своем желании в разговоре с вдовой Джозефа Старкса неприлично. Нужно вести себя достойно и с уважением. Но все, что они говорили и делали, наталкивалось на стену невнимания и ни к чему не вело.

Джени и Фиби Ватсон часто встречались. Как‑то раз они сидели на озере и ловили рыбу. Джени наслаждалась свободой, ни о чем не думая, и спокойно, но безразлично слушала Фиби, которая по просьбе гробовщика из Сэнфорда сватала его подруге. Может быть, и правда стоит выйти за него замуж. Но торопиться некуда. Тут все нужно обдумать – по крайней мере, перед Фиби Джени делала именно такой вид.

– Мне не хочется об этом думать после смерти Джо, Фиби. Мне просто нравится свобода.

– Тсссс! Никому этого не говори, Джени. Люди скажут, что ты не горюешь по нему.

– Пусть говорят что угодно, Фиби. Траур не должен длиться хоть на секунду дольше горя.

Глава 10

Как‑то раз Иезекия отпросился с работы, чтобы поиграть в футбол. Джени сказала, что назад он может не торопиться. Она сама закроет магазин. Он велел ей не забыть о запорах на окнах и дверях и убежал в Винтер-парк.

В тот день дело шло ни шатко ни валко – все горожане ушли на игру и покупателей было маловато. Джени решила закрыться

Она что‑то бездумно рисовала карандашом на упаковочной бумаге, когда в половине шестого в магазин вошел молодой парень. Джени показалось, что она его где‑то видела, но вот где именно вспомнить не могла.

– Добрый вечер, миз Старкс, – произнес он с игривой улыбкой, словно они любили пошутить вместе. Джени стало весело, хотя она и не понимала, что именно развеселило юношу.

– Добрый вечер, – вежливо ответила она. – Вы в более выгодном положении, чем я, потому что мне ваше имя не знакомо.

– Люди не знают меня так, как вас.

– А я стою в магазине и пытаюсь понять, кто же передо мной. Мне кажется, я вас где‑то видела…

– Я не был дальше Орландо. Чаще всего меня можно видеть на Черч-стрит. У вас есть сигареты?

Джени открыла витрину.

– Какого сорта?

– «Кэмел».

Она протянула ему пачку и взяла деньги. Он вытащил сигарету и зажал ее между полными красными губами.

– А огоньку не найдется, леди?

Они рассмеялись, и Джени протянула ему спички – коробок всегда лежал под рукой на всякий случай. Парню уже следовало бы уйти, но, однако, он не торопился. Перегнулся через стойку, опершись на локоть, и внимательно посмотрел на Джени.

– А почему вы не на футболе? – спросила она. – Там весь город.

– Не весь. Одна леди только что продала мне сигареты.

Они снова рассмеялись.

– Это потому что я дурак. И вечно все путаю. Я думал, что игра будет в Хангерфорде, и поехал туда. А там мне сказали, что играть будут в Винтер-парке.

И это тоже показалось им очень смешным.

– Что же вы теперь будете делать? Все машины Итонвилла уехали.

– А может, сыграем в шашки? Похоже, вас трудно будет победить.

– Конечно, трудно, потому что я не играю.

– Вы не любите игры?

– Люблю, конечно. Но люблю ли шашки, не знаю, потому что никто никогда не учил меня этой игре…

– Сегодня вы говорите это в последний раз! У вас есть доска?

– Есть, конечно. Мужчины часто играют здесь, на веранде. А я никогда этому не училась.

Он расставил шашки и стал учить ее правилам игры. Джени почувствовала, что внутри нее разгорается какое‑то сияние. Кто‑то захотел, чтобы она играла. Кто‑то счел, что это совершенно естественно. И это было прекрасно. Джени смотрела на мужчину и радовалась, заметив что‑то особенное. Большие глаза с поволокой, обрамленные ресницами, круто загибающимися вверх, словно ятаганы. Сухие, широкие плечи. Узкая талия. Красота!

И вдруг он взял ее дамку! Она завизжала от возмущения! Он взял дамку, на которую Джени потратила столько времени! Сама не заметив того, она схватила его за руку, чтобы остановить. Он осторожно высвободился. Да, высвободился, но не так решительно, чтобы не сжать женские пальцы.

– Я взял ее по праву. Ты сама поставила ее туда!

– Да, но я отвлеклась, и тебе удалось заманить меня в ловушку. Это нечестно!

– В игре нельзя зевать, миз Старкс! Главная часть игры – бдительность! Отпусти мою руку!

– Нечестно! Ты не должен брать мою дамку! Любую другую, но не дамку!

Они ругались и спорили над доской – и хохотали.

– Неплохо бы выпить «кока-колы», – сказал он. – В следующий раз я поучу тебя еще.

– Приходить и учить ты можешь – но не жульничать!

– Победить женщин невозможно. Они просто не созданы для этого. Но я вернусь, чтобы поучить тебя еще. И очень скоро ты будешь отлично играть.

– Правда? Джоди всегда говорил, что меня научить практически невозможно – это слишком сложно для моих мозгов.

– Люди играют с мозгами и без. Но у тебя хорошая голова. Ты научишься. Выпей чего‑нибудь холодненького со мной.

– Отлично, спасибо. У меня полным-полно холодных напитков. Сегодня никто ничего не покупал – все ушли на футбол.

– Тебе тоже нужно пойти на следующую игру. Какой смысл сидеть здесь, если все ушли. Ты же не можешь покупать сама у себя, верно?

– Какая глупость! Конечно, не могу. Но я беспокоюсь за тебя…

– Ты что, боишься, что я не заплачу за напитки?

– Нет, конечно! Но как ты вернешься домой?

– Дождусь машины… Если не дождусь, пойду пешком – у меня прочные ботинки. Тут всего‑то миль семь, не больше.

– Я бы на твоем месте дождалась поезда. Семь миль – большой путь.

– Это для тебя, потому что ты не привыкла к такому. Но я видел, как женщины проходили даже больше. Ты бы тоже смогла, если бы захотела.

– Может быть. Но я бы все же поехала на поезде, если бы могла купить билет.

– У меня нет лишних денег, чтобы ехать на поезде, как женщина. Когда мне нужно, я еду – с деньгами или без.

– А сейчас нет? Мистер… э-э-э… Ты так и не сказал, как тебя зовут…

– Я не думал, что это нужно. Мама назвала меня Верджиблом Вудсом, но все зовут меня Кексом, так короче.

– Кекс! И ты такой же сладкий?

Она рассмеялась, а он, прищурившись, посмотрел на нее, чтобы понять, что у нее на уме.

– Попробуй – увидишь…

Джени не то усмехнулась, не то нахмурилась. Кекс поправил шляпу.

– Знаешь, я недавно резал свинью, так что мне лучше выйти на воздух.

Он сделал вид, что направляется к двери, а потом посмотрел на Джени и неотразимо улыбнулся. Джени не смогла сдержать смеха.

– Да ты с ума сошел!

Он повернулся и швырнул шляпу к ее ногам.

– Если она не бросит мне шляпу, я наверняка вернусь, – провозгласил он, делая вид, что прячется за столбом.

Джени подобрала шляпу и со смехом кинула ему.

– Даже если бы в руках ее был кирпич, мне не было бы больно, – сказал Кекс невидимому собеседнику. – Леди не умеют кидать.

Он отсалютовал своему собеседнику, вышел из-за воображаемого столба, надел плащ и шляпу. А потом направился к Джени, словно только что вошел в магазин.

– Добрый вечер, миз Старкс. Не могли бы вы приготовить фунт пудинга из свиных ножек к субботе? Я обязательно заплачу вам.

– Вам нужно десять фунтов, мистер Кекс. Я приготовлю для вас что угодно, и вам не нужно думать о деньгах.

Так они перебрасывались шутками, пока не стали собираться люди. Тогда Кекс сел и стал болтать и смеяться вместе со всеми до самого закрытия магазина. Когда все разошлись, он сказал:

– Мне пора уходить, но, похоже, тебе нужен кто‑то, кто поможет закрыть магазин. И раз уж никого не осталось, может, я справлюсь с этим делом?

– Спасибо, мистер Кекс. Это

– Ну разве кексы называют «мистерами»? Если хочешь говорить вежливо и культурно, называй меня мистер Вудс – если тебе хочется. Если же хочешь говорить по-дружески, то Кекса будет достаточно.

За разговором он закрыл все окна на засовы.

– Отлично. Спасибо, Кекс. Так хорошо?

– Ты, как маленькая девочка в пасхальном платьице! Очень хорошо!

Он запер дверь, проверил замок и протянул ей ключ.

– А теперь пошли. Посмотрю, как ты доберешься до дома. А я отправлюсь в Дикси.

Джени прошла уже полпути до дома и вдруг подумала о безопасности. А вдруг этот чужак хочет что‑то украсть или сделать что‑то ужасное? Но в темноте, сгустившейся между домом и магазином, показывать страх было нелепо. Кекс взял ее за руку. А потом она поняла: Кекс не был чужим. Ей показалось, что она знала этого человека всю жизнь. Ведь они разговаривали совершенно свободно! У дверей дома он приподнял шляпу и ушел, пожелав ей спокойной ночи.

Джени сидела на веранде и смотрела, как поднимается луна. Янтарный свет залил землю и утолил жажду дня.

Глава 11

Джени хотела расспросить Иезекию о Кексе, но побоялась, что тот неправильно поймет ее интерес. Во-первых, Кекс был слишком молод для нее. Ему ведь лет двадцать пять, не больше, а ей уже около сорока. Да и не выглядел он богачом. Может быть, парень просто решил поиграть с ней и обобрать как липку. Очень может быть, что больше она никогда его не увидит. Кекс похож на тех, кто живет с разными женщинами, но никогда не женится. В общем, Джени решила, если он снова появится, оказать ему самый холодный прием, чтобы он понял – здесь ему ничего не выгорит.

Кекс выждал ровно неделю – и снова появился в магазине Джени. Около полудня в помещении никого, кроме Джени и Иезекии, не было. Джени услышала какие‑то звуки, словно кто‑то напевал себе под нос. Она бросила взгляд в направлении двери – там стоял Кекс и делал вид, что настраивает гитару. Он хмурился и подкручивал колки воображаемого инструмента, искоса посматривая на нее, словно их объединяла некая тайная шутка. В конце концов, Джени рассмеялась.

Кекс подхватил гитару под мышку и подошел к прилавку.

– Привет, ребята. Подумал, что вечером вам захочется послушать музыку, и притащил свой ящик.

– С ума сошел! – с сияющим лицом воскликнула Джени.

Кекс польщенно улыбнулся и уселся на ящик.

– Кто‑нибудь будет «кока-колу» со мной?

– Только что выпила, – с сожалением вздохнула Джени.

– Это можно и повторить, миз Старкс.

– Как это?

– Иезекия сейчас достанет нам две бутылки с самого низу, похолоднее.

– Как твои дела, Кекс? Мы давно не виделись…

– Ничего… Могло быть хуже. На этой неделе работал четыре дня – и получил денежки.

– Похоже, к нам заглянул богатей! Что купишь на этой неделе – поезд или корабль?

– А чего тебе хочется? Все зависит от тебя.

– Что ж, если хочешь меня побаловать, то я предпочла бы пассажирский поезд. Если он взорвется, я хотя бы на земле останусь.

– Лучше выбирай корабль, если хочешь именно этого. Я знаю, где найти подходящий. Видел, как он на днях огибал Ки-Уэст.

– Ну и как ты его раздобудешь?

– Понимаешь, эти адмиралы – сплошное старичье. А старику не остановить меня, если я решу купить для тебя корабль. В конце концов, я утащу этот корабль у него из-под носа, если ты этого хочешь. И сделаю это так, что он даже не заметит – пойдет прямо по воде, как апостол старик Петр.

Они снова весь вечер играли в шашки. Все вокруг удивились, что Джени играет, но это людям понравилось. Трое местных стояли у нее за спиной, подсказывали лучшие шаги и тайком посмеивались над ней.

В конце концов, все разошлись по домам. Все, кроме Кекса.

– Пора закрывать магазин, Иезекия, – сказала Джени. – Пойду-ка я домой.

Кекс пошел следом за Джени и на этот раз поднялся на веранду. Она предложила ему присесть, и они долго хохотали из-за всяких пустяков. Около одиннадцати она вспомнила, что у нее есть кусок бисквита. Кекс сходил к лимонному дереву, что росло возле кухни, сорвал лимоны и выжал сок. И к бисквиту у них появился лимонад.

– Луна сегодня такая красивая, что спать грешно, – сказал Кекс, когда они перемыли тарелки и стаканы. – Пошли половим рыбу…

– Рыбу?! В такое время?!

– Ага, рыбу. Я знаю, где ночуют лещи. Видел, когда вечером проходил мимо озера. Где у тебя удочки? Пошли на озеро.

Копать червей при свете фонаря и идти на озеро Сабелия после полуночи было чистым безумием. Джени чувствовала себя ребенком, нарушающим правила. И ей это нравилось. Они поймали трех лещей и вернулись домой до рассвета. А потом она выпустила Кекса через черный ход – теперь у нее появился секрет, который следовало хранить от города.

На следующий день к ней подошел надутый Иезекия.

– Миз Джени, вам нельзя привечать этого Кекса! Он не должен провожать вас домой. Если вы боитесь, я могу довести вас до дома.

– Почему ты заговорил про Кекса? Он что‑то украл?

– Я никогда такого про него не слышал.

– Может быть, он нападал на кого‑то с ножом или пистолетом?

– Нет, никто не рассказывал, что он кого‑то зарезал или застрелил.

– Может быть, у него есть жена? Или кто‑то еще? Конечно, это не мое дело…

Ответа Джени ожидала, затаив дыхание.

– Нет, мэм. Да никто и не пойдет за Кекса – с таким, как он, с голоду помрешь… Ему ничего не нужно. Да, конечно, одежду он всегда меняет… Но вообще этот длинноногий Кекс – пустой человек. Ему не пристало говорить с такой, как вы. Я сказал ему, что поговорю с вами, чтобы вы все про него знали.

– Ты правильно поступил, Иезекия. Спасибо тебе большое.

На следующий вечер, когда она поднималась по ступенькам, Кекс уже поджидал ее на темной веранде. В подарок он принес ей несколько только что пойманных форелей.

– Я почищу рыбу, ты ее пожаришь, и мы поужинаем, – Кекс произнес это с такой уверенностью, что отказать было невозможно.

Они пошли на кухню, приготовили рыбу и кукурузные лепешки и поели. А потом Кекс подошел к пианино, начал играть блюз и петь, с усмешкой поглядывая на Джени через плечо. Музыка убаюкала Джени, и та задремала. Проснулась она от того, что Кекс расчесывал ей волосы. От этого Джени еще больше потянуло в сон.

– Я принес ее с собой. Знал, что сегодня она пригодится…

– Откуда? Зачем ты стал расчесывать мне волосы? Это же приятно мне, а не тебе…

– Мне тоже. Я целую неделю почти не спал – так мне хотелось прикоснуться к твоим волосам. У тебя такие красивые волосы, как крыло голубки…

– Надо же! Тебя легко порадовать. Эти волосы каждый день касаются моего лица с раннего детства – и я никогда не приходила от этого в восторг.

– Ну так ты же сама говорила – тебя сложно удовлетворить. Уверен, что тебе и губы твои не нравятся.

– Точно, Кекс! У меня есть губы, и я пользуюсь ими по необходимости, но в них нет ничего особенного…

– Ха! Похоже, ты и в зеркало никогда не смотрелась с удовольствием. Другие любуются собой, а ты не видишь в себе ничего особенного.

– Нет, я никогда не смотрюсь в зеркало. А если кому‑то нравится смотреть на себя, то мне никто об этом не говорил.

– Вот видишь! У тебя целый мир в кружке, а ты даже не замечаешь. Хорошо, что я здесь – и могу тебе об этом сказать.

– Думаю, ты многим женщинам это говорил.

– Я как апостол Павел, проповедующий язычникам. Сначала я говорю им, а потом показываю.

– Я тоже так думаю. – Джени зевнула и попыталась подняться с дивана. – Ты меня этой расческой усыпил – не знаю, как до постели добраться…

Но она все же поднялась и собрала волосы на затылке. Кекс сидел, не двигаясь.

– Нет, тебе не спать хочется, миз Джени, тебе хочется, чтобы я ушел. Ты думаешь, что я бездельник и дамский угодник и что ты и без того слишком много времени на меня потратила!

– Нет, Кекс! Почему ты так решил?!

– Я видел, как ты смотрела на меня, когда я говорил, чем занимаюсь. Ты так нахмурилась, что у меня даже усы дыбом встали.

– У меня нет права злиться на то, что ты говоришь и делаешь. Ты все неправильно понял. Я совсем не злюсь…

– Нет, я знаю, и знаю, что ты стыдишься меня. Я тебе отвратителен. Ты смотришь на меня, а мысли твои где‑то еще. Нет, ты не злишься… Я рад был бы, если бы ты злилась – тогда я мог бы что‑то сделать для тебя… Но так…

– Мое довольство или недовольство тебя не касается, Кекс. Это все для подружек, а я когда‑нибудь буду твоим другом.

Джени медленно направилась к лестнице, а Кекс остался сидеть на диване, словно приклеенный. Он боялся, что, стоит ему подняться, он больше не сможет сюда вернуться. Он сглотнул и смотрел, как она уходит.

– Я не отпущу тебя – сейчас не отпущу. Лучше пристрели меня, но не веди себя так, как в эту минуту. Ты превращаешь меня в ничтожество.

Джени уже подошла к ступенькам, но на этих словах резко повернулась – и вспыхнула, словно пробудившись. Новая мысль поразила ее: «Он говорит о жизни, о чувствах ко мне, и я ему поверю!» А следующая мысль обрушилась на нее, словно тонны льда: «Он ведь намного моложе меня. И он смеется надо мной, старой идиоткой. Почему я не на двенадцать лет моложе – тогда я могла бы поверить ему!!!»

– Ты говоришь так, Кекс, потому что рыба с кукурузными лепешками привела тебя в хорошее настроение. Завтра ты будешь думать по-другому.

– Нет, не буду. Мне лучше знать.

– Ты забудешь все, что твердил мне на кухне. Подумай: я почти на двенадцать лет тебя старше.

– Я думал об этом и пытался забыть, но у меня не получилось. Мысли о моей юности не радуют меня так, как ты.

– Люди не одобряют такой разницы, Кекс.

– Все это условности. Это не имеет ничего общего с любовью.

– Что ж, посмотрим, что ты будешь думать завтра после рассвета. Это всего лишь ночные мысли…

– Ты думаешь по-своему, а я по-своему. Доллар могу поставить, что ты ошибаешься. Но уверен, что ты не споришь на деньги.

– Никогда еще этого не делала. Но, как говорят старики: «Я родилась, но еще не умерла». И не нужно говорить мне, чего я еще не делала.

Неожиданно Кекс поднялся и взялся за шляпу.

– Спокойной ночи, миз Джени. Похоже, наш разговор от корней травы поднялся до верхушек сосен. До свидания.

И с этими словами он выбежал из дома.

Джени буквально повисла на перилах. Она так долго думала, что чуть не заснула прямо на лестнице. Но, прежде чем лечь в постель, она долго рассматривала в зеркале свои губы, глаза и волосы.

Весь следующий день – и в доме, и в магазине – она боролась с мыслями о Кексе. Она даже посмеивалась над ним, но эти мысли вызывали чувство стыда. Но каждый час сражение с ними приходилось начинать снова и снова. В ее глазах он не походил ни на кого другого. Он был живым воплощением любовных женских мечтаний. Он мог быть пчелой для цветка – для белого цветка весенней груши. Каждый его шаг дарил этому миру дивный аромат. Он топтал душистые травы. Он был взглядом Бога.

Тем вечером он не пришел. Джени легла спать и притворилась, что ей нет до этого никакого дела.

«Уверена, что он подцепил какую‑нибудь дурочку. Хорошо, что я обошлась с ним так холодно. Какое мне дело до грязного уличного ниггера? Он наверняка живет с какой‑нибудь женщиной, а меня всего лишь дурачит. Хорошо, что я вовремя взяла себя в руки».

Так Джени пыталась утешиться.

Утром она проснулась от стука в дверь. Это был Кекс.

– Привет, миз Джени. Надеюсь, я тебя разбудил?

– Разбудил, Кекс. Входи, снимай шляпу. Почему ты пришел так рано?

– Подумал, что мне нужно прийти пораньше, чтобы рассказать тебе о дневных фантазиях. Ведь ночным ты не слишком веришь…

– Ты с ума сошел! И из-за этого ты пришел на рассвете?!

– Именно! Тебе нужно говорить и показывать. Я так и сделаю. Вот набрал немного клубники – подумал, что тебе понравится.

– Кекс, я вообще ничего не понимаю! Ты с ума сошел! Давай я приготовлю тебе завтрак.

– У меня нет времени. Есть работа в Орландо, и я должен быть там к восьми. Загляну к тебе позже – тогда и поговорим.

Он развернулся и ушел. Но вечером, когда она вернулась из магазина, он лежал в гамаке на веранде ее дома, накрыв лицо шляпой, и притворялся спящим. Джени окликнула его. Он сделал вид, что не слышит. И

– Кекс, не знаю, как ты, но я есть хочу. Пошли ужинать.

Они пошли в дом, и их смех сначала заполнил кухню, а потом и весь дом.

На следующее утро Джени проснулась, чувствуя, что не может дышать – такими страстными были поцелуи Кекса. Он ласкал ее, словно боясь, что она вырвется из его рук и улетит. А потом в спешке поднялся, оделся и убежал, чтобы не опоздать на работу. Он не позволил ей приготовить ему завтрак – хотел, чтобы она отдыхала, и заставил остаться в постели. И она лежала еще долго после того, как он ушел.

Постель все еще пахла Кексом, и ей казалось, что он рядом. Она чувствовала его и почти видела, как он парит рядом с ней в воздухе. Джени насладилась этим пассивным счастьем, поднялась, открыла окно – и отпустила Кекса в небо с утренним ветерком. Так все началось.

Но между тем Джени одолевали большие сомнения. Эмоции, которые она испытывала, были для нее внове, но они мучали ее. Если бы только она могла быть уверена в Кексе!

Вечером он не вернулся, не пришел и на следующий день, и она мрачнела и мрачнела.

Но на четвертый день Кекс приехал на подержанной машине. Он выскочил из нее как олень и сделал вид, что привязывает ее к столбу веранды магазина. И эта его усмешка! Джени одновременно обожала и ненавидела его. Как он мог заставить ее так страдать, а потом приехать, усмехаясь, словно ничего не произошло?! Входя в магазин, он ущипнул ее за руку.

– Принеси мне что‑нибудь, чтобы тебя соблазнить, – шепнул он со своей неотразимой улыбкой. – И шляпку надень, если у тебя есть. Мы едем за покупками.

– В моем магазине есть все, Кекс, если ты не заметил.

Джени пыталась вести себя с холодным достоинством, но не могла сдержать улыбки.

– Да, но не то, что нам сегодня понадобится. Ты продаешь вещи обычным людям. А мы едем делать покупки для тебя. Завтра большой пикник воскресной школы – ты наверняка забыла! – и мы должны быть там с корзинкой припасов!

– Ой, я совсем забыла! Поезжай к дому и жди меня – я буду через минутку.

Выждав достаточное время, она выскользнула из магазина через черный ход и присоединилась к Кексу. Кого она дурачит – может быть, он просто решил быть вежливым.

– Кекс, ты уверен, что хочешь пойти на пикник именно со мной?

– Я изо всех сил собирал деньги, чтобы тебя пригласить, – целых две недели работал как проклятый! – а ты спрашиваешь, действительно ли я хочу тебя пригласить?! Я еле-еле раздобыл машину, чтобы ты могла съездить в Винтер-парк или Орландо и купить все необходимое! А ты сидишь здесь и спрашиваешь, действительно ли я хочу тебя пригласить?!

– Не злись, Кекс, мне просто не хочется, чтобы ты делал это из вежливости. Если хочешь пригласить кого‑то другого, я не обижусь.

– Нет, обидишься. Если бы не обиделась, то и говорить бы об этом не стала. Наберись смелости сказать откровенно!

– Ну хорошо, хорошо, Кекс! Я очень хочу пойти с тобой, но… Только прошу, никогда не обманывай меня!

– Джени, разрази меня гром, если я вру. Никто на земле не может сравниться с тобой, детка! Ты – настоящая королева!

Глава 12

После того пикника город все понял и разозлился. Кекс и миссис мэр Старкс! Она могла выбрать любого мужчину – а предпочла им этого Кекса! Со дня смерти Джо Старкса не прошло и девяти месяцев, а она уже едет на пикник в розовом платье. И не уходит после церковной службы, как раньше, а едет в Сэнфорд на машине вместе с Кексом – да еще и в голубом платье, туфлях на высоких каблуках и шляпе за десять долларов! Вся в голубом, как молоденькая девушка, потому что, видите ли, Кекс велел ей носить голубое. Какой позор! Бедный Джо Старкс, наверное, в гробу вертится. Джени с Кексом пошли на охоту. Джени с Кексом пошли на рыбалку. Джени с Кексом поехали в кино в Орландо. Кекс и Джени отправились на танцы. Кекс устроил клумбы во дворе Джени и засеял ее огород. Он срубил дерево, которое портило ей вид из гостиной. Он ведет себя как хозяин. На прокатной машине он учил ее водить. Они играли в шашки и в кункен[17]. Они весь вечер играли на веранде магазина, словно рядом никого нет. И так день за днем, неделя за неделей.

– Фиби, – как‑то ночью сказал Сэм Ватсон, – похоже, твоя подружка втрескалась в этого Кекса по уши.

– Ничего серьезного. Наверняка она подумывает о том гробовщике из Сэнфорда.

– Ну, о ком‑то точно подумывает – она стала так хорошо выглядеть! Новые платья, каждый день новые прически. Ведь прически просто так не делают. Когда женщина столько времени тратит на собственную голову, значит, она причесывается для мужчины.

– Джени может поступать как захочется, но ей стоило бы заглянуть в Сэнфорд. Гробовщик давно овдовел, и у него отличный дом с полной обстановкой. Уж точно получше того дома, что оставил ей Джо.

– Тебе стоит ее вразумить, потому что Кекс может лишь промотать ее денежки. Ему наверняка только это и нужно. Промотает все, что Джо Старкс заработал тяжелым трудом…

– Похоже, что так. И все же Джени – взрослая женщина. Она сама должна понимать, что делать.

– Сегодня о ней говорили в роще. Все уверены, что он тратится на нее, чтобы заставить ее потом выложить все денежки.

– Ха!

– Так думают в городе. Может быть, все не так плохо, как говорят, но ее осуждают.

– Просто они ревнуют и злятся. Многие из них сами хотели бы делать то же, что и Кекс.

– Пастор говорит, что Кекс не пускает Джени в церковь – только раз в неделю, потому что эти денежки нужны ему на бензин. Он прямо утаскивает ее из церкви. Она – твоя лучшая подружка, и ты ее лучше знаешь. Намекни ей – и если Кекс попытается ее обворовать, она будет начеку. Я люблю женщин, и мне не хочется, чтобы с ней произошло то же, что с миз Тайлер.

– Господи, нет! Завтра я схожу и поговорю с Джени. Она просто не понимает,

На следующее утро Фиби отправилась к Джени. По дороге она останавливалась и болтала со всеми прохожими, даже посидела немного на паре веранд – сделала все, чтобы дорога была подлиннее и чтобы никто не догадался о ее намерении. Она никому не хотела говорить, куда идет.

Джени, похоже, была рада ее видеть. Через какое‑то время Фиби приступила к делу.

– Джени, все твердят, что этот Кекс таскает тебя туда, куда ты никогда не ходила. На бейсбол, на охоту, на рыбалку… Он не знает, что ты привыкла к более культурному обращению. Ты всегда была леди.

– Это Джоди делал меня леди. А я не такая. Нет, Фиби, Кекс не водит меня никуда, куда я сама не пошла бы. Мне всегда этого хотелось, но Джоди не позволял. Когда я не была занята в магазине, он требовал, чтобы я просто сидела здесь, сложив руки на коленях. И я сидела – а стены давили меня, выдавливали из меня всю жизнь. Фиби, эти образованные женщины только и должны, что сидеть и думать. Их кто‑то давно этому научил. А мне, бедной, никто не говорил, и я терпеть не могу просто сидеть без дела. Я хочу действовать!

– Но, Джени, Кекс хоть и не темная лошадка, но у него в карманах ветер свищет. Ты уверена, что ему нужны не твои деньги, – он ведь намного моложе тебя?

– Он никогда не просил у меня ни пенни. А если ему и нужны деньги, то он ничем не отличается от всех нас. Все эти стариканы, что вьются вокруг меня, хотят того же самого. У них в городах полно женщин, так почему же они не ухаживают за ними? Потому что ничего не получат, вот почему!

– Все видят, что ты стала носить цветные платья. Люди думают, что ты не проявляешь уважения к умершему мужу.

– Я не горюю, так к чему мне траур? Кексу нравится, когда я ношу голубое, и я буду носить голубое. Джоди ни разу в жизни не выбрал для меня ни одного цвета. Это мир выбирает черное и белое для траура, не Джоди. И я не буду носить траур для него. Я носила его всю жизнь!

– Но ты должна быть осторожной, Джени! Не позволяй пользоваться собой. Знаешь, как эти молодые парни относятся к взрослым женщинам. Они берут то, что захотят, а потом смываются, как индейки в кукурузе.

– Кекс не такой. Он хочет жить со мной. Мы решили пожениться.

– Джени, ты сама себе хозяйка. И надеюсь, ты знаешь, что делаешь, и ты не глупа, как опоссум – чем старше, тем слабоумнее становится. Думаю, тебе будет лучше выйти за того мужчину из Сэнфорда. У него есть деньги и дом. Тебе будет хорошо. Он надежный.

– И все же я предпочитаю быть с Кексом.

– Ну, раз ты решила, тебя не переубедить. Но жди неприятностей.

– Не больше, чем раньше – и не больше, чем любая из тех, кто решил выйти замуж. Брак всегда меняет людей и порой вытаскивает на свет грязь и злобу, о которой они даже не подозревали. Тебе‑то это известно. Может быть, Кекс тоже окажется таким. А может быть, и нет. В любом случае, я готова – и хочу все испытать.

– И когда ты уезжаешь?

– Мы еще не знаем. Нужно продать магазин, и уже потом мы уедем куда‑нибудь, чтобы пожениться.

– Ты собираешься продать магазин?!

– Кекс – не Джоди Старкс, а если он попытается им стать, это будет катастрофа. Но как только я выйду за него, все станут сравнивать их. Поэтому мы куда‑нибудь уедем и начнем все с нуля, как хочет Кекс. Это не деловое предложение и не гонка за собственностью и статусом. Мы любим игры. Я жила по-бабушкиному, а теперь буду жить по-своему.

– Что ты хочешь сказать, Джени?

– Она родилась во времена рабства, когда черные не могли посидеть и отдохнуть, когда им захочется. И она всегда мечтала сидеть на веранде, как белая мадам. Вот чего она хотела для меня – любой ценой. Сидеть на высоком кресле на веранде. У нее не было времени подумать, что будет после того, как ты поднялся на это кресло. Цель была – подняться. И я поднялась, как она мне велела, но, Фиби, мне там было до смерти скучно. Я чувствовала, что жизнь проходит мимо меня.

– Может быть, и так, Джени. Я бы тоже очень хотела пережить такое хотя бы годик. Мне бы это раем показалось…

– Может быть…

– Но, Джени, ты должна быть очень осторожна. Нельзя просто так все продать и уехать с чужим мужчиной. Вспомни, что случилось с Энни Тайлер. Она взяла все, что у нее было, и уехала в Тампу с тем парнем. Подумай об этом!

– Я все знаю. Я не миз Тайлер, а Кекс – не тот парень, и мне он не чужой. Мы уже живем как женатая пара. Но я не рассказываю об этом всем вокруг – я говорю только тебе.

– Ты – прямо как цыпленок. Он пьет воду, но не писает.

– Я знаю, ты никому не скажешь. Мы не хотим, чтобы нас осуждали. Мы просто еще не готовы к такому важному решению.

– Правильно, что не говоришь об этом, но, Джени, ты совершаешь большую ошибку.

– Не такую уж большую, Фиби. Да, я старше Кекса. Но он показал мне, как относится к разнице в возрасте. Если люди думают одинаково, у них все получится. Поэтому сначала нужно начать по-новому мыслить и говорить новые слова. Когда я к этому привыкла, нам стало хорошо. Он научил меня девичьему языку. Вот подожди – увидишь новое голубое атласное платье, которое он выбрал для меня, чтобы я гуляла с ним. Туфли на высоком каблуке, бусы, серьги – все, в чем он хочет меня видеть. Как‑нибудь утром – и скоро – ты проснешься, позовешь меня, а я уже уехала!

Глава 13

Джексонвилл. В письме Кекса говорилось про Джексонвилл. Когда‑то он работал там в железнодорожных мастерских, и прежний начальник пообещал ему работу. Джени больше не нужно было ждать. Она надела новое голубое платье, потому что Кекс собирался жениться на ней, как только она сойдет с поезда. Нужно поспешить, потому что, думая о ней, Кекс тает как чистый сахар. Ну же, детка, папа Кекс тобой никогда не насытится.

Поезд Джени уходил слишком рано,

Поезд тронулся и понесся по блестящим рельсам миля за милей. Машинист свистел для городов, которые они проезжали. А потом поезд приехал в Джексонвилл – ко всему, что она хотела увидеть и узнать.

На большом старинном вокзале ее встречал Кекс в новом синем костюме и соломенной шляпе. Первым делом он отвел ее к проповеднику, а потом в комнату, где он спал две недели, ожидая ее приезда. И снова были объятия, поцелуи и самое немыслимое. Джени была так рада, что сама себя испугалась. В этот день они остались дома и отдыхали, а на следующий вечер пошли на шоу, а потом катались на троллейбусе и делали все, что захочется. Кекс тратил собственные деньги, и Джени не сказала ему про двести долларов, зашитые в ее блузке. Фиби настояла, чтобы она взяла деньги с собой и не рассказывала – на всякий случай. В кошельке у Джени было десять долларов – пусть Кекс считает, что больше у нее ничего нет. Все может обернуться не так, как она думала. Но, сойдя с поезда, она не переставала смеяться над советом Фиби. Через какое‑то время, когда она поймет, что это Кекса не обидит, она расскажет ему все. И вот прошла неделя со дня их свадьбы, и Джени отправила Фиби открытку.

В то утро Кекс поднялся раньше Джени. Ей хотелось еще поспать, и она велела ему пожарить рыбу на завтрак. Он ушел и вернулся, когда она только проснулась. Он сказал, что ему опять нужно уйти, тогда Джени повернулась на другой бок и снова заснула.

Когда она окончательно проснулась, Кекса не было – хотя было уже довольно поздно. Джени поднялась, умылась и причесалась. Может быть, он сидит на кухне, чтобы ее не беспокоить? Джени спустилась вниз. Хозяйка квартиры предложила ей выпить кофе – муж ее умер, а пить утренний кофе в одиночестве очень грустно.

– Ваш муж утром ушел на работу, миз Вудс? Я видела, как он выходил. Нам с вами придется составить друг другу компанию.

– Похоже, да, миз Сэмюелз. Вы похожи на мою подругу из Итонвилла. Вы такая же милая и симпатичная женщина, как и она.

Джени выпила кофе и вернулась в свою комнату, ни о чем не спросив хозяйку. Наверное, Кекс весь город прочесал ради этой рыбы. Она думала так, чтобы не думать ни о чем другом. Когда пробило двенадцать часов, она решила одеться. И тут оказалось, что двухсот долларов нет. Маленький тканевый кошелек с булавкой лежал на стуле под ее одеждой, но денег нигде не было. Джени с самого начала знала, что не найдет денег, раз их нет в маленьком кошельке, приколотом к ее розовому шелковому жилету. Но поиски ее заняли – хотя она ничего не делала, а лишь двигала и переворачивала вещи.

Но сколь бы ни была тверда решимость, невозможно целый день переворачивать небольшую комнатку вверх дном, бродя по кругу, как лошадь на тростниковой мельнице. И Джени решила просто посидеть у окна. Джексонвилл за окном выглядел так, словно его нужно было обнести оградой. Он был слишком велик, чтобы быть теплым и нуждаться в ком‑то вроде нее. В тяжелых мыслях она провела все утро и день.

Она вспомнила историю Энни Тайлер. В пятьдесят два года та овдовела. У нее остался хороший дом, а по страховке она получила приличные деньги. Овдовев, миссис Тайлер, с ее крашеными волосами, недавно сделанными и страшно неудобными искусственными зубами, блестящей кожей с неровно наложенной пудрой, с неприятным хихиканьем, ударилась во все тяжкие. Крутила романы с двадцатилетними мальчишками, которым она покупала одежду, обувь, часы и все такое. Но они бросали ее тотчас же, как только их желания были удовлетворены. А когда ее деньги почти закончились, появился «тот парень». Своего предшественника он объявил мошенником и сам занял его место. Именно он уговорил миссис Тайлер продать дом и переехать с ним в Тампу. Весь город видел, как она уезжала. Слишком тесные туфли на высоких каблуках терзали ее измученные распухшие ноги. Тело ее было затянуто в тугой корсет, из-за чего грудь поднялась чуть ли не до подбородка. Но она уезжала веселая и уверенная. Такая же уверенная, как Джени.

А через две недели носильщик и кондуктор помогли ей сойти с поезда в Мейтленде. Голова у нее была разноцветная – седина, черные, голубоватые, рыжеватые пряди. Все оттенки дешевых красок проявились в ее прическе. Потрескавшиеся, потертые туфли напоминали ее собственные натруженные ноги. Корсет исчез, и явственно проявилась мешковатая фигура немолодой женщины. Обвисло все, на чем можно было остановить взгляд. Явственно проявился дряблый подбородок, шея покрылась морщинами, как у черепахи. Грудь, живот и ягодицы опустились, и даже икры тяжело нависали над щиколотками. Она больше не хихикала, а только тяжело стонала.

Энни была полностью разбита, гордость ее исчезла – так она говорила тем, кто спрашивал, что случилось. «Тот парень» поселил ее в крохотной комнатушке в ветхом домике на самой неприглядной улице и пообещал, что на следующий день они поженятся. Два дня они не покидали комнату, а однажды утром она проснулась и обнаружила, что и «тот парень», и все ее деньги исчезли. Миссис Тайлер хотела отправиться на поиски, но сил у нее не было. Она поняла, что оказалась слишком старым сосудом для молодого вина. На следующий день голод выгнал ее на улицу. Сначала она стояла на тротуаре и улыбалась, прося прохожих помочь ей. А потом уже просто просила. Через неделю мимо нее проходил молодой человек из Итонвила – и узнал ее. Она не могла рассказать ему все, как было на самом деле, а просто сказала, что на вокзале у нее украли сумочку. Естественно, он ей поверил и привел к себе домой, чтобы она пару дней отдохнула, а потом купил ей билет на поезд.

Ее уложили в постель и дали знать ее замужней дочери, которая жила близ Окалы. Та сразу же приехала и забрала Энни Тайлер, чтобы она могла умереть спокойно. Женщина всю жизнь ждала чего‑то, а когда дождалась, это убило ее.

Эти картины весь вечер стояли перед глазами Джени. Она не собиралась возвращаться в Итонвилл, чтобы ее жалели и смеялись над ней. В кармане у

Джени задремала. Проснувшись, она увидела, как солнце посылает своих разведчиков вперед, чтобы они проложили ему дорогу в темноте. Оно осторожно подглядывало за миром, дурачилось, заливаясь румянцем. Но очень скоро шутки остались в стороне, и солнце приступило к делу, забыв об утреннем румянце. Впрочем, если Кекс не вернется, Джени так и останется в темноте. Она поднялась с постели, села в кресло, но ей было неуютно, и она сползла на пол, положив голову на кресло-качалку.

Вскоре она услышала, как возле двери кто‑то играет на гитаре. Неплохо играет. И мелодия приятная. Но слушать музыку в ее теперешнем состоянии Джени было грустно. А потом кто‑то запел: «Звените, колокола милосердия. Зовите грешника домой». Сердце Джени замерло.

– Кекс, это ты?

– Ты отлично знаешь кто, Джени. Почему бы тебе не открыть дверь?

Широко улыбаясь, Кекс вошел в комнату. Гитара висела у него на шее на красном шелковом шнуре.

– Не спрашивай, где я был все это время, я сам тебе все расскажу.

– Кекс, я…

– Господи, Джени, что ты делаешь на полу?

Он поднял ее голову и устроился в кресле. Джени молчала. Кекс погладил ее по голове и посмотрел ей прямо в глаза.

– Понимаю, что случилось. Ты расстроена из-за денег и начала сомневаться во мне. Решила, что я забрал их и сбежал. Но все было не так, как ты думаешь.

– Ты же ушел и оставил меня одну – на целый день и целую ночь…

– Это потому что я хотел побыть один, без женщины. Если бы у тебя не было силы удержать меня, удержать очень крепко, я бы не назвал тебя миз Вудс. Да, до тебя я знал многих женщин. Но ты – единственная в мире, кому я предложил выйти замуж. И то, что ты старше меня, не имеет значения. Никогда больше об этом не думай. Если я когда‑нибудь свяжусь с другой женщиной, то не потому, что она моложе тебя. А потому, что она зацепит меня так же, как ты, и я не смогу с собой справиться.

Кекс уселся на пол рядом с ней и принялся целовать ее в уголки рта, пока она не заулыбалась.

– Смотрите-ка, ребята, – обратился он к воображаемой аудитории. – Сестра Вудс собирается выгнать своего мужа!

Джени расхохоталась и привалилась к нему. А потом она обратилась к той же аудитории:

– Миз Вудс нашла себе нового петушка, но он смылся куда‑то и даже не сказал ей.

– Во-первых, нам с тобой, Джени, нужно позавтракать. А потом можно поговорить.

– Впредь я никогда не буду посылать тебя за рыбой.

Он ущипнул ее за бок, не обращая внимания на ее слова.

– Мы с тобой сегодня утром не будем работать. Позови миз Сэмюелз, и пусть она приготовит все, что ты захочешь.

– Кекс, если ты не поторопишься и все мне не расскажешь, я голову тебе расплющу, и она станет плоской, как монетка.

Кекс молчал до самого завтрака, а потом разыграл перед Джени всю историю.

Деньги он обнаружил, когда завязывал галстук. Он достал их из чистого любопытства – и положил в карман, чтобы пересчитать, пока будет искать рыбу. Обнаружив, что сумма довольно приличная, он очень обрадовался. Ему захотелось похвастаться перед приятелями. Не дойдя до рыбного рынка, он встретил знакомого, с которым когда‑то работал в депо. Слово за слово, и Кекс, сам того не заметив, успел потратить часть денег. Он никогда прежде не держал в руках такой суммы, и теперь ему захотелось почувствовать себя миллионером.

Они отправились к Каллахану, и Кекс решил устроить для всех грандиозный бесплатный ужин.

Он купил все необходимое, они нашли у кого‑то гитару и устроили танцы, известив о своем празднике всех вокруг. Компания собралась большая. На стол выставили жареных цыплят, печенье и большой таз с макаронами и сыром. Люди стекались со всех сторон, а Кекс стоял в дверях и платил по два доллара всем некрасивым женщинам, чтобы они не входили. Одна крупная негритянка была так безобразна, что ей пришлось заплатить целых пять долларов – иначе она никак не соглашалась не входить.

Они отлично проводили время, пока не появился какой‑то неприятный тип. Он стал хватать всех цыплят и вытаскивать из них печенку и потрошки. Никто не мог его утихомирить, поэтому позвали Кекса. Кекс пришел и спросил:

– Да что с тобой такое? Ты что творишь?!

– Не твое дело мне указывать! Буду есть то, что захочу – я всегда так делаю!

Он продолжал потрошить цыплят, и Кекс взбесился.

– Ты ведешь себя как последняя обезьяна.

– Что ты хочешь этим сказать? – возмутился тот тип.

– То, что сказал! Хватать руками кур, за которых я заплатил, это нормально? Пошли выйдем! Я буду не я, если не задам тебе трепку!

Они вышли, и завязалась драка. Кекс выбил этому типу два зуба, и тому пришлось убраться. Потом еще двое затеяли драку, а Кекс сказал, что им нужно поцеловаться и помириться. Те не захотели. Они предпочли бы оказаться в тюрьме, но драться не перестали. Окружающим все же удалось их заставить. Драчуны расцеловались, но тут же сплюнули и утерли рот рукавами. Один даже вышел на улицу и пожевал траву, как больная собака, – только так ему удалось сдержаться и не поубивать всех вокруг.

А потом все стали ругать музыку, потому что тип, у кого была гитара, умел играть всего три вещи. Тогда Кекс взял гитару и стал играть сам. Он был страшно рад, потому что свою гитару он заложил, чтобы выручить денег и нанять машину для Джени. Он скучал по музыке и понимал, что гитара ему необходима. И он купил ее прямо там, заплатив пятнадцать долларов наличными – в любой день такую гитару можно продать за шестьдесят пять.

Вечеринка закончилась, и Кекс поспешил к жене. Он чувствовал себя настоящим богатеем – у него была гитара и еще осталось двенадцать долларов. И теперь ему нужна была ласка и поцелуи Джени.

– Похоже, ты считаешь свою жену самой безобразной из всех. Те уродины, которым ты платил по два доллара, хоть к двери могли подойти. Меня же ты и не подумал позвать, – обиделась

– Джени, я бы весь Джексонвилл отдал – и Тампу в придачу, – чтобы ты была со мной. Я собирался прийти за тобой.

– Так почему же не пришел?

– А ты бы пошла, если бы я тебя позвал?

– Пошла бы. Я тоже люблю развлекаться – не меньше, чем ты.

– Джени, я так хотел! Очень хотел! Но я боялся. Я боялся, что могу потерять тебя.

– Почему?

– Потому что там не было приличных людей. Это были парни с железной дороги и их женщины. Ты к таким людям не привыкла. Я боялся, что ты разозлишься и бросишь меня за то, что я привел тебя в такое место. Но мне очень хочется, чтобы ты была со мной. Пока мы не поженились, я изо всех сил старался, чтобы ты не считала меня обычным и самым простым. Когда я поддаюсь старым привычкам, я просто ухожу, чтобы ты не видела. Я не хочу тащить тебя вниз вместе с собой.

– Послушай-ка, Кекс, если ты еще хоть раз уйдешь веселиться, как сейчас, а потом вернешься и будешь рассказывать, какая я замечательная, я убью тебя на месте. Ты понял?

– Значит, ты хочешь участвовать во всем, да?

– Да, Кекс, чем бы это ни было.

– Это все, что я хотел знать. С этого момента ты – моя жена и моя женщина. А еще – все, что мне нужно в этом мире!

– Надеюсь на это.

– Детка, не волнуйся насчет этих двух сотен. В следующую субботу в депо прилично заплатят. Я все верну, даже с лихвой. А пока заберу эти двенадцать долларов, что остались в моем кармане.

– Как это так?

– Детка, раз уж ты мне доверилась, я тебе все расскажу. Ты вышла замуж за одного из лучших игроков этого мира. И в карты, и в кости. Я могу взять обычный шнурок и выиграть целое состояние. Видела бы ты меня за столом! Но на этот раз будут только серьезные мужские разговоры – так что тебе там не место. Но я вернусь очень скоро.

Всю неделю Кекс тренировался кидать кости. Он кидал их на полу, на ковре и на кровати. Он садился на корточки и кидал, садился в кресло и кидал, вставал и кидал. Все это очень интересовало Джени – сама она ни разу в жизни к костям не прикоснулась. А потом Кекс брал колоду, тасовал и снимал, тасовал и снимал, а потом тщательно рассматривал каждую карту и начинал все снова.

Наступила суббота. Кекс купил новый складной нож и две колоды игральных карт со звездочками на рубашке.

– Я хочу войти в игру, когда на кону будут серьезные деньги. Сегодня я не буду размениваться на мелочи: я вернусь домой с деньгами – или на носилках.

Кекс срезал у Джени с макушки девять волосков на удачу и, радостный, убежал.

До полуночи Джени ждала спокойно, но потом ей стало страшно. Она поднялась с постели и уселась в кресло, напуганная и несчастная. Она представляла себе самые разные опасности. Она диву давалась – почему всю неделю страсть Кекса к азартным играм ее не пугала? Да, это часть его натуры, значит, все нормально. Она злилась на тех, кто мог бы критиковать его за это. Пусть старые ханжи занимаются собственным делом и оставят других в покое. Не будет вреда, если Кекс попытается выиграть немного денег, от их злых языков вреда куда как больше. Под ногтями у Кекса больше доброты, чем в их так называемых христианских сердцах. И пусть старые сплетницы никогда не болтают об ее муже!

Господи Иисусе, не позволяй этим грязным ниггерам навредить ее мальчику! Если это случится, Господи Иисусе, дай мне хорошее ружье и возможность пристрелить их. Да, у Кекса есть нож, но это же только для самозащиты. Господи, Ты же знаешь – он и мухи не обидит.

С первыми лучами солнца Джени услышала легкий стук. Она вскочила на ноги и распахнула дверь. На пороге, покачиваясь и словно засыпая на ходу, стоял Кекс. Удивительно, но Джени испугалась. Она схватила его за руку, и он рухнул, едва переступив порог.

– Кекс! Детка! Что случилось, дорогой!

– Они порезали меня – вот и все. Не плачь. Стяни с меня плащ, побыстрее.

Кекс сказал, что его два раза ткнули ножом, но ей пришлось снять с него всю одежду, чтобы найти раны и хоть как‑то перевязать. Кекс не велел вызывать врача – только если ему станет совсем плохо.

– Я выиграл, как и обещал. Около полуночи я вернул твои двести долларов и собирался уходить, хотя в игре были большие деньги. Но они потребовали, чтобы я дал им отыграться. И я стал играть дальше. Я чувствовал, что старина Дабл-Агли вот-вот сорвется, и не хотел злить его еще больше. Я дал ему возможность отыграться, а потом решил сбежать, если он попытается вытащить бритву. Я заметил лезвие у него в кармане. Детка, современные люди не шутят с бритвами.

Около четырех утра я обчистил их подчистую – всех, кроме двоих, которые ушли, пока у них еще оставались деньги на еду. Еще одному тоже повезло. А потом я поднялся, чтобы окончательно уйти. Это никому не понравилось, но они поняли, что это справедливо. Я дал им все шансы. Это поняли все, кроме Дабл-Агли. Он заявил, что у меня шулерские кости. Я сгреб деньги в карман, взял шляпу и плащ левой рукой, а правую руку держал на ноже. Его слова были мне не страшны – пока он не возьмется за бритву. Я надел шляпу, сунул левую руку в рукав и направился к двери. Я смотрел на порог, а он прыгнул на меня и два раза ткнул в спину.

Тогда я набросился на него – он и глазом моргнуть не успел. Этот мерзавец потерял свою бритву, когда пытался вырваться. Он орал, чтобы я его отпустил, но я, детка, вцеплялся в него все сильнее и сильнее. Я оставил его на пороге и прибежал к тебе из последних сил. Я знаю, что раны не глубокие, потому что он был слишком напуган, чтобы приблизиться ко мне. Наверное, простого пластыря будет достаточно. Через пару дней я буду в порядке.

Джени со слезами обрабатывала его раны йодом.

– Не ты одна плачешь, Джени. Его старуха тоже плачет. Ты принесла мне удачу – загляни в левый карман брюк и посмотри, что принес тебе папочка. Когда я говорил, что принесу деньги, то не врал.

Они пересчитали деньги

– Положи эти две сотни к остальным, Джени. Я буду играть, и мне не нужна помощь, чтобы прокормить свою женщину. С этого момента ты будешь есть то, что я смогу купить на свои деньги, и носить тоже. Когда у меня ничего не останется, то и у тебя ничего не будет.

– Мне это подходит.

Кекс буквально засыпал, но все же игриво ущипнул ее за ногу – он был рад, что она поняла его.

– Послушай, мама, как только эти царапины заживут, мы устроим что‑нибудь безумное.

– Что же?

– Мы поедем на болота!

– На какие болота? Куда?

– В Эверглейдс, в Клюистон и Белл-Глейд, где выращивают тростник, фасоль и помидоры. Денежки там рекой текут – даже делать ничего не нужно. Мы должны поехать туда.

Кекс заснул, а Джени смотрела на него и чувствовала, как ее охватывает всесокрушающая любовь. И душа ее начала потихоньку выглядывать из своего убежища.

Глава 14

Неопытной Джени все в Эверглейдсе казалось большим и новым. Огромное озеро Окичоби, крупные бобы, высокий тростник, густые заросли – все большое. Сорняки, которые в Итонвилле редко вырастали до ее талии, здесь достигали восьми, а то и десяти футов[18]. Здесь все росло быстро – и быстро дичало. Сахарный тростник захватывал любое свободное место. Земля даже на проселочных дорогах была такая жирная и черная, что полумили этой дороги хватило бы, чтобы удобрить в Канзасе целое поле пшеницы. За тростником, растущим по обочинам дорог, ничего не было видно. Но и люди тут тоже дичали.

– Сезон откроется лишь в конце сентября, но нам нужно поехать заранее, чтобы найти жилье, – объяснил Кекс. – Через две недели там будет столько народу, что комнаты не найдешь – люди будут искать место для ночлега, не больше. А сейчас мы можем снять номер в отеле – и даже с ванной. На болотах не прожить, если каждый день не мыться. От болот зуд начинается, как от муравьев. Но там всего один отель, где есть ванны, а номеров там немного.

– А что мы будем там делать?

– Днем я буду собирать бобы, а по ночам кидать кости. С бобами и костями я не проиграю. Я прямо сейчас начну искать работу и стану на болотах лучшим. Еще до того, как остальные туда доберутся. В сезон там всегда можно найти работу – но не всегда у надежных людей

– А когда же начнется работа, Кекс? Похоже, что все этого и ждут…

– Верно. Крупные игроки открывают сезон в определенное время – как и везде. У моего хозяина недостаточно семян – он поехал купить еще несколько бушелей[19]. А потом мы приступим к посадкам.

– Бушелей?

– Да, бушелей. Здесь по маленькой не играют. Беднякам здесь не место.

На следующий день Кекс прибежал в страшном возбуждении.

– Хозяин только что нанял еще одного парня и теперь хочет, чтобы я поехал на озеро. У него там дома для тех, кто первым доберется. Поехали!

Девять миль они тряслись в прокатной машине до поселка. Домики там буквально лепились друг к другу. От огромного озера Окичоби их отделяла лишь узкая дамба. Пока Кекс сажал бобы, Джени хозяйничала в доме. А по вечерам они вместе ловили рыбу. То и дело они натыкались на индейцев, которые на своих длинных пирогах зарабатывали перевозками по болотам.

Наконец с посадкой бобов было покончено, оставалось лишь ждать сбора урожая. Кекс неплохо заработал, но теперь занятия у него не было. А время для игры еще не наступило. Те, кто приехал сюда вместе с ними, были нищими. Они приехали зарабатывать, а не спускать деньги.

– Знаешь что, Джени, давай купим ружья и поохотимся…

– Неплохо бы, Кекс, но ты же знаешь, я не умею стрелять. Впрочем, с тобой я пойду с удовольствием.

– Тебе нужно научиться! Плохо, когда не умеешь обращаться с ружьем. Даже если дичи не добудешь, всегда может попасться какой‑нибудь грязный мошенник, которого нужно проучить, – рассмеялся Кекс. – Поехали в Палм-Бич, и потратим наши денежки.

Они тренировались каждый день. Кекс учил ее стрелять по банкам из пистолета и ружья. А остальные стояли вокруг и смотрели. Иногда мужчины просили дать им пострелять – это было самое увлекательное занятие на болотах. Даже лучше местной забегаловки и бильярдной – разве что туда заедет какая‑нибудь компания и будут танцы. А больше всего всех занимало, как стреляет Джени. Она научилась делать это так хорошо, что могла сбить ястреба с сосны, не повредив тушки – попросту отстрелив ему голову. Она стреляла гораздо лучше, чем Кекс. После обеда они уходили на охоту и возвращались нагруженные дичью. Как‑то вечером Кекс с Джени взяли лодку и отправились охотиться на аллигаторов. Глаза этих тварей сверкали в темноте, и они стреляли прямо по ним. Шкуры и зубы они продавали в Палм-Бич. Так они развлекались до начала рабочего сезона.

Каждый день на болота прибывали новые работники. Некоторые приходили пешком, еле передвигая натертые ноги, – трудно сохранить ботинки на таком тяжелом пути. Люди приезжали в повозках из Джорджии и на грузовиках с востока, запада, севера и юга. Постоянные кочевники – уставшие мужчины с семьями и собаками. Они ехали весь день и всю ночь, торопясь к сбору бобов. С потрепанных машин свисали кастрюли, лежанки, ржавые ванны. А внутри машин ехали люди, полные надежды на удачу, которая ждет их на болотах. Это были невежественные, уставшие от постоянной нищеты оборванцы.

В забегаловках теперь было людно. Раздолбанные пианино проживали три жизни за одну. Блюзы сочинялись и исполнялись прямо на месте. Танцы, драки, пение, плач, смех… Любовь, которую получают и теряют каждый час. Весь день люди работали за деньги, а всю ночь дрались за любовь. Жирная черная земля липла к телам, и кожа от нее зудела, как от укусов муравьев.

В конце концов, спальные места кончились. Мужчины разводили большие костры, и вокруг каждого спали по пятьдесят-шестьдесят человек. Но им нужно было платить тем, на чьей земле они спали. Место у костра сдавалось, как в пансионе – за деньги. Но никто не роптал. Все хорошо зарабатывали, даже дети. Поэтому деньги и тратили спокойно. В следующем месяце и в следующем году будут другие времена. И не нужно

Дом Кекса был настоящим магнитом. Он стал неофициальным центром «работы». Кекс сидел на пороге, играл на гитаре, а люди останавливались, слушали – и порой уже не уходили в забегаловку. Кекс был весельчаком, и с ним не было скучно. И в своем доме, и на бобовом поле он вечно всех смешил.

Джени сидела дома и варила огромные кастрюли риса с горохом. Иногда тушила на сковородах фасоль с сахаром и выкладывала сверху ломтики бекона. Кекс обожал эту еду – и даже если Джени готовила фасоль два-три раза в неделю, в воскресенье у них снова было то же самое блюдо. Джени всегда готовила и какие‑нибудь десерты, потому что Кекс говорил, что мужчине нужно себя чем‑то баловать. Иногда она уходила из дома, брала ружье, и к приходу Кекса уже был готов жареный кролик. Кексу не приходилось чесаться, сидя за столом в грязной рабочей одежде. К его приходу у Джени всегда кипел большой чайник. А потом Кекс стал появляться в дверях кухни в необычное время – иногда между завтраком и обедом. Он частенько приходил домой часа в два, полчаса проводил время с Джени, а потом возвращался на работу. Однажды Джени спросила его:

– Кекс, почему ты приходишь домой, когда все еще работают?

– Чтобы увидеть тебя. Какой‑нибудь монстр может украсть тебя, пока меня нет дома.

– Не слышала ни о каком монстре. Может быть, ты думаешь, что я тебе изменяю, и просто следишь за мной?

– Нет, нет, Джени, я в тебе уверен. Но раз уж ты вбила это себе в голову, скажу тебе правду, чтобы ты знала. Джени, без тебя мне очень одиноко. Может быть, тебе тоже пойти на работу, как остальным женщинам? Тогда я не буду терять время на походы домой.

– Кекс, ты с ума сошел?! Ты не можешь обойтись без меня несколько часов?

– Не несколько часов! А почти весь день!

И на следующее утро Джени отправилась собирать бобы вместе с Кексом. Все очень удивились, когда она подхватила корзину и пошла на работу. На болотах ее всегда считали особенной. Всем казалось, что она считает себя слишком нежной, чтобы работать, как остальные женщины, а Кекс «ей все позволяет». Но целый день на поле сделал ее еще более популярной. В ее распоряжении оказалось целое поле. А вечером Кекс помог ей готовить ужин.

В конце первой недели работы Кекс спросил:

– Ты же не думаешь, что я просто хочу больше заработать, Джени? Я же не для этого позвал тебя с собой в поле…

– Конечно, нет, дорогой. Мне это нравится. Это куда лучше, чем целый день сидеть дома. Работать в магазине было тяжело, а здесь у нас нет других дел – только заниматься работой, а потом возвращаться домой и любить друг друга.

Каждый вечер в доме было полно народу. И даже у порога толпились люди. Некоторые приходили послушать, как Кекс играет на гитаре, другие просто болтали и что‑то рассказывали. Но по большей части сюда приходили играть – и испытывать судьбу. Иногда Кекс подчистую проигрывался, потому что на озере оказалось несколько хороших игроков. Но бывало, что он выигрывал, и Джени им очень гордилась.

Порой Джени вспоминала старые дни в большом белом доме и магазине и смеялась над собой. Если бы жители Итонвилла увидели ее в синих рабочих штанах и тяжелых ботинках! В окружении людей и за игрой в кости у нее дома! Она даже жалела некоторых своих тамошних друзей, а на других злилась.

Мужчины здесь спорили точно так же, как когда‑то на веранде магазина. Но здесь она могла слушать, смеяться и даже участвовать в разговорах, если ей хотелось.

Слушая других, она и сама научилась рассказывать истории. Какими бы грубыми ни были разговоры, люди редко выходили из себя, потому что все здесь делалось ради смеха. Люди любили слушать Эда Докери, Бутини и Соп-де-Боттома.

Как‑то вечером Эд Докери заглянул в карты Соп-де-Боттома. Он понял, что Соп рассчитывает выиграть.

– Да я побью тебя одной левой! – взревел он.

– Заткнись, – посоветовал Соп.

– И что вы собираетесь делать? – спросил Бутини. – Ну же, смелей!

Все пристально следили за ходом игры. Какой будет следующая карта? Эд уже готов был открыться.

– Я вымету весь ад и метелку сожгу!

Он кинул на стол еще один доллар.

– Не горячись, Эд, – посоветовал Бутини. – Ты слишком уж зарвался!

Эд приоткрыл уголок карты. Соп бросил на стол доллар.

– Если меня здесь пристрелят, мне нет дела, какими будут похороны, – сказал Эд. – Видите, как этот человек играет с судьбой?

Кекс попытался остановить Сопа:

– Если не поостережешься, тебя изрешетят пулями.

– Да мне ничего не нужно от этого медведя, кроме его кучерявой шерсти. Я умею смотреть сквозь мутную воду и видеть сухую землю.

Эд перевернул карту и взвыл:

– Закария, я же говорю, слезай с этого сикамора![20] Лучше делом займись!

Никто не смотрел на карту. Все со страхом ждали следующей. Эд огляделся, увидел, что за его спиной стоит Гейб, и заорал еще громче:

– Отойди от меня, Гейб! Ты слишком черный! Ты притягиваешь неудачу! Соп, хочешь остановиться, пока у тебя еще есть шанс?

– Нет, приятель, я хотел бы поставить целую тысячу, если бы она у меня была.

– Значит, не хочешь послушать умного человека, да? Я проучу тебя!

Эд перевернул следующую карту – Соп проиграл!

Поднялся страшный шум. Эд рассмеялся:

– Убирайся с болот! Это не для тебя! И горячая вода тебе больше не поможет.

Эд хохотал и никак не мог остановиться – так сильно он боялся проиграть.

– Соп, Бутини, вы все позволили мне выиграть ваши деньги. А я отправлюсь прямо в «Сирс и Робек» и куплю себе костюм. И когда наступит Рождество, доктор скажет мне, что в таком костюме можно и в гроб ложиться.

Глава 15

Джени узнала, что такое ревность. Маленькая пухлая девушка принялась заигрывать с Кексом – и в поле, и дома. Когда он что‑то говорил, она тут же возражала и била или щипала его и убегала, чтобы он за ней гонялся. Джени знала, чего та добивается, – хочет, чтобы Кекс оказался подальше от людей. Так продолжалось две или три недели, и Нанки становилась все смелее и откровеннее. Она игриво ударяла Кекса, а как только он грозил ей пальцем, она прижималась к нему или падала, и ему приходилось ее поднимать. Она казалась почти беспомощной. Помочь

Джени считала, что Кексу следовало бы прогнать ее, но он этого не делал. И она начала немного раздражаться. Маленькое зернышко страха постепенно превращалось в могучее дерево. Она боялась, что Кекс когда‑нибудь сдастся. Может быть, он тайком уже поощряет Нанки, и та попросту похваляется перед ней. Это стали замечать и другие, и от этого Джени становилось еще хуже.

Однажды они работали рядом. Бобы уже закончились, а сахарный тростник еще только начинался. Джени отошла в сторону, чтобы поболтать с другой женщиной, а когда обернулась, Кекса не было. Нанки тоже.

– Где Кекс? – спросила она у Соп-де-Боттома.

Он махнул рукой в сторону тростникового поля и поспешил прочь. Джени даже не задумалась – ею руководили чувства. Она бросилась в заросли тростника и где‑то на пятом ряду увидела, как там обнимаются Кекс и Нанки. Они ее даже не заметили.

– Что здесь происходит? – с холодной яростью спросила она.

Они отпрянулись друг от друга.

– Ничего, – смущенно пробормотал Кекс.

– Я хочу знать, что вы здесь делаете? Почему вы не там, с остальными?

– Она вытащила из моего кармана рабочие квитанции, и я должен был их вернуть, – объяснил Кекс, показывая скомканные бумаги.

Джени хотела схватить Нанки, но та сбежала. И Джени погналась за ней по рядам тростника. Но девчонка не собиралась попадаться ей под руку, и Джени пошла домой. Она не могла больше видеть эти поля и веселых людей. Она шла медленно, опустив голову. Очень скоро появился Кекс. Он хотел поговорить, но Джени не стала его слушать, и они поругались. Джени носилась за ним из комнаты в комнату, чтобы отлупить. Кекс схватил ее за руки, чтобы она не зашла слишком далеко.

– Я видела, как ты с ней заигрывал! – вопила Джени.

– Ничего подобного! – возмущался Кекс.

– Я видела!!!

– Какой бы грубой ни была ложь, в нее всегда кто‑то верит!

Они поссорились.

– Ты сделал мне больно, а теперь еще и врешь! Отпусти мои руки! – кричала Джени.

Но Кекс не отпускал. Они боролись, пока не выпустили весь пар. Они изорвали друг на друге одежду. Он повалил ее на пол и удерживал, пока не расплавил ее сопротивление жаром своего тела. Их тела слились воедино. Кекс целовал Джени, пока она не выгнулась навстречу ему, и они заснули в сладком изнеможении.

На следующее утро Джени насколько могла спокойно спросила:

– Ты правда любишь Нанки?

– Ты с ума сошла! Я никогда ее не любил, и тебе это известно. Я никогда ее не хотел!

«Нет, хотел!» – она не сказала этого, потому что верила. Ей хотелось слышать его отрицание. Она хотела торжествовать над падшей Нанки.

– А что я могла подумать, когда эта мелкая дуреха постоянно крутится вокруг тебя? Она ни на что не годна, кроме как сидеть в углу, возле печки и колоть поленья об голову. А тебе нужна такая, чтобы ты забыл обо всем на свете.

Глава 16

Сезон закончился, и люди разъехались так же, как и появились. Кекс и Джени решили остаться – они хотели провести еще один сезон на болоте. Работы не было. Они собрали несколько бушелей сухих бобов, чтобы продать их фермерам осенью. У Джени появилось время осмотреться и заметить то, чего не замечала прежде.

Джени решила познакомиться с миссис Тернер. В течение сезона она несколько раз видела ее, но никогда не разговаривала. Теперь же можно было ходить в гости друг к другу. Эта женщина была прирожденной кормилицей, прикованной к детской кроватке. Плечи ее немного сутулились. Она, похоже, постоянно думала про свой таз, потому что выпячивала его так, чтобы всегда видеть. Кекс тайком посмеивался над миссис Тернер. Он говорил, что она выглядит так, словно корова лягнула ее в зад. И что она похожа на гладильную доску, на которой развесили одежду. А потом та же корова забрела ей в рот, когда та была еще ребенком, и сделала его широким и плоским – и теперь ее нос почти касается подбородка.

Но сама миссис Тернер была вполне довольна своей фигурой и лицом. Нос у нее был довольно острым, и она этим гордилась. А тонкие губы были, по ее мнению, вообще усладой для глах. Даже плоские ягодицы являлись источником ее гордости. Миссис Тернер казалось, что все это отличает ее от негров. Поэтому‑то она и решила подружиться с Джени. Кожа Джени цвета кофе со сливками и ее роскошные волосы были так хороши, что миссис Тернер была готова простить ей широкую блузу и штаны, как и у остальных работниц. Но она не могла простить Джени ее брака с таким черным, как Кекс. Правда, ей казалось, что это еще можно исправить. У нее же есть брат! Когда Кекс был дома, миссис Тернер у Джени не задерживалась, но если ей удавалось застать ее в одиночестве, она могла торчать у нее часами. Больше всего на свете она не любила негров.

– Миз Вудс, я вечно говорю мужу: «Не понимаю, как такая леди, как миз Вудс, может выносить этих гадких ниггеров у себя дома!»

– Они меня совсем не беспокоят, миз Тернер. Они даже развлекают меня своими разговорами.

– Вы более спокойная женщина, чем я. Когда кто‑то уговорил моего мужа приехать сюда и открыть столовую, я и подумать не могла, сколько тут соберется черных. Знала бы, никогда бы сюда не приехала! Я не привыкла общаться с черными. Мой сын говорит, что они рисуют молнии!

Они часто смеялись вместе, и миссис Тернер говорила:

– У вашего мужа, наверное, было много денег, когда вы поженились?

– Почему вы так решили, миз Тернер?

– А как он сумел заполучить такую, как вы? Вы спокойнее меня. Я бы никогда не вышла замуж за черного! Черных и без того слишком много. Мы должны осветлить нашу расу.

– У моего мужа ничего не было. Но достаточно было с ним поговорить, чтобы влюбиться. Я люблю его.

– Но почему, миз Вудс?! Я не верю! Он вас просто загипнотизировал – вот и все!

– Нет, правда! Я просто не вынесу, если он меня бросит. Не знаю, что тогда буду делать. Если становится скучно, он может из ничего устроить настоящий праздник. Мы и так живем счастливо, и он все время придумывает что‑то такое, от чего мы становимся еще счастливее.

– Вы не такая, как я. Я не виню белых за то, что они не любят

– Мы не можем. Мы – полукровки, и у всех нас есть черные родственники. Почему вы так сильно не любите черных?

– Я от них устаю. Они постоянно хохочут – и делают это так громко! Вечно распевают свои ниггерские песни! И без конца смеются над белыми! Если бы черных не было так много, то и расовой проблемы не было бы. Белые взяли бы нас с собой. Это черные мешают нам!

– Правда? Я никогда об этом не думала. Но мне не кажется, что белые хотели бы общаться с нами. Мы слишком бедные.

– Дело не в бедности, а в цвете кожи и чертах лица. Кому захочется, чтобы в детской коляске лежал черный младенец, словно муха в сливках? Кто захочет иметь дело с черным парнем? Или с черной девицей, которая слоняется по улицам в яркой одежде, распевает грубые песни и хохочет без повода? Уж и не знаю… Если я заболею, не смейте звать ко мне доктора-ниггера. Я родила шестерых – вырастить, правда, удалось лишь одного, – и ни один ниггер у меня даже пульс ни разу не пощупал. Белые доктора всегда дают мне деньги. И я ни за что на свете не пойду в ниггерский магазин. Цветные не разбираются в бизнесе – уж поверьте мне!

Миссис Тернер уже почти кричала. Джени не знала, что и делать. Она сочувственно кивала, не зная, что сказать. Совершенно ясно было, что миссис Тернер воспринимает чернокожих рядом с собой как личное оскорбление.

– Посмотрите на меня! У меня нет расплющенного носа и толстых губ. Я – утонченная дама. У меня черты белой женщины. И я не хочу, чтобы меня мешали с остальными. Это несправедливо. Даже если белые не захотят с нами общаться, они должны выделять нас.

– Меня это совсем не волнует. Впрочем, я никогда над этим не задумывалась.

– Вам нужно познакомиться с моим братом. Он очень умен. У него совершенно прямые волосы. Он участвовал в конференции воскресных школ, где разнес в пух и прах статью о Букере Т. Вашингтоне![21]

– О Букере Т.? Он был великим человеком, верно?

– Мог бы быть. Но он был простой игрушкой для белых. И они смеялись над ним. Но вы же знаете поговорку: «Чем выше обезьяна забирается на дерево, тем лучше виден ее зад»? Именно это и произошло с Букером Т. Мой брат каждый раз говорит об этом, когда ему дают слово.

– А я считала, что Букер Вашингтон – великий человек, – Джени просто не знала, что сказать.

– Он не сделал ничего! Он удерживал нас в прошлом – говорил о работе, когда эта раса никогда ничего другого и не делала. Он был врагом нам, вот что! Он был обычным ниггером белых людей!

Для Джени подобные слова были настоящим богохульством – ее учили совершенно другому. Поэтому она молчала. А миссис Тернер продолжала:

– Я послала за моим братом, чтобы он пришел и посидел с нами. Сейчас он занят работой. Мне хочется, чтобы вы познакомились с ним получше. Если бы вы не были замужем, из вас получилась бы прекрасная пара. Он – отличный плотник, когда ему подворачиваются такие заказы.

– Да, возможно. Но я замужем, так что об этом и говорить не стоит.

Миссис Тернер поднялась, успев высказать еще несколько соображений по поводу себя, своего сына и брата. Она уговаривала Джени заходить к ней в любое время, но ни разу не упомянула о Кексе. В конце концов, она ушла, и Джени поспешила на кухню готовить ужин. Она увидела, что Кекс сидит там, обхватив голову руками.

– Кекс! Я не знала, что ты уже вернулся!

– Конечно, ты не знала. Я уже долго сижу и слушаю, как эта тварь мешает меня с грязью и уговаривает тебя уйти от меня.

– Разве она уговаривала? Я не заметила.

– Конечно, уговаривала! У нее есть какой‑то братец, с которым она хочет тебя свести, а от меня избавиться!

– Глупости! Если она этого хочет, то лает не на то дерево. Моя рука уже занята.

– Благодарю вас, мэм. Эту женщину я ненавижу, словно ядовитую змею. Пусть держится подальше от нашего дома! Видите ли, она похожа на белую женщину! С ее‑то серой кожей и волосами, прилипшими к голове! Раз уж она так ненавидит черных, значит, ее столовой не нужны наши деньги. Я всем расскажу! Мы можем пойти к белому, и нам там будут рады! А она пусть остается со своим недоделанным муженьком! И сынком! Я скажу ее мужу, чтобы держал ее дома. А у нас я больше не хочу ее видеть!

Как‑то Кекс встретил на улице Тернера с сыном. Мистер Тернер был человеком незаметным – когда‑то у него были интересные черты лица, но теперь все слилось и размылось. Казалось, по нему прошлись наждаком. Кексу всегда было жаль этого человека, хотя он и сам не понимал почему. И он не стал набрасываться на него с упреками и оскорблениями, как намеревался, но сдержаться все же не смог. Они немного поговорили о перспективах приближающегося сезона, а потом Кекс сказал:

– Вашей жене, похоже, нечем заняться, и она постоянно ходит по гостям. У моей же жены много дел – и времени на разговоры с гостями не остается.

– А у моей жены есть время на все, чем она захочет заняться. Ей никто не указ, – мистер Тернер приглушенно хохотнул. – Дети больше не требуют внимания, и она ходит по гостям, когда ей заблагорассудится.

– Дети? – удивился Кекс, глядя на великовозрастного Тернера-младшего, которому уже перевалило за двадцать. – У вас есть малыши? Я никогда их не видел.

– Вы и не могли – все они умерли до его рождения. Нам не везло с детьми. Счастье, что хоть сын есть. Поскребыш.

Мистер Тернер снова хохотнул, сын его улыбнулся, и Кекс тоже. А потом он повернулся и пошел домой, к Джени.

– Ее муж ничего не может сделать с этой бестолковой бабой. Придется тебе встречать ее похолоднее, если она снова надумает зайти.

Джени попыталась последовать этому совету, но решительно отказать миссис Тернер от дома она не смогла, а ничего другого эта женщина не понимала. Ей льстила дружба с Джени, и она быстро прощала и забывала все неприятности, чтобы сохранить эту дружбу. В ее глазах каждый, кто более походил на белых людей, чем она сама,

Миссис Тернер, как и все верующие, воздвигла алтарь недостижимости – она не могла стать белой. Бог мог растоптать ее, сбросить с вершины и отправить в пустыню, но она не отказалась бы от своих алтарей. За ее грубостью стояла вера в то, что путем поклонения она и ей подобные смогут достичь истинного рая – рая для белых серафимов с прямыми волосами, тонкими губами и острыми носами. Физическая невозможность никоим образом не колебала ее веру. Это была тайна, а тайны – удел богов. За ее верой стояла фанатичная готовность защищать алтари своего бога. Как мучительно было выходить из своего внутреннего храма и видеть, как черные богохульники хохочут на пороге. Ей нужна была целая армия – мощная армия со знаменами и мечами!

Она поклонялась не простой женщине Джени Вудс. Она поклонялась ее чертам, унаследованным от белых предков. В обществе Джени она ощущала преображение, словно сама становилась белее, а волосы ее делались прямее. Она ненавидела Кекса за то, что он осквернил божество и имел наглость смеяться над ней. Если бы она знала как, то избавилась бы от него без сожаления! Как‑то она пожаловалась на фривольное поведение посетителей столовой, а Кекс лишь фыркнул:

– Не оскорбляйте Бога – не ищите недостатков в Его творениях!

Поэтому миссис Тернер чаще всего хмурилась и была всем недовольной. Она очень многое не одобряла, но Кексу и Джени не было до этого дела. Зато у них появлялась тема для разговоров – ведь летом на болотах царила такая скука. Иногда они ездили в Палм-Бич, Форт-Майерс и Форт-Лодердейл. Так незаметно прошло время, стало прохладнее, и на болота снова хлынули люди.

Глава 17

Многие из тех, кто был здесь раньше, вернулись. Но появилось и много новичков. Некоторые мужчины заигрывали с Джени, а женщины, которые не умели вести себя, стреляли глазами в Кекса. Впрочем, очень скоро все все понимали, но ревность все же возникала, и теперь уже у обоих. Когда приехал брат миссис Тернер и она привела его знакомиться с Джени, Кекс буквально взбесился.

На той же неделе он ударил Джени. Не потому, что ее поведение оправдывало его ревность, – так он избавлялся от мучительного внутреннего страха. Избиение укрепляло в нем чувство собственника. Нет, он не был жесток. Он просто дал ей пощечину, чтобы показать, кто в доме хозяин. На следующий день в поле Кекс буквально на задних лапках ходил перед Джени, словно несколько пощечин могли ее убить. Все вокруг – и мужчины, и женщины – завидовали. Женщины мечтали о таком отношении. А беспомощная зависимость Джени вселяла в мужчин несбыточные мечты.

– Кекс, ты счастливчик, – сказал ему Соп-де-Боттом. – Все видят, что ты ее побил. Уверен, что она ни разу не подняла на тебя руку в ответ. А взять этих черных баб – они будут драться с тобой всю ночь, и на следующий день никто не узнает, что ты их ударил. Вот почему я перестал бить свою женщину. На ней ни одного синяка не остается. Господи, как бы я хотел отлупить такую, как Джени! Уверен, что она даже не закричала. Она просто заплакала, да, Кекс?

– Да.

– Вот видишь! Моя женщина орала бы так, что ее слышал бы весь округ Палм-Бич, да еще зубы мне повыбивала бы. Ты не знаешь таких женщин. У нее девяносто девять рядов зубов, и она ничего никому не спустит. Такая сквозь каменную скалу пройдет – и не заметит!

– Моя Джени – женщина утонченная и воспитанная. Я не на дороге ее нашел, а взял из большого, красивого дома. Даже сейчас у нее в банке столько денег, что она может купить всех этих негров и избавиться от них.

– Да ну?! И она сидит с тобой на болотах, как все остальные?!

– Джени пойдет туда, куда я захочу. Так и должна вести себя жена, и я люблю ее за это. Я бы никогда ее не ударил. Я не хотел бить ее вчера вечером, но старая миз Тернер привела с собой брата, чтобы соблазнить Джени и увести ее от меня. Я ударил Джени не за то, что она что‑то сделала. Я ударил ее, чтобы показать этим людям, кто в доме хозяин. Как‑то я сидел на кухне и слышал, как старуха Тернер говорит моей жене, что я для нее слишком черен. Она не понимает, что Джени любит меня.

– Поговори с ее мужем.

– Ха! Да он сам ее боится!

– Вбей ей зубы в глотку!

– Тогда она решит, что у нее есть какое‑то влияние, а это не так. Я просто показал ей, что я в этом доме хозяин.

– То есть она живет на наши деньги и не любит черных? Что ж, мы выживем ее отсюда в две недели. Я поговорю с мужчинами, и мы закидаем ее камнями.

– Я не злюсь на нее, потому что мне она ничего не сделала. Я злюсь на ее мысли. Этой семье здесь не место.

– Мы с тобой, Кекс. Ты это и сам знаешь. Эта Тернер очень умна, судя по ее словам. Уверен, она слышала о деньгах твоей жены в банке и решила переманить ее в свою семью.

– Соп, не думаю, что дело в деньгах. Дело в цвете кожи. Она помешалась на цветных. Она думает, что не такая, как все остальные. Эта дамочка очень хитрая, и ее вокруг пальца не обвести.

– Ну да, она умная, слишком умная, чтобы жить тут. Она считает нас тупыми ниггерами и думает, что может управлять здесь. Корова. Но это не так. Она умрет комолой![22]

Вскоре мужчины добрались до столовой миссис Тернер. Она была забита до отказа. Там были Кекс, Стью-Биф, Соп-де-Боттом, Бутини, Мотор-Боут и все остальные. Кудмей сделал вид, что страшно удивлен, и спросил:

– И что это вы все тут делаете?

– Едим, – ответил Стью-Биф. – Здесь подают тушеную говядину – так где же мне быть, как не здесь?

– Мы решили дать нашим женщинам отдохнуть от готовки и сегодня ужинаем здесь. У миз Тернер кормят лучше всего.

Миссис Тернер сновала туда и сюда по столовой. Услышав слова Сопа, она просияла.

– Вы пришли последними, ребята, – сказала она, – и вам придется подождать. У меня нет свободных мест.

– Вижу, – кивнул Стеррет. – Пожарь мне рыбу, и я съем ее стоя. И чашку кофе.

– А мне дайте тарелку вашего жаркого, мэм, и немного кофе. Стеррет так же пьян, как и я. Если он может есть стоя, я тоже могу.

Кудмей пьяно привалился к стене. Все засмеялись.

Девушка, которая обслуживала посетителей, приняла заказ, Стеррет получил свою рыбу и чашку кофе и принялся есть стоя. Кудмей же не стал брать свою тарелку с подноса.

– Нет уж, детка, подержи-ка поднос для меня, – заявил он официантке. – А я поем.

С этими словами он вооружился вилкой и начал есть с подноса.

– У меня нет времени держать твою тарелку, – заявила официантка. – Давай-ка держи ее сам.

– Правильно, – кивнул Кудмей. – Давай ее сюда. Соп уступит мне свой стул.

– Как бы не так, – возмутился Соп. – Я не собираюсь тебе уступать – я еще не ухожу.

Кудмей попытался сбросить Сопа со стула, тот стал сопротивляться. Началась всеобщая свалка, и кофе Кудмея вылился прямо на Сопа. Соп кинул в Кудмея блюдце, но промахнулся и попал в Бутини. Бутини в свою очередь швырнул тяжелую кофейную кружку в Кудмея и попал в Стью-Бифа.

Миссис Тернер выбежала из кухни. И тогда Кекс поднялся и схватил Кудмея за воротник.

– Послушай-ка, ты, не смей приходить сюда и устраивать драки. Миз Тернер слишком приличная женщина для этого. Она куда приличнее, чем любой из нас на болотах.

Миссис Тернер польщенно улыбнулась.

– Я это знаю. И все это знают. Но мне нет дела, какая она приличная. Я пришел сюда, чтобы отдохнуть и поужинать. И Сопу меня не обмануть. Пусть дерется как мужчина. Отпусти меня, Кекс!

– Нет, не отпущу. Уходи отсюда.

– Кто ты такой, чтобы мне указывать?!

– Просто я – вот кто. Я уже здесь, разве нет? Если ты не уважаешь приличных людей, как миз Тернер, я тоже не собираюсь тебя уважать! Уходи отсюда, Кудмей!

– Отпусти его, Кекс! – заорал Стеррет. – Это мой приятель! Мы пришли вместе, и он никуда не пойдет, пока я не уйду.

– Тогда оба уходите! – выкрикнул Кекс и бросился на Кудмея.

Докери схватил Стеррета, и они покатились по полу. К драке присоединились все остальные. Зазвенела бьющаяся посуда, затрещали столы.

Миссис Тернер поняла, что вмешательство Кекса оказалось хуже присутствия скандалистов. Она бросилась в дом и притащила мужа, чтобы тот навел порядок. Мистер Тернер пришел, осмотрелся, взял себе стул, уселся в углу и ничего не сказал.

Тогда женщина взяла все в свои руки. Она кинулась к дерущимся и схватила Кекса за рукав.

– Все в порядке, Кекс. Я ценю твою помощь, но оставь их в покое.

– Нет уж, миз Тернер! Я покажу им, что они не могут приходить в приличные места и хулиганить, когда я там. Они уберутся отсюда!

К этому времени драка уже происходила «стенка на стенку». В пылу сражения миссис Тернер толкнули, и она оказалась на полу между дерущимися, среди битой посуды и сломанной мебели. И никто не обратил на это внимания. К тому времени пол в столовой был по колено засыпан осколками и обломками – ногу некуда было поставить. Но Кекс не успокаивался, пока Кудмей не взмолился:

– Я виноват! Я виноват! Ты пытался меня успокоить, а я не слушал! Мы со Стерретом ни на кого не злимся – а чтобы помириться, купим всем выпить. У старикана Виккерса есть отличная выпивка из Пахоки. Пошли к нему! Помиримся!

Все сразу успокоились и повалили на улицу.

Миссис Тернер поднялась с пола и кинулась звать полицию. Посмотрите только на это! А потом она заметила, что пальцы у нее в крови – кто‑то в свалке наступил ей на руку. Тем временем в дверь начали заглядывать те, кого не было в столовой во время потасовки. Они качали головами и сочувствовали миссис Тернер, но это взбесило ее еще больше. Она послала их подальше. А потом увидела, что ее муж сидит в углу, скрестив свои длинные ноги, и покуривает трубку.

– Что ты за человек, Тернер?! – взвизгнула она. – Ты видел, что сюда набилась чертова уйма ниггеров! И они все разгромили! Как ты можешь сидеть и смотреть, как убивают твою жену?! Ты – не мужчина! Ты видел, что этот Кекс толкнул меня! Да, это он меня толкнул! А ты ничего не сделал!!!

Тернер вытащил трубку изо рта.

– Да, и ты видишь, как я возмущен, верно? Скажи Кексу, чтобы он меня поберегся!

С этими словами он снова скрестил ноги и сунул трубку в рот. Миссис Тернер от всей души врезала ему своей окровавленной рукой и полчаса рассказывала, что о нем думает.

– Хорошо, что моего брата здесь не было, а то он кого‑нибудь убил бы. И мой сын тоже! Они – настоящие мужчины! Нам нужно вернуться в Майами – там живут нормальные люди.

Никто не сказал миссис Тернер, что ее сын и брат, почувствовав опасность, тут же смылись из столовой. К чему ввязываться? Они укатили в Палм-Бич, а она узнала об этом лишь потом.

В понедельник утром в столовую зашли Кудмей и Стеррет. Они униженно просили прощения и заплатили ей по пять долларов. А потом Кудмей сказал:

– Мне сказали, что в субботу вечером я напился и вел себя неправильно. Я ничего не

Глава 18

Когда Кекс и Джени подружились с багамскими работниками, их стали принимать повсюду. Они перестали дичиться, увидев, что американские друзья не смеются над их танцами. Многие американцы научились этим танцам и полюбили их не меньше, чем багамцы. Теперь танцы стали устраивать каждый вечер – обычно за домом Кекса. Кекс с Джени часто засиживались у костра допоздна, и на следующий день Кекс не брал Джени с собой в поле. Он хотел, чтобы она отдохнула.

Как‑то раз Джени осталась дома и увидела, что через поселок идет группа индейцев-семинолов. Мужчины шли впереди, а вялые, безразличные женщины плелись за ними, как ослицы. Джени несколько раз видела индейцев на болотах, но такой большой группы не встречала ни разу. Они направлялись к дороге на Палм-Бич. Примерно через час появилась еще одна группа – и ушла в том же направлении. Перед закатом появилась третья. На этот раз Джени спросила, куда они идут, и один из мужчин ей ответил:

– Мы идем на возвышенность. Осока цветет – приближается ураган.

Всю ночь люди говорили об этом, но никто не боялся. Танцы вокруг костра продолжались почти до утра. На следующий день на восток прошли еще несколько групп индейцев. Они не спешили, но шли уверенно. Небо оставалось голубым, погода стояла прекрасная. Бобы хорошо уродились, цены были хорошими. Индейцы наверняка ошибаются, думали все. Ураган не может прийти, когда зарабатываешь по семь-восемь долларов в день на уборке бобов. Индейцы глупы – они всегда такими были. Вечером Стью-Биф превзошел себя на барабанах. Танцы выдались исключительными – живыми, скульптурными, гротескными.

На следующий день индейцев уже не было. День выдался жарким и душным, поэтому Джени ушла с поля и отправилась домой. Ветра не было, даже самого слабого. Еще до рассвета между кустами появился мертвый день и тихонько подкрался к людям.

Через поселок пробежали кролики – они направлялись на восток. За ними ковыляли опоссумы – в том же направлении. Сначала один, потом два, потом целая группа. К тому времени, когда люди вернулись с полей, поток животных стал непрерывным. Через поселок ползли змеи и гремучники[23]. Мужчины нескольких убили, но осталось их куда больше. До рассвета люди сидели по домам. Ночью Джени несколько раз слышала шум крупных животных – наверное, оленей. Она услышала даже приглушенный рык пантеры. Все шли на восток. Ночью пальмы и бананы начали дальний разговор с дождем. Кое-кто испугался, подхватился и отправился в Палм-Бич. Тысячи стервятников собрались в небе, а потом поднялись выше облаков и стали ждать.

Возле дома Кекса остановилась машина багамского парня. Он просигналил. Кекс вышел, смеясь над чем‑то, что позабавило его дома.

– Привет, Кекс.

– Привет, Элиас. Вижу, уезжаешь?

– Да, приятель. Не хотите вместе с Джени поехать со мной? Я никого больше не брал, пока вас не спрошу.

– Спасибо тебе, Элиас, но мы решили остаться.

– Вороны улетели, приятель.

– Пустое! Хозяин ведь не едет, верно? Все будет в порядке. На болотах можно хорошо заработать. К завтрашнему дню все успокоится. На твоем месте я не уезжал бы.

– За мной приехал дядя. Он сказал, что в Палм-Бич пришло сообщение об урагане. Здесь неплохо, но это болото слишком низкое, и вода в озере может быстро подняться.

– Да нет, приятель. Кое-кто об этом говорил. Многие работают в Эверглейдсе много лет. Это всего лишь ветер. Ты потеряешь целый рабочий день, пытаясь вернуться сюда.

– Индейцы ушли на восток. Здесь опасно.

– Они ничего не знают. Честно говоря, индейцы глупы – иначе не лишились бы своей земли. Белые никуда не уходят. Если бы было опасно, они знали бы. Тебе тоже лучше остаться, приятель. Вечером, после работы, мы устроим отличные танцы.

Элиас попытался вылезти из машины, но дядя ему не позволил.

– Завтра в это время ты будешь жалеть, что не улетел за воронами, – пробурчал он и собрался уехать.

Элиас помахал приятелю на прощание:

– Если мы не увидимся на земле, встретимся в Африке.

Многие спешили на восток, как индейцы, кролики, змеи и еноты. Но большинство работников осталось. Все смеялись и ждали, когда солнце снова вернет им свою благосклонность.

Как‑то несколько человек собралось у Кекса. Все пытались вселить отвагу друг в друга. Джени приготовила большую кастрюлю бобов и сладкое печенье, так что всем было уютно и хорошо.

Здесь собрались главные рассказчики, и речь сразу же зашла о Большом Джоне Завоевателе[24] и деяниях его. Как он устроил все на земле, а потом поднялся на небеса, вовсе не умерев. С собой он захватил гитару, и все ангелы собрались петь вокруг трона. А потом все, кроме Бога и святого Петра, понеслись в Иерихон и обратно, и Джон Завоеватель победил в гонке. Он спустился в ад, победил старого дьявола и пролил ледяную воду на всех, кто мучился там. Кто‑то попытался сказать, что Джон играл на губной гармошке, но остальные и слушать не захотели. Как бы хорошо человек ни играл на гармошке, Бог предпочитает слушать гитару. И все вспомнили про Кекса. Почему бы ему не сыграть им пару мелодий? Это было бы здорово!

Когда Кекс начал играть, проснулся Мак-Бой. Он запел, и все стали повторять последние слова:

Твоя мама не носит трусов,

Я видел, как она снимает их,

Замачивает в спиртном,

Продает Санта-Клаусу,

А тот говорит, что это незаконно—

Носить грязные трусы.

А потом Мак-Бой вскочил на ноги и принялся плясать, и все стали плясать вслед за ним. Закончив, он рухнул на пол и снова заснул. Остальные стали играть в карты, а потом в кости. Не на деньги, а просто чтобы занять время. Все старались показать свое умение. Как всегда, лучше всех были Кекс и Мотор-Боут. Кекс с хитрой усмешкой и Мотор-Боут с лицом черного херувима, только что сошедшего в церковь, творили настоящие чудеса с костями. Все забыли о работе и погоде и смотрели на их броски. Это было настоящее искусство. Тысячедолларовый бросок в Мэдисон-сквер-гарден[25] не привлек бы такого внимания, как здесь. В дом набивалось все больше и больше народу.

В конце концов, кто‑то выглянул на улицу и сказал:

– Похоже, здесь мы ничего не дождемся. Пойду-ка я домой.

Мотор-Боут и Кекс все еще играли, а все остальные разошлись.

Ночью ветер усилился. Все вокруг трещало и скрипело – словно Стью-Биф

Старый Окичоби проснулся и заворочался в своей постели. Он дрожал и жаловался на свою жизнь, как сварливый брюзга. Жители поселка и те, кто жил в больших домах, услышали голос большого озера и изумились. Всем было как‑то не по себе, но тем не менее они чувствовали себя в безопасности, потому что плотины надежно удерживали бесчувственного монстра в его постели. Пусть думают богатые. Если замки считают себя в безопасности, хижинам можно не беспокоиться. Решение за них уже принято – как всегда. Сидите в своих халупах, дрожите в мокрых постелях и ждите милости Господней. Но легко надеяться и верить в лучшее днем, когда все видно и понятно. Но все началось ночью, непроглядной ночью. А ночь – это великое ничто, которое держит мир в неведении.

От раската грома дом содрогнулся от крыши до пола. Кекс и Мотор-Боут перестали играть. Мотор-Боут посмотрел вверх своим ангельским взглядом и произнес:

– Большой Масса двигает стулья наверху.

– Наконец‑то вы перестали кидать кости – хоть и не на деньги играли, – сказала Джени. – Старый Масса делает свою работу. А мы должны спокойно ждать.

Они сели поближе друг к другу, уставились на дверь и старались не двигаться. Прошло время, когда можно было спрашивать белых, чего ждать за этой дверью. Теперь три пары глаз вопрошали Бога.

Среди воя ветра они различили треск и грохот. Все вокруг понеслось с невероятной скоростью. Крохотный крольчонок, снедаемый ужасом, выскочил из дыры в полу и прижался к стене. Он точно знал, что сейчас никто не захочет его съесть. А озеро бурлило и бесновалось, и только плотина отделяла людей от него.

Когда ветер немного стих, Кекс сжал руку Джени:

– Ты наверняка хотела бы сейчас оказаться в твоем большом доме, подальше отсюда, верно?

– Нет.

– Нет?

– Нет! Люди не умирают, пока не придет их время, и неважно, где они находятся. Я вместе с мужем посреди бури – вот и все.

– Благодарю, мэм. А вдруг мы сейчас умрем? Ты не будешь злиться, что я затащил тебя сюда?

– Нет. Мы вместе уже два года. Если увидел рассвет, не стоит бояться умереть на закате. Многие люди вообще никогда не видят света. Я раньше тоже блуждала в потемках, но Господь открыл мне дверь…

Кекс опустился на пол и положил голову ей на колени.

– Джени, я и не думал, что так тебе дорог… Я думал…

Ветер задул с утроенной силой, и свет померк окончательно. Во всех хижинах сидели люди, пристально всматриваясь в шаткие стены, и души их спрашивали, за что Он обрушил на них гнев Свой. Они всматривались в темноту, но их глаза видели Бога.

Кекс, преодолевая сопротивление ветра, вышел на улицу. Он увидел, что вода и ветер оживили то, что люди считали мертвым и несущим смерть. Вода была повсюду. Рыбы плавали во дворе. Еще три дюйма, и вода зальет дом. Некоторые дома уже затопило. Кекс решил поискать машину, чтобы убраться из Эверглейдса, пока не стало хуже. Он повернулся, чтобы сказать об этом Джени. Ведь ей нужно подготовиться.

– Возьми наши страховые полисы, Джени. А я возьму гитару и все остальное.

– Ты уже достал деньги из ящика?

– Нет, возьми их побыстрее и отрежь кусок клеенки, чтобы завернуть их и документы. Мы наверняка промокнем до нитки. Нужно уходить, пока не стало слишком поздно. Плотина долго не выдержит.

Кекс сорвал клеенку со стола, вытащил нож. Джени держала клеенку, а он резал.

– Но, Кекс, как мы пойдем? Может быть, лучше остаться здесь, посреди воды, чем пытаться…

Он прервал ее на полуслове.

– Собирайся, – велел он и вышел.

Он понимал больше, чем Джени.

Джени взяла большую иглу и вытащила небольшой мешочек. Нашла газеты и завернула в них деньги и документы. Сверток она тщательно закрепила в мешке иголкой. Не успела она зашить мешочек в собственный карман, вернулся Кекс.

– Машин нет, Джени.

– Я так и думала! Что же нам теперь делать?

– Мы пойдем пешком.

– В такую погоду? Да нам даже из поселка не выбраться!

– Мы выберемся. Мы с Мотор-Боутом возьмемся за руки и будем держать друг друга. Верно, Мотор?

– Он спит вон там, – указала Джени.

– Мотор-Боут, – крикнул Кекс, не сходя с места. – Тебе лучше проснуться! В Джорджии творится настоящий ад! Просыпайся немедленно! Как ты можешь спать в такое время?! На дворе вода уже по колено!

Они вышли на улицу. Вода уже доходила им почти до ягодиц. Они двинулись на восток. Кексу пришлось выбросить свою гитару – Джени видела, как ему тяжело было это сделать. Они с трудом брели среди плывущих бревен и других опасностей. Приходилось следить, чтобы не оступиться. Ветер теперь дул им в спину. Вскоре они добрались до относительно сухой земли. Они с трудом боролись с течением, которое стремилось увлечь их в сторону и разлучить. Они видели, как и другие идут их путем. Повсюду виднелись рухнувшие дома, напуганные коровы. Они оказались в царстве ветра и воды и во власти озера. В его реве они слышали грохот катящихся камней и бревен. И плач. Они оглянулись и увидели людей, пытающихся бороться с ревущими волнами и рыдающими от понимания, что это невозможно. Огромная стена плотины, к которой были пристроены хижины, накренилась и была готова рухнуть. Чудовищная тварь очнулась ото сна. Ветер освободился от оков и со скоростью двести миль в час несся к поселку. А там он выкорчевывал хижины из земли, словно траву, и валил с ног своих так называемых завоевателей. Ветер сносил плотины, деревья и дома вместе с людьми в них. Море тяжелой поступью наступало на землю.

– Озеро вырвалось на свободу! – ахнул Кекс.

– Озеро! – с ужасом кричал Мотор-Боут. – Озеро!

– Озеро идет за нами! – взвизгнула Джени. – А мы не умеем летать.

– Но мы еще можем бежать, – крикнул Кекс, и они побежали.

Бурная вода оказалась быстрее. Плотина кое‑как сдерживала озеро, но сквозь трещины в ней просачивались ручьи и реки, и чувствовалось, что она долго не выдержит. Трое беглецов миновали очередной ряд хижин, выбрались на небольшую возвышенность и остановились передохнуть.

Над бурными водами несся крик: «Озеро наступает!», и озеро отвечало: «Да, я иду!» Люди бежали в ужасе

Троица добрались до высокого дома на небольшом холме.

– Давайте здесь остановимся, – сказала Джени. – Я больше не могу идти. Я просто не выдержу.

– Мы все не выдержим, – поправил ее Кекс. – Нам нужно укрыться от этой непогоды, иначе мы погибнем.

Кекс постучал в дверь рукояткой ножа, а Джени и Мотор-Боут всем телом прижались к стене.

Кекс постучал еще раз, а потом они обошли дом и выломали дверь. Внутри никого не было. В полном изнеможении они рухнули на пол и не могли пошевелиться от усталости.

– Эти люди оказались умнее меня – сказал Кекс… – Нам нужно было уезжать, когда Элиас предложил взять нас с собой.

– Ты не знал, – примирительно ответила Джени. – Ведь буря могла и не прийти.

Они мгновенно заснули. Джени проснулась первой – и услышала рев наступающей воды.

– Кекс! Мотор-Боут! Озеро наступает!

Озеро действительно наступало. Медленнее и шире, но наступало. Оно снесло большую часть удерживающих его стен и разлилось морем. Но волны продолжали реветь и ворчать, словно утомленный мамонт.

– Это высокий дом, – сказала Джени. – Может быть, вода сюда и не дойдет. А если и дойдет, то, может быть, не поднимется до верхнего этажа.

– Джени, озеро Окичоби сорок миль шириной и шестьдесять миль длиной. Это чертова уйма воды. Если ветер и дальше будет дуть так, как сейчас, этот дом попросту рухнет. Нам лучше уйти. Мотор-Боут!

– Чего тебе, приятель?

– Озеро наступает!

– Нет, быть не может!

– Может! Послушай! Ты и сам все услышишь…

– Может быть, все обойдется. Я останусь здесь.

– Поднимайся, Мотор-Боут! Нам нужно добраться до дороги на Палм-Бич. Она построена высоко – там мы будем в безопасности.

– Мне и здесь хорошо, приятель. Идите, если хотите, а я буду спать.

– Что ты будешь делать, если вода подойдет и сюда?

– Поднимусь наверх.

– А если она и туда дойдет?

– Поплыву, приятель. А что еще мне останется?

– Что ж, пока, Мотор-Боут. Все плохо, ты и сам видишь. Мы можем потерять друг друга. Ты был мне хорошим другом – о таком мечтает каждый мужчина.

– Пока, Кекс. Дом моей мамы – твой дом.

Кекс и Джени ушли совсем недалеко, и тут вода их настигла. Им нужно было плыть. Джени плавала неважно, поэтому Кексу приходилось ее поддерживать. Наконец они добрались до гребня, который вел к дороге. Кексу показалось, что ветер немного ослабел, и он стал искать место, чтобы отдохнуть и перевести дух. Он и сам обессилел. Джени плелась за ним из последних сил, но в бурной воде она потратила меньше сил. Кексу же пришлось гораздо хуже. Останавливаться было нельзя. Нужно было добраться до дороги, хотя и это не гарантировало спасения. Озеро не успокаивалось. Им нужно было добраться до шестимильного моста – он был достаточно высок и, наверное, безопасен.

К мосту шли все. Люди спешили, тащились, падали, рыдали, с надеждой и безнадежностью звали своих близких. Ветер и дождь сбивали с ног стариков и убивали младенцев. Кекс пару раз споткнулся, но Джени его удержала. Они добрались до моста и решили передохнуть. Но людей было слишком много. Белые первыми добрались до возвышенности, и остальным места не было. Можно было лишь подняться по высокому склону и спуститься с другого – вот и все. Предстояли долгие мили пути безо всякого отдыха.

Они увидели мертвеца в гамаке – труп уже окружили дикие звери и змеи. Общая опасность объединяет. Никто не стремился победить другого.

Они увидели человека, который сидел у кипариса на крохотном островке. Железная крыша хижины висела на ветках, удерживаемая электрическими проводами, и ветер раскачивал ее взад и вперед, словно гигантский топор. Человек не мог сделать ни шага – справа качалась крыша, а слева устроилась огромная гремучая змея. От дороги островок отделяла узкая полоска воды, но мужчина сидел у кипариса и звал на помощь.

– Змея тебя не укусит, – крикнул ему Кекс. – Она и сама тебя боится. Напугай ее, и она уползет. Двигайся в эту сторону и плыви!

Вскоре Кекс почувствовал, что больше не может идти. Просто шага больше сделать не может. Он вытянулся прямо на дороге, чтобы отдохнуть. Джени легла рядом, чтобы защитить его от ветра. Он закрыл глаза и почувствовал, как усталость медленно покидает его тело.

А по обе стороны дороги простиралась вода, как два огромных озера. И они были полны тварей – живых и мертвых. Повсюду, насколько хватало взгляда, вода и ветер сцепились друг с другом в яростной схватке. Огромное полотнище толя летело к дороге – и повисло на высоком дереве. Джени обрадовалась – этим можно укрыть Кекса. Она сможет закрепить этот тент и удержать его. Тем более что ветер уже не такой сильный, как был раньше. Бедняга Кекс! Джени на четвереньках поползла к этому толю и вцепилась в него обеими руками. Ветер тут же подхватил их, и она полетела вправо, прямо в бушующие воды. Джени дико закричала, выпустила толь, и тот улетел прочь, а она оказалась в воде.

– Кекс!!!

Он услыша ее крик и вскочил. Джени пыталась плыть, но волны были слишком сильными. Кекс увидел корову, которая медленно плыла к дороге. На корове сидела здоровенная собака – пес дрожал и выл. Корова была совсем близко от Джени. Оставалось всего несколько гребков.

– Хватай корову за хвост! Греби руками. Вот так, так… Плыви вперед!

Джени ухватилась за спасительный хвост и постаралась выбраться на спину коровы, чтобы держать голову над водой.

Животное слегка ушло под воду от такой нагрузки – и забилось от ужаса. Бедняжке показалось, что ее схватил аллигатор. Собака поднялась на лапы и зарычала, как лев. Ее мышцы напряглись, она оскалилась, готовясь броситься на того, кто претендовал на место на коровьем крупе. Кекс нырнул, словно выдра, раскрывая нож прямо в воде. Пес припал к спине коровы, чтобы броситься на Джени. Она взвизгнула и ушла под воду, чтобы оказаться вне досягаемости собачьих зубов. Кекс хотел нырнуть за ней, но побоялся. Он выбрался на круп коровы и схватил собаку за шею. Но пес был силен, а Кекс измотан. И убить пса одним ударом, как он намеревался, не удалось. Они сражались, и собака как‑то ухитрилась укусить Кекса за щеку. Но Кекс все же прикончил ее и отправил на дно. Корова, избавившись от тяжести, добралась до берега – вместе с Джени. Кекс соскочил с крупа, подхватил Джени под руку, и они с трудом выбрались на дорогу.

Джени перепугалась, увидев след собачьего укуса на щеке, но Кекс лишь

– Мне повезло, – пробормотал он. – На дюйм выше, и я лишился бы глаза. А глаз в магазине не купишь…

Он рухнул на обочине, словно урагана и не было.

– Дай мне немного отдохнуть, а потом как‑нибудь доберемся до города.

До Палм-Бич они добрались лишь на следующий день. Но телам их казалось, что прошли годы. Долгие зимы трудностей и страданий. Одно хорошо – ураган неожиданно стих.

Но в городе царил такой хаос, что Джени от изумления раскрыла рот. Она была свидетелем, как в Эверглейдсе ветер бушевал над озером и среди деревьев. А в городе ярость стихии обрушилась на дома и людей. И вот Кекс и Джени стояли на краю мира и видели страшные разрушения.

– Как же нам найти доктора, чтобы обработать твою рану? – простонала Джени.

– Я не собираюсь искать доктора. Нам нужно место, чтобы отдохнуть.

Потратив немало денег и сил, они нашли место для ночлега, но и только. Там можно было только спать. Кекс огляделся вокруг и уселся на край постели.

– Да уж, – вздохнул он, – не на это ты рассчитывала, когда пошла со мной, верно?

– Когда‑то я вообще ни на что не рассчитывала. Мне приходилось стоять и улыбаться – и я умирала от этого. Но потом пришел ты – и я стала другой. Я благодарна тебе за все, что мы пережили вместе.

– Спасибо, мэм.

– Ты же спас меня от той собаки. Кекс, ты не смотрел в глаза того пса, как я. Он не просто хотел укусить меня. Он меня убить хотел! Никогда не забуду эти глаза… В них не было ничего – только чистая ненависть. Интересно, откуда он взялся?

– Я видел. И это было страшно. Я чувствовал его ненависть. Кто‑то из нас должен был умереть – я или он. Мой нож сказал, что это будет он.

– Если бы не ты, он бы меня на кусочки разорвал!

– Не нужно говорить «если бы не ты»… Я здесь. Ты должна знать, что рядом с тобой твой мужчина.

Глава 19

А потом Тот – с огромными пальцами на ногах – вернулся в свой дом. Он снова стоял в своем высоком плоском доме без стен и крыши, а бездушный меч в его руке ждал своей очереди. Бледный конь его скакал над водами, и копыта его гремели на земле. Время смерти кончилось. Настало время хоронить мертвых.

– Джени, мы уже два дня сидим в этом грязном, гадком месте, и это слишком долго. Нам надо уйти из этого дома и из этого чертова города. Я не хочу здесь больше оставаться.

– Куда же мы пойдем, Кекс? Мы не знаем…

– Может быть, нам вернуться, если хочешь…

– Я этого не говорила, но если ты хочешь…

– Нет, я ничего такого не говорил. Я просто пытаюсь устроить тебя поудобнее. Если хочешь, уедем, хочешь – останемся.

– Если я тебе мешаю…

– Ты сама‑то себя слышишь, женщина? Я из кожи вон лезу, чтобы остаться с ней, а она…

– Ну хорошо, хорошо, тогда скажи, что нам делать, и мы так и поступим. Можем даже кости бросить, если хочешь…

– Пока что я достаточно отдохнул, а клопы напились моей крови. Я не замечал этого, пока лежал без сил. Пойду пройдусь, посмотрю вокруг и подумаю, чем бы нам заняться. Я готов ко всему.

– Тебе лучше бы полежать и немного отдохнуть. Здесь ничего не найдешь…

– Но я хочу пойти и посмотреть, Джени. Может быть, для меня найдется какая‑нибудь работа…

– Та работа, что для тебя найдется, тебе не понравится. Они хватают всех мужчин, кто попадается им на глаза, и заставляют хоронить мертвых. Они говорят, что это только для безработных, но они не станут разбираться, есть у тебя работа или нет. Оставайся в доме. Красный Крест делает все, что нужно больным и раненым.

– У меня есть деньги, Джени. Меня не схватят. Мне нужно посмотреть, что тут делается и чем можно заняться. И я хочу разузнать что‑нибудь о парнях из Эверглейдса. Может быть, у них все хорошо. А может быть, и нет.

Кекс пошел в город. Повсюду он видел ужасные картины. Дома без крыш и крыши без домов. Железо и камень, искрошенные в щепки, словно дерево.

Кекс стоял и смотрел. И тут к нему направились двое белых мужчин с ружьями. Он вспомнил слова Джени и уже приготовился убежать. Но было поздно: они уже заметили его и были довольно близко, их выстрел навсегда мог бы остановить Кекса.

Но, может быть, они пройдут мимо. Или, когда увидят, что у него есть деньги, поймут, что он не бродяга, и оставят его в покое…

– Привет, Джим, – окликнул его высокий. – Мы тебя ищем.

– Меня зовут не Джим, – настороженно ответил Кекс. – И почему вы меня ищете? Я ничего не сделал.

– Именно поэтому мы тебя и ищем – потому что ты ничего не делаешь. А нужно предавать земле мертвых. Мы не успеваем хоронить их достаточно быстро.

Кекс отступил назад.

– А мне какое дело? Я – рабочий человек, у меня есть деньги. Я пришел из Эверглейдса из-за урагана.

Тот, что пониже, быстро перехватил ружье.

– Марш на дорогу, быстро! А то не найдется, кому тебя хоронить! Пошел вперед, быстро!

Кекс оказался среди большой группы мужчин, которых мобилизовали на расчистку города и похороны мертвых. Они должны были разыскивать тела, переносить их в точки сбора и хоронить. Трупы находились не только в разрушенных домах. Они лежали среди кустов, плыли по реке, висели на деревьях, были завалены обломками.

Из Эверглейдса и других окрестностей приезжали грузовики – каждый вез по двадцать пять тел. Некоторые были одеты, другие обнажены. Некоторые умерли со спокойными лицами и сложенными руками. У других лица были искажены болью, а глаза выпучены от неверия в такой свой конец. Смерть застала их вглядывающимися – они пытались разглядеть то, что невозможно увидеть.

Озлобленные, хмурые мужчины, белые и черные, под охраной полиции продолжали разыскивать тела и копать могилы. На белом и черном кладбищах выкопали по огромному рву. Найденные тела сразу же засыпали известью. Они и без того долго оставались без погребения. Похоронная команда стремилась закопать их как можно быстрее. Но охранники их останавливали – у них были свои приказы.

– Эй, вы, там! Не сваливайте тела в ров! Осматривайте каждого и смотрите, белый он или черный!

– Это же будет медленно! Вы с ума сошли?! Осматривать их, когда

– Приказ сверху. Для белых есть гробы – дешевые, из сосны, но лучше, чем ничего. Не сбрасывайте белых в ров!

– А что же с цветными? Для них тоже есть гробы?

– Нет. Столько гробов не наделать. Их просто присыпайте известью и закапывайте.

Ха! Глядя на эти трупы, невозможно понять, белые это или черные. Они уже не в том состоянии.

Охранники принялись совещаться, а потом сказали:

– Смотрите на их волосы, если по-другому не понять. И не сметь сваливать белых во рвы, а гробы тратить на черных! Слишком уж тяжело их сюда доставлять!

– Похоже, их очень беспокоит, как эти мертвые предстанут перед Страшным судом, – сказал Кекс парню, работавшему рядом с ним. – Они думают, что Богу ничего не известно о законе Джима Кроу[26].

Кекс работал уже несколько часов, и тут он подумал о Джени. Он пришел в отчаяние. Когда на разгрузку приехал очередной грузовик, он спрятался за ним и сбежал. Ему приказали остановиться под страхом смерти, но он бежал – и у него все получилось. Джени сидела дома и плакала, как он и думал. Увидев его, она успокоилась, а потом Кекс сказал:

– Джени, нам нужно уходить из этого дома и этого города. Я больше не собираюсь так работать.

– Нет, нет, Кекс, давай останемся, пока все не кончится. Если они тебя не увидят, то и искать не будут.

– А что, если они начнут искать? Давай уйдем отсюда сегодня же.

– И куда мы пойдем, Кекс?

– Ближе всего Эверглейдс. Давай вернемся туда. В этом городе нет ничего хорошего.

– Но, Кекс, ураган прошел и по Эверглейдсу тоже. И там тоже нужно рыть могилы и хоронить погибших.

– Да, знаю, но там будет не так, как здесь. Оттуда уже привезли немало трупов, значит, там осталось меньше. И вообще, людей в Эверглейдсе было куда как меньше, чем здесь. Кроме того, тамошние белые нас знают. Тяжело быть чужими ниггерами среди белых. Здесь все против нас.

– Это правда. Если они цветных знают, значит, цветные – хорошие. А незнакомые ниггеры – плохие ниггеры.

Они рассмеялись.

– Джени, я постоянно замечаю одно и то же: каждый белый считает, что он уже знает всех ХОРОШИХ черных. И узнавать новых ему не нужно. Он считает, что всех, кого он не знает, следует судить и хотя бы на полгода отправить чистить вонючие американские сортиры.

– А что такое американский сортир, Кекс?

– Ну, ты же знаешь, дядя Сэм всегда все делает по высшему классу. Поэтому белый человек не согласен ни на что меньше, кроме как на настоящий ватерклозет дяди Сэма. В общем, я собираюсь туда, где белые меня знают. Здесь я чувствую себя как сирота.

Кекс и Джени все же собрали вещи и ушли. На следующее утро они уже вернулись на болота. Целый день они чинили свой дом, чтобы можно было жить с относительным комфортом.

На следующий день Кекс собирался идти на поиски работы. Утром он ушел очень рано – больше из любопытства, чем из желания поработать. Вечером он вернулся счастливым.

– Угадай, кого я встретил, Джени? Ни за что не догадаешься!

– Да что там гадать – Соп-де-Боттома, конечно!

– Да! Я видел его, и Стью-Бифа, и Докери, и Элиаса, и Кудмея, и Бутини. И знаешь, кого еще?

– Не знаю… Стеррета?

– Нет. Он погиб. Элиас помогал хоронить его в Палм-Бич. Ну гадай дальше…

– Лучше сам скажи, Кекс. Я не знаю. Ну не Мотор-Боута же?

– Именно! Старого Мотора! Этот сукин сын остался в том доме и спал. Озеро как‑то обошло дом, и Мотор вообще был не в курсе того, что происходило. И вылез оттуда, только когда кончился ураган.

– Не может быть!

– Именно так! Мы чуть не погибли, скрываясь от опасности, а он просто спал – и все обошлось!

– Что ж, говорят же, что удача слепа.

– Верно! Послушай, я нашел работу! Сначала будем все расчищать, а потом здесь собираются строить плотину, как раньше. Работы уйма. Им нужны люди!

И Кекс работал целых три недели. А еще он купил ружье и пистолет. Они с Джени постоянно спорили, кто стреляет лучше. Так вот Джени всегда его побеждала. Она могла отстрелить голову ястребу, сидящему на сосне. Кекс немного завидовал, но в то же время страшно гордился своей ученицей.

На четвертой неделе Кекс вернулся домой рано. Он жаловался на головную боль. Голова болела так сильно, что он полдня провалялся в постели. Проснулся он голодным. Джени уже приготовила ужин, но когда он вышел к столу, то сказал, что ничего не хочет.

– Ты же говорил, что голоден! – расстроилась Джени.

– Я тоже так думал, – тихо ответил Кекс, обхватив голову руками.

– Но я приготовила целую кастрюлю бобов…

– У тебя все очень вкусно, но мне сейчас ничего не хочется. Спасибо, Джени.

Он вернулся в постель. Около полуночи Кекс разбудил Джени – в горле у него что‑то хрипело и клокотало. Джени зажгла свет и попыталась его успокоить.

– Что случилось, дорогой? – Она гладила его по плечам и груди. – Скажи мне, и я тебе помогу. Позволь мне разделить твою боль. Что болит, сладкий мой?

– За мной кто‑то пришел, Джени, – Кекс почти плакал. – Он пытался задушить меня! Если бы не ты, я был бы уже мертв.

– Ты сам справился. Все будет хорошо, дорогой. Я рядом.

Кекс снова заснул, но легче ему не стало. Утром он пытался подняться, но Джени уговорила его остаться в постели.

– Если бы я мог отдохнуть хоть недельку, – пробормотал он.

– Вот и лежи, Кекс. Я позову тебе доктора.

– Мне не так плохо, Джени. Посмотри-ка! Я могу ходить по дому.

– Но ты слишком слаб, чтобы работать. После урагана здесь началась лихорадка.

– Налей мне воды, прежде чем уйдешь.

Джени налила стакан воды и поставила у кровати. Кекс сделал глоток, поперхнулся, и его затошнило. Он выплюнул воду и швырнул стакан на пол. Джени испугалась по-настоящему.

– Что с тобой, Кекс? Это же обычная вода.

– Это какая‑то не такая вода. Она меня чуть не удавила. Я говорил тебе, что ночью на меня кто‑то набросился и стал душить. А ты решила, что это всего лишь сон.

– Может быть, к тебе приходила ведьма? Сейчас я поищу горчичное семя, а потом обязательно приведу тебе доктора.

Кекс не стал возражать, и Джени ушла. Эта болезнь была для нее хуже урагана. Как только она скрылась из виду, Кекс

В конце концов, он налил себе воды. Какая чудесная, прохладная вода! Немного подумав, он понял, что ничего не ел со вчерашнего дня. Теперь‑то он с удовольствием отведает бобов. Но прежде решил еще попить воды – в горле было сухо. Но демон вновь напал на него – он готов был задушить его на месте. Кекс выплюнул воду, рухнул на постель и дрожал, пока не вернулась Джени с доктором. Его шляпа была лихо сбита набок. Этот белый доктор жил здесь так долго, что уже стал частью болот.

– Привет, Кекс. Что с тобой приключилось?

– Хотел бы я знать, доктор Симмонс. Но я точно заболел…

– Нет, Кекс. Нет болезни, которую нельзя было бы вылечить квартой спиртного. Похоже, ты еще не приложился к своей порции, верно?

Доктор хлопнул его по спине, и Кекс попытался улыбнуться – ведь этого от него и ждали. Но улыбка вышла кривой. Доктор открыл свой саквояж и приступил к работе.

– Выглядишь, честно говоря, плоховато, Кекс. У тебя температура, и пульс частит. Чем ты здесь занимался?

– Работал, охотился немного. Но, похоже, вода ополчилась на меня.

– Вода? Что ты хочешь сказать?

– Вода не удерживается в моем животе.

– А что еще?

Встревоженная Джени подошла ближе.

– Доктор, Кекс не говорит вам всего. Мы бежали от урагана, и ему пришлось долго плыть. И еще он поддерживал меня. А потом мы много миль шли под проливным дождем. Я свалилась в воду, и он меня спас – убил огромную собаку, которая пыталась на меня напасть. И она укусила его за щеку.

– Говорите, собака укусила?

– Ничего серьезного, доктор, – нетерпеливо перебил его Кекс. – Все зажило в два дня. И это было месяц назад, а то и больше. Это что‑то новое, доктор. Я чувствую, что вода плохая. Так и должно быть – слишком много в ней мертвых, ее еще долго нельзя будет пить. И я уже это подцепил.

– Правильно, Кекс. Я пришлю тебе лекарство и расскажу Джени, как за тобой ухаживать. Оставайся в постели, пока не разрешу подняться. Я заберу твою жену ненадолго? Пойдемте со мной, Джени. Я дам пилюли для Кекса.

На улице доктор открыл саквояж и дал Джени маленькую бутылочку с несколькими таблетками.

– Давайте ему эти таблетки каждый час, чтобы успокоить. И держитесь от него подальше, когда у него начнется рвота.

– Откуда вы знаете, что его будет тошнить, доктор?

– Джени, я абсолютно уверен, что вашего мужа укусила бешеная собака. У нас нет ее головы, чтобы проверить, но все симптомы налицо. Плохо, что прошло столько времени. Если бы сделали уколы сразу после укуса, его можно было бы вылечить.

– Вы хотите сказать, что он умрет?!

– Умрет. Но хуже всего, что перед смертью он будет сильно страдать.

– Доктор, я люблю его без памяти! Скажите, что делать, и я все сделаю.

– Единственное, что вы можете сделать, Джени, это отправить его в больницу, где его свяжут и присмотрят за ним.

– Но он не хочет в больницу! Он думает, что устал и ему просто нужно отлежаться. Я не выдержу, если Кекса свяжут, как бешеного пса.

– Другого выхода нет, Джени. У него нет никаких шансов выбраться. Он может кого‑нибудь укусить – особенно вас. И тогда вы тоже заболеете, как он. Это будет ужасно.

– Неужели ничего нельзя сделать, доктор? Я заплачу любые деньги. Они у нас есть – в банке, в Орландо. Пожалуйста, доктор!!!

– Я сделаю все, что смогу. Сейчас же позвоню в Палм-Бич, пусть пришлют вакцину. Правда, это нужно было сделать три недели назад. Но я сделаю все, чтобы спасти его, миссис Вудс. Но, скорее всего, уже слишком поздно. Люди в таком состоянии не могут глотать воду – вы это уже видели. Словом, все это ужасно.

Джени немного задержалась на улице, чтобы попытаться убедить себя, что все не так, как говорит доктор. Если она не замечает у Кекса внешних признаков болезни, можно представить, что ничего и нет. Лучше бы эта здоровенная собака с пылающими ненавистью глазами убила ее. Почему она не отпустила хвост той коровы и не утонула прямо там?! Тогда все было бы кончено. Но убить ее через Кекса – это слишком жестоко и невыносимо. Кекс, сын Вечерней Звезды, должен умереть из-за любви к ней!

Она долго смотрела в небо. Где‑то за голубым эфиром был Он. Заметил ли Он, что здесь произошло? Наверняка ведь Ему все известно. Неужели Он действительно собирается так поступить с ней и Кексом? Джени не могла с этим бороться. Она могла лишь страдать и ждать. Может быть, все это какая‑то большая шутка, и когда Он увидит, что шутка зашла слишком далеко, даст ей знак. Она ждала этого знака, пристально вглядываясь в небо. Может быть, среди дня появится звезда, или солнце исчезнет, или грянет раскат грома. Она даже воздела руки к небу в отчаянной попытке привлечь внимание высших сил. Это была не мольба, а безнадежный вопрос. Но небо оставалось ясным и чистым, и Джени пошла в дом. Господь не раскрыл ей Свое сердце.

Кекс лежал с закрытыми глазами. Джени надеялась, что он спит. Он не спал. Его мучил страх. Что же это за болезнь, которая, как огнем, жжет мозг и сжимает горло железными пальцами? Откуда она взялась? Почему это случилось с ним? Он надеялся, что все пройдет, прежде чем Джени заметит. Ему хотелось пить, но он не хотел, чтобы она видела, что с ним происходит.

Как только Джени вышла, он добрался до ведра и сделал несколько торопливых глотков. Не нужно беспокоить Джени – пока не станет слишком поздно. Он слышал, как она чистит плиту, видел, как она вышла выбросить золу. Он еще раз склонился над ведром. Но на этот раз хватило одного вида воды. Когда Джени вернулась, он лежал на полу, терзаясь мучительной болью. Джени успокоила его, приласкала и помогла вернуться в постель. Она твердо решила использовать вакцину из Палм-Бич. Может быть, кто‑то сможет отвезти ее туда?

– Полегчало, Кекс, дорогой?

– Да, немного…

– Пойду уберусь на дворе, а то

– Не задерживайся, Джени. Мне не нравится болеть в одиночестве.

Джени сломя голову кинулась к дороге. На полпути к городу она наткнулась на Соп-де-Боттома и Докери.

– Привет, Джени, как там Кекс?

– Неважно. Я хочу раздобыть для него лекарство.

– Доктор сказал, что он болен, и мы решили навестить его. Похоже, он больше не вернется на работу.

– Посидите с ним, пока я не вернусь. Ему плохо в одиночестве.

Джени добралась до города и нашла доктора Симмонса. Он получил ответ из Палм-Бич: вакцины нет, но ее запросили в Майами. Не стоит беспокоиться, к утру, а то и раньше, ее доставят. В таких ситуациях никто тянуть не будет. Нет, машину арендовать не нужно – пока надо отправляться домой и ждать. Другого выхода нет. Когда Джени вернулась в дом, посетители поднялись и ушли.

Оставшись с Джени, Кекс хотел положить голову ей на колени и рассказать о самочувствии, чтобы она его приласкала и успокоила. Но Соп рассказал ему кое-что, от чего язык его одеревенел – ему казалось, что во рту сдохла ящерица. Оказывается, что брат миссис Тернер вернулся на болота – и это совпало с таинственной болезнью Кекса. Люди не заболевают просто так.

– Джени, ты знала, что брат миз Тернер вернулся?

– Мне ничего неизвестно об этом, Кекс.

– А насколько я знаю, ты слышала. Зачем же еще ты сбежала от меня сегодня?

– Кекс, мне не нравятся такие вопросы. Ты, похоже, и правда болен всерьез. У тебя нет никаких причин для ревности.

– А почему же ты ускользнула из дома и мне ничего не сказала? Раньше ты так никогда не делала.

– Потому что не хотела тебя беспокоить. Я не хочу, чтобы ты переживал из-за своей болезни. Доктор послал за лекарством, и я побежала узнать, не доставили ли его.

Кекс заплакал. Джени обняла его, как ребенка. Она сидела на краю постели и укачивала своего бедного мальчика.

– Кекс, не нужно меня ревновать. Во-первых, я не могу любить никого, кроме тебя. А во‑вторых, я старуха, и меня никто не захочет – никто, кроме тебя.

– Нет, ты не старая. Ты становишься старой, только когда рассказываешь, когда родилась. Но выглядишь ты молодой и красивой – в тебя может влюбиться любой. Я не вру. И знаю многих, кто хотел бы добиться твоей любви. Они готовы на все – я сам слышал, как они это говорили.

– Может быть, Кекс. Но я никогда этим не интересовалась. И знаю, что Господь спас меня, послав мне такого человека. Я люблю тебя и рада, что мы вместе.

– Спасибо, мэм, но не говори, что ты старая. Ты для меня всегда остаешься моей любимой девочкой. Господь сделал так, чтобы ты сначала провела с кем‑то свою старость, а юность сберегла для меня.

– Я тоже так думаю. Спасибо, что ты это сказал.

– Почему бы не сказать, если это действительно так. Ты – красивая женщина и очень добрая…

– Ох, Кекс…

– Да, ты такая. Когда я вижу, как другие прихорашиваются, украшают себя розами и все такое, я говорю: видели бы вы мою Джени. Тебе нужно почаще любоваться цветами, Джени, честное слово…

– Не забудь об этом, Кекс, и говори почаще. И когда‑нибудь я тебе поверю, – вздохнула Джени и уложила Кекса в постель.

И в этот момент она почувствовала, что под подушкой лежит пистолет. Сначала она испугалась, но не стала спрашивать, пока Кекс не скажет сам. Никогда еще он не спал с пистолетом под подушкой.

– Не забудь убраться на дворе, – сказал Кекс, когда Джени уложила его. – Но будь там, где я смогу тебя видеть…

– Хорошо, Кекс, как скажешь…

– И если этот чертов братец миз Тернер сюда доковыляет, скажи ему, чтобы притормозил и развернулся. Не дело ему смотреть, как ты работаешь.

– Ничего я не буду говорить, потому что не собираюсь с ним встречаться.

Ночью у Кекса дважды случались приступы. Джени видела, что лицо его изменилось. Ее Кекс исчез. Вместо него на нее смотрел кто‑то другой. Она решила сходить к доктору прямо на рассвете, пока Кекс спит, ведь он задремал только под утро. Но она не успела закрыть за собой дверь, как он проснулся. Увидев, что она собралась уходить, Кекс буквально зарычал.

– Куда ты идешь, Джени?

– За доктором, Кекс. Ты слишком болен, чтобы оставаться здесь без помощи. Может быть, тебе будет лучше в больнице…

– Я не поеду в больницу! Можешь об этом забыть! Похоже, тебе надоело ухаживать за мной? Я бы с тобой так не поступил! Я бы всегда делал для тебя все, что нужно.

– Кекс, ты совсем неправильно понимаешь мои слова. Я никогда не устану ухаживать за тобой. Я просто боюсь, что не справлюсь с твоей болезнью. И очень хочу, чтобы ты поправился, дорогой. Вот и все.

Кекс смотрел на нее со слепой яростью. Вдруг в горле у него что‑то забулькало. Он медленно поднялся и уселся на постели так, чтобы видеть каждое ее движение. Джени стало страшно – она испугалась того жуткого существа, что поселилось в теле Кекса.

Когда он вышел в туалет, она быстро проверила, заряжен ли пистолет. В обойме было три патрона. Она решила разрядить его, но испугалась, что Кекс вернется и поймет, что ей все известно. А тогда бог знает, что он решит сделать. Побыстрее бы доставили вакцину! Она повернула цилиндр так, чтобы, если он станет стрелять, сначала была осечка. Тогда у нее будет немного времени, чтобы успеть убежать или забрать оружие, пока не станет слишком поздно.

Кекс наверняка не хочет ее убивать. Он ревнует и просто хочет ее напугать. А она будет хозяйничать на кухне, как обычно, и ничем не покажет своего страха. Когда он поправится, они еще посмеются над этим вместе. Но коробку с патронами она все же опустошила. И ружье от изножья постели убрала. Джени спрятала ружье под фартуком и поставила в углу кухни, почти за плитой, где Кекс его не увидит. Если дойдет до этого, она успеет защититься. Скорее всего, она преувеличивает опасность, но все же лучше поостеречься. Нельзя дать бедному больному Кексу сделать нечто такое, о чем он пожалеет, когда придет в себя.

Она увидела, как он возвращается из туалета – странной, кривой походкой. Голова моталась из стороны в стороны, челюсти сжались странным образом. Это было ужасно! Где же доктор

Кекс вернулся в комнату, не говоря ни слова. Он даже не заметил, что Джени смотрит на него, просто рухнул на постель и заснул. Джени стояла у плиты и мыла посуду. И вдруг прозвучал странный, холодный голос:

– Джени, ты больше не хочешь спать вместе со мной?

– Доктор сказал, что ты должен спать один, Кекс. Разве ты не помнишь, что он говорил это вчера?

– То есть тебе лучше спать на полу, чем в постели со мной? – Джени увидела, что в руке Кекс держит пистолет. – Отвечай, когда я тебя спрашиваю!

– Кекс, Кекс, милый! Ложись в постель! Я сразу же стану спать с тобой, как только доктор позволит. Ложись! Доктор придет с лекарством с минуты на минуту.

– Джени, я так старался любить тебя! Мне больно, что ты так ко мне относишься…

Рука взметнулась, и Кекс наставил пистолет прямо в грудь Джени. Она заметила, что даже в болезни Кекс отлично целился. Может быть, он просто хочет ее напугать? Ну конечно, только напугать…

Первая осечка. Джени инстинктивно потянулась за ружьем и схватила его. Это должно было бы его остановить. Скорее бы доктор пришел! Или хоть кто‑нибудь! Она переломила ствол ружья и зарядила. Вторая осечка – больной мозг Кекса требует, чтобы он ее убил.

– Кекс, брось пистолет и ложись в постель! – закричала Джени. Ружье плясало в ее дрожащих руках.

Кекс прислонился к наличнику двери для устойчивости. Джени хотела подбежать и схватить его за руку, но заметила быстрое движение дула и услышала щелчок осечки. В глазах Кекса Джени увидела дикую ярость. Ее охватил страх, как тогда в воде. Она подняла дуло ружья – в надежде и страхе. Она надеялась, что, увидев ружье, Кекс убежит, и в то же время она боялась за свою жизнь. Но если бы Кекс был в здравом уме, он не стоял бы перед ней с пистолетом в руке. Сейчас он ничего не боялся – ни ружья, ни чего‑то другого. На оружие в ее руках он смотрел так же спокойно, как если бы Джени наставила на него палец. Она видела, как он весь окостенел и прицелился. Ярость требовала выхода, а Джени была единственным живым существом рядом с ним.

Пистолет и ружье выстрелили почти одновременно. Пистолет – сразу за ружьем, как эхо. Кекс пошатнулся, и его пуля просвистела над головой Джени. Она увидела выражение его лица и кинулась вперед. Он обмяк на ее руках. Джени пыталась обнять Кекса, а он впился зубами в ее руку. Вместе они рухнули на пол. Она попыталась подняться и как‑то освободить руку из зубов Кекса.

Это был самый страшный момент, и длился он целую вечность. Только что она была обычной напуганной женщиной, сражающейся за свою жизнь. И вот уже она принесла себя в жертву, и голова Кекса лежит у нее на коленях. Она так хотела, чтобы он жил, а он умер. Час – это не вечность, но время для слез. Джени прижимала голову Кекса к груди, плакала и безмолвно благодарила за то, что он дал ей возможность помочь ему во имя любви. Она должна была обнять его крепче – ведь он вот-вот уйдет, а ей нужно в последний раз сказать о своей любви. А потом горе внешнего мрака ослабело.

В день великой скорби Джени оказалась в тюрьме. Когда доктор рассказал обо всем шерифу и судье, они решили рассмотреть дело в тот же день. Нет необходимости наказывать Джени еще и тюремным ожиданием. Три часа в тюрьме, а затем суд собрался для разбирательства. Времени было мало, все были рядом. В зале собралось множество белых и все негры на мили вокруг. Кто не знал, как сильно Кекс и Джени любили друг друга?

Суд начался. Джени увидела судью в черной мантии – он пришел узнать про нее и Кекса. Еще двенадцать белых людей бросили все свои дела, чтобы узнать, что произошло между Джени и Кексом Вудсом, а потом решить, правильно это или нет. Как смешно. Двенадцать чужих людей, которые абсолютно не знали, кто такие Кекс и Джени, собирались разбирать это дело. Десять белых женщин пришли посмотреть на Джени. Они были хорошо одеты, на их щеках был румянец от хорошей еды. Все они – не бедные люди. Зачем они покинули свой богатый мир, чтобы посмотреть на Джени в рабочих штанах? Но злобы в них не было, Джени это чувствовала. Лучше бы она рассказывала все этим женщинам, а не чужим мужчинам. Она надеялась, что гробовщик хорошо позаботится о Кексе. А они должны позволить ей это увидеть. Еще в зале был мистер Прескотт. Она хорошо его знала. Он собирался призвать двенадцать мужчин убить ее за то, что она застрелила Кекса. А чужой мужчина из Палм-Бич будет уговаривать их не убивать ее. Никто в поселке никогда не видел этого человека.

А потом она увидела цветных, которые заняли задние ряды в зале суда. Они жались друг к другу, как листья сельдерея, только темные. Все были против нее – она это чувствовала. Столько людей сейчас ненавидело ее, что Джени хватило бы легкого шлепка от каждого из них, чтобы быть забитой до смерти. Она чувствовала их грязные мысли о ней. Они чесали языки и осуждали ее. Язык – самое надежное оружие слабых людей. Единственное орудие убийства, которым им позволено пользоваться в присутствии белых.

Вскоре все было готово. Людям предложили выступать, чтобы все поняли, что делать с Джени Вудс. Белые вели себя спокойнее и серьезнее, негры же переговаривались не переставая – словно ветер шелестел пальмовыми листьями. Они говорили по отдельности и все вместе, покачиваясь в общем ритме.

Через бейлифа [27] они сообщили мистеру Прескотту, что хотят дать показания. Кекс был хорошим парнем. Он был добр к этой женщине. Ни к одной чернокожей не относились лучше. Никогда! Ради нее он работал как собака и чуть не погиб, спасая ее во время урагана. А как только у него началась лихорадка от воды, она нашла себе другого мужчину. Послала за ним, чтобы он побыстрее приехал. Повесить ее мало.

Все хотели дать показания. Бейлиф, шериф, судья, шеф полиции и прокурор и адвокат слушали каждого по несколько

Потом вызвали доктора Симмонса. Он рассказал о болезни Кекса, об опасности, грозящей Джени и всему городу. Он боялся за нее и хотел запереть Кекса в изоляторе, но Джени хотела сама ухаживать за мужем, и он согласился. А потом он нашел Джени на полу. Она сидела, держа голову Кекса на коленях. В руке Кекса был зажат пистолет. А перед смертью он успел укусить Джени. На этом доктор умолк.

– Есть еще свидетели, мистер Прескотт? – спросил судья.

– Нет, ваша честь.

Негритянские пальмы на задних рядах снова закачались. Все стали говорить. Суд не может закончиться, пока их не услышат.

– Мистер Прескотт, я хочу кое-что сказать, – из безликой толпы выступил Соп-де-Боттом.

Все оглянулись на него.

– Если ты знаешь что‑то важное, то тебе стоит заткнуться, пока тебя не вызовут, – холодно произнес мистер Прескотт.

– Да, сэр, мистер Прескотт.

– Мы разбираем это дело. Еще одно слово – твое или кого‑то из ниггеров, и я вас самих под суд отдам.

– Да, сэр.

Белая женщина захлопала, мистер Прескотт бросил взгляд на задние ряды и отступил. А потом поднялся тот чужой белый, который должен был защищать Джени. Он немного пошептался с клерком, а потом попросил ее рассказать, как все случилось. При этом от нее требовалось говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Да поможет ей Бог.

Слушали ее очень внимательно. Сначала ей пришлось вспомнить, что она не дома. Она в суде, сражается с чем‑то – и это не смерть. Это нечто худшее. Это – лживые мысли. Ей нужно было отогнать их прочь, чтобы рассказать, как относились друг к другу они с Кексом, и тогда все поймут, что она никогда не застрелила бы Кекса просто из злобы.

Джени пыталась растолковать, как ужасно сложились обстоятельства. Кекс не мог прийти в себя, пока не избавится от бешеного пса, вселившегося в него. Он не мог сделать это и выжить. Ему нужно было умереть, чтобы избавиться от страшного зверя в себе. Но она не хотела его убивать. Кекс оказался втянутым в суровую игру, и ему пришлось умереть, чтобы победить. Джени никогда не хотела избавляться от него – и все должны это понять. Она никого не умоляла, а просто сидела и рассказывала, иногда сбиваясь и умолкая.

Она уже рассказывала об этом судье и адвокату, а теперь все должны узнать, как было дело. Она сидела на судном стуле, пока адвокат не позволил ей сойти и сесть на место.

– Защита закончила, ваша честь, – сказал адвокат.

Потом они о чем‑то пошептались с Прескоттом и с судьей и разошлись по местам.

– Уважаемые присяжные, вам предстоит решить, совершила ли подсудимая хладнокровное убийство или оказалась несчастной женщиной, преданной женой, попавшей в тяжелую ситуацию и всадившей пулю в сердце мужа в знак великого милосердия. Если вы сочтете ее убийцей, то вам предстоит вынести ей приговор за умышленное убийство первой степени. Если же решение будет иным, ее следует освободить. Среднего пути нет.

Присяжные удалились. Все собравшиеся заговорили одновременно. Несколько человек поднялись и вышли. Джени сидела, опустив плечи, и ждала. Не смерти она боялась, а того, что ее никто не понимал. Если они решат, что она не хотела жить с Кексом и поэтому убила его, то это будет грех и позор. Это будет хуже, чем убийство.

И тут присяжные вернулись. Всего через пять минут по судебным часам.

– Мы считаем смерть Верджибла Вудса совершенно случайной и оправданной. Мы снимаем все обвинения с подсудимой Джени Вудс.

Она была свободна. Судья и все вокруг улыбались ей и пожимали руку. Белые женщины со слезами окружили ее надежной стеной. Негры, повесив головы и шаркая ногами, ушли.

Солнце почти село. Джени видела, как солнце поднялось над ее непростой любовью, а потом она застрелила Кекса, оказалась в тюрьме и под судом, а теперь она свободна. Ей нечего было делать, только побывать у белых друзей, понявших ее чувства, и поблагодарить их. И солнце село.

Для ночлега она нашла себе комнату в пансионе. Оттуда она слышала разговоры на улице.

– Да уж конечно, эти белые парни никогда бы ничего не сделали такой женщине, как она.

– Она же не белого убила, верно? Пока она не стреляет в белых, им нет дела, сколько ниггеров она прикончит.

– Да, ниггерская женщина может убить всех, кого они захотят, но точно не станет убивать ни одного из них. А если попробует, белые сразу ее повесят.

– Вы же слышали поговорку: «Белый мужчина и ниггерская женщина – самые свободные в мире». Они всегда делают что захотят.

Джени похоронила Кекса в Палм-Бич. Она знала, ему нравилось в Эверглейдсе, но это слишком низкое место, и вода будет заливать могилу после каждого сильного дождя. Да и убил его Эверглейдс и его воды. Джени хотела, чтобы бури и ураганы больше не грозили Кексу, поэтому она купила целый склеп на кладбище в Вест-Палм-Бич. Деньги она получила из Орландо. Кекс был сыном Вечерней Звезды, и его следовало похоронить достойно. Гробовщик хорошо поработал. Кекс мирно спал на белой шелковой подушке в окружении купленных Джени роз. Он почти усмехался. Джени купила новую гитару и вложила ему в руки. Пусть сочиняет новые песни – когда‑нибудь он ей сыграет.

Соп и его приятели всячески пытались ее задеть, но она не обижалась. Они любили Кекса и не понимали, что произошло. Она все равно сообщила Сопу о похоронах, а тот известил остальных. На кладбище они явились с самым смущенным видом и надеялись, что она все забудет и простит. Кто смог, погрузились в десять нанятых Джени седанов, остальные пошли следом. Заиграл оркестр, и Кекс поехал к своей гробнице, как фараон. Покупать себе вуали и мантии Джени не стала. Она пришла в простой рабочей одежде. Горе было слишком сильным, чтобы специально одеваться для него.

Глава 20

Люди любили Джени чуть меньше, чем Кекса, но хотели чувствовать себя добропорядочными, и потом надеялись, что она быстро забудет их враждебность на суде. Поэтому они быстро обвинили во всем брата миссис Тернер, и ему пришлось убираться с болот. И это было правильно – нечего всяким красавчикам слоняться там, где на них будут заглядываться чужие жены. Даже те, кто не считал, что в произошедшем была его вина,

– Нет, я не злюсь на Джени, – рассказывал всем Соп. – Кекс взбесился. Ее нельзя винить в том, что она защищалась. Она безумно его любила. Вспомните, как она проводила его в последний путь. В моем сердце нет на нее злобы. Я никогда бы не подумал, что так случится. Но как только этот кривоногий ниггер вернулся сюда в поисках работы, он сразу же пришел расспросить меня про мистера и миссис Вудс. И я понял, что здесь дело нечисто. А когда на него набросились Стью-Биф и Бутини и все другие, он прибежал ко мне, чтобы я его спас. Я сказал: «Не нужно бежать ко мне с развевающимися волосами, потому что я не собираюсь для тебя ничего делать». Так я и поступил. Вот ведь сукин сын!

Этим все и закончилось – брата миссис Тернер побили и прогнали. Злоба на Джени продлилась всего два дня – слишком долго, чтобы дальше помнить об этом. Слишком долго.

Все просили Джени остаться, и она осталась на несколько недель, чтобы никого не обижать. Но болота означали для нее Кекса, а Кекса больше не было. Были лишь бескрайние черные поля.

Она избавилась от всего, что у нее было, оставила лишь пакет семян, которые Кекс хотел посадить, но так и не посадил: он ждал подходящего времени, а потом его сразила болезнь. Семена напоминали Джени о Кексе больше, чем что бы то ни было, потому что он всегда что‑то сажал. Она увидела этот пакет на кухонной полке, вернувшись с похорон, и положила в нагрудный карман. Когда она будет дома, то посадит их в память о Кексе.

Джени поболтала сильными ногами в тазу с водой. Усталость прошла, и она вытерла ноги полотенцем.

– Вот как все было, Фиби. Так, как я тебе рассказала. Я снова вернулась домой и рада быть здесь. Я ушла к горизонту и вернулась, и теперь могу остаться в своем доме и жить сравнениями. Этот дом не так пуст, как был до появления Кекса. Он полон мыслей – особенно эта спальня. Я знаю, что сплетники начнут перемывать мне кости, когда узнают, о чем мы говорили. Это нормально, Фиби. Можешь все им рассказать. Они будут удивляться, потому что моя любовь не похожа на их любовь, если они вообще когда‑то любили. Ты должна сказать им, что любовь – это не точило, совершенно одинаковое для всех и всего. Любовь – она как море. Постоянно движется и в то же время остается в покое. Она принимает форму берега, на который накатывают волны, и на каждом берегу море разное.

– Господи! – ахнула Фиби. – Я слушаю тебя, Джени, и чувствую, что становлюсь на десять футов выше. Теперь я не могу быть довольна собой. Я заставлю Сэма взять меня с собой на рыбалку. В моем присутствии больше никто не посмеет ругать тебя.

– Нет, Фиби, ты не должна быть к ним так сурова. Они просто ничего не знают и не понимают. Они трещат своими погремушками и думают, что живы. Пусть развлекаются сплетнями. Конечно, разговоры делу не помогут, если ничего другого не делать. А слушать такие разговоры – все равно что раскрыть рот и впустить лунный свет в свое горло. Фиби, совершенно ясно, что ты должна идти туда, куда тебя ведет судьба. Ни папа, ни мама, никто другой не смогут тебе подсказать и показать. Человек должен сделать для себя две вещи: прийти к Богу и понять, как нужно жить для себя.

Наступила долгая пауза. Джени и Фиби слушали, как ветер шумит в соснах. Фиби вспомнила, что Сэм ждет ее и злится. А Джени подумала о комнате наверху – о своей спальне. Фиби крепко обняла Джени и побежала домой.

Вскоре внизу все смолкло и затихло. Джени взяла лампу и поднялась наверх. Лампа напоминала солнечную искру, которая теплым светом заливала ее лицо. За ней по лестнице кралась черная, длинная тень.

В спальне было свежо. В открытые окна дул ветер, и тусклого ощущения отсутствия и пустоты больше не было. Джени закрыла окно и села на постель. Она расчесывала волосы, избавляясь от дорожной пыли. И думала.

Она вспоминала выстрел, окровавленное тело, суд… Она слышала легкие стоны и вздохи в углах комнаты – стонал каждый стул и каждая вещь. Они пели, плакали и вздыхали, пели и плакали. А потом к ней пришел Кекс, и из окна полилась песня вздохов. Вздохи взмывали вверх и запутывались в ветках сосен. Кекса окутывало солнце. Конечно, он не умер. Он никогда не умрет, пока она не перестанет думать о нем и чувствовать. Поцелуй его памяти оживил образы любви и света. Настал покой. Она растянула свой горизонт, как огромную сеть. Потянула ее с пояса мира и набросила себе на плечи. Сколько жизни в этой сети! И Джени позвала свою душу: «Иди и смотри!»

Послесловие: Негритянская поэма

Достопочтенный Гарри Миддлтон Хайатт, священник епископальной церкви, сорок лет посвятил созданию своего классического пятитомного собрания «Вуду, чары, колдовство и худу [28]»[29]. В 1977 году во время интервью он спросил меня об одной необычной собирательнице. «Я встретился с ней где‑то в тридцатые годы, – припомнил мистер Хайатт. – Кажется, ее звали Зора». Этот невинный вопрос напомнил о массе странных и зачастую противоречивых слухов, которые делали собственную легенду Зоры Нил Херстон такой же увлекательной и густой, как черные мифы, которые она с такой любовью сохранила в своих классических антропологических трудах «Мулы и люди» и «Скажи моему коню» и в художественных книгах.

Выпускница Барнарда, где она училась у Франца Боаса, Зора Нил Херстон издала семь книг: четыре романа, две книги по фольклору и автобиографию. А еще более пятидесяти менее объемных работ – с середины Гарлемского Ренессанса до конца Корейской войны, когда ее считали ведущей чернокожей писательницей США. Туманные обстоятельства начала ее карьеры отражают ее твердую и независимую политическую позицию, а не отсутствие мастерства или вдохновения. В начале 50‑х годов о Херстон забыли, не вспомнили даже в 60‑е, когда возникло бурное движение Черных искусств, которое вернуло из забвения многих чернокожих писателей. Херстон воплощала собой более-менее гармоничное, хотя и не лишенное проблемности единство противоположностей. Эту сложность невозможно было отнести к конкретной категории – «радикальной» или «консервативной», «черной» или «негритянской», «революционной» или «дядюшки Тома». Впрочем, все эти категории бесполезны для литературной критики. Та же сложность воплотилась и в ее

Новое открытие афроамериканских писателей обычно соответствовало политическим критериям, которые и отражались в их книгах. Открытие Золы Нил Херстон радует нас еще и тем, что сделавшие его чернокожие женщины открыли ее материнское литературное наследие. Элис Уокер рассказала, как разыскивала безымянную могилу Херстон в Саду небесного покоя – на кладбище для чернокожих в Форт-Пирсе, штат Флорида.

Херстон стала символом поиска традиций чернокожих писательниц. Книги Элис Уокер, Гейл Джонс, Глории Нейлор и Тони Кейд Бамбары не похожи друг на друга, но их объединяет родство с книгами Херстон. Их внимание к Зоре показывает сложность романа в черной литературе: они читают ее книги не только для ощущения своего духовного родства. Зора Нил Херстон использовала разговорную речь и ритуалы чернокожих, чтобы самыми тонкими и разнообразными способами показать пробуждение сознания чернокожих женщин, – этого не было ни в одной другой черной книге.

Использование разговорного языка стало фундаментальной основой всех, кроме одной, ее книг. Особенно явственно этот аспект проявился в ее классическом романе «Их глаза видели Бога». Он увидел свет в 1937 году и был ближе скорее к «Портрету дамы» Генри Джеймса и «Тростнику» Джина Тумера, чем к пролетарским книгам Лэнгстона Хьюза и Ричарда Райта, столь популярным в период Великой депрессии.

Нежная и красивая история пробуждения души Джени Кроуфорд делает «Их глаза» лирическим романом. Два первых мужа Джени стремились занять как можно больше физического пространства (и приобрести все внешние символы социального возвышения), одновременно подавляя самосознание жены. Только третий, и последний, любимый мужчина, бродяга по прозвищу Кекс, который брался за любую работу на болотах Флориды, позволил Джени расцвести как огромная груша, что росла возле крохотного домика ее бабушки.

«Она видела, как пчела с пыльцой на лапках ныряет в распустившийся цветок; как тысячи других цветков шевелятся, чтобы ощутить любовное объятие и экстатическое содрогание дерева от корней до крохотных веточек, покрытых восхитительными кипенно-белыми цветками. Это была настоящая свадьба!»

Чтобы показать путь Джени от объекта к субъекту, повествование ведется то от третьего лица, то от сочетания первого и третьего лица («свободный косвенный дискурс»). Это показывает развитие самоосознания Джени. «Их глаза» – роман откровенно феминистский, первый подобного рода в афроамериканской традиции. Однако, хотя главная тема проекта – обретение голоса, где речь является инструментом уязвления и спасения, самости и осознания собственной силы, в нем затронуты многие темы, которые делают шедевр Херстон еще более значимым.

О дин из самых трогательных фрагментов американской литературы – последний разговор Зоры Нил Херстон с умирающей матерью, его мы находим в главе «Странствие» автобиографической книги «Пыльные следы на дороге» (1942):

«Когда я вошла, они подняли постель и развернули ее так, что мамины глаза смотрели на восток. Я думала, что она смотрела на меня, так как изголовье кровати развернули. Рот ее был приоткрыт, все силы у нее уходили на дыхание, и говорить она не могла. Но она смотрела на меня – или мне так казалось, – и взгляд говорил мне все. Теперь ее голосом была я».

Мы начинаем понимать риторическую дистанцию, отделявшую Херстон от современников, когда сравниваем этот фрагмент со сходной сценой из романа «Черный парень» Ричарда Райта, который увидел свет тремя годами позже.

Райт был главным чернокожим писателем Америки и основным соперником Херстон. Он пишет:

«Как‑то вечером мама позвала меня к своей постели и сказала, что больше не может выносить боль и хочет умереть. Я держал ее за руку и умолял успокоиться. Тем вечером я перестал реагировать на маму. Чувства мои оледенели».

Если Херстон описывает последние моменты жизни матери с точки зрения поиска голоса, то для Райта тот же опыт стал пробуждением «мрачности духа, которая осталась с ним навсегда» и «превратилась в мысленный символ, самостоятельный символ… бедности, невежества, беспомощности…». В традиции черной литературы мало писателей, настолько отличающихся друг от друга, как Зора Нил Херстон и Ричард Райт. И если Райт считался в сороковые годы главным автором черной литературы, слава Херстон достигла зенита в 1943 году, когда вSaturday Reviewбыла опубликована большая статья, посвященная успеху «Пыльных следов». Через семь лет она будет работать горничной в Риво-Альто, штат Флорида, а через десять лет умрет в доме престарелых в Форт-Пирсе.

Как получилось, что лауреат двух премий Гуггенхайма, автор четырех романов, дюжины рассказов, двух мюзиклов, двух книг по черной мифологии, десятков очерков и великолепной автобиографии практически «исчез» из поля зрения читателей на целых три десятилетия? Простого ответа на этот вопрос нет, несмотря на все попытки ученых его найти. Совершенно ясно, что яркие, разнообразные и глубокие реакции современных читателей на книги Херстон резко отличаются от мнения ее влиятельных чернокожих современников. Причины этого сложны и проистекают из того, что мы сегодня называем «расовой идеологией».

Часть наследия Херстон – все то, что связывает ее романы с Гарлемским Ренессансом, социальным реализмом тридцатых годов и культурным национализмом движения Черного искусства, – заключается в мысли о том, что расизм сводит чернокожих к простым шифрам, к существам, которые реагируют исключительно на вездесущее расовое угнетение и культура которых опирается на «лишения», а психика по большей части «патологическая». Писатель и социальный критик Альберт Мюррей называл это «монстром социальной художественной литературы». Социалисты, сепаратисты и борцы за гражданские права в равной мере стали жертвами этого монстра.

Херстон считала эту идею губительной, пропаганду ее – ловушкой и яростно выступала против нее. Она говорила, что подобная позиция опирается на «слезливую школу негритянства, считающую, что природа заключила с чернокожими несправедливую сделку». В отличие от Хьюза и Райта, Херстон сознательно игнорировала эту «ложную, искаженную картину…». Свобода, писала она в «Моисее, человеке горы», «была чем‑то внутренним… Сам человек обязан реализовывать собственную эмансипацию». И ее первый роман стал манифестом против «высокомерия» белых, полагающих, что «черные живут одними лишь защитными реакциями на действия белых». Зора Нил Херстон никогда не старалась никому угодить.

То, что мы считаем мифологическим реализмом Херстон, сочным и плотным, с лирическими черными идиомами, сторонникам социального или критического реализма казалось политическим отступлением, а саму писательницу считали ретроградом. Если Райт, Эллисон, Браун и Херстон вели бы сражение за идеальные литературные средства отражения жизни негров, Херстон однозначно проиграла бы битву.

Но не войну.

После того как Херстон умолкла, а ее стиль черного романа

Возрождение читательского и научного интереса к трудам Херстон знаменует собой ее канонизацию в черной, американской и феминистской традиции. После признания критики труды Херстон стали достоянием ученых – навсегда. С 1975 года ее книги прочло больше читателей, чем с момента ее публикации в 1934 году и до этой даты.

III

Когда я перечитываю Херстон, меня всегда поражает плотность личного опыта, отраженного в интереснейших, богатых образах. Это и фигуративная емкость черного языка, которую персонаж «Мулов и людей» называет «скрытым смыслом, почти Библией… внутренним смыслом слов». Это роднит антропологические труды Херстон с ее художествеными книгами. Обучаясь в Барнарде у Франца Боаса, она так тщательно собирала фольклор, что он вошел в ее романы метафорами, аллегориями и образами. В ее книгах мы постоянно видим канонические метафоры черной культуры. Она всегда оставалась больше писателем, чем социологом. Даже в научных трудах ее всегда более интересовало качество воображения, которое делает жизнь людей цельной и богатой. Но именно в ее произведениях черные идиомы достигают наибольшего эффекта. В первом романе – «Тыквенное вино Джоны» – проповедник Джон, по выражению Роберта Хеменвея, предстает перед нами «поэтом, который воспевает свой мир словами, но в то же время не может найти слов, чтобы воспеть самого себя». Увлеченность речью и «естественными» поэтами, которые «несут варварскую роскошь слова и песни в самое сердце пересмешников», не только роднит двух учеников Херстон, но еще и создает из «задержанного лингвистического импульса» нечто достойное созерцания. Сила книг Херстон – в тексте, а не в контексте, как и в кульминационной проповеди Джона. Это настоящее торжество черных образов и метафор. Они определяют мир Джона. Его неспособность осознать себя в конце концов ведет его к саморазрушению. Как пишет биограф Херстон, Роберт Хеменвей: «Такие пассажи со временем входят в теорию языка и поведения».

Используя «подзорную трубу антропологии», труды Херстон воспевают, а не морализаторствуют; показывают, а не рассказывают, что «поведение и искусство становятся самоочевидными, как в процессе чтения срастаются тексты и ритуалы худу». Как автор, Зора Нил Херстон становится «повитухой, участвующей в рождении реального фольклора… первого поразительного контакта с естественным законом». Мифы, которые она так точно описывает, на самом деле являются «альтернативным способом восприятия реальности» и никогда не становятся снисходительными описаниями суеверий. Так, например, «Дюжины», то есть старинный черный ритуал изящного оскорбления, она считает вербальной защитой святости семьи, выраженной через своеобразную игру слов. Несмотря на нападки Райта и полное игнорирование его литературными наследниками идей Херстон касательно языка и ремесла, идеи эти стали основой для величайших достижений афроамериканской литературы в будущем.

Мы сможем лучше понять сложное и противоречивое наследие Херстон, если проанализируем ее противоречивый рассказ о собственной жизни – «Пыльные следы на дороге». Херстон раскрылась перед нами, как персонаж своих книг – так на маскараде участники в какой‑то момент снимают маски. В этом отношении Херстон описала себя, а в своих трудах стремилась, главным образом по идеологическим причинам, по-новому взглянуть на определение «себя в расе». Она решила раскрыть перед читателями жизнь собственного воображения, которое подстраивалось под среду и по-своему ее истолковывало. А то, о чем она умалчивает и что удаляет, читатели могут использовать, чтобы воспринять ее жизнь как синекдоху[30] «расовой проблемы», исключительную часть, отражающую разрушенное целое.

В «Пыльных следах» Херстон достигает двух целей. Во-первых, она показывает нам жизнь писателя, а не отражение, по ее собственному выражению, «негритянской проблемы». Многие события в этом тексте описаны в свете растущего самосознания Херстон и в свете книг и языка, языка и языковых ритуалов мастеров западной традиции и рядовых представителей черного сообщества. Эти два «речевых сообщества» и являются главными источниками вдохновения Херстон, причем не только в романах, но и в автобиографии.

Отражение своих речевых источников было для нее очень важно, поскольку она постоянно переходит от «грамотного» голоса рассказчика к богатому идиомами черному голосу, возникающему в свободном косвенном дискурсе. Херстон легко и свободно переходит от одного голоса к другому – так она делает в «Их глазах», чтобы показать переход Джени к самоосознанию. Использование разделенного, двойного голоса кажется мне величайшим достижением Херстон, вербальным аналогом ее двойного опыта – женщины в мире, где доминируют мужчины, и чернокожей в мире белых. Писательница пересмотрела метафору «двойного сознания» У. Э. Б. Дюбуа[31] для афроамериканцев.

Ее язык, усиленный двойными голосами, пронизывающими весь текст, обрел силу тревожить и будить мысль.

«В бедности есть нечто такое, что пахнет смертью. Мертвые мечты опадают с сердца, как листья осенью, и гниют у подножия. Импульсы надолго замирают в зловонном воздухе подземных пещер. Душа живет в болезненной атмосфере. Люди превращаются в корабли работорговцев в ботинках».

Херстон анализирует черные «идиомы», используемые культурой, «выросшей на сравнениях и оскорблениях. Они умеют оскорблять», – заключает она, а потом перечисляет некоторые – аллигаторова пасть, толстенные щиколотки, ноги словно лопаты, «глаза, напоминающие нищих проституток, и рот, подобный раковине, полной битой посуды!»

И сразу же за фрагментом о смерти матери Херстон пишет:

«Великий Творец в творении Своем создал Старого Смерть. Он сделал его с большими, мягкими ступнями и квадратными пальцами. Сделал его с лицом, которое отражает лик всего сущего, но не меняется и нигде не отражается. Сделал тело Смерти из бесконечного голода. Сделал ему оружие для удовлетворения своих нужд. Таким было утро дня начала мира».

Язык этих фрагментов не просто «пышный», как Херстон называла основную особенность речи черных. Здесь манера и смысл идеально соответствуют друг другу. Писательница говорит самым глубоким и осмысленным образом. Она

Вторая причина, по которой «Пыльные следы» оставили след в литературе, вытекает из первой: неразрешенная напряженность между двойными голосами Херстон показывает, что она полностью понимала модернизм. Она использует два голоса, чтобы подчеркнуть психологическую раздробленность современности и чернокожей американки. Как писала Барбара Джонсон, это риторика разделения, а не литература психологического или культурного единства. Зора Нил Херстон, «настоящая» Зора Нил Херстон, которую мы ищем в этом тексте, живет в тишине, разделяющей эти два голоса: она – и оба, и ни один из них; она билингв[32] и немая. Этот прием помогает объяснить ее притягательность для многих современных критиков и писателей, которые снова и снова обращаются к ее трудам, каждый раз поражаясь ее уникальному художественному дару.

Но жизнь, которую Херстон смогла описать, не была жизнью, которую она смогла прожить. Судьба самой Херстон, в полной мере соответствующая социологическим стандартам, показывает, как экономические факторы определяют наш выбор – они куда сильнее, чем ненависть или любовь. Проще говоря, Херстон хорошо писала, когда ее жизнь была комфортной, и писала плохо, когда комфорт исчезал. Финансовые проблемы – продажи ее книг, получение грантов и стипендий были слишком непостоянны, ее мучили невежественные редакторы и издатели – порождали зависимость, которая влияла на ее стиль, а то и определяла его. Сама она иронически называла такое состояние «чего не хотят печатать белые издатели». Мы не можем чрезмерно упрощать отношения между творчеством Херстон и ее жизнью. Не можем мы и приуменьшать сложность ее послевоенной политики, уходящей корнями в неприятие патологического изображения чернокожих. Настроения Херстон были поразительно консервативными и республиканскими.

Не должны мы и с чрезмерной сентиментальностью писать о катастрофическом последнем десятилетии ее жизни, когда ей пришлось работать горничной. Она пошла на эту работу в тот самый день, когдаSaturday Evening Postопубликовал ее рассказ «Совесть суда». Херстон часто оказывалась без денег. После 1957 года она жила на пособие по безработице, социальную помощь и иногда занималась репетиторством. «Последние дни Зоры, – бесстрастно пишет Хеменвей, – были трудными – одинокая, гордая, больная, одержимая книгой, которую ей никак не удавалось завершить».

Изучение ее ранее неизвестной жизни помогло новому поколению прочесть книги Херстон заново. Но главное ее наследие – это искусство, где она «вспахивала грамотность и сеяла буквы». Значимость ее творчества – в художественных книгах и историях, которые она так искусно создавала. Как однажды заметила она сама: «Закати глаза в экстазе и копируй каждое его движение. Но пока мы не оставим на углу его улицы что‑то свое, когда они отстегнут наш железный ошейник, мы снова вернемся на прежнее место». Друзья говорили о Херстон: «Она не приходила с пустыми руками». И она не оставила пустой черную литературу. Нам кажется невероятным, что ее книги могли оказаться в забвении и безвестности. Сегодня же Зора Нил Херстон возродилась вновь – так она сама писала о Моисее.

Генри Луис Гейтс-младший

Фрагмент книги «Барракун»

ККуджо я приехала летом, поэтому дверь его дома была широко распахнута. Но я знала, что он где‑то в доме, еще до того, как вошла во двор, – ведь ворота были не заперты.

Когда Куджо работал в поле или уходил из дома, он запирал ворота специальной африканской деревянной втулкой.

Я поднялась на крыльцо и позвала его африканским именем. Он завтракал – перед ним стояла круглая эмалированная миска, и он ел руками, как это принято на его родине.

Мой визит стал для него неожиданностью. Рука замерла над миской. А потом по щекам Куджо потекли слезы радости.

– О, Лор, только ты зовешь меня по имени. Никто не называет меня по имени с пересечения воды, только ты. Ты всегда называешь меня Коссула, как когда‑то на земле Африки!

За столом сидел еще один человек. Я этого не ожидала.

– Вижу, у тебя гости, Коссула…

– Да, мне нужно, чтобы кто‑то был со мной. Я болел и пять месяцев лежал в постели. Кто‑то должен подать мне воды. Я позвал этого человека, и он спит здесь и заботится о Куджо. Но сейчас я поправился.

Несмотря на недавнюю болезнь и ухудшение здоровья, Куджо Льюис буквально излучал счастье. Его сад был ухожен. Раскидистая мелия давала густую тень. Все было хорошо.

Куджо стал расспрашивать меня про Нью-Йорк, я отвечала, а он внимательно слушал и курил. Наконец я сказала, что приехала, чтобы поговорить с ним. Он отложил трубку и улыбнулся.

– Это хорошо, – кивнул он. – Мне нравится, когда кто‑то приходит поговорить со мной. – И тут же на его глазах выступили слезы. – Я так одинок. Моя жена покинула меня в 1908-м. Теперь Куджо живет сам по себе.

Через пару минут он вспомнил про меня и сокрушенно пробормотал:

– Извини. Куджо так одинок, он часто плачет. Чего ты от меня хочешь?

– Во-первых, я хочу спросить, как ты себя чувствуешь?

Еще одна пауза.

– Я благодарю Бога, что я на христианской, библейской земле.

– Но разве в Африке у тебя нет Бога?

Он зажал голову руками, и по щекам его снова потекли слезы.

Теперь, видя несчастное выражение лица Куджо, я действительно пожалела, что решила побеспокоить этого пленника в чужой земле. Он понял это по моему лицу и сказал:

– Извини, что я плачу. Я не могу сдержаться, когда слышу это название. О, Лор, я никогда больше не увижу Африки…

– Но ведь ты сказал, что благодаришь Бога за то, что на христианской, библейской земле…

– Да, в Африке мы всегда знали, что есть Бог – его имя Алахуа. Но, бедные африканцы, мы не могли читать Библию и не знали, что у Бога был Сын. Мы не были невеждами – мы просто не знали. Никто не говорил нам, как Адам съел яблоко, мы не знали про семь печатей, запечатанных против нас. Наши родители не говорили нам этого. Они не говорили нам про первые дни. Нет, это неправильно. Мы просто не знали. Так что ты хотела от меня?

Я замешкалась.

– Да, да… Я хотела спросить тебя об этом, но и еще о многом. Я хочу знать, кто ты, как ты стал рабом, в какой части Африки ты вырос… Как тебе жилось рабом и как живется свободным человеком?

Куджо снова склонил голову. Подняв залитое слезами лицо, он пробормотал:

– Спасибо, Иисус! Кто‑то пришел спросить про Куджо! Я хочу рассказать кому‑то,

Меня зовут не Куджо Льюис. Мое имя Коссула.

Когда я оказался на американской земле, мистер Джим Мехер пытался назвать меня по имени, но оно слишком длинное, понимаешь, тогда я сказал: «Я – твоя вещь?» Он ответил: «Да». Тогда я сказал: «Называй меня Куджо. Вот так». Но на африканской земле моя мама назвала меня Коссула.

У моего народа не было слоновой кости. Когда слоновая кость есть, тогда есть король, правитель, понимаешь. Ни мой отец, ни его отец никем не правили. Старые люди, которые жили за две сотни лет до того, как я родился, не говорили, что Отец (далекий предок) кем‑то правил.

Мой народ в Африке, понимаешь, он не был богат. Совсем небогат. Ведь когда ты поедешь на африканскую землю и будешь спрашивать людей, они скажут: «Почему Коссула там, на американской земле, сказал, что его народ богат?» Я расскажу тебе все как есть. Это же правильно, верно?

Отец моего отца, понимаешь, он был солдатом у короля. Он не жил с нами в деревне. Куда ехал король, туда и он, понимаешь. Король дал ему много земли, и много коров, и коз, и овец. Это правильно. Может быть, потом он и был небольшим вождем, я не знаю. Но он умер, когда я был маленьким мальчиком. Кем он стал бы потом, этого я не знаю,

Мой дед, он великий человек. Я расскажу тебе про него.

Я испугалась, что Куджо слишком увлечется семейной историей, поэтому решилась перебить его:

– Но, Коссула, я хочу узнать о тебе, как ты сам жил в Африке…

Он со скорбной жалостью взглянул на меня и спросил:

– Где тот дом, где правит мышь? На африканской земле нельзя рассказывать о сыне, пока не расскажешь об отце. И понимаешь, я не могу говорить об отце, пока не расскажу о его отце. Это правильно, да?

Мой дед, понимаешь, он получил очень большую деревню. Он получил много жен и детей. Его дом стоит в центре деревни. На африканской земле дом мужа всегда находится в центре, а дома жен – вокруг дома, где живет муж.

Он не думал жениться на стольких женщинах. Нет. На африканской земле жены сами ищут ему других жен.

Представь, что я на африканской земле. Куджо женат уже семь лет. Его жена говорит: «Куджо, я стара. Я устала. Я приведу тебе другую жену».

Прежде чем она говорит это, она находит девушку, которая тоже хочет замуж. Может быть, ее муж никогда ее не видел. И жена идет на рыночную площадь. Она видит эту девушку и спрашивает ее: «Ты знаешь Куджо?» Девушка отвечает ей: «Я слышала о нем». Жена говорит: «Куджо хороший. Он добрый. Я хочу, чтобы ты стала его женой». Девушка говорит: «Идем со мной к моим папе и маме».

Они идут, понимаешь, к родителям девушки вместе. Они задают ей вопросы, и она отвечает за своего мужа. Она спрашивает их, и если все довольны друг другом, родители девушки говорят: «Мы отдаем нашу дочь твоей заботе. Она больше не наша, нет, нет. Ты будешь добра к ней».

Жена возвращается к Куджо и все устраивает. Куджо должен заплатить отцу за девушку. Если она богатая девушка и долго жила в жирном доме, понимаешь, он должен заплатить вдвое за нее. Две коровы, две овцы, две козы, куры, ямс [33], может быть, золото. Богатый человек долго держит дочь в жирном доме. Иногда два года. Она обедает там восемь раз в день, и они не дают ей одной вставать с постели и выходить из дома. Тот, у кого есть жирный дом, не выпускает девушку из дома, чтобы она не теряла жир.

Понимаешь, мужчина платит разную цену за разных девушек. Если она из бедной семьи, или уже была замужем, или что еще, за нее много платить не надо.

Когда новая жена впервые приходит в деревню мужа, она живет в доме со старой женой. Та учит ее, что делать и как заботиться о муже. Когда она все это узнает, то начинает жить в своем доме.

Когда они готовы строить новый дом, мужчина берет мачете и срубает дерево, чтобы показать, где строить дом. Потом он забивает корову и делает много пальмового вина. Потом приходят люди, едят мясо, пьют вино, утаптывают место и строят дом.

Мой дед… Он строил дом для жены много раз.

Есть люди на африканской земле, у которых нет жен, потому что они не могут купить ни одной. У них нет ничего, чтобы дать, поэтому жена не может прийти к ним. Когда ты голоден, это больно. У некоторых мужчин жен слишком много. Когда живот набит до отказа, это тоже больно.

Все жены готовят еду для мужа. Все мужчины любят фуфу [34]. Муж ест большой калабаш [35], доверху полный фуфу, а потом ложится спать.

Молодые жены (прежде чем они будут достаточно зрелыми, чтобы исполнять истинные обязанности жен) помогают укладывать мужа спать. Одна делает для него ветер опахалом. Другая растирает голову. Одна может мыть ему руки, а кто‑то ухаживает за ногтями на ногах. А потом он спит и храпит.

Кто‑то стоит у дверей, чтобы никто не шумел и не будил его. Однажды сын раба в деревне слишком сильно шумел. Тот, кто охранял дверь, поймал его и привел к моему деду. Он сидел и смотрел на мальчика. А потом спросил: «Кто сказал тебе, что мышь может ходить по крыше великого? Где этот португалец? Я обменяю тебя на табак! В старые дни я ходил бы по твоей коже! (То есть я убил бы тебя и сделал обувь из твоей кожи.) Я пил бы воду из твоего черепа! (Я убил бы тебя и сделал чашу из твоей головы.)».

Мой дед говорил это, но он никогда не просил вождя продать кого‑нибудь португальцам. Некоторые вожди делали это, когда рабы болтали, ленились и не выполняли работу, которую им велено. И тогда их продавали португальцам. Вождь бросает апельсин под

Вождь не всегда радуется. Однажды жена его умерла. Она все еще была в доме старой жены и никогда не стала женой вождю. Она слишком молода. Почему она умерла, Куджо не знает.

Когда нужно было сказать вождю, что его молодая жена умерла, он пришел посмотреть. Вождь ударил рукой по руке. А потом он кричал в свой кулак, плакал и говорил: «Ой! Ой! Ой! Моя жена умерла. Все мои дары пропали. Я заплатил большую цену за нее. Я кормил ее, а теперь она умерла, а я ни разу не спал с ней. Ой! Ой! Я столько потерял! Она мертва – и она все еще дева! Ой! Ой, ой! Я столько потерял!»

Куджо оторвал глаза от миски с бобами и посмотрел на дом своей невестки. Я ждала, когда он продолжит, но он просто сидел, словно забыв обо мне. Я ждала, но он молчал. Он повернулся к мужчине, который сидел в доме, и сказал:

– Пойди принеси мне холодной воды.

Мужчина взял ведро и пошел по дорожке между рядами фасоли к колодцу во дворе невестки Куджо. Когда он вернулся, Коссула зачерпнул воду оловянной кружкой и сделал большой глоток.

А потом сел и молча раскурил свою трубку.

В конце концов он вспомнил, что я еще тут. И тогда он резко произнес:

– Уходи, оставь меня одного. Куджо устал. Возвращайся завтра. Не приходи утром, потому что я буду в саду. Приходи когда жарко. Тогда Куджо сидит в доме.

Я оставила Куджо. Он сидел на крыльце, вытянув босые ноги, а целая стая комаров кружилась над ним, укрываясь от жары в тени дома.

Об авторе

Зора Нил Херстон (1891–1960) – романист, собиратель фольклора, антрополог. Ее вклад в художественную литературу и изучение черного наследия трудно переоценить. Она является автором множества книг – «Тыквенное вино Джоны», «Мулы и люди», «Серафим на Сувани», «Моисей, человек горы», «Каждому нужно признаться», «Их глаза видели Бога».

Вопросы для обсуждения:

1. На какого Бога смотрят герои Херстон? Какова природа этого Бога и их взгляда? Спорит ли кто‑нибудь из них с Богом?

2. В чем значимость концепции горизонта? Как Джени и каждый из ее мужчин расширяли горизонты? В чем значимость последней части романа?

3. Как путь Джени из Западной Флориды в Итонвилл и Эверглейдс отражает ее натуру и все более глубокое погружение романа в черную культуру и традиции? Какие элементы индивидуальных действий и общественной жизни характеризуют это погружение?

4. В какой степени Джени обретает собственный голос и готовность самостоятельно формировать свою жизнь? Как это взаимосвязано? Отражает ли ее рассказ о себе Фиби ее способность говорить о себе уверенно и гордо?

5. В чем разница между языком мужчин и языком Джени и других женщин? Как различия языка отражают отношение двух групп к жизни, власти, отношениям и самореализации? Как два первых абзаца романа отражают эти различия?

6. В чем Джени усваивает или отвергает предположения, на которых строятся отношения мужчин к женщинам? Как бы вы объяснили изображение насилия по отношению к женщинам в книге Херстон? Отражает ли роман слова Джени о том, что «порой Бог смотрит на нас, женщин, и рассказывает о своем внутреннем мире»?

7. В чем важность «обозначения» и «клеветы на родителей» на крыльце дома Джо и повсюду? В чем цель рассказа об этих историях, оскорблениях, преувеличениях и похвальбы в жизни этих людей? Как Джени борется с ними?

8. Почему приверженность определенной традиции так важна практически для всех людей из мира Джени? Как общество относится к «иным»?

9. После похорон Джо Старка Джени понимает, что она уже «готова к великому путешествию к горизонту в поисках людей; для всего мира важно, чтобы она нашла их, а они нашли ее». Почему это важно «для всего мира»? В чем самоосознание Джени зависит от ее растущего осознания и понимания других людей?

10. Насколько использование разговорного диалекта важно для понимания Джени, других героев и их образа жизни? Как речевые паттерны раскрывают качество их жизни и природу таких сообществ? Почему речь этих людей стала их единственным оружием?

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о прочитанной книге.

Примечания

Генри Луис Гейтс-младший – американский культурный и литературный критик, историк, писатель. Профессор Гарвардского университета, известный исследователь афроамериканской культуры и истории.

Стипендия Гуггенхайма – грант Мемориального фонда Джона Саймона Гуггенхайма HYPERLINK, который с 1925 года присуждается тем, «кто продемонстрировал исключительный творческий потенциал или исключительные творческие способности в искусстве».

Элис Уокер – афроамериканская писательница, общественный деятель, феминистка.

Роберт Эмери Хеменвей – биограф Зоры Нил Херстон, 16-ый канцлер университета Канзаса.

Тони Кейд Бамбара – афроамериканская писательница, режиссер-документалист, общественный деятель.

Эдвидж Дантика – американская писательница гаитянского происхождения.

Фредерик Дуглас (1818–1895) – американский писатель, просветитель. Бежавший из рабства, он был лидером движения за отмену рабства в США, одним из известнейших борцов за права чернокожего населения Америки.

Кэтрин Данэм (1909–2006) – американская актриса, автор и исполнитель песен, танцовщица, хореограф, антрополог.

Плюма́ж – украшение на головном уборе из перьев, напоминающее веер.

Бугимен – персонаж сказок и притч, которым пугали непослушных детей.

Миз (Ms) – нейтральное обращение к женщине в англоязычных странах. Ставится перед фамилией женщины, как замужней, так и незамужней, – в том случае, если ее семейное положение неизвестно или она сознательно подчеркивает свое равноправие с мужчиной.

Битва за Атланту – серия сражений Гражданской войны в Америке, которые проходили на северо-западе штата Джорджия и возле Атланты летом 1864 года. Под руководством Уильяма Шермана армия Севера захватила Атланту и таким образом приблизила окончание противостояния Севера и Юга.

Битва при Чикамауге –

В войне между Севером и Югом форма северян была темно-синего цвета, а форма солдат южной конфедерации – серого.

Перкаль – хлопчатобумажная ткань повышенной прочности из некрученых нитей. Эта ткань настолько прочная, что в первой половине XX века из нее изготавливали обшивки крыльев, фюзеляжа, элементов оперения и иных поверхностей самолетов.

Мафусаил – согласно Библии, один из праотцов человечества, прославившийся своим долголетием: он прожил 969 лет.

Кунке́н – карточная игра, возникшая в Мексике в XVII веке. В нее могут играть от двух до восьми игроков двумя полными (с джокерами) колодами по 52 карты.

Фут (англ. foot – ступня) – единица измерения в англоязычных странах. 1 фут равен 30,48 сантиметра.

Бушель – мера объема жидкостей и сыпучих веществ в Англии и США. 1 американский бушель равен 35,2393 литра.

Сикамора – это слово используется для обозначения целого ряда деревьев, растущих в Америке. В частности, планеры водной, платана или ложноплатанового клена.

Букер Тальяферро Ва́шингтон – американский просветитель и борец за просвещение афроамериканцев, оратор, политик, писатель.

Комолая – безрогая, имеющая лишь роговые наросты вместо рогов.

Гремучники – род ядовитых змей. Их характерной особенностью является наличие хвостового погремка из ороговелых кольцеподобных образований. При их вибрации возникает треск, которым змея предупреждает врагов об опасности.

Большой Джон Завоеватель – герой афроамериканского фольклора, шутник и обманщик.

Мэ́дисон-сквер-га́рден – спортивный комплекс в Нью-Йорке, США. Место проведения международных соревнований по нескольким видам спорта.

Законы Джима Кроу – широко распространенное неофициальное название законов о расовой сегрегации (принудительном разделении на расовые, этнические или другие группы) в некоторых штатах США в период 1890–1964 годов.

Бейлиф – заместитель шерифа, пристав, ответственный за организацию и проведение судебных заседаний.

Худу – североафриканское колдовство и религиозный культ, основанные на суеверии и страхе перед смертью.

28 «Вуду, чары, колдовство и худу» – 5‑томный сборник фольклорных материалов, собранных Гарри Миддлтоном Хайаттом в 13 штатах. В книге опубликованы 13 458 магических заклинаний, народных поверий, интервью с колдунами и целителями.

Сине́кдоха – стилистический прием, при котором название общего переносится на частное.

Уильям Эдуард Беркхардт Дюбуа – афроамериканский общественный деятель, панафриканист, социолог, историк и писатель.

Билингв – человек, свободно владеющий двумя языками, являющийся, как следствие, и носителем двух культур.

Ямс – обобщенное название нескольких видов растений из рода диоскорея семейства диоскорейные. Клубни ямса достигают 2,5 метра в длину и весят до 70 кг. Его часто называют африканским хлебом или африканским картофелем. А все из-за того, что в этом растении содержится набор питательных компонентов, способных надолго насытить организм человека.

Фуфу – густая каша из толченых в ступе вареных корнеплодов маниока, ямса, батата или бананов-плантанов. Фуфу скатывают в маленькие шарики и проглатывают их целиком, едят вместо хлеба с супом или соусом.

Калабаш – растение, еще называемое бутылочной тыквой. Молодые плоды употребляют в пищу, а зрелые высушивают и используют в качестве посуды.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге