Герилья против Франко. Антифашистская борьба в Испании 1939-1981 гг.

Часть первая

Франсиско Мартинес Лопес

Герилья против Франко. Антифашистская борьба в Испании в 1939–1981 годах

© Мартинес Лопес Ф., 2025

© Катайцева Э.С., пер. на рус., 2025

© Нигматулин М.В., пер. на рус., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

* * *

Моим товарищам по партизанским отрядам Леона, погибшим за свободу и лишенным памяти.

Партизан против Франко

Я был антифранкистом в Леоне с 1947 по 1951 год, приговорен к смертной казни франкистским режимом, находился в изгнании – как и многие другие – в течение двадцати семи лет, я прожил во Франции эти годы изгнания, в течение которых по причинам, которые мне до сих пор неясны, не было отведено места ни партизанскому прошлому, ни истории. Память обо всех тех, кто с оружием в руках или без него участвовал в партизанских действиях, имевших место после гражданской войны.

В регионе Бьерсо значительная часть населения была вовлечена в партизанскую войну против режима Франко. Смерть партизана Мануэля Хирона второго мая 1951 года и изгнание остальных партизан положили конец пятнадцатилетней антифранкистской борьбе в Эль-Бьерсо. После окончания вооруженной борьбы историю тех пятнадцати лет и ее главных героев закрывала стена молчания. Несмотря на падение диктатуры, долгое время сохранялась тишина. Только сегодня приходит время осознания и публикации воспоминаний.

Отказываясь с тоской смотреть в прошлое, я подготовил к публикации это свидетельство, касающееся событий, произошедших более пятидесяти лет назад. Но как рассказать о коллективной борьбе из личного опыта? Я прошу своих друзей и читателей извинить меня, если я не всегда мог найти лучший ответ на этот вопрос.

Рис. 1. Испанское издание книги (на обложке портрет автора)

В течение долгого времени я не мог внести свой вклад в то, чтобы нарушить молчание, и это главный упрек, который я могу себе поставить: я не отреагировал эффективным образом, чтобы спасти своих товарищей по партизанам, их связи, их народную поддержку от забвения, и осудить недостаток храбрости у партизан. Испанская демократия не хотела реабилитировать их и почитать как борцов с фашизмом.

Прошло двадцать пять лет со дня смерти диктатора, и настало время это сделать.

Глава первая. Республиканское детство

Я родился здесь, в 1925 году в коттеджах Раре, деревне в Бьерсо, провинция Леон. На момент моего рождения мои родители были простыми крестьянами и оставались ими на протяжении всей своей жизни.

Расположенный на северо-западе полуострова, Бьерсо образует залив Хойя, защищенный с севера и запада горами Кантабрийской цепи и Монтес-де-лос-Анкарес, закрытый с юга также гористым регионом Кабрера. Ко времени моего рождения в Эль-Бьерсо велось как традиционное сельское хозяйство (огороды, виноградники, крупный рогатый скот и зерновые), так и разработка угольных шахт (в Фаберо, Бембибре, Вильяблино и т. д.), В конце тринадцатого века сформировалось новое направление в сельском хозяйстве: горнодобывающий пролетариат, сильно отличающийся своим крестьянским происхождением. Эти сельские пролетарии по сравнению с некоторыми рабочими-иммигрантами из других регионов Испании менее четко осознавали свой социальный статус. Многие жители этого района совмещали работу на земле с работой на шахте или связанной с ней деятельностью, в результате чего они становились «крестьянами-шахтерами». Очаги рабочих организаций, впервые возникшие на шахтах, постепенно распространились по деревням через этот одновременно крестьянский и рабочий пролетариат: так были организованы рабочие союзы, CNT и UGT. Политические партии, слабо внедренные, по-видимому, полагались на профсоюзы, по крайней мере, до 1936 года.

Моя деревня, Редкие хижины, – это деревня на равнине с тысячей жителей, разбросанных по четырнадцати разным кварталам; отсюда и его название. Семейные и общественные традиции деревни не были нарушены развитием горнодобывающей промышленности. Несмотря на то, что многие жители стали шахтерами-крестьянами, обязанности были распределены внутри каждой семьи. Чувство солидарности, более укоренившееся, чем у более крупных групп населения, было еще сильнее, поскольку семьи были связаны друг с другом брачными узами. Распределение по разным районам также способствовало этому настроению, и взаимная помощь была постоянной, особенно при выполнении сельскохозяйственных работ, таких как сбор урожая или обмолот.

Мой отец происходил из скромной крестьянской семьи, проживавшей в Посуэло-дель-Парамо (Ла-Баньеса). Мои бабушка и дедушка по отцовской линии, верующие и практикующие католики, жили в подчинении диктату Церкви, твердо придерживаясь смирения и не обращая внимания на любое восстание против своего социального статуса. Спасаясь от голода и этой ужасной обстановки, мой отец уехал в возрасте 14 лет в сопровождении моего деда Хосе, и они оба нашли работу в Бильбао, на доменных печах, после чего стали частью промышленного пролетариата города. После того, как мой отец вступил в ряды профсоюзов, в 1918 году он вступил в PSOE vizcaíno, где он служил до своего отъезда из Бильбао в 1923 году. В те годы в России шел бурный революционный процесс, который для многих означал «пламя, озаряющее угнетенных всего мира». Движимое коллективным энтузиазмом, то поколение рабочих-активистов, к которому принадлежал мой отец, искало формы борьбы, которые позволили бы ему сделать возможным в Испании торжество идеалов, которые, казалось, воплотились в создании нового советского государства. Мне до сих пор кажется, что я слышу, как мой отец говорит о Пабло Иглесиасе, основателе PSOE, который для него был настоящим символом. Он также ценил лидера социалистов Индалесио Прието за его лидерские таланты, и, с другой стороны, чувствовал себя очень близким к политическим тезисам Гарсиа Кехидо и Анкиано, двух основателей Коммунистической партии Испании. Тем не менее мой отец претендовал на членство во II Интернационале и оставался в этом до самой своей смерти: он был привержен идеалу социализма, преобразующего капиталистическое общество.

В 1923 году мой отец покинул Бильбао и переехал в Бьерсо, провинция Леон. Там он выучился ремеслу сапожника, которым занимался попеременно, работая на ферме в небольшом поместье, унаследованном от моих бабушки и дедушки по материнской линии. Вместе с другими соседями он внес свой вклад в создание небольшой структуры PSOE в этом районе. В то же время он оставался критически настроенным по отношению к реформистским позициям партии, испытывая определенную ностальгию по своему раннему периоду воинственности в Бильбао, когда он больше сталкивался с социальной борьбой.

В Редких хижинах он женился на той, кто станет моей матерью: крестьянке, такой же, как он, чья сильная личность оставила след в истории деревни и в моей собственной жизни. Я был старшим из шести детей: Пилар, Тоньо,

Глава вторая. Годы Республики

Мне было всего шесть лет, когда демократические устремления испанцев, подавляемые диктатурой Примо де Риверы с 1923 года, материализовались с приходом Республики 14 апреля 1931 года. Я помню, прежде всего, праздничную и восторженную атмосферу в моей семье, а также комментарии, напоминающие о восставших капитанах Хаки Фермине Галане и Гарсии Эрнандесе, расстрелянных незадолго до падения монархии и память о которых вдохновила строфы популярной песни, в которой отражены чаяния народа, социальная справедливость и свобода, воплощенные в Республике:

В торжественную и славную дату

дня 14 апреля

Республика, уже победившая

навсегда в Испанию служить.

Так началось мое детство; погруженный в народное движение, в повседневные конфронтации, вопросы и ожидания меняющейся Испании.

Республика вскоре разбила надежды, которые возлагали на нее рабочие. С июня 1931 года полицейские репрессии были направлены против народных движений, которые, в свою очередь, становились все более многочисленными. Конфликты стали более радикальными и в конечном итоге привели к октябрьской революционной забастовке 1934 года в Астурии и горнодобывающем регионе Леон. С этого года у меня самые яркие воспоминания. Мне было тогда девять лет, но, несмотря на свой детский возраст, я чувствовал себя причастным к событиям из-за твердой приверженности моих родителей поддержке повстанческого движения астурийско-леонских горняков. С другой стороны, мой школьный учитель также был республиканцем и проявлял ко мне определенную симпатию из-за моей принадлежности к семье с левыми традициями и моего любопытства к политическим вопросам. Такое соучастие подстегнуло меня в моем желании учиться, и я стал хорошим учеником. Мое окружение, как семейное, так и социальное, было одновременно глубоко католическим и глубоко республиканским: то, как происходит встреча этих двух культур, для меня все еще неясных, оставляет еще много нерешенных вопросов.

Поэтому с 1934 года я участвовал в спорах и заговорах старших и считал себя взрослым. Постепенно я начинал оценивать политические или профсоюзные позиции тех и других и формировал «левое» мнение и идентичность. Поскольку я видел, что все рабочие объединились против одного врага, для меня не было большой разницы между тем, чтобы быть членом CNT, UGT, PSOE или PCE, и я думаю, что и для других, более взрослых, тоже.

Подготовка к выборам 1936 года подтверждает, несмотря на некоторые расходящиеся лозунги, это единство действий. Я хорошо помню период подготовки к выборам; несмотря на то, что мне было всего десять лет, я участвовал в избирательной кампании, расклеивая плакаты и распространяя агитацию. Среди воспоминаний об этой кампании я храню великолепный образ моей матери, который больше, чем что-либо другое, символизирует женщину-борца, которой она была на протяжении всей своей жизни. Я до сих пор вижу ее во главе группы республиканских женщин, выступающих против правых, консервативных, реакционных женщин, возглавляемых народным священником и лидерами CEDA, которых не пугает это воплощение чистейшей реакции.

О моей матери у меня остались глубокие воспоминания; ее подлинный характер борца, ее смелость и природная живость, а также ее искренность в демонстрации своего мнения о вещах и идеях. Она никогда не ходила в школу и с трудом научилась читать, но я очень полюбил чтение. Она также обладала замечательным чувством юмора. Тот факт, что она была женщиной религиозных убеждений, не помешал ей осознать свой социальный статус и связанные с ним реалии, и поэтому она умела сочетать свои религиозные убеждения с социальной борьбой. Мне очень запомнилась активная роль, которую она сыграла во время революционной забастовки в Астурии в 1934 году, которую я также наблюдаю в нашем горнодобывающем районе Бьерсо: мои родители организовали несколько комитетов помощи бастующим и борющимся шахтерам, и моя мать руководила этой акцией вместе с другими деревенскими женщинами. Эта же воинственность заставила ее проявить себя на выборах 16 февраля 1936 года в борьбе за амнистию всех осужденных за события 1934 года и за победу Народного фронта. Ее пыл остался неизменным в борьбе с фашистским восстанием 18 июля 1936 года и в течение многих лет, пока длился франкистский террор. Непоколебимая решимость, которую она сохраняла в послевоенные годы, с 1940 по 1951 год, в течение которых сотрудничала с партизанским движением. Преданность моей матери, ее сила характера и ее жизнерадостность сплели между нами узы, которые еще больше усилили естественную нежность, которая связывает мать и ее ребенка: доверие и дружбу, которые укрепили мое восхищение, мое уважение и мое абсолютное доверие, даже в худшие времена.

Борьба моей матери не закончилась в 1951 году, когда я спас свою жизнь, отправившись в изгнание во Францию. Через два года после окончания партизанской войны в Бьерсо моя мать поехала в Париж, чтобы навестить нас, выживших партизан, особенно своего сына. Там она вступила в контакт с PCE и поставила себя на службу борьбе на этом новом этапе. Ее попросили поехать в Мадрид, чтобы связаться с подпольной организацией, доставить пропаганду и документы в Мадрид, а другие – в Бьерсо с целью перезапуска организации PCE. Неудивительно, что в 1977 году, во время легализации КПЭ, и в возрасте восьмидесяти лет, она потребовала от местной организации партийный билет, что стало для нее символом части ее личности, который в глазах молодых коммунистов деревни, не знавших лет диктатуры Франко, имеет гораздо меньшую ценность.

16 февраля 1936 года Народный фронт победил на выборах. Эта победа была потрясением для сознания. На учеников моей школы это оказало значительное влияние. В приподнятом настроении мы готовились к параду 1 мая в Понферраде. Я впервые присутствовал на параде рабочих, шахтеров и студентов, парней и девушек, приехавших со всего горного бассейна, чтобы подтвердить республиканскую идентичность. Обезумев от радости, я поблагодарил родителей за разрешение пойти со старшими на эту демонстрацию. Мой дядя Амадор отвез меня на своем велосипеде.

Этот парад 1 мая 1936 года стал моим боевым крещением; с этого момента я принял символ красного флага и стал отождествлять себя с теми тысячами девушек и парней, одетых в красные рубашки,

Энтузиазм, с которым я пережил то первое мая, побудил меня выдвинуть свое первое требование: я попросил маму купить мне красную рубашку, похожую на те, которые меня так поразили. Она согласилась купить мне красную ткань, и соседка сшила одну рубашку для меня, а другую для моего брата Тоньо. Я хотел дебютировать в своей рубашке 26 июля, в день Святой Анны, покровительницы города; по обычаю, в этот день дебютирует новая одежда, и я хотел по-своему участвовать в этой традиции… Мои планы были бы жестоко нарушены. За восемь дней до праздника произошла трагедия: фашистский государственный переворот, который должен был ввергнуть Испанию в печальную эпопею.

Глава третья. Годы Гражданской войны

С начала восстания франкистов регион Бьерсо находился в состоянии войны. Еще ребенком, но с чувствами взрослого человека, как и многие другие дети того времени, которые никогда не были детьми или подростками, я пережил во франкистской зоне конфликты и драму гражданской войны. Я чувствовал беспокойство из-за того, что был слишком молод; я хотел вырасти, чтобы стать участником антифранкистской борьбы. Я восхищался борьбой рабочих против фашистов Понферрады и испытывал отвращение к некоторым немногочисленным соседям из Редких хижин, которые из трусости или невежества проявили благосклонность к Франко, например, к тому, который критиковал своего сына-шахтера за то, что он был частью рабочих отрядов в защиту республики, оккупировавших Понферраду 18 и 19 июля 1936 года.

Но через два дня Понферрада была оккупирована фашистскими войсками, Гражданская гвардия предала свое обещание верности Республике, и начались убийства. Лейтенант, командующий астурийскими отрядами штурмовой гвардии, прибывшими на помощь рабочим Понферрадино, попросил провести переговоры с Гражданской гвардией; капитан разрешил ему войти в штаб. Оказавшись внутри, он был убит. Затем началась стрельба по рабочим, занимающим Понферраду. Рабочие потерпели поражение, и республиканцам, пришедшим из Овьедо, пришлось развернуться лицом к войскам генерала Аранды, который также изменил своей клятве верности республике. Это было поражение.

Фронт стабилизировался между Леоном и Астурией. В то время многие берчанцы перебрались в Астурию, чтобы сражаться против фашизма; некоторые погибли. Террор воцарился в Эль-Бьерсо в тот момент, когда фашисты начали совершать свои преступления, и распространились новости о первых убитых в Понферраде. Страх разоблачения изменил многие дружеские или семейные отношения; как и при всех фашистских и диктаторских режимах, никто не был застрахован от подозрений, и для всех людей с республиканскими взглядами начался этап молчания и репрессий. Дом моих родителей был превращен в плацдарм для беглецов, которые хотели перейти на республиканский фронт в Астурии и усилить борьбу против наступающих франкистских войск из Галиции. Те, кто не перебрался в Астурию, спрятались или организовались в подпольные группы, ожидая развития событий. Мы, младшие, как и я, стояли на страже, чтобы не допустить передвижения войск наших соседей, особенно экспедиций фалангистов, которые начинали прочесывать деревни, чтобы уничтожить всех своих противников.

Эти фалангисты сформировали настоящие банды террористов, которые насаждали новый порядок всеми средствами: штрафами и грабежами, запугиванием и убийствами. Я помню, как недалеко от Понферрады – во Фреснедо, в Санседо, в Колумбрианосе и во всех окрестных деревнях банды фалангистов грабили, убивали крестьян, сжигали их дома, обрекали их семьи на нищету, когда их не убивали просто так. В Понферраде первыми жертвами стали знакомые моей семьи и родственники моего отца в Ла-Баньесе. Во Фреснедо они убили учителя, врача и еще пятерых соседей; чтобы усилить террор, они сожгли их дома дотла. В Санседо были убиты несколько соседей, в том числе отец моей тети Софии. В Колумбрианосе произошла коллективная «забастовка»; единственным преступлением жертв было то, что они были рабочими, большинство из которых были наняты MSP, самой важной сталелитейной компанией в этом районе. Эти и многие другие погибшие были похоронены в братских могилах под дубами Кабаньин и Монте-Аренас.

В этом контексте насилия мы, самые молодые, начинаем мобилизоваться. Рядом с моим домом была мельница, работающая на электричестве. Мельник, республиканец, отказался от нее, чтобы избежать репрессий. У Альберто Маркиза, моего соседа и школьного товарища, были ключи, а там мы нашли радиоприемник. Это был наш секрет: старое радио позволяло нам тайно слушать радиостанции из Парижа, Москвы или Лондона на испанском языке. Позже, во время Второй мировой войны, это же радио помогло бы нам следить за развитием событий на фронтах.

Несмотря на все трудности, с оптимизмом воспряли те, кто считал себя республиканцами, и мы взяли на себя обязательство поддерживать любые признаки оппозиции режиму Франко. Никто не смирился с падением Астурии, и когда это подтвердилось в 1937 году, оставалась надежда, что враги народа будут побеждены в Мадриде или Барселоне. Мы были далеки от того, чтобы предполагать долгий путь, который нам предстоит пройти – через гражданскую войну и все годы диктатуры, которые последуют за падением республики.

Рис. 2. Партизаны-антифашисты

С 19 июля 1936 года, когда Понферрада пала под властью франкистов, колонна сопротивляющихся во главе с братьями Хироном-Мануэлем и Пепе – и Хосе Лосадой Яньесом обосновалась в горной местности, высота которой превышает 2000 метров, в регионе Ла Кабрера, расположенном к югу от Понферрады, юго-запад провинции Леон. Позже два брата связались с Астурией, где начались разговоры о фронте Лос-Хирон. Братья Хирон и их товарищи умножили свои действия против франкистских тылов. Через несколько месяцев они воссоединились с республиканской армией Астурии, в которой организовали специальные команды для проведения диверсионных акций. Это был зародыш партизанской войны, которая

После падения Астурии и в то время как его брат Пепе, тяжело раненный, был эвакуирован во Францию, Мануэль Хирон вернулся в Бьерсо в сопровождении группы бойцов, в том числе анархиста Леонеса Марселино де ла Парра, чтобы составить первые организованные партизанские отряды в районе Леона и Галисии. С этого момента Мануэль Хирон стал центральной фигурой партизанского движения в этих регионах, бесспорным лидером тех, кто пытается заложить основы того, чем до 1951 года было партизанское движение в нашем регионе. Движение, которое начало развиваться во время гражданской войны с прибытием боевиков, вынужденных отступить из Астурии, и в течение 15 лет поддерживалось молодыми антифранкистами, спасавшимися бегством от репрессий франкистов. Подпольщики, спасаясь от смерти, когда их обнаруживала полиция, присоединялись к партизанам; приговоренные к смертной казни в тюрьмах или в штрафных батальонах, которые могли уклониться и добраться до партизан; другие, которые пытались перебраться в Португалию в изгнание и, потерпев неудачу, вернулись в Эль-Бьерсо присоединиться к партизанскому движению. Среди них были братья Риос, Аркадио и Сезар, братья Моран-Гарсия, Гильермо и Марио или Марселино Фернандес Вильянуэва (эль Очкарик), который должен был возглавить Генеральный штаб Первой Федерации партизан Леон-Галисия. Таким образом, постепенно в нашем регионе внедрялась партизанская война, которая начала формироваться с самого начала гражданской войны.

Ребенком, которым я был тогда, я почти ничего не знал об этом движении, к которому я собирался присоединиться несколько лет спустя.

Глава четвёртая. Необратимое обязательство

В последние месяцы гражданской войны и в первые годы Второй мировой войны я рос в атмосфере крайнего напряжения, но в то же время и восторга. Трагедия диктатуры тяжело сказалась на молодежи. Напуганная молодежь, лишенная иллюзий, дезориентированная режимом чрезвычайного положения, при котором все было запрещено: нельзя было ни танцевать, ни устраивать карнавалы. Мы все были под подозрением. Если вы выходили из очереди, проводилось расследование политического поведения родителей. В силу обстоятельств мы, «дети красных», должны были ограничить контакты с другими молодыми людьми. Мы сознательно маргинализировали себя; сначала, чтобы скрыть политическую деятельность наших родителей, а затем, в пятнадцать лет, свою собственную.

Так были заморожены некоторые из моих возможных подростковых романов.

Конец Второй мировой войны будет также концом фашизма; мы были убеждены в этом и с нетерпением ждали результата. Но в годы войны и ожидания необходимо было участвовать в противостоянии режиму, для меня это было ясно. Моя симпатия всегда была направлена к тем, кого я считал антифранкистами. Вместе с левыми друзьями моего народа мы объединились против жителей соседнего города Кортигера, традиционного соперника нашего, жители которого были в основном фалангистами. Таким образом, сильно поляризованные идентичности были структурированы на основе традиционного соперничества между двумя группами населения, на которое накладывалась политическая вражда, несмотря на то, что ни те, ни другие не были очень опытными в политических нюансах. Но наши причины для борьбы были еще сильнее, чем у них, поскольку именно они первыми взяли на себя инициативу насилия, преследуя республиканцев соседних народов. Состояние перманентной войны разделило лагерь между друзьями и врагами, даже если в нашем возрасте казалось неестественным идти на такие компромиссы. Но это было состояние войны, которое ознаменовало нашу юность.

Глава пятая. Во время и после Мировой войны

Шли годы. В начале 1943 года я начал искать работу вдали от дома и, когда мне было чуть более 17 лет, нашел работу на сталелитейном заводе в Понферраде, I.M.S.P.I, частном горнодобывающем комплексе, самом важном в Испании, который контролировал тогда все горнодобывающее производство в Бьерсо и Лакеана. Для меня это было воплощением мечты, подтверждающей мою ответственность как взрослого. Зарплата в 300 тыс. не позволяла мне жить по средствам, но были промежуточным этапом, пока мне не исполнилось 18 лет и я не получил статус рабочего. После десяти месяцев упорной работы, погрузки двадцатитонных вагонов, мне присвоили категорию разнорабочего, а через месяц предложили, отчасти из-за моих качеств, отчасти из-за дружбы, пройти испытательный срок в химической лаборатории в Понферраде. Для меня это повышение означало интересную работу и продвижение по службе, где можно было узнать больше, чем на предыдущей работе. В конце концов, я был принят на работу и прошел там обучение.

За время своей работы ассистентом химика в лаборатории я завязал много антифашистских дружеских отношений и политических связей. На нашей службе большинство из нас были против режима, за исключением Мануэля де Кампонара, который считал себя не очень убежденным фалангистом. Мануэль знал о наших чувствах, и когда он видел, что мы хотим встретиться, чтобы поговорить о политике, он делал вид, что ему по какой-то причине нужно покинуть лабораторию.

В том же 1943 году в регион прибыли некоторые астурийцы, освобожденные из батальонов принудительного труда на рудниках Вольфрамио-де-Силледа в Галиции. Из-за своего антифранкистского статуса они подвергались опасности, если возвращались в свои дома, учитывая продолжающиеся репрессии, а пребывание в Эль-Бьерсо обеспечивало им определенную безопасность. Эти люди пользовались защитой некоторых инженеров и техников MSP, у которых были административные возможности предложить им работу, и таким образом перешли на работу в MSP. Таким образом, у меня была возможность установить дружеские отношения с некоторыми из этих политических активистов: Донато и Эмилио Пелаэсами из PSOE; Эдуардо Пелаес, брат предыдущих, и Эдуардо Иглесиас, члены PCE. В то же время у меня была возможность познакомиться с некоторыми из партизан, обосновавшихся в этом районе. Дом моих родителей стал опорным пунктом партизан, как и другие дома в деревне, и там я мог вступить в контакт с партизанами. Но именно с Иглесиасом я установил более глубокие отношения. Мои первые дискуссии с ним, в ходе которых он помогал мне различать стратегии разных политических семей, были отмечены для меня достаточно, чтобы перейти от расплывчатого республиканизма к выработке более конкретной политической идентичности: я выбрал PCE.

Под влиянием развития международной ситуации, то есть неудач, а затем поражения Гитлера и победы союзников, 1944-45 годы оказались неблагоприятными для продолжения диктатуры. Надежда, возлагаемая на поддержку западных демократий, была тем сильнее, что моральный долг, который они взяли на себя в результате политики невмешательства 1936 года, был усилен более недавним долгом: испанские республиканцы не только сопротивлялись в Испании бывшим союзникам Гитлера или Муссолини, но они также участвовали в войне против них. Таким образом, вопреки поддержке, которую Франко оказывал Гитлеру, снабжая его, прежде всего, минералами и продовольствием, партизанское движение Леон-Галисия умножало действия против немецких интересов в

Надежда на скорое освобождение была настолько сильна и широко распространена, что даже некоторые бывшие сторонники режима хотели порвать с ним отношения и пытались получить «свидетельства о хорошем поведении», для чего даже зашли так далеко, что предложили свои услуги партизанскому движению. В этом контексте полиция была временно менее активна из-за угроз, которые, казалось, исходили от режима; на короткий период было установлено своего рода «перемирие».

Партизаны, с которыми мы контактировали, также были чувствительны к этой ситуации; внутри партизанского отряда, состоящего из людей всех политических взглядов, разгорелись дебаты об альтернативах диктатуре. В доме моих родителей я мог присутствовать на их беседах, которые наглядно показали мне как возможно сосуществование различных политических вариантов, объединенных общей целью.

На протяжении всех этих лет партизаны продолжали свою деятельность и совершенствовались в организации и структурах. Их цель состояла в том, чтобы в ожидании международной поддержки, которая вскоре проявится как ложная надежда, организовать внутреннее сопротивление и ускорить эту международную поддержку. Партизаны устраивали диверсии против поездов, гидроэлектростанций, шахт или промышленных центров; эти действия, которые усиливались по мере приближения развязки, были многочисленными на протяжении всей Второй мировой войны. Они были задуманы и созданы Федерацией партизан Леон-Галисия, плюралистической структурой, в которой сосуществовали коммунисты, социалисты, анархисты CNT и беспартийные. В конце войны активизировались действия по разоружению фалангистов[1] и соматенов[2] групп вооруженных гражданских лиц, находящихся под командованием гражданской гвардии. Несколько разоблачителей были казнены. Некоторые деревни, такие как Торал, недалеко от Понферрады, были заняты, чтобы объяснить населению цели и действия партизан и разоружить местных фашистов. Распространялись газеты, такие как Мундо Обреро и Эль Герильеро, а также листовки, подготовленные партизанами.

Организация стала приоритетной целью. Была усилена SIR (Республиканская информационная служба), направленная на организацию антифранкистского населения и создание так называемой партизанской группировки дель льяно, которая отличалась от вооруженной партизанской группировки. Для этого тактика заключалась в «открытии домов», то есть в наличии надежных домов или «опорных пунктов», в которых партизаны могли бы укрыться в случае необходимости. В этих опорных пунктах были организованы политические дебаты между членами SIR и связными, именем которых назывались жители домов, открытых партизанам. Цель заключалась в том, чтобы не осталось «белых зон», зон, в которых не было бы антифранкистских боевиков. Таким образом, внедряясь в повседневную жизнь людей, партизаны обеспечивали солидарность населения и вовлекали максимальное количество людей в мобилизацию против франкизма.

Так было создано обширное движение поддержки в Кабрере, Эль-Бьерсо-Галисии и других регионах Леона и Саморы, сеть связей и опорных пунктов, которая вскоре стала главной целью полиции. В апреле-мае 1945 года закончилась Вторая мировая война, повлияв на обострение партизанской борьбы в Леоне, на борьбу на местах, направленную на то, чтобы способствовать победе союзников, они снова ответили невмешательством. А в июне 1945 года относительное «перемирие», которое до этого момента поддерживали репрессивные силы, было грубо нарушено.

В Одолло, городке в Ла-Кабрере, связным с партизанами была молодая женщина по имени Эванджелина, которая работала горничной в казармах гражданской гвардии Понферрады. Как агент партизанской разведки, я знал множество домов, которые служили нам опорными пунктами.

Однажды в июне 1945 года провокатор сдал дом Каталины в Колумбрианосе. Последствия были незамедлительными: на рассвете гражданская гвардия окружила дом. Трое партизан были застигнуты врасплох беспомощными и убиты, а Каталина и ее племянник были казнены карателями на месте без раздумий. Благодаря этому разоблачению полиция получила обширную информацию о сети поддержки, которой пользовались партизаны в Эль-Бьерсо и Галиции, и были произведены сотни арестов. Многие из тех, кому удалось бежать от арестов, присоединились к партизанам, что было единственным средством избежать тюрьмы, пыток или простой ликвидации.

В то время я работал в химической лаборатории MSP, но меня проинформировали о том, что смерти Каталины, ее племянника и трех партизан, около трех часов дня, и о масштабах репрессий. На следующий день после (они были уже в штатском) я увидел, как трое полицейских пришли пришли в кабинет моего босса и спросили об Анхеле из Кампонарайи. Я знал, что Анхель был связным партизан, и понимал, что ему грозит большая опасность. Я также знал, что в то время Анхель находился всего в 400 метрах, работая на свалке отходов на плотах Хислана. Под предлогом того, что я собираюсь взять образцы угля для анализа, я выбежал на улицу, чтобы предупредить Анхеля. Когда полиция преследовала меня по пятам, я успел предупредить его, и он смог скрыться, прячась между вагонами с углем. Трое полицейских, увидев, что он убегает, стреляли в него, но он смог уйти от пуль. Однако фалангист, который работал в соседней компании и был свидетелем этой сцены, выехал им навстречу верхом на лошади. Анхель был измотан бегом. Когда фалангист поднялся на ноги, он выхватил пистолет и хладнокровно выстрелил в него. Несколько часов спустя я увидел, как фалангист нес на своей лошади тело моего друга, и услышал, как он грубо хвастался, что выследил «красного».

Эти ужасные сцены, связанные с диктатурой, только усилили мою ненависть и желание принять меры, чтобы способствовать ее подавлению. По прошествии нескольких недель моя решимость укрепляется, и моя приверженность обретает силу. В течение всего этого периода с 1945 по 1947 год я укреплял свои отношения с партизанами и выполнял поставленные передо мной задачи. На своем рабочем месте я стремился посредством политических дебатов способствовать усилению поддержки партизан. Я связал коммуниста Эдуардо Иглесиаса с партизанами Гильермо Морана, которого Эдуардо знал, потому что он происходил из того же региона Астурии и был членом той же партии. Но в то же время он познакомился в доме моих родителей с Амадео Валладором, который был анархистом, и Марио Мораном и Сезаром Риосом, социалистами.

В начале 1946 года я присутствовал на собрании, в котором приняли участие около двадцати молодых людей из моего города, в присутствии партизан Гильермо Морана, Альфонсо Родригеса, Мануэля Сапико Эль Астуриано (или Маноло) и Антонио Лопеса Нюньеса Эль Мишени. Эти товарищи-партизаны предложили нам организовать партизанский отряд на равнине в Редких хижинах. Как нам было сказано, мы установили расценки и взяли на себя обязательство создать и поддерживать организацию, которая служила бы постоянной связью с партизанами и выполняла определенные задачи, возложенные на нас. Нашу организацию поддерживали в основном коммунисты, поскольку остальные партии не были заинтересованы в таком организационном расширении. Это объясняет, почему в это время коммунисты приобрели в наших глазах больший авторитет.

Постепенно мы осознали разницу в отношении между социалистами и коммунистами. Политический контекст менялся: между 1946

Глава шестая. Из шахты в партизаны

Хотя я хотел бы продолжать работать в химической лаборатории, я пошел работать на шахту в Торено-дель-Сил, потому что это было единственное средство, которым я мог избежать военной службы; франкистский закон действительно разрешал заменять военную службу работой шахтера. В Торено я познакомился с другими людьми, которые пострадали от репрессий со стороны франкизма и которые боялись высказывать свое мнение. Сначала я остановился в доме, где снимал комнаты, в Доброкачественном доме, хозяйка которого была вдовой шахтера, убитого в 1936 году деревенскими фашистами, которые в то же время убили двух его зятьев и других местных жителей. Бенинья оказалась хорошим собеседником, и с ней я мог поделиться своими политическими взглядами и приобщить ее к моей деятельности. Постепенно я стал рассказывать ей о своей подпольной работе и контактах с партизанами. Один из ее братьев был сотрудником вооруженной полиции и работал на оружейном заводе; поэтому я предложил своим друзьям-партизанам попытаться связаться с ним, чтобы получить оружие. Поскольку другой его брат, Элиберто Оралло, был секретарем городского совета Торено-дель-Сил, Бенинья предложила мне использовать его в качестве посредника. Скорее из страха, чем по убеждению, Элиберто стал членом Фаланги, но Бенинья заверила меня, что мы можем ему доверять. Это была моя гибель: Элиберто сообщил обо мне в полицию.

15 сентября 1947 года, налаживая контакты с Бениньей, я наводнил Торено листовками PCE и партизан, призывая шахтеров к забастовке и саботажу добычи угля. Произошло несколько арестов, и более пятнадцати человек, названных «красными», были арестованы и подвергнуты пыткам, чтобы попытаться выяснить, кто был автором пропаганды. Поскольку я жил там недолго, никто не знал меня достаточно хорошо, чтобы подозревать меня, но через несколько дней пришла жалоба Элиберто. Из Понферрады тайная полиция начала операцию по поимке, целью которой было застать меня врасплох в моей собственной комнате, в доме матери Бениньи.

22 сентября 1947 года я сел на почтовый поезд MSP из Понферрады в Торено-дель-Сил. Это была частная железная дорога для перевозки угля, по которой два раза в день курсировал пассажирский поезд, курсирующий между Понферрадой и Вильяблино. В этом поезде я встретился с Эмилио Пелаэсом, одним из моих друзей-социалистов, который знал о моей подпольной деятельности. Эмилио был плательщиком MSP и в тот день собирался заплатить шахтерам компании в Торено. Когда он увидел меня в вагоне, он подошел ко мне и выразил удивление количеством полиции, ехавшей в поезде; обычно, когда он перевозил зарплату шахтерам, Эмилио сопровождала только пара гражданских охранников. Однако нам и в голову не приходило, что моя скромная персона может быть причиной такой мобилизации. Однако мне повезло, что я смог избежать этой засады. И я в долгу перед Изабель Газтелуменди, моей тогдашней подругой, и ее братом Орасио, братьями, в свою очередь, жены Элиберто, моего осведомителя. Когда Изабель узнала об этом, она пошла к поезду и увела меня подальше от дома, в котором я остановился, чтобы узнать, что происходит, с большим трудом, поскольку она также хотела прикрыть своего зятя. Я побежал обратно и, увидев Бенинью, понял, что дела идут плохо, хотя она тоже не хотела подвергать сомнению своего брата. У меня было достаточно времени, чтобы забежать в свою комнату, забрать компрометирующие документы и сбежать через черный ход, когда полиция уже входила через главный.

В тот же день, 22 сентября, я прибыл в Кабанья-Рарас, провел день, скрываясь в окрестностях, а вечером 23-го за мной приехали партизаны Гильермо Моран, Альфонсо Родригес, Мануэль Сапико Эль Астурийский (которого все звали Маноло, как я буду здесь его называть), Оливерос Фернандес Негрин и Антонио Лопес эль Астурийский. Вильгельм, политический руководитель партизан, взял на себя задачу ознакомить меня с правилами, чтобы я мог принимать решения свободно и с полным осознанием причин. Я мог выбрать: присоединиться к партизанам со всеми вытекающими отсюда рисками для моей жизни или рискнуть попасть в руки полиции. В этом случае меня ожидали пытки и тюрьма, если не простая ликвидация. Моим выбором было рискнуть, сражаясь, и с того дня я стал частью партизанского движения.

Глава седьмая. 1947 год. Поворотный момент

В былые времена полиция часто прибегала к убийствам связных или лиц, подозреваемых в причастности к этому. В 1946 году был убит Антонио Гутьеррес из Кортикеры, который уже отбыл наказание за «красное». Антонио эль де Алмаскара, головорез из бригады, встретил его у выхода из бара во Флорес-дель-Силь и там застрелил. В том же году полиция похитила Эль Мишень и нашу подругу Кармен из Вильямартина де Вальдеоррара, Эль Мишень удалось сбежать, притворившись, что он согласился стать доверенным лицом полиции, и воссоединился с партизанами. Но Кармен, о которой охранники знали, что она была подругой партизана Абелардо Масиаса и одним из наших самых ценных связных, была убита. Бригада держала ее взаперти в секретном месте более года, прежде чем покинуть ее, мертвую, на шестом месяце беременности и жестоко изуродованную в Монтеаренасе, недалеко от Понферрады. В 1947 году врач из Лос-Анкареса, подозреваемый в лечении партизан и оказании им помощи, также был убит Бригадильей. Массовая практика пыток и убийств, направленных на устрашение и запугивание населения, была постоянной в провинции Леон с 1936 года, но к 1947 году эти убийства перестали быть оправданными и их даже не пытались скрыть.

В этой атмосфере преследований я окончательно присоединился к партизанам.

* * *

22 сентября 1947 года ознаменовало важный поворотный момент в моей жизни. Вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. Мои отношения с Изабелитой были разорваны; между нами осталось только воспоминание. И, со своей стороны, огромная благодарность, которой я обязан вам за то, что вы помогли мне сбежать от полиции в тот день 22 сентября. Был распущен симпатичный духовой оркестр, который сформировали несколько наших друзей: Нати, сирота шахтера, убитого в 1936 году, но такая веселая со своими песнями; и под аккомпанемент

Когда я вступил в партизанский отряд, в нем было семеро товарищей. Из Какабелоса мы отправились в Галисию, где должна была состояться встреча. Я навсегда покинул мир своей юности, чтобы вступить в новую жизнь. Если полиция заинтересовалась моей мандолиной, ей не потребовалось много времени, чтобы узнать, что я обменял ее на винтовку. И если я оставил своих бывших друзей, то это было для того, чтобы завязать отношения, которые до этого были мне неизвестны.

В Какабелосе мы остановились на три дня в доме Луизы и в домах других жителей. Направляясь в Галисию, мы проезжаем Пенья-Блондино. Там было четыре дома, полностью зависимых от партизан. Я был удивлен, так как впервые обнаружил такое количество людей, готовых поддержать нас и спрятать в своих домах. Моя политическая семья росла; для меня это было огромным стимулом.

На следующий день мы прибыли в Ла-Голдру. Нашим местом встреч был деревенский бар, жители которого, все сочувствовавшие партизанам, приходили к нам в гости, чтобы получить информацию, поспорить, а иногда и сыграть в карты, что среди нас тоже был какой-то эксперт. Все это было очень далеко от моего представления о подполье. У меня создалось впечатление, что я нахожусь в полусвободном мире, управляемом двумя параллельными политическими силами: официальной властью, которая находилась в пяти километрах от меня, и неофициальной властью. В Ла Голдре у меня создалось впечатление, что я нахожусь в другом мире. Это коллективное участие, полное энтузиазма, побудило меня еще сильнее подтвердить приверженность, которой требовало мое участие в вооруженной борьбе. Несмотря на силу врага, та поддержка, которой мы располагали, подкрепляла нашу решимость сражаться и оправдывала в наших глазах законность дела, которое воспринималось большинством людей. Упоение этими моментами в юных сердцах и то, что их было много, позволяло нам пережить другие времена и другие места, которые были враждебными и смертоносными.

Мне было в то время двадцать два года, но я выглядел намного моложе. Когда хозяйка кафе узнала, что я тоже партизан, она сделала пренебрежительный жест и обратилась к Гильермо со словами: «Вы доверяете этому парню? Будьте осторожны, если однажды вам не удастся спрятаться под юбками своей мамы».

Это размышление меня очень задело, и я решил с того же дня отрастить усы, чтобы ко мне относились более серьезно; усы, которые я носил двадцать пять лет, почти столько же, сколько длилось мое изгнание. И дело в том, что и в партизанах нужно было заботиться о внешности: казаться зрелым, симпатичным, смелым, умным, убедительным в политических аргументах и т. д. все это было важно для Дела…

По пути в Чавагу (Луго), где должна была состояться запланированная встреча, мы ускользнули от патруля гражданской гвардии в окрестностях лодочной станции Вальдеоррас. Это было мое боевое крещение как партизана. У гражданской гвардии был один убитый и один раненый; с нашей стороны не было необходимости сожалеть о потерях, хотя нам пришлось разделиться на две группы. Мне посчастливилось остаться рядом с Гильермо Мораном, который во время перестрелки старался не упускать из виду «новичков», которые не знали ни дороги, ни дома, где мы должны были встретиться с другими товарищами.

Два дня спустя мы все собрались в доме Глории во Фрайхидо. Оттуда мы прибываем в Фигерайдо, проезжая через Монтефурадо. В этой деревне, где мы встретились с другими партизанами, как и планировалось, мы также пользовались полусвободой, поскольку все знали дома, в которых мы останавливались. Это доверие к соседям подтолкнуло нас к определенным безрассудствам, которые могли иметь катастрофические последствия.

Я останавливался в компании Одило Фернандеса Бласа в доме сеньора Баутисты; его дочь была подругой гражданского гвардейца, проходившего службу в Астурии. Благодаря ей мы подготовили встречу с ним, который в то время был в отпуске. Охранник согласился и оставил нам свое оружие во время интервью. Блас разгрузил его и вернул, чтобы он не чувствовал себя пленником. Мы ожидали от него информационных услуг, оружия, боеприпасов… До этого момента мы ограничивали риски. Но поскольку он внушал нам с Бласом доверие, мы согласились поехать на следующий день в его деревню Пейтс, где проходили вечеринки, чтобы выпить кофе у него дома. И я, еще очень неопытный, не осознавал последствий, которые могло повлечь за собой это решение, не посоветовавшись с остальными моими товарищами, которые остались в Фегейридо, не зная о наших странствиях.

Оказавшись в Пайтесе с гражданской гвардией, мы согласились пойти на народный бал, который проходил на площади. Наша подруга, подруга охранника, пригласила нас потанцевать с ней и одной из ее двоюродных сестер, которая сопровождала ее. Блас пустился в пляс с нашей хозяйкой, а я направился к кузине. Когда я взял ее на руки, чтобы потанцевать, было уже слишком поздно. Она воскликнула в шоке: «Как, ты здесь, Кико?»

Маленький моток, который нужно распутать! Эта девушка встретила меня в Торено-дель-Силь, откуда я только что сбежал всего пятнадцать дней назад. Поскольку она находилась в Фегейридо в течение трех недель, она не могла знать моего положения, но было очевидно, что мне не понадобится много времени, чтобы с ней познакомиться… Однако дальше этого дело не пошло, потому что вся ее семья была соучастницей партизанского движения. С гражданской гвардией все прошло хорошо, и пара охранников, присутствовавших на вечеринке, не могла представить, кто такие друзья их товарища по оружию.

Однако самое серьезное было еще впереди. На следующее утро полиция вторглась в деревню и арестовала всех ее жителей, обвиненных неизвестным осведомителем в поддержке партизан. Было ясно, что если бы малейший инцидент произошел в нашем присутствии во время вечеринки, на нашу легкомысленность можно было бы возложить ответственность за угощение, которое, как вы увидите, имело совсем другое происхождение. Наше безрассудство, в котором Блас обвинялся прежде всего из-за его преклонного возраста, едва не стоило нам дорого. Мои товарищи учили меня – с терпимостью – оценивать последствия поведения, которое могло серьезно подорвать всю сеть поддержки партизан.

В качестве меры безопасности мы разделились на группы по пять или шесть человек. С наступлением темноты большинство товарищей покинули деревню. Блас, Альфонсо Родригес и я остались еще на

На следующий день мы узнали, что весь город Фигерайдо был захвачен силами полиции и армии. Сначала мы думали о столкновении между одной из наших групп и полицией, но все группы смогли прорваться через окружение без каких-либо последствий. Эта мобилизация полиции была вызвана не нашим безрассудством, а заявлением одного из жителей деревни, который узнал о нашем присутствии. Поскольку они обнаружили, что он перерезал горло своей жене, он поступил на службу в полицию, чтобы избежать наказания. Наш осведомитель едва не провалил переворот: он просто не знал, что мы покинули город той ночью… Но он не позволил себе деморализовать себя этой неудачей и стал одним из самых рьяных мучителей на службе у антипартизанской бригады Кироги. Весь город был депортирован, людей погрузили в грузовики, как скот, и отвезли в Оренсе, где многих пытали. Мы узнали, что одна девушка, Эстрелла, чуть не умерла от пыток. Но полиции не удалось вырвать у них больше информации, чем у нее уже было.

Через несколько дней после этих событий, в октябре 1947 года, состоялась запланированная встреча: значительная часть партизан Леон-Галисия собралась в Чаваге, недалеко от Ла-Пуэбла-де-Брольон, в провинции Луго.

Глава восьмая. Стратегия и организация. Конгресс Чаваги

Момент, когда я присоединился к партизанам месяцем ранее, оказался поворотным. Если в то время мы все еще надеялись, что международная ситуация будет способствовать падению франкизма, мы не могли довольствоваться ожиданием изменения баланса сил в Испании и предоставления народу возможности стать главным действующим лицом политических изменений. Нам казалось необходимым продолжать вооруженную борьбу, которая позволила бы максимально развить возможности внутреннего сопротивления, не поддаваясь широко распространенным в то время иллюзиям о вмешательстве западных демократий или СССР, которое могло бы привести к нашему освобождению. Я до сих пор помню ответ в 1947 году коммуниста, который только что был освобожден после многих лет заключения и чья храбрость не вызывала сомнений, когда его попросили сотрудничать с партизанами: «Когда Красная Армия перейдет Пиренеи, вы можете рассчитывать на меня».

Иллюзия была живучей…

Социалисты собирались отказаться от партизанской борьбы, но еще ничего не решили. Для коммунистов во Леоне наша партизанская деятельность должна была продолжаться и сохранять свой плюралистический характер. В отличие от партизанской армии Галиции, в нашей партизанской армии все еще присутствовал плюралистический дух Унитарной Федерации. Настолько, что, например, если Гильермо Моран, коммунист, чувствовал себя более непринужденно со своим братом Марио (который был социалистом), чем с коммунистом из Галиции, то не только из-за братской привязанности, которую они оба проявляли друг к другу…

Чтобы понять атмосферу этого времени, два анекдота. Я помню разговор с Марио Мораном в доме Глории, в Какабелосе. Я только что услышал по радио заявление ИСРП, в котором предлагалось заключить соглашение с монархистами, готовящимися к демократическому переходу. Когда я пришел, Марио все еще был в постели. Я сказал ему: «Ты знаешь последнее предложение своего босса, Прието?» Я был так ошеломлен, что не поверил себе: «Ты издеваешься надо мной».

И чтобы убедиться, что это не шутка, он направил свой фонарик на меня в темноте. Примерно в то же время мы проезжали мимо дома моих родителей. Мы обсуждали с моим отцом этот проект союза с монархистами, и этот человек не мог скрыть своего возмущения: «Меня разоряет моя партия! Для меня настоящие социалисты – это те, кого я встретил в Бильбао, революционеры. Но эти…». И закончил: «Мне плевать, что вы, ребята, правы, но вы правы…»

В этом контексте состоялся конгресс Чавага-Пуэбла-де-Брольон. Из всех бойцов, собравшихся в тот день, я был самым молодым и недавно вступившим в ряды партизан. Были социалисты, которые пришли индивидуально, даже если социалисты как группа отсутствовали. Также отсутствовали Хосе Гомес Гайосо и Антонио Сеоан, два руководителя центрального комитета PCE в Галиции, которые не смогли прибыть на встречу в назначенный срок. Когда днем позже прибыл Гайосо, собрание уже закончилось: я смог доложить о себе и поприветствовать некоторых товарищей, но другие уже ушли. В тот раз я встретил Гайосо и больше никогда его не видел; он был убит в Эль-Гаррота-Виль в 1948 году.

В то время как в Галиции уже существовали три партизанские группировки (Ла-Корунья, Понтеведра и Луго), Конгресс привел к созданию 2-й группировки партизанской армии Леон-Галисия, возглавляемой и возглавляемой PCE. Эта группировка состояла из пяти партизанских отрядов, которые охватывали районы Бьерсо, Ла Кабрера, Оренсе и Луго. Среди них была группа Мануэля Хирона, который в то время находился в Ла-Кабрере и который по соображениям безопасности не смог присутствовать на Конгрессе, хотя и согласился с их соглашениями в отношении стратегии и организации.

Связь с PCE была подтверждена лидерами Гайосо и Сеоане. Однако некоторые товарищи, присутствовавшие на собрании, хотя и придерживались основополагающих договоренностей конгресса, хотели сохранить некоторую политическую автономию: их свобода будет уважаться. Таким образом, идеологический плюрализм и унитарная культура Федерации продолжали преобладать внутри 2-й группировки. Направленный в партизанский отряд Бьерсо, я лично прожил десять месяцев в группе товарищей-социалистов, анархистов и коммунистов.

Присоединение ко 2-й группировке основывалось на обязательстве участвовать в скоординированных действиях партизан и операциях взаимопомощи и поддержки внутри зоны сопротивления. Пункты поддержки каждой группы были открыты для товарищей, прибывших из других районов, и мы продолжали поддерживать, не изменяя их, связи сотрудничества и действий с другими товарищами, которые не принадлежали к партизанской группировке Леон-Галисия. Среди них были некоторые бывшие члены Федерации Леон-Галисия: социалисты, анархисты CNT или беспартийные бойцы. Некоторым из них удастся перебраться во Францию в период с 1948 по 1949 год, другие погибнут в бою. За исключением некоторых редких случаев сектантства и политического фанатизма, нас объединяли не только политические разногласия, но и дух товарищества и ясное осознание идентичности нашего общего врага. На местах отношения были дружескими и полностью поддерживающими; обмены продолжались независимо от политического выбора и принадлежности к новой структуре, созданной коммунистами. Сосуществование и взаимопомощь оставались неизменными, какими бы ни были обстоятельства.

Таким образом, в феврале 1948 года Марио Моран (PSOE) и Альфонсо Родригес (PCE) сражались бок о бок в противостоянии в Валле-Бембибре, а на следующий день провели еще один матч с Абелардо Масиасом

Глава девятая. Партизаны в Эль-Бьерсо и его окрестностях в 1947 году

Среди тех, кто напрямую присоединился ко второй группировке, Мануэль Хирон, Энрике Ороско, Мигель Карденья Лосано, Сеферино Альварес Ариас Эль Баларин, Энрике Янес Альварес Эль Чавал, Алида Гонсалес Ариас Ла Пенка и другие, которые сопротивляются между Оренсе и южным районом Леон-Кабрера. Антолин Муриас Пасьенсио, социалист, решает продолжить партизанскую деятельность самостоятельно. Доминго Родригес Эль Инка, член КПЭ, уехал в изгнание в 1948 году. В группу, к которой я принадлежу, входят Сильверио Йебра Гранха Эль Траверсадо, Оливерос Фернандес Негрин, Антонио Лопес Нуньес Эль Мишень, Альфонсо Родригес Лопес, Консуэло Рогригес Лопес Чело, Хулиан Холебо Альберта Эль Гуардинья, Аугусто, Диегес Яньес Эль Рубио, и я, Эль Кико. Сестра Альфонсо – Консуэло Родригес – поселилась в Мадриде, в доме родственницы Хосефы, чтобы подготовиться к переезду во Францию, но продолжала принадлежать к нашей партизанской группе. Другие партизаны действуют в провинциях Оренсе и Луго: среди них мы находим, в частности, Гильермо Морана, Эваристо Гонсалеса Переса Росесвинто, Мануэля Сапико Теренте Маноло о Эль Астуриано, Одило Фернандеса Родригеса Эль Бласа, Фермина Гутьерреса Эль Сегура, Роберто Лопес Вирнес, Хосе Кастро Вейга Эль Пилот, Бернардо Альварес и другие. Это Гаста о Эль Пахаро, Грегорио Кольменеро Фернандес Эль Поррето, Марио Родригес Лосада Эль Пинче, а также Пепин, Элиас и другие. Среди бывших членов Федерации, оставшихся в Эль-Бьерсо: Абелардо Масиас Фернандес Эль Либре, Викторино Ньето Родригес, Эдельмиро Алонсо Гарсия, Асунсьон Масиас Фернандес Ла Буберета, Адорасион Кампо Каньедо, Амадео Рамон Валледор, принадлежащие к C.N.T.; Бениньо Гарсия Гонсалес, Энрике Овьедо Бланко Эль Чапа, Альберта Виньялес Ла Чата, Иларио Альварес Мендес Бьенвенидо, Сезар Риос, Марио Моран, Абель Арес Перес из P.S.O.E., как и Альпидия Морал Маруха Н.Б. В общем, с этого момента партизаны будут называться под псевдонимами.

* * *

После конгресса в Чаваге мы должны были переехать в провинцию Леон. Первый этап привел нас из Фрайхидо в Вильямартин-де-Вальдеоррас, откуда друг партизан должен был переправить нас за два-три часа марша на корабль Вальдеорраса. Оттуда второй этап приведет нас к Виллафранке и Какабелосу, уже в Эль-Бьерсо. Но ночью пошел снег, звено не знало, где мы находимся, и мы всю ночь бродили по снегу. На следующий день мы сказали звену вернуться, предполагая, что останемся одни. Только Траверсадо немного знал местность, в которой он скрывался десятью годами ранее, но из-за снега не смог найти дорогу. Весь день мы продолжали идти по горе, не зная, как сориентироваться.

Уставшие, голодные и мокрые, мы наконец прибыли в Арнадо-де-ла-Монтанья, деревню, расположенную на границе между провинциями Луго и Леон. Мы вошли в первый дом, где несколько женщин пекли хлеб. Это была деревенская печь, где каждая соседка пекла свой хлеб, но женщинам нечего было дать нам есть, пока хлеб не был испечен. Там мы смогли немного высушить промокшую одежду, пока двое наших товарищей шли за мэром, чтобы попросить его приготовить нам ужин. Мы были уверены в хорошем приеме, поскольку этот город был известен своими республиканскими традициями и потому что в первую эпоху «беглецов» двадцать или тридцать республиканцев нашли убежище в этом городе при поддержке большинства населения, в том числе самого Траверсе на первом этапе его жизни подпольная. Кроме того, наше недоверие было еще меньше из-за состояния, в котором мы находились, и потребности в помощи, которая у нас была. С наступлением темноты мы направились к дому мэра с невообразимым аппетитом: два дня без еды! Но прием преподнес нам сюрприз: несколько выстрелов прогремели в нашу сторону, когда до двери дома мэра оставалось всего десять метров. У поста гражданской гвардии Оансии, предупрежденного соседом – а не мэром, как я думал до недавнего времени, – было достаточно времени, чтобы прибыть и застать нас врасплох. Но охранники не воспользовались своим преимуществом; скорее казалось, что они хотели разогнать нас, не слишком рискуя.

В ходе перестрелки мы потеряли связь друг с другом. Эль Траверсадо и Негрин продолжили путь к Эль-Бьерсо. Альфонсо был ранен в шею и потерял сознание; сосед нашел его на земле, затащил, как мог, в свой дом, вылечил и на следующую ночь отвез его на своей лошади к опорному пункту в Бьерсо, на который указал ему Альфонсо. Там Альфонсо нашел Абеля Ареса Переса и других товарищей-социалистов; они только что залечили его раны и познакомили его с Эль Траверсадо и Негрином, которые уже поселились в Эль-Бьерсо. Со своей стороны, Эль Рубио и я, которые не знали местности, решили дождаться рассвета недалеко от деревни, чтобы сориентироваться. С наступлением дня мы смогли наблюдать за передвижениями полиции. В полдень следующего дня, уже сориентировавшись, мы снова тронулись в путь и в полночь увидели уличные фонари Эль-Барко-де-Вальдеоррас и Ла-Руа-Петин; мы добрались до дома Лос-Альваредос, который покинули тремя днями ранее, и там смогли поесть, поспать и залечить трехдневные волдыри, приобретенные за время марша без отдыха.

Через день появился Хулиан Холли, Страж, ставший настоящим бедствием, настолько изменившийся, что мы узнали его только по одежде и оружию. Он был ранен в ногу после падения со скалы. Когда он рассказывал нам о своем падении со скалы и о том, как он бесконечно спускался, цепляясь за кусты, пока не приземлился на пятнадцать метров ниже, он вызвал у нас смех, похожий на тот, который помогал нам поднять боевой дух после каждой встречи с гражданской гвардией. Пострадавшему повезло не больше; он обжег ногу, пытаясь согреть ее у огня, когда она замерзла; на заживление его обожженной икры ушел почти год.

Много позже мне довелось прочитать в номере журнала «Уорлд Обреро» того времени репортаж о столкновении в Арнадо-де-ла-Монтанья:

«Группа партизан заняла деревню Арнадо-де-ла-Монтанья на целый день, они окружили пост гражданской гвардии и рассказали народу об их антифранкистской борьбе».

На самом деле, это было приписывание себе заслуг, которых у нас не было… Бесспорно, мы были там, но в немного других условиях… Тем не менее,

В результате всех этих событий нашу партизанскую группу пришлось перегруппировать. Поскольку я находился во Фрайхидо, я снова связался с Бласом, и мы по обоюдному согласию решили вернуться в Бьерсо, в то время как Эль Рубио и Эль Гуардинья предпочли остаться в районе Оренсе и Луго и присоединиться к партизанам, действовавшим в этих районах.

Мы выехали около десяти часов вечера и прибыли в Карраседо, недалеко от Какабелоса, в восемь утра: долгий этап даже для хороших пешеходов! Там мы связались с остальными партизанами и подошли к дому, который находился рядом с Кубильосом: мы окрестили его «Волнорез», потому что он был убежищем партизан более десяти лет, и полиция не обнаружила его, даже когда поблизости пали другие опорные пункты. Через этот дом прошли десятки партизан всех поколений и всех политических взглядов.

Когда мы приезжаем в Редкие хижины, мы встречаем Сильвестра Гарсиа Лопеса, Эль Каминеса, уроженца, как и я, этого города. Я был очень обеспокоен тем, что застал врасплох соматениста и разоблачителя этого города, Франсиско, который шпионил за несколькими домами, которые были нашими опорными пунктами: дом Пака; анонимной героини, помогавшей, как и многие другие; дом Селии, ее братьев и сестер и другие дома в городе, в которых подозревались укрывающиеся преступники-партизаны. Для Каминеса альтернатива была очевидна: либо он подавлял доносчика, либо именно он, Каминес, должен был ожидать, что его устранят, поскольку доносчик сделает все, чтобы его деятельность не была раскрыта. Мы пытались отговорить Каминеса и убедить его искать другое решение. Я уже уезжал из города, когда произошла новая ссора между Каминесом и Франциско. Именно в доме Селии и ее братьев и сестер разоблачитель думал, что мы прячемся. Казалось, Франциско хотел взять на себя инициативу. Но Каминес не терял времени даром; он застал осведомителя врасплох на выходе с бала и убил его тремя выстрелами в голову. При его теле он обнаружил пистолет и кинжал; он был самым быстрым. Я узнал об этом исходе только намного позже. Тем временем Каминес уехал с Бласом в Галицию, чтобы присоединиться к партизанам, и я больше не видел его до зимы 1950 года.

Глава десятая. 1948 год. Новая тактика и репрессии

Новая зона сопротивления, от Бембибре в Верхнем Бьерсо до Марагатоса и Лас-Оманьяса, давала нам гарантии безопасности и возможности для развития организации. Верхняя Оманья, регион, расположенный к северу от Леона, представляет собой горный массив, пересеченный очень узкими долинами, особенно долинами реки Оманья: поэтому рельеф региона также был благоприятным для нас. В нашу партизанскую группу входили коммунисты и социалисты. Бернардо Альварес Эль Гаст, коммунист, был нашим самым активным связующим звеном. Приговоренный к смертной казни в исправительной колонии Пуэрто-де-Санта-Мария в конце войны, он был амнистирован и освобожден. Это была фундаментальная поддержка в установлении контактов со старыми товарищами-республиканцами и организации как партизан, так и партии, следуя духу «смены тактики», только что принятого PCE.

* * *

Это «изменение тактики» было направлено на объединение партизанских действий с участием во франкистских профсоюзах для развития политических действий в рамках правовых институтов. По правде говоря, это изменение не было таким для нас. Руководство, продвигаемое PCE, лишь подтвердило в наших глазах практику, которая уже существовала во многих районах действий партизан. Проникновение во внутренние районы франкистской системы с тех пор множилось: некоторые мэры, муниципальные советники, военнослужащие были связными партизан, а также некоторые профсоюзные делегаты MSP в Понферраде, Вильяблино, Бембибре или Оренсе.

Регион Альто-Бьерсо предлагал много преимуществ для продолжения этой политики. Поэтому мы продолжаем нашу деятельность по внедрению. С декабря 1947 года мы расширили контакты с жителями этого региона. Открытие домов было одной из наших самых важных целей: это была одновременно мера, направленная на обеспечение нас жильем и защитой, а также средство расширения мобилизационной сети. И вот что мы сделали в окрестностях Бембибре: в Виньялесе, доме учителя; в Лосаде, доме учителя; в Сан-Хусто-де-Кабанильяс, в долине, в Игуэне, на Родригатосе. Нам даже удалось включить в эту сеть несколько домов в районе Урбамо-де-Бембибре. И мы также установили контакты с регионом Оманья.

В начале февраля 1948 года я остановился в Каса Олива, ночлежке в центре Бембибре, которая находилась в двух шагах от центра, напротив аптеки печально известного фашиста. Мы должны были быть осторожны, чтобы не столкнуться ни с кем из знакомых и не вызвать подозрений у соседей, тем более что Бьенвенидо, который был с нами, был родом из соседней деревни. Однажды до нас дошли запутанные новости, согласно которым полиция пыталась арестовать Гасту, и ему удалось сбежать через окно (отсюда и новое прозвище, которое он получил в партизанах: Птица). Вскоре после этого мы узнали, что количество арестов в окрестностях Бембибре растет, и полиция может прибыть в Каса Олива с минуты на минуту. Столкнувшись с надвигающейся опасностью, мы решили сбежать. В одиннадцать часов утра мы вышли на улицу с оружием, замаскированным под плащи, и покинули деревню.

Три дня спустя мы прибыли в Родригатос-де-лас-Регерас, к северо-востоку от Бембибре, где у нас было несколько домов, которые служили нам опорными пунктами. Затем мы отправились в Эль-Валле, чтобы связаться с Иларио Альваресом и другими товарищами, которые были в этом регионе; примечательно, что Альфонсо Родригес, Марио Моран, Ла Чата и Негрин Эль Гаст, ныне известный как Эль Берд, также присоединились к ним после их «полета» из окна, перехитрить бдительность гражданской гвардии.

Марио Моран, как и Иларио и некоторые другие социалисты, готовился отправиться в изгнание. Когда мы встретились с Марио, он только что попрощался с Сезаром Риосом в Омане. Последний направлялся в Астурию, откуда 24 октября 1948 года отправится во Францию в компании тридцати других товарищей-социалистов на корабле, зафрахтованном Индалесио Прието. Что касается Марио, он оставался с нами до 26 декабря 1948 года, когда он покинул Карраседо в компании Бениньо Гарсии; вместе они сели на поезд до Памплоны, откуда эмигрировали во Францию.

В то время

28 февраля 1948 года (если мои воспоминания точны), около полуночи, мы подошли к дому Хосефы, где мы обычно останавливались, когда были в долине Бембибре. Она была окружена гражданской гвардией. Охранники, разбившись на несколько групп, наблюдали и ждали. Все это показалось нам очень плохим предзнаменованием. Мы повернули на полпути к Родригатосу и на рассвете прибыли в наше обычное убежище. Там мы узнаем, что накануне в долине произошло вооруженное столкновение и что партизанам удалось бежать в течение ночи, оставив после себя несколько убитых и раненых охранников. Альфонсо и Марио Моран весь день сопротивлялись нападениям охранников; столкнувшись с более чем сотней охранников, им удалось прорваться с гранатами и выбраться из ловушки целыми и невредимыми. На следующий день полиция обыскала соседний город – Сан-Хусто-де-Кабанильяс – и обнаружила в баре Пуэбло Альфонсо и Марио в компании Эль Либре, который встретился с ними. Наши товарищи открыли огонь, ранили нескольких охранников и успели скрыться. Но в отместку гражданская гвардия убила на месте нашего доброго знакомого, владельца бара.

Когда по возвращении из ссылки в 1977 году мне удалось найти некоторых бывших партизанских связных, я захотел снова увидеть Хосефу Мартинес, женщину, которая жила в том доме в Эль-Валле. Но я не мог увидеть ее снова до 1998 года, когда я снимал свидетельские показания для создания архивного фонда партизанского движения с моей дочерью Одеттой и нашей подругой Гертой. То есть через пятьдесят лет после той трагической даты Хосефа больше не видела никого из товарищей партизан. Овдовев в результате этих событий, поскольку ее муж Франсиско был убит гвардейцами, она эмигрировала во Францию со своими четырьмя детьми, самый маленький из которых в день боя у ее дома был еще в утробе матери. После этого она уехала в Соединенные Штаты. Она никогда не рассказывала своим детям о прошлом. Только одна внучка, рожденная от брака ее дочери с американцем, имела честь знать эту историю, скрытую ее собственными актерами. Эта внучка – Кристина – приехала в Испанию, чтобы узнать об этом прошлом. Она разыскала меня, чтобы я рассказал ей о дедушке и что с ним случилось. Кристина работает на американском телевидении. Она сняла фильм обо всей этой истории, о своей семье, о партизанах, о франкистском терроре. Я знал, что этот фильм имел успех в Канаде, в некоторых штатах Америки и в Англии. Мне посчастливилось увидеть ее, и я с нетерпением жду возможности снова увидеть Кристину. Хосефа, ее бабушка, ставшая жертвой франкистского террора, хотела с помощью молчания защитить своих собственных детей. Но, разговаривая со мной, я осознавал, что молчание является непреднамеренным одобрением сокрытия этой истории теми, кто потерпел поражение в гражданской войне.

После столкновений при Эль-Валле и Сан-Хусто репрессии были ужасными. Количество арестов увеличилось по всему региону. Наш друг Хесус, «Тито», ответственный за PCE в Бембибре, был убит вместе с Франсиско Редондо, мужем Хосефы. Наша подруга Мария и ее брат де Кабанильяс были заключены в тюрьму и приговорены к нескольким годам тюремного заключения, как это обычно случалось со сторонниками партизан (такими как эль маэстро де Виньялес и Пахита, ла маэстра де Лосада). После их освобождения в 1950 году мы разорвали бы с ними любые отношения, чтобы защитить их, но, несмотря на эту предосторожность и в отместку за нашу деятельность в этом районе, Мария и ее брат были убиты в 1951 году.

После этой гекатомбы мы узнали, что район Бембибре в Альто-Бьерсо был выжженной землей. Вот почему два месяца спустя мы спустились в Нижний Бьерсо.

В этом районе мы точно знали местность: мы были экспертами по тропам и укрытиям, к которым у врага не было доступа. Я воспользовался возможностью, чтобы навестить друзей, которые не были зарегистрированы в полиции. Таким образом, мы нашли другие дома, которые принимали нас, и другие точки опоры в этом регионе: в Аргансе, Санседо, Какабелосе и в регионе Понферрада. Мы реорганизовали партизанские отряды в соответствии с решениями ВТОРОЙ группировки: Иларио Альварес, Негрин, Альберта Виньялес ла Чата, Абелардо Масиас, Викторино Ньето и Альпидия Мораль Маруха сформировали группу, которая располагалась на западе Бьерсо, в то время как наша группа могла действовать автономно и занимать весь регион, за исключением Ла Кабреры, где находились партизанские отряды, возглавляемые Хироном, и с которыми мы, тем не менее, могли сотрудничать, когда захотим.

Глава одиннадцатая. Вооруженная борьба и социальная борьба

В июне 1948 года мы отправились в путешествие в Браньюэлас, в район Бьерсо-Альто. Мы видели некоторых звеньевых, но они были очень травмированы репрессиями. Однако прием населения показал нам, что у нас все еще есть аудитория, о чем свидетельствует следующий эпизод.

По дороге в Браньюэлас мы остановились в сельской местности, чтобы провести день на горе Альмагаринос, к востоку от Бембибре. Там нас застали врасплох мужчину и его дочь, направлявшихся на работу недалеко оттуда, мы попытались спрятаться в кустах, но они все равно нас обнаружили, и мы были вынуждены сказать им, кто мы такие. Поскольку мы их не знали, ситуация была деликатной, ведь если мы позволим им уйти, они могут сообщить о нас, а если мы их задержим, можем вызвать подозрения у их родственников, которые будут их ждать и будут обеспокоены их задержкой. В конце концов, мы решили, что они поедут на поле, как и планировали, и что я буду сопровождать их, изображая из себя члена семьи. Но нужно было как можно скорее поговорить с матерью молодой женщины, которая находилась в поместье с другой группой, проинформировать ее о ситуации и придумать басню о двоюродном брате, который только что приехал навестить их. Чтобы история выглядела правдоподобно, я проводил

Мою «кузину» звали Эмма. Мы работаем бок о бок почти весь день. Я старался со всем мастерством, которым меня вдохновила та очаровательная девятнадцатилетняя девушка, очистить эту местность от кустарников. Но больше всего ее интересовал наш разговор, который вращался вокруг партизанского движения, его истоков и его целей. Потрясенная и взволнованная, Эмма обнаружила существование реальности, о которой она никогда не слышала, кроме как через искаженные комментарии о «красных» или «беглецах», и как будто это были просто пережитки гражданской войны. Ей было интересно понять, почему молодой человек ее возраста оказался замешан в этой истории; молодой человек, который был почти ее соседом, поскольку между его деревней и моей было не более тридцати километров. Все сложилось так хорошо, что в тот вечер мы остались на ужин у ее отца. С того дня этот дом, дом сеньора Торибио, стал для нас убежищем, которое давало много гарантий: он был очень изолирован, что ограничивало риск разоблачения, и никто не мог заподозрить его, учитывая способ, которым был установлен контакт. Заинтересованный в развитии дружбы, которая возникла таким… оригинальным образом, позже мне удалось тайно отправить письмо Эмме в соответствии с кодексом, который мы согласовали в день нашей встречи. Я видел ее снова только один раз, в 1949 году, с ее семьей, и я до сих пор живо помню прием, оказанный нам в этом доме во время нашей последней встречи. Я больше никогда не видел Эмму; тридцать лет спустя я узнал, что она вышла замуж.

Престиж, которым пользовались партизаны в 1948 году, не освобождал нас от необходимости уточнять их ориентацию. Из Галиции было созвано собрание IIa Group, которое должно было состояться в долине Кубела осенью 1948 года. Наши партизаны прислали двух делегатов: Эль Траверседо и Эль Гаста, которые присоединились к нам с сентября. Эта встреча подтвердила в наших глазах стратегический выбор, который мы отстаивали в рамках PCE и движений сопротивления: совместная вооруженная борьба и общественное движение за ослабление режима. По этой причине в период с 1948 по 1950 год мы продолжали думать, что действия партизан позволяют, прежде всего, стимулировать более широкую борьбу против франкизма. Битва, в которой в провинциях Леон и Оренсе в этот период участвовали тысячи демократов и сотни поддерживающих их домов. Большое количество учителей и даже священников поддерживали нас. Сеть контактов связывала нас с другими регионами Испании, где многочисленные антифранкисты и, в том числе, некоторые военные пытались установить контакт с партизанами. Иногда приезжали люди из Барселоны или Мадрида, желающие сотрудничать с нами.

Но у нас было мало материальных средств, и мы не получали никакой организованной поддержки извне. II-я группировка была вынуждена заниматься самофинансированием, приобретать оружие на собственные средства и самостоятельно, с помощью элементарных средств, выпускать газету «Эль Герильеро» и всю пропаганду, которую мы распространяли. Время от времени к нам приходил Рабочий мир, который мы воспроизводили в Луго. И через Radio Pirenaica – подпольную радиостанцию PCE, которая в 1948 году вещала, как мне кажется, из Москвы, – мы знали ориентиры, которых придерживалась PCE.

Несмотря на эти неблагоприятные условия, мы продолжали наши действия в соответствии с выбранным нами направлением.

Во-первых, мы действовали из деревень. Мы умножали пропагандистские акции и организовывали молодежь в каждом населенном пункте. И, прежде всего, мы помогали крестьянам защищаться от ловушек системы сборов, противостоять провизорам и, в целом, умножать элементарные формы неповиновения и сопротивления представителям власти. Проявляя солидарность с партизанами, крестьяне этих деревень учились проявлять солидарность друг с другом, и эта солидарность способствовала развитию настоящей антифранкистской культуры.

Мы также пытались создать рабочую организацию путем участия в официальных профсоюзах, в которых партизанские отряды становились представителями рабочих. Несмотря на кажущуюся видимость, продолжение вооруженной борьбы не противоречило, скорее наоборот, этому вторжению в правовое пространство: наши действия позволяли использовать это правовое пространство для координации действий противников режима и развития социальной мобилизации. В это время мобилизация рабочих усиливалась. Страх первых лет диктатуры рассеялся, молодежь пошла на передовую. Вскоре наши контакты с многочисленными представителями профсоюзов позволили нам почувствовать, что признаки мобилизации усиливаются. Несколько лет спустя, в 1951 году, победоносное завершение транспортной забастовки в Барселоне стало бы для нас подтверждением и стимулом.

В течение всего 1948 года и в начале 1949 года мы установили контакты по всему Бьерсо, в частности с некоторыми профсоюзными лидерами, работавшими на металлургическом заводе Понферрада и в RENFE, с целью организации рабочих в этих секторах. В декабре 1948 года нам удалось связаться с машинистом, который оказался братом Буэнавентуры Дуррути и познакомил нас с группой мадридских инженеров-коммунистов. Последние работали на строительстве тепловой электростанции Понферрада, которую должен был открыть Франко, и хотели подготовить теракт: цель, которая в то время казалась нам невыполнимой и самоубийственной, поскольку у нас не было достаточных военных средств. Все так и осталось, но мы поддерживали связь по другим проектам.

Но репрессии со стороны полиции не ослабевали. Наоборот, Команданте Мигель Аррисивита Витондо, получивший образование в мадридской школе, специализирующейся на борьбе с партизанами, прибыл в Понферраду в период с 1946 по 1947 год. Ответственный за весь сектор, в котором мы осуществляли свои действия, он не отступал ни перед какими средствами для реализации своей стратегии ликвидации: запугиванием, проникновением, взяточничеством, пытками, убийствами.

Глава двенадцатая. Полицейские в коттеджах

Всегда стремясь расширить зону сопротивления, я связался с Ордуньей, который занимал руководящую должность в MSP. Он был другом семьи, и я поддерживал с ним хорошие отношения с тех пор, как работал под его руководством, поскольку лаборатория, в которой я тогда работал, была связана с управлением прачечных MSP. Ордунья познакомил мою мать с целителем, который путешествовал по всей провинции и утверждал, что знает много людей левого толка и готов сотрудничать с партизанами. Он заверил нас, что у него были контакты с партизанами Анкареса и что он знал Серафина Фернандеса Рамона Эль Сантейро, анархиста, который возглавлял крупную группу в этом регионе и с которым мы время от времени поддерживали отношения. Он также сказал, что знает группу Маэстро, уничтоженную 17 февраля 1941 года в Канедо, недалеко

Три дня спустя мы узнали, что полиция арестовала знахаря, который распространял по улице газету «Мундо Оберабро». Последствия не заставили себя ждать: полиция явилась в мой дом и арестовала всех, включая Ордунью и ее сына Хери, которые как раз в тот день были в гостях. Они отвезли их всех в казармы гражданской гвардии Понферрады, за исключением моей сестры Пилар, которая осталась на попечении двух младших братьев, Невадиты и Элоя. В казармах полиция непринужденно рассредоточилась. Они заставили моего отца и Ордунью избить друг друга, прежде чем применить к ним обычные пытки: ванну, электрическую плиту на ногах и гениталиях. Полиция использовала всю свою науку, чтобы получить признания. Мою мать заставили присутствовать на той ужасной сцене. Больше всего пострадал Хери Ордунья, который ничего не знал, поскольку полиция думала, что он пытается что-то скрыть. Мой отец, и особенно Тоньо и Хери (которым было не более шестнадцати лет), навсегда останутся отмеченными этим жестоким обращением.

Хери и Тоньо были заключены в тюрьму Понферрада более шести месяцев без суда и следствия, изо дня в день ожидая, что за ними придут, чтобы дать показания, и столкнутся с многочисленными ссылками, которые в то время содержались под стражей по всему Бьерсо. Выходить из тюрьмы было опасно, потому что часто полиция освобождала заключенных только для того, чтобы отметить их контакты и применить к ним «закон о побегах» при повторном задержании. Вот почему заключенных не судили: чтобы они были во власти бригады.

Таким образом, выйдя из тюрьмы, Тоньо и Хери все еще находились в опасности. Хери бежал в Бразилию с твердым намерением никогда больше не ступать ногой в Испанию, и это решение он соблюдает по сей день. Тоньо покинул дом, чтобы укрыться у дядюшек из Ла Баньесы. Там он оставался более двух лет, ожидая, пока ситуация немного успокоится. Но в сентябре 1950 года, в тот же день, когда он вернулся в Понферраду, группа партизан оккупировала деревню Кортигера с целью разоружить соматен и наказать четырех головорезов-фалангистов. В ходе этой акции мой друг Мигель из Кабаньяса погиб в результате трагического инцидента: когда он ехал на велосипеде в Понферраду, партизаны приказали ему остановиться, чего он не сделал. Опасаясь, что это был опасный человек, который пытался оказать помощь полиции, партизан бросился на Мигеля и смертельно ранил его. Позже полиция попыталась вовлечь моего брата в этот ужасный инцидент, но билет на поезд, который у него был, доказывал, что он прибыл в Понферраду после драмы. На этот раз неудача обошла его.

Тоньо продолжал сопротивляться. В шестидесятые годы ему снова пришлось столкнуться с насилием со стороны полиции, когда он вернулся в Мадрид из Франции, куда он уехал в изгнание, чтобы служить в Рабочих комиссиях и Коммунистической партии. Несколько раз арестованный за свою деятельность, во время одного из этих арестов он был приговорен к более чем двенадцати годам тюремного заключения. Наказание, которое он не смог отбыть: медлительность судебного разбирательства, которое продолжалось, пока он находился на предварительном освобождении, позволила ему снова тайно перебраться во Францию, где он жил в изгнании до 1977 года.

К концу 1948 года наша партизанская группа в Эль-Бьерсо состояла из восьми бойцов: Эль Траверсадо, Эль Мишень, Ла Бубна, Эль Гаст (Птица), Альфонсо Родригес Лопес, Энрике Овьедо Бланко, Эль Чапа и я. Вместе с Ороско из партизанской группы Хирона, прибывшей из Испании ла Кабрер, Чапа и Бубен попросили нас быть частью нашей группы до тех пор, пока они не отправятся в изгнание, как это уже сделали их товарищи-социалисты (и как мне самому пришлось бы сделать в 1951 году). В то время мы активно продолжали нашу работу по внедрению. Но вскоре репрессии, обрушившиеся на наши звенья в Редких хижинах, стали угрожать и нам, вплоть до того, что наша группа, как и другие партизанские отряды, оказалась на грани уничтожения.

24 февраля 1949 года в Оцеро, 17 марта в Вильясинде и 20 апреля в Чавага-Пуэбла-де-Брольон: три ужасных боя за три месяца.

* * *

Педро, уроженец Берланги, долгое время работал с нами и был очень активным связующим звеном. Именно он подготовил «экономический переворот», который позволил партизанам перехватить контроль над шахтой Гайтарро в 1947 году. Педро работал на руднике и был знаком с обычаями плательщика, его расписанием и дорогой, по которой он доставлял паи из Понферрады в Матарроса-дель-Силь, поэтому он изучил местность и оценил наиболее подходящее время для действий. Плательщик был перехвачен между Фреснедо и Торено и без какого-либо насилия передал плату партизанам в сопровождении Педро, который служил им проводником.

Мы больше не общались с ним до января 1949 года, когда благодаря связям в Кабаньясе мы узнали, что Педро ищет нас. Мы назначили ему встречу в окрестностях Кабаньяса через Лайлза Гарсиа Малло, человека, которого Педро знал и который в то же время был моим личным другом. Мы с Альфонсо пошли ему навстречу. Он делал нам бесконечные предложения, особенно новые точки опоры в Берланге и других городах, в которых мы хотели закрепиться. Обещания Педро и его настойчивость побудили нас назначить еще одну встречу с ним и остальными партизанами на полночь 24 февраля недалеко от Очеро. К сожалению, Педро был продан полиции. За два года отсутствия контактов с партизанами он успел устроить ловушку по согласованию с команданте Аррисивитой. И он смог подготовить экспедицию, которая, будь он смелее, уничтожила бы семерых партизан,

В Осеро все было рассчитано на то, чтобы ликвидировать нас. Полиция ожидала нас, вооруженная значительным количеством автоматов, укрывшись за бруствером, построенным специально для этого случая. И мы, сами того не желая, облегчили им задачу: мы, пятеро первых прибывших, сгруппировались перед их парапетом, посмотрели на часы и закурили портсигар в момент ожидания после перехода дороги, в укрытии места, которое казалось нам безопасным. Но в этот момент на нас обрушился пулеметный огонь. Мы были зажаты в клещи между пулеметами, установленными в трех метрах от нас, и огромным кустом ежевики. Вспышка осветила местность, как будто мы были в середине дня. Это было ужасное нападение, которому, застигнутые врасплох, мы едва могли оказать сопротивление.

Там умер Альфонсо Родригес. Получив тяжелое ранение, он предпочел покончить жизнь самоубийством. Также Энрике Ороско, который в разгар боя мчался по пересеченной местности и стал мишенью для пулеметов. Я был ранен пулей в руку, а Шпон – поверхностно в ногу. Наша группа разделилась. Эль Траверсадо, эль Гаста (Птица) и другие направились в сторону Торено-дель-Сил. Обойдя поле боя, я смог найти Эль Мишень и Эль Чапу, которые не знали местности; настала моя очередь сделать то, что Гильермо Моран сделал для меня в моем первом бою на Барко де Вальдеоррас: помочь моим товарищам, которые не знали местности. Я решил пройтись мимо редких хижин, прежде чем отправиться в Карраседо. Там, потеряв двух наших товарищей, мы оказались в доме Глории Йебры, необыкновенной женщины, готовой рисковать при любых обстоятельствах; ее дом всегда был убежищем для всех партизан и обычным местом свиданий, когда различные партизанские группы хотели встретиться.

После боя при Оцеро все Пиво было забито полицией, и пришлось ждать, пока все успокоится. Аресты следовали один за другим в Санседо, Какабелосе и Кабаньясе. В моей деревне было арестовано более пятнадцати человек. Среди них мой брат Тоньо, Лайлс, Севериано и другие мои друзья, которых подозревают в помощи мне. Все заставляло опасаться, что сеть обрушится на нас в Карраседо, месте, где мы укрывались.

Оттуда мы попытались связаться с сестрой Альфонсо Консуэло Родригес Чело, которая ожидала в Мадриде, что мы возьмем с собой деньги, необходимые для оплаты связи, которая должна была направить ее во Францию. Дочь расстрелянных родителей, Чело уже потеряла трех братьев и сестер и была свидетелем смерти своего жениха Аркадио Риоса, убитого в 1946 году во время конгресса воссоединения в горах Касайо. Со смертью Альфонсо в битве при Оцеро Чело потеряла четвертого брата, участвовавшего в партизанской войне. У нее уже осталась только сестра Антония, спутница Сезара Риоса, уехавшая во Францию. В семье, отмеченной огромными страданиями, Виолончель столкнулась с новой ужасной драмой. Вот почему мы хотели помочь ей покинуть Мадрид, чтобы она не узнала о смерти своего брата Альфонсо. Поскольку в то время у нас не было денег, я обратился к своим родителям с просьбой одолжить у соседей сумму, необходимую для поездки Виолончели. Мы отправили эти деньги Делии, дочери Глории Йебры, которой было поручено доставить их ей. Едва достигнув четырнадцати лет, Делия безупречно выполнила эту миссию. Она нашла Виолончель, которая пряталась в Мадриде, и сумела сделать так, чтобы она не узнала о смерти своего брата, пока он не прибудет в Париж. После стольких страданий неудивительно, что Виолончель предпочла промолчать. Когда я встретился с ней в Париже в декабре 1951 года, мы оба избегали тревожить эти болезненные воспоминания, которые все еще преследовали нас.

В конце концов мы покинули дом Глории в Карраседо и спрятались в Фуэнтес-Нуэвас, недалеко от Понферрады, в ожидании, пока полиция перестанет следить за мостами и дорогами Бьерсо. Но через несколько дней после того, как мы покинули ее дом, Глорию снова арестовали и подвергли пыткам: но, как обычно, ее храбрость перед лицом гражданской гвардии была достойна восхищения. Год спустя мы снова увидели ее тело, изуродованное пытками: полиция сломала ей несколько ребер и все зубы. Но она оставалась непроницаемой, как могила. Глория была такой: никто не мог вырвать у нее секреты силой.

Глория Йебра олицетворяет для меня всех тех женщин-бойцов, некоторым из которых посчастливилось остаться незамеченными, но которых так часто арестовывали и пытали. Как выразить уважение, которое вызывает у меня образ этой Глории, такой как образ Глории ла Фрайхидо, которая умрет во французском изгнании, или как образ той другой Глории, спутницы Марио Родригеса Лосады Эль Пинче. Эти партизанки без ружей были душой партизан. Подвергаясь пыткам снова и снова, они всегда возобновляли борьбу. Я думаю о Кармен из Лос-Альваредос, которую охранники пытали, вводя во влагалище раскаленные утюги, о Кармен из Кастрильо и о Кармен из Санта-Эулалии. Я думаю о Саре ла из Ночеды и о тех, кто встретил смерть при выполнении своей миссии, таких как Каталина в Колумбрианосе, Луиза в Чаваге, Мария в Кабанильясе, Кармен в Монте-Аренас или Альпидия, Асунсьона и другие в качестве партизан.

Я думаю обо всех тех женщинах, которых офицеры бригады также подвергали моральным пыткам, отказывая им в признании антифранкистской приверженности: с ними плохо обращались, оскорбляли и унижали из-за их отношений, реальных или предполагаемых, с партизанами, и поэтому их называли «возлюбленными или проститутками бандитов». Этому насилию можно было противопоставить только презрение: как будто было бы не более достойно жить, в данном случае, с партизаном, чем с вульгарным агентом репрессий, на жалованье коррумпированного и диктаторского режима. Но этому моральному насилию я хочу противопоставить воспоминание о любовных отношениях, которые в партизанском отряде характеризовались взаимным уважением. Логично, что мужчины и женщины, в основном молодые, испытывали чувства, рожденные общностью идей, жизни и действий, чему способствовало очарование, создаваемое общей опасностью, и соблазнение, порожденное взаимным восхищением.

Звенья вооруженной партизанской партии были самыми смелыми антифранкистами, без этих мужчин и этих женщин партизанская война была бы не чем иным, как символом, лишенным силы убеждения, которой она обладала в то время. Именно их память, по крайней мере в той же степени, что и память о моих товарищах, павших с оружием в руках, до сих пор оправдывает мою приверженность сохранению памяти и признанию этой борьбы за демократию.

* * *

В середине марта 1949 года, через две недели после смерти Альфонсо и Ороско, мы попытались отправиться в сторону Кабреры. Поскольку мосты все еще охранялись, мы отправили несколько звеньев, чтобы понаблюдать за ситуацией. Следуя его совету, мы решили перейти реку Сил вброд на высоте Вильялибре, к юго-западу от Понферрады. Проход прошел без каких-либо неудобств,

Итак, мы составили делегацию, которая должна была присутствовать на собрании 2-й группы, которое должно было состояться той весной недалеко от Луго, в Лос-Альваредосе. Так были названы Эль Гаста, Эль Траверсадо, Эль Чаваль, Эль Танцор и Мигель Карденья. В Кабрере мы остались Эль Чапа, Ла Бубна, Эль Мишень, Мануэль Хирон, Алида и я в ожидании решений этой встречи, на которой должны были быть рассмотрены важные вопросы, касающиеся структур и ориентации партизан.

Тем временем мы связались с нашими связными из Бьерсо: они сообщили нам об арестах и, в частности, об аресте Глории. Вскоре нам также сообщат о битве при Вилласинде, в которой 17 марта группа партизан столкнулась с гражданской гвардией: Эль Либре, Ла Маруха и Иларио Альварес были убиты, а Ла Чата, Негрин и Викторино Ньето удалось бежать. Я жил с некоторыми из них прошлой зимой и весной в районе Бембибре, Кабаньяс и эль-Бьерсо; мы расстались в Кабаньяс Рас летом 1948 года. Иларио, Абеляр, Маруха и Викториано какое-то время планировали отправиться в изгнание. Но им не повезло. Это был очень тяжелый удар после смерти Оцеро.

* * *

Что касается меня, то по мере того, как рана на моей руке постепенно заживала, я открывал для себя Ла Кабреру.

В моей памяти запечатлелись воспоминания о той ночи, когда я приехал в Кастрильо и впервые встретился с Мануэлем Хироном, с которым я больше не расставался до кануна его смерти. На следующий день у меня было такое чувство, будто я приехал в новую страну. Красота пейзажей и отношение жителей полностью противоречили предрассудкам моих соседей, немного регионалистов из Бирсо, которые культивировали презрение к Ла Кабрере, чтобы скрыть свои собственные страдания.

Я тоже попал под влияние этих предубеждений. До этого момента он видел только экономическую отсталость этого региона, не зная его культурного богатства: популярной культуры, которой могли бы позавидовать многие жители Бьерсо, столь ревностные к своим традициям. Я не думаю, что на мой взгляд на этот регион повлияли сентиментальные узы, связанные с моей подпольной жизнью. Любой путешественник может обнаружить в Ла Кабрере богатство, неизвестное официальной речи. Природа народа, коллективно угнетенного внешним господством, заботливого и гостеприимного, искренне открытого по отношению к посетителю, – вот что символизирует в моих глазах идеал дружеской и разумной жизни, такой жизни, которую можно было бы пожелать в будущем. Неудивительно, что в каждом городе Ла-Кабреры были завязаны узы соучастия с партизанами: в то время мы символизировали стремление к освобождению, которое по-прежнему присутствует в Ла-Кабрере, даже если ссылки изменились. Не претендуя на идеализацию реальности, я считаю, что Эль-Бьерсо, Леон и Мадрид в долгу перед этой частью Испании, обреченной на отсталость, несмотря на ее богатства, которыми, как известно, воспользовались капиталистические компании с семидесятых годов эксплуатацией сланцевых карьеров.

Исторически район Ла Кабрера особенно страдал от бюрократического господства, навязанного ему провинциальными и национальными властями. И, возможно, отсюда проистекает позиция самообороны, которая способствовала солидарности, сосуществованию, гостеприимству жителей, чтобы противопоставить эти ценности смирению и покорности. Во всяком случае, я могу засвидетельствовать благородство людей, с которыми я там столкнулся, и ту коллективную волю, которая, так часто проявляясь, представляла собой призыв к переменам. Естественно, партизанское движение сегодня больше не представляет собой полюс идентификации; но если бы Хирон и его товарищи смогли внести свой вклад в развитие этого региона, возможно, тогда унижение и угнетение уступили бы место свободе и участию всех, вместо того, чтобы вести к необходимости свободы.

В то время шоссе Асторга не проходило дальше Форели, а шоссе Пуэнте-де-Доминго-Флорес не превышало высоты Помбриего. Переход через Ла-Кабреру пешком, как у нас, занимал от шести до семи часов в хорошем темпе. Даже сегодня Ла Кабрера остается практически таким же, даже если вы уже знаете телефон и если дорога связывает его с миром, чтобы повысить его туристический интерес и, прежде всего, способствовать эксплуатации сланца, который грабители вырывают из недр земли. Развитие, навязанное Ла Кабрере, с увеличением площади карьеров, носит такой характер, что будущим поколениям угрожает опасность жить или, скорее, быть поглощенными черной и непригодной для жизни землей. Если ничто не сдержит жадность эксплуататоров, жители поплатятся за последствия: хлеб сегодняшнего дня будет голодным завтра. Там не будет травы для ваших животных. Загрязненная вода задушит форель. А у кабрейрезов будет мусорный полигон в качестве регионального памятника…

Когда транснациональные корпорации, которые обогащаются за счет сланца – черного золота Ла Кабреры, – завершат цикл добычи, они покинут жителей региона, как они это сделали с шахтерами Бьерсо. Итак, что мы можем сделать? Снова эмигрировать? Наша попытка добиться торжества идеалов социальной справедливости, которые мы поддерживали, провалилась, и сегодня я подводлю итоги нашей тогдашней неудачи. Но, по крайней мере, я уверен, что народы Ла-Кабреры помнят и хранят память о попытке освобождения, символом которой остается Мануэль Хирон и его партизаны.

Весной 1949 года я прекрасно приспособился к Ла Кабрере, замечательному региону, жители которого осыпали меня искренним и теплым вниманием, и все двери открывались при простом упоминании имени Мануэля Хирона, чтобы безоговорочно приветствовать партизан. Я прекрасно понимал Мануэля как в повседневной жизни, так и в обмене идеями. Все это делало эти моменты, прожитые в очень относительном подполье, удивительными и захватывающими, учитывая общественную поддержку, которой мы пользовались.

Из Кастрильо мы преодолели другой склон Ла-Кабрера и добрались до городов Ногар, Кинтанилья, Кастрохинохо и Энсинедо. Во всем этом регионе мы чувствовали себя почти на свободе. Привязанность, с которой все относились к Хирону, которого во всех деревнях фамильярно называли «Мануэль», тепло, с которым нас принимали, умение всех, включая детей, перехитрить бдительность бригады, – все это позволяло нам твердо встретить невзгоды лицом к лицу. В каждой из этих деревень все жители знали, в каких домах мы находимся. Если случалось так, что один из соседей, казалось, был готов сотрудничать с гражданской гвардией, другие изолировали его, и тогда именно он оказался в подпольной ситуации. Мы были проинформированы о любом необычном поведении одного из жителей, например, о том, что он отправляется в путешествие в Асторгу или Понферраду или принимает гостей. Если кто-то слишком болтал о присутствии партизан в деревне или казался нам кем-то действительно злонамеренным, мы вмешивались напрямую, чтобы убедить или запугать его. Иногда мы поручали одному из партизанских друзей-священников признаться кому-нибудь, в

Во внутренних районах Кабреры мы много путешествовали и организовывали встречи в каждом городе, особенно с молодежными группами. Мы называли эти собрания «Советами сопротивления». Эти советы, в соответствии с руководящими принципами, определенными PCE с 1948 года, должны были служить опорой для работы в рамках легальных организаций. Для нас они соответствовали партизанам равнины. Хотя мы признавали, что развитие законных форм сопротивления должно позволить народу принять участие в борьбе за смену режима, эта борьба не должна приносить в жертву ни одно из его исторических достижений. Партизанская война, которая была частью истории, длившейся более четырнадцати лет, должна была быть продолжена.

Наши путешествия умножались, чтобы сплести более обширные и плотные сети. Весной и летом 1949 года мы много путешествовали по окрестностям Галисии и деревням дель-Болло, Касайо, Сотадойро, Рикосенде (в районе к северу от Оренсе, в районе, граничащем с горами Касайо и Кабрера). Мы отправились даже в Португалию в сопровождении нашего друга-партизана Антолина Муриаса Пасьенсио, социалиста, придерживающегося единства, и, прежде всего, нашего братского товарища. Антолин страдал от грыжи, и мы приложили все усилия, чтобы убедить его вылечить ее. Он предпочитал не выходить на улицу и приветствовать проезжающих товарищей. Для него было моральным облегчением видеть, что мы достигли этой зоны сопротивления, в которой он знал очень безопасные места и дома. Благодаря ему мы также познакомились с Кандиду, точное имя которого, к сожалению, я до сих пор не знаю, и который жил между Португалией и Галисией. Благодаря ему мы получали оружие и боеприпасы, когда нам было нужно.

В 1949 году, не считая всех, кто принимал нас в своих домах, количество людей, вовлеченных в организацию, достигло своего пика. Расширение зоны нашей деятельности позволило нам увеличить количество встреч за пределами Ла Кабрера: у нас были контакты с работниками муниципалитетов, местными военными и, прежде всего, с учителями. У нас были хорошие отношения почти со всеми священниками в регионе, и некоторые из них отличались своей приверженностью делу в нашу пользу. Радушный прием, оказанный нам большинством людей, и их лояльность помогали нам поддерживать моральный дух. Они убеждали нас в правильности нашего боя, и мы сводили к минимуму опасности, которые подстерегали нас каждый день. Эта атмосфера солидарности получила широкое распространение и распространилась на обширные районы Ла-Кабреры и Галисии. Защититься от репрессий было тем легче, что эти репрессии стали коллективным делом. Обычно мы жертвовали немного денег на еду, которую несли для принимающего дома, но часто случалось, что люди принимали нас бесплатно в знак солидарности. В течение всего этого периода мы помогали муниципальным служащим вести бухгалтерию, а крестьянам – уклоняться от уплаты налогов и штрафов. Мы обращались к чиновникам, которые поддерживали нас, чтобы помочь тем крестьянам, которые стали жертвами грабежей централистского режима. Можно сказать, что в определенной степени существовала параллельная власть, которой обладали партизаны.

С доном Франсиско, священником Энсинедо, у нас были исключительные отношения, обусловленные его моральными качествами и его добротой по отношению к нам. Он был горячо верующим и действовал как таковой. Его вера и добрая воля побудили его отслужить мессу в память о партизанах, погибших под пулями, и пригласить своих прихожан в Энсинедо помолиться за этих жертв. Но полиция с подозрением отнеслась к нему, и однажды в 1948 году попыталась обыскать его дом. Именно в тот день там прятались двое партизан, и если бы полицейские не прошли мимо, их не спасло бы даже Сердце Иисуса, которое дон Франсиско держал у двери. Но священник не позволил им войти, сказав, что в противном случае они будут виновны в осквернении священного места. По настоянию полицейских он добавил, что не согласится на такое осквернение без разрешения епископа Асторги. Трое полицейских из бригады – Эррера, Захария и Кастро – удвоили свое высокомерие и уже ступили на порог. Но дон Франсиско, все еще зная, что сильно рискует, решил взять быка за рога; «красный священник», как его называли, снял рясу и взял винтовку и в таком виде выступил перед полицейскими:«Поскольку аргументы вас не убеждают, пусть будет так с тем, кто посмеет!».

Спрятавшись, наши товарищи, которые не теряли времени даром, уже готовились вмешаться. К счастью, охранники покинули игру и ушли, обрушившись на этого «красного» в рясе, который, несмотря на свои семьдесят лет и свое церковное призвание, проявил необычайный апломб. Захария, гражданский охранник, кричавший против этого «совершенно безумного священника», не мог и предположить, что «безумие» священника спасло ему жизнь.

Я встречал других священников, друживших с партизанами; я думаю о Доне Селсо, который служил в Карреседо, о священнике Кабаньяса, о священнике Кубелы, убитом бригадильей, о священнике Помбриго, о священнике Робледо и некоторых других. Но я никогда не встречал никого такого калибра, как у Энсинедо в Кабрере. Все партизаны очень уважали дона Франсиско, но Хирон испытывал к нему особую привязанность. Вместе они играли в карты и часто ссорились. Иногда дебаты накалялись. Когда они затрагивали такие темы, как коммунизм или религия, они вступали в ожесточенные споры, но всегда заканчивали свои дискуссии, как большие друзья, которыми они были, тостом за бокалом освященного вина. К этому дон Франсиско добавил немного Pater Noster за полицейских, которые продолжали нас преследовать.

Что касается Мануэля Хирона, то его качества и его храбрость никогда не будут достаточно взвешены: храбрость партизана и качества человека. Он был самым старым и опытным партизаном. И, несомненно, он был вдохновителем единства всех политических течений внутри партизанского движения Леон-Галисия. Он также был тем, кто легче всего общался с населением. В этом обмене была взаимная благодарность и уважение. В марте 1949 года, когда Мануэль Хирон познакомил нас с жителями Кастрильо, я стал свидетелем нежности и уважения, которые все проявляли к нему. Все звали его Мануэль с такой фамильярностью, что было трудно не быть очарованным оказанным ему коллективным приемом и очарованием, которое оказал на население партизан, которого бригада преследовала до смерти.

Хирон был стойким товарищем. Многие восхищались им. Что касается нас, мы просто гордились им. Для врага он был безрассудным разбойником; для нас, живущих с ним, он был символом безоговорочного братства. Я, который разделил с ним тяжелые времена, а также смех, дружбу, политическое соучастие, даже сегодня не могу произнести его имя

Для населения это был живой миф, который существует и по сей день. Хирон символизирует идеалы, которые никуда не делись: идеалы, поддерживаемые сопротивлением, которое мы разделяли перед лицом пыток и смерти. Обо всем этом свидетельствует только тайная и народная история, поскольку официальная история еще не соизволила признать это. Даже когда ИСРП, находившаяся у власти с 1982 по 1996 год, имела для этого политические и институциональные средства, она не провозгласила или отказалась провозгласить реабилитацию партизан. И это молчание нашло свое продолжение в юридическом отказе полностью реабилитировать пожилых партизан. Естественно, мы воспользовались относительной амнистией, поскольку смогли вернуться в Испанию и избежать смертной казни. Но в 1982–1995 годах, когда мы просили при правительстве Фелипе Гонсалеса учесть наши партизанские годы при расчете наших пенсий, в конце кафкианского тура нам были отправлены обвинительные акты, составленные против нас в 1950 году франкистской полицией. В официальных документах мы всегда «террористы». Закон требует, чтобы мужчины и женщины, приговоренные к смертной казни бывшими союзниками Гитлера, должны оправдаться, чтобы их можно было признать жертвами франкизма, более трех лет тюремного заключения. Какбудто приговоренный к смертной казни – не жертва, при условии, что его схватили!

И даже те, кто был схвачен, – такие как Рохелио Родригес, Марселино де ла Парра, Сегундо Вилабой, Бениньо Андраде Фуселлас, Хосе Гомес Гайосо, Антонио Сеоан и многие другие – не считаются достойными реабилитации. В отличие от европейских стран, где борцы с фашизмом, среди которых много испанцев, признаны и уважаемы.

Мануэль Хирон вырос в деревне, которая страдала и знала, чего хочет, деревне, которую пытались удержать в покорности. Вот почему жизнь и действия Хирона остаются неизвестными или малоизвестными, погруженными в безвестность, спустя столько лет после возвращения демократии в Испании. Стирая его имя из истории, хоронят надежду на свободу, которая родилась под его влиянием, в тех деревнях, в которых люди никогда не чувствовали себя такими свободными, как когда мы заняли их землю и гарантировали им самовыражение. Отвергая официальную реабилитацию Хирона, те, кто восхищался и поддерживал его, продолжают оставаться вне закона. Это признак того, что Ла Кабрера, Галисия и Испания живут в режиме условно-досрочного освобождения и что их жители надеются, что за пределами конституционной демократии наступит живая демократия, при которой все испанцы получат должное признание.

В 1949 году наши действия в Кабрере пользовались широкой поддержкой населения, что, казалось, подтверждало нашу направленность. Но в то время внутри Второй Группировки произошел серьезный кризис: его последствия были бы драматичными.

Глава тринадцатая. Кризис внутри второй группировки

Встреча, которая состоялась в Лос-Альваредосе, недалеко от Руа-Петин и Монте-Фурадо, выявила серьезные проблемы. Присутствовавшие на встрече констатировали существование наступления, направленного на то, чтобы навязать по мандату PCE новых лидеров: Мануэля Фернандеса Сото, который до этого был связующим звеном Гайосо и Сеоана, который взял имя полковник Бенито; некий Эмилио Вильяринос (прибывший из Ла-Коруньи) и молодой человек, который, по их мнению, должен был возглавить некий Сауль Майо Мендес. Их цель состояла в том, чтобы изолировать Эваристо Гонсалеса Переса Росесвинто и Гильермо Морана, наших естественных лидеров, ответственных за группировку IIa по воле ее партизанских членов.

Сразу после собрания Мигеля Карденьюса, Эль Траверсадо и Эль Чаваля, наших делегатов, сопровождали три персонажа: Эмилио, Сауль и Антонио, которых Хирон знал во времена Федерации и которых мы считали арестованными или мертвыми. Его приезд заинтриговал нас, и наше доверие еще больше упало, поскольку некоторые из его взглядов и концепций были совершенно чужды нашей партизанской культуре. «Леггинсы» (как их называл Роберто Лопес Вирнес) хотели военизировать нас, назначить вождей, установить иерархию, называть себя по званию, а не по имени, положить конец, рискуя изолировать нас, знакомству, которое связывало нас со связными и нашими гостями из домов поддержки. Самые сильные подозрения исходили от наших контактов. Они с подозрением относились к этим незнакомцам и рассказывали нам об этом. Таким образом, молодые люди из Форны и Кастрохинохо открыто заявили нам, что этот тип партизан ни в коей мере не соответствует тем, кого они считают выходцами из деревни: все их поведение отличалось от того, которое мы наблюдали, товарищи Хирона и наследники бойцов, связанных с этим регионом в течение четырнадцати лет.

Однако в партизанской армии нашлись стойкие сторонники полковника Бенито; это был случай Франсиско Рей Бальбиса, Мончо, ответственного за группировку, к которой принадлежали люди, которых Бенито послал к нам: это нас очень удивило. Очевидно, мы были не единственными, кто был удивлен: позже мы узнали, что Бениньо Андраде Фуселлас, не согласный с этими новичками, принял меры предосторожности, чтобы изолировать себя с группой в Ла-Корунье, и выразил оговорки и по отношению к Мончо. Но, к сожалению, нам не удалось установить контакт с Фуселласом и его товарищами. Позже на эту группу будет подана жалоба; тяжело раненый Фуселлас был арестован гражданской гвардией и схвачен в Ла-Корунье в 1952 году.

И это было еще не все. Некоторые вещи казались нам очень странными.

В июне 1948 года Хосе Гомес Гайосо и Антонио Сеоан Рамос, военно-политические представители Центрального комитета PCE в Галиции, пали, преданные и раненые, в руки полиции: они будут схвачены в Ла-Корунье. Мануэль Фернандес Сото – полковник Бенито – занял его место, но мы не знали, как и по какому каналу.

20 апреля 1949 года в Пуэбла-де-Брольон (провинция Луго) в результате вооруженного столкновения руководство IP Group было уничтожено. И Саул вышел целым и невредимым из этой битвы… Застигнутый врасплох в доме Рамона и Марии Лопес Казановы, Эваристо Гонсалес Перес Росесвинто сопротивлялся в течение многих часов, прежде чем уступить. Остальные товарищи находились в доме, расположенном в двухстах метрах, но не смогли его защитить. В тот момент, когда они выходили из дома, они падали один за другим: Гильермо Моран, Хулиан Холлибо Альберта Эль Гуардинья и Грегорио Кольменеро. Что касается Рамона и Марии,

Сначала мы хотели обсудить эти подозрения с нашими постоянными товарищами, которые остались в районе недалеко от Галисии: Маноло, Эль Гаста (Эль Пахаро), Эль Пинче, Эль Рубио, Эль Каминас, Блас, Эль Сегура, Эль Траверсадо, Роберто Лопес Вирнес, Педро Хуан Мендес Эль Халиско, Хосе Кастро Вейга Эль Пилот Альварес Каррера Элиас, но также и с другими товарищами, которые не участвовали в военно-политических схемах полковника Бенито и его приспешников. К сожалению, контакты оборвались. Со времен Ла Кабреры мы не знали, как они реорганизовались после падения Ла Пуэбла-де-Брольон. Лишь несколько месяцев спустя мы узнали, что Эль-Сегура, вопреки утверждению Саула, выжил. Эль Сегура доверил Маноло версию боя, которая оставляла серьезные сомнения в роли Саула, другого выжившего…

Однажды осенним днем 1949 года Мигель Карденья, давний соратник партизан, был убит. Когда мы оказались в сельской местности, между Рикосенде и Сотадойро (в провинции Оренсе), я с удивлением услышал выстрел всего в пятидесяти метрах от того места, где я разговаривал с Саулом. Когда я хотел взять пистолет и пойти посмотреть, Саул сказал мне: «Не волнуйся: это смерть предателя Карденья».

Капитан республиканской армии, Карденья сражался на Мадридском фронте во время гражданской войны. Приговоренный к смертной казни, его приговор был заменен каторжными работами на шахтах Вольфрама, откуда ему удалось бежать, чтобы присоединиться к партизанам. Ошеломленные, Эль Танцор и я узнаем, что Эмилио и Сауль убедили Эль Чапу и Эль Чаваля в том, что Карденья был предателем и что его нужно было устранить по приказу Генерального штаба группировки IIa. Мы с Танцором ничего не могли поделать, поскольку были поставлены перед свершившимся фактом, и Саул, как и Бенедикт, провозгласил себя главой Второй Группировки.

Несколько дней спустя в ходе той же поездки они нашли Эль Балариньо мертвым. Мы знали, что он путешествовал в группе Эмилио и Сауля, которых мы больше не видели после того, как Пинче получил от них двусмысленное объяснение по этому поводу, о чем мы с Хироном узнали позже.

Это было уже слишком. Совпадения множились с тех пор, как было ликвидировано руководство Второй группировки, которое после пленарного заседания 1949 года согласилось, несмотря на то, что мы были настроены неблагоприятно, на интеграцию этих новых партизан, прибывших из Ла-Коруньи и Виго.

Вернувшись из Галиции в Ла-Кабреру, я встретился с Хироном в Кастрохинохо. Когда я сообщил ему о том, что случилось с Карденой, он пришел в ярость. Мы решили срочно встретиться с Эль Чапа и Эль Пареньком, чтобы последний объяснил причины своего поступка. Напуганный и обиженный, Мальчик осознал обман, жертвой которого он стал, и пообещал себе свести счеты с Саулом и Эмилио.

Той зимой в Кабрере, Хироне, Алиде, Эль Чавале, Эль Чапе, Ла Бубне и я решили разорвать все отношения с подозреваемыми. В декабре 1949 года, поскольку мы хотели изолировать Сауля, Эмилио и Антонио от наших партизан, мы сохранили несколько резервных домов в Кабрере и других местах, чтобы не дать им возможности удивить нас, если им действительно было поручено нас ликвидировать. Однако мы все еще не были абсолютно уверены. Если бы это было так, мы бы решили вопрос радикальным образом, хотя с моральной точки зрения очень трудно приводить в исполнение смертные приговоры, не имея абсолютной уверенности в том, что они оправданы. Во всяком случае, мы решили связаться с партизанскими отрядами Галиции. Мы предупредили Антолина Муриаса Пейшенса, который в то время находился в Эль-Болло (провинция Оренсе), так как опасались, что наши «подозреваемые» приедут в его район, и он встретит их с распростертыми объятиями, как обычно. К счастью, Антолин пришел к тем же выводам, что и мы. Очень скромно он объяснил нам, что Саул бесследно исчез во время прогулки, во время которой в Антолина случайно выстрелили из пистолета; напуганный, Саул бросился бежать, и мы больше его не видели.

После этого серьезного внутреннего кризиса мы вернулись в Феррадильо и там случайно встретили товарищей, прибывших в тот же день, что и мы. Нас было трое: Хирон, Алида и я. Шпон и Бубен были недалеко. Около 9 часов вечера нас предупредили, что группа товарищей только что вошла в деревню. Мы послали кого-то узнать, кто они такие, и в конце концов узнали, что это группа Маноло, Эль Траверсадо, Вирнеса, Халиско, Бласа, Рубио и Эль Каминас, которых я не видел с тех пор, как мы встретились в Редких хижинах в 1947 году. По сути, это были товарищи, с которыми мы хотели связаться, чтобы прояснить весь сюжет «Леггинсов». Эти партизаны только что встретились в Кортигере, где в результате драмы, о которой я уже упоминал и которая стоила жизни моему другу Мигелю, они не смогли осуществить, вопреки тому, что планировали, казнь трех преступников из этого города. Однако они смогли завладеть винтовками фалангистов. Мы с Хироном опасались, что они еще не знали о двойной игре тех, кого мы уже называли «предателями»; поэтому мы приняли меры предосторожности, пока не узнали их точку зрения. Дружба, которая связывала меня и до сих пор связывает с Маноло, облегчила наш разговор. В этом не было необходимости: Маноло, Хирон и я быстро поняли друг друга, все мы придерживались мнения, что Эмилио и Сауль работали на полицию. Это проникновение и прибытие полковника Бенито после смерти Гайосо и Сеоана вызвали у нас тысячи вопросов. Мы также решили прекратить все контакты с руководством Галицкой партизанской армии, поскольку считали людей, на которых возложена ответственность за руководство PCE, предателями, независимо от того, доверяли они этому руководству или нет. Чтобы прояснить ситуацию, мы попытались связаться с ответственным за PCE в Понферраде. Но это было невозможно. С момента нашего прибытия во Францию мы снова пытались получить какие-либо разъяснения от руководства PCE, но безуспешно.

Глава четырнадцатая. 1950 год. Партизаны под угрозой

Как только были устранены первые последствия этих серьезных внутренних проблем, которые привели к такому количеству смертей среди партизан, начался новый этап для того, что осталось от 2-й группировки.

Общая ситуация очень тяжело сказалась на нашей группе сопротивления. Из-за

Поскольку он не мог поймать нас, полиция была обеспокоена связями и населением в целом. Вот почему в тот раз мы пробыли в Феррадильо всего три или четыре дня, приняв все возможные меры предосторожности, чтобы избежать возмездия; у нас в голове все еще присутствовала смерть нашего друга Примитива вместе с другим деревенским связным в 1946 году. Полиция похитила их, пытала и в конце концов убила на горе; их разлагающиеся тела были найдены пастухом деревенского стада коз.

Все знали, что деревня Феррадильо на горе – «Малороссия», как называла ее полиция, – была нашим убежищем. Из соображений предосторожности мы решили на зиму 1949–1950 годов отступить в Ла Кабрера Баха. Но поскольку нас было много, а полиция продолжала внимательно следить за регионом, мы решили провести сезон за пределами деревень. Нам нужно было сделать паузу, чтобы подвести итоги положения наших партизан и, в частности, роли полковника Бенито и его людей. Друзья посоветовали нам укрыться в уединенной долине, расположенной на возвышенности Капрада, недалеко от Кастрильо и Ночеды.

Когда мы прибыли в эту долину, нас было одиннадцать. Мы рассчитывали на соучастие пастухов и жителей соседних долин. Наши связи позволяли нам регулярно получать информацию и продукты. Мы приступили к постройке хижины: деревянный каркас, толстые каменные стены и соломенная крыша, которая смешивала ее с пейзажем и делала невидимой издалека. Почти настоящий дом. После недели напряженной работы наша работа была закончена; мы построили прекрасное убежище, где можно было поесть и поспать, защищенное от холода и снега. Для меня это было в новинку. Мы, собственно говоря, не были «маки», людьми горы. До этого, за исключением нескольких остановок во время многодневных маршей, я всегда останавливался в деревнях. Таким образом, это был первый раз, когда мой дом находился в горах.

Постепенно мы начали собирать провизию на месяц. После установки мы могли рассчитывать на беспрепятственную поддержку компании Link, которая пользовалась нашим полным доверием и чья партнерша Кармен разделяла их приверженность. Речь шла о Лауреано, владельце продуктового магазина в Кастрильо, чей дом всегда был открыт для партизан. Поскольку в эти дни Лауреано должен был совершить поездку в Мадрид, мы поручили ему привезти нам все, что нам было нужно, а также некоторую информацию.

Однажды днем Эль Рубио, Эль Халиско и Эль Каминас были назначены отправиться к Лауреано домой: они должны были принести продукты и передать некоторые поручения. Пока они были в деревне, пошел такой сильный снег, что они решили подождать следующего утра, чтобы отправиться в путь. Действительно, до нашей хижины было не менее трех-четырех часов ходьбы. В разгар снегопада экспедиция была бы трудной и тем более опасной, что в то время у них было мало оружия и боеприпасов, чтобы вам было легче перевозить грузы.

Утром, устроившись у костра, они спокойно ощипывали для Кармен несколько куропаток, на которых Лауреано охотился тем же утром, и готовились к хорошему завтраку. Внезапно они увидели, как через открытую дверь на улицу вышла дюжина гражданских охранников, которые направились к дому, несомненно, чтобы тоже согреться у огня. Охранники были первыми удивлены, обнаружив там троих мужчин, которые открыли по ним огонь. Насколько я понимаю, двое охранников были ранены в ходе первой перестрелки. Но вскоре налетчики подготовили засаду, чтобы преградить нашим товарищам главный выход. Охранник забрался на крышу, чтобы бросить гранаты в дымоход; он был тяжело ранен.

Пули потрескивали. Наши товарищи сопротивлялись несколько часов. Но наступил момент, когда они должны были уйти, чего бы это ни стоило. Они оторвали доски от земли, вошли в сарай, который находился за домом, и выпустили коров, которые в тепле побежали за ними, наконец-то смогли выбраться из дома. Но в эти моменты разыгралась драма: охранники заставили Кармен пройти мимо них с ее месячной девочкой на руках. Пуля попала девочке в голову, и малышка умерла на руках у матери.

Мне удалось поговорить с Кармен после моего возвращения в Кастрильо в 1976 году. Вместе мы вспомнили ту трагическую историю. С большим достоинством она сказала мне, что не держит на нас зла, потому что не может возложить ответственность за такую ужасную драму на наших товарищей. Тогда я познакомился с ее тремя детьми, родившимися позже: двумя девочками и мальчиком, которым тогда было от 25 до 30 лет. И Кармен, представив меня им как одного из товарищей, о которых я так много говорил им в тишине диктатуры, рассказала им эпизоды наших боевых лет, как если бы это была героическая легенда.

Во время этого противостояния Лауреано удалось сбежать, прежде чем охранники не наложили на него руки, и поэтому он чудом избежал применения «Закона о побегах». Около 2 часов дня мы увидели, как он прибыл в долину Капрада, крича, что товарищи окружены. Он дал нам немного времени, чтобы забрать кое-что из наших вещей из хижины, и мы немедленно тронулись в путь, чтобы воспользоваться ночью, чтобы приблизиться к Кастрильо и прийти на помощь нашим товарищам. Мы рекомендуем Лауреано, который, как и мы, не знал о смерти своей дочери, обезопасить себя и немедленно уехать в Мадрид, не возвращаясь домой. Так он и поступил: в Мадриде он явился в полицию и попытался смягчить ситуацию, заявив – чему никто не поверил, – что он ничего не знал о партизанах и что они проникли в его дом незамеченными. В конце концов, он был заключен на несколько месяцев в тюрьму Леона, Когда я снова увидел Лауреано после 1976 года, он все еще гордился своим прошлым и своими действиями.

Еще до прибытия в Кастрильо мы уже знали, что нашим товарищам удалось выбраться из засады целыми и невредимыми. Мы встретились с ними и поехали по шоссе Ла Кабрера Альта, через долину Энсинедо в Санта-Эулалию. Там мы спрятали боеприпасы и документы в доме, где часто останавливались, – в доме Бенджамина, собственного брата, который должен был стать убийцей Хирона. Но из-за причастности этого брата к последующим событиям мы больше никогда не смогли вернуть эти предметы и документы. Возможно, они все еще там, похоронены под большим камином в гостиной. Среди документов было письмо, которое мы

Следуя своим путем, мы остановились в Форне, прежде всего для того, чтобы возобновить наши контакты с населением. Мы останавливались в основном в «Доме тети»; это был наш штаб в деревне. Там у нас были встречи со всей молодежью Форны и Санта-Эулалии, и иногда нас собиралось более тридцати человек. Четверо племянников «тети» были братьями и сестрами партизан, убитых в Ломбе в первые годы сопротивления. Смелые и волевые, они были отличными охотниками, подготовленными к любому возможному вооруженному столкновению. Однажды, когда они охотились, двое из них, Хосе и Пруденсио, увидели приближающийся патруль гражданской гвардии; они быстро спрятались за камнями и открыли огонь: охранники бросились им в ноги. Такие панические реакции были тогда очень распространены среди полицейских из-за засад, которые мы устроили в Кабрере некоторым из их патрулей. Синдром Хирон-эль-Рохо овладевал каждым гражданским гвардейцем, посланным в этот район. Известность Хирона была такова, что некоторые шутники развлекались криками в общественных местах:«Внимание, Хирон! Все на землю!». Что вызвало хороший страх. И охранники были не последними, кто бросился на землю, когда кто-то таким образом объявил знаменитого партизана.

Но этот счастливый период подходил к концу.

Глава пятнадцатая. Новый этап репрессий

Я уже рассказывал, как смертельный бой пришел на смену относительному перемирию, соблюдавшемуся полицией в 1944-45 годах. Даже в Ла Кабрера, где это перемирие соблюдалось дольше всего, ситуация начала ухудшаться. Как показывает противостояние Кастрильо, завязалась беспощадная борьба.

Но в период с 1947 по 1949 год, по крайней мере в Кабрере, у нас все еще была сильная поддержка. Часто случалось так, что мы знали, куда должен отправиться патруль Гражданской гвардии, потому что они старались сообщить нам об этом, чтобы избежать непреднамеренной конфронтации. Иногда охранники были откровенны, как, например, капрал Кинтанилья де Кабрера – Хосе, который заявлял: «Я несу апельсиновое дерево без гребня и лицом к земле. Таким образом, партизаны не скажут, что я преследую их, и я надеюсь, что они не причинят мне вреда».

В течение некоторого времени вооруженной полиции было поручено проводить операции против нас в Одолло и других местах Кабреры. Это был корпус, сформированный в результате переподготовки бывших штурмовиков, многие из которых сражались на стороне республиканцев во время гражданской войны. Это объясняет, что в свое время у нас были контакты с некоторыми полицейскими, и мы могли извлечь выгоду из относительной «терпимости». Однажды охранники патруля увидели, как мы прибыли в Кастрильо, где должны были переночевать в ту ночь. Когда они увидели, что мы входим в бар Лауреано, они поспешили уйти оттуда и уехать на другой конец города, чтобы укрыться в другом общежитии, в котором они попросили комнаты: хозяйка, которой не хватило места, предложила им пойти в бар Лауреано. Офицер отказался: первое общежитие, по его словам, «уже было занято». Позже полицейские рассказали об этом эпизоде соседям, прекрасно зная, что они наши друзья и что это дойдет до наших ушей. Мы не думали, что они не действуют из-за «привязанности». Это было из-за условий, в которых они должны были вести преследование: они знали, что все, за исключением некоторых, находятся в затруднительном положении по отношению к нам, и борьба в этих условиях была для них невыгодна.

Когда руководство полиции узнало об этих запретах вооруженной полиции, оно заменило ее более агрессивной Гражданской гвардией. Но она также должна была адаптироваться к условиям региона, где репрессивные силы на самом деле не были заинтересованы в том, чтобы быть слишком агрессивными по отношению к народу и, следовательно, к партизанам. Даже самый тупой полицейский знал, что каждый житель Ла Кабрера был, прямо или косвенно, нашим потенциальным информатором. Также силы репрессий пытались изолировать нас от населения, чтобы лучше расправиться с нашими связными и найти пособников.

Мы создали в Ла-Кабрера-Альта зону укрытий и опорных пунктов для людей, имевших доступ к секретам полиции. У нас также были связные, входящие в состав групп Соматена, с помощью которых мы знали их передвижения и могли без труда отобрать у них оружие в случае необходимости. У нас также были хорошие отношения с главой Фаланги и мэром Форели, и когда в этом районе происходили какие-либо задержания, мы просили его принять меры, чтобы смягчить их последствия. У нас также было много католиков на нашей стороне, бывших фалангистов, размышлявших о политическом будущем страны, и многих людей, которые стали враждебно относиться к диктатуре и больше не ссылались на переломы гражданской войны. У нас также были отношения с некоторыми членами Генерального штаба в Мадриде, особенно с полицейским из Энсинедо по имени Велисарио. Последний знал, что его семья сотрудничала с партизанами, и встретился с Хироном перед отъездом в Мадрид. После этого Велисарий (который, однако, в конечном итоге предал нас) снабдил нас боеприпасами и большим количеством информации из полицейских источников, что несколько обезопасило нас от возможных похищений и пыток, когда некоторые из наших связей были раскрыты.

Но постепенно нам начинает не хватать этой помощи, несомненно, потому, что люди больше не верят в открытие политической альтернативы путем вооруженной борьбы. В Понферраде детеныши «бригадильи» были в приподнятом настроении и агрессивны. Антонио эль де Алмаскара, Эль Турко, Давид Фернандес «Эль Патурро» или братья Ибарра отличались террором, который они сеяли на своем пути.

Свирепость охранников сравнима только с их трусостью. Однажды ночью Хирон, Халиско и Эль Траверсадо спустились в Понферраду, чтобы установить новые контакты. У них было свидание в загородных виноградниках. Наши товарищи остановились передохнуть, когда заметили бригаду. Не вполне осознавая ситуацию, наши товарищи хотели напугать их автоматной очередью; охранники бросились врассыпную, как кролики. Это были те самые люди, которые использовали всю свою энергию для устрашения и пыток, когда нападали на женщину, ребенка или любое другое беззащитное существо.

Несколько дней спустя один из наших связных, Соблазнитель, отправился за табаком для Хирона, который был заядлым курильщиком. В баре он столкнулся нос к носу с бригадой. Охранник Чаморро из-за бравады сказал ему: «Этот портфель принадлежит де Хирону». Соблазнитель вернул ему дерзость, сказав: «Этот кошелек из подкладки моего дерьма».

Охранник потерял дар речи от этого ответа. Чего он никогда бы не мог себе представить, так это того, что он попал в яблочко:

Однако в 1950 году у нас было не так много поводов для радости. Спокойные времена, прожитые в Кабрере, закончились; наши отношения с молодыми людьми, парнями и девушками, наладились, и даже появилась возможность иметь романтические отношения с некоторыми из них, всегда в рамках уважения и взаимного согласия. Эти отношения были известны и одобрялись всеми, включая их собственных родителей. Таким образом, эти молодые женщины находили компромисс в моменты опасности, в рисках и жертвах в любви к партизану; это были отношения, в которых, помимо общего политического идеала, воплощался романтизм пограничной ситуации, постоянно присутствующая опасность близкой смерти, возвышение от осознания того, что каждое прощание могло стать последним… Я хотел бы отдать скромную дань уважения тем, сколько женщин-товарищей влюбились в партизана, что в некотором смысле было частью их антифранкистской приверженности. Ее участью было молчание, анонимность в горе, слезы, которые приходилось скрывать, когда любимый трагически погибал.

Такая близость к населению отныне была невозможна из-за новых боевых форм репрессий. После этого полиция начала применять тактику проникновения на всех уровнях. С каждым днем я узнавал все больше фактов о нашем образе жизни и наших контактах. Постепенно полиция расправлялась с коллаборационистами, рискуя, если мы их обнаружим, подвергнуть их нашим репрессалиям. Двое из них, как мы увидим, должны были сыграть решающую роль: первый, сотрудник из Помбриего, сообщил о доме Капралеса 22 февраля 1951 года; второй, Хосе из Санта-Эулалии, позволил полиции провести операцию под прикрытием, направленную на уничтожение нас изнутри. Полиция указала Хосе на его главную цель: Хирон. И это было логично… Что касается личности Помбриго, то он был племянником жертвы франкизма: так обстояли дела в те годы.

Полиция, как и прежде, не довольствовалась тем, что сеяла террор среди населения и среди наших связных, убивая одних и подвергая пыткам других, чтобы убедить спасшихся, что они должны нас предать. Более того, он начал пытаться их развратить. Стратегия команданте Аррисивиты заключалась в том, чтобы, продолжая прибегать к пыткам и убийствам некоторых из наших связей и контактов, в то же время предлагать «выходы» тем, кто склонен к измене. Иногда случалось так, что некоторые из них предупреждали нас, что они не будут сопротивляться и что нам лучше какое-то время держаться от них на расстоянии. Значительная часть нашей поддержки начинала деморализоваться.

Чтобы противостоять этой стратегии, мы не могли полагаться на перспективу близкого освобождения. Мы знали, что борьба будет долгой и что нам нужно перейти к другим формам действий. Но мы были убеждены, что этот отрывок должен учитывать существование партизан и интегрировать то, что уже было организовано, и в то же время мы осознавали огромные трудности, с которыми нам придется столкнуться: значительная часть организации находилась за пределами городских центров, в сельской местности, и наши партизаны не были организованы. Более важные сотрудники постоянно подвергались преследованиям. Ни в коем случае нельзя было отказываться от них, но их нужно было обновить; и для этого было необходимо перейти к более крупной организации: создание этой организации входило в компетенцию PCE, поскольку в то время на местах не было другой антифранкистской силы.

Это одна из причин, которая подтолкнет нас к расширению зоны наших действий в направлении промышленных центров и горнодобывающего бассейна, где мы будем оставаться в последнее время. Эта новая зона также позволила бы нам начать операции, направленные на то, чтобы дезориентировать полицию и помешать ей найти нас. В этот же период мы умножили количество наших великих экспедиций: от северо-восточной оконечности Леона до границы с Португалией, через Ла-Кабреру, Касайо и район Болло в провинции Оренсе. Таким образом, мы пытались сбить с толку бдительность команданте Аррисивиты, чтобы он принял нас за партизан Астурии и не смог узнать, кто составлял партизанские отряды в том или ином месте.

Поэтому после конфронтации при Кастрильо мы выбрали новые методы сопротивления.

Глава шестнадцатая. Новый этап сопротивления

Примерно в марте 1950 года мы разделились на три группы. Чапа, Халиско и Асунсьон направились в Феррадильо, Парадела-де-Мусес и Лас-Медулас. Роберто, Блас, Каминес и Эль Рубио отправились в Галисию и Хирон, Траверсадо, Маноло, Алида и я остались в Кабрере и Марагатосе, откуда время от времени отправлялись в Бьерсо или Оренсе.

Я больше никогда не увижу Дымохода и Блондина. Однажды августовским днем 1951 года на улице Петин они направились на ужин в дом, который, как мы знали, был опасен, потому что его обитатели сотрудничали с полицией. Но, к сожалению, эта информация не дошла до них вовремя. Они умерли в том доме, убитые. С Эль Рубио я сражался в 1947 году в Арнадо-де-ла-Монтань. Я до сих пор помню его легендарное обжорство: он так любил сладкое, что тайком пил сиропы, которыми мы лечили простуду и бронхит. Каминес был моим соседом по Редким хижинам, и я знал его с детства. Что еще я могу сказать?

В целях безопасности наша жизнь в Кабрере не была чем-то сидячим. Несмотря на то, что мы всегда стремились установить новые контакты, поговорить с жителями, внести свой вклад в решение их проблем и приобщить их к нашей борьбе, мы никогда не оставались в каждом доме и в каждой деревне более чем на два-три дня. Но пока мы были в постоянном движении, полиция собирала информацию через своих сотрудников. Так примерно в марте 1950 года в Ночеде он узнал о деятельности семьи Альварес: все ее члены попали в тюрьму. Сару Альварес пытали до предела физического сопротивления, и она будет страдать от последствий на протяжении всей своей жизни. Полиция пытала ее брата дубинками, а ее младшая сестра, 19-летняя Пепа, умерла от перенесенных пыток. Некоторое время спустя Сара вышла из тюрьмы очень больной. Но деревенские слухи заставили нас поверить, что она умерла под пытками; поскольку мы больше не возвращались в деревню, мы продолжали верить, что ее не было в живых.

Когда после амнистии 1977 года я вернулся в Понферраду, я возобновил контакты со своими друзьями из Ла Кабреры. К моему большому удивлению, они рассказали мне о Саре так, как будто она была жива, тогда как я думал, что она умерла в 1950 году. Затем я обнаруживаю,

Из Кабреры мы вернулись в Бьерсо, где остановились в новых опорных пунктах, так как старая сеть была сильно повреждена из-за боя при Оцеро. В Кабаньясе нам пришлось предупредить определенных людей и попросить их прекратить вести двойную игру с полицией, потому что в противном случае мы были бы вынуждены применить к ним правила партизанского правосудия.

Однажды в мае 1950 года Эль Траверсадо уступил своему желанию поехать к жене и детям в Карраседо. Мы с Хироном остались вдвоём, а Маноло сопровождал его в этом приключении, которое мы считали рискованным, поскольку полиция охраняла его дом. По окончании визита они едва пробили дверной косяк, как были встречены сорока охранниками, окружившими их, и были застрелены. Вскоре их будет около сотни по приказу самого команданте Аррисивиты. Чудесным образом Маноло смог спастись, ползком пробираясь по местности, но потерял след Пропавшего, которого он считал мертвым или раненым. Когда Маноло встречался с нами в Редких хижинах, мы уезжали в сопровождении де Хирона, чтобы провести день на ржаном поле, принадлежавшем моим родителям, на случай, если полиция устроит обыск после этой встречи. Усадьба находилась в стороне от дороги, рожь была очень высокой; мы могли подготовиться к дневному отдыху в тени каштана. Из благоразумия мы стерли все наши следы. После этого, когда Маноло промок насквозь, мы с Хироном помогли ему переодеться и поставили его одежду сушиться. В тот момент, увидев его плащ, мы обнаружили, что в лацкане было семь пулевых отверстий, и показали его Маноло, чтобы он проверил, насколько близко он к нему подошел. Несколько дней спустя одна из соседок описывала плащ Маноло, восклицая: «Боже мой, как тебе повезло, что ты надел плащ и остановил пули, прежде чем они попали в твое тело, если бы ты пошел без него, тебя бы убили».

Этот анекдот был частью шуток, которые мы шутили друг над другом, чтобы расслабиться в худшие моменты.

Вскоре после этого с нами встретился Проходящий. Но это столкновение, в результате которого один охранник был убит, а один ранен, привело Бьерсо в состояние повышенной готовности, и мы были вынуждены покинуть Каюты. мы прибегли к помощи связного, у дома которого часто останавливались. Орасио, муж моей сестры Пилар, который также был родом из Кабаньяса. Мы попросили его подыскать нам место недалеко от Кубильоса, где мы могли бы ночью перейти реку, минуя мост Конгосто, который наверняка охранялся бы. Мы пошли к месту, указанному Горацио, который сопровождал нас. Но когда мы попытались пересечь ручей, он был слишком сильным и уносил нас, поэтому у нас не было другого выбора, кроме как пойти к мосту Конгосто и перенести последствия. Мы прошли без проблем, один за другим, и на следующий день все оказались дома.

Через два дня после столкновения в Каса-дель-Траверсадо бригада уже приняла репрессивные меры. Провокатор убил, чтобы привлечь нас к ответственности, Альберто Маркиза, связного, подписанного полицией и которого они пытались развратить тысячей и одним способом, но так и не добились успеха. Однако в то время, в качестве меры безопасности для него и для нас, мы уже давно прекратили все отношения с Альберто, чтобы не компрометировать его. Но после провала в Карраседо, поскольку Маноло и Эль Траверсадо благополучно покинули Ла Энкеррону, разъяренная бригада возобновила свои самые кровожадные методы. Альберто был моим соседом и другом детства.

Несколько недель спустя, чтобы ослабить натиск репрессий и расширить зону наших контактов, мы снова двинулись в сторону Ла-Кабреры и продолжили свой путь в Галицию.

Как обычно, эти контакты преподнесли нам несколько сюрпризов.

Однажды августовским днем 1950 года мы подошли к деревне, полностью сотрудничавшей с партизанами. Пастор, у которого мы спросили, есть ли в деревне посторонние, объявил нам, что прибыл патруль гражданской гвардии, и поэтому нам пришлось подождать, пока они уйдут. Затем он принес нам что-то поесть и несколько литров козьего молока. Я очень любил молоко, и выпил его так много, что у меня возникло такое расстройство желудка, что я думал, что умру. За все годы, что я был партизаном, я никогда не был так болен. Вскоре после того ужина мы решили переночевать в соседней деревне, в которой у нас было много вспомогательных домов. Мы выбрали дом, которым пользовались впервые, и не знали ни жителей, ни их обычаев. Семья состояла из супружеской пары и 19-летней дочери, более или менее симпатичной, но, прежде всего, очень любящей и выразительной. В тот день я был объектом ее восхищения, и она со все более очевидной настойчивостью выражала свое желание завязать очень близкие отношения со мной. Я не знаю, было ли это из-за моей болезни, которая делала меня слабее перед лицом любовных оскорблений, или из-за оптического эффекта, который случайно и мимолетно заставил меня казаться достойным восхищения, но ее просьба была выражена без каких-либо оговорок и посредством жестов, не допускающих двусмысленности. Возможно, в присутствии ее родителей и других сверстников, следивших за ходом любовного завоевания, завоевания, на которое я в то время не мог ответить взаимностью. В конце концов идиллия не состоялась, но эта история надолго стоила мне шуток моих товарищей.

В то время как я не мог ничего есть из-за своего физического состояния, мои сверстники раздувались от вяленого мяса, которого в этом доме было в изобилии. После трех дней соблюдения этого режима мы узнали, что то мясо, которое так хорошо сохранилось владельцем дома, было получено с выгула, на который выбрасывали коров, умерших от болезни несколькими месяцами ранее. Обеспокоенные этой новостью, мы начали следить за пищевым содержимым дома, и таким образом было обнаружено, что в нем был запас из пяти или шести вяленых говяжьих окороков; и уже высохшие и скелетные, другие туши животных, пойманных в ловушки – мышей, кошек и т. д. С того дня мы называем этот дом «Дом трупов». Когда на следующий день мои товарищи

Бесполезно после этого произносить речи о бедности.

Эти эпизоды противоречат предвзятым представлениям о героических солдатах или преследуемых беглецах, связанных с партизанской борьбой. Вот почему я их считаю. Подобные анекдоты довели нашу борьбу до конца.

Борьба, которую, несмотря на репрессии, мы продолжаем, не отказываясь от своих методов действий, о чем свидетельствует продолжение нашего тура по Галиции.

Находясь в Касайо, мы узнали о прибытии Ремедиос из Мадрида. Именно она в сговоре с полицией Оренсе (она позволила соблазнить себя гражданскому охраннику) сообщила о нашем товарище Валентине Гарсии и еще одном товарище-партизане, которые скрывались в доме в Португалии. 21 ноября 1945 года португальская и испанская полиция штурмом взяли дом. Гарсия сопротивлялся целый день, в результате чего на другом поле боя погибло более восьми человек, а когда он понял, что вырваться из окружения ему не удастся, покончил жизнь самоубийством.

Воспользовавшись представившейся возможностью наказать Ремедиос, мы решили предать ее суду и публично наказать. На рассвете мы покинули дом, в котором прятались, и провели день в горах, намереваясь добраться до рудника Вольфрам, куда, по нашим сведениям, Ремедиос должна была прийти на следующий день. Это позволило нам связать акт правосудия с оккупацией шахты. В тот день мы выехали из деревни на рассвете и провели день на обочине дороги, ведущей к руднику Вольфрам. Нашим укрытием была ограда из ульев; его владелец заверил нас, что пчелы не причинят нам вреда, если мы будем уважать их работу и их движения. Так прошло все утро в компании этих мирных пчел. В три часа дня мы остановили грузовик, который вез тех, кто должен был загрузить руду. Мы, десять товарищей, из которых тогда состоял наш партизанский отряд, прыгнули на борт. Мы идем в офисы и занимаем их. Мы нашли несколько единиц оружия, которые сразу же конфисковали, а затем представились и рассказали, что мы хотели сделать, чтобы никто не беспокоился, поскольку с ними все в порядке.

В надежде поймать Ремедиос, мы задержали всех рабочих, покидающих шахту. Но Ремедиос не вышла в тот день из галереи, которой она обычно пользовалась. Позже мы узнаем, что она украла несколько килограммов руды и решила сбежать через другую галерею. Вскоре после этого полиция доставила ее в Мадрид. Я не знал, что с ней будет.

Пока мы тщетно следили за выходом из шахты, мы открыли магазин компании, удерживая сотрудников и руководство, а также рабочих, которые спешили уйти с работы. Мы приказали раздать продукты, и как только эти продукты оказались в руках рабочих, мы предложили им есть и пить за счет компании. В праздничной атмосфере мы приглашаем вас послушать реплику, которую мне пришлось произнести, чтобы объяснить нашу борьбу против франкизма и политические цели партизан. Праздник закончился под звуки Интернационала и крики «Да здравствует Республика» и «Да здравствуют партизаны».

Среди этой группы рабочих, арестованных партизанами, была группа, которая смеялась ниже «взятки». Это были наши связные в Кабрере, Вальдеоррасе или Эль-Бьерсо, которые работали на этой шахте и были так же удивлены нашим присутствием, как и сами менеджеры, кстати, очень впечатленные. Некоторые из них – итальянцы и немцы – выразили удивление в связи с сильным политическим характером нашего вмешательства и нашим решительным, но очень гражданским поведением. Это опровергало полицейскую легенду, описывающую нас как беспринципных бандитов. Предполагаемые «бандиты» в ходе своих действий отказались брать какие-либо предметы, кроме оружия, и не взяли ни цента из кассы, откуда забрали только пистолет.

Гражданская гвардия Касайо находилась в четырех километрах оттуда. Проинформированные о наших действиях, они очень старались вмешаться, прежде чем получили подкрепление от Леона и Оренсе, благодаря чему они устроили грандиозную драку на следующий день после нашей акции, когда мы были уже далеко. Это была обычная стратегия: чем более зрелищными были наши действия в политическом плане, тем более безжалостными были действия полиции по отношению ко всем, кого они подозревали в контакте с нами.

Операции, подобные той, которую мы только что провели, опровергли кампанию полиции, которая представляла нас злодеями и бандитами. Предательство заставило нас страдать в течение предыдущих месяцев от неудач и огромных потерь. Чтобы преодолеть психологический шок, вызванный почти полной потерей 2-й группировки и падением всего руководства в Пуэбла-де-Брольон, было необходимо подтвердить нашу идентичность бойцов. И воплотить в жизнь слова Сегундо Вилабоя, коммунистического лидера Галиции, который был ранен в лапах полиции и подвергся пыткам, прежде чем умер от удара дубинкой, который сказал своим мучителям: «Вы можете лишить меня жизни, но не достоинства».

Наше достоинство: пример стольких погибших товарищей позволял нам оправдать продолжение боя, боя, который, однако, был чисто оборонительным. Мы осознавали риски, которым мы подвергались, и тот факт, что у нас было мало шансов избежать неминуемой смерти. Нашей целью было дорого продать нашу кожу. Наш девиз: быть достойными до последнего момента нашей приверженности и так или иначе отомстить партизанам и связным, ставшим жертвами репрессий.

* * *

С сентября 1950 года по январь 1951 года мы поселились в Кабрера-Альта-и-Марагатос в доме, который мы называли «Эль-Ветеран», по имени, которое владелец дома дал кроту, который заминировал его луг и не позволил себя поймать. Его жена была так привязана к нам, что, когда мы уезжали из ее дома, она расплакалась и умоляла нас остаться подольше, так как говорила, что там мы в безопасности и что для нас было облегчением как можно дольше оставаться в ее доме. В марте 1951 года мы были в этом доме в последний раз, когда нас навещали несколько соседей и друзей, с которыми мы смогли создать группу связей в этом районе.

К сентябрю 1950 года мы возобновили контакты с Мариано и его братьями, которые жили в Корпералесе и которые хорошо знали Хирона. Корпоралес в Ла-Кабрера-Альта был первым опорным пунктом поддержки братьев Хирон в 1936 году после ухода республиканцев из Понферрады. В той первой группе партизан был Хосе Лосада Яньес, убитый в 1938 году, который был родом из этого города. Репрессии обрушивались на жителей несколько раз: в начале гражданской войны и позже, когда полиция обнаружила, что там скрываются партизаны. В 1944 году четверо крестьян были замучены до смерти в отместку за засаду, устроенную партизанами де Хирон недалеко от Тручаса, в результате которой было убито несколько гражданских охранников.

После тушения??? организуем плацдарм у Молоди, Голавля и Форели. В

Энрике Яньес Альварес Эль Чавал уехал во Францию в конце 1949 года; он принял это решение в одностороннем порядке, не посоветовавшись с нами. Его девушка Фелиситас последовала за ним, несмотря на разногласия его родителей (владельцев бара в Кастрохинохо, где мы бывали много раз). Энрике чувствовал себя виноватым перед нами за то, что обманом стал соучастником инсайдеров, Сауля и Эмилио, в убийстве нашего товарища Карденья. Возможно, именно эта драма, о которой мы прямо говорили с Генрихом, подтолкнула его к столь внезапному отъезду во Францию, при этом условия его подпольного пребывания не давали ему никаких гарантий успеха. Правда в том, что осенью 1950 года он вернулся из Франции очень больным.

По возвращении мы пошли встречать Рикосенде, и он умолял нас принять его обратно в партизаны. Мы согласились из жалости, учитывая его состояние здоровья, но не согласились взять на себя ответственность за Фелиситас, которую мы отправили в Барселону по адресу. Затем мы отвезли Энрике в Ла Кабреру: ужасная экспедиция из-за его болезни. Мы проводили Сильвана в безопасное место… так как это было убежище вождя Фаланги города. Мы называли его «домом гроба» из-за его формы огромного ковчега, похожего на гроб. Там наш партнер пробыл некоторое время, пока врач не смог его осмотреть. Диагноз: неизлечимый туберкулез.

Перед отъездом мы нашли для Энрике дом с детскими кроватками, куда его мог прийти навестить врач. Но развязка была близка. Болезнь только усугублялась, и Генрих знал о ее тяжелом состоянии. Когда он вернулся из Франции, он заявил нам, что не может выжить, кроме как с нами, и мы приняли его, приняв на себя все последствия этого выбора. Но Энрике был убежден, что серьезность его болезни приближает его к смерти и что он больше не является для нас обузой: вот что он написал, поблагодарив нас за наше отношение, в тех немногих записках, которые он оставил перед смертью в феврале 1951 года в яслях, в Кабрера.

Глава семнадцатая. 1951 год. Последние бои

В феврале 1951 г. мы решили покинуть Ла-Кабреру и отправиться в Эль-Бьерсо, чтобы установить новые контакты и попытаться, обсудив это с товарищами, находившимися в Галиции, реорганизовать 2-ю группировку. Чтобы подготовить «отход» партизан к Бьерсо и организовать его первый этап, мы с Хироном отправились в Корпораль. Мы хотели быть уверены, что сможем вместе со всеми нашими товарищами провести день в доме Мариано, который жил там со своей матерью, своим братом Лаурентино и двумя своими сестрами.

* * *

В Корпоралесе уже несколько месяцев жил мельник родом из Помбриего, о котором мы знали, что он был сообщником полиции. Мы сообщили об этом в доме, чтобы они приняли меры предосторожности по отношению к постороннему, но мать Мариано уже слишком много разговаривала с мельником, хотя позже она это отрицала.

Вечером 23 февраля мы отправились на поиски Эль Траверсадо и Халиско, которые находились в Вайлло. Мы все вместе вернулись в дом Мариано, куда прибыли около полуночи. 24 февраля в семь часов утра он открыл входную дверь, чтобы убедиться, что все в порядке. Несколько охранников бросились на него и тщетно пытались схватить: Мариано поспешно вошел и сообщил нам, что весь город окружает внушительное скопление полицейских сил. Мы сразу поняли, что на нас донесли.

Мы забрались на крыши соседних домов и увидели, что нас окружили. Несколько охранников были размещены на близлежащих крышах. Мы оказались в мышеловке: в комнате, которую мы занимали, был только один выход, выходящий во двор. Не дожидаясь, чтобы воспользоваться эффектом неожиданности, мы открыли огонь. Нападавших охватила паника; один из них упал замертво, а раненые начали кричать от боли. Хирон удивил сзади другого охранника, который держал меня на прицеле и не давал мне выйти из-за дымохода, за которым он меня защищал. В результате сильного порыва ветра он упал замертво с крыши во двор. Трое других охранников, укрывшись за каминами и каменными стенами, бросились в сторону входной двери и преградили нам путь. Когда Хирон открыл по ним огонь с крыльца дома, Халиско и Эль Траверсадо бросили в них гранаты с балкона и смертельно ранили. Эта первая встреча дала нам преимущество перед ними и позволила нам контролировать целый квартал домов, в котором мы сопротивлялись в течение всего дня, не позволяя им приблизиться.

Однако у нас было мало шансов выбраться целыми и невредимыми. Более двухсот охранников, вооруженных минометами, окружили нас. Они начали поджигать дома бензином, чтобы выгнать нас. Их попытка провалилась: сгорели только два или три дома. Но дым начинает нас душить.

К 11 часам утра мы задались вопросом о том, что мы будем делать в условиях такого наступления: сопротивляться или попытаться прорвать окружение? Без каких-либо убеждений мы выбрали первую тактику. Проще всего было подождать и перейти в наступление не раньше, чем когда на нас нападут. Поскольку мы знали, что в долгосрочной перспективе фасады не выдержат минометного обстрела, мы пробили брешь в стене, которая сообщалась изнутри с соседним домом. После этого мы возобновили операцию по захвату третьего дома, продолжая вести огонь из первого дома, чтобы создать впечатление, что мы все еще заблокированы там.

Около 9 часов вечера мы решили рискнуть выйти на улицу. Позже я узнал из уст самого заинтересованного лица, что раненый охранник услышал, как мы проходили мимо дома, в котором он находился, и, не сопротивляясь, спрятался под кроватью. Мы вышли в том месте, которое показалось нам наиболее безопасным, потому что это было то место, которое мы контролировали с самого начала. Там лежало тело охранника, убитого Хироном; наши налетчики не осмелились приблизиться, чтобы забрать его. Мы продвигаемся по следу один за другим; мы забираем капюшон и оружие мертвого охранника. Затем мы забираемся на балкон соседнего дома, чтобы подняться на крыши другого квартала домов. Мы сделали это! Но нам очень повезло.

Как только ограда была прорвана, с крыши, на которой мы прятались, мы увидели проходящий мимо патруль охранников, которые довольно оживленно разговаривали. Мы узнали команданте Аррисивиту и услышали, как один из его людей заявил: «Мой командир, уверяю вас, все они убиты или ранены: квартал касас разрушен, и с трех часов дня мы не слышали ни одного выстрела с

Так было не со всеми жителями. На следующий день, когда они обнаружили, что мы пропали, обезумевшие от ярости охранники отомстили соседям, нескольких из которых они забрали, угрожая им ружьями.

Охваченные паникой, они убили беднягу, который упорно пытался спасти своих животных из горящего сарая. Они схватили Лаурентино, младшего брата хозяйки дома. Его пытали на глазах у его брата Мариано, а затем заставили бежать и убили выстрелом в спину. Потом его забрали вместе с Мариано. Они угрожали ему и сказали, что знают, как заставить его «петь». Мариано знал многое: где находится Энрике, где Алида и Маноло. Согласно показаниям самой полиции, Мариано поднял кулак в демонстративном жесте и закричал: «Скорее смерть, чем измена, да здравствует КПЭ и Республика и да здравствует Советский Союз!». Охранники убили его прямо там.

Трое убитых в корпусе, убитых самым подлым образом – вот к каким успехам стремился команданте Аррисивита после гибели своих подчиненных. В том 1951 году мы сопротивлялись на выжженной земле.

Глава восемнадцатая. О предателях, мерзавцах и убийцах

В ту ночь 24 февраля 1951 года снег покрыл вершины и затруднил движение по дорогам. Мы остановились в километре от Корпуса. Я хотел пройти еще немного дальше, но Хирон отказался сделать еще один шаг: нужно было собраться с силами, высушить промокшую одежду. Мы сильно рисковали, потому не решались устроить костер. После этого, не откладывая в долгий ящик, мы продолжили наш марш вверх по горе, а затем спустились по долине Кастрильо в убежище, которое предлагало нам всевозможные гарантии – «дом гроба» Сильвана. Дом, о котором мы уже говорили, принадлежал местному вождю Фаланги.

В марте мы продолжили путь к Пиву. А пятнадцать дней спустя мы вернулись в Ла Кабрера, чтобы забрать наших товарищей Маноло, Алиду и Энрике; прибыв в Кьюнас, мы узнали о самоубийстве Энрике. С Маноло и Алидой мы вернулись в Санта-Эулалию. Именно там жил Хосе Кануэто: предатель.

Мы не виделись с Джозефом более шести месяцев, и к нашему приезду он отсутствовал. Через Велисария, который, однако, так много помогал нам, когда был в Мадриде, и своего зятя Рафаэля, школьного учителя Санта-Эулалии, Хосе начал сотрудничать с команданте Аррисивита, не вызывая у нас ни малейшего подозрения. Через наши связи Хосе постоянно присылал нам сообщения, в которых утверждал, что ему угрожает опасность и что полиция преследует его. Мы не знали правды: чтобы заставить нас поверить в то, что он в опасности, он хладнокровно убил двух жителей своей деревни, которых обвинил в сотрудничестве с гражданской гвардией, инсценировал столкновение с полицией и скрылся. Он умолял нас взять его с собой в партизаны. В то время, когда нам приходилось дорого продавать свою шкуру, не будучи уверенными, что мы сможем избежать смерти, нас не особенно привлекала идея привлечения новых партизан; но мы не могли морально отказать в нашей помощи союзникам партизан, которые хотели присоединиться к нам, чтобы обеспечить их безопасность. Поэтому мы принимаем Хосе. Со своей стороны, наши друзья из Ла Кабреры пытались помешать нам. Но мы не смогли вовремя установить с ними контакт; и, в частности, наш друг Галлипас провел остаток своей жизни, терзаемый угрызениями совести за то, что не смог предотвратить наших несчастий.

В конце апреля 1951 года Хосе присоединился к нам в Пуэбло-де-Лос-Барриос. Предатель достиг своей цели – проникнуть в партизанский отряд.

Маноло, Эль Халиско, Эль Траверсадо и я должны были отправиться в Эль-Бьерсо. Сославшись на плохое самочувствие, Хосе притворился, что не может сопровождать нас. Таким образом, он рассчитывал получить возможность остаться наедине с привилегированными белыми команданте Аррисивиты: Хироном и Алидой. Вот как во второй половине мая 1951 года в Молинасеке, к югу от Бьерсо, Хосе Кануэто смог трусливо убить Хирона и похитить Алиду, доставив ее под дулом пистолета в личный дом команданте Аррисивиты в Понферраде.

Затем эль Предатель и Аррисивита организовали одну из самых преступных операций по борьбе насмерть с партизанами. Чтобы завершить свое преступление, они отправились на поиски Элиаса, уроженца Кастрохинохо в Кабрере, на его рабочее место в шахтах Касайо. Они убили и изуродовали его, засунув в рот динамитный патрон, чтобы выдать себя за Хосе. Таким образом, они подготовили то, что должно было стать официальной версией: «Убитые – это Хирон и Хосе; команданте Аррисивита убил их, а Алида и ее сын осудили их». Однако убийцы все еще скрывали свое преступление в течение двадцати дней, ожидая нашего возвращения. Они были готовы уничтожить нас. Не встретившись с нами в течение этих двадцати дней ожидания, они предали огласке смерть Мануэля Хирона на всеобщее обозрение в Понферраде; они обнажили его тело вместе с другим обезображенным трупом, заставив поверить, что это был его товарищ. Хосе знал, что мы планировали встретиться через три дня недалеко от того места, где он убил Хирона и похитил Алиду, в Лос-Пуэнт-дель-Мал-Пасо. Но без ведома Джозефа мы отложили встречу.

В отчете Командования гражданской гвардии от 25 мая 1951 года смерть Мануэля Хирона описывается следующим образом:

«Из различных мероприятий, которые проводились, стало известно на 2-й день корриентеса, о присутствии посторонних элементов в горах, расположенных в треугольнике, образованном городами Молинасека, Риего-де-Амброс и Эспиносо-де-Комплудо, о демаркации межпровинциального сектора, установленного в Понферрада этого командования и предполагаемого, что в этом районе были обнаружены посторонние элементы. Это были разбойники, которые оказали необходимые услуги. В первые часы был замечен столб дыма из долины Рио-Гранде, и, приблизившись, были замечены два человека, которые двигались в направлении нескольких лопат и держали наготове длинное оружие, поэтому с полной безопасностью огонь и метание гранат прекратились, увидев, как они перепрыгнули через несколько скал, без каких-либо повреждений. На данный момент их местонахождение было известно, поэтому в последующие дни их избивали. На 4-й день была арестована Алида Гонсалес Авиас, которая заявила, что собиралась встретиться с Хироном, куда должны были прийти остальные члены партии, и 19-го числа были обнаружены тела двух злоумышленников. Будучи идентифицированными, они соответствуют подписанному Мануэлю Хирону и тому, кто оказался неизвестным и т. д. И т. д.»

Такое объединение официальных данных свидетельствует об отсутствии строгости даже среди самого «репрессивного аппарата». Операция была проведена в условиях строжайшей секретности между команданте Аррисивитой и Хосе Р. Кануэто, исключив сотрудников гражданской гвардии из этого жуткого сборища, опасаясь, что они могут стать нам известны, если информация будет расширена. Этот собственный полицейский отчет унижает корпус гражданской гвардии, с которым

Чтобы создать новые зоны сопротивления, мы решили продлить нашу экспедицию (которая привела нас в Какабелос, а затем в Кабаньяс) до регионов Оманья и Лакеана. Чтобы уберечь Хирона от этой неудачи, мы отправили ему письмо в письме, о котором знали только он и Алида. Это письмо, откладывавшее нашу встречу на несколько недель, так и не дошло до них, но и не попало в руки полиции, которая напрасно нас ждала.

В ту же ночь, когда был убит Хирон, мы поехали на север от Бьерсо на грузовике компании из Понферрады: друг-шофер рискнул сам отвезти нас в Оманью, проехав через несколько населенных пунктов – Торено-дель-Сил, Матарроса, Паласиос, Вильяблино, Муриас-де-Паредес – контролируемых постами полиции. полиция. Это было опасно, потому что гражданская гвардия обычно останавливала грузовики, чтобы проверить их или сесть в них, если они находились на расстоянии вытянутой руки от своих постов.

Из Оманы мы прибыли в Вильяблино, где вступили в контакт с группами антифранкистов. Недалеко от этого шахтерского городка работал мой брат Тоньо; ближе к концу мая мы установили с ним контакт. Затем он сообщил нам о смерти Хирона, которую полиция только что обнародовала. В то же время мы узнали, какова была полицейская версия событий. Смерть нашего товарища не подлежала сомнению. Но некоторые источники, более надежные, чем полицейские, быстро позволили нам узнать, что думать об официальной версии, и узнать истинную личность второго убитого. Что касается Хосе, он уехал прятаться в Севилью, где – случайно – его сбил грузовик и убил.

До сих пор нет слов, чтобы объяснить горе, которое мы испытываем в связи со смертью Хирона.

По словам команданте Аррисивиты, мы остались сиротами, и нас нетрудно будет захватить. Эти публичные заявления вызвали немедленную реакцию с нашей стороны. Это правда, что мы были сиротами, но мы также были полны решимости отомстить за смерть Мануэля и использовать все имеющиеся в нашем распоряжении средства для преследования полиции. И это то, что мы сделали.

В конце мая 1951 года, узнав о смерти Хирона, Эль Траверсадо, Халиско, Маноло и я отправились в путешествие в Эль-Бьерсо. С рассветом мы выехали из Вильяблино, чтобы провести день в горах Корбон. Ближе к вечеру, чтобы выиграть время, мы пошли по железной дороге в направлении Паласиос-дель-Сил, где решили сесть на хорошо знакомый мне угольный поезд: это был поезд, на котором я ездил каждый день, когда работал на шахте Торено-дель-Сил, чтобы добраться до Понферрады.

Мы ждем первого поезда в Эль-Паласиос-дель-Сил. Наша цель состояла в том, чтобы проникнуть в фургон, выдать себя за шахтеров, дать чаевые водителю и тайком спуститься на станции Понферрада. Мы разобрали длинноствольное оружие (винтовки и пистолеты-пулеметы), завернули их в плащи и сшили комбинезоны, похожие на те, что носят шахтеры, когда возвращаются с работы. Мы около получаса прятались у путей, готовые вскочить на подножку, как только поезд наберет скорость.

Поезд прибыл. С пистолетом за поясом и гранатами в карманах, в качестве эксперта, я поднялся первым. Когда поезд тронулся, Маноло продолжал толкать меня, потому что поезд набирал скорость. Двое других должны были подняться, и у них уже была одна нога в стремени. Но, едва войдя в вагон, я увидел внутри нескольких охранников, которые тихо разговаривали. У него уже был пистолет в руке, спрятанный за спиной. Ситуация была критической: охранники пристально смотрели на меня, а Маноло подталкивал меня, чтобы я вошел быстрее. Об этом не было и речи: нужно было предотвратить рост подозрений, которые, на мой взгляд, и без того были достаточно сильны. Наконец мне удалось шепнуть Маноло несколько слов, чтобы предупредить его о присутствии гражданской гвардии. Мы немедленно выпрыгнули из поезда, наполовину разгромив Халиско и Траверсадо, которые ничего не слышали.

Несколько дней спустя друзья из Бьерсо сказали нам: «Будьте осторожны, путешествуя на поезде: Кико был опознан на линии Вильяблино-Понферрада!».

Я не знаю, поняли ли охранники в тот момент, кто я такой, или они поняли это позже; но мне было интересно, как получилось, что наши друзья обладали этой информацией… поскольку в тот день меня видели только четыре охранника поезда.

После этой неудачи, не теряя времени, мы отправились в новое путешествие. Но куда идти? Примерно в пятнадцати километрах от Паласиос-дель-Силь, в Вальсеко, жил Педро, друг моей семьи, ставший жертвой франкистов. Моя мать много разговаривала с ним, и, по ее словам, Педро выразил свою симпатию ко мне и был готов принять меня, если это будет необходимо. Итак, мы направились к дому Педро. На рассвете дня мы проезжали Матавилью, когда жители деревни уже начали направляться в поля. Затем мы продвинулись на пять километров в направлении Сухого Вала и провели день в засаде за насыпью у дороги, откуда мы могли наблюдать за каждым движением. С наступлением темноты я пришел к Педро домой. Я изложил ему нашу ситуацию, и ему не потребовалось ничего другого, чтобы предложить нам свое гостеприимство. С того дня этот дом был всегда открыт для нас, и Педро сказал мне, что мы можем ходить туда, когда захотим.

Это место было очень безопасным, потому что оно было изолировано от всех контактов, которые у нас были в окрестностях. Педро жил там со своей женой, двумя дочерьми и старшим сыном, он скромный мелкий землевладелец, занимается сельским хозяйством, чтобы прокормить себя, и у него есть несколько коров между сьеррой и деревней. Сын ухаживал за коровами, а две девочки ухаживали за домом и другими животными. Младшая училась на парикмахера и возвращалась домой только по выходным; остальную часть недели она проходила обучение в Виллаблино, где останавливалась у своей сестры, которая была замужем за Измаилом, шахтером, приятным парнем, антифранкистом и который также предлагал свой дом и свои услуги нашему партизанскому отряду. Работа парикмахером была одной из немногих возможностей, которые тогда предлагались женщине, которая хотела сбежать от жалкой жизни, замкнутой в узких пределах деревни и помешивающей пустые кастрюли, учитывая ограниченные ресурсы того времени. Нам хватило нескольких дней, чтобы познакомиться с этими новыми друзьями, которые «усыновили» нас с большой любовью. Даже домашняя собака усыновила нас. Эта собака, которая обычно охраняла стада деревенских вечеринок, сопровождала соседей, когда им приходилось выполнять пастушьи обязанности. И пес так сильно любил нас, что иногда нарушал свои обязательства и оставался с нами на весь день. Когда мы были у Педро, он не хотел оттуда уезжать. Его поведение было загадкой для

В течение пяти месяцев, с мая по сентябрь 1951 года, мы давали нашим преследователям много работы, которые не понимали, как нам удается вырваться из их сетей. В качестве меры безопасности мы отказались от длительного пребывания в домах, в которые заходили только для того, чтобы запастись продуктами. В течение июня, июля и августа мы могли спать в одной постели не более десяти дней. Мы шли целыми днями и ночами, преодолевая за один этап расстояния до тридцати или сорока километров. Бьерсо, Кабрера, Ласиана, Оманья: Мы двигались бесконечно. Мы пытались дезориентировать силы подавления, появляясь в отдаленных местах за короткий промежуток времени, чтобы они не могли определить, наша это группа или другая, и показать, что мы неуязвимы, способны проявить себя там, где мы хотели, когда мы хотели. Едва мы появились в одной деревне, как снова появились в другой, на десятки километров дальше. Мы даже добрались до деревни Бабия в Астурии, более чем в ста километрах от того места, где нас ожидал команданте Аррисивита.

Торено, Кабаньяс, Какабелос, Вильяблино, Вальсеко, Приму, Бембибре. Повсюду мы множили демонстрации, митинги, акции. Торговец скотом, который не преминул злоупотребить разрешением на реквизицию животных, навязав крестьянам цены, установленные правительством, был вынужден выплатить партизанам крупный штраф. В Кабанильясе был казнен фашист, который осудил первых партизан, когда они пытались перебраться из Астурии в Португалию, и которому впоследствии удалось бежать нескольким группам. До нашего последнего партизанского дня мы не давали передышки тем, с кем сражались.

Но мы были изолированы и вынуждены были действовать все более оборонительно. Они постоянно повторяли нам, что делать больше нечего: наши союзники и наши сторонники – сам народ – считали, что нам лучше уйти. Мы давно знали, что под угрозой ликвидации нужно подумать о передислокации. Еще до смерти Хирона мы говорили с ним об этом. Но без точного плана уйти было опаснее, чем защищаться с оружием в руках. Однако, находясь в Галиции, мы были проинформированы о сети, которая позволяла тайно пересекать границу. Но вскоре мы узнали, что в сеть уклонения проникла полиция. Марио Моран к моменту своего переезда во Францию осознал это. Чтобы разоблачить ловушку, он сказал, что Хирон и его группа должны следовать за ним и вскоре после этого пройти мимо. Надеясь поймать нас, полицейские пропустили Марио. И именно через него мы были предупреждены. Мы должны были уйти в отставку, но наш отъезд был только отложен.

Таким образом, когда в сентябре 1951 года, через несколько месяцев после смерти Хирона, к нам поступило предложение, которое сделало наше изгнание возможным, мы приняли решение на лету, поскольку это было то, что мы давно вынашивали, без каких-либо указаний PCE повлиять на нас.

Глава девятнадцатая. Изгнание

Мой недавний связной, отрезанный от всех подозрений полиции и обычных партизанских зон, вызвался помочь нам. Он проходил военную службу в качестве секретаря генерал-капитанства Вальядолида. В Наварре он нашел контакт, который согласился перевезти нас во Францию. Цена услуги была установлена на уровне 2000 песет за человека. Он был контрабандистом, который ничего не хотел знать о своих клиентах; его интересовали только деньги, и он с таким же успехом согласился бы передать любой другой товар.

14 сентября в 10 часов вечера мы поймали такси в Риоскуро, недалеко от Виллаблино. Мы позвонили Леону по телефону. Планировалось пять пассажиров: Эль Траверсадо, Маноло, Эль Халиско, я и наше звено. Мы поехали в направлении Вальядолида через Леон, где нас должно было высадить звено, и сели на поезд до пункта назначения.

Но как только они добрались до Леона, таксист не захотел продолжать путь. Недостаток доверия? Во всяком случае, это была наша гипотеза. Мы искали другое такси, которое могло бы отвезти нас в Вальядолид. Наконец мы нашли его и снова отправились в путь. Но на полпути под предлогом того, что его машина вот-вот выйдет из строя, таксист останавливает нас в деревне между этими двумя городами. Было шесть утра; мы узнали, что автобус отправляется в Вальядолид в восемь. У нас не было выбора, поэтому мы взяли его. И мы столкнулись нос к носу с двумя гражданскими охранниками! Мы решили разойтись по вагону и сделать вид, что не знакомы. В случае возникновения проблем мы планировали ликвидировать двух охранников и взять под контроль автобус с его пассажирами, пока мы не сможем сбежать с минимальными гарантиями. Но все прошло без происшествий.

Прибыв наконец в Вальядолид, мы направились в отель, где наш сотрудник забронировал два номера. Там мы встретились с ним, и он вручил нам военную форму и документы, которые мы должны были заполнить фотографиями, используя бланк, который я сам подготовил еще до того, как мы покинули Леон.

Именно тогда с нами случилось приключение, в котором я нес главную ответственность и которое могло стоить нам жизни. Чтобы подготовить необходимые документы, мы должны были сфотографироваться в военной форме. Но нашему звену не удалось раздобыть ничего, кроме двух мундиров на четверых, поэтому нам приходилось носить их по очереди. Мы решили, что Халиско и Маноло в сопровождении Эль Траверсадо отправятся первыми, а я останусь в отеле в ожидании их возвращения, чтобы я мог надеть форму. Из предосторожности я задвинул засов в своей комнате. Я лег в кровать, чтобы расслабиться, но после двух ночей, проведенных без сна, погрузился в глубокий сон. Когда мои товарищи вернулись в отель, они много раз стучали в дверь, но ответа не получали. Они спустились к стойке регистрации, чтобы позвонить в номер по телефону и спросить, случайно ли я вышел. Телефон не отвечал, и ничто не указывало на то, что со мной случилось. Мои товарищи подумали о худшем: что меня обнаружила полиция. Они начали всерьез тревожиться и подумывать о бегстве. Итак, они предприняли последнюю попытку: Халиско перебрался через балкон соседней комнаты и попытался открыть окно моей спальни. В этот момент я проснулся от испуга и с пистолетом в руке бросился навстречу той тени, которая пробивалась в окно снаружи. В последний момент я обнаружил,

Когда все успокоились, я надел форму и вышел на улицу, чтобы по очереди сфотографироваться. В отеле мы изготовили документы: каждая фотография должна была быть наклеена на военный билет с гербом Вальядолида, а на фотографии должна была быть изображена соответствующая часть герба. Тогда у нас были охранные грамоты, по которым мы представлялись солдатами и нам разрешалось навещать наши семьи. Но эти бумаги не позволяли нам выехать за пределы Памплоны, все еще далеко от границы. А товарищ, который был старше нас, не мог сойти за молодого солдата: срок действия одного из его удостоверений личности истек.

С этими недостаточными документами мы выехали из Вальядолида на такси в направлении Наварры. Одним махом мы добрались до Памплоны, где сняли первую попавшуюся комнату. Наше звено сопровождает нас до деревни недалеко от границы, где через несколько дней за нами придут за «булавкой». Документы в левой руке, пистолет в правой руке – вот как мы проделали этот путь. Трижды нам приходилось предъявлять документы на контрольно-пропускных пунктах, но в итоге мы добрались до пункта назначения.

В течение четырех дней, которые мы провели в ожидании, мы прятали свое оружие с величайшей осторожностью, чтобы не вызвать подозрений. Наше звено отправилось в Вальядолид, чтобы восстановить свои казармы. Учитывая имеющиеся у нас документы, мы решили представиться нашему «прохожему» как солдаты, которые хотели дезертировать, потому что у них были семьи во Франции. Эль Траверсадо придумал еще одну версию: он покинул Испанию, чтобы отправиться на поиски своего отца во Франции.

Наконец наступила ночь, когда мы должны были пересечь границу, нас ждали четыре часа марша. Мы должны были внимательно следить за прохожим, чтобы не потерять его следы в случае столкновения с полицией, и моя миссия заключалась в том, чтобы держаться за его лодыжки. Он ничего не заметил. В три часа ночи мы пересекли небольшую проволочную изгородь, отделявшую Францию от Испании. Еще три четверти часа пути, спускаясь по Пиренеям, и мы входим в дом крестьянина, знакомого с перевалом и, несомненно, соучастника его путешествий. Там нам подали кофе, хлеб и сыр. Затем мы возобновили марш еще на час, пока не достигли Альдудеса, французской деревни в Атлантических Пиренеях, недалеко от Байонны. По прибытии мы остановились в баре отеля, который часто посещала французская полиция. Миссия булавки была закончена. Мы заплатили ему вторую часть того, что были должны за проезд из Эль-Пасо, – в общей сложности 8000 песет.

* * *

Мы предложили владелице бара, что кто-то должен прийти за нами и что наше присутствие должно оставаться в секрете до их прибытия. По нашему поручению она согласилась отправить от нас телеграмму в Безансон. Она была адресована Амадео Валладору, одному из наших товарищей по партизанам, члену CNT, который перебрался во Францию в 1948 году: мы рассчитывали, что он будет сопровождать нас, когда мы явимся во французскую полицию. На следующий день мы получили ответ от Амадео: он заявил о своей готовности помочь нам, но у него не хватило денег, чтобы оплатить билет на поезд до Байонны. К счастью, у нас было с собой 30000 песет, которые были бы нам очень полезны, чтобы справиться с ожидающими нас перипетиями. Мы отправляем деньги через покровительницу бара-отеля. А через пять дней прибыл Амадео. После недели мучительного ожидания мы считали его нашим спасителем!

Что тогда делать? У нас были некоторые опасения по поводу упорядочения нашего статуса политических беженцев, но мы чувствовали себя свободными: мы были очень далеки от того, чтобы оценить политическую ситуацию во Франции и представить, что находимся в двух шагах от того, чтобы быть переданными франкистской полиции в наручниках французской полицией, отбывать наказание в виде мерзкой дубинки в тюрьме Леона, которую отбывал наш товарищ Марселино де ла Парра в 1948 году…

Амадео показался нам компетентным, и поэтому мы последовали его совету. Полагаясь на свои связи с социалистами и анархистами Байонны, он предложил нам поехать в этот город, где, по его словам, его друг Ригаль из CNT и комиссар социалистической полиции облегчат нам въезд во Францию в качестве политических беженцев. Зная, что социалисты думают о коммунистах, мы решили, также следуя совету Амадео, представиться республиканцами или анархистами CNT и, прежде всего, избегать раскрытия нашей личности как коммунистов, опасаясь, что из-за фанатизма мы будем переданы в руки франкистской полиции или депортированы на Корсику, как и в то время многие коммунисты, которые уже обосновались во Франции. По сути, это было время холодной войны, которая для нас могла стать «горячей», если бы нас заставили вернуться в Испанию. Когда мы уже решили уходить, Амадео посоветовал нам не брать с собой оружие, сказав, что он возьмет его в чемодане и передаст полиции. Поэтому мы положили наши пистолеты, боеприпасы и гранаты на стол, чтобы он мог их забрать. Но в этот момент в гостиную вошла хозяйка и, увидев этот арсенал, чуть не упала в обморок, так как не могла представить, что четверо мирных испанцев, которые неделю находились в ее доме, были вооружены до зубов. Мы успокоили ее и объяснили, кто мы такие.

Как только эти договоренности были достигнуты, мы отправились на такси из Алудеса в Байонну и вошли со своим арсеналом в полицейский участок. Полицейские ошеломленно смотрели на этих четырех персонажей, безоружных и уверенных в себе, в то время как Амадео объяснял комиссару по-французски наши качества партизан, одновременно кладя одно за другим наше оружие на его стол.

В то мгновение мы переживали ужасные моменты неопределенности и безнадежности: предоставят ли они нам политическое убежище или собираются вернуть нас в Испанию безоружными и без средств защиты? У нас был даже соблазн спровоцировать инцидент и уйти оттуда, но мы были без оружия и в тот момент горько пожалели, что сдали его. Затем два жандарма надели на нас наручники и заставили сопроводить их на вокзал, чтобы сесть на поезд, идущий в Андайю. Ни вопросы, которые мы им задавали, ни объяснения, данные Амадео, не могли этому помешать: мы оказались в этом вынужденном путешествии, не зная, какова будет наша судьба. В полицейском участке Андайи нас ждал эскорт из шести вооруженных до зубов жандармов в угрожающей позе: несомненно, они знали через франкистскую полицию, с кем имеют дело и на что мы были бы способны, если бы у нас были средства защиты. По правде говоря, было жалко видеть такое отношение перед

Они уже передали комиссару заявление, которое мы сделали в Байонне, в котором были указаны наши настоящие имена и наш статус антифранкистских партизан, но без дальнейших подробностей. Комиссар Андайи, который больше походил на фалангиста в «старой рубашке», чем на французского полицейского, начал допрос, назвав нас нашими партизанскими именами: Эль Траверсадо, Эль Халиско, Эль Астуриано, Эль Кико. Он знал, что мы были членами PCE, и объявил нам, что коммунистические бандиты были обычными преступниками и что поэтому мы не имели права на политическое убежище. Несмотря ни на что, он пытался разделить нас, приписывая нам разные степени вины. В этой игре мы с Маноло оказались в худшем положении, потому что, как он сказал нам, мы были «самыми непокорными». И в конце этого первого собеседования комиссар спросил нас, готовы ли мы записаться добровольцами в Иностранный легион.

Вы должны помнить исторический контекст: в 1951 году французская колониальная армия в Индокитае, находящаяся на грани поражения, пыталась сдержать наступление вьетнамцев, массово вербуя «добровольцев», в первую очередь в Иностранный легион. Многие испанцы, бежавшие из Испании из-за голода или диктатуры, когда их поймала полиция, оказались перед единственной альтернативой: Испания или Легион. Поскольку сотрудничество между французской полицией и франкистской полицией шло хорошо, многие испанцы были вынуждены выбрать Легион, где они оказались бок о бок с немецкими нацистами, которые пытались забыть о своих преступлениях, записавшись в этот Корпус.

Тот комиссар-деспот, который любой ценой хотел зачислить нас в Легион, должен был выслушивать наши оскорбления, мы называли его фашистом и коллаборационистом Франко. Мы также сказали ему, что собираемся подать на него жалобу за то, что он не удовлетворил наше ходатайство о предоставлении убежища в качестве политического беженца, но ничто не заставило его отступить. После пяти часов диалога мы не достигли никаких результатов. Время от времени Амадео приносил нам новости о том, что происходило снаружи. В ста метрах от нас начальник испанской полиции находился в постоянном контакте с комиссаром и настойчиво просил его доставить нас в Испанию или отпустить на улицу, где он, несомненно, позаботится о том, чтобы нас ликвидировали. У нас не было никаких сомнений в намерениях этого фашистского комиссара, но он также осознавал деликатность ситуации и защищал себя от рисков, которым он мог подвергнуться, если бы пошел на слишком радикальные меры по отношению к нам. Его интересовало то, чтобы мы отправились в Легион и сняли с него «пакет». Как вы увидите, это было разумно с его стороны.

Поскольку после пятичасового обсуждения ситуация оставалась безвыходной, мы решили притвориться, что согласны пойти в Легион. Поскольку окончательный набор был в Марселе, мы думали, что у нас будет время сбежать или возможность отказаться в последний момент.

Легковая машина, которая ждала нас с самого начала, доставила нас в военные казармы Байонны. С момента нашего прибытия дисциплина была усилена, несомненно, в результате приказа полиции, отданного сверху: выезд в город некоторых зачисленных или будущих зачисленных был отменен. Там мы встретили многих испанцев, которых постигла та же участь, что и нас, хотя их дела были менее безоблачными: все, у кого не было документов, оказались в том же отделении Испании или Легионе. Мы поговорили с некоторыми соотечественниками об этой принудительной вербовке: мы объяснили им, почему не нужно ехать в Индокитай: что они умрут за французский колониализм; что они будут отвергнуты французским народом, который был против этой войны; что это недостойно испанца, спасающегося бегством от голода и диктатуры они были готовы подчинить себе индокитайцев, которые хотели быть свободными. Эти дебаты не прошли даром, и некоторые из наших «безбумажников» начали бунтовать и просить отправить их в Испанию, где им грозили лишь незначительные наказания.

Что касается нас, мы хотели как можно скорее дезертировать. Но мы не находили повода.

В Париже уже знали о нашем положении благодаря информации, предоставленной Амадео. Он связался с испанской службой по делам политических беженцев и с друзьями, которые были бы нашей самой ценной поддержкой: журналисткой Гемблинг, о которой я расскажу позже; Хосе Эстер Боррас, который работал в Лиге прав человека (и который позже будет делегатом по вопросу об испанцах в Конгрессе). служба по делам беженцев, находившаяся в ведении Министерства иностранных дел); его жена Одетта, работавшая редактором газеты Franc-Tireur. Эти ценные друзья организовали солидарность с нами. Franc-Tireur и другие газеты, такие как газета социалистической молодежи Luttes, публиковали информацию о нашей ситуации с похищением людей французской полицией.

Через три дня нас повели в направлении Марселя под охраной бывших легионеров. По прибытии в Тулузу мы должны были сойти с поезда, чтобы сесть в армейские автобусы, которые должны были доставить нас в городской штаб. В этот момент мы услышали группу испанцев, которые болтали возле нашего автобуса. Мы помахали им, и когда они подошли, я бросил им бумажку со следующим сообщением, сопровождаемым адресом: «Нас везут в Марсель. Мы не будем подписывать. Мы надеемся, что вы с нами свяжетесь».

Это сообщение дошло до Хосе Эстер и наших друзей без дальнейших комментариев: те молодые испанцы, которые нас совсем не знали, отправили телеграмму по указанному адресу. На следующий день кто-то пришел в военную часть навестить нас, но его не пустили.

Нас доставили в Марсель. Во время поездки мы проводили время в беседах с испанцами, которые тайно пересекли границу и согласились пойти в Легион, как если бы это было неизбежно: мы пытались отговорить их. В Марселе нас отвезли в форт Сен-Николя, откуда было нелегко сбежать. Некоторые заключенные в отчаянии бросались в море с высоты крепостной стены; за время нашего пребывания нам стало известно о трех случаях самоубийств в таких условиях.

* * *

Через два дня после нашего приезда мы получили – в результате телеграммы, отправленной Жозефу Эстер из Тулузы, – визит пары испанцев, которые сообщили нам, что наше дело стало общеизвестным и что с Министерством внутренних дел предпринимаются попытки освободить нас из тюрьмы.

В течение этого времени полиция проводила с нами различные индивидуальные допросы, в ходе которых нас одновременно обвиняли в том, что мы являемся обычными преступниками и коммунистическими боевиками. Как будто эти две вещи не противоречат друг другу… Это правда, что в ту эпоху «охоты на ведьм» против французских коммунистов, когда КПЕ была вне закона, быть коммунистом считалось преступлением. Вот почему в версии, которую мы приводили на допросах, мы были антифранкистами-республиканцами, не более того. Но полицейские хорошо знали, о чем идет речь.

Вскоре после этого

Наше заточение длилось так долго, что нас никто не звал ничего подписывать, в то время как обычно хватало нескольких дней, чтобы отправить в Африку тех, кто подписал контракт на вступление в Легион. Мы договорились всегда передвигаться группами, чтобы противостоять любым попыткам провокации. Мы всегда подстерегали испанцев, которые приезжали, чтобы продолжить нашу политическую работу: отговорить их от зачисления.

Как и в Байонне и на протяжении всего нашего путешествия, мы объясняли им, что такое Легион, колониальную войну в Индокитае, преступление, которое представляет собой борьба против народа, защищающего свою свободу. Мы говорили всем испанцам, что обещания французов, направленные на то, чтобы заставить их согласиться на вербовку, никогда не будут выполнены: во-первых, потому что это была приманка; во-вторых, потому что французы будут побеждены, а французские власти будут нечувствительны к смерти сотен людей, которых они действительно завербовали, но о тех, кто ничего не знал; и, наконец, о том, что французский народ не будет особенно взволнован смертью наемников, добровольно отправившихся на расправу с другим народом. Постепенно наша речь начала приносить плоды. Многие испанцы отказывались от призыва и просили вернуть их на границу, даже если это означало, что они снова попадут в руки испанской полиции: для тех, единственным преступлением которых было незаконное пересечение границы, наказание составляло максимум три месяца тюремного заключения. Но были и более деликатные случаи дезертирства, с которыми нужно было иметь дело, например, случай с военнослужащим, который пересек границу с винтовкой, из которой он убил своего капитана. Мы так и не узнали результатов его попыток получить политическое убежище…

В отсутствие посетителей именно через вновь прибывших мы узнали, что наша внешняя поддержка безуспешно пыталась встретиться с нами и что начальники форта Сен-Николя притворились, что мы уже отбыли в Сиди-Бель-Абес, в тренировочный лагерь Легиона. Поэтому мы обратились к нашим контактам в Марселе под другими именами испанцев, отличными от наших, чтобы установить контакт через них. Это способ творил чудеса: таким образом, мы почти ежедневно общались, чтобы получить информацию и поднять себе моральный дух.

Однажды появились три человека с группой предполагаемых кандидатов в Легион. Их внешность была подозрительной, они больше походили на франкистских полицейских, чем на бедных испанцев, спасающихся от голода и диктатуры. Мы сразу поняли, что те трое мужчин, которые не разлучались друг с другом, были не для того, чтобы идти в Легион. Чтобы узнать об их намерениях, мы предложили парню из Сантандера, симпатичному и веселому, подружиться с ними. Для этого он должен был рассказать о причинах, по которым он оказался там, и посетовать на свою ошибку, переехав во Францию, поскольку у него есть родственники в правительстве и франкистской полиции, и добавить, что ему было противно находиться рядом с людьми, которые не были красными, были рядом, как те четверо, которые говорили что они были партизанами во Льве, то есть разбойниками. В течение этого времени отношения с нами должны были быть сдержанными. И так оно и было, сантандеринец разговаривал и шутил с теми тремя господами, которые никогда не расставались. И, как мы и подозревали, они проявили к нам большой интерес и допросили нашего друга относительно наших людей. Затем, следуя нашим инструкциям, он сказал им, что случайно подслушал один из наших разговоров, в котором мы сказали, что знаем, что они полицейские, и планировали их убить, потому что думали, что попасть в тюрьму – лучший способ избежать Легиона и выиграть время для получения политического убежища. На следующий день после этих признаний нашего друга трое полицейских исчезли.

Однажды утром меня вызвали по громкой связи («Франсиско Мартинес Лопес, представьтесь на командном пункте»). Когда я прибыл, офицер подал мне уже заполненные бланки на мое имя: мне ничего не оставалось, как подписать их, чтобы записаться в Легион. Я пристально посмотрел на него и сказал: «Вы говорите серьезно? Вы не знаете, что я нахожусь здесь под принуждением и что я ожидаю, что вам сообщат из Министерства внутренних дел о моем освобождении? Я отклонил его предложение!». Комендант покраснел от ярости и ответил мне на безупречном испанском: «Клянусь, Франко отрежет тебе задницу». И он сделал жест, чтобы схватить меня за шею. Я приложил все усилия, чтобы спокойно ответить ему: «Я могу быть откровенным, но вьетнамцы – точно нет. Те, которые они, возможно, отрежут, – их собственные. Я не пойду в Легион!». Сразу же двое часовых схватили меня и бросили на дно темницы форта Сен-Николя. Десять минут спустя трое моих товарищей оказались рядом со мной: военные даже не потрудились рискнуть получить больше негатива.

Оказавшись в глубине подземелья, мы должны были проверить свою изобретательность, чтобы установить контакт с внешним миром. Но уже на следующий день другим испанцам, находившимся в казармах, удалось передать нам сообщение. Однако, поскольку они оставались в казармах всего несколько дней (и если они отказывались подписывать контракт, их отправляли обратно в Испанию), мы должны были обеспечить регулярность этой смены. Так была сформирована настоящая организация. Таким образом, мы могли часто получать новости из-за границы и, со своей стороны, отправлять свои собственные сообщения: на пачках с табаком, с текстом, скрытым между сигаретами. Связь осуществлялась в обоих направлениях благодаря другим заключенным, которые по очереди каждое утро выходили на улицу, чтобы опорожнить ведра с экскрементами из каждой камеры в туалет, который находился во дворе барака. Когда приходила почта, всегда был испанец, который мог передать отправленное нами и забрать предназначенное для нас. К сожалению, мы не встретили многих из этих анонимных друзей…

Однажды в ноябре нас снова вызвали для дачи показаний, и Маноло подвергли странному медицинскому осмотру. Четыре дня спустя его снова вызвали и увезли в неизвестном направлении. Через восемь дней мы получили от него известие через человека, которому удалось вернуться в Марсель после того, как он был выслан в Испанию:

Примерно в середине декабря они пришли за нами в тюрьму; они приказали нам подготовиться и выдали нам военную одежду взамен нашей собственной. Мы боялись, что они попытаются насильно доставить нас в Легион, поэтому мы отказались от этого обмена одеждой и потребовали поговорить с нашими друзьями за границей и с прессой. Затем прибыл команданте, более любезный, чем когда он предложил мне пойти к Франко. Он сообщил нам, что приказом Министерства внутренних дел мы переведены в Париж под надзор офицера и что для того, чтобы иметь право на бесплатную поездку, мы должны быть одеты в военную одежду. Нам сказали, что армия позаботится о том, чтобы наша гражданская одежда была предоставлена в наше распоряжение, чтобы мы могли ее надеть, если в Париже действительно будет признан наш статус беженцев.

Той ночью мы сели на поезд в Марселе и в семь утра следующего дня прибыли в Париж. У меня в кармане лежал адрес мадам Гемблинг, который дал мне Амадео: Порт-де-Ванв. В половине девятого у нас была назначена встреча в службе по делам беженцев на улице Коперника. Всегда под присмотром офицера мы добирались туда на предоставленной в наше распоряжение военной машине. Там нам объявили, что Маноло после тысячи перипетий получил документы и что по прибытии в Париж он ускорил формальности, чтобы добиться нашего освобождения в отношении Хосе Эстер.

Я хочу здесь сказать, что Жозеф Эстер – один из самых благородных и самых гуманных людей, с которыми я когда-либо сталкивался в своей жизни в изгнании во Франции. Выживший в концентрационном лагере Маутхаузен, настоящий анархист и гордый собой, он был лишен всякого фанатизма и безразличен к партийным ярлыкам с того момента, как столкнулся с антифранкистом. Разница в наших политических взглядах нисколько не помешала нам стать хорошими друзьями.

На выходе из службы по делам беженцев, как только мы получили подтверждение нашего статуса беженца, офицер забрал переданные нам документы. На наши вопросы он ответил, что машина доставит нас в штаб Легиона в Венсенском замке. В течение этого времени он должен был выполнить другие формальности и встретиться там с нами; затем мы переоделись, он вернул нам наши документы и протянул нам удостоверение о прекращении наших военных обязательств.

Оказавшись в Венсенском замке, мы прождали целый день, так и не увидев нашего офицера. Мы пытались получить информацию, но безрезультатно. На следующий день было точно так же. Мы начали беспокоиться и попросили сообщить о себе в Марсель. Затем нам объявили… что офицер вернулся в Марсель со всей нашей одеждой и документами, которые нам передала Служба политических беженцев, хотя он обещал встретиться с нами в Венсенне.

В тот же день колонна немцев-добровольцев легиона должна была покинуть Париж в десять часов вечера. Нам было приказано подготовиться: после ужина грузовик отвезет нас на станцию… Нельзя было терять ни секунды. Мы немедленно организовали наш побег… решив пройти через дверь. Халиско и Эль Траверсадо должны были выйти первыми, а я остался в арьергарде, наблюдая. Если в течение следующих десяти минут меня не было на улице, им было приказано поймать такси – адрес Ванв – и встретиться с товарищем Гемблингом. Часовые, «завербованные» так же, как и мы, не проявляли чрезмерной бдительности: Халиско и Эль Траверсадо вышли без труда. Но когда через несколько минут я, в свою очередь, попытался выйти, другой часовой остановил меня и потребовал охранной грамоты. Я пошел попросить его в кабинет коменданта, на ломаном французском и испанском сославшись на то, что мне нужно оставить чемодан в баре за пределами замка. Они попросили меня уточнить местонахождение, но я был не в состоянии это сделать: я знал только, что здесь есть бар. Затем командующий вызвал легионера и приказал ему сопровождать меня. Это меня очень беспокоило, потому что, даже если бы я мог сбежать без труда, я бы предпочел, чтобы комендант был проинформирован как можно позже: мне нужно было выиграть время до последнего звонка для тех, кто должен был сесть в грузовик, который отвезет их на станцию. Когда мы подошли к бару, легионер, который ничего не знал о моем положении, выступил в роли переводчика: он спросил, могу ли я оставить свой чемодан на два дня, на время поездки туда и обратно в Марсель. Покровительница согласилась. Мы выпили кофе и вернулись в штаб, где колонна немцев готовилась к отъезду.

Я знал, что найду возможность сбежать, поэтому подготовился к отъезду со всей безмятежностью. Когда я вошел в штаб, сопровождавший меня легионер обменялся несколькими словами с часовым: тогда я воспользовался случаем и предложил ему сигару, которую он с радостью принял. Двумя минутами позже я вышел через ту же дверь, извиняющейся улыбкой поприветствовав часового, который даже не поинтересовался, почему я снова выхожу, если я только что вошел. Я пошел прямо в бар, взял свой чемодан и спустился в метро с адресом в руке. Менее чем через час я подъехал к воротам особняка мадам Гемблинг. В почтовом ящике рядом с именем была указана квартира. Я постучал в дверь и встретился с Эль Траверсадо, Эль Халиско и Маноло, которым я сразу же рассказал о своей одиссее.

Наше положение было критическим: дезертиры из Легиона. И снова пришлось выполнять формальности. Мы пробыли шесть дней у мадам Гемблинг, которая работает в ООН в сфере помощи беженцам. Русского происхождения, журналистка, участвовавшая в Сопротивлении, она проявлял близость не только к анархизму, но и к коммунизму. Мадам Гемблинг, вышедшая замуж за, казалось бы, холодного и отчужденного англичанина, которому из чувства гостеприимства пришлось пережить в своем доме вторжение испанцев, была гостеприимной женщиной и активисткой-интернационалисткой. Несомненно, мы доставили ему неприятности.

За это время наши друзья и служба по делам беженцев связались с полковником Легиона, чтобы объяснить ему наше решение. Последний – бывший стойкий антинацист – согласился не продолжать расследование, возбужденное против нас за

Так в конце декабря 1951 года началось изгнание, которое должно было продлиться до амнистии.

* * *

Амадео Валладор, Одетта и Хосе Эстер, мадам Гемблинг и их друзья были нашей единственной поддержкой в обеспечении нашего освобождения. Ни одна испанская партия в изгнании не вступилась за нас, ни PCE, которая тогда была вне закона, ни PSOE, существовавшая на совершенно законных основаниях.

В течение двадцати пяти лет своего изгнания в Париже я, как активист PCE, без оглядки продолжал борьбу против франкизма, которую я начал еще до того, как вступил в партизанский отряд, поскольку в то время это было первоочередной задачей. Об этих годах борьбы и их политическом балансе я здесь ничего не скажу. Я посвятил им текст, все еще написанный от руки, который я надеюсь когда-нибудь опубликовать.

Борьба с франкизмом мобилизовала всю мою энергию, поскольку я также мобилизовал энергию тех, кто во многих регионах Испании долгое время вел вооруженную борьбу и выжил. Каковы бы ни были наши политические убеждения, мы ожидали в качестве награды не столько страданий и смертей, сколько падения диктатуры. Мы не сомневались, что она должна означать признание законности нашей прошлой борьбы и реабилитацию всех тех и всех тех, кто с оружием в руках или без него познал тюрьму, пытки, изгнание, убийство, мерзкую дубинку. Но мы имели право только на амнезию как цену амнистии. Мы праздновали приход демократии до того, как были исключены из истории, которая сделала это возможным!

Мои показания, возможно, послужат работе историков: тем лучше, если это так. Для меня это свидетельство в первую очередь связано с борьбой, которую я веду вместе с другими, все более многочисленными и представляющими все поколения: партизанской борьбой за память.

Часть вторая

Пленённая память антифранкистских партизан

Глава двадцатая. В Париже

Чтобы отвлечься от воспоминаний о трагическом военном поражении антифранкистского партизанского движения, я начинаю 1952 год, направляясь к новому опыту, ожидание которого вызывают у меня много вопросов. Меня останавливают воспоминания о прошлом и невыясненные предательства, сомнения в происхождении некоторых из них, которые вызывали сомнения и подозрения. События свели на нет стратегию вооруженной антифранкистской борьбы, но мы, выжившие, сохранили честь, чтобы все, кто участвовал в этой борьбе, символизировали надежду на демократическое будущее Испании.

Прибытие во Францию 20 сентября 1951 года и три месяца спустя в Париж стало кульминацией одиссеи опасностей, связанных с тем, что наши попытки покинуть страну будут сорваны, и у нас будет только два варианта: вернуться в Испанию, чтобы сдаться мерзкой дубине в Леоне, или отправиться в Индокитай в качестве мясника под пушки французского колониализма. Риск был очевиден, но пребывание партизан в Испании давало ограниченное перемирие для выживания. Путешествие из Ласеаны (Леон) в Наварру было сопряжено с множеством опасностей, но альтернатива была: добраться туда или умереть при попытке к бегству с достоинством, которое мы хранили.

Я с удивлением читаю предисловие к книге «рассказы-фантастика» о партизанском движении в Леон-Галисии, где говорится: «Последние четыре партизана благополучно прибыли во Францию»1. Виртуозный расчет, потому что, если бы они у нас были, они были бы решены подлым ударом Леона, как у нашего товарища Марселино де ла Парра в 1948 году, и тогда аргументация автора должна была бы иметь другие интерпретации, чтобы очернить последних партизан Леона. Что подразумевается под словами «без проблем»? Что франкистская полиция организовала нам поездку из Виллаблино во Францию? В своей предыдущей книге я подробно описываю наш переход Леон-Франция и его неудачи до завершения нашего изгнания. Возможно, этого недостаточно, чтобы удовлетворить любителей художественной литературы, но устная версия того, кто живет событиями, имеет законную силу до тех пор, пока не доказано обратное. За исключением случаев, когда искусственные истины навязываются императивами СМИ или политической власти для поддержания удобных истин и обладания достаточной властью для их навязывания. В этом направлении идет деморализация, сокрытие и историческая деформация франкизма.

Рис. 3. Испанская демонстрация в Париже (1973 год)

Моя обязанность в изгнании заключалась в том, чтобы интегрироваться в принимающее общество благодаря своей работе и достоинству, которое характеризовало меня как демократа и борца за прогресс, – ценностям, которые можно было перенести в мое новое положение во Франции с 1951 года. Там я начал новую жизнь, окрашенную болью за то, что остался в моей стране, ожидая демократического правосудия, отмеченного перемирием после нашего военного поражения. Теперь моя очередь была следить за боем в другом месте, отдавая дань уважения тем, кто скрывается под покровом франкистской тирании. Должник памяти партизан, я должен помнить, что мы, оставшиеся в живых, должны требовать от их имени социального и политического признания коллективной дани за возвращение Испании похищенного достоинства. Я рассказываю о своем опыте, о причинах моего прибытия в изгнание, и о том, что я всегда стремился поставить на службу делу.

Мои товарищи, павшие в партизанских боях, увековечили мои воспоминания, пробудив память о том, что представляла собой шкала ценностей в обществе, подчиненном диктаторским репрессиям. Эти ценности, наследие народа, не покорившегося пыткам или смерти, являются моим ориентиром, когда я должен интерпретировать факты в интересах исторической памяти. Это вооруженное противостояние диктатуре не было проблемой индивидуальностей, а символизировало живое пламя народных чувств, которые на свободе предпочли бы республику и ее защиту. Мы, партизаны, последние солдаты правительства, избранного народом в 1936 году, с честью выполнили обязательство, чтобы народ не отказался от своих демократических ценностей, своего достоинства и своей политической легитимности. Это партизанское движение было порождением борющегося народа. Их успехи отражены в благородном деле, которое они отстаивали. Их неудачи выходят за рамки воли демократов, потому что вмешались другие факторы: контекст мировой войны, холодная

На следующих страницах я хочу развить определенные критерии по темам, которые также способствовали развитию забытой истории антифранкистской борьбы, в которой партизанское движение было острием копья в 40-е годы двадцатого века. Эпоха диктатуры и ее политические и человеческие последствия не могут быть замаскированы ни современной историей, ни верховенством закона, ни так называемыми демократическими силами, если они хотят вписаться в систему свобод и социального прогресса. С этим убеждением я беру на себя ответственность, которая касается меня, завещать свой опыт коллективным референтам, находящимся на пути к созданию истинной истории борьбы, репрессий и изгнания, в силу коллективной совести народа, которому было отказано в праве жить свободно и знать свои права, свои собственные личные дела с данными о репрессиях.

Акты передачи пережитой истории для меня являются навязчивой идеей, но для молодых жертв сокрытия они необходимы, если они хотят утвердить свою социальную и человеческую идентичность с точки зрения того, чтобы быть субъектами, обладающими собственной личностью. Анализ и понимание прошлого можно интерпретировать только из настоящего, так что можно составить проект будущего как индивидуально, так и коллективно. В этом письме я стремлюсь донести до общественности то, что характеризовало мое существование: мое детство во время гражданской войны, когда я был жертвой репрессий, мое пребывание в качестве партизанского бойца против Франко и эта память об изгнании и переходе, связанном с политической борьбой за реабилитация жертв франкизма и укрепление демократии с помощью знаний из ценностей, которые легли в основу республиканского проекта 1936 года. Проект, в рамках которого большинство испанцев добровольно стали главными героями для создания содержания той республиканской истории.

То, что сегодня должно быть актом восстановления после диктатуры, является прерогативой верховенства закона, институтов и всех политических и культурных сил, которые называют себя демократами. Сохранение исторической памяти является синонимом сохранения демократической и братской культуры между свободными гражданами и главными действующими лицами для продвижения вперед во всех сферах жизни общества, которое также хочет быть свободным. Свобода – это не просто личное состояние души: мы не станем свободными, пока не станем свободными коллективно. Свобода и справедливость являются строительными блоками верховенства закона. Поверхностные акты свободы, под призмой электората или под влиянием конъюнктуры, оборачиваются спиной к трагическим последствиям диктатуры. Последствия, которые влияют на все испанское общество. Свобода необходима исторически, культурно и граждански, чтобы иметь возможность интерпретировать прошлое, из которого могут возникнуть будущие проекты.

Даже в XXI веке мы, бывшие партизаны, пользуемся предвзятой и нерегулярной свободой. Убитых и подвергнутых пыткам объявляют уголовно наказуемыми, их называют «красными разбойниками» или «антииспанскими»; франкистские тексты хранятся в отчетах и архивах, чтобы не оправдывать выживших. Заслуживаем ли мы этих титулов в условиях демократии, регулируемой Конституцией 1978 года? Если смотреть на время после смерти диктатора, это, по-видимому, вымышленное государство, которому заткнули рот франкистским прошлым, в котором инволюционистские тенденции занимают историческое справочное пространство. Политический иммунитет был логикой согласованного перехода. Что не является законным, так это то, что этот иммунитет для франкистов используется для увековечения статуса победителей и побежденных и сохранения привилегий первых перед лицом дисквалификации и маргинализации вторых, тем самым нарушая верховенство закона. Народ, смирившийся и попавший в плен к диктатуре, должен обрести в демократии всю полноту своей политической эмансипации. Для этого необходимо, чтобы институты и партии, классифицируемые как левые, играли ту историческую роль, которая им идеологически отведена. Нам, тем, кто все еще считает себя жертвами бедствий постфранкизма, приятно оставаться верными своим обязательствам перед свободой и демократией, веря в будущее, которое воплотит справедливость и признание тех, кто отдал все на общее благо.

Глава двадцать первая. Лицо без гражданства

В начале 1952 года в Париже я должен был сказать: «Новый год, новая жизнь!». Прошла неделя с тех пор, как я завершил трехмесячное похищение в Иностранном легионе в качестве компенсации за то, что не доставили в Испанию, и оказался в тюрьме Виль Гаррота. Второго января я устроился на первую работу, предложенную Социальной службой помощи политическим беженцам (при Организации Объединенных Наций). Мои новые коллеги были из других культур, нам было трудно понять друг друга, но их социальные особенности были мне знакомы, и очень скоро я был утешен их хорошим приемом и дружбой.

На своей работе я держал в секрете свою недавнюю партизанскую историю. Моя профессиональная категория слесаря была несколько шаткой в мастерской производителя детских машинок «Tout-Pour-Bebe». Эту работу мне предоставила мадам Гемблинг, с которой я уже был знаком по телефону и письмам во время нашего пребывания в Иностранном легионе. Мадам Гемблинг была связующим звеном, которой Амадео Рамон Валладор поручил помочь нам легализоваться в качестве политических изгнанников во Франции. Ее дом служил нам убежищем в течение восьми дней после побега из казарм Легиона в Париже в конце декабря, опасаясь, что наше вынужденное возвращение в Марсель, как нам было объявлено, чтобы забрать там наши документы об изгнании, не было уловкой, чтобы увековечить наше пребывание в Легионе и отправиться в Индокитай. Мы бы не были первыми! Мадам Гемблинг была журналисткой, дружившей с антифранкистами и стойкой противницей нацизма; она была переполнена инициативами и солидарностью с изгнанниками, которые оказались в трудном положении, как в нашем случае.

Когда я устроился на работу, мой начальник и коллега мистер Бернард сразу понял, что я что-то скрываю, поскольку предложил мне профессию, о которой, как он понимал, я ничего не знал. Мистер Бернард очень хорошо ко мне относился. Он взял меня на свое попечение и стал учить меня самому основному, чтобы владелец фабрики никогда не узнал о моей первоначальной неподготовленности, и с его помощью я выучил все необходимое. У него я выучил не только ремесло, но и самые элементарные знания французского языка, которые я получил на курсах во Французском альянсе. Вскоре мы стали большими друзьями, дружба распространилась на обе семьи. Попытки мистера Бернара заставить меня понять малейшие нюансы языка доставляли нашей покровительнице моральный дискомфорт, когда она ловила нас на том, что мы произносим грубые слова как часть популярной французской лексики. Этот первый опыт дал мне возможность избавиться от своих комплексов в других случаях, как в занятиях другими профессиями, так и в социальной интеграции во французскую жизнь. И все это без ущерба для моей политической деятельности, что является фундаментальным вопросом для сохранения моей идентичности и приверженности делу на протяжении всего моего изгнания.

Я был вынужден держаться подальше от Испании, где

Все это время меня преследовали догадки о многих предательствах и многих неясных смертях моих товарищей в период с 1948 по 1951 год, после того как странные люди появились во 2-й группировке Галицко-Львовской партизанской армии. Явления, которые еще предстоит выяснить. Хотя определенные причины повлияли на некоторые предательства, например, отход от альтернативы, учитывая международный контекст холодной войны и западную поддержку франкизма, наиболее разрушительными были проникновения через каналы, которые пришло время выяснить. Мы хотели знать, согласилось ли руководство PCE обсудить с нами, бывшими партизанами, происхождение и задачи, возложенные на таких людей, как Мануэль Сото и других, которые прибыли в партизаны через PCE.

Заговоры, разработанные непосредственно франкистской полицией, с применением пыток и взяток любому, кто становился предателем, мы признавали обычной практикой тоталитарных режимов. Эль Мундо (декабрь 1999 г.) иллюстрирует это на примере чилийки Мари Анхелес, исторической демократки, которая после пыток согласилась стать информационным агентом пиночетовской полиции. Подобные случаи часто происходили в последний период существования партизан. Я предполагаю, что те люди, у которых режим вымогал деньги с помощью пыток, будут жить в постоянном кошмаре. Мы не смогли поговорить с ними и дать оценку их обязанностям. Время стирает эти и другие преступления, но что не стирает, так это боль того, кто ее перенес, если память не изменяет чувствам и достоинству. Этот садизм франкистских репрессий был настолько банализирован в переходный период, что с дистанцированием и молчанием правдивость фактов ставится под сомнение в определенных кругах неосведомленного общества.

Глава двадцать вторая. Холодная война

В 1950 году французское правительство внимательно следило за организацией PCE, легализованной или терпимой во Франции после освобождения (право, завоеванное в борьбе испанских коммунистов в первых группах сопротивления нацизму). Несколько членов партии были высланы из метрополии на Корсику, а другие – за границу. Мы, партизаны, были осведомлены об этой ситуации, поэтому мы не заявляли о своем статусе коммунистов французской полиции, когда она нас допрашивала. Вместе с нашими товарищами и друзьями-анархистами Амадео Рамоном Валладором и Хосе Эстер Боррасом мы представляем себя простыми антифранкистами, с социалистической или CNT чувствительностью, определенным требованием к службе беженцев и ничем иным. Я еще раз заявляю, что основным сторонником нашей легализации в качестве политических изгнанников был Хосе Эстер Боррас, его спутница Одетта и мадам Гемблинг.

Как только наша ситуация нормализовалась и мы поселились в отеле Tholoze в Париже (19-й округ), где также проживали Хосе Эстер Боррас и Одетт, нас посетили два члена PCE, посланные руководством с целью убедиться в нашей политической принадлежности. После того, как мы указали на наш статус коммунистов во 2-й группе партизанской армии Галиции и Леона, мы попросили их провести собеседование с кем-нибудь из PCE, участвовавшим в контактах с партизанским руководством, чтобы рассказать им об аномалиях в отношении людей и изучить методы, применяемые от имени руководства PCE. Мы хотели прояснить неясные для нас обстоятельства гибели некоторых товарищей и довести до сведения партии причины нашего решения отказаться от партизанской борьбы. Руководство PCE никогда не хотело вступать с нами в конфронтацию, но наша воинственность действительно находилась в карантине в течение трех лет, хотя это позволило нам быть одними из лидеров антифранкистских групп единства в Париже в 1952-54 годах: где коммунисты, социалисты, анархисты и другие мы проводили работу солидарности с политическими заключенными в Париже. Испания. Для нас было необходимо разъяснение ЦК партии, ответственного за отправку товарищей в Испанию в различные партизанские формирования. Мы хотели получить ответ. Причина прихода некоторых людей в партизаны и гибели при неясных обстоятельствах партизан, верных своему делу. Были такие примеры, как Виктор Гарсия Эстанильо «Эль Бразилейро» и другие в то время. Это были не простые цифры, которые побуждали нас просить разъяснений: кем был и кем был Мануэль Сото, он же «полковник Бенито», в обязательном порядке, поскольку он был одним из посланников ЦК из Парижа?

Приспешники «полковника Бенито» (Сауль, Эмилио и Анхель) убили в спину партизан Карденьяс и Танцарен, членов партизанского отряда М. Хирона, и других молодых людей из Оренсе, которых я не узнал, но которых постигла та же участь теми же методами. В Чаваге (Луго) были убиты четыре товарища, составлявшие руководство 2-й группировки: Росес, Гильермо, Гуардинья и Грегорио, и два связных из дома: Рамон и Мария Лопес Казанова. После того же боя Саул появился, как будто чудом, без единой царапины. Когда мы прибыли в Париж, мы узнали, что Мончо (который делил с Бенито руководство 4a, из которого произошли Сауль и Эмилио) уехал в изгнание благодаря помощи партии. 4-я группа отфильтровывала контакты других группировок с руководством PCE, изолируя остальных. Читая экземпляры журнала «Мир рабочих» тех лет или просматривая исторический архив PCE, создается впечатление, что в Галиции в 1949–1950 годах существовала только 4-я группировка во главе с Мончо и Бенито. А тридцать членов 2-й группировки в составе пяти партизан, которые входили в состав партизанской армии с октября 1947 года, как было решено на пленуме, состоявшемся в Чаваге? Разве у нас не было партизанской и коммунистической легитимности, чтобы наше присутствие и наша деятельность были признаны? Нужно ли использовать полицейские архивы, чтобы узнать о действиях в географических регионах Леон, Луго и Оренсе, где мы сражались со 2-й группировкой до 1952 года?

* * *

В то время, когда я пишу эти строки, уже появились статьи и работы, в которых задаются те же вопросы. Например, почему Мончо в своих показаниях, воспроизведенных в «Партизанах в Галисии» Сантьяго Альвареса, избегает говорить, что он разделял с Бенито руководство 4-й группировкой?; Были ли в то время короли или властные круги, как указывает Виктор Сантиадриан в «Истории PCE в Галисии»? были ли эти явления ограничены Галисией и Львом, не затронув другие регионы присутствия партизан?

Причин поражения партизанского движения несколько, но наиболее драматичными являются самоуничтожение внутренними противоречиями, инспирированными дирижистскими и бюрократическими методами, которые игнорируют и презирают опытные способности тех, кто вел организованную партизанскую борьбу с первого дня государственного переворота в июле 1936 года.

Для нас, партизан, было первоочередной задачей прояснить эти противоречия между выжившими и Центральным комитетом и узнать, как будут выполняться политические указания провозглашенных вождей Галицко-Львовской партизанской армии. Вожди, посланные из Франции

В 1952 году мы имели право знать правду и при необходимости коллективно брать на себя соответствующую политическую ответственность.

Мутизм руководства вызвал у нас дополнительные подозрения в том, что кто-то заинтересован в сокрытии реальности, уклонении от ответственности. Есть много данных, предупреждающих нас об аномалиях, которые стоили жизни неоправданным партизанам. Версия, подобная той, что дает Фернанда Ромеу Альфаро в книге «За гранью утопии». Партизанская группировка Леванте-Арагон должна была доставлять неудобства вовлеченным лицам и имела политическую задачу прояснить такие явления.

Хосе Санчес Сервелло в «Маки: кулак, которым я бью франкизм», приводит ряд фактов о том, что происходит в AGLA, и это заставляет нас ассоциировать это с методами, с которыми мы сталкивались в Галиции и которые мы не должны скрывать в честь наших собратьев, ставших жертвами тех результатов чистки, в которых участвовало руководство AGLA в те годы.

Эти печальные события постигли 2-ю Леон-Галисийскую группировку параллельно с ее связями с партизанской армией, возглавляемой в основном PCE. Мы присоединились к армии по убеждению, приняв стратегию вооруженной борьбы, когда в 1946-47 годах Федерация партизан Леон-Галисия распалась, а наши товарищи социалисты и анархисты отстаивали идею отказа от вооруженной борьбы, полагая, что западные державы решат проблему перемен с меньшими страданиями, чем столкнувшись с повседневными репрессиями со стороны франкизма.

Вступая в партизанскую армию, мы имели опыт работы в 1936-39 годах, когда в Леон-Галисии были сформированы группы сопротивления. С этим пришла культура унитарной и множественной борьбы, укоренившаяся в Федерации, созданной в 1942 году, а также укоренившаяся в организации параллельного партизанского движения: люди были организованы в тысячах мест с Республиканской информационной службой (RIS), связями или пассивными ополченцами; в 1947 году большинство из нас были коммунистами, а те, кто считал себя социалистами или анархистами, соглашались с вооруженной стратегией, официально поддерживаемой PCE.

Со стороны 2-й группировки было противодействие лозунгам, выдвигаемым кем-то, кто игнорировал традиции, уже укоренившиеся в ветеранах; мы не разделяли их методов, потому что они казались нам методами наемной армии, а не народного движения без иерархии. Наш опыт идеологического плюрализма сделал страстное обсуждение идей совместимым с военно-политическим единством, и партизаны предстали перед народом как один, мужчина или женщина. Ни у кого не было ограничений в проведении идеологической работы по убеждению, если она не противоречила единому образу партизанского движения. Ветераны, такие как Мануэль Хирон, Эваристо Гонсалес, Гильермо Моран, Альфонсо Родригес и другие коммунисты, помогли мне утвердить свой статус коммуниста-унитария, критерий, который у меня уже был до того, как я присоединился к партизанам, и который проявился в совместном проживании на моей работе в MSP (Сталелитейный завод Понферрады) с товарищами-социалистами и коммунистами. Я был временно освобожден; также мне приходилось общаться в рамках моей миссии по связям и поддержке партизанского движения с социалистами и анархистами, которые часто бывали в доме моих родителей: Сезар Риос, Иларио Альварес, Бьенвенидо Гарсия, Марселино Вильянуэва «Очкарик» (PSOE) или Амадео Рамон Валладор, Абелардо Масиас (анархисты) и другие. В то время я никогда не слышал термина «провокация» по отношению к товарищу-партизану. Этот словарь был передан нам «полковником Бенито» и его помощниками Саулем Майо, Эмилио и Антонио де Верином. Квалификация «провокатор» использовалась для вынесения приговора товарищу по команде, лишая его права высказывать свое мнение по-другому. Этот термин и его последствия не были известны партизанам до 1947 года, когда в партизанскую армию Галиции были включены группы, образовавшиеся из Федерации партизан Леон-Галисия.

Имело ли это какое-то отношение к лозунгу ЦК? Было ли это формой чистки партизанского движения изнутри, и с какими целями? Эти методы возмутили нас, выживших, после того, как мы увидели, насколько ужасными были результаты; вот почему мы хотели проанализировать и прояснить ситуацию, чтобы помочь преодолеть такие отклонения. Но недостаток анализа и самокритики сохранялись как внутренняя культура, и те же методы воспроизводились в другом контексте, без явного насилия, но также политически ошибочными. Налоговые методы способствовали фальсификации исторической правды о партизанской борьбе. Утверждалось, что те, у кого были оговорки, и не более того, нарушали дисциплину; это также является частью исторической лжи: сокрытия и клеветы.

Виктор Сантиадриан говорит: «Партизанская группа Монфорте действовала свободно». Я не думаю, что Виктор Сантиадриан это придумал. Эта группа была штабом 2-й группировки, вновь созданной в Чаваге (Луго) в 1947 году (я был на том собрании). Гайосо и Сеоан были участниками, и Сеоан сопровождала нас в то время. С этими товарищами и другими делегатами пяти партизан в сентябре 1948 года в Монтефурадо был проведен пленум, на котором присутствовал Бенито. Гайосо и Сеоан уже были арестованы. В марте и апреле 1949 года в Ла-Кувеле состоялся еще один пленум партизан, в котором приняли участие Бенито и трое его помощников, пленум, который был довольно сложным, учитывая маневры последних по смещению товарищей Росеса, Гильермо, Грегорио и Гуардиньи, тех самых, которые погибли в бою 20 апреля в Чаваге. Определенные выступления Бенито перед Роберто, Траверсадо и Маноло Сапико подтвердили нам сомнения в действиях Сауля, единственного выжившего в той битве; его аргументы не подходили, они нас не убедили.

Еще одной тревожной чертой была тенденция «галицизировать» дискурс из 4-й группы исключительным образом, как если бы товарищи из 2-й группы не имели легитимности. Их цель состояла в том, чтобы исключить из руководства Гильермо Гарсиа «Астуриано», Эваристо «Росеса» Леонеса или Гуардинью «Сантандерино» и Грегорио «Гальего», ликвидировать менее амбициозных ветеранов команды, поддерживаемых всеми, кто им доверял и кого мы их выбрали. В наших партизанских отрядах 2-й группы большинство составляли галичане, так что аргумент был неубедительным. Этот и другие вопросы мы хотели прояснить с руководством PCE, когда приехали в Париж и связались с ним. Но приказ был отклонен.

В своих более поздних размышлениях я прихожу к выводу, что мы уже находились в фазе сокрытия: замалчивали ту стадию борьбы, которая безвозвратно привела бы нас к бартеру 1977 года, к согласованному переходу, направленному на то, чтобы замалчивать прошлое борьбы, банализировать репрессии Франко и гарантировать себе минимум места в парламентаризме, тем самым искажая конституцию и подрывая идентичность тех, кто до смерти боролся за ценности, представленные левыми 1936 года. Он отказывается от «Наследия борьбы за демократию» как цели с учетом более поздних результатов, когда естественными наследниками франкизма являются те, кто без каких-либо комплексов заявляют о своей франкистской культуре, которую они называют «историческим наследием». Они сохраняют свои привилегии на основании отрицания прав угнетенных диктатурой; никто не поднял палец на пакты, в результате чего сами жертвы остались сиротами

В годы диктатуры, пережившей столько превратностей, мы не могли себе представить, что постфранкизм принесет с собой эту историческую дымовую завесу и эту амнезию традиционных партий, называемых «левыми», левых, более виртуальных, чем реальных, в зависимости от поведения на виду.

Впечатление, которое произвела на нас встреча с посланниками ЦК, заключалось в том, что нас подвергали допросам, подобным тем, которые параллельно все еще проводил Интерпол (Международная полиция), чтобы заставить нас заявить, что мы коммунисты, и, таким образом, иметь возможность выслать нас из Франции, или согласиться на экстрадицию, запрошенную франкистским правительством. Это заставило нас несколько нервничать, потому что после того, как мы спасли свои жизни, мы были возмущены тем, что некоторые неплатежеспособные люди приходили к нам с упреками в морализаторстве по поводу антифранкистской борьбы. В тот раз не было ни встречи, ни ответа ЦК КПЭ. Наши опасения и интриги по поводу проблем в партизанских отрядах Леон-Галисия оставались нерешенными: нераскрытые смерти Гайосо и Сеоана, самоназвание Мануэля Сото «полковником Бенито» в качестве верховного вождя, а также неясное поражение при Чаваге; и остальные аномалии, перечисленные выше, и смерть Карденьяса, Танцора и т. д., у них не было ответа.

Мы задавались вопросом, почему они лишили нас информации, которая позволила бы нам установить критерии с максимальной детализацией? Даже если бы наша версия доставляла неудобства какому-либо руководителю, она всегда была бы полезна для проверки, для архивирования и т. д., И не было бы необходимости страдать из-за несвоевременных заявлений, если бы они были внутренними и были упорядочены иным образом, вместо того, чтобы производиться шестьдесят лет спустя тревожным образом. Отсутствие ответа на нашу просьбу и строгую воинственность мы заменили активностью в тех группах Единства с другими друзьями, которые страдали от такой же ситуации в различных партиях изгнания, PSOE, CNT и т. д. В этих группах участвовали члены PSUC и PCE, те, кто получил признание за то, что был сослан в 1939 году. Благодаря одному из них, который доверил нам быть членом ЦК КПСС, мы повторили письменную информацию, чтобы она была доведена до сведения руководства КПСС. Мы все еще ждем ответа.

Глава двадцать третья. Возобновление работы

1955 г. моя деятельность в организации PCE в Париже стала более активной после службы в JSU и выполнения ряда партийных заданий, которые другие боевики приписывали себе, потому что они были посредниками. В тот период я смог убедиться, что иерархии были частью органической структуры, их методы напомнили мне методы Бенедикта, Саула и компании в партизанских отрядах. Была ли культура присуща коммунистическому проекту? Конечно, нет, поэтому я неоднократно отвергал эти методы, что создавало мне проблемы в моих отношениях и вражде с некоторыми лидерами, но я по-прежнему считаю, что эти процедуры являются противоположностью коммунистических идеалов, символизируемых многими мучениками франкизма, чуждыми этим уловкам и обычаям. Цель – освобождение общества, и ее нельзя путать со средствами, которые используют выскочки, стремящиеся к власти; оппортунисты, даже если они имеют титулы и должности в органических левых кругах. Еще одна причина отвергнуть абсолютные истины и положиться на просветительское движение идей и критическую педагогику застойных сил, чтобы коллективизм восторжествовал над темным персонализмом.

Мой кошмар о том, что я пережил в партизанских отрядах, и пренебрежительное отношение, испытанное в первые годы по отношению к партии, побудили меня пересмотреть проблему в долгосрочной перспективе, сделав приоритетом восстановление демократии и полной свободы слова.

Экономическая эмиграция 1958 года стала толчком к возрождению PCE во Франции; некоторые боевики выбились из колеи и связались с этой массой вновь прибывших во Францию рабочих. Это было нелегко, потому что многие ссыльные в 1939 году отказывались от контактов с ними во имя «республиканской чистоты». они считали всех, кто остался в Испании после войны, франкистами. Они сохранили свою чистоту, и PCE выросла численно благодаря эмигрантам и улучшилась качественно, установив братские узы внутри организации без каких-либо исключительных взглядов.

Я не мог и помыслить о возвращении, учитывая ожидающий меня приговор. Тема партизан была оставлена без внимания, потому что необходимо было обрести свободу, необходимую для демократического признания, а также осудить трагедию репрессий и исправить ее.

Другие испанские силы в изгнании привыкли к некоторой интеграции, которая откладывала альтернативу перемен в Испании; определенные политические круги приспособились к создавшейся новой ситуации и не считали борьбу с диктатурой приоритетом. Справедливо или нет, но они ждали смерти диктатора. Очевидное изменение не изменило их судьбы, они выиграли от перехода, который привел их к парламентам только благодаря фасаду и оставил за ними широкие возможности для институциональной власти.

Моя воинственность была активной и постоянной, без усилий и удовлетворения, но, прежде всего, она заключалась в утверждении ценностей, которыми я жил в полной мере во времена партизан. Эта идентичность, на которую я претендую, принадлежит не только аббревиатуре политической партии, я хочу, чтобы она была моей культурой, присутствовала на разных этапах моей жизни, в каком бы контексте я ни действовал. Быть партизаном – это не то же самое, что находиться в изгнании с личной свободой, и, тем более, это не то же самое, что действовать законно в Испании. Но этика и честность в равной степени обязательны, если мы не хотим предавать принципы борьбы за свободу и верховенство закона. Воплощение на бумаге этих чувств, моих переживаний по поводу того, что я выбрал предстоящие социальные преобразования, послужит мне постоянным отражением в моей незаменимой деятельности по достижению прозрачности, лояльности, права знать правду и продвигать требование признания и возмещения ущерба всем жертвам франкизма. Так я думал, когда действовал параллельно с партией, которая держала меня в карантине, в период с 1952 по 1955 год. Я предполагал это, уже участвуя в боевых действиях в 1956 году, когда была предложена стратегия «национального примирения» (НП), которая вызвала радикальную реакцию со стороны тех товарищей из «республиканской чистоты», которые не хотели ничего знать об эмигрантах, недавно прибывших во Францию по экономическим причинам; как будто эта причина не была одной из основных следствий франкистской диктатуры. Политика примирения с самого начала показалась им предательством. Я понимал это как расширение борьбы против диктатуры, которая наносила ущерб интересам большинства испанцев, как тех, кто имел предыдущее политическое происхождение, так и тех, у кого его не было. Франкизм продвигался вперед в репрессиях, в дисквалификации противников, и логичным было признать новую ситуацию. Не нужно было теоретизировать концепцию «Примирения», она уже стала реальностью в партизанском движении. Многие организации и дома поддержки придерживались левых взглядов; некоторые придерживались нейтральных

Вновь прибывшие во Францию, эмигранты или изгнанники, были теми, кто лучше всего соответствовал политике RN. В то время я был членом районного комитета, который мы называли «Радио»; он состоял из нескольких ячеек, низовой организации, и у нас были большие дебаты по поводу RN. На севере Парижа большое количество боевиков, тосковавших по ситуации 39-го года, категорически отказались принять эту политику и отказались от военных действий; они рассматривали вуэльту в Испанию как реванш против франкистов, не допускали других форм и, таким образом, потерпели поражение в борьбе того периода.

Колониальные войны (сначала в Индокитае, а затем в Алжире) сделали ситуацию во Франции довольно сложной. Полиция жестко контролировала Париж и другие места; мы, коммунисты, должны были своей пропагандой преодолевать опасность. Многим приходилось несколько раз ночевать в лагере для интернированных в Венсенне, куда отправлялись спать все, кого ловили на улице после комендантского часа, и у нас был южный вид. Много раз полиция ловила меня на том, что я целился из автомата в спину в районе, где я жил (20-й округ), где проживало много арабов. Поскольку я вел пропаганду северо-западного региона Парижа и должен был распространять ее, я использовал своих дочерей, чтобы избежать обыска: прятал их среди своей одежды и разгуливал с ними по местам доставки. Товарищи знали меня как «девушку». Они, уже участвовавшие в подрывной работе, часто спрашивали меня, нужно ли сдавать Рабочий мир; им нравилась конспиративная работа, и таким образом подполье, пережитое в детстве, осталось в их памяти. Параллельно с партийной и профессиональной деятельностью я посещал вечерние курсы Нового университета ФКП; мы посещали занятия по философии, политической экономии, истории; это помогло мне улучшить свои теоретико-политические знания, и я усовершенствовал разговорный французский.

Глава двадцать четвёртая. Возвращение

В 1962 году я смог покинуть свой дом в 20-м округе (12 квадратных метров на пять человек) со своими тремя дочерьми и поселиться в отдаленном спальном городке Гарж-ле-Гонесс, в квартире площадью 70 квадратных метров, удобной по сравнению с тем, что мы оставили: временное жилье, но не то, что нам нужно. Это ослабило мою одержимость возвращением в Испанию без франкизма, для чего пришлось бы работать политически.

Ситуация в новом городе соответствовала хорошим условиям: присутствие большого количества испанцев из-за беспорядков в Париже и создание новых городов с созданием приютов для эмигрантов, многие из которых были испанцами. В нашей зоне политической деятельности (Гарж, Сен-Дени, Ла-Курнев и т. д.) Были также трущобы, в которых проживало более пятисот испанских семей; эти муниципалитеты составляли красный пояс Парижа с мэрами-коммунистами, с которыми у нас были прекрасные отношения: они оказывали нам солидарность, а испанские коммунисты выступали в качестве посредников и переводчиков, чтобы помочь этим недавно эмигрировавшим семьям. Поскольку мы публично выступали в качестве PCE, у нас появилось много сторонников, и мы увеличили число членов нашей группы. Была составлена программа почти еженедельных конференций, на улицах продавались товары для рабочего мира и проводились общие культурные мероприятия, поскольку у нас было множество культурных центров для решения всех этих задач.

В шестидесятые годы мы, коммунисты, служили посредниками и информаторами, когда мэрия хотела восстановить трущобы, построить жилье и интегрировать иммигрантов, чтобы покончить с гетто; этот этап в Гарже, Сарселе, Ла-Курневе, Сене и т. д. несет на себе печать и память PCE во Франции. В доме культуры Сарселя была создана школа грамотности с товарищами из PCE в качестве учителей: еще один подход, который поможет испанским рабочим во Франции. Сотни коллег присутствовали на наших мероприятиях, политических конференциях, художественных представлениях и показах таких фильмов, как «Умереть в Мадриде», «Виридиана», «Открытый город Рима», «Соль Земли» и т. д.

В сезон крестьянских работ, например, сбора свеклы, мы навещали испанских рабочих. С 1960 года муниципалитеты Сарсель и Гарж начали расширяться. Большинство строителей были испанцами. Нам пришлось разрешить множество конфликтов в защиту тех соотечественников, которых сбила их компания; компания «Герра Таси» была осуждена за то, что заставляла их работать до шестнадцати часов в день, не платя им за сверхурочную работу, и за то, что они содержались в бараках в нечеловеческих условиях; в этих бараках в Ла-Дам-Бланш проводились собрания, продавались товары для рабочих, и были случаи, когда их заставляли работать по шестнадцать часов в день. У них была различная партийная принадлежность. Большинство этих рабочих были из Аликанте и Мурсии, их наняли мастера, которые внесли свой вклад в их эксплуатацию, заключив с ними контракты «на восемь летних месяцев», так что компания сэкономила на оплате тех дней, когда плохая погода мешала работе на открытом воздухе зимой, несмотря на то, что рабочие вносили взносы на оплату их труда.

Для нашей организации это был опыт и связь с Испанией, которая длилась более десяти лет. Заслуга этих мероприятий в защиту наших соотечественников-иммигрантов заключалась в том, что они сделали школу способной связать нас с социальной реальностью Испании, поскольку репрессии держали нас на расстоянии вытянутой руки.

Моя профессиональная деятельность и эти политические обязательства полностью поглощали мою жизнь, и поэтому я не чувствовал себя освобожденным, вспоминая свое партизанское прошлое и своих товарищей, погибших в том неравном бою. Если бы им посчастливилось попасть в изгнание, все было бы для меня более воодушевляюще, и мои воспоминания о битве с Франко были бы более насыщенными положительными моментами. Но, учитывая сомнения по поводу определенных смертей, меня продолжает томить молчание и сокрытие того, что я все еще продолжаю считать предательством изнутри. Моя навязчивая идея прояснить это с руководством PCE того времени не преследовала ничего, кроме полной прозрачности, которая делает законным для демократии наследие борьбы с диктатурой, которая велась со времен партизанского движения. Это убеждение, которое сопровождало меня в течение многих лет изгнания в ожидании возрождения демократии в Испании, обрело форму, открыло вопросы, обнаружив отсутствие ссылок на антифранкистскую борьбу в недавних политических выступлениях. Абстрагируясь от того, что режим оставил после себя в результате своей сорокалетней диктатуры, меня мучает и возмущает амнезия по поводу стольких пыток, стольких смертей и молчания основных политических институтов, вовлеченных в электоральные действия. Идентичность отложенной борьбы, возмещение ущерба жертвам в ожидании другого соотношения социально-политических сил, которое с предполагаемых левых позиций не поощряется и не желательно, чтобы оно было реальным.

* * *

В качестве лица без гражданства в изгнании логично задаться вопросом о будущем на свободе. Когда и как будет осуществлено возвращение в запретную страну? какие исторические интерпретации будут даны траектории, выдержанной без колебаний от принадлежности к партизанскому движению, после того, как она пережила культурные и эмоциональные корни длительного изгнания? Эти вопросы стали более очевидными, когда мы встретились с бывшими товарищами-партизанами, выжившими на том трагическом этапе борьбы за Республику, что составляло нашу идентичность.

Признание этой эпопеи означало для нас посмертную дань уважения нашим мученикам. Мы согласились на отсрочку, отдав приоритет приходу демократии, которая реабилитировала бы их со всеми почестями. Осознавая последствия диктатуры, порождающей тишину из-за террора, превращающей институты в органы подчинения и репрессий, мы надеялись, что завоевание свобод приведет в порядок справедливость, достоинство и педагогическую систему, чтобы передать опыт перед лицом нового правового государства и разрушить демократическое государство. Стена молчания возводилась сорок лет.

Коммунистическая деятельность, как в партизанских отрядах, так и в период ссылки, дала мне больше внимания, чем я хотел бы, если бы период подполья не длился так долго. Разные ситуации требуют компромисса и жертв, но не одинакового уровня и с одинаковым риском. Законность сопряжена с большим риском, чтобы превозносить личное перед коллективным. В партизанских отрядах личная роль усиливала защиту коллектива и утверждала товарищеские отношения как часть себя; они были противоположностью приверженности. Партизанское движение заключалось в том, чтобы оттягивать время смерти. Партизанская жизнь была коллективным постоянством, абсолютно разделяемым с окружением народной поддержки, без иерархии; важным было единство в бою, и был не «следующий день», а успех в противостоянии.

Избирательный режим имеет тенденцию обусловливать политическую приверженность тех, кто делает это своей профессией, предпочитая быть представителями той или иной партии; он не изменяет, а скорее утешает семейную, эмоциональную жизнь; по-своему он узаконивает систему, даже если она очерняет и скрывает целый этап наследия борьбы за демократию. Не поэтому мы должны оправдывать или защищать иногда крайнюю строгость, которую влечет за собой подполье, но сравнение служит для понимания явлений, которые подвергают нас такому напряжению, что персонализм ставится выше коллективных интересов. Таким образом, членство в политической партии становится целью, а не средством достижения другого, лучшего мира.

Легализация PCE была проведена под давлением неофранкизма, у которого аллергия на все, что означает коммунизм, но это не должно было означать, что мы уступим демократическому достоинству и гордости борцов за ценности свободы. Партия, инструмент изменения капиталистического общества, должна приспособить свою организацию к состоянию законности, но без потери своих целей. Тактика действовать органично в демократических и плюралистических рамках не противоречит его долгосрочному проекту, его культуре и идентичности, унаследованным от боевого прошлого, что делает его достойным и необходимым. Участие в институтах вписывается в логику представительного и плюралистического государства, гарантирующего верховенство закона для всех граждан, равных перед законом, что является поводом для борьбы за его соблюдение. Откажитесь от применения закона в отношении репрессированных со стороны диктатуры, соблюдая конституционные принципы равенства между испанцами. Вызывает беспокойство тот факт, что конституционные пакты переходного периода не приняли во внимание эти концепции, и партия, которая в наибольшей степени представляла жертв, предпочла парламентскую игру, как если бы прошлое не принадлежало ей политически, оставив в бедственном положении главных героев борьбы за демократические свободы.

Глава двадцать пятая. Последствия культа личности

Сразу после XX съезда Коммунистической партии Советского Союза (КПСС) «Культ личности» захватил пространство для дискуссий в Коммунистических партиях, которые так или иначе закрепили свою органическую культуру в культовой педагогике. По мнению КПЭ, она не должна была ограничиваться осуждением личности Сталина или его соратников по КПСС, но должна была смотреть внутрь себя и самокритично воспринимать практики, проистекающие из той культуры, которая делала лидеров КПЭ людьми, стоящими выше добра и зла, и наделяла их полномочиями принимать решения, которые в определенных случаях могли повлиять на их жизнь. Они превратились в репрессии и внутреннюю преступность. Те из нас, кто пытался вывести размышления и анализ за рамки бюрократического формализма (они хотели похоронить наши недостатки вместе с недостатками самого Сталина), были вынуждены уступить органическому параличу, который следовал за предыдущими методами как нечто неотъемлемое от коммунистической культуры. Голос мудрецов. Огромные ошибки, допущенные во имя коммунизма, касались нас морально и политически, и мы должны были нести самокритичную ответственность, особенно те, которые допускались со стороны руководства, когда во имя принципов КПЭ применялись отвратительные методы. Дискуссия разочаровала многих из нас своей некритичностью и оскорбила других, которые боготворили Сталина и оправдывали преступления во имя освященной «революционной чистки». Дебаты были сорваны.

Нам, бывшим партизанам, в то время было ясно, что от имени КПЭ было сделано некоторыми людьми, которых мы осуждали и поведение которых мы пытались обсудить с руководством партии в изгнании, но оно не предоставило нам такой возможности. Эта ситуация давала нам больше информации о том, что происходило в нашей партизанской группировке с 1948 года благодаря действиям посланников партизан из Франции; игнорируя это, мы считали их проникшими во франкистскую агентуру, но с тех пор, как нам открылось разоблачение «культа личности» и связанных с ним преступлений, усилился интерес к партизанам. вопрос об объединении истории партизанского движения. Даже в наши дни двадцать первого века это загадка. Кем был Мануэль Сото до того, как провозгласил себя «полковником Бенито», какое отношение он имел к смерти Гайосо и Сеоана, какова была роль, отведенная соратникам Бенито: Саулю, Эмилио, Анхелю де Верину или тем, кто вместе с ним разделял руководство 4-й группировкой как Король Бальбис Ф «Мончо»? Почему после узурпации этой командой руководства Партизанской армией были брошены проклятия ветеранам 2-й группировки и создана «Фантомная группировка 2а бис», возложившая на нее ответственность в рамках партизанской армии? Легитимность 2-й группировки партизанской армии Галисии была разделена Гайосо и Сеоаном на пленарном заседании в октябре 1947 года в Чаваге (Луго) со всеми партизанами Федерации Леон-Галисия, которые были интегрированы в партизанскую армию

Приехав в Париж в 1952 году, мы хотели знать, знает ли партийное руководство об этой ситуации и что оно думает. Но мы все еще ждем, и единственной версией, которую партия выдвинула в отношении определенных фактов, была версия «Мончо», которому партия помогла покинуть Испанию. И когда мы были в Париже, когда прибыли последние четыре партизана 2-й группы, он обошел нас стороной, не вступая с нами в конфронтацию, внезапно уехал на Кубу, и для нас все стало темно. В некоторых учебниках истории есть комментарии о партизанах в Галиции, в которых собраны те версии, которые мы хотели противопоставить: кто выдвинул версию о том, что 2-я группировка враждебна авторитарным методам Бенито и его последователей?

2-я группа состояла из ветеранов-партизан, создавших Федерацию в 1942 году, это были первые бойцы (1936 г.), такие как Мануэль Хирон, Пинче, Роберто, Гильермо, Росес, Гуардинья и т. д., И молодые люди, которые мы прошли обучение в пассивных партизанских отрядах, в SIR, с которыми мы работали. плюралистическая культура борьбы и коммунистические идеалы. В 1947 году мы по коллективной воле решили вступить в партизанскую армию и следовать политическим указаниям КПЕ, но при этом не отказываясь от культуры целого опыта, накопленного за двенадцать лет партизанской борьбы. Исчезновение партизанской федерации Леон-Галисия произошло не из-за стремления коммунистов к гегемонии, как считают некоторые опытные историки; это произошло потому, что социалисты и некоторые эсеры предпочли отказаться от вооруженной борьбы и отправиться в изгнание; другие товарищи-социалисты и члены CNT присоединились к нашей группировке, не отказываясь от своих убеждений. Их идеология или политическая принадлежность, безусловно, принималось во внимание на этапе членства в партизанской армии.

Сплоченность партизанского движения в регионе была нарушена с появлением Мануэля Сото «Полковник Бенито» и его приспешников. Очень важно прояснить этот период, поскольку в темных боях пало большинство наших товарищей. До этих виртуальных лидеров Партизанское движение состояло из сотен звеньев, опорных пунктов, Республиканской информационной службы (RIS), которые позже стали Советами сопротивления (эквивалентами RIS) и которые нельзя сводить к минимуму, как утверждают некоторые современные историки, что мы были несвязанным меньшинством популярные и несколько советов по выносливости как простое предположение о маркировке.

До и после времен «полковника Бенито» Советы Сопротивления в нашем районе работали в рамках легальных органов: профсоюзов, городских советов и т. д. Их указания передавались от партизан 2-й группировки; некоторые из них были профсоюзными связями, советниками городских советов или мэрами, политически связанными с партизанским движением. Был ли этот опыт подробно известен партийному руководству при формулировании стратегии смены тактики в 1948 году? Вам было интересно познакомиться с ней в 1952 году?

Глава двадцать шестая. Односторонние истины

Г-н Бальбис Ф. по прозвищу «Мончо» прибыл годом ранее во Францию и нес полную ответственность за 4-ю группировку Галисийской партизанской армии и знал о Бенито больше, чем мы (четыре члена 2-й группы). Разве Партия не была заинтересована в сопоставлении информации? я подозреваю, что кто-то вмешался, чтобы у нас не было проблем. Разве скоплений людей, которые были в Галиции с 1947 по 1950 год, недостаточно, чтобы мы задались вопросом о тех соучастиях, дате, когда мы, 2-я группировка, заняли промежуточные позиции, чтобы не быть полностью уничтоженными? Верны ли были наши подозрения, обоснованы ли меры предосторожности? Никто не помог нам разгадать загадку, и теперь в XXI веке появляются очерняющие произведения некоторых писателей. Нам не хватает достоверных данных, чтобы защитить достоинство наших убитых товарищей.

«Мончо» делал с Кубы противоречивые заявления, в том числе критические в отношении Бенито, умалчивая, что он разделял с ним руководство 4-й группировкой и методы, которые я осуждаю в этом письме; в 1968 году он позиционировал себя как просоветский, возможно, из-за ностальгии по своим близким связям с Бенито и другими, кто придерживался сталинских методов до последних своих дней. последствия партизанского движения внутри Галиции. То же самое не произошло в Леоне, потому что этого не разрешили наши партизаны во главе с Мануэлем Хироном; поскольку, по их мнению, мы слишком сильно контролировали этот район, в чем они враждебно обвиняли нас, завидуя отношениям равенства и товарищества со всеми звеньями и точками опоры, обычаям, чуждым этому методу. которые они хотели навязать нам.

В 1949 году мы категорически отвергли аргументы Сауля и Эмилио, представителей полковника Бенито. Они предлагали нам принять форму регулярной армии, принять униформу, создать иерархическую структуру с военным командованием и отказаться от нашего сосуществования и братства с нашим миром поддержки, связей и организаций равнин. Этот приказ был отдан от имени руководства КПИ, что нас дезориентировало, поскольку мы субъективно принимали политику и стратегию партии, членами которой мы себя чувствовали. По крайней мере большинство товарищей.

В наши расчеты не входило, что эти эмиссары партийного руководства выполняли приказы, но те же процедуры применялись и в других партизанских районах, например, в Леванте, о котором в то время у нас не было никаких известий или подозрений.

Я был свидетелем того, как Энрике убил Карденьяса выстрелом в затылок по наущению Сауля и Эмилио. Ничто не заставляло нас думать об этой удаче при выезде из Кабреры в Галисию. Нам не в чем было упрекнуть его как партнера. Саул, мстительно жестикулируя, сказал то, что не укладывалось в голове, когда нам с Баларином показали труп Карденьяса. Его аргумент: провокация, термин для употребления, и что он удивил меня, обнаружив, что это партийная лексика для других политических процессов, свидетелями которых я был в других случаях. Мигель Карденьяс был ветераном времен Федерации, давним товарищем Мануэля Хирона и очень ценим всеми нами.

Вернувшись в Кабреру с Энрике и Чапой из Рикосенде (Оренсе), по дороге я не хотел делать никаких комментариев, пока не увидел Хирона, но я уже видел, что Энрике был встревожен и опечален.

В тот же вечер, когда я прибыл в Кабреру, я сообщил М. Хирону и Алиде о том, что они сделали с Карденьясом. На следующий день мы должны были встретиться на окраине города Кастрохинохо с Энрике и Чапой, чтобы попросить их объяснить произошедшее. Энрике скривилсяот чувства вины, а Чапа не привел никаких аргументов. И те, и другие соглашаются считать Саула и Эмилия врагами. Независимо от того, были они посланцами партии или нет, если мы их найдем, мы примем их как предателей и отправим с ними правосудие. Мы с Хироном сделали письменный отчет PCE о нашем решении и причинах, по которым мы не принимали неизвестных людей, пока не выяснили, кто были эти фальшивые партизаны и кто

Энрике хотел отомстить, если мы обнаружим Сауля или Эмилио, но у него никогда не было такой возможности. Судьба Энрике сложилась иначе, он покончил жизнь самоубийством и оставил письмо, в котором благодарил нас за то, что мы признали его своим товарищем, несмотря на его слабость к де Карденьяс; но он больше не мог мириться со своим распространенным туберкулезом и не хотел усложнять жизнь товарищам. Он покончил жизнь самоубийством в доме престарелых (Кабрера Альта) через несколько дней после расстрела капралов. Позже полиция узнала об этом по каким-то связям, и владельцам дома это стоило нескольких лет тюрьмы и множества пыток.

* * *

Как можно не заметить нашего желания прояснить ситуацию по прибытии во Францию? Сомнения вынашивались годами, даже если это было в далекой ретроспективе, и это снова вызывает у вас потребность прояснить эти вопросы, особенно когда некоторые высокопоставленные партийные деятели того времени позже проявили сомнительное поведение и стали соучастниками сокрытия и забвения.

Возвращаясь к тому же вопросу, я продолжаю думать, что осуждение «культа личности», ограниченного исключительно Сталиным, которого я не приношу извинений, было пародией со стороны некоторых, чтобы избежать ответственности за внедрение авторитарных методов управления, которые имели серьезные последствия и подорвали авторитет многих революционеров. Во время кризиса XI Съезда, помимо драматического из-за самоуничтожения партийного наследия, приобретенного в результате подпольной борьбы, и из-за разрушения демократических ценностей, выкованных в наихудших обстоятельствах, я не мог не вспомнить, что произошло в партизанских отрядах с 4748 года, с тактикой выжженной земли против непокорных, там и там. Приказы или лозунги того, кому он был «начальником», даже если он был неумелым в военном или политическом вопросе, становились законом.

Разве не было некоторого сходства между определенным поведением главных действующих лиц конфликта на XI Съезде и всем тем, что он упорно стремился прояснить: причинами и последствиями партизанской катастрофы и, прежде всего, желаемым молчанием некоторых СМИ или лиц, вовлеченных в эту борьбу. с руководящими должностями КПЭ?

Недопустимо, чтобы при демократическом режиме руководитель оставался правым как норма и вопреки воле большинства. Истины необходимо излагать и защищать с этической, революционной благородностью, а не навязыванием или манипуляциями. Этот процесс раскрывает определенную культуру в отношении функций власть имущих, даже если он носит только иерархический характер и в коллективе с ограниченными возможностями стать представителями общества, как в случае с PCE в настоящее время.

Версии некоторых историков совпадают с нашими анализами того, что случилось с партизанской армией. Мадридский коллоквиум (24, 25, 26 ноября 1988 г.) стал иллюстрацией некоторых из этих гипотез; мы не могли пойти дальше, потому что у нас по-прежнему не хватает подтверждающих документов, а архивы находятся в руках не тех, кому мы желаем прозрачности и достоверности, то есть в руках полиции.

Читая Никанора Розаду, очень хорошо задокументированного астурийского автора, в некоторых отрывках он разделяет это мнение о проникновении со стороны инстанций PCE в изгнании, как это было в случае с команданте Феликсом, который проник в партизанские отряды Астурии и сумел за одну ночь убить 16 товарищей из трех разных групп, по его словам «для сбора оружия»; ловушка, устроенная для такой операции, по его версии, исходила из Тулузы и доходила до партизанского штаба через связь с партийным руководством. Команданте Феликс был тем же, кто убил Гасту и Элиаса и предполагаемого Бенито в Хранилище (Луго), но также имел при себе лозунг (установленный с указанием ссылок и адреса PCE), известный Бенито (связующим звеном был Сенен Гарридо, позже убитый полицией).

Что случилось потом? Неужели мы обречены умереть, ничего не выяснив и оставаясь неизвестными? Чему подчиняется это информационное искажение, которое навязывает сокрытие, которое делает нас, выживших в трагедии, соучастниками? Стремясь и дальше открывать правду о прошлом, я хочу дополнить все это хронологическим повторением моей боевой жизни и политической деятельности, вытекающих из моего неотъемлемого статуса коммуниста. Я принимаю прошлое без комплексов, с его успехами и ошибками, но с верностью и демократической прозрачностью перед испанским обществом, чтобы память жертв диктатуры была достойна уважения.

Глава двадцать седьмая. Без политической паузы

В 60-е годы прибытие испанских эмигрантов во Францию было на подъеме. параллельно с этим были приграничные рабочие, которые каждый день приезжали на работу во Францию, но жили в Испании, особенно в Стране Басков; и, кроме того, сезонные эмигранты, которые работали над рисом Камарга, фруктами в полдень, сбором урожая по всей южной Франции и другими регионами, в том числе на свекле в северной зоне. Эти автобиографические аспекты я излагаю для того, чтобы классифицировать определенные политические модели поведения и органические методы, а также заново проанализировать разницу между служением или служением посредством идеологии или партии. Присутствие иностранных рабочих изменило социальные условия жизни всех трудящихся в стране. Существовала конкуренция в сфере труда, которой работодатели умели пользоваться, учитывая возросшее предложение на рынке труда; заработная плата снижалась, а социальные законы либо не защищали иностранцев, либо они, игнорируя их, подвергались двойной эксплуатации со стороны своих работодателей. Столкнувшись со злоупотреблениями и руководствуясь принципом защиты интересов рабочих, профсоюзы разработали программу для этих трех категорий: пограничников, временных работников и постоянных эмигрантов.

Конфедерация профсоюзов (CGT) обратилась к испанским коммунистам с просьбой о сотрудничестве с профсоюзными активистами, которое облегчило бы контакт с этими рабочими и позволило бы лучше узнать их характеристики, чтобы лучше организовать их защиту. Приняв это предложение, была создана профсоюзная комиссия при «Конфедеративном бюро»; под эгидой ВКТ издавался информационный бюллетень на испанском языке, и были запланированы задачи по установлению контактов с испанцами в профсоюзных секциях с переводчиками, чтобы информировать их и помогать им в трудовых спорах и в их социальных правах. В эту комиссию входили шесть испанских товарищей; тем не менее, по мере накопления опыта были созданы рабочие группы, так называемые «Языковые группы», объединенные с профсоюзными секциями по всей Франции, где наиболее сознательные испанцы оказывали услуги, чтобы донести предложения профсоюзов до всех испанских рабочих. Для коммунистов, выполнявших эту работу, мы сочли ее совместимой и обогащающей в политическом плане, потому что она предполагала связь через этих рабочих со всем испанским народом; то, что именно коммунисты помогали им в их трудовых, языковых и т. д. трудностях, что-то оставит у них в памяти, если не их полная приверженность нашему делу

Организованный политический прозелитизм был у нас постоянным, и всякий раз, когда мы отправлялись в провинцию от имени ВКТ, мы уведомляли партийную организацию этого места, чтобы она заинтересовалась контактами с этими испанскими рабочими; мы были заинтересованы со всех сторон: повысить осведомленность наших соотечественников о преимуществах того, что у нас есть рабочие. союз класса и политической свободы во Франции, который позволял защищаться от посягательств работодателей и в то же время формировать демократическое мнение против франкизма.

В нашей Национальной комиссии, которую возглавлял Марсель Дюфриш, мы организовывали посещения определенных мест, но всегда под руководством местных чиновников; я несколько раз ездил в южные провинции Франции, и в 1961 году я провел свой отпуск в рамках этих поездок, я месяц путешествовал по нескольким районам: Ним, Ла-Манш, Камарга, Авиньон, Марсель, Арль, Нарвонна, Безье, Каркассон, Тулуза, Байонна, Фуа, Андай, Бордо и др.

Это была интересная работа, проверка способности конкретно передать нашу классовую политику. Параллельно с профсоюзной деятельностью мы информировали и помогали PCE устанавливать контакты с соотечественниками, обо всем этом мы еженедельно отчитывались перед комиссией Центрального комитета во Франции. Мы ставили в известность местную организацию (если таковая существовала, а если нет, то сообщали конкретные данные руководству во Франции) о местонахождении какого-либо соотечественника, который проявил себя как коммунист или сочувствующий. Эта двойная функция иногда вызывала некоторые проблемы с компетенцией между ВКТ и PCE из-за определенных методов «сокращения», используемых партией для достижения своей цели: одно дело присутствовать на Собраниях, организованных ВКТ, наблюдать за обстановкой, вмешаться как профсоюзные деятели, осудить диктатуру Франко (которая, по мнению CGT, имела место в то время, когда коммунистическая партия выступала против коммунистической партии) мы все делали это беспрепятственно, а другой заключался в том, чтобы воспользоваться концентрацией профсоюзного знака и в ходе дебатов изменить его содержание и выступить от имени PCE в качестве опекуна Собрания. Во время одной из моих поездок в Эль-Гар, чтобы встретиться с производителями риса, Союз департаментов CGT созвал собрание профсоюзов в Ла-Камарге с группой рабочих рисовых заводов. Организация КПЭ в Ниме была осведомлена о моей работе, и в то время там находился товарищ из Комиссии ЦК, который приехал (как обычно) вместе с другими товарищами, чтобы установить контакты с испанскими временными и распространять информацию о политике партии. На встрече присутствовали другие активисты из Нима, в которой я участвовал вместе с Рокаром, секретарем профсоюза по отделениям. Рокар правильно понимал и говорил по-испански, но я был посланником Конфедерации в Париже, который помогал в этой работе. После моего выступления от имени ВКТ по социальным вопросам, информированию их об их правах и т. д., Манзано (от PCE) выступил с политическими аргументами. Рокар увидел, что его профсоюзный авторитет узурпирован, почувствовал себя обманутым или использованным в своих целях, и немедленно попросил меня отозвать свое слово. Для меня это было очень тяжело, и я этого не делал, но он сделал это сам: разозлился и сделал отчет для Конфедерации, в котором осудил методы и вмешательство PCE в их профсоюзную деятельность.

Рокар был коммунистом и членом ведомственного руководства Коммунистической партии Франции; он безоговорочно помогал PCE, но различался в зависимости от того, была ли это попытка представить партию или профсоюз: две независимые и разные организации в своих программах действий. Что касается метода, я разделял мнение Рокара, потому что собрания можно было проводить от имени партии без каких-либо других помех, но их нужно было организовать. В других местах это было сделано много и успешно, поскольку во Франции мы находились в полулегальном положении или терпимо относились к нам как к испанским демократам или коммунистам. Вернувшись в Париж, я проинформировал Профсоюзную комиссию и ответственного Марселя Дойфриха, который уже знал об инциденте; все члены комиссии понимали, что стиль работы в партии как коммунистов и в Профсоюзе как профсоюзных деятелей необходимо улучшить, иначе результаты будут запутанными и неэффективными. На встрече с комиссией ЦК каждый сообщил свое мнение, мы также говорили о том инциденте, который мог стоить увольнения профсоюзной комиссии, увольнения с работы, которая была конкретным подспорьем партийной политике. Ответственный за партию назвал Мансано правым, потому что у него хватило смелости заявить партии, что это «долг каждого коммуниста». Я не стал спорить, но вспомнил пословицу, которая гласит: «Начальник всегда прав». Таким образом, без анализа и размышлений мы путешествуем по миру, используя символы, даже если результаты посредственные или противоречивые.

Аналогичный инцидент произошел с другим членом Профсоюзной комиссии металлургов на собрании в Мозеле. На брифинге ответственный за комиссию без всякой причины унизил и оскорбил его, согласно моему мнению и мнению других товарищей. Он ушел, покинул комиссию и отказался от дальнейшего участия. Когда такой ценой хотели вступить в партию, двери закрывались для тех, кто должен был прийти, и открывались для тех, кто, не выдержав авторитаризма, уходил разочарованным и политически нейтрализованным. Эти старые сектантские структуры были частью партии, которую также необходимо было возродить: дать больше места для критики, покончить с тем наследственным стилем партии, который заставлял ее казаться собственностью одних в ущерб другим.

Проблемы усугублялись на тех марафонских собраниях в зале площадью 10 квадратных метров, который нам предоставили металлурги ВКТ на улице Жан-Пьера Тимбо в 20-м квартале Парижа, для проведения всевозможных собраний: профсоюзных, политических (JSU, Демократические женщины и т. д.).); кипящий поток людей, желающих принять участие в марафоне., совмещая одни встречи с другими, почти каждый день, до закрытия дома в одиннадцать вечера.

Профсоюзная работа в этой комиссии позволила мне иметь дело со многими людьми, которые работали на разных политических фронтах, а также с профсоюзами или ассоциациями: они принесли мне опыт, который я не мог получить в подпольной партии; я пережил эти отношения очень позитивно, память о них сохранится, придав мне политическую идентичность. Я выделю для иллюстрации один пример, хотя он не уникален. Во время одной из моих поездок в Монпелье и его регион я познакомился с Жаном Доменеком, профсоюзным руководителем сельскохозяйственного сектора. Мы провели несколько встреч с испанскими работниками аграрного сектора в этом регионе, и во время этой поездки он познакомил меня со своей матерью мадам Доменек и ее братом Франсуа Доменеком (мэр Бужена, недалеко от Безье), познакомился с другим его братом Марком и его спутницей Мишель (слепой из-за инсульта).

Эта семья была примером политической борьбы: все они были стойкими против немецкой оккупации, но самым оригинальным было то, что мать, также подпольно сопротивлявшаяся нацистам и обладавшая потрясающей жизненной силой и индивидуальностью в свои семьдесят лет, была образцом

Для меня эти годы – очень ценный этап, который принес мне много опыта, всегда совместимого с моей политической работой в партии. Поскольку подполье и изгнание были долгими, в моей жизни возникло множество обстоятельств, каждое из которых имело свои особенности, коллективные или личные. Все они относятся к размышлениям, которые я хочу изложить на этих страницах; размышлениям, которым я не претендую дать категорию закона или абсолютную оценку, но которые свидетельствуют о моем опыте и моих политических и моральных ощущениях.

Переезд в 1962 году на окраину Парижа, в Гарж-ле-Гонесс, предоставил мне подходящий контекст для нашей политической деятельности. Параллельно мы проводили разъяснительную работу с профсоюзными организациями. Все это делалось без особой работы, это было логичное участие района, совместимое с политической деятельностью в полупустыне.

К группе товарищей, которые были там уже несколько лет, Тудела, Санчес, Матурана, Касас и т. д., Присоединились мои братья и моя сестра Невадита, которая уже жила в Сарсельесе. Затем прибыли я и моя спутница, а вскоре и моя сестра Пилар и Орасио. Мы все были членами PCE, относительно молодыми и желающими работать. В сектор прибыли Либерто Перес, Аларкон, Диас и некоторые другие товарищи, команда по налаживанию контактов и проектов, направленных на то, чтобы вывести партию на улицы. Мы продавали Мир рабочих на рынках и начали посещать трущобы, чтобы продавать его и там, а также помогать им в их уже упомянутых проблемах.

Наши активистки сопровождали их в школы или в муниципалитеты, чтобы записать своих детей к врачам или в органы социального обеспечения в качестве переводчиков, и таким образом одновременно объясняли им причину нашей коммунистической работы. Было много женщин, которые не умели читать, и им читали газеты. Мерседес Санчес в течение нескольких лет была корреспондентом журнала Мундо Обреро в трущобах Гарж, Лолита Бачиллер-де-ла-Кампа, Сен-Дени-Ла-Курнев, где сотни испанских эмигрантов жили в ужасных условиях.

Таким образом, мы стали важной организацией в этом секторе не только численно (около шестидесяти товарищей), но, прежде всего, благодаря тому, что мы делали, как я отмечал на предыдущих страницах. Мы были нелегализованной, но и нелегальной партией. Мы предвосхитили лозунг ЦК в 1974 году: «выйти на поверхность». Мы делали это в 1960 году.

Наши отношения, находясь в одном секторе, были повседневными и позволяли нам иметь все больше и больше добрососедских и дружеских отношений. Наши дети также участвовали на своем юношеском уровне в этой среде. Это был опыт, который произвел на меня благоприятное впечатление. Я очень хорошо помню это место, но особенно товарищей и друзей, потому что гармония и дружба были общим тонусом тех переживаний. Отношения с ФКП по всему району были идеальными, и мы ежедневно виделись, чтобы обмениваться информацией друг с другом и получать ценную помощь, которую он оказывал нам в отношении залов, культурных центров и т. д.

Работа в Европейской комиссии (к которой я принадлежал) требовала больших жертв при профессиональной работе. Много раз я уезжал в пятницу после работы, чтобы поехать в Германию, Нидерланды, Люксембург и т. д., А в понедельник мне нужно было вернуться на работу. Это сказывалось на семейной жизни, а иногда и на работе местной группировки: они были императивами подполья. Эта работа в разных странах была показательной из-за ее различий в социальном и географическом контексте: культура принимающей страны накладывала особый отпечаток на товарищей, это было хорошо воспринято на наших общих встречах в Париже или Брюсселе. Мы имели дело с политикой одной и той же партии, но для ее решения возникали конфедеративные или многонациональные черты, поскольку каждое место имеет свою специфику применения. Но с помощью нашей политики и организации мы вносили свой вклад в создание общественного и политического сознания, выходящего за рамки границ, сознания, которое ставило во главу угла общие интересы в нашем случае эмигрантов и демократов: две концепции, которые были объединены для защиты прав эмигрантов и восстановления демократии. в Испании как высшая необходимость. В течение нескольких лет я следил за Люксембургской организацией, и, поскольку пограничный контроль всегда осуществлялся одним и тем же полицейским, я был известен как специальный прохожий, путешествующий по паспорту «Нансен» для политических беженцев. Полицейскому через некоторое время стало любопытно поговорить со мной о Республиканской Испании, выступающей против диктатуры; я знал, что со мной он не ошибся; таким образом, у нас были долгие разговоры об Испании, но я никогда не доверял ему свою миссию в Люксембурге в качестве члена PCE.

Та организация, с которой я сотрудничал, была очень оригинальной, я приобрел очень интересный опыт; в основном это были жители Кордовы и Фернана Нуньеса. Я думаю, что помог бы им своим участием, но я также узнал от них много положительного. Как и почти все товарищи, они уезжали в отпуск в свою деревню, организация была тесно связана с проблемами внутренних дел, что помогало им решать проблемы, присущие эмиграции.

Еще одно из ярких воспоминаний – это встреча в Роттердаме (Нидерланды), посвященная объяснению осуждения КПЭ интервенции Варшавского договора в Чехословакию (август 1968 г.). Это был один из моментов, когда мое настроение больше всего соответствовало позиции моей партии: это вторжение показало, чем жила коммунистическая власть. Мой отказ продлевал всю мою критику того, что было навязано нам Бенито и компанией, посланными партийным руководством.

Я был в курсе усилий нашей делегации в Москве, которая советовала Советам не вмешиваться, и что если они это сделают, то это будет с неодобрением PCE. В комиссии мы уже обсуждали вопросы социализма в условиях свободы и человеческого характера, который должен был запечатлеть социализм. Но при всей моей убежденности и аргументации я не смог убедить ни одного товарища, они боготворили СССР и за свои успехи подставляли руку под огонь. Товарищ Антонио, ответственный за партию в Голландии, поддержал меня на собрании, но потом сказал, что сделал это из жалости ко мне, чтобы у меня не сложилось впечатления, что мое

На других собраниях нам удалось вывести голландскую организацию на политическую орбиту партии, и только полдюжины ушли с просоветской фракцией, созданной Листером и Эдуардо Гарсиа. В тот раз мне тоже пришлось поехать в Лондон: было лучше, но с горячими дебатами; после этого я возвращался два или три раза, и некоторые товарищи преодолели сопротивление. Я несколько раз останавливался у Адольфо, который был женат на женщине из Португалии, очень политически активной и очень дружелюбно расположенной к коммунистам. Адольфо не развеял всех сомнений, потому что в 1984 году, по моей информации, он ушел с Коммунистической партией народов Испании (КПЕ), которую создал Игнасио Гальего в 1983. Некоторым товарищам было нелегко понять тему интервенции в Чехословакию. Это событие негативно сказалось как в политическом, так и в личном плане. Часто проявлялась нетерпимость и даже ненависть, доходившая до разрыва дружеских отношений или семей.

Глава двадцать восьмая. Надежда движения

1968 год был годом великих событий. В мае во Франции произошло крупное забастовочное движение, имевшее международные последствия. Было радостно жить в этом движении, которое приятно удивило нас, тех, кому было трудно организовать рабочих в профсоюзы. Я работал на стройке в центре Парижа; мы пытались остановить стройку, но это было нелегко, потому что было несколько корпораций и не было общих профессиональных требований. Затем, под прикрытием уже начавшегося студенческого и металлургического движения, мы добились всеобщей остановки работ и присоединились ко всеобщей забастовке с энтузиазмом, который двумя днями ранее не казался предсказуемым. На строительстве было много рабочих-иммигрантов, и давление со стороны работодателей было очень сильным. Трудности первого момента были преодолены, а позже в пикетах участвовало много рабочих-эмигрантов. Другие формировали группы, чтобы ходить на работы, которые по какой-то причине не прекращались. Результаты в целом были хорошими, и строительство способствовало успешной остановке в течение всего мая и части июня; тем не менее на некоторых стройках нам противостояли некоторые группы боссов и работодателей, запугивающие рабочих; забастовка должна была стать всеобщей, чтобы они уступили. Не было транспорта, электричества и бензина, и поэтому к движению присоединились нерешительные.

Я пережил эти события с воодушевлением и радостью, мы весь май мобилизовались, выкрикивали лозунги забастовки на всех площадях: фабриках, заводах, в магазинах, на площадях и рынках, поддерживали пикетчиков, захвативших учреждения и фабрики. Крупные магазины, такие как La Fayette или La Samaritaine, в своих действиях несли знамя оккупации. Было отрадно видеть, как эти молодые женщины восстанавливают свою социальную индивидуальность и берут на себя ответственность за свою гражданскую эмансипацию, с энтузиазмом участвуя в своей первой забастовке. Было установлено, что с течением времени движение усилило дух товарищества, радости и братства между людьми. Автомобили, на которых можно было ездить, были разделены; там все принадлежало всем, и солидарность приняла необычные масштабы.

После забастовок я прекратил строительные работы и принял предложение Производственного совета Citroën (CE), большинство из которых было от CGT. Речь шла о том, чтобы стать менеджером одного из восемнадцати ресторанов компании, находящихся в ведении ЕС, а также социальных центров, колоний отдыха и т. д. У меня не было специальной подготовки к этой работе, но, имея опыт других работ, ускоренный курс обучения и контроль со стороны всего профсоюзного коллектива, я приобрел ресторан St. Charles с тем преимуществом, что он открылся после ремонта и модернизации. Сент-Чарльз был самым центральным рестораном в этом секторе Ситроен. Туда приходили поесть начальники и офисные работники, а также рабочие того же производственного сектора, всего восемьсот или тысяча клиентов в день.

Рис. 4. Демонстрация испанских антифашистов во время событий Красного Мая 1968 года во Франции

Совсем недавно профсоюз Confédération générale du travail (CGT) одержал победу в управлении ЕС, и потребовалось приложить много воинственной воли, чтобы удовлетворить всех и противостоять врагам, которые хотели саботировать наше управление. Моей первой заботой было связать весь обслуживающий персонал, людей, которые работали с другой администрацией профсоюза работодателей и которые были очень отчуждены, всегда подчинялись приказу начальника без какого-либо дальнейшего диалога, кроме того, который работодатель ведет со своими сотрудниками с точки зрения превосходства. Атмосфера была несколько оригинальной. Метод давал результаты. Ресторан St. Charles приобрел хорошую репутацию, и все больше и больше клиентов приходили из офисного сектора. Сочувствие повара, девушек, обслуживающих столы, и мое присутствие, спрашивающее рабочих об их впечатлениях от еды и обслуживания, было новинкой: такое обращение было необычным.

Все восемнадцать менеджеров, директор CE и два его заместителя встречались раз в неделю, чтобы обменяться впечатлениями и обсудить общие аспекты, количество и качество блюд, анализ управления и т. д. Все товары были централизованы на складе ЕС, и именно ему нужно было отдавать прибыль или убытки каждого центра, билеты в ресторан, деньги от продажи или потребленные товары. Когда я начинал в Сент-Чарльзе, у меня был серьезный дефицит, но через шесть месяцев мы исправили управление и начали получать льготы, которые позволили улучшить обслуживание. Эта ситуация и позитивное поведение персонала этого центра натолкнули меня на мысль, что было бы неплохо создать профсоюзную секцию с работниками центров общественного питания, чтобы лучше ассоциировать их с руководством и иметь возможность лучше решать с ними вопросы, связанные с заработной платой, условиями труда и т. д., Связать этих сотрудников с руководством и т. д. активное участие. Я поднял этот вопрос на одном из регулярных собраний, которые мы проводили в СЕ, но мое предложение упало как бомба, потому что ни один другой менеджер не представлял себе такой альтернативы, и у директора был мастерский ответ: «Товарищ Мартинес, вы просветленный! Ваше предложение передало бы ЕС в руки его сотрудников, есть ли у вас какие-либо примеры, когда работодатель поощряет объединение своих сотрудников в профсоюзы?» Я больше не спорил на эту тему. Урок директора убедил всех, кроме меня, потому что служение рабочим, игнорируя одну часть, не казалось мне очень коммунистическим. Так все и было, и босс командует. В данном случае он был директором СЕ, профсоюзным деятелем и членом ФКП. Дополнительный вопрос для определения поведения власти.

Мое мнение о том, что можно повысить интерес женщин, работающих в ресторане, путем их морального стимулирования и улучшения их условий, и все это на благо всех работников, было мнением, которого ЕС не разделял, но результаты подтвердили мою правоту. Это создавало оппозицию ЕС, потому что поведение по отношению к его сотрудникам было более регрессивным, чем

Несмотря ни на что, я чувствовал себя морально плохо из-за того, что остался только профсоюзным деятелем ВКТ и менеджером, хотя все мне сочувствовали, конечно, из-за поведения, которое мы ранее проявляли в нашем центре Сент-Чарльз. Но два года спустя я решил уйти с этой работы, преподнеся сюрприз дому Бореля и многочисленным друзьям, которые приходили поесть в Self St. Charles.

На протяжении всего этого периода он продолжал входить в комиссию ЦК КПЭ по Европе, а в регионе, где он жил, участвовал в партийных заданиях с некоторыми политическими обязанностями. В то время (1972 г.) PCF подарила PCE автомобиль, чтобы облегчить ему некоторые работы и, прежде всего, чтобы он использовался Руководством по организации и работе аппарата по интерьеру. Мне предложили эту работу на временной основе, и с того дня я стал партийным работником, чтобы вести машину и выполнять другие работы, связанные с аппаратом. Зарплата была вдвое меньше той, которую я получал на строительстве и в качестве менеджера в CE Citroën, но я согласился помочь партии, думая, что это будет в краткосрочной перспективе; предложение действовало до легализации партии, когда все руководство вернулось в Испанию.

После увольнения мне выпала честь принять участие в подготовке митинга в Монтрее, Франция, в 1972 году; более 50 000 испанцев со всей Европы и некоторые из Испании приехали послушать Долорес Пассионарию, С. Каррильо и Ф. Фахона из ФКП, которые участвовали в этом запрещенном, но состоявшемся митинге. В 1974 году в Женеве был организован еще один митинг, на котором также выступила Долорес. Я участвовал за 15 дней до акции вместе с Игнасио Гальего и другими товарищами в организации этого митинга, который должен был состояться вопреки воле швейцарского правительства, которое не хотело его санкционировать; 25 000 испанцев сосредоточились, заполнив стадион в Женеве. Мне пришлось организовать еще один митинг в Перпиньяне в 1975 году. Нам уже была предоставлена земля, принадлежащая ФКП, и префектура колебалась, разрешать ее или нет от имени организации «Дружба Каталонии» (французской и испанской). Я пробыл в Перпиньяне пятнадцать дней с другими товарищами, чтобы мобилизовать юг Франции; они хотели, чтобы я оставил машину для своих нужд, но я не согласился, потому что это усложнило бы мне политическую задачу, и вернул ее владельцу Андресу Флери, который руководил такого рода службами ФКП.

Принятие на эту низкооплачиваемую работу поставило меня в довольно опасное положение. Мои дочери все еще учились, и я не мог помочь им материально. Их успехи объясняются их желанием учиться, работой, которую они искали во время каникул, и небольшими стипендиями, которые они получали на учебу. Поскольку ее оценки соответствовали критериям приема на обучение, Ирма поступила в электротехнический техникум, в котором, все еще будучи вольнослушательницей, получила стипендию до завершения учебы. Одетта сдала экзамен после получения степени бакалавра и стала ученицей-учителем (государство выплачивало зарплату в период обучения в обмен на контракт на преподавание в течение десяти лет). Во второй раз она участвовала в другом конкурсе, на котором получила место в Высшей нормальной школе, где блестяще завершила свою учёбу. У Эльзы было более короткое образование, но, возможно, она имела больше заслуг, чем ее сестры. У меня были проблемы из-за того, что она была самой младшей, и ей пришлось пережить худший период в балансе семьи, разногласия между моей бывшей женой и мной негативно сказались на финансовом обеспечении моих дочерей, но правда в том, что мы пришли к разрыву, когда Эльза уже получила работу. Она вела бухгалтерский учет и, временно заменив клерков в мэрии Обервилье, заслужила право на заключение окончательного контракта и последующую административную работу в Кастре. Таким образом, все трое продолжают то, чего они достигли за свои заслуги на профессиональной арене. Если я и смог передать вам что-то в наследство, так это личные ценности стойкости перед этическими и моральными принципами, выкованными в постоянной борьбе за идеалы, которые я считаю справедливыми, несмотря на неудачи. Я должен сказать, что горжусь своими тремя дочерьми, они являются моим самым большим стимулом в жизни против всех глупостей, которых немало, и это не секрет.

Примерно в декабре 1975 года я совершил свою первую поездку в Испанию с тех пор, как в 1951 году нелегально пересек границу. Это была случайная поездка, я приехал в Барселону на машине, меня сопровождали Ирма, Эльза и товарищ, у которого были какие-то проблемы, которые нужно было решить в Барселоне. Мой паспорт принадлежал к тем, которые подделывал Доминго Малагона и Хосечу, я еще не получил нормальный, потому что не был амнистирован.

Это было очень интересное пребывание в Барселоне, конец франкизма уже приближался, оппозиция жила на улице, партия была нелегальной, но не подпольной. Мы остановились у товарища, я навестил своих дядей и двоюродных братьев, которых не видел тридцать лет. Ирма и Эльза познакомились с молодыми организованными коммунистами; я думаю, у них тоже хорошая память.

Глава двадцать девятая. Конец диктатуры

Мы, изгнанники, ждали политического исхода со смертью диктатора. Предложение о разрыве демократии не нашло поддержки, необходимой для того, чтобы оно произошло. Партийная деятельность была интенсивной в поисках людей, готовых бороться за перемены. Боевикам посоветовали вернуться в Испанию, чтобы поработать над перспективой распада; но Франко умер в постели, и власть была взята под контроль, чтобы предотвратить переполнение системы. То, что произошло дальше в демократическом процессе, является общественным достоянием. Я не собираюсь рассказывать больше, чем всем известно. Я изложу некоторые темы, касающиеся прошлого антифранкистской борьбы и пакта молчания, поскольку спустя тридцать лет мы все еще переживаем его последствия.

Насколько я понимаю, руководство партии приняло несколько мягкие и волюнтаристские меры

Развязка в Испании с выборами и легализацией партии разрушила определенные иллюзии, особенно тех, кто стремился к власти, которой они не получили. Провалилась и тактика руководства навязывать товарищей в регионах вместо того, чтобы продвигать их из существующих организаций; таким образом, они поставили бы на места руководителей, но не активистов, чтобы создать партию и, возможно, добиться других результатов на выборах. Это был урок, который нельзя упускать из виду, и тем более по прошествии времени, чтобы подвести итоги. В партизанских отрядах повторялась тактика 1945-48 годов: недооценивать низовую организацию и навязывать вождей, а не лидеров или естественных лидеров.

Этот первый момент подчеркнул, что никто не выигрывает сражения только благодаря героизму или духу самопожертвования. В организации необходим метод, культура, которая культивирует базу, а не только трибуны или лаборатории для распределения иллюзорных и иллюзорных должностей. Волюнтаристское поведение, которое становится тактикой обстоятельств, разочаровывает честных борцов и открывает путь перебежчикам и оппортунистам для карьерного роста в другой партии (в большинстве случаев тех, кто ушел, в PSOE). Насколько я понимаю, анализ причин, которые так сильно повлияли на игру, еще не проведен.

Было много людей, которые занимали руководящие должности за границей и которые не укрепили свои позиции, как они думали, вернувшись в Испанию. Не все сопротивлялись этой реальности, и некоторые из них в конечном итоге покинули партию или пережили ее как загадочную реликвию. Мы, оставшиеся ответственными за Комитет Франции, начали сортировать архивы и с большим трудом узнавать организацию из-за отсутствия данных. Но благодаря самоотверженности многих товарищей по всей Франции нам удалось подготовить широкое участие к Конгрессу PCE во Франции, демократическим путем назначить свой Национальный комитет, избрать делегатов на IX Конгресс в Мадриде и начать глубокую реструктуризацию партии, чтобы навсегда связать руководство и низы. На том Конгрессе в Париже я был избран политическим руководителем, и на эту должность меня переизбирали на других конференциях, пока накануне XIII Конгресса я не решил не принимать пост Генерального секретаря организации PCE во Франции. Последовала внутренняя борьба в руководстве партии и историческая амнезия по поводу партизанского движения.

Коллективная работа, а также органический контроль и картотека, которую Хосечу составлял с многочасовым трудом, позволили нам в начале 1978 года составить отчет о более чем 5000 членах партии во Франции, с группой очень ценных лидеров по всем. Архивы, которыми располагал Центральный комитет, были другого рода и не подходили для этого органического дела во Франции.

Когда было объявлено о легализации PCE, мы созвали TVF, 3-й канал, и в доме товарища в Гарже объявили об этой легализации. Телеканал TVF дважды предлагал это в своих новостных выпусках, и об этом узнали французы и испанцы.

Рис. 5. Испанские коммунисты празднуют легализацию Компартии Испании (1977 год)

В то время создавалась новая ситуация, и не все, как и наши собственные товарищи, придерживались той же интерпретации в отношении органического продолжения PCE во Франции. Были те, кто думал, что миссия PCE во Франции окончена. ФКП добровольно приняла на себя нашу кончину. Другие думали, что, если не произойдет демократического распада и не изменятся темпы развития экономической системы в Испании, это также не изменит существования более полумиллиона испанцев во Франции в то время, не имеющих большего права на политическое и юридическое самовыражение, чем то, которое было предоставлено ему – его статус эмигранта. Мы считали необходимым сохранение PCE.

Глава тридцатая. Органические противоречия в PCE

В PCE очень скоро проявились противоречивые чувства. Боевики более склонны занимать представительские должности в настоящем, чем связывать борьбу прошлого с проектом будущего в преобразующем ключе. Это привело к конфликту между рядовыми членами партии, которые стремились к большему участию в демократической игре, и руководством, которое заботилось только о политических соглашениях, связанных с переходным периодом.

На первом съезде в законности уже было замечено стремление многих стать представительными членами Центрального комитета в качестве ближайшей цели. С этого началась карьера для многих, кто стремился не к партийному инструменту, а к платформе политического профессионализма, свойственного чиновнику нынешней системы. В прежние времена велись военные действия, чтобы внести свой вклад в это дело. Должности в партии и должности в учреждениях являются ориентиром для новичков. Это нельзя обобщить в рамках конструктивной критики, но следует отметить, что это несовместимо с преобразующим проектом и коммунистической этикой. Тем из нас, кто помнит историческую справку о борьбе и страданиях стольких мучеников, которым отказывают в признании их достоинства, оппортунизм в наших рядах отвратителен, и мы становимся невыносимыми: знатные люди, которые ничего не дали и которые хотят всего, и которые не стесняются признавать свое достоинство. лишить тех, кто пострадал от репрессий, их демократической и воинственной легитимности. Трудно избежать беспокойства, которое вызывает такое поведение, но ценности, которые поощряют идеалы перемен в обществе, не позволяют отказаться от компромисса, который, хотя и нарушен, символизирует ценность, достоинство и благородство наших идеалов и политическую приверженность борьбе за них.

В истории борьбы за свободу и демократию есть исторические даты, которые заслуживают того, чтобы их запомнили. В 1956 году PCE выступила с публичным предложением о национальном примирении. Этот подход вызвал широкие политические дебаты, столкнувшись с идеологией и возможностями в диктаторской Испании; был ли отказ от классовой борьбы или была сделана новая интерпретация без духа реванша? В то время стоило принять участие в дискуссии, чтобы преодолеть определенные концепции, обусловленные отчуждением от испанской реальности.

* * *

У большинства испанцев во Франции не было выбора вернуться в свою страну, кроме как снова пережить эмиграцию без возможности социальной интеграции (оставив второе и третье поколения интегрированными и имеющими французское гражданство, совместимое с сохранением пожилыми людьми их статуса испанцев, проживающих во Франции). Некоторые случаи поспешного возвращения закончились неудачей, а некоторые вернулись, чтобы эмигрировать во второй раз.

Другой причиной существования организованных коммунистов во Франции была культурная острота, с которой они прожили годы в качестве политических беженцев, но с преобразованием в партию для эмигрантов с проблемами интеграции, теми же самыми, которые все еще сохраняются, несмотря на Европейское сообщество, позиция которого заключается в том, чтобы не признавать расширения прав общественных работников и мигрантов, подвергшихся дискриминации в стране проживания и забытых и подвергшихся дискриминации в стране происхождения. Аргумент ФКП о том, что у одного класса должна быть одна Коммунистическая партия, нас не убедил, потому что даже эксплуатируемый рабочий класс неоднороден ни в социальном, ни в юридическом, ни тем более в политическом и культурном отношении.

Новый состав рабочего класса в Европе со многими чертами политической и правовой маргинализации сопряжен с проблемами, неразрешимыми для одной политической партии, какой бы сильной она ни была: необходима более интернационалистская стратегия социального освобождения и согласованность действий.

Наше поведение разозлило французских товарищей, заставило их в некоторых местах принять ответные меры, отказав нам в комнатах и поддержке, которые они всегда оказывали нам с высокой степенью солидарности. По вопросу о составе и характеристиках испанских эмигрантов у нас были расхождения в оценках. Это повлекло за собой вопрос о том, должна ли существовать Коммунистическая партия в стране происхождения до тех пор, пока эмигранты не достигнут полной интеграции в стране проживания. Они считали это политической нелояльностью с нашей стороны, но это подчинялось другой интерпретации феномена эмиграции. Для нас эмиграция в Европу стала постоянной: она была частью структурных изменений в мировом производстве и была необратимым процессом. Мобильность рабочих изменила старый подход временного эмигранта. Другие провели противоположный анализ. История должна судить о причинах, по которым каждый видел постоянное состояние бесправной части рабочего класса.

С важным прогрессом в европейском строительстве и уже с введением единой валюты в поле зрения нет закона или постановления органов сообщества, которые освободили бы испанцев во Франции от их статуса эмигрантов с сопутствующим ограничением прав. Участники переговоров не думают ни о политических, ни о юридических правах, ни о том, чего мы требовали: о европейском гражданстве как о наднациональной идентичности, которая признала бы это право гражданина в любом месте сообщества, в котором он проживает. Новая Конституция Европейского Союза не предусматривает таких прав. Вот почему существование PCE во Франции объясняется тем, что есть испанцы, которые его поддерживают. Его миссия состоит в том, чтобы стать частью прогрессивного движения, профсоюзов, ассоциативных движений с учетом специфики эмигрантской Испании и положить конец несправедливому построению Европейского Союза с отсутствием социального равенства, что усиливает дискриминацию широких слоев населения, перемещенных из страны происхождения, необходимость выжить. Та же самая политическая позиция и предложение, которые PCE во Франции отстаивает в отношении эмиграции по всей Европе, также адресованы Испании в отношении положения иммигрантов в нашей стране. Это классовая позиция по отношению к глобально организованному капитализму, направленная на производство с низкими затратами, разделение рабочих и внедрение дифференциальной идеологии для сегрегации и оправдания маргинализации секторов миграции и их использования в электоральных, патриотических и расистских целях. Это разделение трудящихся, отсутствие прав, вынуждает нас с политической точки зрения из-за границы предоставить испанским эмигрантам возможность участвовать в политической жизни своей страны в период выборов, потому что их идентичность связана с развитием Испании, даже если они не живут там постоянно.

Вот почему мы проводили масштабные кампании за рубежом, чтобы потребовать от испанского правительства провести настоящую перепись испанцев во Франции и создать каналы участия посредством голосования на каждом избирательном участке. Партия и некоторые ассоциации провели тысячи переписей населения; консульства были недееспособны, отмеченные бременем франкизма. В период выборов партия проводила кампанию за то, чтобы проголосовало как можно больше испанцев, и мы представили нашу программу прогрессивной политики эмиграции. Могла ли ФКП заменить нас в этой задаче, смогли бы мы взять на себя ее, если бы не были органически и политически связаны с ФКП, было ли во Франции установлено право голоса для испанцев, как мы того требовали, для достижения полной интеграции? Нет.

В предвыборной программе на президентских выборах во Франции в 1981 году ФКП (Коммунистическая партия Франции) не выдвигала права голоса для эмигрантов, но они выдвигались Французской социалистической партией (PSF) на муниципальном уровне. Когда они победили на выборах, а Ф. Миттеран стал президентом, мы обратились к руководству PSF с просьбой об интервью от имени PCE во Франции. Мы посетили Пола, Хосечу и меня, поздравили их с победой и отметили, что в вопросах эмиграции мы надеемся, что они выполнят программу и что наша партия будет сотрудничать с этой целью во всем, что возможно. Эта ситуация побудила нас организовать в Париже дни эмиграции, на которых обсуждались избирательные документы PSF, а также наши самые передовые разработки в области прав (они касались не только муниципального избирательного права). Предложение заключалось в «Праве голоса для жителей Франции, независимо от происхождения, на всех избирательных консультациях».

Мы проводим дни, посвященные эмиграции, и приглашаем PCF, PSF, CGT, CFDT и органы по делам эмиграции (CAIF), а также Федерации эмигрантов других национальностей, в дополнение к двум испанским FAEEF, APEEF. Посещаемость была хорошей, хотя приняли участие не все приглашенные. Это было интересно, хотя были разногласия по существу, прежде всего с ФКП, и нюансы с ВКТ. Право иммигрантов голосовать набирало силу на муниципальном уровне. Мы шли дальше, мы хотели получить статус европейского гражданства, предложение, которое все еще находится на рассмотрении. Эти дни были положительными для созревания идей всех участвующих сторон. Но предвыборные обещания Французской социалистической партии остались невыполненными. В других наших интервью мы напоминали ему об этом, но как только он пришел к власти, энтузиазм пошел

В нашей стране и год спустя социалистическое испанское правительство не сделало ничего хорошего. Закон об иностранцах, продвигаемый правительством ИСРП, был более регрессивным, чем тот, который применялся к испанцам за границей: они ограничивали поддержку испанских эмигрантов, пытались ликвидировать их ассоциации, трудовые объединения и т. д. В ряде стран они приостановили диалог с эмигрантским миром, завоеванный в первые три года демократии; они были глухи к любым претензиям. PCE во Франции в течение многих лет выступала за создание Советов эмигрантов через Ассоциативное движение, в которых все эмигранты участвовали бы в качестве органа, взаимодействующего с администрациями. Правительство ИСРП использовало это определение, чтобы лишить статус эмигранта содержания, чтобы не брать на себя ответственность за обязательства, возлагаемые на испанское правительство по отношению к своим эмигрантам, а не «проживающим за границей», как их окрестили. Они начали с того, что в административном отношении называли их «заочно проживающими» или «проживающими в Испании» за границей; это определение опасно, потому что проживающий за границей – это сотрудник посольства или консульства или миллионер, зарегистрировавший свое место жительства за пределами страны. Эмигрант – это вынужденный житель, который продает свою рабочую силу в другой стране, и часть его жизни регулируется двусторонними соглашениями между страной происхождения и принимающей страной. Он нуждается в особой защите. Правительство ИСРП создало Совет резидентов за рубежом (C.R.E.), избираемый на консульском уровне; из различных советов был избран Генеральный совет резидентов за рубежом (C.G.R.E.), который на консультативной основе является представителем эмиграции в Мадриде; советник по делам эмиграции в Испании.

В этом C.G.R.E., куда входят представители испанских профсоюзов, министерств социального обеспечения, труда, иностранных дел, образования, представительство эмигрантов осталось в меньшинстве; сведенный только к консультативному органу и в этих условиях диалога глухих, он в конечном итоге был отвергнут эмигрантами в Испании в последнее время, видя неэффективность C.R.E и Генерального совета.

Сама PCE в стране, уже действующая на законных основаниях, не считала этот раздел принципиальным вопросом и позволила организациям за рубежом взять его на себя, но не связывала его конкретно с остальной частью программы. Да, всегда есть раздел, в котором отражены требования эмигрантов, но без разработки раздела, который должен был соответствовать иммигрантам в нашей стране, или альтернатив с классовой позиции, связанных с проектом изменения общества, который предполагает, в зависимости от обстоятельств, сближение с этими секторами, создание для них благоприятных условий. участвовать и быть солидарными с их требованиями, принимая их политически как Коммунистическую партию Испании.

Главными действующими лицами в защите иммигрантов в Испании являются христианские секторы, коммунисты оказывают символическую поддержку, но мало действуют конкретно, не учитывая опыт, который PCE имела и имеет с организациями за рубежом. Во внутрипартийных дебатах по этим вопросам существовала граница между теми, кто жил за пределами, и теми, кто находился внутри: многие товарищи на съездах и митингах заявляли, что ничего не знают об эмиграции, и, видя, что наши делегации такие многочисленные, спрашивали нас, представляем ли мы ФКП, а если нет, то почему мы не воюем? Что же касается французов, какой смысл было поддерживать организацию во Франции после легализации? Незнание (французами) феномена эмиграции. Эти товарищи ассоциировали PCE во Франции со стадией подпольного убежища, а не с чем-то, что превзошло первое время, когда нужно было работать, чтобы политически реагировать на императивы этой эпохи многонационального капитализма и нового разделения труда наднационального характера. Этот анализ также не был подробно проведен так называемыми левыми политическими силами, когда мы должны реагировать на вызовы, которые нам бросают из Маастрихта, Амстердама или Брюсселя, за исключением некоторых разработок, сделанных PCE по эмиграции. В этом нет ничего страшного, и особенно в профсоюзной сфере Испании, где они, кажется, согласны с этой капиталистической перспективой вместе с CES (Европейским центром профсоюзов): построить торговую и финансовую Европу и позволить социальным правам ухудшаться вместе с конкурентоспособностью и производительностью; мобильность рабочих отрывает их в социальном и культурном плане от их происхождения без интеграции в принимающей стране.

Глядя на эту картину нестабильности, потери миллионов рабочих мест в Европейском Союзе, мы достигнем дна, и социальные потрясения разрушат все институты, профсоюзы и политические партии. Может ли это быть единственной альтернативой, которую эта эпоха оставляет будущим поколениям? В других позициях, ни правительственных, ни профсоюзных, не просматривается никаких обнадеживающих черт, позволяющих сформулировать рабочее движение на европейском уровне так, как это делают капиталисты для своего бизнеса. Для миллионов безработных или занятых, находящихся в тяжелом положении, евро или свободное движение товаров и капитала не могут служить ориентиром. Это служит для накопления состояния, в то время как большинство разоряется или живет в нищете. Среди других анализов выделяются анализы экономиста Хуана Франсиско Мартина Секо:

«Этот процесс не естественный и спонтанный, а сознательный и преднамеренный. Европейский рынок, европейская валюта, но налоговые системы и политическая власть, местные и провинциальные. И дело в том, что в дополнение к этому наступлению с целью свергнуть государство появляются национализм или аналогичные тенденции, направленные на удержание политической власти во все более узких пространствах, лишая ее, таким образом, всей функции противовеса экономической власти. В то время как денежный суверенитет расширяется, народный суверенитет сжимается в узкие географические узлы, в результате чего его способность принимать решения и оказывать влияние также ограничивается чисто местными и провинциальными аспектами. Нет ничего более нелепого, чем после четырнадцати лет социалистического правления Абель Кабальеро упрекает Фрагу в росте безработицы в Галиции за последние восемь лет, как будто решение проблемы безработицы находится в руках президента общины. Наша страна переживает особенно сложный период в этой области. Попытка дать ответ во время переходного периода на нерешенную историческую проблему – не следует забывать, что почти у каждого государства есть схожие исторические проблемы, – привела к подчинению его политической конфигурации центробежной силе, которая постепенно увлекает его в сторону от распада. Этот процесс скорее противоположен тому, который был предусмотрен в конституции любой другой федерации. Федерации обычно формировались суммарно. Стороны постепенно передают полномочия целому, и оно движется под влиянием центростремительной силы к большему политическому единству. В Испании все наоборот. Здесь процесс шаг за шагом движется к распаду, и конца пути не видно. То, что мы называем глобализацией, – это всего лишь попытка капитала вырваться из-под всякого демократического контроля».

Организация PCE во Франции была основана на

Оттуда во все существующие ассоциативные движения должны были быть введены демократические нормы, регулируемые французским законом 1901 года: создание уставов и легализация всех ассоциаций. За один год FAEEF объединила сто семьдесят центров и ассоциаций во Франции; ранее их было всего двадцать пять. Если коммунисты получили наибольшее количество голосов, то это было из-за их взглядов и личного поведения, а не из-за простой симпатии. Королевский дом в Париже назывался Испанским домом, был составлен устав и составлен протокол мероприятий в помещениях, помимо того, что он был центром, получающим помощь испанского правительства в культурных вопросах, помощь, которую разделяло все ассоциативное движение. В Париже были организованы ценные культурные программы, которые часто посещали испанцы и французы, в соответствии с демократическим процессом в Испании. PCE во Франции активно участвовала в этом процессе в сотрудничестве с M. A. или, скорее, была в него вовлечена.

В Доме Испании в Париже мы провели митинг против государственного переворота Техеро 23 февраля 1981 года. выступили посол, консул, ИСРП, UCD и PCE. Я вмешиваюсь от имени PCE в подготовку этого акта. Коммунисты были на переднем плане с большой помощью Хуана Пикона, атташе по трудовым вопросам в посольстве. Мы убедили остальных, так как не у всех партий было достаточно решимости. Хуан Пикон был великолепным участником всего упомянутого процесса. Апарисио также хорошо помнит это поведение в отношении Министерства иностранных дел и всего, что касается эмигрантов. С тех пор, как Х. Пикон де ла Агрегадория ушел, когда социалисты захватили власть в 1982 году, у нас не могло быть таких же отношений ни с партией, ни с М. А., ни с эмигрантами в отдельности.

В 1983 году социалистическое правительство узурпировало демократические права, господствовавшие в Испанском доме, назначило попечительский совет и с этого момента превратилось в Институт Сервантеса, галерею для посторонних, в которой не было тех, кто ее часто посещал. Его программы носят элитарный характер и не приносят пользы большинству испанцев, проживающих в Париже. В этот период мы действовали в двух демократических направлениях: испанском и европейском. В 1982 году социалистическая власть во Франции поначалу вызывала такой же энтузиазм, как и победа ИСРП, пока вскоре мы не ощутили на себе ее регрессивную политику в вопросах иммиграции (не только эмиграции); судя по четырнадцати годам социалистического правления, налицо регрессивный социальный баланс, коррупция, терроризм и коррупция. Государство, разочарование левых сил, которые считали, что изменения, предложенные в 1982 году, были серьезными, а не фарсом.

Положение партии во Франции улучшилось благодаря более активному участию в М.А., установлению более теплых и координирующих отношений между двумя федерациями. Всегда уважая взаимную независимость, мы привлекали их к нашим разработкам по вопросам эмиграции; они тоже консультировались с нами по определенным вопросам. Мы всегда придерживались мнения объединить М. А. в единую федерацию. Это было достигнуто, но в плохих условиях, и снова произошел раскол. ИСРП во Франции, поскольку она не участвовала в М.А., позже создала Ассоциации демократической солидарности, отделения ИСРП, которые не всегда регулировались законом 1901 года. Во многих случаях они служили помехой в отношениях между М. А. и администрацией. PCE по-прежнему допускалась юридически, но не признавалась, что не мешало ей работать публично. Мы всегда участвовали в Фестивале L'Humanité, представляя Рабочий мир, но именно мы вели переговоры об этом там, поскольку мы были ответственны за организацию во Франции.

В провинциях не у всех были одинаковые проблемы. Во многих случаях французские и испанские семьи смешивались, а вместе с ними и соответствующие партии.

Я участвовал в некоторых встречах между двумя управлениями, когда был членом ЦК и даже раньше; я всегда думал, что диалог возможен, различия не обязательно должны быть постоянными. Французские товарищи очень уважительны, хотя в политическом плане у них есть глубокие разногласия с PCE; вопрос невмешательства они в целом хорошо воспринимают.

Участие коммунистов в М. А. становилось все более интенсивным и благодарным испанцам с каждым днем, но, с другой стороны, это ослабляло работу партии по различным задачам по сбору средств, которые выполнялись в ассоциациях (вечеринки, приемы пищи и т. д.). С этой динамикой была связана представительность, должности, которые не всегда было хорошо возложить на одного и того же человека, потому что создавалось впечатление зависимости одного органа от другого. Этот вопрос сложен, потому что избрание президентом ассоциации или федерации превращает должность в некотором смысле в нечто институциональное, появляется определенная тенденция отождествлять себя с этой должностью и не рассматривать партийный коллектив как гарантию разработки политики ассоциации на основе их самого участия. Как правило, они были осведомлены, и мы можем отметить в отрицательном смысле только единичные случаи во Франции, но, оглядываясь назад, можно сказать, что проблемы, которые представляли многие выборные должности, и конфликты с организацией являются признаком культуры, все еще проникающей во многие умы: должность как цель, а не как необходимость проекта. Эти явления также проявляются при недостаточной текучести кадров на государственных должностях или в руководящем звене: пожизненные должности сводят на нет критичность и креативность, они вдохновляют людей, и нет никакого участия или продвижения других ценностей. Все это не ставит под сомнение поведение таких товарищей, как Эдуардо Апарисио (президент FAEEF), который показал

Развитие магистратуры требовало координации на европейском уровне. Поскольку этот процесс более или менее соблюдался во всех странах, была проведена первая встреча с Федерациями каждой страны и был создан Координационный центр европейских центров, в котором католики не хотели участвовать, так как считали его слишком левым; их сильной стороной были Ассоциации родителей и родителей. Ученики (APAS), и они не хотели выходить за рамки дополнительного обучения испанскому языку. Был процесс устранения этого разделения, когда все было обусловлено темой эмиграции, а в других ассоциациях также были разделены дополнительные классы. В партии мы провели анализ того, каким должен быть М.А.: требовательным общественным движением, охватывающим все социальные, культурные и языковые аспекты, при поддержке страны происхождения, но без уклонения страны проживания от своих обязательств. Мы боролись за социальную интеграцию во всех ее аспектах; у PCE была своя собственная теория относительно этой позиции, но М.А. было трудно сделать ее своей: это была борьба идей. Сначала APAS не хотели легализовываться и действовать в соответствии с французским законом 1901 года, а их испанизм ставил их в противоречие с их собственным развитием; дети перестали быть таковыми, а плохо организованные дополнительные классы и нехватка средств не решали всех проблем школьного образования в поколении, которое с каждым днем становилось все более отдаленным от объявленного возвращения. Это подтвердило наш анализ: эмиграция является частью новой структуры и разделения труда, и, несмотря на это, она будет постоянной, а не конъюнктурной.

Дебаты привели к сближению в отношениях с католиками и другими людьми, которые были далеки от того, чтобы оценить предложения коммунистов; таким образом, они изменили определенные взгляды, и мы смогли найти общий язык, согласившись по существу как в политике эмиграции в Европе, так и в иммиграционной политике в Испании.

Внутри партии мы вели себя довольно противоречиво, потому что руководствовались только защитой принципов, которые, по нашему мнению, соответствовали требованиям революционной партии без стремления к власти или избирательного права. Сама история партийной организации во Франции заставила приложить все усилия, чтобы быть опорой во внутренних кризисах, подобных тем, которые спровоцировали Сантьяго Каррильо, с одной стороны, и Игнасио Гальего с другой; ни то, ни другое не нашло отклика во Франции, несмотря на влияние, которое они оказали на организацию. и то, и другое было до легализации и после перехода.

Глава тридцать первая. Восстановление наследия PCE

Я знал, что нужно по-новому использовать агентство партийной прессы (UFI), где печатался «Рабочий мир», прежде чем передать его в местную типографию. У нас было еще одно помещение в центре Парижа, также связанное с информационным секретариатом, в котором жил Фаш, каталонец, который сопровождал дирекцию в работе с изображениями и информацией. На улице Архивов находилась штаб-квартира издательства Ebro. Там мы временно поселились. Педро Менор, директор издательства Ebro, поспешно уехал в Испанию и оставил всю мебель, оборудование и склады с книгами на определенных складах, о которых мы должны были позаботиться, чтобы получить как можно больше; тонны книг были отправлены в Испанию, но многие были потеряны в местах продаж корреспондентов всех изданий в провинции. Мы извлекли около десяти тонн, которые хранились в гараже в Перпиньяне, где они пролежали два года. Кроме того, типографии и пишущие машинки приходилось выбрасывать или забирать из вторичной типографии для определенных материалов; мы отправили несколько копировальных аппаратов и пишущих машинок в Испанию, но эти материалы стоили недорого, они были старыми и в основном были утилизированы в местах, где их запасы пополнялись и передавались партии. В другом месте в Аржантее, принадлежащем городскому совету, находился склад материалов для вечеринок, организованных партией в парижском регионе. Там было все: строительные леса, стулья, столы, паэльи, баннеры и так далее. Нам требуется более пятнадцати дней на полный рабочий день, чтобы мы могли их заказать.

Поскольку улица rue des Archives была временной, поскольку арендная плата была высокой, а помещения слишком большими для наших нужд, нам пришлось поменять или выбросить оборудование, чтобы обосноваться в Сен-Жаке, где находился Международный комитет солидарности с Испанией (CISE). Анжелита Гримо, которая была президентом, уже была в Испании, Маркос Ана тоже уехал, и дело было закрыто. Во время уборки мы нашли ценные вещи: два полотна Ибарролы и другие ценные картины. Несколько лет спустя, во время поездки, которую Маркос Ана совершил по Франции, он вернулся, чтобы осмотреть помещение, и я передал ему несколько литографий, подписанных Пикассо, которые, как я не знал, хранились в этом помещении.

Так началась наша одиссея в качестве руководителей PCE во Франции. Оттуда мы будем заниматься политикой, а также продвигать приверженность делу спасения памяти с ее вопросами.

Когда мы, трое главных героев этих задач (Пол Ларрета, Хосечу Сантамария и я) вспоминаем об этом, мы задаемся вопросом о ценности, которую мы придали миссии, и мы не можем не добавить ее ко всему, чем обладает PCE как история и наследие. Возможно, жертвы лучше объединяют людей. Правда в том, что я испытываю ностальгию по тому времени из-за гармонии Секретарей друг с другом, и особенно из-за моих коллег, которые были завсегдатаями этого заведения; отношения с Апарисио и Санчо также были непревзойденными. Наша культура была культурой жертвенности ради дела.

Мы перенесли штаб-квартиру Iberia Culture, ассоциации, легализованной несколько лет назад, на улицу Сен-Жак: она будет нашим ориентиром в рамках ассоциативного движения с точки зрения предложений в области эмиграционной политики и на выборах в национальные и европейские структуры. Поскольку в ее уставе она рассматривалась как Национальная ассоциация, она могла охватывать деятельность в любой точке Франции. В соответствии с законом 1901 года его члены могли принадлежать к PCE, а могли и не принадлежать к ней, но всем членам партии мы советовали присоединиться к Iberia Culture, хотя были некоторые товарищи, которые не хотели понимать связь I. C. и PCE. Партийный

PCE никогда не был легализован во Франции, но полиция знала о его существовании и терпела его. Полиция заходила в помещение каждый раз, когда происходило какое-либо нападение, чтобы спросить нас, есть ли у нас какие-либо проблемы, поскольку помещение было взорвано, когда там располагалась штаб-квартира CISE. В течение двадцати лет помещения Iberia Culture были открыты и предлагались бесплатно для культурных мероприятий, выставок молодых художников, конференций, организованных I. C., и многочисленных встреч, в первую очередь встреч Французского комитета и Секретариата, работавшего в той же штаб-квартире.

Начав осуществлять органический контроль в 1977 году, можно было составить подробное досье на каждую группировку. В партии было 120 провинциальных или местных группировок. Взносы были регулярными и позволяли Комитету Франции оплачивать расходы ЦК, в среднем самые высокие. Роберто Санчо (бухгалтер, член партии) занимался бухгалтерским учетом. Пол Ларрета взял на себя ответственность за Мир рабочих, ведя раздельный учет с помощью Хесуса Пуэнте. Это был источник дохода для французской организации, который позволял оплачивать материалы, полученные от ЦК и от World Worlder, и иметь возможность сэкономить на дополнительных поставках в ЦК.

График посещений всех организаций помог возродить партию, и в период с 1978 по 1979 год количество членов увеличилось до 6000 человек.

Глава тридцать вторая. Оптимизм и коллективный труд

В 1981 году левые одержали победу во Франции с PSF, а в 1982 году – с PSOE в Испании. Хотя демократический процесс вызвал много вопросов, появилась надежда. Исходя из предпосылки, что PCE должна была укорениться в обществе, не было причин бояться будущего. Для PCE во Франции это была возможность омолодить руководящие органы и сделать возможным доступ других товарищей к Национальному комитету и секретариату. С этими перспективами я видел свою замену в процессе XI Конгресса, где мы все вместе провели бы глубокое демократическое обновление без патернализма и без того, чтобы грядущие унаследовали вакуум, который мы, команда того времени, унаследовали в 1976 году.

Хосечу уехал в Испанию перед X Конгрессом, чтобы продолжить архивную работу с Малагоном, бывшим товарищем по подпольной работе по подделке документов. Поль Ларрета и я остались в Секретариате и отвечали за то, что осталось в архиве PCE во Франции. Мы отправили большую часть этого файла в Испанию на грузовике, который нам прислали из Мадрида с разрешения Министерства внутренних дел. Пол лично доставил эти материалы на улицу Святой Троицы, и ЦК взял их на себя. Нам потребовались недели, чтобы выбрать то, что представляло наибольший интерес, другие материалы были отправлены позже.

Следуя духу обновления в секретариате, мы включили Кармен Маруэнду в качестве технического сотрудника, но, поскольку мы считали, что эти рабочие места имеют особо чуткий к пролетарской идеологии характер, поскольку они не являются законными с юридической точки зрения, и поскольку мы должны получать зарплату, намного меньшую, чем текущая, наши намерения заключались в том, что, если она согласится, мы должны продвинуть ее в Комитет Франции и предложить ее Секретарю. Тот выступил с предложением на пленарном заседании Комитета Франции, и ему предложили эту должность, а также техническую работу в помещении с Полом и мной. Организация тесно связана с политической ответственностью, поэтому я вмешивался, возможно, слишком сильно, из-за чего Кармен не взяла на себя эту задачу полностью; но поскольку я стоял у истоков создания всей организационной системы с 1976 года, мной двигало рвение не дать этому импульсу ослабнуть.

Кармен вошла в состав постоянной команды, присоединившись к хорошей компании на благо партии. Санчо продолжал строго вести бухгалтерский учет. Пол Ларрета занимался контролем и распространением пропаганды. Апарисио зарекомендовал себя как выдающийся лидер М.А., что сделало его очень популярным как среди эмигрантов, так и в администрации. Маноло Бальестеро отвечал за Секретариат по обучению, что было очень важно, учитывая потребность товарищей в совершенствовании теоретических знаний; с этой целью мы организовывали семинары в Париже и некоторых провинциях, участвовали в школе PCE в Мадриде, которой руководил товарищ Дамиан Претель, а также отправляли некоторых товарищей за границу, чтобы они могли учиться, в марксистские школы (особенно в Москве).

С целью продвижения вперед во всех областях мы создали Секретариат по делам женщин. Итоги того времени очень интересны, потому что они помогли многим женщинам обрести политическую ценность и занять руководящие должности в партии и в Ассоциативном движении; это также способствовало увеличению членства женщин в нашей партии; во главе этого Секретариата стояла Мария Кугат, преподаватель испанского языка в институте в Париже.

Из Франции она участвовала с большими делегациями в конференциях по положению женщин, организованных ЦК в Мадриде. Также были проведены дни во Франции и других европейских странах; были организованы коллоквиумы в Париже, Ниме, Тулузе… Я думаю, что эта работа имела резонанс за пределами партии в поддержку борьбы за равные права между женщинами и мужчинами. Эта работа уже началась в 1978 году по случаю Фиесты партии в Мадриде. Руководителем отдела по делам женщин Комитета Франции был Антонио Кармона.

В 1978 году на фестивале PCE в Мадриде мы представили выставку картин Мариано Отеро и Хуана Франсиско, двух художников-эмигрантов, и слайд-сессию по сексологии и абортам камарады Овехеро (врача-эмигранта во Франции, Лион). Эти темы все еще были табу в Испании, и мы хотели внести свой вклад в освободительный процесс в нашей стране. Мы сделали конференции доступными для муниципалитетов провинции Мадрид: Арганда-дель-Рей, Сан-Фернандо и т. д. Успех был ошеломляющим. Шокирующим было то, что немногие женщины из этих народов осмелились участвовать в дебатах; мы были на заре демократии, и между Францией и другими странами была пропасть. Кроме того, с помощью этой первоначальной работы мы смогли помочь партии во Франции повысить осведомленность испанцев и испанок по вопросам, с которыми они сталкиваются ежедневно. Это также означает наш конкретный вклад в укрепление наших связей с Испанией, хотя наша судьба была решена в эмиграции.

Позже, когда приближалась подготовка к XI Конгрессу, Сантьяго Каррильо уже подал в отставку, и должна была состояться организационная конференция ЦК, чтобы утвердить Херардо Иглесиаса на посту Генерального секретаря PCE до Съезда. Учитывая хорошее организационное и финансовое положение организации во Франции, мы хотели ответить на просьбу Роберто Санчо заменить его на посту финансового директора Французского комитета и члена Секретариата; мы сделаем это в ходе Конференции к XI Конгрессу. Луис Пераль

И Санчо, и Пол вызвались продолжать помогать этим товарищам до их полного объединения. Все шло хорошо, и каждый из нас по-своему рисовал план обновленного будущего Секретариата Комитета Франции и самого Комитета с другими важными продвижениями по службе в Париже и провинциях. Позже мы, ветераны, сравнивали идею, которую мы придумали отдельно, и она соответствовала 100 %, но Конференция и XI Съезд сорвали эти планы на будущее. Эта схема подтвердила, что Луис Пераль будет политическим секретарем Комитета Франции, начиная с Конференции, Валлина – по пропаганде, Кармен – по организации, и мы уже увидим, будет ли Мэйт отвечать по бухгалтерскому учету, а также будет ли она постоянным сотрудником, получающим зарплату от партии.

В то время наша экономика позволяла справиться с четырьмя новыми наемными работниками. Позже Пол уйдет на пенсию, и с 1982 года я больше не буду руководить партией, потому что я был на предпенсионном этапе. Мы все думали о продолжении работы до полной консолидации новой команды, а затем о военных действиях на базе в наших соответствующих группировках. до XI Съезда оставалось двадцать дней. Луис Пераль и Хосе Валлина, которые уже репетировали свою возможную новую должность в партийной организации на улице Сен-Жак в Париже, заочно подчинились приказу команды Сантьяго Каррильо в Мадриде, которые готовили другие заговоры, чтобы провести XI Съезд по своему усмотрению. и бессовестно подавить этот метод. интеграции и обновления. Луис участвовал в трехнедельном семинаре в Мадриде, где он выиграл дело Каррильо; в свою очередь, он победил Хосе Валлину и Томаса Переса, члена Комитета Франции; все трое входили в состав Парижского регионального комитета. Если бы они подождали Конференции, у них была бы полная поддержка со стороны всех нас в их продвижении на высшие руководящие должности. Но когда мы обнаружили его маневры, мы созвали внеочередное заседание Комитета и попросили Луиса и Валлину не возвращаться в помещение; мы все были против его поведения. Санчо очень ясно дал понять: его маневры неоправданны. Во время подготовки Конгресса они работали по варианту С. Каррильо, в то время как остальная часть французской организации соглашалась с линией, определенной в официальных тезисах PCE. Наша конференция, которую мы предвидели спокойной и гармоничной, была противостоянием двух тенденций: подавляющее большинство выступало против альтернативных тезисов С. Каррильо и критиковало отношение его сторонников во Франции, хотя, очевидно, никто не был лишен права излагать свои критерии и баллотироваться в президенты. списки. новый комитет и в качестве делегатов XI съезда.

Глава тридцать третья. Реабилитация партизанского движения

Трудовая амнистия (грубо говоря, право на восстановление на работе или на пенсию, если режим применил к вам репрессивные меры) была объявлена в 1977 году на неопределенный срок. Я подал заявку на нее в 1980 году, и мне было отказано. Еще не выйдя на пенсию, а также из-за моей преданности партии во Франции, я отложил ее, поскольку закон действовал бессрочно, но правительство ИСРП приостановило его действие в 1983 году. С другой стороны, я должен был предпринять шаги по реабилитации партизанского движения, и мне нужно было сделать паузу, чтобы вспомнить прошлое. Все это не облегчало мне задачу и заставляло меня полностью переобучаться, потому что моя совесть не позволяла мне оставаться пассивным перед лицом такой ситуации. Стимулом было то, что все это было частью борьбы за память и признание наследия антифранкистской борьбы, жертвы которой по-прежнему предавались институциональному забвению ИСРП, и соучастием PCE в пренебрежении притязаниями на историческое наследие, запятнанное кровью мучеников. Я был напуган политической беспомощностью переходного периода, вдохновленного «заветами молчания», констатацией отказа от исторического наследия борьбы и жертв, которое вдохнуло демократический дух в долгую франкистскую ночь.

Несколько историков брали у меня интервью о том времени, но я воздерживался, пока спор внутри моей партии не был разрешен; я все еще поддерживал идею о том, что после усмирения PCE ее руководство должно заявить о себе как о владельце, к лучшему или к худшему, того, что от его имени и под его руководством было целью. Партизанское движение Леона и всей Испании. Субъективизм, иллюзорный с моей стороны? В программе PCE не было никаких симптомов, свидетельствующих о таком подходе; шли годы, и новые поколения получали молчание или историческую деформацию, а те, кто был вовлечен в то время, лидеры PCE, были больше озабочены своим личным местом в истории, чем истинным разъяснением и прозрачностью из этой. Свидетели и жертвы по-прежнему не знали, почему демократия знать не знает, кого призвать к ответственности. Освобождены ли я или мои коллеги от ответственности за то, что мы не проявили больше смелости и не предприняли разъяснений самостоятельно? Мое молчание сделало меня соучастником этого заветного забвения со стороны некоторых людей, занимавших руководящие должности в партии, что предало достоинство всех боевиков самой КПЭ, ставших жертвами сокрытия истории. Я согрешил идеализмом. Противостояние проблем внутри PCE привело к тому, что историки, которых мы не слушали, начали публиковать газетные статьи и книги с информацией, собранной в полицейских архивах с 40-х по 52-е годы, и которая не менялась со времен франкизма. Я признаю, что не оказал должного содействия своим показаниям, как и некоторые другие социалисты-антифранкисты, оставшиеся в живых после партизанской войны, я был ошеломлен новой ситуацией с правительством ИСРП, которое отвернулось от мучеников и тех немногих, кто был спасен от этой резни. Мы не получаем никакой поддержки от этого правительства, чтобы бывшие партизаны и связные, жертвы франкизма, свидетельствовали о тех событиях с должным вниманием.

Историк Секундино Серрано, который хотел опубликовать книгу о партизанах в Леоне Галисии, поставил мне ультиматум: «Если в течение двадцати дней я не дам ему никаких свидетельств о своем партизанском опыте, эта пустота останется после моего молчания».

Он просил меня предоставить некоторые данные о смерти Мануэля Хирона. Это было единственное, на что я ответил. Он в некотором смысле отражает это, в отличие от мнения Сезара Риоса, Марио Морана и Очкарика (во время своей поездки в Испанию, спонсируемой Фондом Пабло Иглесиаса, они представили свою партизанскую версию книги С. Серрано). Трое товарищей-социалистов, изгнанные в 1948 году, за три года до убийства Мануэля Хирона, не знали подробностей предательства и воспроизводили версию

Параллельно с первыми историческими книгами о партизанах в разных уголках Испании мы с Маноло Сапико завершали написание рукописей, чтобы частично засвидетельствовать то, что мы пережили, сначала как связные, а затем как партизаны. Маноло Сапико, Педро Хуан Мендес, «Халиско», и я организовали поездку в Леон и Галисию и посетили Алиду Гонсалес, Сару Альварес, Одильо Фернандеса «Блас» (соратника партизан, жившего на Ла Руа) и Роберто Лопеса – другого товарища, который уже жил в Испании. Мы собрали те отзывы, которых нам не хватало, чтобы завершить набор мнений. Свидетельства – это прямая информация о главных героях для второй книги С. Серрано «Хроника последних леонских партизан, 1947–1951». Эта же рукопись послужила также Сантьяго Альваресу для его книги «Память партизан». Я начинал осознавать, насколько от нашей способности зависит доведение этого вопроса до сведения граждан, вопроса, столь далекого от фактов в результате действий франкистского режима и столь мало принимаемого во внимание политическими элементами нашей демократической ситуации, которые цепляются за сокрытие истории антифранкистских партизан.

Мое членство в Центральном комитете в то время вынуждало меня очень часто бывать в Мадриде, и в разговоре с Хосе Сандовалем, членом ЦК и президентом Фонда марксистских исследований, возникла идея организовать в Фонде коллоквиум по партизанскому движению сороковых годов.

Мы посетили Мануэля Сапико, других бывших партизан из других провинций и меня. Это было очень интересно, поскольку у нас было большое количество участников; среди публики было много историков. С. Серрано также принимал участие; мы познакомились с Хартмутом Гейне, который написал книгу о партизанах в Галиции, очень объективную и очень хорошо задокументированную; справочник для многих историков. Сандовал предложил продолжить эти коллоквиумы, но другие императивы отодвинули эту тему на второй план и заставили ЦК КПЭ потерять к ней интерес. Я обобщил свои усилия, предпринятые после моего возвращения во Францию, и пришел к выводу, что было бы неприятно раскрывать подобные темы. У меня было достаточно времени, чтобы вызвать некоторый интерес, поскольку они очень хорошо знали мое боевое и партийное происхождение, но в первом демократическом законодательном органе этому вопросу не уделялось никакого внимания. Амнезия по поводу вооруженной борьбы с франкизмом была оставлена в наследство последующим руководителям PCE, учитывая незаинтересованность или незнание этой эпопеи.

* * *

Вместе с Игнасио Гальего ушли и другие лидеры, которые остались без должности в ЦК и которые не поддерживали партию, сокращенную до четырех депутатов. Организация и преобразующий проект практически ничего не значили. В ходе XI Конгресса они объединились против PCE и противостояли большинству в течение шести месяцев с тех пор, как их 20 % в ЦК. Я, предупрежденный тем, что мне рассказал Игнасио, и зная документ с альтернативными тезисами, который распространяли сторонники Каррильо, проинформировал Комитет Франции, чтобы те приняли его. Товарищи были предупреждены о том, во что мы играем на XI Съезде. Игнасио ничего не просил у меня в обмен на его информацию, поскольку на самом деле он хотел опросить меня, чтобы узнать мое мнение. Я думаю, что после этого интервью у него не осталось сомнений в моей позиции. Я хотел уточнить, каково было реальное положение французской организации, поскольку я знал ее вес в PCE, и я нес за нее политическую ответственность.

Когда Игнасио вернулся в PCE после провала своего опыта, мы вежливо поговорили без комментариев о прошлом. Все эти события иллюстрируют, почему произошли вещи, которые не были запланированы, когда существует чрезмерная страсть к интерпретации противоречий, присущих движению, даже внутри политических партий. Возвышение некоторых лидеров, стремящихся занять более высокое положение, чем их слушатели, с трибуны, которой они хотят владеть, превращает демократию, основанную на широком участии, в лишенную содержания, трансформируя концепции «Социального блока прогресса» или «Демократического социализма» в пропагандистских призывах и сводя их к простой электоральной маркировке, они объявляют о крахе демократических ценностей.

Эти кризисы были причиной того, что я снова оказался вовлеченным в продолжение руководства Французским комитетом и согласился на эту сложную ситуацию: быть кандидатом в члены Центрального комитета не по призванию, а по обстоятельствам и, прежде всего, по тому, что организация представляла во Франции.

В течение двух законодательных сроков я был членом Центрального комитета, пока необратимо не решил отказаться от своих обязанностей на уровне политического секретаря во Франции и члена ЦК. Если бы мои планы до XI Конгресса увенчались успехом, я бы освободился раньше, чтобы вернуться в Испанию, или, по крайней мере, у меня было бы больше времени, чтобы разобраться с нерешенными вопросами, касающимися истории партизан. На семейном уровне у меня не было никаких недостатков, мои дочери были в порядке, мой развод был завершен уже в 1978 году, а мой строгий, но безопасный выход на пенсию позволял мне жить со своими скромными амбициями. Меня удерживало только желание сослаться на причины, которые я считал высшими: требование партии и ее истории отдать дань уважения всему моему прошлому и прошлому стольких боевых товарищей, которые не прочь были отдать все ради Республики и свободы Испании.

* * *

Начиная с 1984 года я направил парламентским партиям множество предложений и петиций о реабилитации партизанского движения. Позже другие, обращающие внимание всех политических сил, заявляют о нашем статусе жертв франкизма и просят расширить действие Закона от 4/1/1990 июня об общих государственных бюджетах (предположения, предусмотренные Законом 46/1977 от 15 октября): амнистия для партизан и затронутые ссылки. У меня было подтверждение получения, и они направили этот вопрос в конфликтную комиссию, затем они отправили меня в Министерство финансов, затем в Министерство внутренних дел и т. д., И, наконец, они прислали мне из Министерства юстиции фотокопии обвинительных заключений 1950 г., 51 и 52 гг., где квалификационные характеристики франкистов не соответствуют действительности.

И это в 1995 году, когда PSOE 19 была у власти, было ли это изменением 1982 года? Нет, спасибо! Это подтвердило мне пределы этой демократии, рожденной переходным периодом, и еще больше укрепило мою решимость продолжать борьбу за признание антифранкистской культуры.

С другой стороны, 20 ноября 1987 года мы с Мануэлем Сапико направили письма в тридцать три муниципальных совета Эль-Бьерсо-Кабрера (Леон)20с просьбой оказать им поддержку в проведении акта реабилитации и поминовения жертв франкизма и, прежде всего, партизан, погибших

Тем временем с нами связался Альфонсо Артесерос, тележурналист, и сообщил, что хочет сделать репортаж о партизанах для TVG. Сначала вмешались мы с Мануэлем Сапико, реконструировав сцены боя; затем снова вмешались мы с Бласом; Сантьяго Альварес реконструировал политический контекст с точки зрения PCE. В этом репортаже участвовали другие партизаны в Галиции и гражданская гвардия; результат, поскольку это были всего лишь монологи, получился несколько сумбурным. На мой взгляд, реальной версии того, что было с партизанами в Леон-Галисии, не предлагается.

* * *

Когда они начали формироваться как общественно-политическое движение, их сформировали КПЭ, гуманисты, карлисты Карла Гюго де Бурбона Пармского, несколько независимых и отколовшийся от PSOE. Партия была силой большинства, но ее органический дисбаланс был спроецирован на IU, который еще не утвердился как независимый от политических организаций партий, положивших начало его движению. Эта ситуация ограничивала IU рамками классической партийной схемы: так зародилась идея о том, что IU станет политической партией и что PCE больше не поддерживается и что она должна быть распущена; предложение было вынесено на XIII Съезд. Архитекторами были Палеро, Берга, Месегер, Рибо и др. Если бы это было так, было бы изменено только название, но содержимое пользовательского интерфейса, такого как MPS (с идеологическим или философским многообразием), исчезло бы. Чтобы достичь этих результатов, не нужно было выходить за рамки традиционных партийных политических пространств и искать конъюнктурные союзы для выборов или других вопросов; стратегическая линия, сходящаяся с другими силами, в организационном плане уходила бы в бесконечность.

Предвидя, что они собираются поднять на XIII Конгрессе, вопрос о самороспуске PCE, Палеро и Месегер предложили провести встречу в Париже с членами, которые составляли Комиссию по эмиграции (скорее символическую, чем реальную, поскольку мы раскрыли неэффективность Мадридской группы). Комиссия была составлена политиками европейских организаций и некоторыми руководителями Министерства иностранных дел. Тем, кто открыл огонь, был Месегер: он предположил, что для продвижения IU в эмиграции мы должны создать среди себя Федеральный совет IU, который таким образом приравнял бы нас к региону штата. Это означало, что мы, политики, ответственные за PCE, стали бы руководящим органом IU, и автоматически у PCE больше не было бы оснований для существования. Маленькая жемчужина для XIII Конгресса, где у них было подготовлено предложение о самороспуске. Я понятия не имел, что они намеревались сделать IU политической партией и что роспуск PCE был спланированной кампанией под предлогом падения Берлинской стены. Короче говоря, им мешал PCE! Это не помешало им также взорвать IU там, где есть другие некоммунисты. их беспокоило не столько название, сколько политическое содержание. На той встрече я был категорически против этого изобретения, свойственного другим временам. Я отстаивал идею IU как движения, а не как лабораторного продукта для предоставления услуг, зная, что это не выйдет за рамки образного названия Европейского совета без какого-либо влияния на социальные или правовые условия испанских эмигрантов. После XIII Конгресса я понял хитрость Палеро и Месегера. Раньше я не верил, что они зайдут так далеко, как продемонстрировали на Конгрессе и впоследствии. Палеро выбыл из игры, а де Ю, Месегер процветал в интриге. Они потеряли в Конгрессе предполагаемый престиж, пока не раскрыли свои намерения.

Встреча состоялась в Париже. Вначале аргументы Месегера и Палеро соблазнили некоторых товарищей из Германии и Швейцарии, которые уже считали себя членами Федерального совета, но в ходе дебатов большинство высказалось в пользу моих аргументов. В любом случае это не могло быть навязыванием, организация Франции была суверенной, чтобы принять или не принять это предложение. Там эта тема была решена. «Снова жители Франции полемизируют и ломают схемы, созданные в Мадриде!». Я привел аргумент, что Совет IU, не имеющий социального пространства и юридических прав в странах Европы, был бы не более чем образным приемом, менее эффективным, чем PCE, нелегализованный в этих странах. Уже существовало Ассоциативное движение, легализованное законом 1901 года во Франции, имеющее органические корни и с достаточной заявительной программой, чтобы IU в парламенте мог принять ее политически в интересах эмигрантов.

Палеро понял, что их игра проиграна: он хотел принизить важность этого подхода и попросил отложить обсуждение. Месегер продолжал настаивать и зашел так далеко, что мы углубились в другие события, предшествовавшие знаменитой комиссии, и он допустил ошибку, отождествив себя с методами, которые мы так критиковали. Даже Палеро пришлось отмежеваться от неопровержимых аргументов Месегера. Он дошел до того, что стал извиняться перед Французской социалистической партией в вопросах эмиграции и социального обеспечения, когда из Франции мы обвиняли их в невыполнении их предвыборной программы.

Несколько месяцев спустя во Франции состоялась конференция PCE, подготовительная к XIII Конгрессу. Это была хорошая возможность воспользоваться нашим постоянным приглашением к участию товарищей из Центрального комитета или Секретариата, чтобы продолжить нашу дискуссию и защитить общие тезисы. Поскольку получателем нашего приглашения был Палеро, поскольку он был организационным секретарем Центрального комитета, Палеро и Месегер приехали с намерением выиграть для своих кандидатов во французскую организацию. Конференция является высшим звеном в организации. У них была тактика не разоблачать все, что они замышляли для Конгресса, на котором они представляли замаскированные темы, но все это привело к идеализации IU и завуалированному указанию на то, что PCE нежизнеспособна; их никто не поддерживал, с той лишь разницей, что я оставался в пассивной позиции, так как я был сторонником PCE. У меня в голове было что-то еще, и ход лекции был очень динамичным. Я имел в виду то, что я оставлю на этой конференции свою ответственность, если она будет предложена мне снова. Этого никто не предполагал, и тем более Палеро и Месегер, они доверили это только Полу и Гильену, проявив скромность, потому что в конце концов они могли не предлагать это мне и не избирать меня в Комитет Франции. Месегер и Палеро были

Мое пребывание в Комитете Франции закончилось, и наступил новый этап: три года спустя я лично перешел от обязанностей в PCE к своей воинственности без каких-либо обвинений. Я оставался в Комитете и в Секретариате до следующей конференции, где я больше не соглашался баллотироваться на какую-либо должность. Я начал периодически ездить в Испанию (Аликанте, Леон…), но продолжал участвовать в группировке в моем районе Обервилье и связался с партией в Аликанте, особенно в Кампельо, и с IU, пытаясь участвовать во всем, что было возможно, и располагая временем, чтобы внимательно следить за нерешенными вопросами во Леоне и Галиции о реабилитации партизанского движения.

* * *

В 1992 году я переехал в Испанию, чтобы более интенсивно посвятить себя изучению замалчиваемой истории антифранкизма. Уже в Аликанте меня посетил Карлос Рейгоса (директор международного отдела агентства EFE), который написал две книги о партизанах в Галисии, одна из которых была посвящена туру, проведенному Марио и Сезаром. Рейгоса освещал свой тур в качестве журналиста газеты, программа («Жить каждый день»), и именно это путешествие пробудило в нем любопытство узнать, кем был Мануэль Хирон, партизаном, товарищем, лидером, и узнать, на что была похожа его смерть. Поскольку он знал, что я был одним из последних товарищей Мануэля Хирона, он ждал моих показаний. Все это подтолкнуло его к написанию книги о Хироне «Агония льва»25, над которой я работал в сотрудничестве с ним, что, по моему мнению, способствовало чтению памяти Хирона, а вместе с ним и памяти Партизанского движения. Мы проговорили долгие часы, виделись еще несколько раз в Мадриде, чтобы более подробно обсудить взгляды на М. Хирона. Из того, что я помнил о М. Хироне и творчестве чилийского художника Антонио Мойи, была сделана фотография робота, изображенная в «Агонии льва». Книга была представлена в Мадриде при участии известных деятелей культуры и значительного числа журналистов и средств массовой информации. Он вмешался в презентацию, чтобы поздравить К. Рейгосу с его волей и литературными знаниями, с тщательностью, с которой он собирал свидетельства тех, кто знал М. Хирона. Я хотел сделать эту книгу хорошим историческим свидетельством, описать Хирона, не искажая его качеств. Книга имела успех, особенно в Эль-Бьерсо, где все говорят об «Агонии льва»; это вызвало исторический резонанс в регионе Берчиана, появилось много граффити, намекающих на Мануэля Хирона: «Хирон жив», «Хирон умер за твою свободу», «Да здравствует Хирон!»…

Что бы произошло в 1984 году, если бы наш проект был реализован при поддержке мэра Понферрады? В феврале 1997 года и без поддержки указанного городского совета мы ожидали захоронения Мануэля Хирона среди бывших партизан. Мы уже говорили об этом с Альфонсо Янесом, который хранил останки партизана в своем доме и от действий которого зависели наши следующие шаги. В январе 1997 года я говорил с Альфонсо о том, насколько срочно нужно решить этот вопрос, это был удачный момент: книга Рейгосы и ее распространение открыли нам путь к успеху. Я договорился с Маноло и Халиско, что в апреле мы втроем отправимся в Понферраду, чтобы решить проблему: перезахоронить останки М. Хирона, раскопать его память и память о партизанском движении. 8 февраля Альфонсо сообщил мне по телефону, что все улажено: племянник Хирона пришел к нему домой, чтобы попросить останки М. Хирона перенести их в нишу на кладбище, которую он купил. На следующий день я увидел репортаж во 2-м канале TVE и статьи о стране, мире и рабочем мире, но с частичной версией. Затем я разослал свою версию по всей прессе, но ее подхватили только Уорлд Обреро и Бьерсо. Затем я написал, спрашивая себя: что произошло, что заставило их опередить нас, товарищей Мануэля Хирона по партизанам? Почему и с какой уверенностью племянник Мануэля Хирона, который этого не сделал, рассказал мне о своей версии. Он был знаком мне и жил во Франции, он вспомнил своего дядю только в возрасте 45 лет. Какие были причины для того, чтобы в этой операции появился Сантьяго Масиас, который, как мы увидим, впоследствии будет арбитром по дисквалификации партизан? Идея заключалась в том, чтобы изолировать выживших, товарищей Мануэля Хирона. Кто объявил об этом Эль Кантри и ТВЭ?

Альфонсо был возмущен письмом, которое мы с Маноло отправили ему из Парижа с этими вопросами. Я увидел его позже и не хотел драматизировать, потому что у него хватило смелости спасти останки и так долго хранить их у себя дома, но вопросы остаются нерешенными: кто был заинтересован в том, чтобы соратники де Хирона не вмешивались в его захоронение? Почему Страна на двух страницах игнорирует, что он был убит дважды, в том числе и тогда, когда его похоронили. Было ли у Хирона еще несколько соратников накануне его смерти, которые все еще живы и ждут политического акта исторической реабилитации? Все это еще больше подталкивает меня к борьбе с сокрытием истинной истории.

Еще один пример заслуживает того, чтобы его запомнили. Летом 1997 года в Канедо (Арганза) было обнаружено осквернение братской могилы, где были похоронены шесть партизан, погибших в бою. Поскольку истинная история партизан была скрыта, они заасфальтировали братскую могилу, возможно, не зная, что там было, что вызвало протест родственников и друзей убитых партизан, а демонстрация всколыхнула общественное мнение. Вместе со своими братьями Элоем и Пилар и другими друзьями мы поговорили с некоторыми родственниками и друзьями похороненных там партизан, а также с мэром Аргансы, и я также проконсультировался с Бенджамином Рубио де Вильяблино, который знал партизан. Все еще продолжаются мероприятия по захоронению этих тел на кладбище Арганса. Этот вопрос касался выживших партизан, и с политической точки зрения он должен способствовать идентификации с сотнями других, которые были похоронены в тех же условиях. Необходимо довести до сведения общественности проблему реабилитации всего партизанского движения и его борьбы за демократию.

В сентябре 1997 года я посетил с Хулианом Рамиресом и Аделитой дель Кампо мемориал памяти партизан группировки Леванте в Санта-Крус-де-Мойя, Куэнка. Там жива память о партизанах, но демократические институты еще не приняли это на себя.

В рамках выборов в парламент Галисии Луис Яньес (депутат-социалист, представитель группы PSOE) упрекнул правых в причастности к преступлениям франкистов, которые до сих пор скрыты. Поскольку я осудил молчание о преступлениях

Я не знаю масштабов предпринятых усилий и тех, которые я собираюсь продолжать предпринимать, чтобы нарушить молчание и спасти память об этой исторической эпохе. Все критические замечания я высказываю с целью добиться того, что я считаю демократическим долгом перед мучениками, и истины, которая должна быть известна новым поколениям.

Когда я указываю на руководство PCE времен партизан, я делаю это потому, что скрытая история была написана кровью коммунистов, социалистов, анархистов, республиканцев и т. д., И мне трудно признать то, что Альфонсо Сервера рассказывает в своем романе:

«Война окончена. Все давно кончено, и за этой войной последует другая, а может быть, и другая, и Себас, где бы он ни находился, будет продолжать задаваться вопросом, нужны ли войны и действительно ли они такие разные. В памяти людей остались только войны, выигранные победителями, остальные забыты, потому что победы затемняют недостойность поражения, и в конце всегда будет подмена истины, написанной летописцами забвения. В этой истории никого не останется, и куда бы нам ни удалось попасть, будь то смерть или что-то еще, мы унесем с собой горький ужас несчастья. Потому что, если мы когда-нибудь поверим, что спасем землю от такого позора, какой навлекли на нас фашисты, настанет день, когда свобода будет смешана с этическим смыслом мирного сосуществования, и скелеты погибших будут преданы забвению. Я вижу его здесь, окруженного меткими выстрелами охранников, и я начал видеть его, когда мы остались одни на холме Курас и до нас дошли новости об отказе от борьбы, потому что сопротивляться отчаявшимся было уже неуместно и приходилось сражаться с Франко в более или менее безопасных кабинетах, в роскоши изгнания. Вот и Никасио стреляет и не поворачивается лицом к ужасающим патронам наших врагов. А вместе с ним, Себасом и остальными погибнет и род борцов, у которого больше не будет преемственности в будущем, потому что их память будет покрыта землей позора, и их смерть будет двойной смертью от пуль и тишины.

Умереть – значит заснуть дольше, чем обычно, и к тому времени, когда вы это осознаете, прошло уже так много времени, что вам не хочется просыпаться. Вот почему иногда ты умираешь с открытыми глазами, как будто боишься проспать больше, чем нужно, встретить смерть на путях сна.

Я также чувствую боль и уверенность в том, что вскоре порох смешается с кровью, и они оба подсластят непристойное нарушение воли продолжать жить. Боль становится сильной в жестокой ярости выстрелов, и когда у меня больше не будет сил, я выйду в открытое поле, чтобы осталась только непередаваемая и последняя боль смерти, отражающаяся от пуль охранников. На этом все закончится. Дальше нас ждет только тишина, жалкая плита забвения. Ничего.»

В своей «Хронике последних партизан во Льве. 1947–1952», автор книги «Антифранкистский партизанский отряд во Леоне» Секундино Серрано, в свою очередь, заключает следующее:

«Таким образом, главный вопрос очевиден: имело ли смысл вооруженное сопротивление в тех условиях?

На их показания можно ответить утвердительно: они сознательно проводили определенную политику. „Для нас не было противоречия между новыми руководящими принципами PCE по проникновению в вертикальные профсоюзы и вооруженной борьбой“».

Таким образом, они сохраняли единственную антифранкистскую направленность в провинции Леон; у них был постоянный контакт с крестьянством, которому они помогали, прежде всего, в вопросах, связанных с налогообложением; они проводили политические встречи с молодежью и так далее. На мгновение им показалось, что они живут в стране, освобожденной от диктатуры, но на самом деле они были изолированы в регионе, который не имел никакой внешней проекции, за исключением полицейских сил, которым было поручено его искоренить. Но дело в том, что, с другой стороны, динамика репрессий / контрпрессий означала серьезное истощение сил, противостоящих франкизму.

Но хотя вышеуказанные обстоятельства могут частично оправдать провал партизан, чего он не может, так это изменить реальность этого провала.

Другой аспект – это человеческая сторона партизан. Потому что в эпоху, когда большая часть испанцев во внутренних районах страны, невзирая на идеологические нюансы, смирилась с унижением молчания перед диктатурой, партизаны предпочли столкнуться – вынужденные обстоятельствами – с этим молчанием. Как говорит генерал Гражданской гвардии Анхель Мартин Диас Кихада: «Хотя партизанская война в Испании провалилась, на мой взгляд, прежде всего потому, что послы вернулись в Мадрид и изоляция, в которую был погружен франкистский режим, была нарушена, поскольку нет никаких сомнений в том, что Каррильо имеет определенную тенденцию рассматривать, может быть, как неумелы те партизаны, но это собственное суждение бюрократа о людях, которые, несомненно, вели очень рискованную жизнь, полную лишений и которая, кроме того, стоила жизни большинству из них. Следовательно, суждение о них и об эффективности их работы с точки зрения, которую можно было бы получить из Франции, я считаю несправедливым, потому что эти люди, несомненно, сражались упорно, много страдали и большинству это стоило жизни».

Мы считаем, что приведенные выше слова резюмируют очевидный и центральный факт: необходимо отличать политический провал, за который в основном были ответственны высшие должностные лица коммунистической партии, от человеческих жертв, принесенных партизанами. Поскольку необходимо проводить различие между режимом террора и гражданскими охранниками, которые, чтобы выжить в условиях послевоенных страданий, должны были стать палачами вооруженного сопротивления. Как всегда, популярные слои с обеих сторон, представленные партизанами и гражданской гвардией, стали шахматными фигурами для элит, чтобы сыграть воображаемую, но смертельную партию.

Еще один элемент для размышлений о причинах этой трагедии. Я не придерживаюсь предвзятых мнений. Я пойду по пути раскрытия неизвестных и смогу получить самое необходимое: реабилитацию партизанского движения, ставшего жертвой репрессий франкистов, за его демократическое вдохновение. Остальную часть моей деятельности я хочу рассматривать в рамках коллективных результатов, а не как личные заслуги. Ничто не было бы для меня возможным без тех тысяч товарищей и соратников, которые отдали все свои силы ради наших благородных идеалов. Я узнаю себя в своих товарищах по партизанам и в тысячах коммунистов, социалистов, анархистов, республиканцев, всех демократов. С которым я поделился успехами

Заключение

Моя цель – свидетельствовать и действовать во имя восстановления похороненной памяти, разоблачения злонамеренных сокрытий, чтобы мое молчание не сделало меня не только жертвой, но и соучастником.

В сентябре 1997 года, выполняя желание моей дочери Одетты, мы совершили поездку по Эль-Бьерсо-Кабрера (Леон), чтобы она определила свой двойной культурный статус и проверила объективность Испании, описанной в отрывках из моего опыта, особенно в моем статусе антифранкистского партизана. Чтобы передать вам память о моей истории, связанной с деревней, я познакомил вас со многими друзьями, которые были привержены поддержке партизанского движения. Это было лучшее средство для раскрытия ее происхождения и причин, по которым она родилась француженкой. Этот и другие эпизоды послужили источником вдохновения для его работ в некоторых французских изданиях, где раскрывается загадка личности и скрытой истории.

18 февраля 1998 года была проведена эксгумация и захоронение останков шести партизан, убитых 18 февраля 1941 года в Канедо (Арганса), провинция Леон. Одетта участвовала в этом признании антифранкистской борьбы в моей компании, а также при участии моего товарища по партизанам Мануэля Сапико. В июле того же года мы организовали с моей дочерью Одеттой, Гертой Альварес и Хавьером Мартином, перемещенными из Парижа, работу по записи изображений и свидетельских показаний о партизанах в провинциях Леон и Оренсе. Этот материал будет помещен в исторические архивы вместе с тем, что было опубликовано в средствах массовой информации. Это сам по себе материал для восстановления памяти, часть которого будет предназначен для телевизионных документальных фильмов. Все эти отснятые свидетельства будут сданы на хранение вместе с другими устными архивами в аудиовизуальную службу Библиотеки современной международной документации (BDIC) при Парижском университете Вест-Нантер и в Национальный университет Каталонии (АНК) в Сан-Кугат-дель-Вальес в Барселоне.

4 октября того же года Одетта и ее друзья приехали из Парижа на празднование памяти двенадцати партизан, убитых в Куэнке, у памятника антифранкистским партизанам в Санта-Крус-де-Мойя, месте ежегодных собраний, посвященных памяти об антифранкистской борьбе. Они почтили это мероприятие своим присутствием: Альфонсо Сервера, автор романа «Маки»; Фернанда Ромеу, историк и автор книги «За гранью утопии. Партизанская война в Леванте»; Мерседес Юста, историк и автор книги «Война побежденных, Партизанская война в Эль-Маэстразаго-Туроленсе»; Х. Рамирес-и-Аделита Дель Кампо, дикторы Парижского радио Испании; Монхо Армендарис, кинорежиссер; Кармело Гомес, киноактер, который работал над проектом фильм о партизанском движении; также сценаристы Дульсе Чакон и Хулио Лламасарес; среди прочих. Митинг был коллективным призывом к забвению и сокрытию того, чем была борьба за демократию со времен вооруженной оппозиции франкизму.

На следующий день в дискуссионном форуме Университета Валенсии состоялся коллоквиум. Счастливый случай, когда я встретил Долорес Кабру. Наша встреча открыла двери для интенсивной деятельности проекта ассоциации архивов войны и изгнания (AGE) по реабилитации партизанского движения и всего, что связано с исторической памятью. AGE была единственной ассоциацией исторической памяти в то время и выполняла основные задачи партизанского коллектива, и все это под активным руководством Долорес Кабра, генерального секретаря ассоциации. В то время я думал, что ассоциативная работа в AGE позволит заполнить пробел, оставленный институтами и левыми политическими партиями, соглашениями о забвении переходного периода.

12 ноября Альфонсо Сервера организовал прямую трансляцию на «Radio 9» выступления, посвященного исторической памяти и участию женщин в антифранкистской борьбе, в котором приняли участие Х. Рамирес, Флориан Гарсия и я, чтобы отстаивать память и юридические и социальные права тех, кто по-прежнему подвергается дискриминации. подчеркивая большой вклад, который женщины внесли в борьбу против франкоязычных стран. о женщинах и необходимости равенства полов, за которое также боролось партизанское движение.

В том же месяце я также отправился в Эль-Бьерсо (Леон), чтобы навестить нескольких друзей и наметить задачи, чтобы почтить память партизан и их мучеников, а также начать дебаты о реабилитации, мобилизовав демократов в Эль-Бьерсо вокруг восстановления памяти. Этой работой мы вносим неопубликованный материал в архив Берчано.

Во время этой поездки мне впервые удалось найти Клодину, дочь Асунсьона, убитую в 1950 году шпионом в собственном доме; это ценное свидетельство, иллюстрирующее, каково это – быть сиротой из-за франкизма отца и матери, когда младший брат находится в такой же ситуации. Его участие можно увидеть в документальном фильме «Отъезд Хирона» в мае 2001 года.

19 и 20 января 1999 г. Дискуссионный форум Университета Валенсии организовал дни «Воспоминания и свидетельства партизан», на которых присутствовали Фернанда Ромеу (доктор исторических наук и автор книги «За гранью утопии»), Флориан Гарсия «Гранде», бывший президент Университета Валенсии, партизан партизанской группировки Леванте и Арагон (AGLA) в Валенсии, Ремедиос Монтеро (бывшая партизанка АГЛА в Валенсии); Эсперанса Мартинес (бывшая партизанка АГЛА в Арагоне) и я. Дни были очень плодотворными. Осуждалось сокрытие и утверждение Истории, которая учитывает ее главных героев и ее демократические цели. Первый день был посвящен обсуждению выступления Фернанды об участии женщин в антифранкистской борьбе, а 20-го был показан фильм «Спасенные из забвения: женщины против франкизма».

В том же январе во время моей поездки в Эль-Бьерсо я связался с несколькими друзьями разного политического толка, и мы начали планировать акцию памяти Альфонсо Родригеса Лопеса и Эдувигеса Ороско на день 25 февраля 1999 г., к 50-летию со дня их убийства в Оцеро (Леон) на лугу, где упали те двое товарищей. Мероприятие, на которое мы пригласили средства массовой информации и демократов региона, было проведено под знаком восстановления исторической памяти и реабилитации партизанского движения. У нас есть присутствие мэра Санседо (Океро) Виктора Арухо, а также руководителей PSOE и IU региона Эль-Бьерсо, Понферрада. Пресса широко освещала: Ежедневная газета Леона, Хроника, Bierzo 7, TV Ponferrada, Cope, Онда Зеро и т. д. 29 ноября 2003 года в Оцеро был открыт мемориал в память об Альфонсо Родригесе Лопесе и Эдувигесе Ороско, а также обо всех жертвах диктатуры. Таким образом, он превратился из «дикого» места памяти – баннера, установленного на лугу смерти, – в место институциональной памяти в общественном месте. Это была большая работа AGE по повышению осведомленности общественности и продвижению популярной подписной кампании в сотрудничестве с другой ассоциацией «Ocero vive». Наша забота о спасении памяти и реабилитации партизанского движения находит отклик в общественном мнении. Я хочу выразить посмертную благодарность Виктору Араухо, который как мэр Санседо всегда оказывал нам полную и безоговорочную поддержку. Эта дань уважения была отдана в присутствии Чело, сестры Альфонсо, многих звеньев партизан Леона Галисии и нескольких бойцов, которые участвовали в Караванах памяти 2000 и 2002 годов.

8 и 9 мая 1999 года в моем доме в Эль-Кампельо

Интернациональные бригады, бывшие антифранкистские партизаны, дети войны, эвакуированные в годы гражданской войны, изгнанники, дети республиканских беженцев, репрессированные профсоюзные деятели, бывшие заключенные, путешествовали по полуострову в течение многих лет.

Другие караваны были организованы в 2002, 2003, 2005 годах с целью добиться реального признания партизанского движения и создать условия для принятия настоящего закона памяти.

Текст, принятый на той встрече в Валенсии в 99 году, с вариантами, подготовленными депутатами IU, был вынесен на обсуждение на пленарном заседании Конгресса депутатов 16 мая 2001 года. Короче говоря, мы были на гостевой трибуне партизан и генерального секретаря AGE, и туда поднялся наш хороший друг журналист Раймундо Кастро, чтобы сказать нам, что можно обсуждать только первый пункт, и тогда он будет принят единогласно или не будет принят в целом. Его послали спросить, согласны ли мы. Мы дали согласие, так как думали, что после получения признания будет легче выполнять другие компоненты НЛП. Ход и последствия этого события вызвали институциональную позицию, которая привела к принятию Закона о памяти в День первоапрельских праздников 2007 года. Закон, который, к сожалению, не имеет эффективных и конкретных решений, поскольку юридический, политический и педагогический аспекты остаются открытыми до отмены упрощенных судебных процессов франко, нарушавших права человека, и гарантировать полное возмещение ущерба по невыполненным требованиям жертв репрессий Франко.

В том же духе мы организовали несколько дней в Понферраде в октябре 1999 года после встречи в Санта-Крус-де-Мойя, куда мы пригласили историков и всех, кто хотел внести свой вклад в размышления. В то время в нем приняли участие сотни понферрадинцев: по толпе собравшихся можно было судить о том, какой путь они прошли за предыдущие годы, например, в 84 году, когда в одиночестве и без какой-либо ассоциативной или общественной поддержки мы пытались создать мемориал, чтобы прославить фигуру Мануэля Хирона, все движение партизан.

Целью этой работы по-прежнему было обращение к учреждениям с просьбой о напоминании и мемориале, которых заслуживают мученики. Некоторые из муниципалитетов Бьерсо предлагали в период с 85 по 90 годы установить памятники, стелы и т. д. Все это могло бы смягчить историческую драму, которая до сегодняшнего дня превалировала над осуждением наследников побежденных путем принесения в жертву победителей. 11 февраля 1999 года я задал правительству несколько вопросов относительно компенсации оставшимся в живых партизанам. Это вопрос, который ставит его на передний план в вопросе памяти. Независимо от того, принимает это правительство или нет, вопрос более глубокий, и одной индивидуальной компенсации недостаточно: необходима ликвидация последствий гражданской войны.

Одна из целей передачи воспоминаний – преодолеть состояние разделения между победителями и побежденными, драму, которая увековечивает криминальное наследие для одних и безнаказанность для тех, кто несет ответственность за конфликт. Народы и отдельные люди склонны вычеркивать себя из своей собственной памяти, чтобы внушить себе, что они живут в мире, но игнорирование прошлого может стимулировать возрождение, пагубное для будущего. Это было ежедневным посланием в задаче спасения памяти об антифранкизме.

В этой задаче передачи крайне важно собирать и собирать свидетельства об опыте репрессий и сопротивления. Потому что эта пережитая реальность стирается или искажается в полицейских, военных или судебных архивах диктатуры, которые, созданные властью, несут на себе отпечаток своего происхождения и функции. Построение искаженных или частичных исторических представлений как об отдельных лицах, так и о народах порождает забвение и незнание событий, что мешает жить в мире в рамках прогрессивной и демократической культуры. Устная история, пока живы главные действующие лица и свидетели, может позволить восстановить представление участников истории, которое никогда не фигурирует в доминирующем повествовании, которое было навязано по согласованным политическим причинам. Сами историки ослаблены искажением прошлого; не становясь судьями, они должны для сопоставления источников оценивать слова свидетелей истории, а не только интерпретировать их в том, что содержится в публичных архивах.

Подведение итогов по спасению памяти ассоциацией «Архив войны и изгнания» (AGE) и личным задачам дает положительные результаты. Мы разрушили стену молчания законопроектами «Нет», продвигаемыми AGE, в целях признания и политической реабилитации партизанского движения. Сотни муниципалитетов, муниципальных образований и около десятка автономных парламентов призвали правительство страны добиться такого признания. Конгресс депутатов, как я уже говорил, провел дебаты 16 мая 2001 г. по предложению Парламентской группы IU. Чтобы голосование проходило на основе консенсуса, содержание было сокращено, и вместо «Борцов за свободу» было символически оставлено название «Партизаны», а не «Разбойники»; легкомыслие не мешает нашим педагогическим усилиям донести это послание до общества другими способами.

Встречи и дебаты, продвигаемые AGE, такие как Конгресс партизан под названием «Два дня с антифранкистскими партизанами», состоявшийся в мае 2000 года в Мадриде, и другие мероприятия, которые привели нас во многие места испанской географии. Караван памяти 2000 года, организованный AGE, сблизил нас с десятью общинами и десятками муниципалитетов (Дома культуры, университеты и социальные центры). Другие шествия и митинги, возведение памятников в память о жертвах франкизма и присвоение названий улицам (в отличие от франкистской символики и номенклатуры), послужили социальным толчком, узаконившим концепцию памяти как признак демократической идентификации.

Как члены Правления AGE, мы, партизаны, написали историю антифранкистской борьбы своими свидетельскими показаниями и своей настойчивостью, чтобы осудить запланированное сокрытие прошлого и амнезию настоящего в консервативных и неэффективных учреждениях. В качестве поддержки появились фильмы, документальные фильмы с участием бывших партизан, книги по истории и романы на эти темы. Другие произведения или документальные фильмы противоречат нам, но, по крайней мере, запрет на то, чем было партизанское движение, снят.

Концепция исторической памяти реагирует на различное содержание, определяемое преследуемыми целями. Его распространение и повседневное использование требует размышлений о его вкладе в качестве педагогики познания демократических ценностей и свидетельских показаний в качестве посредника между прошлым и настоящим, чтобы гарантировать будущее без травм, которые мы пережили при диктаторском режиме.

Переписывание истории, навязанной франкизмом, является необходимостью для восстановления истины нашего прошлого. Но какими бы новыми ни казались названия «Восстановление исторической памяти», некоторых пугает легкомысленность речи, когда она ведется из аполитичности и без ссылки на то, что было нарушением прав человека.

В идеале было бы, если бы разнообразие стремлений изменить исторический ландшафт нашло каналы координации или сотрудничества по важнейшим вопросам, и чтобы демократические институты без ограничений восполнили пробелы в нашей письменной истории и в текстах для преподавания, открыв каналы для пропаганды демократических ценностей, подавляемых Франко; способствуя культурной революции в нашей стране. Это необходимо для понимания содержания.

Вот почему презентация ярлыка Историческая память объединяет две взаимодополняющие концепции в гармоничном обществе, но травмирует диктатуру, которая навязала модель написания истории; франкистская история отделена от подавленной памяти, символа ценностей свободы, демократии и социального прогресса, которые держались в секрете личное и коллективное, в плену репрессий.

Восстановление связи с коллективной памятью о Второй республике предполагает знание того проекта, в котором массово участвовал испанский народ и который был сорван франкистским государственным переворотом. Нельзя допускать аполитичности в усилиях по спасению исторической памяти, которые мы можем назвать Памятью о демократическом достоинстве, памятью, которая в силу своего коллективного характера не может быть заменена личными воспоминаниями или семейными чувствами по отношению к тем или иным жертвам. В этом случае личное включается в коллективное как гарант универсальной идентичности.

Вопрос восстановления памяти должен быть гражданским долгом нашего общества, синонимом верховенства закона. Чтобы восстановить историю, искаженную победителями Гражданской войны и современными ревизионистами, необходимо принять во внимание устную историю, освободив тех, кто должен ее передать, от страха, вызванного условными рефлексами прошлого; заставив их восстановить уверенность в ценностях своего вклада в демократическое общество… Гарантия того, что мы чувствуем себя свободными и способными к участию, будет предоставлена нам верховенством закона, которое признает и исправляет то, что означало нарушение прав человека во времена франкистского режима. Это гарантия, которая будет стимулировать контрольный пакет акций работать на благо превосходящего, равноправного и свободного будущего. Таким образом, мы больше не будем несколькими ветеранами-активистами вышеупомянутой передачи, а будем гражданами, чтобы построить общество, в котором мы нуждаемся. Таким образом, История и Память будут синонимами знаний и демократического сознания. Между тем, мы должны примирить их с противоречием, которое они создают из-за непоследовательного, еще недостаточно преодоленного состояния франкистского прошлого.

Основные задачи, которые мы решаем с момента основания AGE, направлены в этом двояком направлении: заставить государство восстанавливать и исправлять последствия диктатуры и стимулировать культурную и педагогическую деятельность при широком взаимодействии с обществом; восстановить письменное наследие, разбросанное и находящееся в состоянии исчезновения, передать, противостоять, отразить и объединить волю в одном месте. социальное участие в будущих проектах. Пока мы не согласимся с первой частью, которая узаконивает равенство всех испанцев перед законом, двигаться вперед будет невозможно. Лично я продолжаю требовать от действующего правительства прав, принадлежащих мне, и, оставшись без ответа, руководствуюсь заявленными параметрами, которые вынуждают меня олицетворять тему общего и коллективного содержания.

Поглощенные электоральной динамикой, левые силы мало выходят за рамки парламентских параметров. Когда выдвигается требование, они приспосабливаются к календарю политической власти, не проявляя энтузиазма по поводу предмета, который они считают далеким и спорным по отношению к своим противникам. Кому, как не левым, принадлежит историческое наследие демократических ценностей? Левым партиям не нужно занимать место в ассоциации по восстановлению исторической памяти, поскольку их существование в демократическом государстве должно быть гарантировано политической властью. Важно то, чтобы его имидж утвердился в обществе, а его парламентская работа была связана с его глобальным проектом и его организацией, укрепленной и отождествленной с его боевым прошлым. На мой взгляд, PCE, чтобы восстановить память, должна отстаивать свою историю, заставить себя без всяких комплексов признать ту дань, которую она как коллектив отдала демократическому делу. Те из нас, кто считает себя наследниками этого наследия, должны побуждать других делиться им, понимая, что оно представляет собой в качестве исторического ориентира для всего общества. Разработка проекта требует опыта, памяти и организационных методов: только так мы сможем преодолеть укоренившиеся проблемы. Сегодня более чем когда-либо идеологическая и моральная идентичность опирается на коллективное знание нашей истории, если оно гармонично сочетается с проектом будущего без потери идентичности.

Почему комплексы? Берлинская стена действительно пала для тех, у кого не было собственного пространства для борьбы за свободы на национальной почве, мы взяли это на себя, поскольку являемся испанцами и демократами, которые ожидают социальных преобразований в нашей стране.

Большинство выживших бывших партизан подверглись пренебрежительному отношению со стороны руководства PCE в связи с конкретными требованиями, выдвинутыми в AGE, никого не заменив. Недопустимо, чтобы во имя воздания должное партизанам предпринимались попытки отнять у нас слово с помощью деспотического авторитаризма и злоупотребления бюрократической властью. Но некоторые люди из руководящих органов PCE критиковали и порочили наше право на идентификацию как партизан и членов демократической ассоциации, AGE; пытаясь использовать нас как беспринципных лакеев для удовлетворения властолюбия и бюрократического оппортунизма.

На мой взгляд, связь памяти и истории должна помочь нам преодолеть отклонения, которые я осуждаю на протяжении всего своего рассказа. В противном случае кто-то продолжает воспроизводить усилия, которые сделали нас соучастниками сокрытия в переходном процессе постфранкизма. Мы, выжившие в вооруженной борьбе, присоединились к AGE, чтобы ассоциация выдвигала требования партизан и проводила самую широкую деятельность на общегосударственном уровне в интересах жертв диктатуры. Никто из нас, бывших партизан, не перебежчики. Политическая активность совместима с ассоциативной практикой, и в ней мы признаны. Но некоторые люди из руководящих органов PCE критиковали и порочили наше право на идентификацию как партизан и членов демократической ассоциации, AGE; пытаясь использовать нас как беспринципных лакеев для удовлетворения властолюбия и бюрократического оппортунизма. Обвиняя нашу ассоциацию, как будто это соревнование. Разве не тревожит то, что на этом уровне мы выполняем свой партийный долг, практически не имея коллективных ответов недоброжелателям, которых сейчас становится все больше и которые хотят отождествить себя с исторической памятью для других целей?

Я хотел бы закончить эти размышления без отречений, как я это делал в свое время. Мой статус коммуниста гарантирует мне, что превратности судьбы не собьют меня с пути. Ни идеально, ни лучше в суждениях, но с верностью по отношению к тем, кто отдал все и защищает свое достоинство, даже если это доставляет неудобства некоторым колеблющимся оппортунистам.

Со стороны институциональных СМИ и политических партий 2006

В этом контексте работа по передаче моего партизанского опыта в открытых пространствах общества кажется мне важной. Например, сотни встреч в институтах или университетах с молодыми студентами дали мне в последние годы возможность стать носителем республиканских ценностей, которые вдохновляли антифранкистских партизан и всех противников диктатуры. Та педагогическая работа, которая в силу моего статуса бывшего партизана началась с ассоциативной практики в рамках AGE, является более волнующей, потому что она адресована будущим строителям памяти, той молодежи, которая официально лишена необходимых знаний об историческом прошлом, которые придают им идентичность и социальную значимость. изобрести лучший мир. Мой контакт с этими тысячами молодых людей делает меня счастливым и полезным для дела, которому я по-прежнему привержен.

Несмотря на возникающие трудности и двусмысленности, эта работа с памятью будет заложена в будущем мышлении тех, кто не отказывается от знания ценностей социальной эмансипации и свободы. Даже несмотря на маргинализацию, мы будем продолжать пропагандировать наше достоинство как антифашистов.

Я осознаю, что это письмо доставит неудобства честным товарищам, преданным благому делу, которые не рассчитывали на публикацию каких-либо фактов, которые я указал. Но я бы предал свои идеалы, если бы был замешан в сокрытии недостатков, несовместимых с принципами, которые вдохновляли меня на борьбу. Мое желание состоит в том, чтобы сделать прошлое известным, чтобы оно укоренило сознание и волю в проекте преобразования общества, которое отказывает нам во всех правах человека и социальных правах.

Примечания

1

Фалангисты – члены Испанской Фаланги, испанские фашисты.

2

Соматены – члены добровольческих фашистских ополчений. Чаще всего организовывались из соседей по одной улице или кварталу. В их задачи входило следить за «подозрительными и аморальными лицами»,