Арно Гиг

Гейша, убившая ради любви. Интимное преступление, ставшее легендой Японии

Арно Гиг

Arnaud Guigue

JE SUIS CELLE QUE VOUS CHERCHEZ

Научный редактор Маргарита Круглова

* * *

Посвящается Б., открывшему мне «Империю чувств»

Абэ Сада [1] три дня бродила по Токио. Она исходила весь город, ела и пила в разных местах, смотрела фильм в кинотеатре, делала покупки и пыталась покончить с собой.

18 мая 1936 года она покинула гостиницу «Масаки» в восемь часов утра. Такси высадило ее перед универмагом «Мацудзакая» в Уэно. Оттуда она поднялась по проспекту и зашла в магазин подержанной одежды. Там сменила свое белое кимоно на другое, серое с узором из спрутов. Потом попросила у одного из продавцов упаковочное полотно [2] и незаметно сунула в него нож, который носила завернутым в газету. Зачем она взяла его с собой? Ведь преступление не было загадкой – Сада написала свое имя. Нож она прихватила рефлекторно и теперь не решалась выбросить. Хотя она вытерла его чистой тряпкой, на лезвии оставалась кровь.

В обувном магазине она купила сандалии из павловнии, оставив те, что были на ней. В глубине магазина на стене висел телефон. Она спросила хозяйку, можно ли им воспользоваться, всего на секунду. Телефонистка соединила ее с гостиницей «Масаки». Она хотела удостовериться, что никто еще не нашел тело Китидзо. По телефону она попросила, чтобы его не будили до ее возвращения к полудню. Все было в порядке. Она вздохнула с облегчением.

Потом она позвонила своему благодетелю, Омии Горо, и сказала, что хочет с ним повидаться.

Они встретились в кафе на Нихонбаси в час завтрака. Сада так и несла свой узелок. В кафе было шумно. Она предпочла пойти в другое место, потише, куда-нибудь, где они никогда не бывали. Он повел ее в гостиницу «Мидория» рядом с железнодорожной станцией Оцука. Там она не смогла признаться ему, что убила Китидзо. Не в силах сдержать слезы, она рассыпалась в извинениях. Она не может себе простить, сказала она Омии, что послала ему записку с просьбой о деньгах, тогда, три дня назад. Омия мало что понимал из ее путаной речи. Опять эта история с любовником? Он не хотел ничего знать. Пусть живет своей жизнью, а он будет видеться с ней, потому что никогда ни одна женщина не доставляла ему такого удовольствия. Сада растерялась от такого великодушия, ведь карьера Омии могла быть разрушена из-за ее преступления. Она так боялась разочаровать его, что была не в силах ему открыться. Перед исходившей от нее чувственностью невозможно было устоять.

Они сняли номер на втором этаже, и, когда остались одни, он начал ее раздевать. Она высвободилась и сказала, что лучше разденется сама. Он повесил свою одежду на вешалку, пока она снимала кимоно, потом исподнее и запятнанные кровью кальсоны Китидзо, которые надела в «Масаки». Когда он отвернулся, она украдкой сунула под украшенный арабесками футон [3] кое-что от Китидзо, прихваченное с собой: отрезанный ножом половой орган, завернутый в бумагу и спрятанный у нее на груди. Она не хотела с ним расставаться. Когда Омия обнял ее, она не противилась, делая что должно, но не испытывая желания. Омии показалось, что от нее исходит странный запах. Извинившись, он сказал ей, что она плохо пахнет и ей не мешало бы помыться. Они расстались после полудня у гостиницы. Омия предложил увидеться через неделю, 25-го. С недовольным видом Сада села в первое же такси.

До встречи с Омией она хотела свести счеты с жизнью. Теперь же это была лишь смутная мысль на краешке сознания.

Водитель высадил ее у большого магазина подержанной одежды, расположенного в Симбаси, очень оживленном квартале. Там она снова сменила кимоно на другое, шерстяное, в черную и коричневую полоску. В обувном магазине поблизости примерила сандалии из кокосового волокна, купила и в них ушла, потому что в деревянных у нее болели ноги. Вдобавок ко всему она приобрела очки. Она надеялась, что так ее не узнают.

Около четырех пополудни она отправилась в Гиндзу и там в кафе заказала темпуру и чашку риса. Потом снова взяла такси и на этот раз поехала в парк Хамачо.

Там она несколько часов сидела на скамейке в раздумьях о своей судьбе. Она нервничала. Из своего пояса она достала портсигар с эмалью и зажигалку, закурила сигарету. Несомненно, она слишком много курила. Мелькнула мысль: если ей суждено умереть, она бросится с горы Икома в Осаке. Место было ей знакомо, и она знала, как туда добраться. Но ей недоставало мужества, чтобы покончить с собой, и потом, хотелось еще немного помечтать о Китидзо. Поэтому она решила еще на одну ночь остаться в Токио.

Она выбрала гостиницу «Уэноя» в Асакусе, квартале развлечений. Усталая, она приняла ванну на втором этаже около семи вечера и почувствовала себя отдохнувшей, почти спокойной. В ее номере был разложен футон. Она развернула сверток, который так и держала на груди. Там лежали половые органы Китидзо. Она едва сознавала, что делает. Она всегда была нормальной, неужели теперь потеряла рассудок? Ее раздирали противоречивые чувства, она плакала. Всю ночь она металась, думая о Китидзо. Пишут ли уже о нем в прессе?

Она спустилась вниз рано утром. В свежем номере газеты, лежавшем на стойке, на первой полосе была размещена ее фотография. Она тут же стащила газету, ей не хотелось неприятностей.

Статья была подробной: труп Китидзо обнаружила горничная накануне около полудня. Преступление называли гротескным. Убийца, Абэ Сада, написала свое имя кровавыми буквами. Ее личность установили: бывшая проститутка, известная персоналу гостиницы как любовница Китидзо. Полиция вела активные поиски, ее арест был лишь вопросом нескольких часов. Свидетельские показания уже позволили выйти на ее след.

Сада и не подозревала, какой вызвала переполох. Тела мужчины, найденного мертвым и оскопленным, уже было достаточно, чтобы возмутить общественное спокойствие. Но когда публика узнала, что убийца – женщина и что она унесла с собой половой орган жертвы, ужасу не было границ. Виновная опасна, она психически нездорова. Не следует ли ожидать от нее дальнейших зверств?

Когда Сада покинула гостиницу около десяти часов, шел мелкий дождь. Она рассчитывала уехать вечерним поездом в Осаку. Времени у нее было достаточно. Она зашла в кинотеатр «Сётикукан», где шел фильм «О-Нацу и Сэйдзюро» [4]. Около двух часов пополудни села в автобус до Гиндзы и бродила там без цели в толпе. Ей казалось, что очки ее защищают. Через некоторое время ей стало нехорошо, поэтому она поймала такси и поехала на станцию Синагава, где взяла билет третьего класса до Осаки. Было четыре часа. У нее оставалось два часа до отхода поезда. Она купила газеты, села за столик в кафе напротив станции и заказала бутылку саке. Под действием алкоголя ее скоро одолела дремота. Просматривая прессу, она поняла, что полиция вышла на ее след. Железнодорожные станции патрулировались. Тогда она поставила крест на горе Икома и Осаке. Выбрала одну из гостиниц в Синагаве, самую обычную, где зарегистрировалась под именем Овада Нао из Осаки. Она умрет здесь.

Портье незаметно сравнил ее лицо с фотографией на объявлении о розыске, которое было немедленно разослано по гостиницам близ станций. Он не нашел никакого сходства. Сада изменила не только внешность, но и голос, изобразив кансайский выговор, что снимало последние подозрения. Когда горничная принесла ей в номер заказанную бутылку пива, Сада спросила: «Говорят, вчера было совершено ужасное преступление?» Ей хотелось послушать разговоры об убийце, но горничная по имени Таэ оказалась не болтлива. Она ответила только, что полиция непременно арестует эту сумасшедшую извращенку, заслуживающую виселицы. Сада протянула ей свой билет на поезд и попросила сходить на станцию сдать его. Она с аппетитом съела принесенный обед, состоявший из одэна и сашими, запив его второй бутылкой пива. Потом вызвала массажистку, которая пробыла у нее больше часа.

Она ознакомилась с вечерними газетами. Женщину, совершившую это чудовищное преступление, надо было арестовать как можно скорее, и полиция опиралась на прессу, которая через своих репортеров могла поставлять информацию из первых рук. Так, одна из газет разместила рассказ хозяйки магазина, в котором Сада накануне купила шерстяное кимоно. Она очень хорошо помнила эту покупательницу: та попросила укоротить рукава; все это время она то и дело поглядывала на часы; она даже пыталась торговаться. Когда продавщица, чтобы освободить место, хотела взять узелок, оставленный покупательницей на столе, та вдруг вышла из себя: нельзя его трогать. Читателям газеты намекали, что узелок содержал интимные части Китидзо. Между тем Сада носила их под складками кимоно на груди. С узелка она не спускала глаз, потому что в нем был спрятан окровавленный нож.

Сада еще посмеивалась про себя над этим заблуждением, когда вышла из своего номера и отправилась в ванную, одетая в юкату [5]. В ванной комнате с плиточным полом стояла большая деревянная ванна. Сада умылась, ополоснулась и погрузилась в обжигающе горячую воду. Вдохнула запах мокрого дерева, смешанный с апельсиновым ароматом. Вода проникала в каждую пору кожи, была как бальзам для ее тела. Но мысли ее метались и сталкивались в голове. Поездка в Осаку позволила бы ей еще немного помечтать о Китидзо, прежде чем броситься вниз с горы Икома. Теперь, когда он принадлежал только ей, до чего же больно было так скоро с ним расставаться. Прискорбно, но именно здесь, в этой пошлой гостинице для заезжих путешественников, ей придется свести счеты с жизнью. Если она промедлит, полиция, скорее всего, найдет ее и арестует этой же ночью.

Вернувшись в свой номер, она занялась последними приготовлениями. Потолочная балка в комнате оказалась слишком низкой, чтобы на ней повеситься. Расстроившись, она не спала до часа ночи, потом все же провалилась в сон. Проснулась она в восемь утра. Хотела сперва пойти в ванную, но ванна была еще не готова. И ей хотелось выпить. Таэ, беседуя с ней, налила ей несколько чашечек саке, и Сада осушила их залпом. Потом ей захотелось есть. Не вставая с футона, она полакомилась крабом и суши с тунцом.

А за стенами гостиницы петля затягивалась все туже. Ее узнавали повсюду в Токио. Свидетели сообщали, что видели ее в Осаке и Иокогаме. На улицах хватали всех хорошеньких женщин лет тридцати, причесанных по-японски и одетых в кимоно. Каждый ее шаг, с тех пор как она покинула гостиницу «Масаки», был подробно описан в прессе. «Тень Абэ Сады парит над городом», – гласил крупный заголовок в вечерней газете. Накануне слух о ее появлении на улице Гиндзы вызвал панику и даже пробку. Полиция установила личность и допросила мужчину, с которым беглянка провела несколько часов в номере гостиницы «Мидория», писали в газете. Его звали Омия Горо, он был директором коммерческого училища и членом муниципального совета города Нагоя. Его показания полностью его оправдывали, он ничего не знал. Следствие больше не рассматривало его как подозреваемого. Однако его имя попало в газеты, и карьера Омии была погублена. Полицейские, боясь, что он что-нибудь с собой сделает, согласились его отпустить при одном условии: чтобы за ним пришел кто-то из близких.

Сада знала, что пора кончать. Никак этого не объясняя, она потребовала другой номер, с более высоким потолком. Она хотела покончить с собой наверняка. Таэ помогла ей перенести вещи. Потом Сада попросила у портье бумагу и перьевую ручку. Она написала три письма. Первое было адресовано Куроде Хане, ее золовке. Сада писала ей, как она благодарна за все, что та для нее сделала. Второе письмо Омии: «Мне нет оправдания за все зло, которое я вам причинила. Вы обходились со мной достойно и сделали мне много добра. Волею обстоятельств, которые сильнее меня, я скоро умру. Спасибо за все». Последнее письмо было адресовано Китидзо. Сада писала: «Ты, кого я люблю больше всех. Даже мертвый ты мой. Скоро я буду с тобой». Она сложила его и запечатала в конверт, на котором написала: «Тебе, только моему». Все было готово. С намерением покончить с собой этой ночью Сада заказала три бутылки пива и уснула вскоре после полудня, осушив их.

Около четырех часов двое полицейских явились в гостиницу, чтобы проверить документы постояльцев. Портье ответил, что нет ничего подозрительного. Они ушли, ни о чем больше не спросив. Часом позже агент Андо Мацукити, из другого комиссариата, не зная, что коллеги его опередили, попросил книгу регистрации. Там значился постоялец по имени Овада Нао, что не позволяло определить, мужчина это или женщина

В тот же вечер специальные выпуски газет сообщили о событии. Агент Андо выступил в прессе. Он стал человеком, арестовавшим Абэ Саду. Это было 20 мая 1936 года.

Саду сначала препроводили в ближайший полицейский участок, где работал Андо. В участке царило возбуждение. Все хотели увидеть ее лицо. Сада по-прежнему улыбалась и была все так же покорна. Сидя за конторским столом на шатком стуле, она ждала, когда ей принесут стакан воды. Тем временем кабинет наполнялся любопытными полицейскими. Смолк стук пишущих машинок. Полки прогибались под сложенными кое-как папками. От пола поднималась пыль. В нише окна стояла орхидея в вазе. Сада была единственной женщиной, к тому же в кимоно, среди служак в штатском и форме.

Сумочку у нее отобрали. Пахло из нее крайне неприятно. «Как вы носите это с собой? Вас не тошнит?» – спросили ее. «Нет, – ответила она. – Это принадлежало такому красивому мужчине, Исиде Китидзо». Она не хотела отдавать сумочку, даже дралась, но в конце концов смирилась.

Она приковывала к себе взгляды и держалась с изяществом, достойным красавицы эпохи Эдо. Невозможно было увидеть в ней описанное в газетах чудовище. Ее спросили, почему она не покончила с собой сразу после убийства. Она ответила без позерства: «После его смерти мне стало легче. Не хотелось умирать сразу». Так, не называя имени, она говорила о Китидзо. Сада не боялась, она была спокойна. Она не смела высказать это вслух, но не чувствовала, что совершила что-то дурное. Беседуя с убийцей, допрашивавшие ее полицейские находили ее даже симпатичной. Они пользовались ее пребыванием в участке, желая скорее удовлетворить свое любопытство, чем добиться признания. В их вопросах не было ничего от официального допроса.

Позже, вечером, Абэ Саду передали с рук на руки офицерам, которые должны были препроводить ее в префектуру полиции Токио. Тем временем специальные выпуски немедленно распространили новость, тут же подхваченную молвой. Перед участком собралась большая толпа. Один мужчина, чтобы ничего не упустить, забрался на капот машины. Другой, приподнявшись на цыпочки, пытался разглядеть что-то между головами. Люди кричали. Спрашивали друг друга, не выводили ли еще Саду. Фотографы караулили с фотоаппаратами наготове. Офицеры полиции решили вывести Саду через заднюю дверь. Но атмосфера была так наэлектризована, а событие так сенсационно, что несколько фотографов получили разрешение запечатлеть молодую женщину, прежде чем она покинет участок.

Наутро снимки появились в прессе и обошли весь архипелаг. Саду на них окружали мужчины в костюмах и галстуках, некоторые были в шляпах. Она была закутана в кимоно, и оби, широкий пояс, перечеркивал снимок белым прямоугольником. Казалось, высокопоставленная особа встречается с официальными лицами по случаю государственного визита. Один из агентов рядом слегка нажимал ей на спину, шепча на ухо, что она должна хорошо выглядеть. И на большинстве фотографий она улыбалась.

Поздно ночью, когда ее привезли в префектуру токийской полиции, она реагировала на треск фотовспышек с той же улыбкой. В силу накопившейся усталости в камере она тут же легла и спала как убитая. В четыре часа утра почувствовала спазмы в желудке. К ней вызвали врача. 21 мая она отвечала на предварительные вопросы следователей. С легкостью. Она забавлялась, чередуя токийский выговор с кансайским, немного смешным, грубоватым, которым владела в совершенстве. Она описала убийство, потом свое бегство. Ее рассказ был историей любви. Сидя напротив, полицейские не возражали ей. Они пытались понять. Еще находясь под влиянием газетных заголовков, они думали, что имеют дело с сумасшедшей. У них не укладывалась в голове нестыковка между той порочной женщиной, какой ее считали, и хрупким, хорошо воспитанным созданием, которое даже как-то радостно отвечало на их вопросы. Она заявила, что без возражений примет смертный приговор. К таким покладистым обвиняемым не привыкли.

Ее перевели в следственный изолятор Итигаи, недалеко от префектуры. Поместили в камеру с некоторым комфортом и предоставили всевозможные удобства. Не отказали, когда она попросила масла для волос, сладости, книги, журналы. Ей не было одиноко. Сестры по очереди навещали ее. Она страдала, что не сможет быть на похоронах Китидзо, но ей позволили заказать цветы в дар его душе. Он был кремирован.

Ресторан, которым супруга Китидзо теперь управляла одна, получил неожиданную рекламу и привлек множество любопытных. Гостиница «Масаки» – на самом деле дом свиданий – принимала парочки, желавшие занять номер, в котором любовники провели последние часы. В гостинице в Синагаве же организовали платные экскурсии в номер, якобы сохраненный в том же виде, в каком он был на момент ареста Сады.

Допросы в полиции затянулись на целый месяц. Проводил их офицер Адати Умедзо, человек опытный, повидавший немало преступников. Параллельно допрашивали свидетелей, старых знакомых Абэ Сады, друзей и близких. Офицер Адати только слушал Саду, внимательно и благосклонно. Разве что иногда ему приходилось возвращать ее к главному, когда она отвлекалась. Она смирилась как с очевидностью, что будет приговорена к смертной казни. Теперь никакие слова, никакие фразы, сколь бы ни были они предосудительны, не могли обернуться против нее. Тяжесть ее преступления служила ей защитой. Ей больше нечего было терять, кроме своей чести.

Все это происходило в кабинете Адати Умедзо в префектуре полиции Токио. Тогда не было следственных судей, расследование вела полиция под надзором прокурора. Надо ли говорить, какая власть была в руках Адати? Было ему под пятьдесят, и его уважало начальство. Его участливый голос и изящные жесты контрастировали с крепким телосложением. Абэ Сада сидела напротив него, по обеим сторонам от нее стояли полицейские в форме.

Он думал про себя: «Чтобы достучаться до нее, нужно начать с единственного по-настоящему важного вопроса».

– Почему вы убили Исиду?

– Я хотела, чтобы он был только моим. Мы не были женаты. Продолжай он жить, у него были бы связи с другими женщинами. Я так любила его, и эта мысль была для меня невыносима. Поэтому я его убила.

– Исида вас любил?

– Конечно. Но я любила его больше. У него было двое детей, и он чувствовал, что стареет. Не мог и помыслить о переменах. Он сказал мне, что я должна устроить свою жизнь, открыть чайный салон, и тогда мы продолжим встречаться. Совсем не этого я хотела.

– Если вы так любили Исиду, не было ли у вас с ним разговора о совместном самоубийстве?

– Исида говорил о смерти шутя, у него не было абсолютно никакого желания убивать себя. Мысль о совместном самоубийстве никогда не приходила ему в голову.

– В ночь убийства говорили ли вы Исиде, что убьете его?

– Нет, я ему ничего не сказала.

Адати показал на вещественные доказательства, разложенные на столике недалеко от его рабочего стола, и спросил Саду, узнает ли она их. Она кивнула. Здесь лежал поясок, которым она в гостинице «Масаки» задушила Исиду. Рядом лобковые волоски Исиды. Она, должно быть, прихватила их ножом, когда отрезала его гениталии. Еще журнал, который она оставила у подушки Исиды, убив его. И японские игральные карты, которые они взяли в гостинице. Узнала она и кухонный нож, которым резала Исиду. Были еще очки, которые она купила в Симбаси.

– Я, безусловно, подтверждаю, – указала она на стол пальцем, – что отрезала этим ножом гениталии Исиды и хранила их при себе до ареста.

Сада созналась в своем преступлении, но Адати хотелось понять, что толкнуло ее на это. Надо было все начинать сначала.

– Каково ваше семейное положение?

– Моя мать умерла в 1933-м, а отец год спустя. Он плел и продавал татами [7]. У меня было семеро братьев и сестер. Я младшая. Трое моих братьев умерли.

– Как прошла ваша юность?

– Я родилась 28 мая 1905 года в квартале Канда в Токио. У моего отца было шестеро работников, а иногда он нанимал еще, до десяти и даже пятнадцати. Родители жили хорошо. Меня, младшенькую, баловали. Еще в начальной школе я стала играть на сямисэне и носить традиционную одежду. Я училась шить, мне преподавали каллиграфию. Мастерская была в доме, и я слышала, как работники говорят об отношениях между мужчинами и женщинами. Так что меня рано просветили на этот счет. Меня не держали взаперти, и я много времени проводила на улице.

– И вы совсем юной завели дурные знакомства?

– Нет, вовсе нет. Наоборот, я была даже слишком серьезной. Но однажды, мне было тогда пятнадцать, один студент надругался надо мной, и это все изменило. После этого я дни напролет болталась по Асакусе с никудышными людишками.

– Вы хотите сказать, что вас изнасиловали?

– Да.

Адати помедлил, как будто смутившись. Была ли связь между этим событием и убийством, которое она совершила? Он слегка выпрямился в кресле, положил руки на стол и пристально посмотрел на Абэ Саду:

– Вы можете рассказать подробно, что произошло?

– Я познакомилась с одним студентом из университета Кейо. Я тогда выглядела старше своих лет. Мы сблизились. Однажды в гостях у моей подруги мы остались наедине, и он взял меня силой, не говоря ни слова.

Мне было ужасно больно, кровь шла двое суток. В шоке я все рассказала матери, и она отправилась к его родителям за объяснениями. Они даже не стали с ней разговаривать – не посчитали нужным.

Я целыми днями лежала на кровати и плакала. Я поняла, что больше не девственница и должна молчать, если мне хочется выйти замуж. Я была очень несчастна. Все произошло так быстро, и я не знала что делать. Он просто воспользовался обстоятельствами и своим общественным положением. Для него это было в порядке вещей. Должна сказать, что это событие полностью изменило мой взгляд на жизнь. Мать пыталась меня утешить, говорила, что, если я никому ничего не скажу, все будет хорошо. Она подарила мне много новой одежды и баловала меня еще сильнее прежнего. Но чем больше она меня баловала, тем больше я злилась. Мне казалось, что это несправедливо. Я поняла, что с женщинами обращаются не так, как с мужчинами, и изнасилование не считается серьезным проступком. Мать не хотела неприятностей. А полиция палец о палец не ударила. Этот случай научил меня не доверять мужчинам. Все, кого я встречала потом, были лжецами. Кроме Исиды.

– Как изменилась ваша жизнь после этого события?

– Однажды я взяла у матери пятнадцать иен и пошла развлекаться. В нашем квартале было много сброда. Прежде я не обращала внимания на этих парней и проходила мимо, когда меня окликали. На этот раз я подошла к двоим, и мы отправились в Асакусу, где веселились до вечера. Я платила за выпивку и еду. Мои родители ничего не замечали. Они не требовали у меня объяснений. Я регулярно воровала у них деньги. Мало-помалу я стала бесстыдной и привыкла бездельничать. С самого утра отправлялась в Асакусу, где встречалась с этим сбродом, и возвращалась домой не раньше девяти вечера. Я ошивалась с ними около года. В нашей компании было с дюжину человек, в том числе две девушки. Благодаря деньгам, которые приносила я, мы хорошо проводили время. Только один раз я вступила в сексуальные отношения с одним из парней, ему было лет двадцать.

– Что было потом? Чем вы занимались до того, как стали гейшей?

– Мне было шестнадцать, когда начались приготовления к свадьбе моей сестры Теруко. Прежде у нее были отношения с одним из работников отца. Мать боялась, что семья жениха узнает об этом и свадьбы не будет. Чтобы я не проговорилась, меня отослали из дома, отдав в прислуги к состоятельным людям. Меня никогда ни к чему не принуждали. Я была избалованной, а тут такая перемена! Мне приходилось есть на кухне – и это было ужасно. Я чувствовала себя одинокой и каждый раз, когда садилась за стол, плакала. Никак не могла забыть счастливые времена, когда проводила время со своей компанией. Через месяц я

– А потом?

– Вскоре после моего семнадцатилетия мой брат Синтаро с женой сбежали со всеми деньгами семьи. Родители закрыли торговлю, и мы переехали в префектуру Сайтама, поближе к моей сестре Току. Они владели тогда пятью или шестью домами, которые сдавали внаем, так что им было на что жить. Там мне особо нечем было заняться. Я возобновила уроки игры на сямисэне. Увлеклась одним мужчиной и вступила с ним в сексуальные отношения. Нас видели, когда мы гуляли вместе. И время от времени я ходила одна в ресторан западного стиля. Это была провинция, и обо мне поползли слухи. Дошли они и до ушей моего отца, который пришел в ярость. Он сказал мне: «Если ты так любишь мужчин, я продам тебя в бордель». Я очень испугалась. Три дня плакала и умоляла отца простить меня, но он и слушать не хотел. Когда мне исполнилось восемнадцать, он отвез меня к нашему дальнему родственнику Инабе Масатаке и попросил поместить в какой-нибудь публичный дом.

В поезде за всю дорогу я не сказала отцу ни слова. Мое тело было осквернено, и я не могла ничего поделать. Я просто пообещала себе, что никогда больше не буду жить с родителями. К счастью, я была слишком молода, чтобы стать проституткой. Месяц я прожила в семье Инабы, а потом он нашел мне место в доме гейш. Сначала я стала ученицей гейши, а потом и настоящей гейшей. Инаба вынудил меня вступить с ним в сексуальные отношения. Я не могла отказать моему поручителю. И у него был хорошо подвешен язык. У меня появились деньги, часть я отдавала ему, а остальные тратила на себя.

– Что вы помните из того времени, когда были гейшей?

– Довольно скоро я поняла, что мне не сравниться с утонченными гейшами, с детства обученными всем искусствам. Работала я в первоклассном заведении, где от нас требовали безупречного поведения. Но часто мужчины, нанимавшие меня, хотели, чтобы я за деньги оказывала им сексуальные услуги. Поскольку родители отреклись от меня, я не возражала. Вместо того чтобы видеть в этом что-то грязное, я старалась воспринимать это как работу.

Затем Сада рассказала, что вскоре ей пришлось уйти оттуда. Инаба нашел для нее новое заведение под названием «Каматю», где ей дали ссуду в шестьсот иен. Она тратила не считая. Через некоторое время у нее возникли денежные трудности. Она стала красть и продавать вещи гейш, с которыми работала. Ее снова арестовали. Ей пришлось оставить место. Это было в 1926-м, ей исполнился двадцать один год. После этого она уехала в Токио с Инабой и его семьей. Прожила там полгода, ничего не делая. В мае 1927-го Инаба выбил для нее аванс в полторы тысячи иен в заведении под названием «Микавая». Именно тогда она поняла, что они с женой только используют ее, чтобы набивать свои карманы. Она тут же решила прекратить всякие отношения с ним. Но он дал расписку за ее ссуду, поэтому она не могла расстаться с ним сразу. Теперь она работала в заведении второй категории, и гейшам полагалось проходить обследование на выявление сифилиса, как в борделях, где это входило в правила. «В таких условиях уж лучше стать проституткой», – решила она.

Услышав это, Адати поинтересовался, болела ли она венерическими заболеваниями. Действительно, чуть позже, в двадцать три года, работая проституткой в Нагое, она заразилась сифилисом. Ей прописали десяток уколов, после чего симптомы прошли. Но в прошлом году, в октябре, у нее появились нарывы на руках. По этой причине она отправилась к горячим источникам в Кусацу, и они ей помогли. В январе врач сказал ей, что у нее третичный сифилис, симптомов больше не будет. С тех пор она чувствовала себя вполне здоровой. Адати поинтересовался также здоровьем ее близких. Никто в ее семье не болел. Родители умерли от старости, один брат стал жертвой тифа, но оставшиеся братья и сестры пребывали в добром здравии, и никто не страдал душевными болезнями. На вопрос о потреблении алкоголя Сада ответила, что начала пить, когда стала гейшей. Иной раз она могла выпить бутылку саке за день плюс пару пива. Но она не считала себя алкоголичкой. А сигареты? Она курила примерно пачку в день до ареста.

Адати на это ничего не сказал. Он вернулся к ее истории:

– Вы остались в Токио?

– Нет, в двадцать два года я переехала в Осаку и оказалась в публичном доме. Это было солидное заведение. Клиенты – почтенные люди. Я провела там около года. Потом меня продали в другое заведение, где работать было тяжело. В то время меня навестила мать. Я смогла взять десять дней отпуска, чтобы побыть с ней. Но мало-помалу мне стало невыносимо зарабатывать на жизнь таким способом. Я ушла, не предупредив хозяина заведения. Меня разыскали. Мне угрожали. В конце концов уступили меня другому борделю в Осаке, где я получила аванс в две тысячи иен. Но там было еще хуже. Клиенты грубые. Через две недели я снова сбежала и уехала в Токио. Меня опять разыскали и вернули в Осаку. Силой заставили работать в новом заведении, хуже всех прежних. Через полгода один из клиентов помог мне выбраться, и я первым же поездом уехала в Кобе. Так с проституцией было покончено.

– Что вы делали дальше?

– В Кобе какое-то время я работала официанткой. Но зарабатывала недостаточно, мне нужно было больше. Я вернулась в Осаку. Мне было двадцать восемь лет. Я нашла себе покровителя – он меня содержал. Теперь, когда меня не вынуждали продавать свое тело, я начала получать настоящее удовольствие от секса. Я не могла спать одна. Ночами мне было необходимо чувствовать прикосновение мужчины, желающего меня. Покровитель бывал у меня только пять-шесть раз в месяц, и я вступала в отношения с двумя другими мужчинами, бывшими клиентами, которые мне нравились. У меня были деньги и свободное время. Я наслаждалась жизнью. Накопив достаточно, я порвала со своим покровителем. Сняла квартиру и жила спокойной жизнью. Но сексуального удовольствия мне не хватало. Я пошла к врачу, чтобы узнать, не патология ли это. Он сказал, что в этом нет ничего ненормального. Посоветовал мне завести постоянного мужчину, и тогда все войдет в

После этого Сада рассказала, что в то время ей захотелось повидать родителей. Она пробыла у них три месяца. Они приняли ее с радостью. О своем положении она им не говорила. Сказала, что все у нее хорошо. Она больше не держала обиды на отца и впервые в жизни проявила что-то похожее на дочернюю почтительность. Утром и вечером она массировала родителям плечи и читала им вслух газеты. Стряпала и работала по дому – как могла проявляла заботу о них. Они были счастливы и сказали, что теперь могут умереть спокойно. Со слезами на глазах отец признался ей, что и не чаял дождаться от нее такого внимания. Ее мать умерла вскоре после этого, в январе 1933-го.

Сада вернулась в Токио. Там она стала любовницей мужчины на десять лет ее старше, работавшего в торговле. Потом умер ее отец, ей тогда было двадцать девять лет. Перед смертью она навестила его в последний раз и пробыла с ним дней десять, вкладывая всю душу и силы в заботу о нем.

Вскоре после этого она бежала в Нагою и стала работать в ресторане под вымышленным именем Танака Кайо. Вот тогда она и встретила Омию Горо.

Адати встал из-за стола, чтобы размять ноги. Он выглянул в окно, потом повернулся к Саде и уставился на нее, не говоря ни слова. Через несколько долгих секунд он снова сел напротив нее:

– Расскажите мне об этом Омии Горо.

– Я познакомилась с ним в апреле, когда цвела сакура. Тем вечером он много выпил и едва держался на ногах. По пути домой он зашел в ресторанчик, где я работала официанткой, и лег в задней комнате на татами. Тогда он пришел в первый раз. Проснувшись, он счел себя обязанным заказать еду. Я обслужила его, потом мы поговорили. Ему не было и пятидесяти, и он был настоящим джентльменом. С первой встречи меня потянуло к нему. Он был так добр – и это привлекло меня еще больше. Через четыре дня он пришел снова. На нем было традиционное кимоно, и это натолкнуло меня на мысль, что он хочет мне понравиться. В задней комнате ресторана я прижалась к нему, давая понять, что мне одиноко. Он высвободился и сказал: «Будет неловко, если кто-то войдет. Я женат, и у меня никогда еще не было отношений ни с одной другой женщиной». Я подумала, что момент подходящий, и, наоборот, еще крепче прижала его к себе. Он поцеловал меня, и мы занялись сексом.

Через три дня Омия пришел опять, и я сказала ему, что хотела бы встретиться с ним где-нибудь в другом месте, где можно будет не спешить. Он повел меня в гостиницу «Мацукава», и мы снова занялись сексом. Мне уже начинала надоедать Нагоя, и я сказала ему, что после смерти отца должна вернуться в Токио. Он дал мне пятьдесят иен. Я поселилась у Кимуры, которого знала, когда была проституткой. Мне нужны были деньги, и я снова работала на него в доме свиданий. Я написала письмо Омии. Он приехал и навестил меня у Кимуры. Я солгала ему, что это квартира моей сестры. Мы провели день вместе, ходили в кино в Асакусе, потом вечером в ресторан. Он дал мне тридцать иен и уехал обратно в Нагою.

Месяц спустя, в июле, Омия явился без предупреждения.

– Когда это было?

– В прошлом году. Меня не было дома. Омия прождал меня три часа. Когда я вернулась, он предложил провести несколько дней в Атами [8]. Я очень обрадовалась и собралась так быстро, как только могла. По дороге он признался, что, поговорив с женой Кимуры, понял, что я занималась проституцией. И пока мы были там, обещал мне помочь. Сказал, что в будущем позаботится обо мне. Сделает все, чтобы я стала респектабельной женщиной.

– Как вы отреагировали?

– Я была ему очень благодарна. Из осторожности он не назвал мне ни своего настоящего имени, ни своей профессии. Только позже я узнала, кто он: муниципальный советник в Нагое и директор городского коммерческого училища. Расставаясь, мы оба плакали. Он дал мне тридцать иен. После этого я окончательно порвала с миром проституции. Мне хотелось верить его словам. Он был так не похож на других мужчин. Я подумала, что должна измениться. Что возможна другая жизнь. Я поселилась у Инабы. Даже попыталась бросить курить. До нашей последней встречи 18 мая, сразу после убийства Исиды, я виделась с Омией раз десять-двенадцать, в Токио или других местах.

– При каких обстоятельствах вы узнали его профессию?

– Однажды в Нагое, листая газету, я наткнулась на фотографию с подписью: «Члены муниципального совета перед отъездом в Америку». На снимке был Омия. Так я узнала, кто он на самом деле и чем занимается. Когда я рассказала ему об этом, он очень расстроился и встревожился. «Если о наших отношениях станет известно, – признался он, – моя жизнь будет кончена. Это как если бы меня держали на мушке. В скором времени я надеюсь стать членом парламента и до тех пор заклинаю вас хранить молчание». Я ответила, что никому не обмолвилась ни словом. И что ни в коем случае не хочу ему навредить. В тот день у него было много дел – так он сказал. И добавил, что мне лучше уехать сейчас же, а он навестит меня в Токио. Однажды ночью в Осаке, когда я хотела обнять его, он сказал, что устал и не хочет заниматься любовью. «Главное в отношениях мужчины и женщины – их чувства друг к другу, и это делает их счастливыми. Секс не столь важен. Я смотрю на вас, и у меня на душе спокойно. А ваши сексуальные порывы чересчур сильны. Стоит вам просто взять меня за руку, и вы возбуждаетесь. Вам следует научиться сдерживать себя. Даже когда вы спите с мужчиной, вам нужно владеть собой». В другой раз он сказал мне, что нужно серьезнее относиться к жизни и что я могла бы попытаться работать на себя, открыв киоск с лапшой или маленький ресторанчик. Он предложил мне для начала найти место помощницы повара. Я подумала, что это неплохая идея. Он поддерживал меня, говорил, что я стала серьезнее, даже разговариваю теперь иначе. Вот так я вскоре, в январе этого года, устроилась на работу в ресторан «Ёсидая», хозяином которого был Исида Китидзо. Я сохранила свой псевдоним, Танака Кайо.

– Что было, когда вы

– Исида с женой поинтересовались, зачем мне нужна эта работа. Я солгала, что предприятие моего мужа разорилось и нам обоим приходится искать место. Они предложили мне жалованье в тридцать иен. На самом деле зарабатывала я больше благодаря чаевым. Нас было пятеро работников, там же мы и жили. Это был респектабельный ресторан. Жена Исиды была женщиной доброй и всегда в хорошем настроении. Исида мне понравился с первой встречи. Он был очень милым. Прирожденный соблазнитель, далеко не такой серьезный, как Омия. Он не особо обременял себя делами и любил со всеми поболтать. Дней через десять, когда я встречала его в коридоре, он уже загораживал мне дорогу, улыбался или дотрагивался пальцами до моего лица. Я поняла, что нравлюсь ему.

Когда я была гейшей, многие мужчины позволяли себе такие вольности. Я к ним привыкла. В феврале я отлучилась на два дня, отправилась к Инабе, чтобы уладить дела. Вечером по возвращении, когда я была в комнате с телефоном, Исида вошел и сказал мне насмешливо: «Вы, должно быть, устали после бурной ночи». «Вы шутите?» – ответила я. Он назвал меня лгуньей, потом укусил за мочку уха, тесно прижимаясь ко мне всем телом. Наутро, когда я шла в туалет, он схватил меня за руку и сказал: «У вас холодная рука», а потом погладил мою грудь. После этого он еще не раз расточал мне ласки и поцелуи, и я не противилась. На этой стадии мы еще не вступили в сексуальные отношения. Вечером 3 апреля мне позвонил по телефону Омия. Исида, должно быть, узнал об этом и, когда мы встретились в комнате на третьем этаже, спросил меня: «Это был звонок от вашего мужа?» Я только засмеялась в ответ. Тогда он схватил меня в объятия и поцеловал.

В середине апреля хозяйка сказала мне: «В пристройке ждет клиент». Я пошла туда, прихватив бутылку саке, и была удивлена, увидев, что клиентом оказался сам Исида. Когда я спросила его, что он здесь делает, Исида ответил, что больше не пьет вне дома. Я налила ему саке, и тогда он схватил меня за руку, а потом сжал в объятиях и начал ласкать мои интимные места. Мне это доставляло удовольствие, и я не противилась. Я безумно его хотела. Пришла гейша, она играла на сямисэне и пела длинную балладу. Потом она ушла, и мы в первый раз занялись сексом. Поспешно, не раздеваясь.

После этого мы при любой возможности украдкой повторяли это в пристройке или на третьем этаже. Мы были все менее осторожны и уже почти не прятались. Однажды вечером мы уединились в отдельном кабинете при погашенном свете и начали заниматься любовью, как вдруг одна из работниц случайно увидела нас. Она все рассказала жене Исиды, и та закатила ему сцену.

Вот тогда мы и решили встречаться вне дома, в гостинице.

Исида сказал: «Тебе будет трудно оставаться здесь, лучше, если ты возьмешь отпуск. Теперь даже телефон будет под наблюдением». Вечером 22 апреля я попросила у его жены разрешения уйти домой на две или три ночи. Потом, как договорились, мы встретились утром 23 апреля на станции Синдзюку и сняли номер в гостинице под названием «Мицува».

– Что было дальше?

– Мы занимались любовью, потом заказали еду и напитки. И мы решили, что 23 апреля будет нашей годовщиной. Чтобы отпраздновать это событие, мы пригласили гейшу, и она пела и играла нам около двух часов. В шесть я приняла ванну и думала, что нам пора расстаться. Когда я вернулась в номер, Исида увлек меня на футон, и все снова повторилось.

В конечном счете мы не расставались до 29 апреля. День и ночь мы занимались любовью. И много говорили. Я продолжала называть его господином. Не помню в точности, когда это было, но он сказал мне: «Теперь, когда мы будем одни, больше не называй меня так. Между нами не должно быть ничего официального». Это еще больше сблизило нас.

Позже я сказала ему: «У тебя такая милая жена, чего же ты ждешь от такой женщины, как я?»

Он ответил: «Некоторое время назад жена завела любовника и ушла от меня к нему. Это продолжалось год. Потом она захотела вернуться. Я согласился ради наших детей. При одной мысли, что женщина может изменить мужчине, мне делается дурно. Я не питаю к ней больше чувств».

Однажды жена Исиды заговорила со мной о нем, пытаясь предостеречь меня: он юбочник, у него шесть лет была любовница. Она сказала, что у него холодное сердце, что он просто животное и не годится в мужья. Но я так не думала. Когда я переспала с Исидой, он уже изменял своей жене. Отношения у них тогда были непростые.

Офицер Адати понемногу узнавал Саду. Эта женщина буквально заворожила его. Ее преступление было необычным. Она была привлекательной, но не походила ни на гейшу, ни на проститутку. Она явно была умна, и ему не приходилось клещами вытягивать из нее показания. Наоборот, казалось, она готова рассказать всю свою жизнь. Ни разу он не был шокирован ее ответом и ни за что ее не осуждал, наверное, поэтому Сада чувствовала себя все свободнее. Была и еще одна причина, побуждавшая ее не замалчивать ничего из своих действий, чувств и намерений, приведших к преступлению: ей так хотелось если не быть понятой, то хотя бы избежать клейма извращенки, что она стремилась высказать все, что лежало у нее на сердце. Выложить голую правду, без прикрас, со всей возможной искренностью – вот к чему рвалась ее душа.

– Как вам было с Исидой?

– Мы мало спали ночами. Предавались всевозможным эротическим играм. Когда я говорила ему, что устала, он давал мне поспать, а сам тем временем ласкал мое тело или проникал в меня. Из всех мужчин, которых я знала, он был самым искусным в постели. Он был первым мужчиной, который дал мне почувствовать, что я для него что-то значу и он хочет доставить мне удовольствие. Я по уши влюбилась в него. Мысль о расставании была для меня невыносимой, но у нас заканчивались деньги, и дальше так продолжаться не могло. Я решила обратиться к Омии. Сказала Исиде, что могу достать денег, но для этого мне придется съездить в Нагою. Больше я ему ничего не стала объяснять. Спросила, согласен ли он ждать меня здесь. Он сказал, что будет ждать. «А что ты сделаешь,

Я покинула гостиницу 29 апреля около семи часов утра. Сначала отправилась в Асакусу, чтобы встретиться с одним знакомым, и заняла у него десять иен на билет. В Нагое я поселилась в гостинице напротив железнодорожной станции. Я позвонила Омии, но у него не было свободного времени до завтра. Мне пришлось провести там ночь. Все мои мысли были об Исиде. Ни о чем другом я не могла думать, даже минуты. Я так по нему скучала. Мне было так одиноко без него, что пришлось перед сном выпить две бутылки пива.

– Что произошло на следующий день? Вы увиделись с Омией?

– Да, во второй половине дня. Я наплела ему про любовника, с которым хочу порвать, но он преследует меня даже на рабочем месте, в ресторане. Хозяин сделал все что мог, чтобы помочь избавиться от него, но этот негодяй продолжает мне докучать. Он требует двести иен, мол, тогда оставит меня в покое. Омия поверил моей лжи. Он сказал, что у него при себе только сто иен, остальное он даст мне, когда приедет в Токио, через пять дней. Но добавил, что, если я люблю этого человека, не надо с ним рвать. Я ответила ему, что, будь оно так, я не просила бы у него денег, чтобы больше не видеть этого типа. А между тем на уме у меня был только Исида. Мне не терпелось вернуться к нему. В то же время мне было стыдно за свою ложь Омии. В поезде на обратном пути я подумала, что чувства завели меня слишком далеко и, возможно, было бы лучше, если бы Исида вернулся домой в мое отсутствие. Поступи он так, я была бы несчастна, но справилась бы. Едва приехав в Токио, я позвонила ему по телефону. Он по-прежнему был в гостинице и пришел встречать меня на станцию. Когда я поняла, что он действительно терпеливо ждал меня, мои последние сомнения отпали – ничего больше не имело значения, только он.

– И вы остались с Исидой в гостинице?

– Нет. Пока меня не было, ему принесли счет. Несмотря на сто иен Омии, у нас не хватало денег, и мы ушли, не заплатив, сославшись на срочную надобность. Мы отправились в недорогой дом свиданий в пригороде Огу, где никто нас не знал, – гостиницу «Масаки». Мы были в разлуке два дня и одну ночь. Мы занимались любовью на татами раз за разом. В мое отсутствие Исида много спал, чего нельзя сказать обо мне. Когда меня клонило в сон, он, смеясь, будил меня. Я в первый раз связала ему руки своим поясом, и ему понравилось. Когда я уснула, он щипал меня связанными руками. В итоге мне так и не удалось выспаться.

– Вы не насытились?

– Нет. 1 мая с утра до поздней ночи мы продолжали заниматься любовью и даже ничего не ели. Только пили саке. Исида сказал мне: «Если я останусь с тобой, скоро превращусь в скелет». Гостиница «Масаки» отказалась предоставить нам кредит. А мы ни за что на свете не хотели расставаться. Мне пришлось настаивать, я сказала, что через день или два у меня будут деньги. До 5 мая мы оставались в номере, даже не принимали ванну и все время занимались любовью. Я тогда остригла своими ножницами ногти Исиде и заодно состригла несколько его лобковых волосков, просто так, забавы ради, а потом схватила его член и сделала вид, будто хочу его отрезать. Он сказал мне: «Это было бы глупо», – и засмеялся. Я не раз играла так с Исидой и видела, что он счастлив.

– Вы все-таки увиделись с вашим благодетелем?

– Да, 5 мая я встретилась с Омией, надеясь получить обещанные деньги. Мы назначили встречу на полдень, я пришла с опозданием на два часа. Он ждал меня и за это время успел поесть и выпить. Он был слегка пьян. Спросил меня, встречаюсь ли я с кем-нибудь. Я наплела ему что-то про мужчину, с которым рассталась. Больше он не задавал вопросов, но я чувствовала, что он мне не поверил. Он сказал, что, наверное, будет лучше, если мы не станем сегодня заниматься любовью. Я ответила, что он прав, мне и самой этого не хочется. Он заметил, что мои щеки ввалились, что у меня усталый вид, сказал, что я должна беречь себя. Обещал дать мне в этом году тысячу иен, на которые я смогу открыть свое маленькое предприятие. И я могу навсегда прекратить с ним видеться, добавил он. Я ответила, что ни на секунду такая мысль не появлялась у меня в голове. Вечером мы ужинали в ресторане в Гиндзе, и он говорил мне ласковые слова. Ему было хорошо. А я думала только о том, как бы поскорее вернуться к Исиде. Омия дал мне сто двадцать иен. Мы условились встретиться 15-го на вокзале в Токио. Мне было грустно. Я чувствовала себя виноватой, что не могла быть такой, какой он видел меня.

Я вернулась в гостиницу «Масаки». Исида лежал на татами и читал журнал. Прошло всего несколько часов, но мы снова были очень возбуждены и провели всю ночь без сна, занимаясь любовью. Об Омии я вовсе не думала. Мы наслаждались друг другом до вечера 6 мая. Мы оба знали, что так не может продолжаться вечно. И потом, у нас было недостаточно денег. Я дважды отлучалась, чтобы достать их, Исида, должно быть, думал, что мне давал их мужчина. От этого я была несчастна. Он сказал мне, что ему надо вернуться домой и навести порядок в делах; что он постарается так или иначе вернуть мне долг. И добавил, что больше не хочет брать деньги у меня. Поэтому мы решили разлучиться.

– Что вы тогда испытывали?

– Тем вечером шел мелкий дождь. Скорая разлука с ним разрывала мне сердце. При мысли, что он вернется к жене, я чувствовала подступающее одиночество. Я плакала и не могла остановиться. Исида тоже расплакался. Было невыносимо осознавать, что он будет с женой и она сможет к нему прикасаться. Мы занялись любовью еще дважды, прежде чем расстаться. Я расплатилась по счету, и мы ушли в ночь. Ему надо было домой, мне к Инабе. Мы никак не могли разойтись. Боль была слишком сильна. Мы взяли такси до Асакусы, там выпили,

Адати глубоко вдохнул. Признания Абэ Сады лились непрерывным потоком. Казалось, она не хотела упустить ни малейшей детали. Ее память хранила все, даже то, чего подозреваемые, по их словам, обычно не помнят. Как будто каждое мгновение запечатлелось в ней навсегда. Кто бы назвал Абэ Саду игрушкой в руках мужчин, думал Адати, когда она была с Исидой? Очевидно, это он шел у нее на поводу. Какая всепоглощающая страсть! Хотелось бы ему, Адати, иметь такую любовницу, как эта женщина? Все в ней было так чрезмерно и непредсказуемо. Она, конечно, немного пугала его, но не как преступница. А между тем, глядя на нее, он видел всего лишь обыкновенную женщину.

– Что вы делали после вашего тягостного прощания и до новой встречи с Исидой?

– Я вернулась к Инабе. Вечером у меня было что-то вроде галлюцинации: мне привиделся Исида, обнимающий свою жену. Я не могла этого вынести. Я подумала, что не должна была его отпускать. В следующий раз, когда мы увидимся, я сделаю все, что в моих силах, чтобы не дать ему вернуться домой. Перед сном я выпила три бутылки пива. 8 мая я чувствовала то же самое весь день. Подумала было пойти в ресторан «Ёсидая», чтобы увидеть Исиду, но это была плохая идея. Мне не следовало ревновать. Днем я слушала радио, и мне стало еще более одиноко. Я хотела пойти в кино. Но было лень, я осталась, слонялась без дела. Убивала время: читала журналы и курила. Я знала, как проходят дни в «Ёсидая», поэтому каждую минуту могла представить себе, где Исида и что он делает. Ночью 8-го меня накрыла бессонница. Все мои мысли были об Исиде. Я не хотела быть его любовницей. Не могло быть и речи о том, чтобы делить его с другой женщиной. Стало быть, оставался только брак. Это предполагало, что мы должны бежать вместе. Однако я знала, что Исида никогда на это не пойдет. Он не был способен на такие поступки. Я подумала, что убить его – это был бы выход. Вообще-то, я не знала, что делать. Я была влюблена в него до потери сознания. Мне казалось, что я схожу с ума. 9 мая я пошла в театр, но не переставала думать о нем. В пьесе, которую я смотрела, женщина доставала широкий нож, спрятанный под кимоно, и наносила удары своему любовнику. Мне захотелось купить себе такой же.

Расставаясь, мы говорили, что встретимся снова через пять или шесть дней, но я не могла ждать так долго. В конце концов он позвонил мне сам. Я была пьяна от радости. Он сказал мне, что надо потерпеть до 14-го, я ответила, что не могу, он мне нужен. Связь оборвалась. Меня трясло. Он перезвонил. Мы решили встретиться 11 мая в гостинице «Масаки».

– Вы так сильно любили Исиду. Почему?

– Мне нравилось в нем все. Красивый. Умелый любовник. Такого привлекательного мужчины я никогда не встречала. Он не выглядел на свои сорок два. Его кожа, его лицо – ему можно было дать лет тридцать. Он как ребенок радовался жизни. Любой пустяк делал его счастливым. Он не боялся выказывать свои чувства. Правда, о детях своих он никогда не говорил. Его радовало все, что я делала. Он показывал мне, как сильно меня любит. Однажды я попросила его надеть мое красное исподнее, и он сделал это, смеясь. Он был исключительным любовником, не в пример другим мужчинам. Был терпелив, угадывал мои желания и всегда старался меня удовлетворить. Сразу после акта любви у него могла снова возникнуть эрекция. Однажды, когда у меня были месячные, я решила его испытать. Мне хотелось знать, он просто приятно проводит время или действительно любит меня. Его это не смутило: он лизал меня и занимался со мной любовью. В какой-то момент, когда он обнимал меня, я сказала ему, что никакая другая женщина не должна к нему прикасаться, а для этого мне, наверное, надо его убить.

– И что он ответил?

– Он сказал, что ради меня ему и умереть не страшно. Обычно через некоторое время любовники приедаются друг другу, но с Исидой, наоборот, было только лучше. Я никогда не была так несчастна, как между 8 и 10 мая, я бешено ревновала, потому что он вернулся домой к жене.

– Что вы делали после этого в гостинице «Масаки»?

– Когда горничная или кто-то еще входил в номер, я больше не спускала с Исиды глаз. Он рассказал мне, что с супругой ему пришлось труднее, чем он мог себе представить. Он признался ей, что был с другой, но сказал, что это я затащила его в постель, что он вовсе в меня не влюблен. И добавил, что порвет со мной все отношения. Но она ему не поверила. Исида поклялся мне, что не вступал с ней в сексуальные отношения. Сказал, что, если бы она приблизилась к нему, он бы ее оттолкнул. Но что бы он там ни говорил, я ему не верила. Поэтому после занятий любовью щипала его, била и яростно кусала. Но что бы я ни делала, он на меня не сердился. Просто попросил прощения и сказал, что все время нашей разлуки сгорал от ревности. Я не поняла, что он хочет сказать, думала, он пытается меня умаслить. И я продолжала его мучить. Он сказал мне, смеясь: «Не убивай меня, умоляю». Несмотря ни на что, в тот вечер 11-го я была счастлива – впервые в жизни мне казалось, что со мной мужчина моих грез. Всю ночь я целовала и ласкала его, плача от радости и горя. В какой-то момент я достала кухонный нож и как будто пригрозила ему. Он сказал с усмешкой, что этот нож слишком мал, чтобы его убить. Я видела, что это забавляет и возбуждает его. Тогда я приложила лезвие ножа к его члену и сказала, что он не сможет больше развлекаться с другими женщинами. Он только рассмеялся. На следующий день, 12-го, я

– Что вы делали потом, до того как совершили преступление?

– 13-го мы пригласили гейшу, и она развлекала нас около полутора часов. Только один раз Исида вышел постричься, 16-го, все остальное время мы провели друг с другом, голые, в номере, до тех пор пока я не убила его в ночь с 17-го на 18-е. Я, правда, отлучилась 15-го, чтобы встретиться с Омией, как мы договорились, сославшись на деловую встречу и сказав, что принесу денег. Мы поужинали в ресторанчике в Гиндзе, потом пошли в гостиницу «Мидория» и пробыли там около полутора часов. Я сочла себя обязанной лечь в постель с Омией, но думала только об Исиде. Омия дал мне пятьдесят иен. Около одиннадцати вечера я вернулась в «Масаки». Я выпила с Омией пива, это было видно по моему лицу. Я выпила еще, после чего приняла ванну. Исида спросил меня, не хочу ли я смыть с себя что-то, за что мне стыдно. Я сказала ему, что принесла пятьдесят иен, и он наверняка знал, что я получила их от мужчины.

– Расскажите мне о событиях ночи 16-го. Вы говорили, что почти задушили Исиду, вступив с ним в сексуальные отношения.

– До этого, 12 или 13 мая, когда мы занимались любовью на татами, я играючи сжимала его шею руками. Он сказал, что ему это нравится. Я попросила его сделать то же самое со мной, но он не захотел. Думаю, он боялся причинить мне боль. В ночь на 16-е я сказала ему: «На этот раз я воспользуюсь поясом». Сидя на нем верхом, я обмотала вокруг его шеи тонкий поясок, который носила под оби, и, когда мы занимались любовью, тянула за концы. Поначалу ему это нравилось. Я сказала ему, что это меня возбуждает. Он ответил, что, если мне это доставляет удовольствие, он готов немного пострадать. Через некоторое время он стал задыхаться, глаза остекленели. Я спросила: «Тебе больно? Раз тебе больно, я сожму еще сильнее». «Ничего. Делай что хочешь с моим телом, ради тебя я готов умереть в любой момент», – заверил он меня. Я то затягивала пояс, то ослабляла, мы продолжали заниматься любовью еще часа два. Поздно ночью Исида застонал, и его член вдруг обмяк. От удивления я остановилась. Он сел и обнял меня обеими руками. Мне показалось, что он плачет. После долгого молчания он сказал: «Не пойму, что случилось. Голова горит».

– Вы сознавали, что причиняете ему боль?

– Лицо у него покраснело, глаза выкатились, а на шее остался след. Я тут же отвела его в ванную и помогла подставить лицо под струю воды. Потом он лег на футон. Влажным полотенцем я еще долго освежала ему щеки и лоб. На рассвете я взяла в руку его член, и он тотчас стал твердым. Я ласкала его, потом взяла в рот. 17-го утром мы заказали рамен и саке. Я помогла Исиде поесть. Он не хотел, чтобы его видели, ему казалось, что он обезображен. Он даже не вышел умыться. Я принесла ему воды, я делала для него все что могла. К одиннадцати часам я снова возбудилась. Стала ласкать его член. Он сказал мне, что ни на что больше не годен, но если я сяду на него, он попытается. Мы занимались любовью, потом немного поспали.

– Он уже оправился к тому времени?

– Нет. В час пополудни его лицо все еще не обрело нормальный цвет. Он не мог выйти в таком виде. Я хотела позвать врача. Исида сказал, что врач сочтет это подозрительным и обратится в полицию. Так что мы не стали. Я продолжала прикладывать влажное полотенце к его лицу, но это ничего не давало. Под вечер я решила пойти в аптеку и принести ему какое-нибудь лекарство. Я спросила совета у аптекаря, наплела ему, что один клиент ресторана в результате ссоры едва не был задушен и его лицо стало очень красным. Он объяснил мне, что, должно быть, полопались кровеносные сосуды и сделать ничего нельзя, только набраться терпения. Надо подождать два или три месяца. Он продал мне упаковку успокоительного. «Не принимать больше трех таблеток за один раз», – предупредил он меня.

Когда я вернулась, Исида спал. Когда я пересказала ему слова аптекаря, он встревожился. Он знал, что у нас нет денег, поэтому мы не сможем больше здесь оставаться, и ломал голову, как быть. Мне было жаль его. Я не знала, как ему помочь. Помню, что купила арбуз, чтобы порадовать его. Я совершенно забыла о ноже, спрятанном за эстампом, и попросила другой у горничной. Мы ничего не ели с утра и были голодны. Я заказала жареную лапшу и суши. Дала ему три таблетки успокоительного. Он сказал, что это на него не подействует, и попросил больше. Я ответила, что этого достаточно. Все это время я держала его в объятиях. Рукой машинально взяла его член, и тот начал твердеть. Но у Исиды совсем не осталось сил.

Позже он принял еще пять или шесть таблеток успокоительного. Он говорил, что нам надо уйти, другого выхода нет, у нас даже не хватало денег, чтобы расплатиться по счету. Но я не хотела уходить. Я хотела остаться. Слабым голосом он прошептал: «Ты же знаешь, что так не может продолжаться вечно. Это судьба, ничего не поделаешь». Впервые его слова ранили меня. Я поняла, что у нашей истории будет конец. Я не могла с этим смириться. Не хотела смотреть в лицо действительности.

Это было несправедливо. Я только что встретила мужчину моей жизни, и он уже начинал ускользать. Я не могла представить себя вдали от него. Я этого не вынесу. Меня словно парализовало, на меня было жалко смотреть. Что делать? Голова была пуста, сердце щемило. Мы жили как будто в коконе, я чувствовала, что он вот-вот порвется, понимала, что Кити улетит от меня. Я твердила ему, что не хочу уходить. Он пытался успокоить меня, говорил, что займет денег и мы сможем снова встретиться через несколько дней. Он сказал: мне с самого начала было известно, что у него есть дети и мы никогда не сможем жить вместе. Добавил, что, если мы хотим наслаждаться друг другом долго, я должна набраться терпения. Я подумала, что он собрался уйти от меня, и начала плакать. Он тоже прослезился. Сказал, что любит меня, что его жена не в счет, что

Мы легли спать около полуночи. Я хотела, чтобы он вошел в меня, но он был опустошен. Чтобы доставить мне удовольствие, он долго ласкал меня, а потом лизал между ног. В конце концов мы все же смогли заняться любовью. После этого он сказал, что хочет спать. Он привалился ко мне. Я слышала его глубокое дыхание. Глядя на него спящего, я подумала, что мы не сможем увидеться раньше, чем через месяц или два, и что все это время он будет обнимать свою жену, как обнимал меня. Я не могла этого вынести. У Исиды не было никакого резона всерьез думать о совместном самоубийстве или о бегстве со мной. Он только хотел по-прежнему иметь меня в любовницах. Обдумав вопрос со всех сторон, я сказала себе, что нет другого выхода, кроме как убить его. Тогда он будет принадлежать мне навеки.

– Когда вы перешли к действиям? Как в точности все было?

– Ночью. Я сидела рядом с ним. Время от времени он открывал глаза и снова закрывал их успокоенный, зная, что я здесь. В какой-то момент он сказал мне: «Ты опять будешь душить меня, пока я сплю?» Я кивнула и улыбнулась ему. «Если начнешь меня душить, – продолжал он, – не останавливайся, потому что потом очень больно». В эту минуту я спросила себя, вправду ли он согласен, чтобы я убила его. Однако я прекрасно знала, что это не так. Даже в полусне он насмехался надо мной. Через некоторое время он крепко уснул. Я села на него. Взяла свой пояс от кимоно персикового цвета, дважды обмотала вокруг его шеи и потянула за концы. Он открыл глаза и пробормотал мое имя. Потом содрогнулся всем телом. Я приникла головой к его груди и крикнула: «Прости меня!» После этого потянула изо всех сил. Исида испустил стон, и мои руки задрожали. Его тело обмякло, и я выпустила пояс.

Меня трясло, я взяла бутылку саке и выпила все. Чтобы он не вернулся к жизни, я завязала пояс узлом вокруг его шеи. Спрятала торчащие концы под подушку и бесшумно вышла. Я хотела удостовериться, что внизу никого нет. Часы над стойкой портье показывали два часа ночи.

Когда я убила Исиду, мне стало хорошо, как будто я освободилась от тяжелой ноши. Все стало ясным. Я выпила бутылку пива, которую принесла наверх, и легла рядом с ним. Странный звук вырвался из его горла, как будто оно пересохло, и я смочила его язык своей слюной, а потом обтерла ему лицо. Я не сознавала, что лежу рядом с трупом. Я взяла в руки его член и прощупала его, словно он живой. Вот тогда я и подумала отрезать его и взять с собой. Я достала нож, спрятанный за эстампом, и сделала это. Потом я отрезала его тестикулы, это было труднее. Я положила все на кусок полотна. Рана сильно кровоточила. Обмакнув указательный палец в кровь, я написала: «Сада и Кити – вместе навсегда» – на левом бедре Исиды, потом то же самое на футоне. Острием ножа я вырезала свое имя на его левой руке, свое настоящее имя: Сада. Я вымыла руки в умывальнике. Потом оторвала обложку от журнала «Фудзи», который лежал рядом с моей подушкой, и завернула его член и тестикулы. Я прижала их к себе, надев кальсоны и исподнее Исиды. Потом надела кимоно и завязала вокруг талии оби. Перед уходом я прибралась. Вытерла нож. И выбросила в туалет все, что было запачкано кровью. Потом принесла снизу ведро воды и вымыла туалет. Я поцеловала Исиду в последний раз, укрыла его одеялом, обтерла лицо и положила журнал рядом с его головой, как будто он читал. Я была готова и взяла с собой нож, завернутый в газету. Я это сделала не раздумывая. В восемь часов утра я спустилась вниз, сказала портье, что выйду кое-что купить, и попросила не будить Исиду до полудня. Подозвала такси и уехала.

Глаза Сады сияли странным светом, лицо же Адати было невозмутимым. Ее рассказ был так подробен, так дотошен, что Адати показалось, будто он сам присутствовал при этой сцене. Он был ошеломлен, но история захватила его. Абэ Сада выкладывала подробности, о которых он и не думал спрашивать. Удивительнее всего, что она описывала убийство Исиды так, будто речь шла о череде самых обычных действий, совершенных без сомнений и душевных терзаний. Да в своем ли она уме? Неужели любовная страсть может довести до таких крайностей? Абэ Сада не сказала, зачем отрезала член своего любовника. Адати задал ей этот вопрос.

– Это было то, что я больше всего в нем любила. Вернись он к жене, она бы трогала это руками. Я не хотела, чтобы кто-то, кроме меня, прикасался к этой части его тела. Забрав с собой член Исиды, я чувствовала, что он как будто остался со мной. Написав: «Сада и Кити – вместе навсегда», я дала понять, что он стал частью меня.

– Почему вы вырезали свое имя на его левой руке?

– Я хотела быть на его теле.

– Почему надели его исподнее и кальсоны?

– Исподнее и кальсоны хранили его запах, так я еще могла быть с ним. Я знала, что буду скучать по Исиде, поэтому надела его исподнее и сделала все остальное. Из-за этого люди думают, что я порочная женщина.

Надо было передохнуть. Адати предложил Саде стакан воды и спросил ее о самочувствии. Она заявила, что, возможно, выглядит слабой, но, несмотря на это, совершенно здорова.

Теперь Адати надо было сосредоточиться на фактах. Оставался важный вопрос: было ли это преступление с заранее обдуманным намерением?

– В ночь на 16 мая, когда вы дали Исиде успокоительное, думали ли вы, что он от этого умрет?

– Нет, ни минуты. Для этого надо было, чтобы он принял по крайней мере всю упаковку.

– 16-го у вас уже было намерение убить Исиду, когда вы душили его?

– Нет, в тот вечер я не собиралась его убивать. Но когда мы занимались любовью и я сжимала его шею, я любила его до безумия. Я так любила его, что

– Почему вы прятали одежду Исиды в последние дни?

– Я была настолько без ума от него, что не хотела, чтобы он уходил. И потом, это у нас была такая игра.

– Вы встретились с Омией Горо 15-го, и он дал вам денег. Что было в письме, которое вы послали ему 16-го?

– Я просила дать пятьдесят иен горничной, которая передаст ему письмо. Мне нечем было заплатить за гостиницу. А я не хотела расставаться с Исидой. Вот почему я попросила денег у Омии. Но горничная его не застала. Она оставила для него письмо. Вообще-то, я не рассчитывала получить эти деньги. Я действовала не задумываясь. Знаю, могут сказать, что мне нужна была эта сумма для бегства, как будто я все обдумала заранее. Но я даже не помышляла о том, что будет дальше. Убив Исиду, я была уверена, что тоже должна умереть. Мне не было страшно. Но вспомнив об этом письме, я подумала, что из-за него полиция непременно заинтересуется Омией и он может все потерять по моей вине. Я поступила ужасно. Мне было стыдно. Я хотела извиниться перед ним.

– А что вы почувствовали после того, как убили Исиду?

– В дни после ареста у меня было спокойно на душе, я чувствовала облегчение. Я была счастлива говорить об Исиде, когда меня допрашивали. Ночами в камере я засыпала и видела его во сне, я по-прежнему обожала его. Мало-помалу мои чувства изменились. Теперь я жалею. Я не должна была его убивать. А когда дело было сделано, я совершила еще одну ошибку: я не должна была отрезать его член и надевать его исподнее. Я пытаюсь больше не думать об Исиде. Абсурдно было с моей стороны любить его так, как я любила. Будь он жив, я была бы сейчас счастлива с Омией. Я стараюсь забыть все это, мне жаль, что приходится об этом говорить. Я надеюсь, что мой процесс пройдет при закрытых дверях и мне не понадобится адвокат. Как бы то ни было, я приму решение суда. Если заседание будет открытым, другое дело: я знаю, что меня не поймут, люди сочтут меня извращенкой.

– Что вы хотите сказать?

– Моя история наделала невероятного шума. Однако я не единственная женщина, страстно влюбившаяся в несвободного мужчину. Как есть мужчины, которые покупают гейшу, чтобы она услаждала только их, так есть и женщины, столь отчаянно влюбленные, что хотели бы сделать то, что сделала я. Они просто не осмеливаются. Люди должны понимать, что, когда случается такая любовь, как у меня, дело не может быть только в том, что женщина испытывает сильный сексуальный голод. И кому захочется отнять жизнь у того, кто дарит вам всего лишь удовольствие, когда очень даже можно убить из любви?

Первое заседание состоялось 25 ноября 1936 года, через шесть месяцев после ареста Абэ Сады.

Двести человек смогли войти в здание, это было больше, чем обычно вмещал зал суда: репортеры, наблюдатели, адвокаты. Те, кому было отказано за неимением места, не скрывали своего недовольства. Всем хотелось увидеть живьем знаменитую Абэ Саду. В окружении пяти полицейских в форме – с обязательными погонами, нашивками и фуражками – она вошла в бокс для подсудимых, пряча лицо под конусообразной соломенной шляпой достаточно редкого плетения, позволяющей видеть сквозь поля. Так обычно знаменитостей защищали от фотографов.

Сада думала только об одном: как можно более внятно объяснить свой поступок. Ей пришлось отвечать на вопросы в полиции, потом повторить свою историю судье; теперь она должна была еще раз рассказать обо всем, что произошло.

Ей было стыдно – вся пресса смаковала ее интимную жизнь на протяжении всего процесса. Ей так не терпелось дождаться приговора, чтобы это закончилось. Все смотрели только на нее – журналисты в первых рядах не хотели ничего упустить. Когда она появилась в зале, затрещали вспышки. Судебный распорядитель крикнул: «Прошу встать!», когда вошел председатель Хосоя Кейджиро с двумя заседателями в черных мантиях. Хосоя немедленно призвал к порядку репортеров, проникших в зал суда со своими фотоаппаратами, и попросил их выйти. Некоторые из них потом пытались фотографировать через окна.

Дело Абэ Сады послужило спусковым крючком для Японии, начинавшей жить под колпаком. Никто не забыл «инцидент 26 февраля», неудавшийся государственный переворот, устроенный ультранационалистической фракцией императорской армии. Токио четыре дня находился в руках мятежных солдат, пока путч не был жестоко подавлен. Возмущенный убийством своих советников император первым осудил бунтовщиков. Офицеры были арестованы, многие казнены. Некоторые отказались сдаться и сделали себе сеппуку [9].

Парадоксальным образом это событие стало вехой возвращения Японии к традиционным ценностям и национальной идентичности. Что должно было положить конец и зарождавшейся свободе нравов. Женщинам снова полагалось выступать единственно в роли жен и матерей. О плотском желании не могло быть и речи, секс был только средством продолжения рода. Японка, находящаяся под влиянием Запада, объявлялась бесстыдницей.

В таком контексте преступление Абэ Сады, как в ходе процесса, так и на момент самого события, было подано прессой на манер эрогуро – популярного тогда артистического жанра, отмеченного сочетанием эротизма и гротеска. Распространялись изображения Абэ Сады в виде фантастического монстра или спрута со множеством щупалец. Газетные заголовки представляли убийство скорее смешным, чем страшным. Над эротикой в сочетании с мрачным жанром хихикали. Это отвлекало от воинственной атмосферы, которая уже начинала тяготить японцев.

Этот процесс вызывал сильное возбуждение, смешанное с вуайеризмом и нездоровым любопытством. Для судьи все началось плохо: он запротестовал, когда один из фотографов ухитрился улучить секунду и щелкнуть его с раскрытым ртом. В тот же вечер фотография судьи попала в крупную газету с двусмысленным комментарием. Хосою отчитало вышестоящее начальство. Правосудие не должно быть замарано, особенно в этом скандальном деле, и тем более превращено в зрелище. Хосоя пообещал принять все меры, чтобы запретить фотографам доступ на процесс. В сорок лет это был его первый опыт в качестве председателя суда. Выбрали его, очевидно, из-за «досье»: он был известен как завсегдатай кафе, куда ходили не только поесть и выпить, но и приятно провести время с юными покладистыми официантками, одетыми по-западному. Эти вольности исподволь приближали его к миру, в котором вращалась Абэ Сада. Его любовь к саке и сомнительным шуткам тоже наверняка говорила в его пользу. Он горько сожалел об остроте, отпущенной однажды высокопоставленному судейскому чину. «Если заменить первый иероглиф вашей фамилии, – сказал он ему, – получится

Дело Абэ Сады было донельзя деликатным. Когда его поручили ему, он почувствовал себя неуютно в своем судейском кресле и на протяжении всего процесса ожидал критики. Хосоя был просто одержим страхом запятнать себя какой-нибудь оплошностью. От него требовалась скромность. Он чувствовал себя еще более униженным из-за самой природы преступления, на стыке абсурдного убийства и варварского увечья, на фоне извращенных сексуальных игрищ.

Сказать по правде, Хосоя начал беспокоиться уже когда ему передали судебные протоколы. Допросы в полиции были самым взрывоопасным элементом. Абэ Сада во всех подробностях рассказывала, каким мерзостям она предавалась со своим любовником. Это явно была нимфоманка, постоянно снедаемая желанием. Рядовой японец такого себе и представить не мог.

Было очень важно сохранить конфиденциальность признаний обвиняемой. Никто не должен иметь к ним доступа, кроме него и двух других судей. Он уже с ужасом убедился, что единственный переданный ему экземпляр документа был захватан множеством пальцев: его держали в руках те, кому это не положено. Показания Абэ Сады возбуждали такое любопытство, что Хосоя опасался всех на свете, в том числе и своей жены, когда ему случалось приносить досье домой. Он боялся, что она не устоит перед искушением заглянуть, если случайно его увидит. На работе для него было ежедневной головоломкой доставать и убирать документы без посторонних глаз. Своим детям одиннадцати и восьми лет, которые с подначек одноклассников стали его расспрашивать, что сделала обвиняемая, он сказал: «Вы еще слишком малы, чтобы понять».

Самым тягостным, хоть он и не сразу себе в этом признался, было то, что откровения Абэ Сады горячили его кровь. Эта женщина не знала никаких табу, спокойно и естественно отвечая на самые неудобные вопросы. Она подробно рассказывала, как и сколько раз за день они с любовником занимались сексом. Никаких эвфемизмов, все называлось своими именами. Грубо, но правдиво. Хосоя видел в этом только порнографию. Отсюда его возбуждение, из-за которого он испытывал чувство вины, но и укреплялся в убеждении, что эти признания должны остаться тайными.

Ему думалось, что два его заседателя, хоть и почтенные люди, известные своей серьезностью, должно быть, реагировали так же, как он. Судья – такой же человек, как все. Не исключено, что они будут испытывать на процессе сильнейшее сексуальное напряжение. Чего надо избежать любой ценой, чтобы это не повлияло на судейство. Воспользовавшись разговором о том о сем, он попытался узнать, когда приходят месячные у их жен. Задавать такие вопросы неловко, тем более коллегам. Ему пришлось говорить околичностями, у одного он спросил: принимала ли его жена вчера ванну? А у другого: в каком настроении была его супруга сегодня с утра? Оба сразу все поняли. Они ответили уклончиво, но это позволило ему строить предположения. Сопоставив их с циклом собственной жены, он вычислил день, когда ни одна из жен не будет недомогать и сможет облегчить возможное сексуальное напряжение мужа. Так он назначил дату первого заседания на 25 ноября.

Поскольку Сада во всем призналась, не было нужды собирать жюри присяжных. Публичному заседанию должны были предшествовать несколько предварительных бесед с обвиняемой, чтобы лучше узнать ее нрав и особенности поведения. О Саде уже ходили всевозможные слухи, в большинстве своем далекие от истины. Она якобы набросилась на встреченного в коридоре судью и схватила его за член. Хосоя ни на минуту в это не поверил, но убедился, что тем более надо быть крайне осторожным. Поэтому он отказался встретиться с ней наедине в ходе предварительных бесед и попросил присутствовать двух заседателей. Он был недалек от мысли, что ею движут патологические потребности. Один раз всего лишь от затянувшегося молчания в кабинете повисла атмосфера такой неловкости, что он прервал беседу.

Но постепенно он узнавал ее. Она сбивала его с толку своей прямотой. Он спросил ее, считает ли она секс главной составляющей любви. «Разумеется, – не задумываясь ответила она. – Какое удовольствие в любовных отношениях без секса? Я лишь говорю то, что думают все женщины. Спросите вашу жену». Вернувшись домой, он как бы между прочим задал ей вопрос. «Ничего подобного!» – возразила она, правда, немного вяло. После чего добавила: «В сущности, возможно, в этом есть доля истины».

Хосоя пользовался большой свободой в организации процесса, но пребывал в сомнениях, как подойти к делу. Он обратился за советом к председателю апелляционного суда Токио. Тот посоветовал ему брать пример со знаменитого французского судьи, который не терял времени, когда подсудимый признавал свою вину. Затем он побеседовал с министром юстиции, который рекомендовал ему рассматривать преступление Абэ Сады, не придавая особого значения интимным подробностям, как если бы речь шла о заурядной краже. Наконец, он нанес визит человеку, который его всему научил, своему ментору, которым он неизменно восхищался. «Все хотят знать, как это произошло. Пусть ваши вопросы позволят осветить факты во всех деталях», – сказал ему тот. Этому совету и последовал Хосоя.

Он мог потребовать провести заседание при закрытых дверях, что решило бы проблему. В конечном счете он настоял на этом только один раз, когда речь шла об оскоплении жертвы. Слушание было публичным, и он ни разу не попытался обойти факты. Но с какими трудностями ему пришлось столкнуться! Было немыслимо поднимать тему секса в зале суда. Хосое приходилось следить за объективностью дебатов, одновременно соблюдая приличия, подобающие в таком торжественном месте. Ни в коем случае нельзя было превратить дело в посмешище. Он прекрасно знал, что оно привлечет множество любопытных, жаждущих услышать самые горячие подробности. Его долг – ничего не упустить, но без посягательства на нравы. Задача не из легких. Например, когда речь пойдет о пенисе Исиды, а благопристойность не допускает употребления этого слова, как его обозначить? «Гениталии» – это показалось ему хорошей идеей. Но он испугался, что возникнет путаница с женскими половыми органами. В конечном счете без особого убеждения, но не найдя ничего лучшего, он потребовал говорить о «конечностях» Исиды. В то же время он не хотел поддаваться обесчеловечивающему формализму. Так, вместо того чтобы обращаться к Саде «подсудимая», он станет говорить более личное «вы», как на предварительных беседах с ней.

Сада, со своей стороны, ждала первого заседания с нетерпением. Знаменитые адвокаты предлагали ей свои услуги. Она от всех отказалась. Ей не нужна защита. Она виновна и готова принять приговор. Но по процедуре адвокат был необходим. Она согласилась встретиться с тем, которого нашел для нее Инаба. Его звали Такеути Кинтаро. Она сказала ему: «Мне нет прощения, не пытайтесь меня защитить и не говорите обо

25 ноября, в первый день процесса, на Саде была одежда, которую накануне принесла ее сестра Току. Серое кимоно, опоясанное некрашеным оби. Было десять часов утра, когда полицейская машина подъехала к главному входу в здание суда. У ворот ждала толпа фотографов и журналистов. Чтобы не сталкиваться с ними, было решено, что Сада войдет через заднюю дверь, после чего ее по подземному коридору проведут в зал заседаний. Сопровождавший офицер держал ее за руку и вел за собой. Лицо ее было скрыто под соломенной шляпой. Служащие суда стояли на ее пути, желая быть в первых рядах. Сада и подумать не могла, что станет таким ярмарочным монстром. Шок был так силен, что она замерла, согнулась, присела на корточки. Она была не в состоянии идти дальше. Неужели ее преступление так ужасно? «Будь сильной и иди», – подбодрил офицер, наклонившись к ней. Она ненавидела этих людей. Что они знали о ней? Она не могла предвидеть всего масштаба шумихи вокруг ее персоны, хотя психологически была к этому готова.

Когда Сада появилась в боксе для подсудимых, пряча лицо под шляпой, все взгляды устремились на нее. Она оцепенела. У каждого в глубине души уже имелось собственное объяснение загадочного и страшного поступка, сделавшего ее знаменитостью. Мужчины видели в ней хищницу, тигрицу с непомерным сексуальным аппетитом. Она пугала их. В то же время мысль о том, что эта женщина любит секс, их возбуждала. Конечно, попробовать с ней было бы соблазнительно, но ведь Исиду Китидзо она задушила и оскопила. Так, кое-кому на миг показалось, что, входя в бокс, Сада искала взглядом не что-нибудь, а его член. Группкаmodern girls[10], привлеченная иными причинами, нежели простое любопытство, выделялась на фоне элегантных и достойных женщин, одетых в традиционное кимоно. Эти девушки были «фанатками Сады», по выражению газеты «Ёмиури симбун», которая освещала процесс среди многих других. Они были одеты по-западному, красили губы, курили на людях и ходили на танцы. Недовольство этими молодыми женщинами, желающими эмансипироваться, выражалось все более открыто.

Они думали про себя: «Наконец-то нашлась женщина, которая взбунтовалась против патриархальной системы и сумела подчинить себе любимого мужчину. Она сама все решала, она была хозяйкой собственных желаний. В кои-то веки не мужчина манипулировал женщиной, истязал и унижал ее. Это она хотела Исиду, хотела для себя одной. Она не желала делить его с супругой, не желала быть его любовницей. Это она обладала им до смерти. Нет, конечно, убивать нехорошо, но она задушила его с его согласия, это был жест абсолютной любви». Поклонницы Сады завидовали ей. Ведь она пошла до конца. Они мечтали пережить страсть, подобную страсти Сады к Исиде, этому нежному мужчине. Увечье, которое смаковала вся пресса, было не в счет. Оно не имело значения. Во всяком случае, меньше, чем слова, которые Сада написала на теле Исиды его кровью: «Сада и Кити – вместе навсегда».

Один из охранников открыл лицо Сады, и она вдруг оробела перед этой толпой. От всех этих устремленных на нее взглядов ей было не по себе. Тем в зале, кто видел ее впервые, она показалась почти невзрачной. Обычная женщина. Трудно представить себе, что она была гейшей в начале своего пути. Не было у нее больше ничего общего и с той женщиной на знаменитой фотографии, сделанной в комиссариате сразу после ареста. Мужчины были разочарованы. Перед ними была не злодейка, не извращенка, даже не шлюха. Это была она и не она. Молодые женщины, одетые по-западному, напротив, пришли в восторг. Помимо традиционной одежды, Сада ничем не отличалась от них. Ни особенной красотой лица, ни формами. Можно было представить себя на ее месте, пережить то, что пережила она: любовь сильную, совершенную, абсолютную. Какой они, наверное, никогда не узнают, считая себя свободными. Это была такая же женщина, как все, которая любила, как ни одна другая.

В первом ряду Сада разглядела свою старшую сестру Току, и это ее приободрило. Узнала она и хозяина гостиницы «Масаки», в которой провела свои последние часы с Китидзо. Она вздохнула с облегчением, не увидев жены Китидзо – та, похоже, не сочла нужным прийти. Сада была ей за это благодарна. Она не смогла бы посмотреть ей в глаза – не из-за преступления, а из-за супружеской измены. Был здесь и ее адвокат Такеути Кинтаро, чопорного вида. Напротив нее восседал прокурор. Вошли трое судей, которым предстояло решить ее судьбу: председатель Хосоя – она узнала его – в окружении двух заседателей.

Первые слова Хосои задали тон. Любой, кто помешает дебатам смехом, аплодисментами или другим проявлением эмоций, будет немедленно выдворен из зала. Он не потерпит никакого беспорядка. Это предупреждение, которое он счел необходимым сделать, было вовсе ни к чему: аудитория онемела от любопытства и внутреннего возбуждения. Вина подсудимой доказана, заседание должно пройти быстро. Только это его и успокаивало.

«Меня зовут Абэ Сада», – ответила подсудимая ровным, едва слышным голосом, когда ее попросили назвать себя. Затем Сада сразу признала все факты. Тогда председатель спросил о ее детстве, затронул ее карьеру гейши и в дальнейшем проститутки. Наконец, задал несколько вопросов о том, как она познакомилась с жертвой. Сада говорила монотонным голосом, выдававшим усталость. Она ни о чем не думала, сосредоточившись на том, чтобы отвечать правильно. Ей было страшно ошибиться, произнести слова, которые будут говорить не в ее пользу, и даже просто сказать лишнего. Когда председатель Хосоя дошел до убийства, он спросил ее о мотивах. Почему она убила Исиду Китидзо, если любила его так сильно, как утверждает? Сада объявила во всеуслышание то, что уже повторяла множество раз: пока ее любовник был жив, он не мог принадлежать только ей. Убить его было единственной возможностью исправить это. Но она признавала, что убийство из любви может показаться абсурдным, бессмысленным.

Когда под вечер дошли до подробностей увечья, Хосоя попросил публику выйти, как было договорено. Эта часть заседания, которую многие ждали, должна была пройти при закрытых дверях. Хосоя велел принести банку, в которой хранились «конечности» Исиды, – она не фигурировала среди вещественных доказательств, выложенных в витрине на всеобщее обозрение, включая и орудие убийства. По

Возвращаясь вечером в свою камеру, Сада чувствовала облегчение.

Второе заседание состоялось 8 декабря.

Публика разделилась: одни просили снисхождения, веря в преступление страсти, другие, их было большинство, ратовали за наказание для подсудимой, которую обвиняли во всех пороках. Прокурор требовал десяти лет тюремного заключения. Он настаивал на том, что преступление было совершено с заранее обдуманным намерением. Что подтверждал, по его словам, отчет психиатрической экспертизы, признавшей подсудимую вменяемой на тот момент. Адвокат же Сады требовал оправдания. Он пытался доказать, что его подзащитная не отдавала себе отчета в своих действиях. Сада в душе не одобряла этой стратегии. И считала, что прокурор снисходителен. Десяти лет тюрьмы, наверное, даже недостаточно. Она виновна и не признает за собой никаких смягчающих обстоятельств.

Назавтра ее навестил Инаба. Он был настроен оптимистично. Если ее приговорят к десяти годам, она легко отделается, выйдет лет через пять. Эти расчеты были выше понимания Сады.

Приговор был вынесен 21 декабря. В последний раз Саде пришлось надеть соломенную шляпу. Она столько молилась, чтобы этот день наконец настал. Когда председатель Хосоя взял слово, на сердце у нее было спокойно.

Шесть лет! Шесть лет за убийство и увечье трупа – осквернение тела жертвы было представлено как результат чрезмерной привязанности и признано ненаказуемым. Сада, в глубине души опасавшаяся более сурового приговора, преисполнилась благодарности к судьям. Наконец-то она сможет перевернуть страницу.

Пресса в целом одобрила это решение. В судейских кругах, однако, многие считали, что Сада заслуживает смертной казни или пожизненного заключения.

Этот вердикт был плодом компромисса между тремя судьями, мнение которых о сроке наказания разнилось от четырех до восьми лет. Хосоя позже оправдает это легкое наказание в шесть лет, опираясь на психиатрическую экспертизу более тонко, чем это сделал прокурор. Да, экспертиза не нашла никаких психических отклонений. Но Абэ Сада описывалась как нимфоманка, обладающая сексуальной гиперчувствительностью, вдобавок с фетишистскими и садистскими наклонностями. Не говоря уже о ее пристрастии к алкоголю. Хотя эти черты отчасти снимали с нее ответственность в момент преступления, однако в глазах Хосои Абэ Сада была в ответе за разгульную жизнь, которая привела ее к такому поступку. Разнузданный секс, нездоровая атмосфера, в которой она жила, да и потребление алкоголя в огромных количествах – все это было причиной душевной слабости, помешавшей ей воспротивиться убийственному порыву. Хосоя не щадил и Исиду, считая его «добровольной» жертвой, человеком достаточно здравомыслящим, чтобы предвидеть, каковы будут последствия его эротических игрищ с такой распущенной женщиной. Приготовления Сады к самоубийству перед самым арестом тоже говорили в ее пользу.

Согласно процедуре судья должен был после приговора обратиться к подсудимой с нравоучительной речью и дать ей советы на будущее. Хосоя был краток: по выходе из тюрьмы Абэ Сада должна будет изменить свою жизнь, идти прямой дорогой и больше не нарушать закон. Ей надо также остерегаться всевозможных рвачей, которые будут подстерегать ее на каждом шагу, чтобы воспользоваться ее славой.

Что, наконец, делать с «конечностями» Исиды? Закон однозначен на этот счет: отделенные от тела гениталии становятся имуществом. Если человек умер, они могут отойти только законному наследнику, в данном случае старшему брату покойного. Как сообщили Хосое, жене и детям Исиды будет невыносимо, если его интимные части выставят на всеобщее обозрение и посмешище. Они хотели забрать их себе. Хосое было понятно это требование. Но он узнал о существовании законного наследника Исиды, который, однако, отказался воспользоваться своим правом. Поэтому, сожалея об этом, Хосоя не смог удовлетворить просьбу семьи. И следы «конечностей» Исиды Китидзо затерялись.

26 декабря Сада, одетая в красный комбинезон, униформу заключенных, была переведена в женскую тюрьму Тотиги к северу от Токио. Добираться туда надо было поездом. Чтобы избавить ее от встречи с прессой и любопытными, которые могли поджидать на вокзале, тюремная администрация решила везти ее на машине. Сада была за это благодарна. Ей не хотелось вновь пережить то, чему она подверглась в суде. Она задремала на заднем сиденье полицейской машины и почти не заметила трех часов пути под снегопадом.

Тюрьма была построена в зоне, как бы отрезанной от мира. Она состояла из одного здания, огромного, на двести заключенных, посреди пустыря, окруженного колючей проволокой. Войдя в ворота, Сада испытала безмерное смятение. Здесь ей придется прожить несколько лет. Она познала блаженство с Кити, потом муки славы, отторгшей ее от мира. Вуайеризм с его беспределом сразили ее. Она прошла через крайности. Но теперь, пережив суд и приговор, она чувствовала себя легкой, отрешенной от всего. Как будто все вновь встало на свои места. Она не испытывала ни грусти, ни сожалений. И сказала себе, что выдержит шесть лет заключения, не жалуясь.

Встретивший ее надзиратель попросил распустить уложенные по-японски волосы. Она просто скрепила их заколкой. И ей пришлось надеть соломенные сандалии. Потом они пошли по длинному коридору, в который с обеих сторон выходили двери отдельных камер. Было холодно. Слышен был только звук их шагов, стояла такая тишина, как будто ни одной живой души не было вокруг. Надзиратель поинтересовался состоянием Сады. Она, улыбаясь, ответила, что все в порядке. Его удивил этот ответ. Они остановились у одной из дверей. Надзиратель сказал ей, что это камера номер 11 и она сама теперь станет номером 11 – так ее отныне будут называть. Камера с туалетом, отделенным перегородкой высотой в половину человеческого роста, была размером примерно два метра на три. Окно под потолком, на полу циновка. Мебели по минимуму: маленькое зеркало, низкий прямоугольный столик, футон. Больше ничего. Не сравнить с центром предварительного заключения Итигаи. Никогда Саде не доводилось жить в таких условиях. Она привыкла к достатку, иногда даже роскоши: красоте, изыску. Войдя в этот ледяной и темный застенок, Сада содрогнулась. Ее охватило чувство невообразимого одиночества. Она смотрела в окно, и ей чудилось лицо Кити. Он наблюдал за ней и молился за нее. Она должна была хранить его в своем сердце,

Позже за ней пришла надзирательница, чтобы проводить к директору. И представилась ей так почтительно, что Сада растерялась. Смятение ее тотчас перешло в благодарность. Вероятно, женщина чувствовала, что Саде нужна поддержка. Директор, преклонных лет, лысый, в костюме и при галстуке, внушал уважение. Говорил он торжественно, но тепло. Когда ее ввели, он встал. Они обменялись приветствиями как равные, хотя она склонилась ниже, чем он. Он сказал ей: «Что сделано, того не вернешь. Будьте примерной заключенной. Соблюдайте правила. Вы вступаете в новую жизнь – привыкнуть к ней нелегко. Советую обратиться к тюремной священнослужительнице. Она сможет вам помочь». Это была нотация, но пропитанная добротой, что заставило Саду усомниться в своих предрассудках по поводу тюремной системы. Жизнь в этих стенах ей предстоит нелегкая, это наверняка, но с ней будут обращаться по-человечески. Если она станет жаловаться, боги покарают ее. На смену этому дню, показавшемуся ей таким долгим, наконец пришла ночь. Все было в новинку. Она так устала, что уснула, свернувшись на футоне, с легким сердцем.

С 27 декабря началась ее жизнь в заключении. Дисциплина в японских тюрьмах была военная. Заключенные обязаны были соблюдать строжайшие правила во всем. Малейший шаг в сторону считался нарушением. Работать было обязательно. Не разрешалось спать, когда хочется. Зимой в Тотиги, где камеры не отапливались – была только одна печка на коридор, – запрещалось растирать себе тело, чтобы согреться. Повседневная жизнь была незыблема. Как всех заключенных, Саду будил каждый день в пять часов утра звон колокола. У нее было десять минут на туалет, а потом на уборку своей камеры. Она причесывалась и умывала лицо ледяной водой. Затем она должна была сидеть на пятках по-японски лицом к двери, ожидая надзирателя с обходом. Когда дверь открывалась, она должна была низко склониться, положив руки на пол, и громко, отчетливо назвать свой номер. После посещения надзирателя Саде полагалось молиться все в той же позе, слушая, как выкрикивают свои номера другие заключенные.

Потом звонил колокол к завтраку, который подавали сами заключенные. Он состоял из чашки супа. После этого Сада должна была приниматься за работу, не покидая своей камеры. Ей пришлось научиться делать пакетики для упаковки камфоры. Сначала это ей не давалось, у нее не было никаких способностей к ручному труду. Обучавшая ее надзирательница проявила терпение, и в конце концов у Сады все получилось. Через некоторое время она почти с удовольствием сосредоточивалась на этой монотонной работе, которую должна была выполнять, сидя по-турецки перед низким столиком. День тянулся не так долго.

После еды Саде давали полчаса отдыха. В это время она читала журнал, который получала каждую неделю. Больше всего она любила фотографии, они помогали ей бежать из застенка. Положив журнал на низкий столик, она могла незаметно растереть окоченевшие от холода руки. Потом звонил колокол, надо было возвращаться к работе. Еще полчаса давали, чтобы размять ноги и сделать гимнастику. И раз в неделю Сада могла принять ванну – в этот день она с утра чувствовала себя счастливой. В пять часов ужин, потом она снова работала. Холод усиливался к ночи. Руки леденели. Она с нетерпением ждала колокола, возвещавшего конец дня. В восемь часов можно было наконец лечь на футон после вечернего обхода. Так проходил каждый день ее жизни в Тотиги. Она то мирилась со своей жизнью, то ненавидела ее. Письма были ее единственной связью с внешним миром. Ей разрешалось писать родным раз в месяц.

Весной она стала переносить свое положение лучше, работа казалась уже не такой тяжелой. Она получала удовольствие от прогулки. Дышала чистым воздухом. Она изъявила желание участвовать в ежедневных коллективных занятиях гимнастикой, проходивших под трансляцию национальной программы по радио в тюремном дворе. Из громкоговорителей звучала музыка. Слушавшие ее в один и тот же час повсюду в Японии выполняли в унисон одни и те же упражнения, которые знали назубок. Саде стало стыдно – она была с ними незнакома. Выучив их, она впервые поняла, что значит принадлежать к сообществу – прежде это было ей недоступно.

Близилась первая годовщина смерти Кити, 18 мая 1937 года. Сада все чаще думала об этом. Ей хотелось церемонии в его память. Между тем она не забыла, что сказал ей директор. Каждая заключенная имела право исповедовать религию по своему выбору. Сада попросила встречи со священнослужительницей, буддийской монахиней по имени Токунага. Та пришла к ней за несколько дней до памятной даты. Сада удивилась, увидев в своей камере изящную женщину, такую красивую и молодую – ей не было и тридцати. Это стало для нее такой неожиданностью, что она замерла на несколько мгновений, прежде чем поприветствовать ее. Токунага исполняла свои обязанности смиренно. Она внимательно выслушала Саду, которая рассказала ей свою историю. Читать ей нотации она не стала. Сада сказала, что боится этой годовщины. С ней связаны и хорошие, и плохие воспоминания. Кити озарил светом ее жизнь, и только это она хотела отпраздновать. Токунага принадлежала к буддистской школе Чистой земли, главную роль в которой играет чтение сутр. Она была также музыкантшей, умела играть на фисгармонии и петь. Сада почувствовала, что ее поняли.

В памятный день ей предоставили час передышки от работы, и она провела его со священнослужительницей в тюремном месте культа. Токунага подвела Саду к буддийскому алтарю, дерево которого насквозь прогнило. Аккуратно открыв его, она пригласила Саду зажечь свечу – курительных палочек не было. Потом они преклонили колени перед алтарем, чтобы помолиться. Сада попросила ее прочесть самую длинную из молитв. Ее укачивали певучие интонации Токунаги. Она подумала, что в дом Кити сейчас наверняка приглашены по такому случаю бонзы. Фрукты и пироги разложены на домашнем алтаре, чего она сделать не могла. Она могла только молиться и просить прощения за то, что отняла Кити у его близких. Последние десять минут Токунага согласилась поиграть на фисгармонии, предназначенной, однако, для христианских обрядов. Сада долго благодарила ее и вернулась в свою камеру умиротворенной.

Через несколько дней ее настроение резко изменилось. Она разлюбила свою работу. Силы ее иссякли. Жизнь ей опротивела. У нее пропал аппетит. Надзиратели решили, что она больна, и хотели накормить ее. Она их оттолкнула. Она раздражалась по любому пустяку, пинала ногой стол. Вскоре она совсем перестала работать. Все время плакала. Ей хотелось умереть. Она думала повеситься, но это было невозможно. Она слышала, что можно покончить с собой, отрезав себе язык: застряв в горле, он вызовет смертельное удушье. Она попросила ножницы, сказав,

Она страдала без него.

Ей хотелось прикоснуться к нему, поцеловать, приласкать. Обращения к нему через молитвы ей уже было недостаточно. И она стала говорить с ним. Кити был в ее сердце, он давно простил ее, но он ей не отвечал. Она плакала в отчаянии. Звала его: «Кити, Кити, Кити». Неужели она должна его забыть, идти по жизненному пути без него? Вдруг она услышала шепот: «Я здесь. Ты не одна. Я с тобой». Это был он, она знала, что он не мог ее покинуть. Она чувствовала его дыхание на своих горящих щеках. Он отругал ее. Они пережили вместе незабываемые моменты. Он будет любить и защищать ее всегда. Но она должна жить. Однажды она выйдет из тюрьмы, она будет еще молода и сможет начать все сначала. Она должна держаться, вернуться к работе, вести себя как обычная заключенная. Она ответила ему: «Ты вся моя жизнь, я нуждаюсь в тебе». Но он как будто не слушал ее. Он повторял, что она должна верить. Уговаривал ее взять себя в руки. Потом его голос смолк. Она ощутила абсолютное одиночество. Ничто больше не имело смысла.

Так продолжаться не могло. Однако дни текли по-прежнему. Она больше не общалась не только с надзирателями, но и с другими заключенными, которые в тюремном дворе обзывали ее «придурочной номер 11». Истерика, случившаяся с ней в ноябре, обозначила разрыв. В тот день она пучками вырывала себе волосы, а когда надзирательница открыла дверь, выплеснула на нее ведро грязной воды, оставшейся после мытья камеры. Надзирательница так и стояла, мокрая и остолбеневшая. Никогда за всю ее карьеру ей не наносили такого оскорбления.

Задним числом Сада была зла на себя. Она ничего не имела против этой надзирательницы, всегда относившейся к ней по-доброму. Но в тот день Сада была способна и на худшее. Эта женщина просто подвернулась под горячую руку. Присмирев, Сада дала отвести себя к директору, который сурово отчитал ее. Она снова услышала, что никто в этой тюрьме никогда такого не делал. В наказание три надзирателя скрутили ей руки за спиной, привязав веревкой шею к талии и дальше к щиколоткам, и оставили связанную в камере. Она вырывалась, бранила своих палачей. У нее болели руки, не было сил дышать. Хотелось умереть. Она звала на помощь Кити.

Пытка продолжалась два дня. После этого ее навестила Токунага. «Душа Китидзо не сможет упокоиться с миром, если вы будете так себя вести», – сказала она. И твердо добавила, что, если Сада не прекратит, она сама не видит больше смысла в своем служении.

Саде стало стыдно. Она восхищалась Токунагой. Она также знала, как ценят священнослужительницу другие заключенные, в том числе осужденные на долгий срок. Из уважения к этой глубоко верующей женщине она должна изменить свое поведение, больше не срываться, никого не оскорблять.

С этого дня она старалась сдерживаться. Религия была ей большим подспорьем. Она попросила о регулярных встречах с Токунагой. Та обучила ее началам буддизма Чистой земли. Вскоре Сада взялась за книги о других ветвях буддизма. Учение, что исповедовала Токунага, не подходило ей так, как хотелось. Школа Нитирэн понравилась ей больше. Достичь счастья, помогая другим, казалось ей более благородной целью и парадоксальным образом отвечало тому, что делала каждый день священнослужительница.

До конца своего срока Сада не доставляла больше никаких неприятностей. Она даже постаралась стать примерной заключенной. Однажды молодая женщина пришла с ней проститься. Она должна была повиноваться своим родителям, которые нашли ей мужа. Сада обещала навестить ее, когда выйдет из тюрьмы.

Она вышла на свободу 17 мая 1941 года, за день до годовщины смерти Кити. Ее выпустили на год раньше, так как император помиловал многих заключенных в честь памятной даты: две тысячи шестьсот лет с основания Японии. Накануне освобождения ее вызвал к себе директор и сказал: «Номер 11, с завтрашнего дня вы снова станете Абэ Садой. Вам теперь нечего будет скрывать. Больше так не делайте. На сегодня я освобождаю вас от работы». Сада вернулась в камеру преисполненная благодарности. Она невольно улыбалась. Надзирательница, давно простившая ее, сказала: «Я рада за тебя, завтра за тобой придет твоя сестра».

Сада ждала весь день. Вечером она услышала шорох сандалий, остановившихся у ее двери, потом скрежет ключа в замочной скважине, к которому так привыкла. Почему ее выпускают в такой поздний час? Она была счастлива услышать голос надзирателя: «Номер 11, вставайте, вы свободны». Пока она убирала свой футон, ее сердце отчаянно колотилось. Ее привели к сестре Току, которая принесла ей кимоно на простой подкладке, с цветочным узором на алом фоне. Пять лет она не ощущала на коже нежного прикосновения шелка. Она поблагодарила всех и вышла за сестрой в ночь через потайную дверь. Они с Току сели на заднее сиденье машины, которая должна была отвезти их в Токио. С трепещущим сердцем Сада вскоре ощутила вибрацию мотора. Она опустила голову на колени сестры и заплакала. Всю дорогу Току гладила ее по спине, убаюкивая ласковыми словами. «Тебе нечего больше бояться», – повторяла она. Позже Сада узнала, что своим освобождением тайком под покровом ночи она обязана Инабе и своему адвокату, который подал прошение директору тюрьмы, чтобы избежать всякого риска огласки. И действительно, ни журналисты, ни фотографы не поджидали ее у тюрьмы, как она могла опасаться.

«Абэ Сада выходит из тюрьмы». Новость появилась назавтра в выпуске от 18 мая 1941 года крупной газеты «Асахи симбун». В заметке излагалось в общих чертах, что Абэ Сада, тридцати пяти лет, была приговорена к шести годам тюрьмы за убийство и увечье; что ее срок был сокращен благодаря амнистии; что за ней приехала сестра. Упоминалось ее хорошее поведение в тюрьме. Наконец, говорилось, что ее примет ассоциация защиты женщин с целью реадаптации. Такова была развязка этого дела. В заметке не было сказано, что Сада вновь взяла один из своих псевдонимов, Ёсии Масако – под этим именем она жила одно время, когда покончила

В тюрьме Сада сильно похудела. Пребывание у сестры Току восстановило ее здоровье. Поначалу она проводила все дни в постели. Жила жизнью больной. Сестра ухаживала за ней. Сада не знала, что делать, не смела выйти на улицу. Больше всего она боялась, что ее узнают. Мало-помалу к ней вернулись силы.

Раздираемая внутренним хаосом, она почти не замечала ужасов войны. У нее не было ни мужа, ни сына призывного возраста, которого она боялась бы потерять. Только лишения тяготили ее. Как всем, ей пришлось получить продовольственные карточки – она назвала свое вымышленное имя. Конечно, материально приходилось туго, но не так, как в заключении. Впрочем, без помощи сестры и Инабы она бы не справилась. Инаба регулярно приносил рис, добытый на черном рынке. Но через несколько месяцев зависимое положение стало ей невыносимо. Она должна была начать новую жизнь самостоятельно.

Полгода спустя, 7 декабря 1941 года, была предпринята атака на американский флот в Перл-Харборе. Страна чувствовала себя готовой к тотальной войне. Народ верил в сакральность императора, силу нации и правое дело. Военные были охвачены почти мистической экзальтацией. Америка воспринималась как бездушная и легкомысленная нация – в этой стране выборы могли все изменить в одночасье. Война была битвой психологической: победу одержит самый отважный народ. Воля имеет больше значения, чем разум. Сада же была ко всем этим соображениям равнодушна.

Через посредство Инабы она получила несколько достаточно выгодных предложений от домов гейш и ресторанов, которые были адресованы «Абэ Саде», но проигнорировала их. Зато едва не согласилась на место управляющей кафе в Маньчжурии с выплатой десяти тысяч иен – суммы немаленькой. Вдали от Токио, где никто ее не знал. Она вспоминала тех, кто помог ей вернуться на прямую дорогу – Токунагу, директора тюрьмы, – и говорила себе, что не может обмануть их доверие. Поэтому она отказалась от всего, что могло вернуть ее к прежней жизни. Но ей непременно надо было уехать от сестры.

Она могла бы обрить голову и стать бонзой, жить в уединении в буддийском храме. В конечном счете она нашла место прислуги в зажиточной семье недалеко от Токио. Псевдоним Ёсии Масако служил ей защитой. Это была отправная точка на пути к новой жизни, и все бы шло своим чередом, но десять месяцев спустя эта семья случайно узнала подлинное имя Абэ Сады, и, несмотря на признанные всеми достоинства, ей тут же отказали от места. Через некоторое время один порядочный и добрый мужчина предложил ей жить у него. Он работал в торговле, богат не был. В ее плачевном положении ей подвернулся шанс. На что еще могла надеяться такая женщина, незамужняя и без профессии? Этого мужчину – в своих мемуарах Сада назовет его И. – она опишет как человека заурядного, но предложившего ей наконец перспективу нормальной жизни. Подобия брака было достаточно, чтобы скрепить их союз.

Поначалу Саду мучило чувство вины за то, что она делит свою жизнь с другим мужчиной. Она разрывалась: душа ее принадлежала Кити, а тело мужу. Она чувствовала, что изменяет обоим. Любовь к Кити она хранила в сердце, поддерживая ее молитвами и воспоминаниями. Что до И., хоть она и не любила его, но была у него в долгу за материальное и общественное положение, которое он ей дал. И главное – ей было приятно чувствовать себя любимой, защищенной. После нескольких лет за решеткой это имело значение. Он так доверял ей. Должна ли она открыть ему свой секрет? Нет, ни в коем случае, это было бы бессмысленно и рискованно. Ей приходилось продолжать жить во лжи, таково было условие ее новой жизни. Шли месяцы, и она мучилась все меньше. Она смирилась, у нее не было другого выхода. Она вела теперь жизнь домохозяйки. Доходы семьи пополняла стиркой и шитьем на заказ. Она была счастлива жить своей мирной жизнью во время войны.

Она купила домашний буддийский алтарь, который обошелся ей в целое состояние. И. не потребовал у нее отчета. Что может быть обычнее в японском жилище? Как он мог заподозрить, что алтарь куплен для ежедневных молитв, которые Сада читала в память о своем покойном любовнике? Как могло ему в голову прийти, что он дал кров самой знаменитой убийце Японии? Каждое утро Сада открывала дверцы алтаря и жгла благовония. Среди культовых предметов, находившихся в нем, она спрятала памятную табличку, на которой было выгравировано имя Китидзо. Тайком ее тонкие пальцы извлекали эту дощечку, украшая ею алтарь. После молитв она убирала ее обратно в надежное место.

Первая атака американцев на Токио была предпринята 18 апреля 1942 года. Японцев уже приучили к риску воздушных тревог. Они готовились к массовым разрушениям, обучаясь пассивной обороне. Всем надо было обязательно гасить свет и прятаться в укрытие, а не бежать из города, за исключением стариков и детей, которых с 1943-го будут вывозить. Требовалось поддержать идею отважной и солидарной в бою нации. В 1944-м американцы множили удары в сердце японских городов зажигательными бомбами с целью дезорганизовать администрацию и подорвать дух населения. Значительный ущерб, нанесенный налетом на Токио в ночь с 24 на 25 февраля 1945-го, был не сравним с масштабом разрушений после массированной бомбардировки города в ночь с 9 на 10 марта того же года. Бомбардировщики В-29 сбросили около 1700 тонн бомб, погибли около 90 000 человек, была разрушена большая часть жилых строений. Целые кварталы оказались стерты с лица земли. Это был разгром. Противопожарные меры, помощь жертвам – все это капля в море. Город был снесен. Мужчины и женщины бродили потерянные среди развалин. На земле лежали обугленные тела. Рок поражал всех без разбора. Дома горели, везде громоздились горы трупов вперемешку с оторванными головами и ногами. Кому в этом кошмаре было дело до Абэ Сады? Ничто больше не имело значения. Сада была такой же выжившей, как и другие. Квартира, которую она занимала с мужем, чудесным образом уцелела.

Горожане, у которых ничего не осталось, покидали Токио. Это был неописуемый поток людей. Кругом громоздился багаж и раздавались стоны. Все ждали следующей зажигательной бомбы, готовые броситься на землю. Не смея себе в этом признаться, Сада впервые чувствовала себя под защитой забвения и равнодушия. Она стала безымянной японкой, жертвой американцев, одной из тысяч. Больше никакого риска быть узнанной. Не надо ни прятаться, ни лгать. Все

Но месяц спустя, в апреле 1945-го, квартира И. тоже пострадала от бомбежки. Они уехали из Токио в префектуру Ибараки, в сотне километров к северу. Впервые Сада жила в деревне. И. продолжал работать в Токио и ездил туда каждый день на поезде, вставая в пять утра. Много раз он едва избегал гибели, потому что поезда были излюбленной целью бомбардировщиков. «Ради моей работы мне и умереть не страшно», – гордо заявлял он, возвращаясь вечером домой. Тем временем Сада осваивалась на земле. Ей помогали и давали советы крестьяне, у которых они жили. Она научилась выращивать овощи. Огурцы с ее огорода И. нашел исключительно вкусными, и она была горда. Физический труд захватил ее. Она носила воду из колодца, таскала корзины навоза для удобрения своих грядок. Ей нравилась эта жизнь на лоне природы. Они прожили там полгода, до конца войны.

После трагедии Хиросимы и Нагасаки 6 и 9 августа 1945-го выступление императора Хирохито было записано и передано по радио 15 августа в полдень. Он объявлял о капитуляции Японии и отречении от своего божественного статуса. Впервые император напрямую обратился к нации. Его речь навсегда обозначит для Японии окончание Второй мировой войны, хотя акт о капитуляции будет подписан 2 сентября. Народ не поверил своим ушам, потом впал в уныние. В то же время все как будто вздохнули с облегчением. И. хотел вернуться в Токио. Сада предпочла бы остаться в деревне. Они снова поселились у Инабы, пока искали жилье. Сада отнеслась к американским оккупантам благосклонно. Ей тяжело дался период японского национализма. Она была из тех, кто радовался поражению – а не только концу войны. Ей никогда не были близки военные ценности соотечественников.

Японцы опасались бесчинств американских солдат. Они им не доверяли. Страх перед изнасилованиями заставил правительство открыть публичные дома специально для оккупантов. Население несколько успокоилось. За исключением редких случаев, джи-ай вели себя вполне уважительно. Война действительно закончилась. А оккупация вылилась в беспрецедентную свободу нравов. После поражения грубый и разнузданный секс был на виду повсюду. Он стал для немногочисленныхmodern girlsразрядкой, в которой смешались отторжение старого порядка и стремление забыть годы войны. Но из-за общения с оккупантами и под влиянием окружающего хаоса и лишений многие молодые японки на улицах, в кабаре, в подпольных игорных заведениях превращались в женщин-секси, кокетничали, носили высокие каблуки. Они открыто ходили под ручку с джи-ай, позволяли обнимать и целовать себя, при случае соглашались стать их подружками. Они считали себя свободными. Токио был разорен, в стране царила крайняя нищета. Это была завуалированная форма проституции. За рулем своих джипов молодые и горячие победители-янки имели все основания считать себя любимыми и желанными. Эти девочки, которых прозвали «западными цыпочками», и не думали прятаться. Они знали три слова по-английски, без счета курили «Лаки Страйк» и жевали резинку. Случалось, их оскорбляли и даже били японцы, видевшие во всем этом знак унижения японского народа американцами. Более драматичной была судьба женщин без средств – солдатских вдов или дожидающихся мужей из плена, – которые, дойдя до крайности, были вынуждены продавать свое тело, чтобы кормить детей. Наконец, в низах процветала массовая проституция, которую признавали и допускали. Больше сотни проституток околачивались ночами вокруг парка Уэно. Конкуренция была жестокой. Некоторые показывали свои интимные места – на несколько секунд, пока горит спичка.

Когда Сада была гейшей, ей уже приходилось иметь дело с гайдзинами. Каких только мужчин она не встречала. Будь она моложе – в 1946-м ей был сорок один год – или одна и без средств к существованию, она наверняка связалась бы с каким-нибудь офицером оккупационной армии. Между ними могла бы возникнуть идиллия по примеру романтических отношений американцев и японок, которые, как правило, не одобрялись с обеих сторон Тихого океана, а через несколько лет были сняты на кинопленку и идеализированы Голливудом в таких фильмах, как «Дом из бамбука» и «Сайонара».

Что до Инабы, который принял их с мужем под своим кровом, он быстро приспособился к присутствию джи-ай. Он продолжал спекулировать на черном рынке и даже изъявил желание работать на оккупационные силы. Вечерами он иногда приносил консервы, галеты, пакетики супа, кофе, шоколад и, конечно, американские сигареты. Жизнь мало-помалу входила в колею. Открывались общественные бани. Но за всем приходилось отстаивать очереди. Чтобы попасть к парикмахеру, надо было потратить целый день. Не говоря уже об отключении электричества. Число японцев, желающих выучить английский, выросло в разы всего за несколько недель.

Однажды Инаба пригласил домой людей, которые знали, кто такая Сада, и она понимала, что, несмотря на все расшаркивания, они будут говорить за ее спиной о ней и ее прошлом. Она снова жила в страхе. Случайное слово, сорвавшееся с любых уст, могло дойти до ушей ее мужа. Положение ее становилось невыносимым. Ей хотелось одного: уехать как можно скорее. Она уговорила И. перебраться в Сайтаму, городок в тридцати километрах к северу от Токио. Это было нелегко. Она страдала, требуя от него этой жертвы, но только так могла сохранить свою анонимность. Она взяла с собой буддийский алтарь, которым так дорожила.

В Сайтаме никто не знал, кто она. Ее муж был добр и великодушен. Пережив тюрьму и войну, она говорила себе, что заслужила тихое и спокойное будущее.

Июльским днем 1947-го Сада села в поезд, который довез ее до центра Токио за тридцать минут. Она побродила по магазинам одежды в районе Нихонбаси, а возвращаясь вечером на вокзал, случайно зашла в книжную лавку. Кровь застыла у нее в жилах: ее имя красовалось на обложке книги: «Эротические откровения Абэ Сады». Над заголовком значилось: «Продано 100 000 экземпляров». Не раздумывая она взяла книгу в руки и с опаской принялась ее листать. Это было похоже на американскиеpulps, популярные журналы, напечатанные на дешевой бумаге. Книга представляла собой признания Абэ Сады автору, некому Кимуре Итиро. Он опирался на полицейские протоколы допросов, которые тайно ходили по рукам. Не он один их использовал. И другие после войны, вдохновившись ими, публиковали романы и писали пьесы на основе этого дела. Сада об этом знала и не брала в голову, хотя описывали ее всегда не слишком лестно. Порой ее представляли умершей, потому что пресса не писала о ней после ее выхода из тюрьмы. Вполне можно было предположить,

Но этот бумагомарака перешел все границы. Он фальсифицировал факты, дав понять, что лично получил признания убийцы, вдобавок напустив туману насчет их знакомства. Быстро пролистав книгу, Сада убедилась, что главной ее темой являются сексуальные игрища и отрезанный член. Кити был представлен безвольным партнером, кастрированным любовницей – чудовищем в женском обличье и извращенкой. Их любовная страсть была полностью обойдена молчанием. Сада видела точное воспроизведение большей части своих показаний, но их подача была скандальной. Книга отличалась крайней вульгарностью. Это была чистой воды порнография, призванная возбуждать читателей мужского пола. И это еще не все: книга была проиллюстрирована рисунками, на которых якобы она в бытность свою гейшей представала обнаженной. Сада была оскорблена и возмущена фривольностью послевоенного общества, позволявшего любые бесчинства. Земля ушла у нее из-под ног. Все годы заключения, все ее усилия заставить забыть о себе – всего этого было мало. Она отбросила книгу и покинула магазин в слезах. Потом она долго не спала ночами. А что, если узнает муж?

Каждый день у алтаря, опускаясь на колени перед памятной табличкой Кити, она разговаривала с ним и задавала ему вопросы. Она все рассказала ему в подробностях: название книги, ее грязное содержание, число продаж на обложке. Оскорбление было нанесено их любви, такой прекрасной, такой огромной, такой возвышенной. Что ей делать? Плакать и ждать? Она обращалась к нему с вопросами и отвечала за него. Положение ее было тупиковым, она не видела выхода. Однажды утром, когда она проснулась, отчаяние сменилось гневом. Хватит с нее, она не позволит, чтобы на нее смотрели как на шлюху. Она в долгу перед Кити. Он бы ее одобрил.

Она обратилась к Инабе, он один мог ей помочь. Он не удивился этим писаниям, одним из многих, призванных помочь читателям забыть стойкие травмы войны. Эротика в сочетании с гротеском нравилась и хорошо продавалась. История Сады полностью вписывалась в этот ряд. Успех книги его не удивил. Он посочувствовал страданиям Сады, но посоветовал ей набраться терпения. Пройдет несколько недель, и шумиха стихнет. Если Сада подаст жалобу, сознает ли она, что ей придется раскрыть свое инкогнито и снова выйти на свет? Сада смирилась. Но пресса продолжала писать об этой книге, которая уже стала бестселлером. Ждать стало невыносимо. Она хотела бороться за свою честь и честь Кити, но еще и за всех женщин, которых не желали оставить в покое после понесенного наказания. Пыталась ли она возвысить себя в собственных глазах такими заявлениями? Как бы то ни было, она хотела, чтобы ее личный случай послужил общему делу. Нельзя допустить, чтобы алчные и бессовестные люди обогащались, играя на нездоровом любопытстве публики. Инаба в конце концов согласился, что искаженный образ Сады, распространенный молвой, является оскорблением личности. Она вздохнула с облегчением – в то время женщина не могла самостоятельно обратиться с подобным делом в суд. Она доверилась Инабе и выбранному им адвокату. Совместно, не ставя в известность И., они подали в суд округа Токио иск о распространении порочащих сведений против автора фальшивых признаний и издателя, главы маленького издательского дома. Сам Инаба, упоминавшийся в книге, вменял в вину пять фрагментов, Сада – пятнадцать.

Сможет ли ее появление после долгого молчания заткнуть рты репортерам, жадно подстерегающим малейший скандал? Она готова была высказаться публично и надеялась, что ее поймут. Если она откроется до конца, о ней больше не будут говорить в таком ключе.

Прежде всего ей надо было объясниться с мужем. Вот уже несколько дней она оттягивала момент признания. Они сидели друг против друга на татами, когда она объявила, что должна сказать ему нечто важное. Знает ли он, кто такая Абэ Сада? «Да, конечно, – ответил он, – эта женщина убила своего любовника и…» Но почему она заговорила с ним об этой убийце, об этом скандале? И она решилась. «Эта женщина – я». Он уставился на нее, не понимая. Она сказала ему, что ее история снова появится на первых полосах газет. Рассказала о годах тюрьмы и о том, как жила, скрываясь, до встречи с ним. Причина всего – эта только что вышедшая гнусная книжонка. Он только не должен верить всей клевете, которую о ней услышит. Он растерялся, побледнел. Смотрел в пол. С трудом дышал. Он упал с небес на землю, ни на миг ему не приходило в голову, что он делит свои ночи со знаменитой преступницей. Да он никогда и не думал о той как о реальной женщине, которую мог бы встретить на улице. Она стала для всех плодом фантазии. Он тоже считал, что она умерла или бесследно исчезла. И вот он в одночасье узнает, что ту, с кем он живет в счастливом браке, зовут не Ёсии Масако, а Абэ Сада. Ее тело, руки, лицо были теми же самыми, это была та же женщина, и все же! Он не знал, как реагировать, ему надо было подумать, слишком многое обрушилось на него разом. Ему стало страшно, он поспешно вышел.

В глубине души он знал, что это ничего не меняет, он любил ее такой, какой узнал когда-то. Ему не надо было ее прощать. Но все не так просто: были и другие люди, родня, друзья, знакомые, даже продавщица овощей, перед которой придется держать лицо. Близкие советовали ему порвать. Давление общества было слишком сильным, страх вечного «что скажут люди?» тоже тяготил. С тяжелым сердцем он расстался с Садой. Она могла бы пасть ему в ноги, но это было не в ее характере. В глубине души она понимала его. Их брак не был зарегистрирован в мэрии. Так печально закончилась их история. Он не возненавидел ее, не отверг окончательно; он просил ее уйти, как умоляют кого-то остаться. У него перехватило горло, когда он сказал ей: «Береги себя».

Брошенная, униженная, она чувствовала, что все потеряла. Что поможет ей держаться? Необходимость восстановить истину, быть верной памяти Кити. У нее не было никакого желания покончить с собой. Она сумела вырваться со дна, бросить проституцию, пережить годы заключения. Теперь она справится одна, самостоятельно, под собственным именем. Она хотела жить.

Судебный иск наделал много шума. Абэ Сада жива! Она согласилась дать несколько интервью. Заголовок в выпуске «Майнити симбун», национальной ежедневной газеты, гласил: «”Я вне себя от этого злословия”: Абэ Сада раскрывает душу».

Квартира Инабы, у которого она нашла приют, послужила местом для встреч с журналистами. Сада принимала их одетая в темно-синее западное платье.

Она рассказала, как жила после освобождения в 1941-м: «Я покинула тюрьму Тотиги незаметно, под покровом ночи, благодаря ее директору. Поселилась у сестры в Токио. Год спустя работала прислугой, встретила мужа и переехала к нему. Первое, что я сделала, – купила буддийский алтарь. Наше жилище сгорело во время войны, и мы сняли квартиру в Сайтаме. Там я искупала свои грехи в тишине и уединении, пока мне не попалось это собрание мерзостей, полностью разрушившее мою жизнь. Оно содержало столько лжи, что я пришла в ярость. Я была в отчаянии. Что касается иска, я намерена лично явиться в суд». Сада была удовлетворена беседой. Ей удалось рассказать о себе своими словами. Инаба похвалил ее.

Письма, которые она получала через «Майнити симбун», в большинстве своем поднимали ей настроение. Студенты писали, что хотят поддержать ее в поисках правосудия, и она была счастлива. А вот на тех, кто думал, будто она обогатилась благодаря этой книге, Сада была обижена. Письмо, доставившее ей больше всего удовольствия, пришло от Токунаги, священнослужительницы из Тотиги, которая так поддержала ее в заключении. Она писала, что ее муж сочувствует Саде и они будут рады видеть ее у себя – к письму был приложен адрес.

Сада сказала себе: «Я выросла в мире гейш, вела распутную жизнь, потом познала любовь, наконец тюрьму, а теперь искупление».

Месяц спустя ее беседа с писателем Сакагути Анго появилась на первой странице известного журнала, освещающего вопросы культуры. Этот эссеист и романист прославился своим антиконформизмом в послевоенной Японии. Идеальный интервьюер, чтобы придать убедительности словам Сады и предоставить ей трибуну. Принимала она его тоже у Инабы, где тогда жила. «Я не могу предложить вам чаю, – сказала ему Сада после приветствий, – у меня отключили газ». Вместо этого она угостила его виноградом, который был редкостью в те времена.

Это было не столько интервью, сколько непринужденная беседа. Писатель не знал другого такого сенсационного дела, оставившего столь длительный след в обществе. Женщины из его окружения никогда не воспринимали Абэ Саду как преступницу.

Подобно большинству людей, он признавал, что она была права, подав в суд. «Будь это только уголовное дело, о нем бы не говорили так много», – добавил он. И спросил: жалеет ли она о случившемся?

Она ответила, что просит прощения у покойного, но что сделано, того не вернешь. Она ни о чем не жалеет, хотя ей случается спрашивать себя, что бы с ней сталось, не соверши она этого. Что творится в ее душе, ей трудно объяснить. Она чувствует себя непонятой.

«Многие думают, что вы убили, просто заигравшись в эротические игры», – заметил Сакагути Анго.

Она не возразила, но продолжила говорить о своем. Множество женщин думают, как она, но не смеют пойти до конца. Она может сколько угодно кричать свою правду, это не изменит сложившегося в обществе представления о ней. Вот почему она подала иск. «Я вам кое в чем признаюсь, но, думаю, это не для печати. Я не была бы счастливее, будь он жив. Я сделала то, что должна была, и мне легче. Я не знала больше любви, с тех пор как его нет в этом мире. Мне не повезло в жизни. С самого начала все пошло не так. Я была юна и любопытна – и изнасилована студентом. Потом моя жизнь несколько раз круто менялась. До встречи с Китидзо мне не случалось переживать ничего столь сильного. Мое счастье было недолгим, и все плохо кончилось. Я утешаюсь мыслью, что есть люди, никогда не знавшие любви».

Пресса так и не написала, что последовало за этим иском. Оно и понятно: судебного процесса не было. Нескромный издатель, который на самом деле был хозяином книжного магазина в Токио, смекнул, что полюбовное соглашение сыграет ему на руку.

Сада хотела вынести дело на суд, но Инаба оказался осторожнее. Исход процесса был непредсказуем, пришлось бы платить адвокату, процедура грозила затянуться. Стороны договорились, но сумма не озвучивалась. Инаба получил свою часть. Но Саде было недостаточно получить компенсацию за эту скандальную книгу. Это вопрос чести, она должна представить свою версию истории. Она напишет мемуары.

Инаба снова выступил в роли посредника. Он без труда нашел издателя. Перо оплаченного автора послужило для записи и обработки рассказа Сады.

«Мемуары Абэ Сады» вышли в конце января 1948-го. Не очень толстая, сляпанная на скорую руку книжица не содержала никаких новых фактов, кроме тех, что были в полицейских протоколах. Сада рассказала даже меньше: она опускала некоторые эпизоды, перекраивала другие, путала даты. Ее воспоминания были не столько искажены временем, сколько умело обработаны с целью приукрасить этот вымышленный образ ее и Китидзо и внедрить его в умы через ее якобы откровения. Сада писала в свою защиту. Она рассказала о годах заключения, затем о жизни под чужим именем во время войны, наконец, о знакомстве с гнусным пасквилем. Так через одиннадцать лет после процесса Сада дала знать о себе. Она была жива, ни о чем не жалела, и на душе у нее было спокойно после смерти Китидзо. Этими мемуарами она хотела обелить свою честь и честь любви своей жизни.

Муж расстался с ней, и тихая жизнь была позади. Зато ей не приходилось теперь ни лгать, ни скрываться. Не надо было больше прятаться, чтобы читать молитвы утром и вечером перед алтарем в память о Кити. Теперь она могла говорить о нем и открыто произносить его имя, что и делала в своих мемуарах. Всего этого она была лишена шесть лет. Она описывала свои чувства к нему, и огромная радость переполняла ее. Она не обманывала себя, она знала, что не смогла бы нормально жить, будь он еще на этом свете. Потому и придумала, как сделать так, чтобы он принадлежал только ей. Будь он калекой или просто уродом, она не стала бы его убивать, тогда она одна любила бы его. Но судьба распорядилась иначе, Кити был красив, как актер театра кабуки. А если бы он был холостяком? Жили бы они сейчас как муж с женой? Могла ли она представить себя хозяйкой дома, матерью его детей?

В их первую ночь в гостинице Сада познала счастье, какое выпадает на долю новобрачной. Их связала любовь. Кити дал ей икигаи, смысл жизни. И за это она могла быть ему только вечно благодарна. О сексуальных игрищах, удушении, убийстве, оскоплении Сада ни словом не упомянула

Глава под названием «Мой тайный покровитель» была посвящена Омии Горо. Его она убила не физически, но социально. Он стал ее второй жертвой. Она хотела восстановить его доброе имя. Он очень много значил для нее. Если бы она не встретила Кити, возможно, жила бы сейчас с Омией. Этим человеком, которого она всегда называла «сэнсэй» (учитель), Сада восхищалась. Никто другой не относился к ней так бескорыстно. Когда-то она мечтала о будущем с ним, в котором представляла себя утонченной и уважаемой женщиной. Еще она набралась бы с ним культуры – этот человек много читал. Часто она ждала объятий, а он вместо этого поучал ее. Наконец, это он уговорил Саду бросить заниматься проституцией и работать в ресторане, с тем чтобы однажды самой стать хозяйкой. Так она и попала в заведение Кити. Какая ирония судьбы.

За несколько месяцев до выхода своих мемуаров Сада познакомилась с драматургом Нагатой Микихико, который предложил ей сыграть саму себя в только что законченной пьесе под названием «Женщина эпохи Сёва» [11]. Ставить ее собирался он сам. Сада сразу же согласилась. Пресса сообщила, что репетиции начнутся 20 декабря 1947 года. Надо было еще найти актера, который сыграет роль Китидзо. Сада сказала журналистам, что предполагается турне на три месяца по всему архипелагу. Она объяснила, что решила сыграть в этой пьесе, чтобы восстановить свою честь. По окончании турне она была намерена помогать в реадаптации женщинам, вышедшим из тюрьмы. Сборы пойдут в пользу ассоциации помощи бывшим заключенным. Она хотела быть полезной людям.

Эта одноактная драма не получила никакого отклика в прессе.

Через несколько лет, когда судья Хосоя писал свою автобиографию, ему попался рекламный проспект. Бывшая преступница приглашала публику поесть, выпить и развлечься в баре «Хосикикусуи», расположенном в центре Токио. Хосоя усмехнулся, поняв, что в конечном счете ей удалось нажиться на своей славе.

Провокационный выход Абэ Сады каждый день в десять вечера был сам по себе спектаклем, ради которого и приходили клиенты.

Американский журналист Дональд Ричи побывал в этом заведении и подробно написал о нем. Одетая в блестящее кимоно, напоминавшее о довоенных годах, Сада внезапно появлялась наверху широкой лестницы, которая заканчивалась в центре зала. Тут же мужчины, из завсегдатаев, напоказ прикрывали интимные части руками. Слышались смешки и крики. В элегантной пятидесятилетней даме не осталось ничего от той молодой женщины, какой она была в 1936-м, но ее еще окружала аура тайны, которую она мастерски использовала в своем шоу. Спускаясь по лестнице медленным шагом с продуманными остановками, она бросала огненные взгляды на собравшихся. Смех смолкал. Одной только пантомимой она преподносила свой тщательно отработанный образ убийцы и кастраторши, вошедший в легенду. Она больше не внушала страха, но клиенты изображали страх.

Некоторые были по-настоящему впечатлены и втайне думали, что она, пожалуй, способна на новое преступление.

Она получала желаемое, и довольная улыбка трогала ее губы. Гомон в зале возобновлялся. Как могла она выставить на посмешище событие, которое называла главным в своей жизни? Спустившись с лестницы, Сада превращалась в радушную хозяйку и сновала среди клиентов, в большинстве своем мужского пола. Все было им поводом для новых шуток. Если кто-то шел в туалет, друзья советовали ему быть осторожнее, не дай бог столкнуться там с ней. Другие поспешно прятали ножи, когда Сада приближалась к их столику. Только тем, кто был особо в фаворе, она сама подавала саке. Она никогда не оставалась больше часа и исчезала как по волшебству.

Она выступала в «Хосикикусуи» до 1966 года. После этого вложила свои сбережения в бар «Вакатакэ» и стала его хозяйкой. Он закроется в 1970-м. До этого, в 1969-м, Сада коротко появилась в документально-художественном фильме «Извращения и страсти» (Déviances et passions) режиссера Исии Тэруо, состоящем из четырех частей – четырех уголовных дел женщин-преступниц, наделавших шуму в прессе. В двадцатипятиминутном эпизоде в точности излагалась ее история. Он открывался крупным планом Сады, снятым в год выпуска фильма. Она была тогда почтенной дамой шестидесяти четырех лет. На мосту в Токио, словно выходя из ниоткуда, Сада в синем кимоно и с уложенными по-старинному волосами шла навстречу интервьюеру для нескольких минут беседы, казавшейся импровизированной. «Вы действительно любили Китидзо?» «Да, – отвечала Сада, – любят по-настоящему только раз в жизни. Могут быть приключения и увлечения с другими. Но глубоко любить можно только одного».

Так в первый и единственный раз были записаны на камеру движущееся изображение и голос Сады. Ее чувства к Китидзо оставались прежними, хоть и из другой эпохи, как будто она добилась поставленной некогда цели жить с ним в своих мыслях, в своих молитвах. Разве не построила она свою жизнь на этом преступлении, заставившем ее невольно хранить верность тому, кто от него пострадал?

Следы ее затерялись в 1970-е годы. Она испарилась.

Когда в октябре 1976-го в кинотеатрах начался показ «Корриды любви» (Ai no korida), Сада не сразу решилась ее посмотреть. Это был фильм великого режиссера Осимы Нагисы, некоторые из его фильмов она уже видела. Этот вышел несколькими месяцами раньше во Франции под названием «Империя чувств». Она читала в газетах, что эта лента была в конкурсной программе Каннского фестиваля в мае того же года. Осима даже приехал лично со своими актерами Мацудой Эйко и Фудзи Тацуя. Вместе они поднялись по каннской лестнице. Фильм стал сенсацией, потому что содержал непостановочные сцены секса. Об этом кричали все газеты. Они писали, что в Европе он имеет большой успех. Не по этой ли причине? В Японии, разумеется, была показана цензурированная версия. Все японцы, побывавшие в Париже, могли посмотреть фильм в авторской версии. Саде было любопытно, привлечет ли он столько публики здесь. Она этого боялась. Ей был семьдесят один год. Она давно перевернула эту страницу. Но никто здесь ее не забыл. Она стала мифом. После стольких лет она больше не хотела видеть свой поступок столь превратно истолкованным и выступать для публики в роли извращенки или психически больной женщины. Ее называли нимфоманкой, сексуальной маньячкой. Она была запятнана. Не говоря уже о том, как ей было стыдно во время процесса и потом, по выходе из тюрьмы, когда появился гадкий пасквиль о ней и Китидзо. Тем более что в 1975-м уже вышел один фильм по мотивам ее истории: «Подлинная история Абэ Сады» (La veritable histoire d’Abe Sada) [12] режиссера Танаки Нобору, которого она не знала. Это был так называемый «роман порно», чисто коммерческая

Когда вышел фильм Осимы, любопытство все же пересилило. В юности она обожала кино. Ведь даже накануне ареста она посмотрела фильм «О-Нацу и Сэйдзюро». В 1960-е годы, в самый расцвет новой волны, Осима «взорвал рамки японского кинематографа». Эту фразу она прочла в прессе. Еще одна деталь интриговала: фильм финансировался французским продюсером. Афиша не имела ничего общего с предыдущей. Любовники были запечатлены крупным планом, оба в кимоно, с опущенными глазами, лицом к лицу, и чувствовалось, как они близки. А что, если Осима лучше других сумел понять, что она пережила?

Она вошла в кинотеатр в Асакусе, наслаждаясь своей анонимностью. Никому из зрителей и в голову не могло прийти, что Абэ Сада, героиня, когда-то не сходившая с первых полос газет, сидит среди них. Как бы то ни было, в ее годы никто бы ее не узнал.

Фильм начинался с ее встречи с Китидзо. О прежней жизни ничего сказано не было. Только мельком упоминался ее статус бывшей проститутки. Это было в январе. Актеру, игравшему Китидзо, было лет сорок, но выглядел он моложе – как и ее любовник. Он не особо походил на него, но был красив и держался непринужденно. Китидзо брился, а Фудзи Тацуя носил усы и тщательно подстриженные бачки, которые делали его старше. Очень скоро она уже не видела разницы между Фудзи Тацуя и Китидзо. Актрису Мацуду Эйко Сада не знала. Ее полные губы, ямочки, когда она улыбалась, пронзительные глаза, тонкий нос идеально вписывались в овал подкрашенного по-западному лица. Сада нашла ее привлекательной и лучше сложенной, чем была она сама в то время. У актрисы на мочке левого уха была татуировка – маленький скорпион. Мацуда Эйко выглядела обворожительно: чувствовалось, что она отнюдь не недотрога и любит секс, но без малейшей вульгарности. Она была сама чувственность. И уж точно не играла шлюху. Сада как будто видела себя на экране. Она не могла представить лучшей исполнительницы своей роли.

Довольно скоро фильм сосредоточился на любовниках, предающихся радостям секса в гостиничных номерах. В кимоно или голые на татами, они прерывали свои игрища, только когда горничные приносили им поесть или выпить. Сада вспомнила, что они пили больше саке, чем в фильме. Эпизод, когда гейшу просят поиграть на сямисэне, пока они занимаются любовью, был списан с натуры. Китидзо имел опыт общения с гейшами, он обожал подпевать их пению. А вот сцена фальшивой свадьбы, когда они окружены гейшами и майко [13], была выдумкой Осимы. В отличие от трапезы, когда Китидзо берет палочками ломтики грибов и вводит их в нее, а потом съедает. Сада хорошо помнила, что именно ей пришла в голову эта фантазия. Она хотела знать, как далеко он может зайти ради нее. А ему все было нипочем. Что бы она ни попросила, он делал это. В точности как его двойник в кино, не отличимый от настоящего. Но можно было только догадываться, что происходит, черная полоса скрывала низ экрана. Сада внутренне кипела, браня цензуру. И подумать только, что в Париже прямо сейчас можно посмотреть фильм без купюр! Смутилась бы она, увидев на экране вагину Мацуды Эйко, показанную как ее лоно? В сцене, предвосхищающей развязку, Сада угрожает Китидзо ножом отрезать ему член. Она не хочет, чтобы он вступал в отношения с другими женщинами. Китидзо насмешливо объясняет ей, что этим она накажет сама себя. На экране эффект был поразителен. Актриса держала нож на манер якудзы. И лезвие было непомерно большим. «Я никак не смогла бы взять его с собой, когда бежала», – подумала Сада.

Их отношения были переданы в совершенстве. В последние дни они действительно не выходили из номера. Саде пришлось оставить Китидзо на один день, чтобы встретиться со своим благодетелем и попросить у него денег. Они нужны были ей, чтобы заплатить за гостиницу. На экране Омия Горо предстает худым стариком, находящим удовольствие в садомазохистских играх – ничего общего с настоящим, который вовсе не был извращенцем. Почему же Осима не создал образ более положительный, более соответствующий действительности?

Вернувшись к Китидзо, Сада поняла, что не сможет больше жить без него. В фильме Осимы, как и в ее собственной истории, все было поводом для сексуальных игрищ. Актер Фудзи Тацуя поражал воображение. Он согласился на эротическое удушение из любви к Саде. Она, сидя на нем верхом, двигалась вверх-вниз, она доминировала. В какой-то момент Мацуда Эйко развязывала оби, потом пояс, которым будет задушен герой. Обмотав его вокруг шеи любовника, она тянула за концы, не как всадница вожжи, а в разные стороны. Что заставляло актрису склониться к партнеру, медленно двигая над ним бедрами вверх-вниз. Было видно, что Мацуда Эйко не душит по-настоящему, жест был наигранный, но очень красивый.

Перед мысленным взором Сады вставали эти минуты благодати, и она уже не делала разницы между тем, что видела, и своими воспоминаниями. В такт звукам сямисэна стоны Мацуды Эйко, исходившие из глубины ее существа, наделяли ее какой-то сверхъестественной красотой. Никогда Сада не видела, чтобы было так сыграно женское наслаждение. На экране это обычно выглядело натужно или смешно. Не говоря уже о мужских хрипах, похожих на рык диких зверей. Сада наконец поняла: эта сцена, подобно всем другим любовным сценам, была снята как религиозная церемония. И как же японская цензура могла увидеть в ней порнографию? Никто никогда не показывал любовное объятие, подобное священному обряду. Этот фильм открыл ей все величие ее любви к Китидзо. Она, после тюрьмы обратившаяся к буддизму Нитирэн, и подумать не могла, что святость может крыться в физическом наслаждении. Вот что открылось ей через сорок лет после этой истории – ее глубокий смысл. Разумеется, на экране все было приукрашено. У нее тонкая атласная кожа, у него гладкая и чистая. Музыкальная тема – четыре аккорда, повторяющихся с регулярными интервалами – добавляла фильму трагической красоты.

Сада вдруг ощутила поднимающуюся в ней тревогу, когда поняла, что фильм приближается к своей драматической развязке. Она не хотела видеть последний план, которого ждали все зрители. Заснятый как лежащая статуя на могиле, Фудзи Тацуя больше не отвечал на призывы своей любовницы. С трудом дыша, он

Сада прочла в прессе, что Осима искал встречи с ней до съемок. Теперь было слишком поздно. Да и не нашел бы он ее никогда. И потом, что она могла бы добавить? Осима угадал о ней все. Теперь ее все равно что нет, останется только ее экранный двойник, актриса Мацуда Эйко, которую он так замечательно снял.

Выйдя из кинотеатра, Сада захотела помолиться над прахом Китидзо. После долгих поисков она нашла место, где он был похоронен: кладбище Янака, один из редких районов Токио, уцелевший после бомбежек. Она добралась на автобусе за полчаса. Раз в месяц она приезжала туда. И продолжала ежедневно молиться перед домашним алтарем, который ухитрилась сохранить за столько лет. Она знала наизусть дорогу, аллеи, обсаженные сакурами, которые вели ее к могиле Кити в странной тишине.

У подножия стелы, под которой покоился его прах, она жгла курения. Чуть окрашенный дым рассеивался в воздухе, распространяя свой характерный умиротворяющий аромат. Нерушимые узы связывали Саду с Кити. Он всегда жил в ее мыслях. Смерть никогда не была для нее разрывом. Это прошлое она каждый день воскрешала своими молитвами. Ее единственным желанием было поддерживать пламя. Она не хотела жить временным, она верила в вечное. Задержав дыхание, она прошептала последнюю молитву: «Сада и Кити – вместе навсегда».

Покинув кладбище, Сада вернулась в квартал Ситая в центре Токио, где жила. Вторая мировая война осталась лишь воспоминанием. Экономика процветала, и город отстраивался заново. Уже высились футуристические небоскребы, а жилые дома окончательно стали западными. Старого Токио, который она знала, больше не существовало. Все реже можно было увидеть на улицах женщин в традиционном кимоно. Широкие проспекты, ярко освещенные по ночам, казались ей предвестниками нового мира.

Ей случилось однажды прочесть в прессе, что она будто бы удалилась в монастырь вдали от столицы. Да, она совершила когда-то паломничество в Коясан по следам Будды. Но никогда у нее не было желания обрить голову и стать бонзой. Сохранив свое подлинное имя, она жила безымянной среди себе подобных в одном из самых больших городов мира. Есть ли лучший способ остаться незамеченной? Она была теперь дамой преклонного возраста, но ее еще волновало, как она выглядит. Утратив былую чувственность, она приобрела утонченность. Она не могла бы сказать о себе, что достигла мудрости. Да и хотела ли она этого? Она обрела душевный покой и была довольна. Когда-то ее называли развратницей. Потом она шла по жизни, как по лабиринту торий [14], притиснутых друг к другу вдоль извилистой лесной тропы, ведущей к святилищу Фусими Инари в Киото. Теперь она чувствовала себя в ладу с миром. Никто не ждал ее дома, но Кити каждый день был с ней в ее молитвах.

Они любили друг друга страстно. Но кроме объятий, что еще они делили? Им не выпало даже удовольствия погулять под ручку или сходить в кино. У них было время только любить друг друга. Ничего другого они не делали вместе. Теперь они стали настоящей четой. Она была с ним каждую минуту. «Империю чувств» она смотрела вместе с ним, они говорили о фильме на кладбище, ему он понравился так же, как ей. С возрастом пустоту в своем теле она ощущала все меньше. Она познала простое удовольствие жить.

Она прошла, как и каждый день, мимо сквера, где играли в этот час местные ребятишки. Толкнула калитку. Мальчики и девочки бегали во все стороны, многие громко кричали. Небо было огромное и синее. Подул свежий ветерок, и она вздрогнула.

По сей день никто не знает даты ее смерти. Где похоронена Абэ Сада, неизвестно.

Благодарности

Анне-Лоре Кампелс, директору международного французского лицея в Токио – благодаря ей я смог получить во Франции автобиографию судьи Хосои.

Айме Конуме за удивительные воспоминания о наших сеансах интерактивного перевода «Мемуаров Абэ Сады».

Матье Палену, который позволил мне пересечь финишную черту.

Сноски

Имена в книге даны в соответствии с японской традицией: сначала фамилия, потом имя. –Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

В Японии традиционно отрезы ткани (фурошики) используют для упаковки, завязывая концы узлом.

Традиционный японский матрас.

Популярная в Японии история о несчастной любви богатой девушки и бедного юноши.

Легкое кимоно без подкладки.

Нао – как правило, женское имя, но также встречается и у мужчин.

Маты из тростника и рисовой соломы, которыми в Японии устилали полы в домах в традиционном стиле.

Атами славится своими термальными источниками с целебными свойствами.

Ритуальное самоубийство путем вспарывания живота.

Современные девушки (англ.). –Примеч. пер.

Сёва (яп. «Просвещенный мир») – девиз и период правления императора Хирохито (с 25 декабря 1926 года

«Женщина по имени Абэ Сада».

Майко (яп. «танцующее дитя») – ученица гейши.

Тории (яп. «птичий насест») – ритуальные врата из двух столбов, соединенных сверху двумя перекладинами; разграничивают мир человеческий и мир сакральный.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге