Довоенная книга

Михаил Шевелёв

Довоенная книга

Оформление Валерий Калныньш

Портрет автора книги Борис Жутовский

© М. В. Шевелёв

© «Время», 2022

* * *

Никогда в жизни никакого отношения к художественной литературе не имел. Был добросовестным читателем, и все. И не планировал иметь. Мне вполне хватало журналистики, я ею и занимался довольно долго и с удовольствием.

А потом эта профессия для меня закончилась. Не в одночасье это произошло, постепенно, но в две тысячи четырнадцатом, после Крыма и Донбасса, стало ясно: нет таких российских средств массовой информации, где мне хотелось бы работать. Слишком много требуется компромиссов.

Средств массовой информации не осталось, а зуд вот этот – буквы складывать в слова, потом в предложения и абзацы – никуда не делся. Ломка, надо сказать, довольно болезненная.

Я и подумал: что я теряю, если попробую что-то написать не репортажное? Не получится – ну и гори оно огнем, не корову проигрываю.

Трудность была в том, что придумывать я не умею – только запоминать и записывать увиденное и услышанное. Но проблема оказалась решаемая. Надо было для начала просто повспоминать. Я лет десять проработал военным корреспондентом – в Южной Осетии, Карабахе, Абхазии, Чечне, других местах – там было что запомнить.

Оттуда и первый рассказ – «Август».

Август

Пристал Пашка ко мне, как банный лист. Поедем да поедем, что мы здесь сидим, чего ради, август, город пустой, ничего не происходит, работы нет, гонораров, соответственно, тоже нет… давай, поехали…

– Куда? – спрашиваю, просто чтобы отвязаться.

– О, – говорит Пашка, – вот начался деловой разговор. Есть идея. Поехали снимем кино про Карабах, Южную Осетию и Абхазию с Приднестровьем – типа, как живут непризнанные республики, кровью завоевавшие свою независимость.

А мы с ним только-только из Чечни вернулись, три недели шлялись.

– Вот не наелся ты говна. Давай хоть отоспимся, отмоемся, дела какие-нибудь поделаем, и вообще, ты по суточным соскучился – ты и езжай снимать эту байду.

– Нет, меня Кушнер одного не отпускает, только с тобой. Он считает, что я Абхазию от Приднестровья не отличаю, поэтому привезу некондицию.

– Он прав, если не кривить душой.

– Да я не спорю, но давай поехали, будь человеком, мне правда очень надо, я в три конца должен, и ты же мой лучший друг.

Ну и уговорил, конечно. Действительно, Москва в августе – это кладбище, с которого все покойники разъехались по отпускам. Осталась жара и тоска, и дружить я умею. Поехали, черт с тобой.

Первым номером программы выбрали Южную Осетию. Во-первых, ближе других, а во-вторых, там у меня дружок, Тамерлан, он в местном театре главный режиссер. Тамерлан набрал дома молодых ребят и два года курс в Москве готовил, в Щуке. А сейчас они вернулись, и у них первая премьера. Интересно же, в смысле, сюжет же.

Цхинвали в девяносто пятом – это то еще бытовое удовольствие. Света нету, дорог нету, жрать негде, в единственной гостинице всего один номер, в котором есть вода, поэтому живем мы втроем, а чтоб не слушать по ночам храп Кости-оператора, играем до утра в пятьсот одно.

И вот ничего нету, а театр есть. И там действительно первая премьера: в последний раз еще до первой войны что-то играли, то есть лет семь назад. Им даже свет дают по вечерам, чтобы они могли репетировать. Потому что подлинная независимость начинается с собственной культуры, а не с флага, герба и аксельбантов на самодельных генералах, как я правильно написал в закадровом тексте.

Два дня мы снимаем последние репетиции, на третий – премьера.

Снимаем – слабо сказано. Мы творим, мы создаем выдающееся кино, нас ждут Канны и Венеция. Я видал Пашку в кураже, он вообще легко заводится, но чтобы в таком, чтобы так… На пике вдохновения он придумал подвесить Костю на крюке, оставшемся от люстры по центру зала, чтобы снять общий план, и если бы я не сказал «хорош, крюк ржавый, а у Кости трое детей», он бы это сделал, потому что Костя – существо безответное.

И в общем понятно было, чего он так завелся, дурак не поймет.

Они все были хороши необыкновенно, эти двадцатилетние ребята, которых Тамерлан повез в Москву, и они потом не стали за нее цепляться, а вернулись домой, потому что родина начинается там, где кончаются деньги, как тоже правильно было отмечено в закадровом тексте. И что за патриотическую чушь они играли на родном языке, не имело совершенно никакого значения.

Но среди них была Мадина, и Пашка завелся. Осетинки вообще самые красивые на Кавказе, но Мадина была… короче, Пашку можно было понять.

Его можно было понять, но у всего есть пределы.

– Ты, – спрашивает, – можешь сегодня после пьянки в честь премьеры переночевать у Тамерлана? И Костю прихватить.

– Могу, – говорю, – я все могу, но послушай меня. Я не ханжа. И я тебе слова не сказал ни разу, когда ты прошмандовок собирал вокруг себя по командировкам. Но это – другое. Мы завтра уедем, а она останется в этой деревне, где все знают всё про всех. Это Кавказ. Это провинциальный Кавказ. Ты ей хочешь печать на лоб поставить на всю оставшуюся жизнь? Ты хоть понимаешь, что творишь?

– Я понимаю. И не лезь. Потому что это ты не понимаешь.

– Я переночую у Тамерлана и Костю прихвачу. Но запомни: это наша последняя командировка. Потому что ты пошлый гондон. Блистательный столичный журналист и юная провинциальная актриса – тебя самого не тошнит от этого сюжета?

– Утром поговорим.

Утром пришли с Костей в гостиницу. Выходит к нам Пашка, в руках четыре кассеты, тогда еще на Betacam снимали. Держите, говорит, приедете – отдайте Олесе Бондаревской, пусть она сюжет клепает. Она толковая, у нее хорошо получится, вы только за титрами проследите.

– В чем дело?

– Я остаюсь. Мы с Мадиной женимся, через три дня в храме венчание, я договорился.

Ну, мы деньги, какие были, ему оставили и уехали.

Потом лет десять все, кто в Цхинвали ездил, обязательно таскали туда всякие памперсы, присыпки какие-то, лекарства, шмотье. Колхоз же тесный, все про эту историю знали, и неважно, кто как друг к другу относится, есть же какие-то понятия, двое детей все-таки, не хвост собачий. Алан и Паша-младший. Алану уже двадцать два. Он родился в мае девяносто шестого. Понятно, Эйнштейном быть не надо: август плюс девять.

Паше-младшему пятнадцать, он две тысячи второго.

Пашка в Цхинвали – уважаемый человек.

Пашка. Преподает. Журналистику. Неважно где. Поверить в это невозможно, но приходится.

Жалко, видимся редко.

Я не езжу в Южную Осетию, потому что там давно ничего не происходит. Так, вялотекущая независимость.

Он не ездит в Москву. С тех пор как Мадину убили. В восьмом году во время второй войны. Танк проезжал, случайно дом задел, а там такая постройка – ей много не надо, ее и завалило. Хорошо, дети в подвале были.

Я еще спросил, когда мы в последний раз виделись: чей танк-то был, наш или как? Пашка сказал – ваш.

* * *

Когда журналистика закончилась, а литературные гонорары еще только снились (этот процесс продолжается), неизбежно встал вопрос, где добывать хлеб насущный.

Спасибо добрым людям, которые меня позвали работать в один благотворительный фонд. Он помогает обитателям Домов матери и ребенка. Это такие заведения в российских исправительных колониях, где содержатся матери с маленькими детьми – они там либо родились после свиданий, либо были зачаты еще до приговора.

Один важный урок я получил, когда работал в этом фонде. Даже не урок – содержание я и так знал, но формулировку – ее бы в граните отлить. Мне ее подарила Светлана Александровна, начальник Дома матери и ребенка в одной из колоний.

У Светланы Александровны была мечта – икеевская кухня, которую она как увидела, так покой потеряла. Она захотела поставить такую в своем Доме матери и ребенка, чтобы ее подопечные видели, что есть другая жизнь, и тянулись к ней. Светлана Александровна не столько за них переживала, сколько за детей, потому что она педиатром раньше работала, пока больницу не закрыли в поселке и осталась для трудоустройства одна зона.

Кухня-то сама по себе не вопрос, деньги есть. Проблема – ее в зону затащить. Нерешаемая. Сто тридцать пять разрешений для этого нужно, пятьсот десять согласований, еще полтонны виз, и в результате все равно откажут. Потому что, когда отечество начинает печься о ближнем, оно конкуренции не терпит. Если речь о мелочевке всякой вроде памперсов, еще так или сяк можно договориться, а когда о такой капитальной вещи, как кухня, – нет, просто нереально.

А Светлана Александровна говорит: покупайте и привозите, дальше не ваша забота. И через неделю после доставки звонит: приезжайте полюбуйтесь, как встала, – сердце поет.

У меня глаза на лоб, потому что такого быть не может ни при каких обстоятельствах, плавали, знаем. И я не поехал, а помчался – увидеть чудо.

И оно мне было явлено. Вот она, кухня – стоит, сверкает и переливается, оступившиеся матери на нее только что не молятся под руководством Светланы Александровны.

Но как, спрашиваю, как вам это удалось?

Я, рассказывает Светлана Александровна, больничный взяла с четверга. А в среду вечером контингент пригнала и кухню вашу, все сорок шесть коробок, со склада, он до периметра, вынесла и сложила на крыльце штаба, он тоже не в зоне.

В четверг утром все прутся на планерку, начальник впереди, ему плохо. Он голову поднимает, коробки видит – это еще что такое, спрашивает. Ему отвечают – это для Дома матери и ребенка привезли. Ну и тащите к матери и ребенку, что оно здесь валяется, проход загораживает.

Им велено тащить, они тащат. На вахте спрашивают: алё, а бумаги? А те им – начальник приказал, с него и требуйте. А с него с утра чего-нибудь требовать дураков нету. Ну и все. Потому что, если вещь в зону попала, она оттуда уже не вернется никогда. Я на всякий случай кота тянуть не стала, подписала за свои деньги вольную бригаду, которая у нас ремонт делала, они мне за день все смонтировали, не отдирать же теперь обратно.

Опера мне потом предъявили – а каким образом, Светлана Александровна, гуманитарка в зону попала? Понятия не имею, говорю, я на больничном была. Они: поняли. Еще бы они не поняли. Я же их детей тоже смотрю, и мне их женам только намекнуть про ущерб детской психике от вида бухающего отца – им сильно не до моей гуманитарки станет.

Потому что, пояснила Светлана Александровна, подытоживая рассказ о попадании икеевской кухни в места лишения свободы, государство у нас очень хорошее, но насквозь мудацкое, с ним надо по-доброму.

Познавательный опыт, ничего не скажешь. Поэтому два раза спасибо добрым людям, которые заботятся об этих женщинах и детях, до которых мало кому есть дело. Еще и за то, что благодаря им появился рассказ «Доставлено, прочитано».

Доставлено, прочитано

Понедельник

я был идиот. я тебя очень люблю. давай поженимся. и у нас будут дети. и собака

Доставлено в 20:42

Ошиблись номером. Отправьте на правильный

Доставлено в 20:43

ох. вы меня спасли!!! спасибо)))))))

Доставлено в 20:50

Не за что. Завидую адресату

Доставлено в 20:51

Четверг

завидовать особенно нечему

Доставлено в 05:54

Вы в своем уме? 6 утра

Доставлено в 05:59

простите не посмотрел и разбудил

Доставлено в 10:46

Да ладно. Что, не помогла собака?

Доставлено в 10:47

нет

Доставлено в 10:48

И запили. Угадала?

Доставлено в 11:45

да

Доставлено в 11:46

Не пейте, не поможет. Всех бросали

Доставлено в 12:03

так – нет

Доставлено в 12:06

Извините, я на работе

Доставлено в 14:07

вы уже освободились?

Доставлено в 19:04

Вам психологическая помощь нужна при запое? Идите в наркодиспансер

Доставлено в 19:07

тяжелый день?

Доставлено в 19:08

Да!!! Еще надо внуков из школы забрать и мужа накормить

Доставлено в 19:11

ясно

Доставлено в 19:12

Ясно – и забыли мой номер

Доставлено в 19:14

Пятница

Але, гараж. Сколько уже за шиворотом?

Доставлено в 02:39

)))

Доставлено в 02:40

Понятно. В буквы мы уже, значит, не попадаем

Доставлено в 02:40

)))))))

Доставлено в 02:41

Вот это вот)))) – это коровье мычание

Доставлено в 02:42

муж накормлен внуки уложены?

Доставлено в 02:44

Послушайте, я не то что имени вашего не знаю и возраста, но даже пола

Доставлено в 02:45

мужской. 32. Алексей

Доставлено в 02:48

Наврать можно что угодно

Доставлено в 02:50

женский. 64. зульфия. так пойдет?

Доставлено в 02:51

Уже лучше. Все равно не пейте

Доставлено в 02:53

а вы-то?

Доставлено в 02:55

Я не пью

Доставлено в 02:57

в смысле – кто вы? про внуков и мужа я уже понял

Доставлено в 03:01

Женский. 29. Юлия. Извините, что рявкнула вчера

Доставлено в 03:04

тяжелый день – угадал?

Доставлено в 03:14

Да не то слово, переругалась со всеми и ноготь сломала, тут вы еще. А может, есть муж, вам откуда знать

Доставлено в 03:16

в 3 ночи переписываться с человеком без роду без полу?

Доставлено в 03:17

Спокойной ночи

Доставлено в 03:20

и вам

Доставлено в 03:22

Суббота

доброе утро, Юлия

Доставлено в 10:27

Предположим

Доставлено в 10:30

интересно я у вас в контактах кто?

Доставлено в 10:32

Муму

Доставлено в 10:41

???

Доставлено в 10:49

Мне понравилось про собаку – это сильный аргумент при женитьбе. Но «собака» слово длинное, я сократила

Доставлено в 11:03

А я у вас? Бесплатная горячая линия на случай матримониальной катастрофы?

Доставлено в 11:05

вы у меня – единственная

Доставлено в 11:07

Признавайтесь, Зульфия, вы маньяк?

Доставлено в 11:11

нет я потом объясню. хотите перепишу если вам неприятно

Доставлено в 11:15

Оставьте как есть. Следователь спросит – а какие доказательства, что он маньяк? А я отвечу – да вы посмотрите, как я у него в контактах записана. И все, вас закрывают

Доставлено в 11:17

переписал. теперь вы истица

Доставлено в 11:40

Час от часу не легче. Заявительница, если уж на то пошло. Пока дело до суда не дошло

Доставлено в 11:45

вы юрист?

Доставлено в 11:47

Что, страшно стало? Да, типа того. А вы?

Доставлено в 12:03

журналист

Доставлено в 12:06

Похоже. Заглавных букв не признаем, знаки препинания презираем, пьющий, с бабами не везет – все сходится

Доставлено в 12:08

Вы граммар-наци? И кстати, не людям, употребляющим выражение «типа того», попрекать других орфоэпическими погрешностями в коммуникативных сообщениях.

Доставлено в 12:10

Боже, вот она – встреча родственных душ. Мама, я стою вся такая, а он подходит такой, ваще, и знает слово «орфоэпия»! Или вы кого-то наняли, чтобы произвести на меня впечатление?

Доставлено в 12:14

Да так, пару таджиков

Доставлено в 12:17

Передайте им, что слово «орфоэпия» красивое, но к контексту нашей коммуникации не относится

Доставлено в 12:20

Но впечатление-то произведено?

Доставлено в 12:24

Невероятное. Все, я побежала

Доставлено в 12:27

Свидание?

Доставлено в 12:29

И не одно. Думаю, может, оргия срастется

Доставлено в 12:38

Срослась?

Доставлено в 22:37

Оргия-то? Еще как. Памперсы поменяла, унитаз отскребла, борщ сварила, множественный оргазм получила

Доставлено в 22:38

Похоже, было здорово

Доставлено в 22:40

Незабываемо. У родителей была. Мать после инсульта, а у отца руки из жопы растут

Доставлено в 22:42

Левая сторона, правая?

Доставлено в 22:45

Левая. И речь. Сейчас уже получше, а был кошмар. Пойду что-нибудь съем и выпью рюмку, не при вас будет сказано

Доставлено в 22:46

Полегчало?

Доставлено в 23:51

Уфф. Как там – не одумалась ваша барышня?

Доставлено в 23:56

Нет

Доставлено в 23.59

Не переживайте. Неделя оскорбленного молчания – нормальный срок для дрессировки. Как специалист вам говорю

Доставлено в 24:00

Воскресенье

Если вы такой специалист – где ваши результаты?

Доставлено в 00:15

Настоящих профессионалов увлекает процесс. Что у вас там произошло-то? По пьяни пристали к ее лучшей подруге?

Доставлено в 00:21

Можно я вам позвоню?

Доставлено в 00:25

Не надо звонить. Совсем «Ирония судьбы» получится. Там квартирой ошиблись, тут номером. Пошлятина какая

Доставлено в 00:30

Хорошее кино

Доставлено в 00:37

Ипполита ужасно жалко. Не вздумайте звонить. Спокойной ночи

Доставлено 00:39

Писать можно?

Доставлено в 10:30

Началось в колхозе утро… Пишите, вы же писатель. Где, кстати, вы трудитесь на этой увлекательной ниве?

Доставлено в 10:32

И общественно, заметим, полезной. Нигде. Когда Украина началась, поперли отовсюду, но я бы и сам ушел из этого зверинца

Доставлено в 10:34

Достойно, Алексей, браво. А чем добываете хлеб насущный с такой гражданской позицией? О! А может, вы никакой не маньяк, а простой брачный аферист?

Доставлено в 10:41

Переводами добываю. Аферист из меня не вышел, как вы могли заметить

Доставлено в 11:01

Потому что пьете на работе

Доставлено в 11:06

А вы чем занимаетесь?

Доставлено в 11:07

Стою на страже корпоративных интересов

Доставлено в 11:09

А в фб вы кто?

Доставлено в 11:11

Ага. В фб я такой конь в очень красивом пальто, скачу галопом в Караганду. Найдете, не перепутаете?

Доставлено в 11:15

Строго

Доставлено в 11:20

У нас на сельских танцах так, руки ниже талии не опускать. Отлично поболтали, теперь я в кино. А вы – проверять почту. По моим расчетам, вам сегодня ответят про собак и детей

Доставлено в 11:21

Почему?

Доставлено в 11:22

Воскресенье, знаете ли, самый тоскливый день у девушек. В субботу хоть забухать можно, а в воскресенье либо удавиться, либо на таких, как вы, соглашаться. Пока-пока, хорошего выходного, всем чмоки в этом чате!!!

Доставлено в 11:22

Что смотреть идете?

Доставлено в 11:24

«Левиафана». Я пропустила и теперь совершенно выпадаю из дискурса в интеллектуальных кругах

Доставлено в 11:26

Вы меня обманули, Юлия

Доставлено в 22:15

Как мне это удалось?

Доставлено в 22:16

Ни коня, ни пальто. Весь Киноцентр обошел

Доставлено в 22:23

Что?!

Доставлено в 22:24

«Левиафана» сегодня давали в единственном месте. Я туда и поперся. Нет коня! Одни пальто

Доставлено в 22:27

О господи

Доставлено в 22:34

Нормально.

Доставлено в 22:35

Все равно, так не делают. Хорошее кино. Но еще раз увижу слово «прайваси» – пеняйте на себя

Доставлено в 22:36

Ну длинно же – частное пространство. А смертная казнь запрещена. Вам как юристу это должно быть известно

Прочитано в 22:36

Я корпоративный юрист. У нас разрешена

Прочитано в 22:37

Что, жесткие нравы в мире чистогана?

Доставлено в 22:37

В гестапо некоторых людей не любили за жестокость – это точно про наших. Мне бы половину этих денег где-нибудь еще платили, только бы меня и видели

Доставлено в 22:38

Чем пробавляется корпорация-то?

Доставлено в 22:39

Формально углеводородами. На самом деле – человечиной. «Роснефть»

Доставлено в 22:40

Ого

Доставлено в 22:40

И я вас серьезно прошу – не делайте так больше, как сегодня. И вообще, держитесь ближе к средствам связи. Там уже вас ждут для обсуждения породы собаки и выбора занавесок в детской

Доставлено в 22:41

Фокстерьер. Бежевые. С ламбрекенами, что бы это ни значило

Доставлено в 22:41

Алексей, можно я вам серьезно скажу и пойду спать? Видно, что вы недурной человек, и трепаться с вами забавно. Но вы бы как отнеслись к случайной девушке, которая только что пережила трагедию, а вы ее пожалели, а она немедленно начала вас клеить?

Доставлено в 22:42

Я бы продолжал жалеть. Если серьезно, то мне вам надо кое-что рассказать. Я поэтому хочу позвонить. Это важно

Доставлено в 22:44

То есть дело еще хуже, чем я предполагала? Дайте угадаю. Вы – трансгендер, похитивший общак у шайки гомофобов?

Доставлено в 23:04

Все верно. Мне бы 5 минут поговорить. Если после этого скажете, что все, я и писать перестану. 5 минут, пожалуйста

Доставлено в 23:07

Подумаю

Доставлено в 23:09

Понедельник

Что надумали?

Доставлено в 09:30

А где мое «доброе утро, Юлия»?

Доставлено в 09:31

Виноват. Доброе утро, Юлия

Доставлено в 09:34

То-то же. Похоже, стороны не сошлись в вопросе о дизайне ламбрекенов. Или она потребовала чихуахуа?

Доставлено в 09:37

Лысую мексиканскую собаку. Но это мое предположение

Доставлено в 09:40

Убивать надо за одно такое предположение. Да и вы не лучше. Я почитала про этих ваших фокстерьеров. Они же сумасшедшие на всю голову

Доставлено в 09:53

Зато веселые. А мы все нормальные?

Доставлено в 09:57

Но-но, без обобщений. Хотя… Ну что ты будешь делать, семь пар колготок и все рваные. А мне ведь сегодня вместе со всем олигархозом делить с Лукойлом Тимано-Печерское месторождение. Ладно, перетерпят

Доставлено в 10:05

Удачи

Доставлено в 10:06

Спасибо. Я разбазариваю народные недра до двух и буду недоступна

Доставлено в 10:07

Разбазарили?

Доставлено в 14:30

Только вывалились

Доставлено в 14:33

Кто победил?

Доставлено в 14:34

Как обычно. Отпальцевались и побежали стучать друг на друга в Кремль. Пошла писать протокол этого эпического зрелища. Дома буду к девяти. Я решила – звоните, хуже все равно не будет. Регламент не нарушать – 5 мин

Доставлено в 14:35

Спасибо! Звоню!

Доставлено в 19:36

Алексей, какой вы, оказывается, интересный мужчина. Может, сразу увидимся? Весь день думаю только о тебе, милый)))

Доставлено в 20:19

Не понял

Доставлено в 20:21

Ща объясню. Подвозила после работы Наташку из бухгалтерии до метро. Она говорит, представляешь, какие мужики бывают, мне тут смс пришла, чувак номером ошибся, а он ей пишет, что любит, и давай поженимся, еще про детей и собаку. А ты, спрашиваю. А я что, не мне же пишут, но прикинь, как некоторым везет. Тут такое дело, Алексей, у нас с ней номера на одну цифру различаются. В следующий раз, когда будешь телок разводить, помни, что есть такая вещь – корпоративные номера, гондон

Доставлено в 20:32

Юля, послушайте меня! Пожалуйста! Я за этим и хотел позвонить, чтобы все объяснить

Не Доставлено

Юля, выслушайте, прошу

Не Доставлено

Вторник

Юля!!!

Доставлено в 00:44

Думаю, может, скормить тебя нашей службе безопасности? Там есть пара козлов, они за минет заставят тебя собственные яйца жевать, а я посмотрю

Доставлено в 00:45

дочитайте. все правда. я двадцать штук таких смс послал на случайные номера, только последнюю цифру менял. я никого не разводил

Доставлено в 00:50

Теперь понятно. Иначе не дрочится

Доставлено в 00:53

Я подумал, что если кто-то обратит внимание и подскажет, что номер неправильный – тот хороший человек, добрый.

Как по-другому найти? На сайте знакомств, что ли, объявлять – ищу доброго человека?

Доставлено в 01:10

Много жалостливых овец повелось?

Доставлено в 01:15

Вы единственная. Простите, я должен был сразу сказать

Доставлено в 01:20

Мне похуй

Доставлено в 01:21

Что я сделал дурного? Мог человек такую смс написать? Мог номером ошибиться? Мог ему ответ понравиться?

Доставлено в 09:37

Ты врал, гнида, ты кастинг устроил. Те, которые поддать и в койку, и не звони мне на домашний, – те лучше. Честнее. А вы как глисты, изнутри жрете. Романтики сраные

Доставлено в 09:42

Юля, это несправедливо

Доставлено в 09:50

Исчезни, тварь

Доставлено в 10:01

Пятница

Юля

Не Доставлено

Суббота

Юля?

Не Доставлено

Воскресенье

Юля же!!!!

Не Доставлено

Понедельник

Юля, правда, это не только для меня важно, но и для вас

Не Доставлено

Среда

Юля, выслушайте меня, ради бога

Доставлено в 09:35

Я знаю, что тебе надо, свинья. Ты же ничтожество. Пробухал все выходные, потому что тебя совесть мучает. Но это тебе только кажется, потому что совести у тебя нет. Трусость есть, а совести нету. Вон пошел

Доставлено в 09:45

Юля, поговорите со мной. Это важно

Доставлено в 10:01

(800)

Доставлено в 10:12

«Роснефть» не работает с МТС. Они корпоративные клиенты Билайна. И никогда не работала

Доставлено в 10:20

У тебя телефон заклинило? Ладно, я не чужда благотворительности. Итак, начнем… Да, да, мой зайчик, я так тебя ждала… расстегивай скорей…

Доставлено в 10:45

Еще у меня в МТС есть приятель. Он мне задолжал за одну услугу. А теперь мы в расчете. Я попросил, и он сделал мне биллинг по вашему номеру

Доставлено в 11:03

Тебе как еще сказать? Отъебись

Доставлено в 11:05

Два последних года вы никуда не выезжали из поселка Головино во Владимирской области. Это 40 километров от Владимира. Единственное предприятие, которое там работает, – женская колония № 16. Вы за периметром или снаружи?

Доставлено в 11:07

А вот сейчас, Алексей, я с вами поговорю всерьез. Вы верующий человек?

Доставлено в 11:10

Почему вы спрашиваете?

Доставлено в 11:17

Потому что за такие шутки на том свете спросят строго. Или я выйду и не поленюсь вас найти, если неверующий

Доставлено в 11:28

Верующий. Но не воцерковленный. Шутки действительно кончились. Надо что-то передать – еду, вещи?

Доставлено в 11:31

Собери, пожалуйста, куртку на пуху, пару свитеров и валенки 44-го размера и засунь себе в жопу. Из еды – шпрот банок пять, картошки покрупнее и кочан капусты. И туда же

Доставлено в 11:33

Я же вам сказал – шутки кончились

Доставлено в 12:02

Ладно, а то это никогда не кончится. Поговорим как ничтожество с ничтожеством. Вам стыдно, Алексей? Хотите искупить? Не переживайте. Я вас понимаю и прощаю. Живите в ладу с собой. Так хорошо? Все? Всего вам доброго, и правда, не пейте

Доставлено в 12:14

Нет, не все. И я не пью

Доставлено в 13:07

Что еще? Интересуют чарующие подробности местной жизни?

Доставлено в 13:12

«Роснефть», все дела – правда?

Доставлено в 13:16

Да

Доставлено в 13.18

Мать после инсульта?

Доставлено в 13:24

Да

Доставлено в 13:29

Дайте телефон родителей. И предупредите, что я позвоню

Доставлено в 13:37

Все грехи уже отпущены, Алексей. Не надо так карячиться

Доставлено в 13:39

Дайте телефон

Доставлено в 17:54

И что я должна им сообщить? Правду? Позвонит тебе, папуля, один раскаявшийся аферист, зачем – не знаю, с похмелья, наверное

Доставлено в 17:55

Почему так долго не отвечали?

Доставлено в 17:56

Есть еще заботы, кроме вашего душеспасения, представляете? В художественной самодеятельности выступала, делом доказывала, что встала на путь исправления

Доставлено в 17:59

Телефон родителей дадите?

Доставлено в 18:02

Нет. Зачем?

Доставлено в 18.03

Унитаз могу отскрести. Борщ не умею, к сожалению

Доставлено в 18:04

Не надо. А почему, кстати, вы не интересуетесь моей статьей? Ведь свербит же? Я вам облегчу жизнь. 241, часть 2, потрудитесь изучить

Доставлено в 18:07

Я не спрашивал, потому что думал, вы сами скажете, если захотите. Изучил 241-ю, «Организация занятия проституцией». Сайт Минюста говорит другое

Доставлено в 18:22

Врете. Как вы меня там нашли без фамилии?

Доставлено в 18:47

В колонии № 16 сейчас всего две Юлии. Одна за убийство несовершеннолетнего, другая за наркотики. За проституцию нет никого

Доставлено в 19:01

Какая жалость, не с кем предаться воспоминаниям. Греха на душу не возьму, я за наркоту

Доставлено в 19:04

Ясно

Доставлено в 19:05

Ясно тебе?! Козел ты все-таки. Бывший муж употреблял и торговал, а я развозила по закладкам, потому что любила его. Любила. Его взяли, он всех сдал, чтобы не сесть, и меня заодно

Доставлено в 19:08

Прости

Доставлено в 19:19

Что же ты такой слизняк? Девятнадцатое прости за неделю

Доставлено в 19:20

Считала, значит

Доставлено в 19:22

Я устала, я сплю, пропадите вы все пропадом

Доставлено в 19:24

Четверг

Доброе утро, Юлия

Доставлено в 09:45

Здравствуй, Вася. Ты мне всю ночь снился

Доставлено в 09:47

Это Алексей

Доставлено в 09:49

Тьфу ты, какой конфуз. Столько абонентов, путаешься иногда. Не принимайте близко к сердцу, вы, конечно, самый ценный

Доставлено в 09:53

Можно спросить одну вещь?

Доставлено в 10:02

Про детей или про собак? Спрашивайте, я специалист и по тому, и по другому

Доставлено в 10:06

Наташа из бухгалтерии

Доставлено в 10:08

А. Вон она сидит, растратчица, на соседней койке. Мы обе денег дали, нам два номера и подогнали соседние. Менты в каком-то офисе отжали при обыске корпоративную собственность, как я догадываюсь, и сюда толкнули

Доставлено в 11:13

Понял

Доставлено в 11:17

Хотите, ее номер дам? Шестой номер, между прочим, извините за тавтологию. И освобождается скоро

Доставлено в 11:22

Не хочу

Доставлено в 11:26

Зря. Она тут от вашего текста каждый вечер кончает

Доставлено в 12:01

Если не затруднит, мы закончим с этой физиологией и с матом. Раз и навсегда

Доставлено в 12:34

Да-да-да, мне еще Анна Павловна Шерер указывала на некоторую несдержанность в устной речи

Доставлено в 15:47

Правильно делала

Доставлено в 15:48

Это куда же мы запропастились на три часа? Девичье сердце чует неладное. Коварная разлучница согласилась на фокстерьера и бежевые занавески в детской?

Доставлено в 15:49

Да. Но я сказал – доберман и зеленые

Доставлено в 15:51

Объясни мне без вот этого всего – что тебе надо? Ты облажался, я тоже не д’Артаньян. Дальше что?

Доставлено в 15:54

Не знаю, что дальше. Просто вот так. Одну вещь скажу, может, ты поймешь. У меня первый редактор был в газете, он говорил – текст никогда не врет. Я раньше не понимал, а теперь понял, точно – не врет. Будешь смеяться, но я твои смс перечитываю

Доставлено в 16:02

Это любимая филфаковская присказка – про текст не врет. И правильная, да

Доставлено в 16:10

Ты не

Доставлено в 16:17

Бросила филфак после второго курса. Оттуда либо замуж, либо жить на копейки. Пошла на юридический. Прости, но я об этом думаю все время. Зачем ты эти смс рассылал?

Доставлено в 17:01

От тоски. Ничего не получалось, ни с кем, никогда. Наверное, во мне дело. И я решил – кто первым отзовется, я от нее не отстану. Потому что она добрый человек. Глупо?

Доставлено в 17:10

А если бы это мужик оказался?

Доставлено в 17:40

Мужика я бы просто поблагодарил. Может, даже бутылку привез бы

Доставлено в 17:59

Жалко, что я не мужик

Доставлено в 18:02

Точно?

Доставлено в 18:09

Была бы я мужик, а ты баба, ты бы назывался заочница. И единственное, значит, мое развлечение на долгие годы – морочить тебе голову по переписке

Доставлено в 18:22

Почему долгие? По твоей статье УДО скоро

Доставлено в 18:55

Не факт, что дадут

Доставлено в 19:01

Почему?

Доставлено в 19:26

Два выговора. Один за неправильно застеленную кровать, другой за то, что активистку одну послала

Доставлено в 19:34

Когда суд?

Доставлено в 19:35

Через три дня

Доставлено в 19:40

!!!!!!! твою мать. Раньше нельзя было сказать? Где?

Доставлено в 19:42

Ты же не спрашивал. В райцентре. Полянск называется

Доставлено в 19:44

Ясно. Я сейчас уйду со связи. Сам потом напишу

Доставлено в 19:45

Пятница

Ты где?

Доставлено в 10:46

А где мое «доброе утро, Вася»? На бегу. Напишу. Жди

Доставлено в 10:57

Долго еще?

Доставлено в 16:43

Только закончили, извини. Все, дело сделано

Доставлено в 16:45

Что за дело?

Доставлено в 16:59

Враги рода человеческого с ВГТРК свели меня с мужиком, который у них во владимирском филиале отвечает за криминальную хронику. Хороший человек, интеллигентный пропойца. Он сказал – приезжай, все сделаем. Утром был во Владимире, поехали с ним в этот Полянск. Пятнадцать минут назад вышли от твоего судьи, едем обратно. Я не человек, я теперь месторождение коньяка. Боюсь, отпустят тебя

Доставлено в 17:10

Это все правда?

Доставлено в 17:19

Да

Доставлено в 17:20

Ты чего молчишь? Я даже заснуть успел

Доставлено в 17:41

Плакала

Доставлено в 17:42

Перестань. Твой суд в понедельник в 11. Вот ты явишься туда с опухшей рожей – и до свидания, УДО

Доставлено в 17:44

Ты не понимаешь

Доставлено в 18:05

Ладно, потом объяснишь. Главное, рыдать кончай

Прочитано в 18:08

Уже

Доставлено в 18:10

Отлично. Тогда я еще немного посплю, ок?

Доставлено в 18:14

Напиши, когда сможешь

Доставлено в 18:15

Воскресенье

Прости, мы еще поддали, и я как заснул – так проснулся среди ночи. Не стал уже тебя будить

Доставлено в 08:20

Волновалась. Все ок?

Доставлено в 08:22

Все будет ок, когда в понедельник они тебя отпустят. Но судья сказал – говно вопрос. Насколько я помню)))

Доставлено в 08:27

Я все время думаю об этом. Нам же теперь придется увидеться

Доставлено в 08:51

Я бы не торопился, Надо подождать еще пару лет, дать чувствам окрепнуть

Доставлено в 09:00

Я серьезно

Доставлено в 09:02

Я тоже не шучу. Вот представь, у тебя действительно 241-я, и тебе еще два года осталось. Нам что же теперь – забыть все, что нас связывает?

Доставлено в 09:05

Прекрати, я сказала!! А если я корова кривоногая с прыщами?

Доставлено в 09:12

Не, которые с прыщами, так голос не повышают. А если я косоглазый карлик?

Доставлено в 09:30

Все равно страшно

Доставлено в 09:44

Хорошо, не будем видеться

Доставлено в 09:50

Убью. Все, я понеслась. Мне еще гладить, башку мыть, и девки меня стричь будут к завтрашнему

Доставлено в 09:59

Вынырнула?

Доставлено в 22:04

Да. С ног валюсь. Какой там первый бал Наташи Ростовой! Ее бы так завили, я бы на нее посмотрела. Меня теперь овчарки за свою принимают. Значит, смотри, меня на выходе будут шмонать, поэтому телефон я оставлю в зоне

Доставлено в 22:16

Не пререкайся только с ними там на суде, ок?

Доставлено в 22:18

Да что ты. Я весь день тренируюсь овцу включать. Как только вернусь – напишу

Доставлено в 22:20

Жду

Доставлено в 22:24

Жди. И я сегодня подумала: пусть как будет, так и будет. А хорошо, что ты на мой номер попал

Доставлено в 22:29

Спи давай уже

Доставлено в 22:30

Самое главное забыла. Наташка – дура

Доставлено в 22:31

Понедельник

Дааааааааа!!!!!!!!!!!!!

Доставлено в 14:27

!!!!!!!!!!!

Доставлено в 14:29

Встала!!!!!!!

Доставлено в 14:31

???

Доставлено в 14:35

Я!!!! На путь исправления!!! И социализациии!!!!!

Доставлено в 14:37

Мне тоже так кажется))))))))

Доставлено в 14:41

Лешка!!!!!! Спасибо!!!!!

Доставлено в 14:45

Брось. Для себя старался)))

Доставлено в 14:46

Плачу

Доставлено в 14:48

Когда тебя выпускают?

Доставлено в 14:51

Завтра!!!!! По закону положено через 10 дней, а там праздники!! Завтра!!!!!!!!! Я поскакала все бумажки оформлять, пока рабочий день, а их хренова туча! Знаешь, как я к тебе отношусь?

Доставлено в 15:02

Знаю. Как к Васе

Доставлено в 15:05

Даже еще лучше)))) вечером напишу!!!

Доставлено в 15:07

Ты живая там?

Доставлено в 22:40

Нет. Мы устроили отвальную. Все в хлам. В 10 завтра меня должны вывести. Потом отвезут на вокзал во Владимире, купят билет, и все. Как только буду на вокзале, напишу. Или даже позвоню. Если смелости хватит

Доставлено в 22:43

Если забудешь, я тебе напомню

Доставлено в 22:45

Леша))))

Вторник

Готова?

Доставлено в 10:12

Да!! Сижу жду оперчасть – по правилам они меня должны выводить. Потом на газель – и ура!

Доставлено в 10:15

Газель – отстой.

Доставлено в 10:20

Ты что, здесь?

Доставлено в 10:21

Где же мне быть?

Доставлено в 10:22

Нет нет пожалуйста уезжай пожалуйста я не хочу

Доставлено в 10:23

Почему?

Доставлено в 10:29

Пожалуйста я не хочу не могу

Доставлено в 10:31

Объясни

Доставлено в 10:34

Леша это не из-за тебя это из-меня из-за моей жизни уезжай

Доставлено в 10:36

Юль, что за фигня?

Доставлено в 10:39

Это не фигня

Доставлено в 10:44

Тебя кто-то встречает?

Доставлено в 10:45

Да да прости что так получилось я потом все объясню да

Доставлено в 10:49

Ладно

Доставлено в 10:53

Стой!!!! Вернись

Доставлено в 10:55

Что-то еще?

Доставлено в 10:59

Гори оно огнем я скажу. Меня никто не встречает – не в этом дело. Дом матери и ребенка – знаешь, что такое? Когда баба беременная садится и на зоне рожает, ее с ребенком туда отправляют. Ну вот

Доставлено в 11:02

О господи. Я-то уж подумал. Знаю. И про мать знаю, и про ребенка

Доставлено в 11:03

Откуда????

Доставлено в 11:05

А судья сказал, когда мы бухали – напрасно вы колготитесь, я бы ее и так отпустил, по закону положено, у нее же ребенок. А то чего ради я полный багажник памперсов приволок?

Доставлено в 11:12

Ты все эти дни знал и не сказал????

Доставлено в 11:16

Я решил, когда захочешь – сама скажешь. А главное – что это меняет? И долго ты собиралась его от меня прятать? И зачем?

Доставлено в 11:20

Не знаю. Я не знаю ничего. Я струсила

Доставлено в 11:26

Слушай, скажи этой твоей оперчасти, чтобы она перестала кота за яйца тянуть. Я задубел тут уже совсем, зима же, совесть надо иметь. А ты не трусь

Доставлено в 11:36

Иди в машину. Согрей салон. А то ребенка простудим. Он Настя кстати

Доставлено

* * *

Не люблю обобщающие слова – «народ», «интеллигенция», «левые», «правые». Даже местоимения «мы» и «они» раздражают. Потому что бессмысленные. Где начинаются обобщения, заканчиваются живые люди.

После одного случая перестал, например, употреблять слово «менты». Бьют, пытают и вымогают одни, а другие работают. И при повсеместной приверженности нормам права и глубоко укорененной законопослушности местного населения, работа эта не сахар.

С одной девушкой пару лет назад познакомился и с тех пор слово «менты» не произношу.

Все случилось из-за того, что счет за электричество пришел такой, как будто я алюминий на дому выплавляю. Поехал разбираться. Захожу в электрическую контору, там мрак. Когда первый «Макдональдс» открылся в Москве, очередь покороче была. Деваться некуда, беру номер – восемьдесят четвертый. Мама, говорю, дорогая, день пропал. Рядом девушка стоит, платит в терминале. Что, спрашивает, трагедия? Да не то слово, всех дел – ошибку поправить, а стоять придется часа три.

– А вы на машине?

– Да.

– До метро подвезете?

– Если часа три подождете.

– Пошли, – говорит, – за мной, сейчас ускорим процесс.

Выходим с ней на улицу.

– Ну?

– Ждем, – говорит, – сейчас тетки пообедают и придут курить. Ваше дело – молчать.

Все правильно спрогнозировала, пришла толпа электрических теток после обеда. Стоим все рядом, курим.

– Пора, – говорит девушка и начинает рыдать – сначала тихо, потом по нарастающей.

Самая сердобольная тетка наконец не выдерживает:

– Чего с тобой? – спрашивает.

– А-а-а, – говорит та сквозь сопли, – вообще жизни нету, четвертый муж подряд уходит, и пусть уже убирается, козел, чтобы его не видеть, а он все здесь, потому что счет за электричество пришел ошибочный, а жилье общее, и пока мы счет не исправим, я этого подонка буду наблюдать, а то он меня обманет, вы его просто не знаете, сил моих нету, пойду удавлюсь, а-а-а…

И на меня показывает.

– Дай сюда бумажки, ты, – сказала мне тетка.

Через пятнадцать минут я ушел из конторы совершенно оплеванный, но с исправленным счетом.

Подвез ее до метро. Спасибо, говорю. В расчете, сказала.

– Где же, – спрашиваю, – вы работаете, в театре, наверное?

– Если бы – в полиции работаю, я инспектор по делам несовершеннолетних, у моей клиентуры еще не такому научишься.

Когда стал безработным, появилось много свободного времени, и я стал осматриваться вокруг. И тогда вслед за ментами обрели плоть, кровь и имена ранее обезличенные соседи.

Что вокруг кипят подлинные страсти, я начал догадываться, когда однажды у собственного подъезда застал мужика, разговаривающего с домофоном.

– Ты где? – спросил домофон нетрезвым женским голосом.

– На крылечке твоем, – игриво ответил мужик, который тоже, прямо скажем, был не вполне.

– Сегодня же четверг. Домой иди.

– Танька, – радостно сообщил он, – ты не поверишь, у нас пожар!

Но я даже представить себе не мог масштаб происходящего у меня под боком. Постепенно узнал. Неоценимым оказался опыт посещения общих собраний жильцов дома. Вопросы там обсуждаются разные, но проходят они все по стандартному сценарию.

Предположим, в подвале завелись крысы.

Созывается общее собрание, на повестке дня два вопроса: «Кто знает, откуда берутся крысы?» и «Доколе?», постепенно сливающиеся в один. Выступления делятся на четыре типа: «Я предупреждал», «Дальше будет хуже», «Все от безверия» и монолог ненормальной фанатки ЗОЖ с первого этажа, которая сама не пьет и других подбивает.

Смелые обличают старшего по дому и требуют его замены. Умные ждут развития событий. Большинство составляют решившие, что сейчас самое время поднять заодно вопрос о замене домофонов и установке счетчиков.

Старший по дому с утра удачно продал на ближайшем рынке средство против крыс, новые домофоны и счетчики, в связи с чем к моменту собрания немного осоловел и в ответ на все претензии только вяло бормочет: «Это странно…»

Время от времени по полу пробегают крысы. Смелые кричат: «Крысы!» Умные молча поджимают ноги. Большинство завороженно смотрят на старшего по дому. Тот сочувственно икает. Поднимается шум, дезориентирующий крыс, которые в панике начинают жрать вообще что ни попадя.

Расходятся за полночь, ничего не решив, но обменявшись координатами и договорившись обязательно это дело продолжить.

Все отправляются спать, кроме самых смелых, которые идут бухать под окнами у фанатки ЗОЖ и составлять заговор против старшего по дому. Полночи она будет уговаривать их прекратить, потом оденется, торопливо накрасится, выйдет во двор, и утро будет непростым, но

Так появился рассказ «Местная».

Местная

Надьку из сорок третьей квартиры поперли с работы. За язык без костей и правдоискательство.

Как кризис начался, так зарплату стали не на карточки перечислять, а налом давать. Все берут, не спорят, одна Надька – да что такое, да как это, а если кредит оформлять или ипотеку, а пенсию нам потом с каких денег будут платить?

Где ты и где ипотека, опомнись, и до пенсии тебе еще семь верст огородами.

Она – нет, я сейчас в прокуратуру напишу, в трудовую инспекцию и еще профсоюз создам и возглавлю, чтобы меня не могли уволить, так в законе написано.

Ее тут же и уволили, естественно.

Это Надьку не отрезвило.

Оставшись без работы, она от нечего делать занялась собственным подъездом. Объявление повесила, что надо домофон поменять, и еще всякие вопросы обсудить, и давайте, значит, во вторник вечером все соберемся на площадке между третьим и четвертым этажами.

Мало того, не поленилась еще всем в дверь позвонить и напомнить. Надьке отказать трудно, потому что она хуже чем красивая – она обаятельная, и домофон действительно надо менять, он работает через раз.

Первыми во вторник собрались мы с Надькой и Серафима Ильинична из пятьдесят шестой квартиры.

Потом подтянулись остальные. Они не то чтобы сознательно пришли. Просто Серафима Ильинична тридцатого года рождения и слышит уже неважно. Надька стала ей старательно объяснять про домофон, а голос у нее очень звонкий, тут все и сбежались. Если бы меня там не было изначально, я бы тоже решил, что пожар.

Надька, говорю, ты не с того начинаешь, давай первым делом скинемся Серафиме на новый слуховой аппарат, потом уже можно будет ее привлекать к следующим проектам.

Скинуться не удалось ни на что, потому что начался, как обычно, базар сразу обо всем: кто про домофон, кто про шлагбаум на въезде во двор, кто про то, что старший по дому ворует, – дело и кончилось ничем.

Но домофон в итоге поменяли. Серега с седьмого этажа сказал, что он заплатит свои, поскольку он Надькин должник. Все согласились, конечно, что это справедливо.

Наташа, Серегина жена, с Надькой дружит и, когда футбол и телевизор занят, ходит к ней сериалы смотреть, немножко бухать и плакать.

В прошлом мае Наташа прибегает к Надьке в панике, достает из лифчика какие-то бумажки – пусть, говорит, у тебя полежат пока, у нас обыск. Чего ищут? – поинтересовалась Надька. Неучтенный нал.

Надька погуглила, что такое неучтенный нал, и через десять минут позвонила в дверь Серегиной квартиры.

Я, сообщает ментам, заяву принесла. На кого? На нее, отвечает Надька и показывает на Наташу. Найдете три лимона, тащите мне, это мои, она в долг взяла и не отдает, сука.

Вот теперь доброе дело Надьке вернулось, и нам всем тоже.

Успех с домофоном ее окрылил, тем более что работу Надька найти никак не может, то есть времени свободного у нее навалом.

На следующем этапе она решила построить пандус. Стариков в подъезде много, дом-то сталинский, плюс две матери с колясками и Вера, Серафимы Ильиничны внучка, на сносях. Пандус нужен.

Но тут дело пошло не так легко. Надька отправилась в управляющую компанию, там говорят – да-да-да, конечно, что за разговор, поставим пандус, он у нас даже запланирован. На когда? На третий квартал будущего года.

Надька пришла советоваться, как ускорить процесс. Юбку, говорит, может, покороче надеть, там начальник армянин, у меня есть такая, знаешь, зеленая. Знаю, говорю, но ксенофобские свои предрассудки оставь, и ты не могла бы потише орать, жена же дома, она может решить, что я под эту твою юбку заглядывал.

Твоей репутации уже ничто не угрожает, – это жена с кухни говорит (докричалась все-таки Надька), – а ты, Надька, иди сюда, я тебя научу, как жалобу писать на сайте мэрии.

Жалобу она ее писать научила, и через три дня появились в подъезде работяги, начали пандус мастерить. Надька их попросила, чтобы они его слева поставили, где перила: старикам же надо за что-то держаться, а работяги ни в какую, потому что у них проект, и в нем нарисовано – справа. Они долго препирались, потом Надьке надоело, и она включила сирену.

Появился старший, зовут Бахром. Надька объяснила, в чем коллизия, и вдруг без малейшего сопротивления Бахром этот капитулировал: конечно, говорит, не проблема, сделаем слева, тут отрежем, там подогнем и сделаем.

Надька поразилась такой легкой победе. И от растерянности и благодарности завела с Бахромом светскую беседу.

Что это, спрашивает, у вас не как у людей: бригада русская, а старший таджик? Мне, объяснил Бахром, начальство доверяет, потому что я единственный тут непьющий. Религия, догадалась Надька, не позволяет? Да нет, при чем тут, просто у меня белая горячка была, и я немного опасаюсь теперь.

Бахром оказался человек слова – пандус слева поставили. Но через два месяца пришла настоящая беда откуда не ждали: капитальный ремонт начался во всем доме, и без Бахрома это дело, конечно, кончилось бы плохо. Хорошо, что у Надьки его телефон сохранился.

Потому что это без слез было наблюдать невозможно. Сначала пришли и разворотили стены в подъезде, провода все наружу торчат – это они, значит, обозначили начало работ, как собака территорию метит. И исчезли на месяц. Потом, когда потеплело, подвесили люльки, начали фасад обдирать. А там хоть и пятидесятилетней давности, но лепнина все-таки, обидно же.

Дальше – больше, дошло дело до стояков. Вы, говорят, должны обеспечить нам доступ к ним, тогда мы стояки заменим. То есть люди своими руками должны плитку снести, а потом точно так же заново положить, когда эти закончат со стояками своими.

Жизни, короче, не стало, еще и домофон новый сломали. И главное – на них ничего не действует. Надька с Наташей орут на них, мы с женой пытаемся увещевать, Серега, любитель простых решений, обещает тросы перерезать, на которых люльки висят, – все без толку. Либо действительно по-русски не понимают, либо вид делают.

Тут Надька и вспомнила про Бахрома.

Тот пришел на следующий день после того, как она ему позвонила, и они начали вместе осматривать место происшествия. Надька пыталась обратить внимание на вот это все: провода торчат, рамы кривые, про стояки стала рассказывать. Бахром сказал: не надо, вижу, мы сами так работаем, когда не стыдно.

Потом, как рассказала Надька, он собрал во дворе бригаду и произнес речь. О чем она, понять, естественно, было нельзя, поскольку Бахром выступал на родном языке, но концовка оказалась доступной.

Один раз пришел, обратился к коллективу, потом стал каждый день заходить, проверять.

А он для них авторитет. Они все пацаны и в Москве без году неделя, только вчера из аулов. А Бахрому уже под тридцать, и он здесь карьеру сделал, старшим стал в бригаде, белую горячку победил и по-русски хорошо говорит, в отличие от этих.

Поэтому провода убрали в короба, как положено, домофон восстановили, подметать за собой стали после рабочего дня.

Ну и в результате возвращаюсь домой как-то поздно совсем и вижу: у Надькиной двери на первом этаже спит Бахром полулежа.

Он глаза открыл, я спрашиваю – что такое? Поздно, говорит, закончили на объекте, а день такой, вообще неудачный, менты приняли без регистрации, все деньги отобрали и продержали до двенадцати, поэтому пока добрался… Надежда, наверное, уже спит, будить не стал.

Ясно.

В дверь позвонил, она открыла сразу. Я говорю – второй ключ, вообще-то, полезно в доме иметь, чтобы люди на полу не валялись в подъезде.

Она отвечает – я сама тут сплю в коридоре, потому что извелась вся, третий же час ночи, а его все нет, я уже невесть что воображать начала.

Отлично, говорю, можете теперь продолжать спать поблизости, только подъезд не загромождайте. И сделай ты ему уже регистрацию, я же не каждый день так удачно возвращаюсь.

Не то что раньше, отвечает Надька, у которой, говорю же, язык без костей, и вообще, если бы я была твоей женой, то я бы удавилась, потому что… Я уже собрался ей ответить на такую наглую неблагодарность, хорошо Бахром вмешался: очень, сказал, есть хочется. Надька на кухню побежала.

Но у нее такой характер – когда другим что-то надо, она еще способна сосредоточиться, но если что-то для себя – а, потом. Вот с этим «а, потом» Надька и прощелкала все сроки, и, когда Бахрома во второй раз без регистрации поймали, отправился он прямиком в спецприемник в Печатниках ждать депортации.

Я с псом выхожу из подъезда, смотрю, они стоят, как на похоронах: Надька, на ней вообще лица нет, Наташа, Серафима Ильинична, еще две тетки из соседнего подъезда, я их никак запомнить по именам не могу.

Что, спрашиваю, случилось: Стас Михайлов помер или «Ашан» закрыли? Они рассказывают про Бахрома, который попался без регистрации. Вот же, коза ты, говорю, безалаберная, ведь предупреждали же тебя. Ладно, стой здесь, никуда не уходи, жди меня.

Я всегда утверждал, что все эти солнцевские, коптевские, курганские, и питерские, кстати, – все это детское питание в сравнении с настоящей мафией. Если есть в стране люди, сплоченные одной идеей и готовые ради нее на все, то это собачники. Некоторые считают, что их объединяет любовь к животным, а я полагаю, что ненависть к людям, но это, в конце концов, неважно, главное – солидарность.

Мы с псом гуляем по часам, в строго назначенное время. Потому что нас ждет Вайти. Она эрдельтерьер, и сука редкостная – во всех смыслах этого слова. Единственное живое существо, которое она любит, помимо хозяев, – это мой пес, но зато это настоящее чувство, беззаветное.

Тот, скажем прямо, тоже не образец общественного поведения: он считает, что если выйти из дому и не подраться со всеми встречными и поперечными, то, в общем, можно и не выходить. Единственный, кроме драки, стимул к прогулке – свидание с Вайти, к которой он тоже испытывает сильное чувство.

Приходим на бульвар, собаки бросаются друг к другу, образуют клубок и укатываются за горизонт.

Петр Васильевич, говорю хозяину Вайти, есть дело.

А я знаю, кому говорю. Когда люди два, как минимум, часа в день проводят вместе, надо же о чем-то беседовать, пока собаки собирают блох по кустам. Кто чем кормит, как чешет и какой ошейник от клещей лучше – когда мы с Петром Васильевичем исчерпали эти темы, перешли, естественно, к отечественному начальству, люди-то интеллигентные.

Сборище, говорю, идиотов.

Ничего подобного, вдруг веско отвечает Петр Васильевич. Как психиатр и доктор наук сообщаю вам, что идиотия – это диагноз, тяжкое заболевание, крайняя форма шизофрении, несчастные люди.

А эти, интересуюсь, тогда кто такие?

Симулянты, уверенно сказал Петр Васильевич.

После того как взаимное доверие установилось, я спросил, где Петр Васильевич работает. В госпитале МВД, оказалось, отделением заведует. Я не забыл.

Ну вот, жалуюсь я, раз в жизни наблюдаешь картину счастливой любви, потом, как всегда, появляется государство это, лезет сапогами в душу, и всему конец. И Бахром сейчас поедет к себе в Таджикистан без права возвращения лет на пять, а Надька здесь останется, а она очень хорошая и от этого несчастная, я бы вообще… если бы не…

За собаками последи, сказал Петр Васильевич, пока я звоню. Очень, говорит, все вовремя, у нас как раз один тут аттестацию проходит, он раньше в миграционной службе работал. Сейчас мы его озадачим, и он отзовется, будь уверен, а то ведь психологическая экспертиза – дело такое, многогранное, можно в заключении написать «стрессоустойчив», а можно и другую формулировку подыскать, и до свидания тогда, очередные звездочки.

Телефон достал, в сторону отошел.

Минут через десять возвращается. Нормально, говорит, все. Очень они там, в Печатниках, извинялись, что не могут сами ему регистрацию сделать, это только в районном отделении оформляют. Вечером, как обычно, в семь выходим?

Не знаю уж, кому там Петр Васильевич звонил, но явно этот человек что-то такое про свою стрессоустойчивость знал и комиссии с участием Петра Васильевича побаивался всерьез. Бахрома через пару часов аж на казенной машине к нашему подъезду доставили.

Надька отрыдалась, заново накрасилась и поскакала со всеми бумажками в районное отделение регистрацию оформлять. Я тебя умоляю, говорит, пока меня не будет, посиди с ним, ну мало ли, ну вдруг что-то случится, ну пожалуйста, чтоб у меня сердце на месте было; там бутылка коньяка в серванте, найдешь.

Я к себе зашел. Погуляй, сказал, вечером с псом, пока я Бахрома охраняю, за него Надька целую бутылку коньяка выставила. Встретишь Петра Васильевича, скажи, что все в порядке, любящие сердца воссоединились и низко ему кланяются.

Не напивайтесь, говорит, там. Я мясо по-бургундски приготовила, вина купила, и у меня на тебя планы на вечер. А то ты молодец такой, и как-то это всё…

Не будем, отвечаю. Тем более что вот Бахром не пьет, и я, глядя на него, подумал, что, может, тоже стоит попробовать.

* * *

Эта шутка известна, по-моему, во всех редакциях мира – «Настоящий репортер должен быть слегка бездомен».

И в таком цыганском образе жизни есть масса преимуществ: много чего видишь, мало за что отвечаешь, никому не подотчетен, на тебя даже бухгалтерия давно махнула рукой.

Но есть и один крупный недостаток: не можешь завести собаку. Не в том дело, что ее не с кем оставить. А в том, что ее не надо оставлять, с ней надо общаться. Иначе она тебя за человека считать не будет. В смысле – своего.

В принципе, в моем представлении рай выглядит так. Пес выгулян и накормлен. Коньяк еще остался. Телефон сел, зарядка потеряна. Интернет отключен за неуплату. Но телевизор работает, по нему показывают «Манчестер» – «Бавария» девяносто девятого года. Все живы. Собака в этой конструкции – очень важный элемент.

И вот когда кочевой быт сменился на оседлый, я решил: пора.

Выбрал породу – ирландский терьер. Спасибо писателям Джеку Лондону и Эриху Марии Ремарку – они в своих произведениях описали этих псов так, что выбора особого не оставили.

Начал искать щенка. И оказался в тупике: нету в столице Российской Федерации щенков ирландского терьера. Ни одного.

Хорошо, друзья подсказали: есть заводчица в Саратове, у нее как раз сука ощенилась.

Тащиться за восемьсот пятьдесят километров в Саратов мне было страшно неохота, но деваться некуда. Звоню.

Да, отвечает мне интеллигентный женский голос, есть помет.

Мы начинаем обсуждать сук и кобелей, их рост, вес, характеры и способы доставки из Саратова. Вдруг она останавливается и с изумлением спрашивает:

– Простите, вы же мне из Москвы звоните?

– Ну да.

– И что, в Москве нет щенков ирландских терьеров?

– А то что бы я вам стал звонить? Нету, ни одного.

Последовала совершенно шекспировская пауза, после которой она с искренним сочувствием сказала:

– Вот и я говорю – проклятое же место. Как вы там живете?

Приехал в результате пес. Не знаю, как там было у Джека Лондона и Эриха Марии Ремарка, но мой со временем стал двуязычным.

Первым делом мы с ним разучили команду «От стола!», и он ее выполнял свято. До тех пор, пока не случились события в Киеве в две тысячи четырнадцатом.

Я сидел ночами, смотрел репортажи с Майдана. Оторваться невозможно, хотя зрелище не динамичное: пять минут событий, потом час ничего не происходит. Но уйти спать все равно невозможно.

Пес проявляет солидарность – сидит рядом. Я таращусь в экран, он таращится на меня.

От скуки и чтобы не заснуть, решил его переучить. С тех пор и по сей день команда «От стола!» для него по-прежнему актуальна. Но «Банду геть!» – вот то, на что он отзывается без колебаний.

От всего этого – наблюдений за Майданом и одновременного привития двуязычия псу – образовался рассказ «Мои».

Мои

У меня со стороны отца было две бабушки. Лишняя бабушка образовалась оттого, что дедушка всю жизнь прожил вместе с двумя женщинами, каждая из которых родила ему по сыну. Один из которых потом стал моим отцом.

Наличие более многочисленных, чем у других людей, бабушек не производило на меня никакого впечатления. Дома это просто не обсуждалось: вот так обстоят дела, и никак иначе.

Отец рассказывал, что они с братом в детстве дрались во дворе, когда кто-то шутил над моими избыточными бабушками, их мамами. Но мне не пришлось, мы жили от них отдельно.

Поначалу я даже думал, что такое положение вещей таит в себе некие выгоды – например, лишний подарок на день рождения или на Новый год. Расчет оказался ошибочным: подарок вообще всегда был один – от обеих бабушек и дедушки, и неизменно скромный.

Они не жмотничали, просто считали аскетизм добродетелью. Со взглядами были люди.

Собственно, взгляды их и стали причиной появления такой странной семьи. Что это были за взгляды, я понял не сразу.

Поначалу собственное генеалогическое древо меня не занимало вообще. Как и всех, думаю.

Потом я выстроил теорию, согласно которой дедушка был невероятный мачо, «забивший» на моральные устои своего времени и мнение окружающих и заведший себе сразу двух бабушек.

Теория была лестная, но разбивалась о реальность: более тихого, неконфликтного и безропотного человека, чем дед, было еще поискать. Ни к чему он не стремился так, как к тому, чтобы его оставили в покое наедине с любимым Пушкиным. Конкурировать с Пушкиным мог только «Тарас Бульба» на украинском, который дед знал в совершенстве и очень любил.

Он родился в селе Кагальник, на самой границе Ростовской области и Украины. Местное население почти поголовно состояло из Шевелёвых, половина которых были евреями, другая половина – нет.

По квоте для евреев поступил в Санкт-Петербурге в университет, стал преподавателем русского языка и литературы. Всю жизнь отпахал в одной и той же окраинной московской школе.

Когда наконец я всерьез занялся историей предков и задал вопрос отцу, теория дедушки-мачо умерла окончательно. Дело, как выяснилось, было в бабушках.

Они оказались подругами детства, которое провели в городе Кременце в Западной Украине, тогдашней Восточной Польше. И дружили они так преданно, что дали друг другу клятву – никогда не разлучаться.

Когда отменили черту оседлости, они покинули Кременец, отправились в Москву, поступили в университет и стали врачами. Тут им попался дед, который обеим глянулся.

Но клятву никто не отменял.

Тогда они объяснили деду ситуацию и предложили план: живем втроем, каждой по ребенку, и все.

Предполагаю, что они неделю мешали деду читать Пушкина, излагая свои матримониальные планы, и он в конце концов согласился, чтобы они отвязались. Или просто любил обеих, тоже не исключено.

На протяжении следующих сорока лет никто деда от Пушкина не отвлекал.

Да, так о взглядах.

К советской власти в целом и к Иосифу Виссарионовичу Сталину в частности бабки и дед относились так, что сейчас адепты политкорректности их живьем бы съели за отсутствие эмпатии. Ненавидели.

Любили они то, чем напитались в юности – сначала в Кременце и Кагальнике, потом в предреволюционных Москве и Питере, – свободу. Во всех ее проявлениях, включая бытовые. Чтобы все стало не так, как раньше, не так, как в черте оседлости в частности и в этой вашей империи в целом.

Более страшного обвинения, чем «Это твои предрассудки», в их семье не было.

Но вообще, конечно, бабки нашли где родиться.

В начале мая и в конце июня я всегда думаю о том, что мне рассказывал отец. Они с его мамой, моей бабушкой, двадцать второго июня сорок первого оказались в этом самом Кременце. Родственников поехали проведать, потому что можно стало: за два года до этого Западная Украина из польской превратилась

Но тут война. Они стали выбираться.

Ничего не ходит, пошли пешком. Жарко, пить хочется (отцу одиннадцать лет). В одном селе зашли в хату. Там сидят люди, одетые во все лучшее, немцев ждут. В ответ на просьбу о воде сообщили – в Москве своей жидовской пани напьется.

В следующем селе напоили и подводу дали.

Потом – эвакуация. Челябинск. Там на вокзале отец потерялся. Его выручили и вернули матери два лейтенанта-танкиста.

Семьдесят с лишним лет спустя появились люди, которые утверждают, что мы с украинцами – единый народ. И еще что армия – наша единственная опора.

Не думаю.

Я хотел бы быть единым народом с теми, кто напиться дал и подводу, но после две тысячи четырнадцатого и этого не получится, пока не отмолим. Такие, как те два лейтенанта на перроне Челябинского вокзала в сорок втором, были бы мне опорой, если бы армию в грязь не втоптали. А авторы рассказов про единый с украинцами народ и про армию, нашу опору – они один народ с теми, из-за кого в живых из родственников в Кременце не осталось ни единого человека. Один народ, одна страна, один вождь.

Численное превосходство бабушек в моей биографии уравновешивалось отсутствием одного дедушки, маминого отца.

Все, что я о нем знаю: был инженером, строил электростанцию, которая стоит напротив Кремля. Еще любил шахматные задачи и писателя Манна – настолько, что поменял фамилию на Манн. Причем не Томаса, что еще можно было бы понять, а Генриха.

В тридцать восьмом деда по лагерям не мучили, сразу расстреляли. После пятьдесят шестого сообщили, что напрасно так поступили.

Это ошибочное решение и старший сын, не вернувшийся с войны, оказали, наверное, сильное влияние на бабкин характер. Не знаю, какой она была до всего этого, но я застал ее человеком прямым и резковатым.

Бабка была педиатром. И когда я пошел в школу, то думал, что смогу на нее опираться. Какое там! Все мои попытки рассказать о том, насколько плохо я себя чувствую, неизменно заканчивались одним и тем же диагнозом: «Случай исключительно серьезный. Ешь побольше – все пройдет».

Все, что ее окружало, бабка оценивала строго с профессиональной точки зрения. Однажды она включила телевизор, чтобы посмотреть свой законный концерт классической музыки. Но телевизор сломался, причем коварным образом. Та программа, где должна быть классическая музыка, не работает, а та, где «Дневник XXV съезда КПСС», – пожалуйста.

Бабка растерялась и минуты три слушала отчет о ходе партийного строительства. Потом вынесла диагноз. «Злокачественная хуйня», – сказала она сочувственно.

До отца и матери журналистов у меня в роду не было, одни учителя и врачи.

Отец и мать, собственно, тоже этим промыслом не планировали заниматься, так жизнь сложилась.

Отец по семейной традиции выучился на преподавателя русского языка и литературы и отбарабанил пять лет по распределению в школе в Челябинске. Как я догадываюсь, единственным бенефициаром этой его поездки за Урал оказался я. Потому что бабушкам с дедушкой хватило ума при рождении назвать его Орлом. Ну, время было такое.

Но папа представил, как он заходит в класс в челябинской средней школе и говорит: «Здравствуйте дети, меня зовут Орел Владимирович…» – и пошел менять имя. Спасибо большое, мне отчество Орлович тоже как-то не очень.

Когда он вернулся в Москву, единственным местом, где его согласились взять на работу, оказался журнал с названием, от которого скулы сводило, – «Советская печать».

Но потом дело пошло веселее. Главным редактором там стал Егор Владимирович Яковлев. Крупный человек и огромный главный редактор. За год он превратил «Советскую печать» в стоящую вещь.

У меня сохранилось несколько номеров журнала «Журналист», в который переименовалась «Советская печать» в конце шестидесятых. Макет, верстка, заголовки, лиды, работа бильдов, не говоря уже о содержании, – от всего этого до сих пор есть ощущение бешеного азарта и энергии людей, которые это делали. Они не журнал выпускали, они страну меняли. К лучшему, естественно.

Недолго эта музыка играла. В шестьдесят восьмом советские танкисты увидели в своих смотровых щелях Вацлавскую площадь и Карлов мост, и сразу после этого «Журналиста» не стало. Яковлева выгнали, остальные сами ушли. В том числе и отец.

Следующие восемнадцать лет он провел в издании под названием «Наука и религия». Своим высшим достижением на этом месте отец считал справку, выданную поэту Губерману, когда тот вернулся после лагеря и ссылки в Москву, но без документа о том, что он где-то постоянно трудится, не мог там прописаться.

Дольше всех крепилась мама. Она окончила географический факультет, стала гидрологом, защитила кандидатскую. Строила Братскую ГЭС, с тех пор лучшим подарком для нее были варежки, потому что руки там поморозила. Потом плюнула и пошла работать в журнал «Знание – сила».

Не последнее в этой жизни место было по тем временам.

Папа гордился спасенным для русской литературы Губерманом, но и маме было что предъявить потомкам. В «Знание – сила» было напечатано все, что не могли опубликовать в других изданиях писатели Стругацкие. Еще люди, там работавшие, первыми начали бороться за Байкал и против поворота сибирских рек. И многое другое сделали на ниве просвещения.

Мне кажется, всю жизнь мама с отцом слегка конкурировали, доказывая друг другу, кто тут будет кого покруче. Лет тридцать у них ушло на то, чтобы утомиться от этого занятия и перейти к мирной жизни.

Но им это удалось.

Девятнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого, провожая отца к Белому дому, мама спросила, когда он планирует вернуться. Отец ответил, что по обстоятельствам. Не забывай, сказала мама, что первого сентября у меня день рождения, я уже всех позвала, будет неудобно, если тебя убьют.

Это было уже после того, как отец опять стал работать вместе с Егором Владимировичем Яковлевым. В газете «Московские новости». Почти двадцать лет они ждали этого – не просто возможности поработать вместе, а шанса досказать то, что не успели в «Журналисте», – и дождались. И воспользовались им так, что советская власть их скорбный труд не пережила, померла.

Глядя на то, как им в охотку работается друг с другом и какие неприятности от этого переживает советская власть, я тоже не выдержал, присоединился. А мог бы в школе преподавать согласно диплому.

Это нам показалось тогда, в августе девяносто первого, что советская власть померла окончательно. Нет, конвульсии затянулись на тридцать лет. Что с точки истории – плюнуть и растереть, а для одной человеческой жизни – много. Но летального исхода это не отменяет.

Имея в анамнезе бабушку, дедушку, меня и свою мать, кем еще, интересно, мог стать Михаил Шевелёв-младший? Которому этот текст в первую очередь и

Хотя, кто тут младший, а кто еще какой – вопрос уже не такой ясный, как мне казалось еще недавно.

Летом две тысячи двадцатого пошел к Мещанскому суду, где выносили приговор режиссеру Кириллу Серебренникову и другим людям, которые чем-то встали поперек реинкарнированной советской власти, и она решила их посадить. Две цели преследовал: выразить поддержку и посмотреть, насколько качественно один молодой журналист ведет прямой эфир. Там ко мне подошла девушка лет двадцати. Я вас знаю, сказала она. Я приосанился. Вы, сообщила девушка, отец Миши Шевелёва.

Тьфу.

Потом вспомнил, что говорил Егор Владимирович Яковлев про журналистскую славу, и как-то мне полегчало. Нет, говорил он, ничего скучнее вчерашнего номера и ничего интереснее прошлогодней подшивки.

Поэтому ничего страшного – если я не успею, окончательную кончину советской власти зафиксирует четвертое поколение семьи.

Я знал, как правильно надо было отвечать на вопрос советской анкеты «Проживали ли вы или ваши родственники на оккупированной территории?». И теперь знаю точный ответ, когда вот-вот начнут опять интересоваться. Спасибо деду, который Пушкина любил, а Достоевского – нет. Но уважал и меня заставлял читать.

«Вы и оккупировали» – так и напишу.

* * *

Лень, как известно, двигатель прогресса.

Когда от избытка свободного времени я завел собаку, убедился в правильности этой мысли еще раз.

У меня и раньше были собаки, но это было в другую эпоху. Дело не в государственном строе, а в реагентах для борьбы с гололедом. Раньше их в Москве не употребляли, а теперь разбрасывают щедро. И мытье собачьих лап после прогулки превратилось в ежедневную неоднократную муку.

А за городом, на дачном участке – благодать: тряпкой протер лапы, и вся забота. Я всегда догадывался, что сельский образ жизни во всех отношениях лучше городского, но аргумент с мытьем собачьих лап оказался решающим. Реализация этого решения потребовала некоторых усилий, зато окупилась сполна.

Попутно появился рассказ «Стало получше».

Стало получше

Каждый, кто строил собственный дом, знает, что ничего особенно сложного в этом деле нет. Не советские же времена, когда любой гвоздь приходилось выгрызать. Так или иначе, но все строительные проблемы рано или поздно решаются.

Настоящие трудности начинаются там, где застройщик встречается с государством. А этой встречи ни при каких раскладах нельзя избежать в трех точках – вода, электричество, газ.

Дебютировали электрики. Осмотрев место происшествия, они постановили, что, во-первых, четыре киловатта будет маловато на эту постройку, нужно пятнадцать, а во-вторых, необходим дополнительный столб.

Второе требование оказалось роковым. Не по сути – с потребностью в столбе никто не спорил. Но оно дезорганизовало рабочий процесс на двое суток, потому что сошлись две непримиримые отечественные школы установки столбов – бетонировать ли основание, или это вредно.

Постепенно, оставив все другие занятия, в эту дискуссию втянулись все: бригада, копавшая яму; водила, доставивший предмет обсуждения; установщики системы снегозадержания, подававшие советы с крыши; продавцы столба по телефону и случайные прохожие. У меня своего мнения не было, оставалось слушать. У каждого был свой опыт и свои аргументы, но заканчивались они все стандартным предостережением – «…и по зиме он ебнется».

Победили в результате сторонники небетонирования с доводом «Что мы тут обсуждаем? Раствор все равно кончился». Столб пока пережил седьмую зиму, но, возможно, накопленная база эмпирических наблюдений недостаточна.

Затем настала очередь водоснабжения.

Бригада прокопала канаву, дошла до трубы на улице и объявила, что этот рубеж они пересекать не будут – пусть водоканал врезается, вызывай их.

На вызов приехала «буханка», на ней было написано «Водоканал». Из нее вышел человек в фирменной куртке, на ней было написано то же самое.

Он подошел к колодцу, заглянул в него и сказал: «Тут ничего не поделаешь. Это же старый советский чугун, я его только трону – вся округа утонет».

Но не должно, говорю я, быть нерешаемых проблем. Он отозвался загадочно, но обнадеживающе – через три часа, сказал, у меня смена кончается.

Через три часа приехал автомобиль «фольксваген» без опознавательных знаков, из которого вылез тот же человек, но уже в штатском. Он подошел к колодцу, встал на прежнее место, заглянул в него и сказал: «Ну, и в чем вопрос? Это же старый советский чугун, его проходить – одно удовольствие. Пятнадцать штук – нормально?»

Удачное взаимодействие с электриками и водоснабженцами внушило мне мысль, что я научился обращаться с государством. Газовщики показали, что это было заблуждение.

Как здорово, что вы к нам обратились, сказали мне в газовой конторе, это же мы занимаемся газификацией и снабжением населения голубым топливом по твердым расценкам и тарифам. Вообще не вопрос, решим вашу проблему в кратчайшие сроки. Естественно, бесплатно, мы же государственная организация, а не какая-то частная шарага.

После чего меня ознакомили со списком документов, которые необходимо собрать, чтобы они могли незамедлительно начать работать: справок, виз, разрешений, выписок и уведомлений. Я его даже дочитывать не стал. Ясно было, что если ввязаться в этот процесс, то заканчивать его будут уже правнуки.

Вам, спросили участливо, возможно, помощь понадобится, консультации какие-то? Я ответил, что в этом не сомневаюсь. Увы, говорят, это уже не к нам, это напротив.

Напротив обнаружилась дверь с табличкой «Газконсалтинг LTD». За ней царил хайтек – все сверкает и переливается, ниже MacPro на столах ничего не стоит, модельной внешности секретарша, чай-кофе, светская беседа. Да-да-да, всё под ключ, какие справки, забудьте эти глупости, это отныне наша забота, вечная гарантия, пожизненная техподдержка, все дела. Четыреста тысяч.

Деваться некуда, другого «Газконсалтинг LTD» в округе нету.

И работали они, как обещали, – с блеском. Микроавтобус Viano, аэрофотосъемка, дрон жужжит, цветной печати схемы на выходе, по три звонка «оцените качество работ и вежливость мастеров» после каждого визита.

Копать канаву, правда, приехали рядовые таджики. Достали схему, приступили. Докопали до улицы, еще раз сверились со схемой, нашли место, где проходит труба, пошли вглубь. Шесть метров прошли – нет трубы. Мы все стоим, как бараны, смотрим в яму, но труба от этого не появляется.

Хорошо, сосед вышел на улицу. Что, поинтересовался, ищете? Газ, говорю. Он не здесь, сообщает, он вон там – и показывает метра на три дальше.

Тут вступил старший по бригаде. А как же, говорит, вот у нас план, а на нем согласно аэрофотосъемке… Тебе, спросил сосед, газ нужен или план? Газ – там. А здесь что? – заинтересовался старший, – ну, в смысле, если дальше копать. Сосед сказал – Австралия.

Они копают в новом месте, мы стоим

Это правда, говорит. Но сейчас все-таки получше стало. Вот отец вспоминал – они с дедом наш дом строили в тридцать девятом. Дед был завскладом. Сам у себя два ящика гвоздей не украл, а купил. И срок-то божеский дали, пять лет. Беломор поехал копать под Медвежьегорск, это в Карелии. Потом рассказывали кто с ним сидел: война, и в сорок втором их вообще снабжать перестали, голод начался, воры его и съели. А газ этот – да, самый геморрой из всего.

* * *

Дорожные пробки есть везде, во всем мире. Факинг трафик, блядь, как говорят на Брайтоне.

Но они в большинстве случаев хорошо известны, подробно описаны и предсказуемы, поэтому особых хлопот не доставляют.

А пробки Москвы и Московской области – это какой-то вселенский апофеоз алогичности и непредсказуемости. Одна и та же дорога может занять сегодня сорок минут, а назавтра – три часа. Почему так происходит, от чего они образуются и куда потом деваются – этого не знает никто.

Поэтому, если вы на этих территориях хотите где-то оказаться вовремя, оставьте машину дома и пересаживайтесь на электричку. Перестав быть горожанином и превратившись в сельского жителя, я так и поступил. И не пожалел об этом ни разу, потому что сохранил репутацию пунктуального человека, это раз, а главное – мне открылся удивительный новый мир.

Так появился рассказ «Пригородное сообщение».

Пригородное сообщение

Ничто не держит меня здесь так, как электрички.

Особенно Октябрьской железной дороги, потому что другие направления я знаю плохо.

Это трудно объяснить, но трамвай, троллейбус, автобус, даже маршрутка – не то. Не знаю почему, но там люди не очень откровенны.

Даже метро – не то. Оно суетливое, от этого все зажатые. Заходят, быстро выходят, появляются другие, все в телефоны смотрят, потом опять другие.

В самолете все молчат.

В поезде разговаривают, да. Но лучше бы молчали, потому что много разговаривают, и с тобой в том числе, и начинается лишнее.

А в электричке разговаривают, и в меру. По телефону – с тех пор как тарифы стали человеческие. И друг с другом. И это важно, потому что настоящее.

Для телефонных разговоров в электричке тем по-настоящему важных-то немного.

Главная – дети, конечно, дети.

Русский сделал? А математику? Котлеты в холодильнике, только разогрей. И после тренировки сразу домой, не загибайся никуда. Какая еще Танька? Телефон ее мне дай. Что значит – не зуди? Это ты с матерью так разговариваешь или мне отцу позвонить?

Еще здоровье многих беспокоит, потому что молодежь в электричках в меньшинстве обычно.

Давление, сахар, камни, кардиограмма, все как обычно. Но тема недочетов в организации здравоохранения нет-нет да и всплывет. Как правильно одна тетка тут сказала другой на подъезде к Рижской: «Врачи в поликлинике все время меняются. То кардиолога нету, то терапевта».

Но не сказать, что молодых пассажиров ничтожно мало. По утрам особенно – хватает. Главные поставщики – Химки и Зеленоград, там жилье подешевле, они оттуда каждый день тянутся за знаниями в Москву, где храмы науки расположены.

Молодежь есть молодежь, ничего особенно интересного от них не услышишь, сплошные оценочные суждения. Один тут другому сообщил при мне, что вчера за семейным обедом бабка делилась воспоминаниями о том, как жили при Брежневе. И че? – поинтересовался собеседник. Да такая же херня, было ему ответом.

Но химкинской и зеленоградской молодежи стоит быть благодарным за музыкальный репертуар в электричках. Ведь вокалисты, которые зарабатывают себе на хлеб пением по вагонам, находятся под жесточайшим давлением рынка. Понравится – подадут, не покатит – жуй сопли.

Поэтому между Зеленоградом и Торжком простер крыла русский шансон – Лепс, Ваенга, Круг. Лоза – это граница допустимого, а уже Чиж смотрится Штокхаузеном.

Ближе к Сходне набор авторов меняется. IC3PEAK и Noize MC не звучат, врать не стану. Но слушателям уже предлагаются Макаревич, Шевчук и «Високосный год». За просвещенными Химками в вагоны вплывает Гребенщиков.

На моей памяти самый щедрый гонорар оторвал как-то в воскресенье исполнитель, который быстро оценил публику: в тот день юные подмосковные карбонарии двигались в столицу бунтовать против устоев на проспекте Сахарова. Поэтому на Три вокзала мы ворвались под звуки «Этот поезд в огне». Рублей пятьсот сгреб, не меньше.

Рынок, он вообще многое определяет.

Снобов, например, раздражает поездная торговля – все эти стельки ортопедические, отвертки для очков, кусачки садовые из оборонной стали – а зря. Вещи нужные, люди покупают.

Я одного такого коробейника спросил, какой товар самый ходовой. Оказалось, все детское ближе к ночи идет на ура. Контингент покупателей – мужики, по которым видно, что вечер у них удался. И они теперь надеются, что если приедут домой с какой-нибудь раскраской или надувным слоном, то, может быть, ситуацию и удастся спасти.

Рабочие темы еще занимают умы пассажиров электричек, судя по разговорам. Интриги в офисе, тупое начальство, уроды-поставщики.

Тупое начальство, конечно, лидирует в частотности тем.

«Прикинь, – сказал в телефон персонаж отчетливо синего цвета, – я три дня бухаю, а они мне звонят: где годовой отчет?» Собеседник явно выразил ему поддержку, и он, приободренный, продолжил: вот и я им говорю – на что он вам уперся? А они – пиши давай, и я теперь как дурак».

Политика тоже людей интересует, не без нее.

«Да хули твой Путин», – сказал мужик в телефон. Я заинтересовался не столько самой репликой, сколько возникшей после нее паузой в разговоре. Минут семь она длилась. Потом мужик сказал: «Ладно, это не телефонный разговор».

Вообще при обсуждении общественно значимых тем встречаются собеседники глубокие и парадоксально мыслящие.

Какие, в жопу, майские указы президента, сказал один попутчик, август уже заканчивается. Я растерялся и промямлил только, что да, действительно, проехали, чего уж там.

Другой изложил теорию, согласно которой американцы хотят захватить нашу нефть, чтобы делать из нее свой сланец. Где, спрашиваю, ты набрался этого бреда? Ждал стандартного ответа – в телевизоре. Получил неожиданный: сам додумался. Потому что иначе, говорит, получается полная херня, концы с концами не сходятся. Попытка создать логичную, непротиворечивую картину мира заслуживает, я считаю, уважения.

Встречаются и трагические коллизии. У меня в семье, рассказала пожилая женщина, произошел ужасный раскол. Дети говорят – нужна люстрация. А я считаю – репрессии. А они мне – мать, ты сталинистка. А я им – да пошли вы в жопу, сами тогда платите

Но все эти темы: дети, здоровье, Путин – меркнут, конечно, перед главным.

Любовь.

Никогда, ни при каких обстоятельствах не хотел бы я, чтобы на меня смотрели так, как на этого. Который как сел на Рижской и как набрал номер, так и началось: «Солнце, я уехал в Питер… мне надо побыть одному… ты же знаешь, для меня это место силы… один, конечно, один… поброжу в белых ночах…»

Женщины в вагоне вслед ему глядели с сумрачной какой-то ненавистью, когда он сошел на Петровско-Разумовской. И мужчины тоже. Что радует.

На следующий день после этого козла даже бабища с будкой семь на восемь, которая подвалила на Трех вокзалах с предложением «девушки, сауна, отдохнуть», не вызвала раздражения. Вот она на таких, как этот, в жизни насмотрелась, наверное.

Не устал, говорю.

«Да? – неприязненно отозвалась бабища, – а выглядите плохо».

Могу ее понять. Хотя индустрию гостеприимства все-таки сложно нам будет развивать при таком искреннем и эмоциональном национальном характере.

Главное преимущество электричек перед другими видами транспорта – люди лицом друг к другу сидят, и близко, поэтому разговаривать можно доверительно.

Это так устроено, правда, только в старых советских электричках. В новых, немецкого производства, все по-другому, как в самолете: сиденья в ряд, личное пространство соблюдается неукоснительно, никто взглядом ни в кого не упирается.

Но звук, слава богу, никуда не делся. Он исходит от диалогов, но случаются и монологи, когда по телефону. Тут чемпионство принадлежит пока даме, которая села на Останкино и рассказывала невидимому собеседнику новости прошедшего дня до Фирсановки, это минут сорок пути. Я начал считать на Петровско-Разумовской, то есть, получается, где-то полчаса. За это время она пятьдесят восемь раз употребила слово «короче».

Я и сам в электричках иногда бываю абонентом. Так-то все в основном знакомые люди звонят, но иногда случаются неожиданности.

Раздался звонок.

«Игорь, – сказал расстроенный мужской голос, – ну что вы за люди? Бульдозер-то как вы сломали? Вот как, блядь?»

Я в новостниках начинал, мне любая свежая информация нравится. Тем более действительно интересно: как можно сломать бульдозер? Крепкая же вещь. Поэтому промолчал. Но дело оказалось хуже, чем можно было ожидать.

«И это ведь, блядь, не в первый раз».

Молчать дальше было бы бесчеловечно. Это, говорю, не Игорь, вы номером ошиблись. Разговор наш закончился на горестной ноте.

«Еще и не Игорь, блядь».

Электрички – это не просто транспорт, но место, где разные социальные группы могут не только познакомиться, а даже найти точки соприкосновения, чем черт не шутит.

Двое полицейских на соседней скамье решали кроссворд. Причем они честно не гуглили, мозги напрягали. Но на французском художнике-импрессионисте из четырех букв оказались в бедственном положении. А я считаю: все люди, всем надо помогать. Мане, говорю, попробуйте или Дега.

После того как Дега подошел, с меня стребовали автора романа «Овод» и столицу Парагвая.

Тут в вагоне появились контролеры. Я полез за билетом – и не могу найти. Во всех карманах роюсь – нету, черт его знает, куда засунул.

Контролеры делают стойку.

Один из полицейских поднял голову и с непередаваемым профессиональным выражением лица – смесь стальной непреклонности и снисходительной жалости к непосвященным – сказал: проходим, не задерживаемся, этот с нами, на следственный эксперимент везем.

Но любовь все-таки важнее.

Парень с девчонкой уселись напротив, держались за руки, молчали и непрерывно целовались. Сидевшая рядом со мной тетка учительского вида не выдержала и пробурчала, что нельзя же так, в конце концов, на глазах у людей-то. Бурчала негромко, но жестикулировала энергично.

Девчонка глаза на нее скосила, оторвалась от парня и отреагировала – прикоснулась кончиками пальцев к ушам, потом к губам и покрутила башкой.

Тут включился хахаль ее. Она, сообщил, глухонемая. Но нам, добавил, это не мешает, она по губам знает, что я ее люблю, и заржал. Потом повернулся к девушке и медленно повторил сказанное, старательно артикулируя. Та давай его целовать.

Тетка носом захлюпала, к окну отвернулась, потом в сумку полезла, пакет целлофановый достала. Чебуреки, говорит, возьмите, а то худющие оба, как два скелета, смотреть страшно.

Парень сказал: спасибо, но нам нельзя, веганы мы.

Они когда на Моссельмаше вышли, тетка с чебуреками этими ко мне пристала. Мне что, я взял, видно же: человеку надо как-то успокоиться.

Некоторые отъезжают от Трех вокзалов будущими мужем и женой. Начинают обсуждать важные подробности ближайших планов – покрой ее платья, марку лимузина, список приглашенных – и к Ховрино они уже не то что расстались, какое там, скажи спасибо, что не поубивали друг друга.

Надо бы, думаю, помочь людям, рассказать, что дальше с ними будет, если вот так продолжат друг другу мозг выносить.

Прошлой зимой мне такие попались. Все сорок семь минут от Москвы до Крюково она его пилила за то, что он на вечер купил бутылку водки и две пива.

Вот, говорила она – визгливо, размеренно, целеустремленно – опять все будет, как во вторник. Дальше шло подробное описание того, что произошло во вторник – ничего из ряда вон выходящего, кстати.

Мужик держался стоически, вообще не реагировал. Сломался он на фразе «Мама так расстроилась, когда про все это узнала…».

«Если бы я знал, что она так расстроится, – ответил он, – я бы на тебе не женился».

Я было собрался поделиться этой историей с обезумевшими женихом и невестой, но к Сходне они сами разобрались путем взаимных компромиссов. Она отказалась от шлейфа, он сказал: «Да и хер с ним, с этим мерсом».

Но самое яркое впечатление оставила, конечно, девушка, которая рассказывала подруге историю своих отношений. Начало – я ваще вся такая, а он ваще, и тут еще Машка-сука – мне показалось скучным, и я задремал. Я сам ваще весь такой же, мне чужого не надо. Проснулся к самой развязке и не пожалел: «И мы пошли отмечать развод и так набухались, что я забеременела».

Вот все говорят – надо валить, надо валить. И что скоро здесь все сгниет, рухнет и накроется, и мало не покажется никому.

И все я знаю про этот новый мир, про глобальную деревню, про то, что где вайфай, там и родина.

И помню разговор двух таксистов, услышанный на Сорок второй улице в Нью-Йорке. «Что за сучья жизнь? – спросил один у другого по-русски, – как ни проснешься, все понедельник».

Это все понятно, спорить не о чем.

И всюду ведь есть дети, любовь, разные социальные группы и даже свой Путин. Но. Не знаю, как объяснить, но «Мишка на Севере» всегда будет вкуснее тирамису.

Вот если бы Октябрьская железная дорога упиралась

* * *

При всех неприятностях, которые влечет за собой безработица, есть в ней одно существенное преимущество – книги. В смысле – появляется время на их чтение.

А поскольку настоящее чтение – это перечитывание, я освежил в памяти некоторых авторов.

Главное, что я понял по результатам этого пробега: русская литература есть результат халявы.

Толстой стал писателем благодаря войне, Достоевский – тюрьме, Чехов – больнице. Им же все само в руки шло. И это только кажется, что Пушкину все досталось тяжким трудом. Да ладно. Денег нет, жена дура, друзей пересажали, руководство страны – сборище подонков. Идеальные, то есть, условия для творчества.

Вообще, писатели – главные бенефициары бесконечных антинародных режимов. Если бы не последние, в русской литературе остались бы в лучшем случае Пришвин и Бианки. Обличали бы климат.

Сейчас все тоже складывается неплохо. Непрерывные войны, тупая полицейщина, наглое воровство, уголовная эстетика, скотская покорность, лоялистское блядство. Да любой отечественный писатель должен с утра свечку в церкви ставить за то, что живет в такое богатое время.

Сатира в русской литературе есть. Чистого, незамутненного юмора нет. Неоткуда взяться. Невозможно представить себе «Трое в лодке» на русской почве. Потому что тогда один из участников путешествия должен зарубить двух других топором с целью самопознания. Или они собираются в путешествие, но, умученные совестью, отправляются вместо этого на какую-нибудь войну, а Монморанси сдают в конвойные войска. Или они вообще никуда не едут, а на протяжении всего повествования непрерывно обсуждают маршрут. И собаки у них никакой нет – она им только является в белой горячке и пересказывает своими словами поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».

И набор сюжетов небогатый, разнятся только интерпретации.

Если бы «Муму» написал, скажем, Достоевский, утопились бы все действующие лица, чтобы узреть бога.

Если бы Толстой, возмущенное крестьянство утопило бы барыню.

У Чехова Муму выплывает, но не ведающий об этом Герасим вешается.

Читатели, кстати, под стать писателям, тоже особого удивления не вызывают. За одним исключением.

Я не задаю идиотских вопросов про литературные тексты сложнее «Колобка». Не выдвигаю вздорных претензий про «Капитал» Маркса, что уж говорить про Энгельса. Понимаю, что вся естественнонаучная мысль уложилась в Устав гарнизонной и караульной службы. А мировое художественное наследие – в картину «Ходоки у Ленина», которую они знают в пересказе и убеждены, что на ней изображены мужики, собравшиеся на блядки и зовущие с собой Ильича.

Но как люди, составляющие отечественное начальство, смогли получить высшее образование, не прочитав ни одной ленинской работы, – вот загадка. Там же про них все сказано и про их перспективы. Похоже, что эти персонажи вдохновляются «Ревизором». Там рейтинг главного героя до самого конца оставался очень высоким, и главное – ему удалось свинтить.

Потому что все дело в корнях. А корни – в фольклорных заветах.

Вот народная европейская сказка «Красная Шапочка». Вот ее героиня – дура, конечно, безалаберная. Но при этом она социализирована, выполняет общественно полезную функцию – тащит бабке пожрать.

Вот народный европейский волк. Он, да, подлец и негодяй, но действует в своей парадигме – логично и последовательно. И ждет его закономерный финал.

А вот народный отечественный эпос про волка, козу и капусту.

И это достоевщина какая-то, сплошная тайна и загадка, грозящая перерасти в трагедию. Зачем возить с одного берега на другой козу и капусту, понятно: одна молоко дает, из другой щи можно сварить. Но в чем логика таскания туда-сюда бессмысленного и беспощадного волка? Он на том берегу доиться, что ли, начнет?

Казалось бы, все просто: должны появиться охотники и удалить из этой истории хищную и совершенно нерентабельную паскуду, и тогда логистика выстраивается на раз, и все будут при молоке и щах.

Но нет, охотники заняты в другом фольклоре. Поэтому которое уже поколение несчастных отечественных детей бьется над этим экзистенциальным бредом с транспортировкой алогичного волка. Потом, когда вырастут, они не будут удивляться присутствию волка в неположенном месте: он же с ними с детства.

В то время как накормлены уже многие поколения народноевропейских бабушек.

Что имеем с таким фольклором?

Монархию разломали, диктатуру еле-еле пережили, социализм дальше развивать не стали, демократия тоже не покатила, пошли на второй круг.

Дело в корнях. Фольклор надо менять. С этим, боюсь, мы каши не сварим.

Когда я это понял, появился рассказ «Родные языки».

Родные языки

Когда вернут в паспорте графу «национальность» – а ждать, похоже, осталось недолго – я напишу «блуждающая».

Потому что с утра я, как правило, ощущаю себя глубоко русским человеком.

К обеду возникает желание побыть немцем и немного поработать, жаль, быстро проходит.

В связи с чем меня охватывает еврейская скорбь.

Которая лечится только ни на чем не основанной грузинской жизнерадостностью.

Главное – не смотреть новости, от которых постоянно чувствуешь себя чеченцем.

Этническая самоидентификация в конце дня зависит от того, какая книга попалась под руку. Очень люблю, когда это «Трое в лодке». Засыпаю фокстерьером.

Но утром все равно ощущение всегда такое, как будто накануне перебрал с Достоевским.

Это все-таки самый загадочный вопрос: кто ты?

Среди прорвы случайных обстоятельств, влияющих на этот выбор, самый надежный, мне кажется, маркер – язык. Какой родной – тот ты и есть. На каком, в смысле, ругаешься и мечтаешь.

Хотя капитан дальнего плавания Виктор Викторович Конецкий утверждал на основе своего большого опыта, что докеры всех портов мира ругаются исключительно на двух языках – русском и турецком, поскольку именно они позволяют наиболее полноценно унизить человеческое достоинство. С другой стороны, чем не национальность – докер? Завидная, по-моему, – денежная и двуязычная опять же.

Языки лишними не бывают, по себе знаю.

В детстве у меня была чертова уйма бабушек, родных и двоюродных, и теток. Всех вместе я их видел раз в год – девятого мая, на общесемейном обеде.

Биографии у них были заурядные. Кто-то на фронте был, кто-то в эвакуацию съездил, пара сидели. Дедушек при них не было, поубивали.

Теткам и бабкам было о чем поговорить, но всем другим темам они предпочитали одну – сколько масла надо класть в маковый рулет. Всю пачку или три четверти?

Так я выучил идиш.

Потому что, когда эти дебаты достигали апогея, тетки с бабками отказывались от русского языка, чтобы не смущать окружающих и спокойно высказать все, что они думают друг о друге. По-настоящему я увлекся языкознанием в тот раз, когда в разгар

Только однажды они собрались внеурочно – когда мне надо было паспорт получать. Обсуждалась проблема пятого пункта, который грозил стать помехой на пути к высшему образованию. Мама перед этим ходила к паспортистке, отнесла ей японский зонтик, и та сказала: да не разговор, но мне хоть какая-нибудь бумажка нужна официальная, на основе которой я могла бы его записать…

Мама изложила собравшимся суть вопроса. Наступила тишина. Выход из тупика нашла бабушка. Она ушла в другую комнату, долго там рылась и вернулась с бумажкой.

– Вот документ, – сказала она.

– Ты себя как чувствуешь? – спросила мама, изучив документ.

Я полюбопытствовал. Это была царских времен справка о том, что моему прадеду Якову Израилевичу разрешалось торговать дровами в Бобруйске.

– Неси, не сомневайся, – сказала бабушка.

И оказалась права. Ну вот, сказала паспортистка, то что надо, русским же языком написано: Бобруйск… это ведь у нас Белоруссия, верно?..

Через две недели я пошел в паспортный стол, расписался в получении и вышел оттуда с первым в своей жизни удостоверением личности. Гордо притащил его домой и был обруган за невнимательность и раздолбайство. В графе «национальность» значилось «белорусс». С другой стороны, не то было важно, что там написано, а наоборот – что не написано. А лишняя «с» – это, в конце концов, было не принципиально.

Белоруссом я пробыл лет пятнадцать, а потом графу «национальность» в паспорте отменили, и все это стало вообще не важно. Я тут битый час пытался собственному сыну объяснить, что такое пятый пункт и как вообще все это было устроено, потом плюнул – вижу: не понимает. Да и неинтересно ему: позавчерашние проблемы, чужие – ему что нашествие Чингисхана, что советская власть, всё едино.

Жалко, тетки с бабками не дожили до этого моего педагогического фиаско.

А лет через пятнадцать после отмены пятого пункта, в две тысячи шестом, я полетел в командировку в Израиль писать репортаж про очередную тамошнюю войну.

Нашел на месте переводчика, он же водила. Поехали, говорю, туда, где стрельба, будем собирать свидетельства безвинно страдающего мирного населения. А про себя думаю: да ну, тоже мне война… трех человек зашибло, а крику на весь мир… и вообще, эта вечная поза жертвы, эти бесконечные нотации про Холокост… война… Грозный вы не видели в девяносто шестом…

Приехали на какую-то пыльную окраину чего-то. Пусто. Вообще ни души, потому что да, долетает сюда время от времени. Тьфу ты, работа же стоит. Вдруг вдалеке фигура показалась. Совсем старуха, сильно за семьдесят, видно по походке: пожилые люди хрупкие и все время об этом помнят, несут себя бережно. Мы к ней.

Какое там «за семьдесят» – под девяносто, к гадалке не ходи. И по лицу понятно: без переводчика обойдемся, типаж знакомый.

Точно, в семьдесят девятом приехала, тогда под Олимпиаду отпускали. Врач, двадцать пять лет отбарабанила на детской инфекционной скорой, одна бригада на весь город.

Так вы, говорю, тетку мою должны были знать, она в седьмой больнице педиатрией заведовала.

Конечно, отвечает, помню Лию Григорьевну, как она?

Лет двадцать, честно говоря, уже не очень. Хотя это как посмотреть, когда вспомнишь, как она помирала, а мы по всему городу метались в поисках трамала… но сейчас о другом.

Не страшно вам, спрашиваю, тут? Война все-таки. Бабка меня оглядела и поинтересовалась, понимаю ли я идиш.

Я дискуссии о маковом рулете вспомнил – ну так, говорю, с двадцать пятого на сто десятое…

«Цум бессер, одер цур шлехтер, абер хиер», – сказала она.

Я вдруг понял, и меня пробрало. К лучшему, значит, или к худшему, но здесь. Чтобы не заплакать, спросил: как считаете (извините, что отвлекаемся), сколько масла маковому рулету показано – вся пачка или меньше? Она не удивилась, твердо ответила: вся.

Полезная все-таки вещь – иностранные языки, прямо как родные.

* * *

Когда в российской журналистике для меня места не осталось, я попробовал построить международную карьеру – стал собственным корреспондентом издания, которое делают в Тбилиси, Баку и Ереване для читателей, соответственно, Закавказья.

Там я первым делом узнал, что никакого Закавказья больше нет, это советский топонимический анахронизм, а называется эта территория теперь Южным Кавказом. И людей, которые на ней живут, чем дальше, тем меньше интересует то, что происходит в Москве и в России. Потому что это досужее знание, практической пользы не приносящее. Была когда-то одна страна, да сплыла, а от наследницы ее хорошего не ждут.

Так я познал горький хлеб провинциального собкора: если из десяти предложенных тем, которые тебе кажутся бесконечно важными и интересными, подойдет одна – считай, повезло. Окончательно я в этом убедился, когда у нас с главным редактором состоялась такая переписка:

– Ты это видела?

– Что?

– Новость про кокаин.

– Нет.

– 400 килограмм!

– Ну?

– Дипломатической почтой таскали!

– Куда?

– Из посольства России в Аргентине в Москву.

– Кто?

– Конь в пальто!.. 400 кило кокаина дипломатической почтой!

– Это я поняла.

– На самолете Патрушева.

– Кто это?

– Секретарь Совета безопасности.

– ООН?

– России!..

– В чем новость-то?

– По-твоему, это не новость? Официальное лицо. Кокаин. 400 кг. Тащит на себе.

– А Путин?

– Что Путин?

– Не знаю. Без Путина неинтересно.

Не тогда империи помирают, когда на них кто-то нападает, а когда становятся скучны.

Россия на Южном Кавказе умы не занимает, а вот Молдова, например, наоборот. Потому что у нее есть непризнанное Приднестровье, а это для Южного Кавказа тема важная, там есть свое такое же больное – Абхазия, Карабах, Южная Осетия.

Поэтому на очередные молдавские выборы мы поехали в Молдову делать сюжет. Я – из Москвы, Дато, оператор, – из Тбилиси.

Работаем, все нормально, но Дато расстроен. У жены его завтра день рождения, а он здесь, а она там, и как-то все это неправильно. Давай, предлагаю, поправим положение. Бери камеру, пошли на площадь, сейчас сделаем сюжет подарочный, ты ей его в ленту и поставишь с утра.

А дело было в начале мая, на площади как раз репетиция парада – пушки стоят, танки, солдаты строем ходят. Я в кадр встал и текст исполнил про то, как весь Кишинев от мала до велика готовится встретить свой самый главный праздник – день, значит, рождения Кети. Потом полковника какого-то добросердечного уломали, он нам целый взвод десантников построил, и они рявкнули: «С днем рождения, Кети!» Зевак гражданских с этим текстом тоже задействовали. Отличный сюжет получился, именинница была счастлива.

Так образовался рассказ «Позитивный сюжет».

Позитивный сюжет

Ну вот, опять за рыбу деньги, сколько же можно одно и то

Я в кафе пошла, взяла сто пятьдесят, потому что на работе буфет есть, но там только коньяк дорогущий, а у меня денег кот наплакал, до зарплаты бы дожить.

И мало денег – это полбеды, скоро, думаю, их совсем не будет.

Меня с утра редактор позвал и говорит, что либо я начинаю работать качественно, либо давай до свидания. Сюжеты, сказал, нужны такие, чтобы люди радовались, чтобы у них на целый день настроение было хорошее, у тебя же утренний эфир, а ты таскаешь какой-то депресняк – то про собак бездомных, то про людей таких же. Короче, эта неделя – твой последний шанс.

Качественно… чтоб тебе пусто было… И это, конечно, не первый такой разговор. А где я возьму смешное-радостное, когда жизнь такая, а выдумывать я не умею? А выпереть меня – раз плюнуть, я же стажер, права птичьи.

Накатила, сижу, думаю: ладно, раз журналистика – это не мое, ничего не попишешь, пойду к Нинке-соседке в напарницы, у нее точка, мобильниками торгует и всякой приблудой к ним. Но обидно, конечно, ты не поверишь как – я же мечтала об этом еще в школе, все представляла себе, как я в кадре буду выглядеть где-нибудь на войне. И как я маме скажу, что меня погнали за бездарность?

Тут парень заходит. Садится за соседний столик. Видно, что не местный. Это трудно объяснить, но видно сразу. Мало того, сильно не местный. Пива взял и поесть чего-то. Я еще подумала: время два часа дня, а он уже начинает, местный, не местный – все одинаковые. Потом спохватилась: сама-то я, на минуточку, хороша, он-то про меня что должен подумать?

Вдруг он голову поднимает, смотрит на меня и говорит: что такая мрачная, случилось чего? Лицо у меня было, конечно, краше в гроб кладут… Нет, вру, на вы он, конечно, сначала заговорил.

А мне уже все равно, такое настроение, что могу и со стенкой поговорить.

Еще не случилось, отвечаю, но случится неизбежно. Всему виной моя искренняя боль за народ, профессиональная честность и всеобщий дебилизм. Ну и рассказываю.

Интересно, говорит, у вас там все устроено. А каких сюжетов-то они от вас хотят?

Духоподъемных, блин. Чтобы человек с утра посмотрел – и у него на весь день заряд бодрости и позитивное отношение к происходящему.

Еще, спрашивает, заказать вам?

Не, спасибо, мне хорош. Если я сейчас добавлю, то дальше пойду и сделаю репортаж о трудовом подвиге работников местного морга, чтобы все это уже закончилось поскорее к чертям собачьим и больше не мучиться.

Он-то пиво повторил. Помолчал, подумал и говорит – может, про меня сюжет сделать?

А вы, спрашиваю, какой представляете общественный интерес? Или ты уже, я сейчас не вспомню.

Никакого, отвечает. Глубоко личная история, но может пробудить в людях светлые чувства. Я в ваших Великих Луках случайно оказался. Я из Москвы, ездил в Михайловское. Потому что я филолог, пушкинист, и творчество великого русского поэта действует на меня умиротворяюще. А это то, что мне надо сейчас, потому что я поругался со своей девушкой, а у нее завтра день рождения, а она меня не прощает, вообще разговаривать не хочет, и вот я пытался с помощью отечественного литературно-исторического наследия залечить душевные раны, а на обратном пути оказался в вашем чудесном городе, где и продолжаю терзаться.

Если, говорю, я такой сюжет предложу, меня быстрее выгонят, чем за морг.

Нет, вы дослушайте, что я придумал. Вы меня снимаете, историю рассказываете, а потом мы идем вон хоть на центральную площадь, ловим там штук пять прохожих поколоритнее, и вы объясняете им задачу: надо человеку помочь в несчастье, всех дел-то – сказать в камеру: «Юля, с днем рождения! Прости, пожалуйста, Сергея, он тебя очень любит». На выходе получается сюжет про то, как добросердечные великолуковчане не прошли мимо чужой беды, и про любовь опять же. Что – не позитивно разве? По-моему, для утреннего эфира – самое то.

Бред, думаю, конечно, и сопли в сахаре, но что-то в этом есть. Про любовь опять же – это тетки одинокие любят, а кто еще утренний эфир смотрит-то? С другой стороны, чем я рискую? Работы на полчаса, еще час – смонтировать, и вообще, хуже, чем есть, уже не будет.

А тебе-то, спрашиваю, что за интерес?

Ну как, говорит, ты сюжет сделаешь про меня, я его ей в фейсбук кину в день рождения. Не хочешь разговаривать – смотри тогда, как я мучаюсь, что даже по телевизору про это показывают, и посторонние люди мне сопереживают. Вдруг поможет?

Я бы повелась, говорю, если честно.

Ну вот, всем получается выгода. Камера с собой?

Народ все-таки удивительный. Как близкому помочь – так их с собаками ищи, как посторонний кто-то – заради бога.

Правда, помощь действительно плевая. Сказал в камеру про Юлю с Сергеем и дальше пошел. Но никто не отказался, и с выражением так выступали, особенно во второй части. Понятно, он симпатичный парень, лицо интеллигентное, пушкинист же, а тут стоит грустный такой из-за Юли этой. Но люди все-таки добрые.

Короче, набрали мы персонажей – выбирай не хочу. Я, когда монтировала, оставила парня с девушкой, деда с внуком, студентов пять штук – эти хором исполняли, и бабку старую, она была самая трогательная. Выбросила, по сути, только тетку одну, которая намылилась прочитать Юлии лекцию про ценность человеческих отношений. Училка, зуб даю, сразу видно. Остальные получились брак по звуку, потому что ветер был сильный.

Слепила на две минуты сорок сюжет, потащила редактору. Вот, говорю, то, что вы хотели, – про природное добросердечие местного населения и его готовность отозваться на чужую боль. И позитивно, и духоподъемно.

Гонишь, говорит.

Сами смотрите.

И ушла.

Не успела до кабинета своего дойти – он звонит. Какая же, говорит, ты красава и умница, какой же ты сюжет сделала, чистый Голливуд, весь город обрыдается, и в стендапе ты просто хороша, волосы развеваются, вообще…

Хороша, думаю, потому что продолжать не стала, вот что значит сила воли.

Звоню маме – ты, сообщаю, родила новую звезду отечественной журналистики, тут все в восторге от моего сюжета, завтрашний эфир сейчас для него расчищают на радость коллегам.

Утром мы его с мамой посмотрели – посередине между новым рецептом оладий из кабачков и рекламой простатита, в смысле, средства от него. Ничего так получилось, гляжу, мама носом хлюпает. Ты, спрашиваю, за меня радуешься? Нет, говорит, за ребят переживаю. Отлично, раз маму проняло,

Тут редактор звонит – поздравляю, говорит, еще раз, все гениально получилось, а как там героиня наша, не откликнулась?

Понятия не имею, не было у меня других забот, а что?

А то, говорит, что нам тут все телефоны оборвали, все хотят знать, чем дело кончилось, и ждут, естественно, счастливой развязки.

Сейчас выясню.

Звоню ему. Поздравляю, говорит, я тут в гостинице посмотрел, отличный сюжет получился, хотя я, конечно, дилетант, не могу до конца оценить, но как заинтересованный зритель…

Реакция-то есть? – спрашиваю. А то тут восторженная аудитория испереживалась вся в ожидании хэппи-энда и финального поцелуя в объектив. Не отозвалась твоя коза на наши трудовые усилия?

Подожди, говорит, три секунды, я фейсбук проверю… о, как раз, сон в руку – есть!

Ну и чего?

Она написала, что видела. И чтоб я приезжал поскорее. Слушай, спасибо тебе огромное!

Тебе, говорю, такое же, поздравляю. Ну, давай, удачи.

Все у них отлично, сообщаю редактору, она его простила.

Прекрасно, говорит. Тогда бери ноги в руки, выписывай командировку, хватай камеру и давай с ним вместе в Москву. Сделаешь продолжение про счастливую встречу после долгой и мучительной разлуки, только не забывай все время напоминать, что это мы поспособствовали такому трогательному развитию событий.

Сериал, говорю, дешевый.

Что бы ты понимала. Весь город ждет, давай.

Мне куда деваться, опять ему звоню. Не получится, говорю, нам так просто расстаться, поедем вместе, будем удовлетворять тягу населения к романтике.

Здорово, говорит, просто отлично! И ржет, как лошадь.

Чего ты так развеселился? По Юле соскучился?

Ну да, говорит, и вдвоем ехать веселее.

Понятно. Веселее, конечно. А Юля-то твоя согласится сниматься?

Конечно, договоримся, я ей все объясню.

Приезжаем в Москву, едем в Фили, подходим к подъезду. Ставь камеру, говорит, она только команды ждет, сразу выйдет, как ты готова.

Я готова.

Он звонит, дверь открывается, выходит Юля. Ничего так, все при ней, но морда довольно стервозная, и накрашена – как будто бригада таджиков трудилась на фасадных работах. Бросается ему на шею, все как надо.

Я снимаю и чувствую – не в фокусе. И понимаю, что дело не в настройках. А это у меня глаза на мокром месте. И в общем догадываюсь, что это не от счастья при виде долгожданной встречи двух влюбленных. Что дело-то в другом, но уже ничего не поправишь.

Снято, говорю. Всем спасибо. Некоторые свободны.

Тут она от него отлепляется, и он ей говорит – спасибо, Светка, очень выручила, с меня причитается – и та упархивает в подъезд.

Я даже рыдать перестала от удивления.

Прости, говорит, так все как-то получилось по-дурацки, но само собой. Я ни с кем не ссорился. Нет никакой Юли.

Ничего не понимаю. А эта лахудра кто такая?

Это Светка, соседка, она по дружбе согласилась меня выручить и изобразить мою девушку. Юлю, в смысле.

Зачем?!

Ну как зачем? Тебе же нужно было продолжение сюжета.

Во бред-то. Подожди-ка, вообще Юли нету?

Вообще.

То есть мы всех обманули?

Я. Я всех обманул, и тебя в том числе. Ты еще самое страшное не знаешь, я не пушкинист, просто в Михайловское ездил.

Какой уж там пушкинист, ты сволочь конченая. Я как теперь должна людям в глаза смотреть? И с работы меня теперь точно погонят.

Я, говорит, конечно, сволочь, но бывшая, думаю. И тебя не уволят. Потому что я придумал, как дальше быть.

Спасибо большое, ты уже напридумывал, дальше ехать некуда.

Дослушай. Я это все сделал, потому что в тебя влюбился. Тогда, в кафе, сразу. Можешь считать меня сумасшедшим, можешь кем угодно. Я тебя не отпущу. Пойдем завтра в загс заявление подавать? Вот тебе, кстати, и продолжение сюжета – весь город вообще два раза обрыдается.

Ни за что, говорю, никогда, с человеком, способным на обман, дела иметь не буду ни при каких обстоятельствах, даже не заикайся, да еще замуж, и чего это вдруг вот так сразу, короче, я согласна, и где тут вообще у вас загс, потому что я тоже тебя люблю. И хорошо бы выпить, кстати, но не потому что я алкоголичка провинциальная, не переживай, а просто волнуюсь сильно.

Сюжет-то я все-таки сделала. Мы стоим перед загсом все из себя, и я говорю, значит, вот такая, дорогие телезрители, получилась история. Уж простите нас за обман, но все кончилось хорошо, и мы сейчас пойдем поженимся вам на радость, спасибо нашему телеканалу.

Жалко, концовку редактор все-таки рубанул, а она была гениальная. После моего текста мы поднимаем такие белые картонки икеевские – я его за ними специально гоняла – а на них написано фломастером «Простите нас. Это любовь». То есть у него-то ровно это было написано, как согласовали. А у себя я текст поменяла, он же проверять не станет, а сбоку ему не видно: «Мама, он козел отчаянный, но я его люблю. Скоро приедем».

Ну вот, потом ты появилась… Матерь божья, половина седьмого. У тебя же уроки, и у меня конь не валялся. Вот ты меня втравила, ты же все это сто раз слышала. И будь другом, сгоняй к тете Свете, попроси у нее три морковки, а то у нас кончилась. И да, я тебя умоляю, не вяжись к отцу за подробностями, бога ради, он уже звереть начинает от твоих расспросов. Я что, говорит, ничего важнее в жизни не сделал, чем в тебя влюбился?

* * *

Начитавшись хорошей литературы, решил съездить в Пушкинские Горы. Место замечательное – и довлатовское, и пушкинское, но не в коня оказался корм. Просто время было неудачное, ноябрь две тысячи двадцатого.

Еще не задушили Хабаровск, еще не дотоптали Беларусь, только что выжил после покушения Навальный и нашел своих убийц, но уже было ощущение, что станут душить, топтать, сажать и дальше, и лучше бы Навальному в Россию не возвращаться, и вообще.

Поэтому полного удовольствия от Пушкинских Гор получить не удалось: новости того бурного ноября все время мешали. Главный прибыток от этой поездки – рассказ «Смотрины».

Смотрины

Сережа, наш водила, сказал, что меньше чем за десять часов мы до места не доберемся. Шестьсот пятьдесят километров пилить, а еще неизбежные остановки в пути, и в Великих Луках вы же все равно захотите обедать. Потому выехали пораньше, еще затемно.

Хотя времени, в принципе, у нас достаточно, нет повода для суеты. Еще в мае, когда Стас приволок этот проект, казалось: а-а-а, беда,

И идея-то, на самом деле, отличная, странно, что раньше никому в голову не пришла.

Вот районный центр Пушкинские Горы и его окрестности. Вот, понятное дело, прилагающийся к ним поэт Пушкин, чудное мгновенье, леса, перелески, «Повести Белкина», все дела. Вот следом писатель Довлатов, бежавший туда от творческого и семейного кризиса, сопутствующего многомесячного запоя, долгов и общего омерзения к окружающей советской действительности.

А вот мы, компания «Эксполюкс», предлагающая лучшие креативные решения на рынке музейных услуг и организации всяческих культурных мероприятий. Наша задача – сначала придумать концепцию, а потом и провести в Пушкинских Горах фестиваль, который будет органично сочетать в себе благодарную память потомков об этих двух глыбах отечественной словесности. Пушкин, ясное дело, поглыбистее будет, но Довлатов вырос, осененный им, и народу его шутки даже ближе.

Такой ранжир нарисовал заказчик, объяснил Стас, когда ставил коллективу задачу. Стимулом к появлению этой идеи, по его словам, стал адюльтер. Псковский вице-губернатор, на чьей территории обретались в свое время два классика, завел себе местного министра культуры. Точнее, роман с ней. А министр, не будь дура, под это дело решила осуществить свою заветную мечту – сборище какое-нибудь одухотворенное устроить в Пушкинских Горах. Чтобы гости уровня селебрити, лес камер и она в кадре во всем новом.

Коллектив «Эксполюкса» первым делом полез гуглить автора идеи. И вице-губернаторский выбор одобрил – девяносто-шестьдесят-девяносто. Фотка, доверительно сообщил мне Стас, даже близко не передает всей глубины ощущений: я в Псков мотался, видел ее в натуре, там верхние девяносто – чистые сто пятьдесят.

По-настоящему подфартило, как выяснилось, всем: вице-губернатору, его пассии, «Эксполюксу», когда набрала ход война в Сирии.

Так-то они с идеей этого фестиваля могли еще сто лет пороги обивать в Москве и ничего не выклянчить. А тут Владимир Владимирович сам к ним приехал. Десантники из местной дивизии чем-то в этой Сирии отличились, кого-то там героически поубивали, и он явился их лично награждать. Ну под это дело ему Пушкина с Довлатовым и впарили: то да се, корни и побеги русской культуры… преемственность эпох… красной нитью в творчестве замечательного вашего, между прочим, Владимир Владимирович, земляка… Он им с барского плеча и отстегнул.

Когда Стас излагал историю вопроса, я подумал еще, что про Питер, может быть, зря ему напомнили. Довлатов же оттуда эмигрировал в семьдесят восьмом. И не так чтоб уж очень добровольно, а транзитом через, как мы помним, Каляевский спецприемник. Где окончательно убедился в том, что он интеллигент, потому что ему не понравилось справлять нужду прилюдно. Владимиру Владимировичу к тому времени исполнилось… исполнилось… ага, двадцать шесть. Значит, был он уже как минимум старшим лейтенантом в конторе, которая Довлатова и прессовала. Ну, короче, могли возникнуть какие-то ненужные ассоциации или, боже упаси, воспоминания.

Но, к счастью, все обошлось. Десантников наградили, культурную инициативу поддержали, и вот теперь мы снаряжаем экспедицию с целью претворения ее в жизнь.

Наташа от дизайнеров, ее дело – сцена, оформление, подходы-проходы, сувенирка. Мы с Мариной отвечаем за содержательную часть – речи, выступления творческих коллективов, вовлечение аудитории, пиар и самопиар. На Стасе общее руководство, контроль дедлайнов и поддержание дисциплины, а главное – контакт с губернатором и его министром культуры. Они, как выяснилось, тоже выдвигаются на место событий с целью координации усилий.

На самом деле такой проект – подарок. Бывает ведь много хуже.

Вот в прошлом году оформляли экспозицию к юбилею Курчатовского института – визуализировали эпохальные страницы истории раскрепощения отечественного атома, мирного и не очень. Так это не работа была, а какое-то конвоирование этапа – шаг влево, шаг вправо… Это выставлять нельзя, эти материалы засекречены, слово «Чернобыль» не произносить, от этой байды можно показать только два болта, а про ту – вообще забудьте, что видели. Мука мученическая.

Или в Твери делали военно-исторический музей. Это головной проект был, потом такого типового добра должны были в каждом субъекте понастроить.

Так в тамошней администрации нам сразу выдали техзадание: встречать посетителей должен лично Иосиф Виссарионович. Потому что под его руководством ковалась великая победа. Чем вывели из равновесия даже Стаса – а это задача непростая. «Я им, козлам, работу фотографа Бальтерманца “Сталин в гробу” повешу у входа. Десять на шестнадцать. Вертикально, разумеется, чтоб смотрелся, сука, как живой», – сказал он в сердцах, когда мы оттуда вышли.

Но это Стас, конечно, погорячился, ни в какую гражданскую позу он никогда не встанет. Потому что другого источника существования, кроме «Эксполюкса», у него нет и не предвидится.

Стас в Институте культуры учился на режиссерском. Дотянул до третьего курса, оставил это занятие и отправился покорять Голливуд. В Лос-Анджелесе, как рассказывает Стас, он довольно быстро получил исчерпывающий ответ на вопрос «Кому я тут нужен?», после чего перебрался в Торонто, оплот независимого кино. Там тоже никто не разбежался доверить ему экранизацию «Братьев Карамазовых». Помыкался, вернулся к пенатам, учредил «Эксполюкс», и дело пошло.

Стас в Америке насмотрелся всяких продвинутых музеев и экспозиций, выучил модные слова – трендсеттер, визуализация, диспатчинг. Во вкусе и изобретательности ему и раньше никто не отказывал. И самое важное качество для этой работы у него было всегда – совершенно безотказное обаяние. Я, утверждает Стас, не могу добыть бюджет только из покойника, хотя, честно говоря, не пробовал. И там, где надо откатить, он тоже, заметим, тормозить не станет.

А что тут поделаешь? Когда тебе уже за сорок и ты привык вот к этому всему – двухэтажной квартире на Патриарших, офисе в Волковом переулке и завтракам в «Пушкине» – брезгливость тебе совершенно не показана.

Но не мне, правду сказать, смотреть на него свысока. Как в две тысячи четырнадцатом все это случилось, так с тех пор не приходится особо выбирать, где добывать хлеб насущный.

Я тогда в «Курьере дня» работал на шестом канале выпускающим редактором. И моя смена пришлась на тот день, когда в Киеве стрелять по людям начали. Наш собкор тамошний Витя Федорук позвонил. Сказал: сейчас сюжет пришлю на семь минут. Хочешь – ставь, хочешь – не ставь, я в любом случае увольняюсь. Плакал.

Я посмотрел. Не сюжет это, конечно, никакой. Витя просто камеру отобрал у оператора и полез туда. Кадр дрожит и гуляет, звук – мат-перемат, выстрелы и стоны. Молодец. Я бы, наверное, струсил.

Посмотрев, собрал всех, кто был на смене. Сказал им: я вас отпущу на полчаса раньше, поставлю это дело на сайт и телефон выключу. Когда сменщики придут, снимут. Или сами, или

Утром даже и разборок особых не случилось. Вызвали в отдел кадров, подписал по соглашению сторон и услышал от доброжелательной Анны Николаевны, которая там заведовала: время не трать, когда работу будешь искать на телевидении. На тебя стоп-сигнал выписан.

Я подумал: да и пошли вы с вашей журналистикой. Как-нибудь прокормлюсь прозой. Сценарии какие-нибудь буду ваять, мемуары ветеранские записывать, пара рассказов, в конце концов, у меня к тому времени уже была опубликована, может, это что-то даст…

Расчет оказался ошибочным. Мягко говоря.

И что бы я делал, если бы Стас меня тогда не подобрал – приходи, сказал, мне в конторе хоть один человек нужен, который знает, когда писать «-ться», а когда «-тся», – это большой вопрос, что бы я сейчас делал. Одна просьба, сказал он тогда – следи за базаром по поводу происходящего. А то мы компания, конечно, частная, но вот клиенты наши – трепетные бенефициары бюджетных потоков.

Я ответил: не вопрос. И вот мы с ним уже шестой год плечом к плечу экспонируем разные отечественные достижения и помогаем хранить память о подвигах предков.

Но на эту псковскую затею грех жаловаться. Пушкин хороший писатель, Довлатов не хуже, можно даже что-то толковое попробовать из их пересечения слепить.

Серега как в воду глядел – на подъезде к Великим Лукам все дружно высказались за то, чтобы там пообедать. Ну да, семь часов уже в дороге, голод не тетка, а некоторые и от пива бы не отказались.

Потому что накануне не напились, но посидели убедительно. Так бывает, когда компания хорошая и повод правильный. Смотрины, собственно. Хотя я не уверен, что это именно так называется.

Коля, отпрыска кусок, наконец нашел чем порадовать родителей. Попросился на ужин. Мы было подумали: оголодал. Но нет, благую весть принес, которую по телефону сообщать негоже. Мы, сказал, с Иркой решили пожениться. Надоело болтаться, как в проруби, хочется уже как-то поспокойнее жить и поосновательнее. Поэтому вам, дорогие папа и мама, предстоит познакомиться с предками невесты. Моими, то есть, будущими тестем и тещей. Мойте шеи и ведите себя культурно. Вам во вторник вечером удобно будет до них доехать?

А на самом деле, сказал я Наде, ведь отличная же новость. Ира – хорошая девушка, неглупая и работящая. Вместе они уже три года. И найдется ли другая, способная вытерпеть его раздолбайство, – у меня, например, есть по этому поводу большие сомнения. В конце концов, чем все рискуют? Ну не срастется – разведутся, не они первые, не они последние. Кто хоть ее родители – ты знаешь?

Отец, сказала, вроде наукой какой-то занимается, про мать ничего не слышала. Ты же собственного сына знаешь: все, что касается его личной жизни, – это такой секрет, который только гестапо пытками добудет.

Ладно, говорю, сами во вторник все узнаем.

Во вторник взяли две просекко и коньяка французского и поехали куда-то в Дегунино знакомиться с будущими родственниками. Ольгой Николаевной, как выяснилось по прибытии, и Петром Олеговичем. Но как за стол сели, отчества сразу отставили.

Начали под харчо. Он был такой, что я не выдержал. У вас спрашиваю, Ольга, сестры случайно нет? Чтобы так же готовила. Потому что за этот харчо я душу черту продам не задумываясь. И если есть сестра, которая так же готовит, то я немедленно развожусь и готов предложить ей руку, сердце и желудок.

Петя расхохотался. Это, говорит, ее не родители научили так готовить, а жизнь.

Мы, рассказывает, на пятом курсе поженились и молодыми специалистами поехали из Москвы километров за восемьсот. Тогда за счастье посчитали. Потому что это был… это был… восемьдесят девятый, правильно, Олюш? И нам сразу двухкомнатную дали, и снабжение было хорошее, потому что город закрытый, а вы же помните, что тогда творилось… А потом все кончилось. То есть институт-то вот он, стоит, но зарплату не платят. Даже натурой не дают, как в других местах, потому что на нашем производстве и взять-то нечего. Ну я и подался от беды на рынок. Челнокам в город нельзя, режим, поэтому я у них на въезде товар забирал, продавал, потом рассчитывались. Но все равно это были гроши. Вот Оля и научилась готовить из того, что есть. Из топора, как говорится.

Будущая Колькина теща все это слушала молча, улыбалась, только спросила – может, добавки? Я сказал – с наслаждением, пьется под этот харчо божественно.

Вот теперь последствия налицо.

Пообедать в Великих Луках оказалось не таким простым делом. Место вообще странное. Магазинов всяких полно, а пожрать негде. И ощущение некоторой воинственной ободранности, которое носится в воздухе – типа, идем на дно, но вид держим бодрый. Здания для жизни пригодные, но дико обшарпанные, и люди такие же. Дело не в том, как они выглядят. А в том, как смотрят. Хотя, по мне, мертвая апатия хуже задиристой агрессии.

Это судьба, по-моему, всех небольших городов. Областные центры, например, еще как-то выживают, особенно если есть под боком Волга, как в Костроме, или труба нефтяная, как в Ярославле. И маленькие совсем городки типа Мышкина, Гороховца или Плеса, где наладили местный туризм. А то, что оказалось посередине, как Великие Луки, – там беда настоящая. Ни город, ни деревня.

Долго искали какое-нибудь заведение, которое не вызывало бы подозрений. Наташа было полезла в трипэдвайзор, но я ей сказал, что это пустое дело: здесь не Чикаго, моя дорогая. Тут другой маркетинг, нечерноземный, знать надо свой край. Сначала находишь администрацию или ментовку. Вот ближайший к ним общепит и будет самым лучшим в городе, а не то, что втюхивают лоховатым москвичам.

Все правильно спрогнозировал. Метрах в трехстах от здания мэрии нашлось искомое. Кухня, я бы сказал, традиционная: шашлыки, дюшбара и долма – больше в наших широтах в смысле кулинарии рассчитывать особо не на кого. Экстерьер и интерьер такие, что без слез не взглянешь, но вкусно, как оказалось.

Когда принесли меню, наступила напряженная пауза. Все вопросительно посмотрели на Стаса: мол, ты же старший и лидер пробега, так давай, задавай ритм и темп.

Я не буду, сказал Стас, мне еще, может, с губернатором сегодня встречаться, они там пока со временем не определились. А вы валяйте, все равно день нерабочий и по-любому этим кончится. Наташа и Марина заказали бутылку шампанского на двоих, я хотел пива, но передумал и взял коньяка.

Пока ждали заказ, продолжили дискуссию, которая началась еще под Волоколамском, когда все доспали свое. Тема важная, основополагающая – как назовем-то фестиваль?

Я сказал, что танцевать надо от заказчика. Видел его только Стас, вот пусть он нас и ориентирует. Что он, как – вменяемый? Или плоть от плоти родной земли? Проще говоря, нам на какую интеллектуальную школу ориентироваться – «Пушкин и Довлатов: встреча через столетья»? Или можно что-нибудь поинтереснее придумать?

Абсолютно нормальные оба, сообщил Стас, – и он, и баба его. Ну, какие-то псковские тараканы у них там в голове пробегают время от времени, но в целом – прогрессивное крыло антинародного режима, Пелевина цитируют. И вообще, хуже москвичей все равно ничего не бывает.

Это он никак не может оправиться от встречи со столичным начальством, которая произошла на почве выставки про традиции высшего образования. Минут сорок, жаловался Стас, я им объяснял, почему ее нельзя назвать «Роль М. В. Ломоносова в становлении МГУ имени М. В. Ломоносова». Эта травма у него, похоже, не зажила до сих пор.

Коньяк подействовал, и я решил зайти с козырей. Всегда надо вначале предлагать самый бредовый вариант. Его отвергнут, но дальше уже покатит легче.

Раз, говорю, наши работодатели не чужды современных культурных веяний, стоит попробовать предложить им что-то парадоксальное, какой-то новый взгляд. Например, назвать это дело «Два П».

– Один П я понимаю, – сказала Марина. – Но второй же Д?

– Вот все и будут об этом гадать. А на самом деле речь идет о прозаике и поэте. Оба с большой, естественно, буквы «П». И загадка эта разрешится только в день открытия. Лично вице-губернатор выйдет к собравшимся среди просторов вверенного ему субъекта федерации и скажет: «П – не простая буква русского алфавита, за ней стоят…» Ну или доверит эту миссию министру культуры, если та будет хорошо себя вести.

Марина сказала, что этот дискурс ей нравится, но все-таки «Два П», с ее точки зрения, звучит немного фривольно.

– Если бы «Две П.», тогда было бы фривольно, да, – ответила ей Наташа. – А так нормально. И они могут на открытии это вдвоем, вообще-то, исполнять, дуэтом. Губернатор, такой, солидняком – «Первый П – это солнце русской литературы…» А она, такая, звонкая – «А второй П – это его отраженный свет…»

Вот, говорю, о чем и речь. Главное, в чем сейчас нуждается отечественная литература, – это в некоторой десакрализации. А то они у нас все стоят на пьедестале и ждут, пока не зарастет народная тропа. И рано или поздно мы доиграемся с этой своей литературоцентричностью. Пушкин вон всем еще в школе успевает встать поперек горла. И Довлатова уже стыдно цитировать, как Ильфа и Петрова. Короче, ближе к людям надо быть, строительство культурного кода – дело общенациональное, а не удел избранных.

Начать, сообщаю им, следует с навигации. Мемориальные знаки, таблички, барельефы всякие необходимо сделать более клиентоориентированными. На Курском вокзале, например, так: «В этой кассе В. Ерофеев хотел купить билет до станции Петушки, но нашел деньгам лучшее применение». В Таллинне, на здании газеты «Молодежь Эстонии»: «Здесь неоднократно бывал трезв С. Д. Довлатов». Тут у меня зазвонил телефон, я отошел.

Как, спрашивает Надя, дела? Нормально, отвечаю, доехали до Великих Лук, обедаем, обсуждаем пути десакрализации русской литературы. Представляю себе, говорит, не рановато начали? Я сказал: наболело.

Обсудили коротко вчерашнее. Люди, говорю, по-моему, симпатичные. Жили тяжело, но поднялись же. Вызывает уважение. Это нам те времена за счастье были, а им видишь, как досталось… кому жемчуг, кому суп, сама знаешь.

В тот вечер, уже за десертом, я спросил Петю про то, что было потом. Типа, как-то же все образовалось? Ну в смысле, сидим мы сейчас в московской трешке… не на Тверской, конечно, но все же… и выпиваем, и закусываем вполне достойно…

Да, ответил он, потом все наладилось. Производство в Москву перенесли, персонал понадобился, а я все-таки специалист… ну вот… и квартира теперь есть, и машина, и отдохнуть можем себе позволить. Прошлым летом, например, весь Крым объездили, красота, конечно, неописуемая.

Мы, сказал, об одном только жалеем. Хотели детей побольше, троих, а заработков вот на одну Ирку хватило. Но ничего, теперь на внуках свое возьмем. Мне бы мальчика. Чтоб на рыбалку его с собой, на футбол…

Меня, говорю, не забудьте позвать.

Да, сказала Надя, слава богу, нормальные люди, и к Кольке, по-моему, хорошо относятся.

Пока я разговаривал по телефону, творческая мысль, оказывается, не стояла на месте. Наташа, которую явно захватила идея двух П, за это время предложила для окрестностей Михайловского памятный знак «На этом месте А. С. Пушкин испытал чудное мгновенье, а А. П. Керн – предположительно». Тут они с Мариной поспорили о перцептуальных границах когнитивных ассоциаций, разнервничались и выпили для успокоения мой коньяк, пришлось повторить. Потому что мы команда единомышленников.

Наташа из дизайнеров. У них там каждый день уже с утра дым коромыслом, потому что они считают себя в конторе главными, и начальство им потакает. Они базируются на последнем этаже, и, когда веселие доходит до точки, особым шиком считается выйти на крышу и прогуляться по установленной там рекламе «Альфа-банка» – это называется «зубчики пересчитать». Наташа отличилась даже на этом фоне, когда как-то предложила вызванным окрестными жителями спасателям показать задницу в обмен на то, чтобы они ее оставили в покое.

Стас трезвым бывает только тогда, когда надо идти бюджеты добывать. Он и раньше-то абстинентом не был, а после того, как женился на Вере, отпустил тормоза совсем. Она врач-трансплантолог и однажды неосмотрительно рассказала ему, что пересадка печени стала совершенно рядовой операцией. После чего Стас решил – больше бояться нечего. Будь проклят тот день и час, когда я это сделала, утверждает Вера. Стас ее утешает: зато, говорит, я тебя никогда не брошу.

Марина… ну что Марина, Марина…

Внезапно к нашему мозговому штурму присоединился Серега-водила. У входа в Ленинскую библиотеку, сказал он, можно повесить «Книг много, но буфет говно». Ого, удивился Стас, а ты откуда знаешь? Серега объяснил, что у него там первая жена работала. Ну в буфете как раз.

Сам Стас выдвинул идею поставить перед Ваганьковским кладбищем указатель «Здесь есть кого почитать». Вот это, говорю, серьезный, весомый вклад в дискуссию, как и положено руководству.

Уже на подъезде к цели договорились, что заказчикам предложим для начала строгий и солидный, но не архаичный вариант названия – «Пушкиногорье – место силы русской словесности». А там поглядим, как пойдет.

В темноте уже немного поплутали по Пушкинским Горам, прежде чем нашли то, что искали, – гостевой дом «Черенково». Симпатичное место. Территория – соток шестьдесят, на ней пять отдельных коттеджей и баня. Каркас, отделанный шпоном «под брус». Только-только люди построились, все новое,

Идеальные условия для креативной работы. Особенно если не пить. Тогда не заснешь, и от тоски, может быть, придумаешь что-нибудь такое… ну какое-нибудь. Как Пушкин – «Бессонница моя меня томила, и в голову пришли мне две-три мысли». Или как Высоцкий – «Не спалось мне как-то перед запоем». Вообще, если разобраться, то это плохие писатели все разные, а хорошие – на удивление поведенчески однообразные.

Этой мыслью, думаю, стоит поделиться. Позвонил Наде. Прибыли, сообщаю, в обитель гениев. Ты будешь смеяться, но здесь все дышит Пушкиным. А Довлатовым разит.

Это даже через трубку ощущается, отвечает.

Ничего, говорю, подобного. Это днем мы еще себе немного позволили в ходе мозгового штурма, когда девки мой коньяк выпили. А теперь – все, сухой закон. Нам с утра за плуг, вспахивать поле русской культуры и обеспечивать семьи.

Своевременный, говорит, порыв. Сегодня как раз налог пришел на квартиру, двадцать семь тысяч. Сам-то налог всего двенадцать, а остальное – пени из-за того, что ты в прошлом году вовремя не заплатил.

– Вот, теперь зато у меня появился действенный стимул к труду. Все-таки ты – моя муза.

– Других там у тебя не завелось? Походных?

– Вздор. Ты меня знаешь, это не мое. Мне надо, чтобы романтика была, чтобы ухаживать, сонеты там посвящать и элегии. А эти ваши фрикции без обязательств – не, не увлекает.

– Тебе надо одно – чтобы тебя слушали. Если тебя долго не перебивать, то потом можно в благодарность получить какой-нибудь сонет завалящий.

– Не без этого. Но я не думаю, что так уж сильно отличаюсь от остальных, все одинаковые. Я, собственно, с этой мыслью тебе и позвонил, но ты меня натолкнула на другую, более существенную. И это, кстати, правильно, ты же муза. Смотри, как можно было бы классно устроить. Ведь весь писатель Довлатов откуда взялся? Правильно, от баб. Сначала он влюбился в Пекуровскую. Он боялся ее оставлять одну и из-за этого вылетел из университета и загремел в конвойные войска под Воркуту. Это была удача всей его жизни. Не напиши он «Зону», не было бы никакого писателя Довлатова. Клепал бы всю жизнь без зазрения совести генеральские мемуары, может быть, даже бухал бы в меру. А он написал, ну и естественно… Тут его подобрала Лена. Но с первого захода не справилась. В дело вступила Тамара в Таллинне… нет, тогда еще с одним «н»… эта тоже нахлебалась. Короче, следи за мыслью. Все три же живы. Вот бы их привезти на этот сходняк и вывести на одну сцену, типа, общая память смягчает боль персональной утраты… ну или мастер-класс замутить – «Как не стать писательской женой»… А? Как идея?

– Блистательная. Как всегда. Я тут нагуглила лавку фермерскую в этих Горах. Привези, пожалуйста, сыра местного, надоело эту резину жевать. А нам на следующие выходные людей принимать с ответным визитом. Пока.

Муза, да, других слов не подберешь. Рассыпаешь тут интеллектуальный бисер перед тобой… Все-таки Антон Павлович был не вполне прав – публика не дура, она конченая идиотка.

Хотя все верно, конечно, ответный визит – дело важное.

Выпить, думаю, что ли. Хоть так присоседиться к великим. Жалко, нечего. У Стаса спрашивать бесполезно. Если и было, то уже нету. Наташа сразу по приезде сказала, что устала как собака и сейчас немедленно заснет в чулках. К Марине постучаться – действительно может плохо кончиться.

Утром отправились осматриваться на местности. Сначала в Михайловское, потом в Тригорское, затем к Вульфам. После двенадцати вернулись в Пушкинские Горы и проинспектировали важнейшее место – ресторан «Пушкин двор», где должны столоваться гости фестиваля, заодно и пообедали. Оттуда пешком отправились в деревню, где Довлатов снимал дом, до нее оказалось километра два.

Мы пошли не по шоссе, а тропинкой через поля. Красиво, что говорить. Сосны эти, совершенно балтийские, валуны не в обхват, простор, под ногами песок, поэтому грязи никакой. Хотя песок, наверное, писателя немного раздражал, поскольку он здесь в сандалиях ходил. Кто помнит, что такое песок, набившийся в сандалии, тот поймет.

Вот же, говорю им по дороге, готовая экскурсия «Довлатовской тропой».

Эти, значит, пейзажи – сообщаю с экскурсоводческим придыханием – Сергей Донатович видел, когда торопился по утрам к многочисленным экскурсантам, которые высоко ценили его стиль изложения – емкий и своеобычный. Их же он наблюдал и в предзакатные часы, когда спешил домой за письменный стол. А вот самый короткий путь к ресторану «Лукоморье», где родилась его бессмертная строка «Что было дальше, я помню урывками». Группа ханыг, которая движется нам навстречу, – это потомки совхозных конюхов, которые шарахались от писателя в часы запоя. Именно эти лица он частенько вспоминал потом в каменных джунглях чужбины, где улица теперь носит его имя. А сейчас перед вами береза, под которой писатель уговорил в одно горло бутылку «Московской», когда узнал, что жена и дочка эмигрируют. А вот…

Тут Стас меня прервал. Ты, говорит, зациклился на Довлатове. А у нас, между прочим, несущая конструкция все-таки – Александр Сергеевич, а Довлатов идет прицепом.

Согласен, отвечаю, Довлатов мне духовно ближе. Но я и про Пушкина могу. Что, говорю, роднит двух П., память о которых привела нас в эти места? Помимо литературного дара, это трепетное, возвышенное отношение к женщине. Вдумайтесь в один только факт из биографии поэта. Записав в дневнике «Сегодня с Божьей помощью наконец уеб Керн», он больше никогда не возвращался к этой теме, и Анна Петровна осталась в благодарной памяти потомков мимолетным виденьем. Так же он относился и к Наталье Николаевне, на которой женился ради приданого. А когда выяснилось, что денег нет, ни разу не попрекнул ее этим в рифму. И Гончарова отвечала ему взаимностью, поскольку думала, что поэт – человек состоятельный, а зря. Именно такую модель отношений завещал Александр Сергеевич и Сергею Донатовичу, который всю жизнь старался сдерживать свою тягу к полигамности, и порой ему это удавалось…

Кстати, говорю, пока вы все спали, я придумал мастер-класс с участием трех довлатовских жен. Со стороны Пушкина можем запилить спиритический сеанс из Керн, Гончаровой и пары бессарабских цыганок. Публика сейчас метафизику ценит, спасибо телевизору. Артист Петров пусть их выкликает.

– Почему Петров? – поинтересовалась Марина.

– Потому что он вызывает доверие у женской аудитории, они его в сериалах видят. А больше на культурные мероприятия задарма никто не ходит.

Рассказать в подробностях не успел, потому что мы дошли до дома Довлатова. Оно, может, и к лучшему, меня иногда несет.

Дом этот лет пять назад купил у наследников незабвенного Михаила Ивановича какой-то небедный довлатовский поклонник. Щедрые меценаты всегда являются после похорон, а

Мало того, что купил, но и очень грамотно, бережно отреставрировал. Стены укрепил и крышу, при этом не выровнял ее, а сохранил небольшую горбатость, как и было описано в «Заповеднике». Забор не стал ставить – заходи кто хочешь, шляйся, смотри, пропитывайся духом. Просто молодец, интеллигентная работа, сердце радуется.

Мы зашли, огляделись. Все очень аутентично. Немного только режут глаз развешанные повсюду бумажки с довлатовскими цитатами. Открывала их линейку, конечно, «Любимая, я в Пушкинских Горах…». А про то, что публичная любовь к Пушкину – это скотство, нет, не повесили. Хотя, казалось бы, она здесь просится.

Зато участок большой, ничем не застроенный и аккуратный. Вряд ли, говорю Стасу, мы найдем более удачное место. Надо здесь делать опорную площадку для всего фестиваля. А пушкинскую часть имеет смысл базировать в Тригорском. Там вид на реку с обрыва, конечно, снос башки, и беседка эта – ее можно придумать, куда применить.

Наташа меня поддержала. Поставим вон там, говорит, сцену разборную с навесом и скамейки для зрителей. Рядом буфет устроим, чтобы они не разбегались. Если не амфитеатром, а в линию, то человек сто пятьдесят легко войдут. В углу возле клена расположим туалеты мобильные. Если гримерки понадобятся, то вот сарай, его можно приспособить. Но имение Вульфов я бы со счетов не сбрасывала. Мне там чайный домик понравился на берегу, вот он может подо что-то пригодиться – стихи там читать, или арии петь.

Стас кивнул. Пошли дальше, сказал. У нас впереди апофеоз дня – встреча с заказчиками.

Заказчики расположились в лучшей местной гостинице «Арина Родионовна» – это от довлатовского дома меньше километра. Там дизайн понятный – повсюду бакенбарды, трости, цилиндры. Все, как говорится, напоминает.

Вице-губернатор оказался крупным мужчиной, но подтянутым, не расплывшимся. Регулярный фитнес и здоровый образ жизни были на нем написаны печатными буквами. И велнес, наверное, что бы это ни значило. Интересно, подумал я, когда он Великие Луки инспектирует, его в той же забегаловке принимают, где мы обедали? Вряд ли, конечно, должно быть что-то более статусное, не для всех.

Спутницу его Стас описал верно: статная, породистая, богато одетая мечта прапорщика. И какие там сто пятьдесят в молочных железах – там от двухсот только считать начинай.

Но нам-то что, нам с этих лиц воду не пить. Нам их доить.

Пошли разговаривать в ресторан при гостинице. Заняли стол в дальнем углу, заказали чай-кофе и приступили.

Стас представил нас, рассказал коротко, какие на кого возложены обязанности в обсуждаемом проекте. Вице-губернатор оказался Александром Николаевичем, культурный министр – Светланой Федоровной.

Первым выступил Стас. По хозяйственной части – примерная логистика, транспорт, кормежка, размещение.

Следом Наташа – про сцену, оформление и сувенирку. Идея с магнитиком, на котором изображен Довлатов у могилы Пушкина в Святогорском монастыре – есть, оказывается, такое архивное фото, – мне, кстати, понравилась.

Нас с Мариной оставили на сладкое.

Сейчас, говорю, Александр Николаевич и Светлана Федоровна, я вам расскажу, к каким результатам мы пришли по итогам многочасовых жарких дискуссий.

Нам кажется, что имеет смысл сделать планируемый фестиваль зрелищем, приближенным к простым народным интересам. Еще Сергей Донатович отмечал, что обычных людей интересует не столько силлабическая рифма в раннем творчестве поэта, сколько вещи приземленные: как складывался быт творца, чем он питался и сколько стоит тот или иной экспонат. Александр Сергеевич его мысль поддержал, кстати, из глубины веков цитатой «По́шло то, что пошло́ в народ». Мы, короче, предлагаем дать бой привычному литературоведческому снобизму. Подумал и добавил: «…присущему самозваной столичной культурной элите» – Стас же предупреждал, что псковской патриотизм этих слушателей время от времени переполняет.

А первое впечатление бывает и ошибочным. О чем я потом Стасу сообщил, и он со мной согласился.

Что один наш собеседник, что другая оказались людьми совершенно лишенными провинциального гонора, разумными и внимательными. Нечастый случай, надо сказать. Выслушали нас, не прерывая, делали какие-то пометки. Потом слово взял Александр Николаевич.

Спасибо вам, сказал. То, что мы сейчас со Светланой Федоровной услышали, совпадает с нашим видением абсолютно. Вот это ровно то, чего хотелось бы. Не заумного литературоведения и не всхлипов этих истерических – «Гений! Два гения!» – а человеческого какого-то разговора. О том, как люди жили, из-за чего переживали, почему иногда их тянуло – тут он щелкнул себя по кадыку – а иногда и в другую сторону…

На этом месте вице-губернатор посмотрел на свою спутницу совершенно по-человечески – с откровенной и оттого симпатичной плотоядностью – и вдруг расхохотался громко, искренне и очень заразительно. И Светлана Федоровна улыбнулась ему в ответ – без кокетства и заискивания. Так улыбаются женщины только тогда, когда уверены, что их действительно ценят.

Меня бы так выпасали, как ее, сказала Наташа, когда мы ехали обратно, я бы тоже лучилась… да у нее только в ушах штук сорок зелени болталось.

Ты дура, ответила Марина.

Но, продолжил Александр Николаевич веско. Но. Была бы наша воля… но она не была. Точнее сказать, пока еще не наступила. Вот какое важное обстоятельство вы должны учитывать. Областной бюджет в этот фестиваль, конечно, вложился. Но сумма эта, скажем прямо, – кошкины слезы. Все остальное – целевой федеральный грант. И давало нам его даже не Министерство культуры. С самых первых рук в стране мы покормились. И это, коллеги, накладывает. Все, что мы на эти деньги сделаем, пойдет под микроскоп. Потому что были на них и другие охотники, а досталось нам. Тут надо проявить осторожность и осмотрительность, иначе съедят, фамилию не спросят. Начнут, кстати, с вас. Не пугаю, друзья, и боже упаси, не ограничиваю в творчестве. Просто призываю вас быть реалистами.

С этого места эстафета перешла к Светлане Федоровне. Которая была лаконична.

Особо, сообщила, добавить нечего. Поэтому перейдем к конкретике. Мы тут с Александром Николаевичем посидели немного, кое-что набросали тезисно. Я вам пришлю на почту, если вы со мной ею поделитесь. Это не какие-то жесткие рамки, не подумайте, пожалуйста. Это, так сказать, примерное видение каких-то реперных точек нашего общего дела. Вы его изучите, и мы продолжим обсуждение уже по конкретике. А теперь я предлагаю покончить с делами и пообщаться уже непринужденно. Непьющие есть? Попрошу выйти. Естественно, мы угощаем, это не обсуждается.

Надя звонила два раза, пока мы с вице-губернаторской парой непринужденно общались. Я не ответил. Если что-то срочное – напиши. Извини, я на работе.

Пообщались отлично. Они, конечно, вели себя с незнакомыми людьми аккуратно, слова подбирали, фрондерства не допускали. Могу их понять, при такой-то работе.

Ну и напитки, конечно, украсили процесс. Не каждый день удается попробовать двадцатилетний «Ани» – даже не из запасов ресторана, за ним охранника в номер гоняли. На место нас доставил казенный крузак.

Во дворе «Черенково» обнаружился Серега с головой под капотом. Я подошел просто из мужской солидарности. Что-то серьезное? – спрашиваю. Да нет, отвечает, просто решил лампочку поменять самостоятельно. А вы чего там, как – нормально все? Да, говорю, более чем.

Я вдруг заинтересовался. А ты, спрашиваю, Серега, Довлатова уважаешь, не говоря о Пушкине? Я же видел, когда он нас ждал где-то, что он в принципе читает, но что – осталось загадкой. А вдруг?

Выяснилось, что читал Довлатова. «Зону». Но не понравилось. Он же вохра, объяснил Серега, а у меня брат сидел. А Пушкин хороший, да.

Уже в номере вспомнил, что не перезвонил Наде.

– Прости, занят был. Получали руководящие указания от источников нашего благосостояния. Все нормально?

– Да.

– Никаких происшествий?

– Вроде нет. Если не считать того, что Витька у себя в фейсбуке объявил, что берет израильское гражданство, и теперь все это обсуждают.

– Делать им всем нечего. Только гражданство берет или уезжает с концами?

– Не сказал.

– Ладно, сам с ним поговорю.

– Да, поговори. Тебе умный собеседник не помешает. А то сидим здесь, ждем неизвестно чего. А на самом деле, известно.

– Обязательно, можешь на меня положиться.

Зашел в почту. Смотрю, письмо от адресата pskovculture. Ого, оперативно работает Светлана Федоровна. Гляну, думаю, одним глазом, что у них там за генеральное видение реперных точек, и спать. Отвечу уже завтра. Открыл.

Закрыл, вышел, покурил, дошел до коттеджа Марины. Прости, говорю, что поздно, но настроение совершенно похабное. Заходи, отвечает, но у меня только водка, а ты ее не любишь.

Да ладно, тут не до капризов.

Что, спрашивает, случилось.

За последние, говорю, лет сорок – ничего. Все штатно. Как срали на голову, так и продолжают.

– Закусить вообще нечем. Может, тебе соком разбавить?

– Не стоит. Не заслужил. А сама?

– Мне хорош.

– Если бы ты видела то, что я только что, ты бы меня поняла.

– Черти с рогами? Или мелкие крокодилы?

– Хуже. Светлана, не к ночи будь помянута, Федоровна свои соображения прислала. Ты даже не представляешь.

– А впечатление произвела нормальное…

– Даже хорошее. Особенно в верхней трети туловища. Но теперь, так сказать, жизнь взяла свое.

Страх, рассказываю, перед конкурентами по борьбе за целевой федеральный грант оказался велик. С названием еще предстоит определиться, но оно должно отражать главный посыл мероприятия: и Пушкин, и Довлатов были патриотами отчизны. Один ее вообще никогда не покидал, а второго заставили. Но нынешняя власть творцов бережет, и потому культура на нашей почве зацвела и колосится.

Ну, сказала Марина, не вижу большой трагедии. С первым тезисом вполне можно согласиться. А вторая позиция – вопрос мастерства исполнения. Позовешь грамотных людей – они тебе под любым лозунгом говна не исполнят.

Да, говорю, грамотные люди – наше спасение. Вот и Светлана Федоровна так считает. Хочешь знать ее видение списка спикеров? Примерное, конечно, но обязательное.

Ну, говорит Марина, не томи.

– Писатели у нас будут представлены Прилепиным и Прохановым. Они, значит, расскажут о роли двух наших П. в отечественной культуре и духовном возрождении Руси. От работников театральных подмостков – Богомолов. Потом слово возьмут независимые журналисты – Собчак и Симоньян. Но это, надо полагать, в том случае, если от последней удастся отбояриться как от прозаика…

Если этих всех позвать, задумчиво заметила Марина, больше ничего сделать не получится, потому что на них бюджет и закончится.

Ценю, сказал я, трезвый и прагматичный взгляд, присущий подлинным профессионалам.

– Нет, а ты кого ждал? Аверинцева, Вячеслава Иванова и академика Лихачева? Так они мало что покойники – это вопрос решаемый – но неблагонадежные. Тебе налить еще?

– Налей. Я ждал…

А на что, в самом деле, я рассчитывал? На внезапное озарение и нравственное прозрение? Спровоцированное, естественно, соприкосновением с бессмертным творческим наследием. Каждый торгует тем, что есть на складе. У этих – Пушкин и Довлатов. Руководили бы они, скажем, Иркутской областью, мы бы сейчас шарашили фестиваль памяти какого-нибудь Бабаевского. Уж точно не Вампилова.

– Я ждал, что, может, хоть что-то… Нет, правда, в чем проблема позвать – ну ладно, не всех трех жен – но хотя бы последнюю? Она, в конце концов, здесь была, место ей не чужое. Если верить автору «Заповедника», ей даже здесь было местами хорошо… Зачем нужна Собчак? Кленов есть в Таллинне, который с ним вместе работал в «Молодежи Эстонии», еще какие-то люди… И про Пушкина можно рассказать интереснее, чем просто чудное мгновенье. За что, например, его в действительности Бенкендорф не любил. А за то, что Пушкин, когда в ссылке был в Кишиневе, подбивал клинья к жене генерал-губернатора. Та ему отказала. И Пушкин в отместку эпиграмму написал на ее мужа – «Полу-купец, полу-повеса…». А муж этот, в смысле генерал-губернатор, был товарищем Бенкендорфа по войне двенадцатого года. Ну вот… Эпиграмма гениальная, но Пушкин – сука, нет?

– Собчак зачем, спрашиваешь? Для телевизора. Светлане Федоровне надо же себя показать и бриллианты выгулять.

– А для души?

– Телевизор и есть для души. А то ты целый министр культуры, а показывают тебя только в программе «Хорошеет Псковский край». А нам для души – бюджет.

– Не густо.

– Нормально. Ты что, из-за фестиваля этого всерьез, что ли, расстроился?

– Да не то что бы… просто как-то все совпало. Товарищ мой еще сообщил городу и миру, что уезжает на историческую родину. А мы с ним знакомы хрен упомнит с каких времен. И вот…

– Порадовался бы за человека.

Да что же такое, думаю, прямо как в старом анекдоте – сговорились вы, что ли, все сегодня…

– За него я радуюсь. Я за себя расстраиваюсь. Когда все уедут, я тут с кем буду делить восторг человеческого общения? И Светлана Федоровна еще со своим видением.

Со мной можно делить восторг, сказала Марина. Ты, может, останешься?

Мы же с тобой, отвечаю, все это уже обсудили и договорились. Еще тогда, в Костроме.

Мы там концепцию презентовали. Сохранения исторического центра. А там есть что сохранять. В Костроме этой и мэр какой-то человеческий, он действительно о городе заботится, и люди в местных музеях нашлись, имеющие представление, как это надо правильно делать. Ну и мы постарались,

А когда все хорошо, то и пусть будет совсем хорошо. После ужина в честь сдачи проекта вернулись в гостиницу и даже слов особых не говорили…

Но на следующий день я сказал: послушай, я этот вечер запомню, у меня в жизни не много такого было. Но продолжения не будет, нет у меня на это валентностей. Она кивнула.

Что ты, говорю, теперь меня мучаешь и себе на голову мудацких приключений ищешь? Тебе скоро тридцатник. Тебе нормальный человек нужен, семья, и детей летом в Турцию возить. С меня ты все это получишь, как с козла молока.

Тебе же хочется остаться, говорит.

Хочется. И это желание обретается, может быть, даже выше пояса. Именно поэтому я этого не сделаю. Все, кому я должен был жизнь испортить, уже вполне удовлетворены. Список закрыт.

Довлатов твой любимый, сообщает она мне, в таких ситуациях оставался. Хотя собирался уходить. А Пушкин и не собирался.

Я на их вакансии в русской литературе не претендую, отвечаю. Своих неприятностей хватает. И стихов за всю жизнь написал ровно четыре строчки. Хочешь, прочитаю?

какие средние века

какие мелкие злодеи

в них ни размаха ни идеи

пока

Утром, когда отдышались, Марина сказала: вот бы так каждый день начинался. Да и заканчивался тоже. Я промолчал. А что тут скажешь?

Звонок. Я спросонья не посмотрел кто, ответил. Новости, спрашивает Надя, видел? Нет. Ну действительно, какие новости в семь утра?.. Я, конечно, совершенно растерялся… вся эта ситуация… и я еще никакой… дернул же меня черт ответить на звонок… Посмотрю, говорю, обязательно… я сегодня возвращаюсь… только мы выезжаем рано совсем… все еще закрыто, а вчера я не успел сыр этот фермерский купить… прости.

Марина отвернулась и одеяло на голову натянула.

Посмотри новости, повторила она. И голос такой… мертвый.

Что, думаю, стряслось-то? Что могло произойти такого, что на фоне уже случившегося… Путин, что ли, оказался трансгендером?

В новостях из всех щелей смотрел на меня будущий родственник Петя, Петр Олегович. Фас и профиль. Со всеми подробностями биографии. Один из этих восьми тружеников плаща, кинжала и трусов, что в Томске отличились. Специалист, как выясняется, по ингибиторам холинэстеразы. А место, где Ольга Николаевна научилась так отлично готовить из скудных припасов, называется Шиханы. Оттуда, значит, производство в Москву переехало вместе с востребованными специалистами. У которых теперь есть все необходимое для жизни. Осталось только внуков дождаться.

Неплохо в результате фестиваль этот прошел. Назвали «Русские писатели на Псковской земле».

Собчак не приехала, точнее, не позвали: она действительно гонорар запросила размером в чугунный мост. Прилепина удалось Быковым заменить, он очень прилично выступил. И какой-то молодежный театр притащили из Перми, они сыграли «Заповедник» у довлатовского дома – ну, укороченный вариант, и патриотический – типа, она приехала ему сообщить, что эмигрирует с дочкой, а он отказывается с ними ехать. Пушкин был представлен местными чтецами и рассказом Михалкова по зуму о его планах снимать «Капитанскую дочку». На «Оскар», сообщил, не рассчитываю из-за русофобии, но считаю своим долгом творца…

Я этого всего не видел, потому что сорвался на месяц. Спасибо Стасу, что не стал меня выгонять. Иначе совсем тусклые дела были бы, проза эта вообще не кормит.

Марина за это время уволилась. Ребятам сказала, что замуж выходит. За черногорца, он ее давно звал.

Вице-губернатора вскоре арестовали, предъявили растрату. Но не за фестиваль, славу богу, иначе нас бы тоже притянули, за что-то другое.

А так нормально все. Коля с Ирой к нам переехали. Она перестала на работу ходить, ну потому что все знают. Или ей кажется, что знают и смотрят косо, короче, денег на съем перестало им хватать. Родителям не звонит. Жить, конечно, стало тесновато. Но никто не в обиде.

* * *

После Пушкинских Гор и попутных Великих Лук съездил еще в город Мышкин, который стоит на Волге. Очень мне хотелось посмотреть, что там выросло из одной давней истории. Она живет в рассказе «Чего ее искать». Хотя, возможно, это и репортаж – по старой памяти сделанный. Ну, фантомные боли.

С другой стороны – какая разница? Я знаю два определения журналистики. Первое – «Журналист – это человек, который знает все про все, но плохо». Но мне больше нравится другое – «Журналистика – это литература, сделанная второпях».

Чего ее искать

Впервые я доехал до Кошкина в девяносто восьмом. Зачем меня туда понесло, не знаю. Думаю, просто название понравилось.

Больше там нравиться тогда было нечему. Это сейчас в Кошкине – четыре гостиницы, семь музеев и пять ресторанов, из которых всего два плохих.

А тогда – да, очень красивый русский городишко над Волгой, два собора, точно вписанные в ландшафт, множество старых купеческих домов. Но все это окружает совершеннейшая разруха. Такая, что кажется: немцы только вчера ушли, отступая под натиском советских войск и разрушив напоследок все, до чего руки дотянулись. Какая к черту гостиница – в городе поесть-то негде, единственная стоит изба, на которой написано «Кафе», но она закрыта.

Я покрутился по этому Кошкину час, понял, что больше там делать нечего, и собрался уезжать. И вдруг увидел самодельный указатель – картонку, прикрученную к столбу, на ней надпись от руки фломастером «Музей кошки», стрелка. Ну интересно же.

Пошел по стрелке, нашел дом, в нем экспозиция – штук сто котов и кошек разных видов и оттенков, призванных символизировать городские корни. Самодеятельность, конечно, провинциальная, но симпатичная.

При экспозиции – мужик. Тоже хороший, из энтузиастов-краеведов.

Как, говорю, здорово, что есть такие музеи, как ваш. И бог с ним, что гостиницы нет и кафе закрыто, музей важнее.

Он говорит – да, совершенно верно, истоки народного возрождения – в культуре и возвращении к фольклорным корням, и вот мы сделали с этим музеем первый шаг, но мы не остановимся, вы не думайте, у нас тут такое задумано, и вообще, давайте я вас чаем напою, а то это кафе как три года назад закрылось, так с тех пор на него надежды нет.

Спасибо, говорю, большое, но мне еще часов пять пилить до Москвы, так что я поеду.

Вот да, говорит краевед, Москве тоже спасибо большое за наши надежды, очень нам помог один ваш земляк, Саша Гуревич, он журналист. Он наш город просто спас. Раньше у нас пароходы с туристами не останавливались, плыли на Кострому, а теперь благодаря Саше причаливают, и у нас на туристический бизнес

Интересно, говорю.

Вышел, звоню Гуревичу.

Дело к вечеру, и Саня уже не вполне коммуникабелен, но историю с Кошкиным вспомнил, начал ржать.

Представляешь, говорит, погнали меня в эту дыру от «Советской культуры» репортаж делать о возрождении народных промыслов. Я приехал, собрал всех, кто азбуку знает: учителей там, библиотекарш, всю шелупонь – и они мне давай втирать про то, что город гибнет, потому что работы нету и молодежь уезжает, а вот если бы у нас была пристань и пароходы с туристами причаливали, как в Костроме, то мы бы на этом поднялись. Там одна была, завуч из ПТУ местного, – ты не представляешь, я три дня не мог оттуда уехать. Звоню в редакцию, задерживаюсь, говорю, очень большой массив информации важной…

Сейчас не об этом, говорю, это ты про любую свою командировку можешь рассказать, ты про Кошкин давай.

А, да, Кошкин. Ну я в Москву вернулся, взял бланк «Советской культуры» и написал письмо в министерство речного транспорта: готовим, мол, принципиально важный материал о возрождении малых городов Нечерноземья. Согласно, естественно, решениям последнего пленума и заветам Ильича. Просим сообщить, когда будут завершены работы по сооружению пристани на вверенном вам дебаркадере города Кошкин Костромской области.

Все, говорю, правильно сделал, только с какого бодуна Костромская область стала вдруг Нечерноземьем?

А что – нет? Ну и ладно, какая разница-то. Главное – на бланке что написано? Правильно, газета «Советская культура», орган ЦК КПСС, там написано. А год, между прочим, восемьдесят девятый, в стране перестройка и гласность, и печать на наших глазах становится действенным инструментом преобразований, а не как раньше, когда суточные были три рубля с копейками.

Короче, говорю.

Короче, представь, через неделю приходит ответ из министерства: все, типа, зашибись, работы ведутся, в третьем квартале сдадим, можете сообщить читателям, что советские речники даром хлеб не едят. А что?

Ничего, говорю, молодец ты.

Года через три потом я вспомнил эту историю, когда в Кострому ехал и вдруг указатель увидел направо – «Кошкин, 56 км». Интересно же, чем там дело кончилось с этой пристанью и котами, и крюк в принципе небольшой.

Мама дорогая, что я увидел. Две гостиницы стоят, одна так просто хорошая, третья строится, кафе, бары, пабы – все для людей. Лавок каких-то полно, там дребедень, естественно, китайская, но попадается и что-то свое, и даже с каким-то вкусом сделанное. Музеев самодельных еще кучу настрогали – водки, валенок, соленого огурца, все дела. К пристани целых три парохода привалились, вся пристань в копченых лещах, по улицам бродят туристы, небогатого, конечно, разлива, зато их толпы. Бум, честное слово, просто какой-то Прованс для бедных.

Молодцы. Не упустили, значит, свой шанс, поднялись.

С тех пор я в Кошкин пару раз в год езжу обязательно. Только не летом. Либо когда пароходы еще не поплыли, либо уже после навигации. Чтобы народу мало и тихо, как до появления здесь Гуревича.

Мне в Кошкине хорошо. Приятно видеть, что люди могут, когда захотят.

Он, конечно, кривой и косой, этот Кошкин в сравнении с Венецией, скажем. Но какую-то идиотскую причастность я там испытываю, как будто это я, а не Гуревич смастерил тогда аферу с министерством речного транспорта.

Я тогда, в две тысячи, значит, первом, когда увидел плоды возрождения малых городов, позвонил ему. Твое, говорю, имя будет вписано в историю города Кошкина крупными печатными буквами. И вообще, стоя здесь, по-над Волгой, я понимаю, что кроме как на евреев в деле спасения русской провинции надеяться не на кого.

Да, говорит, я тут в Беэр-Шеве постоянно об этом думаю, жалко, обсудить не с кем. А в этом Кошкине у меня была одна училка, ты не представляешь…

Это, говорю, ты уже рассказывал. Но я с удовольствием послушаю второй раз. Когда до тебя доеду, а то этот роуминг меня разорит. О, кстати, у меня сейчас классная мысль появилась. Вот если бы найти ту училку твою, с которой ты так удачно три дня информацию собирал, что теперь целый город ей жизнью обязан, – это же роскошный сюжет можно слепить. Ей же сейчас должно быть пятьдесят с чем-то, верно?

Пятьдесят шесть, говорит, если не обманывать себя и окружающих. И чего это я буду ее искать, минут через сорок сама придет из магазина.

* * *

В какой-то момент мне надоело перечитывать Чехова, Булгакова и Грибоедова, а также путешествовать, и я решил поинтересоваться, что, собственно, происходит на моей новообретенной малой родине.

Когда-то в нашей сельской местности были очень популярны американцы. У них имелись джинсы, кока-кола и автомобили «форд». На таких людей стоило равняться.

Потом у местных жителей тоже появились джинсы, кока-кола и автомобили «форд», но популярность американцев сошла на нет. Возложенных на них надежд они не оправдали, счастье не наступило.

На смену американцам пришел новый идеал – непьющие люди. Их ставили в пример детям, фактом их существования попрекали взрослых, их примеру обещали последовать сразу после праздников.

Но проблема, как выяснилось, была та же, что с американцами. Точно так же никто непьющих в глаза не видел, хотя все знали, что они существуют.

Из-за отсутствия личного контакта и достоверной информации вновь очень много в этих рассказах оказалось фантазий, мифотворчества, неоправданной идеализации.

Помню, как в этих обстоятельствах разошлась во мнениях поселковая интеллектуальная элита. Одни говорили, что грядущее разочарование в непьющих людях грозит катастрофой, другие – что хуже уже не будет.

В результате моих изысканий выяснилось, что катастрофы с поселком за эти годы не произошло. Хуже теперь обстоят дела или лучше – вопрос открытый. Ясно, что стало сильно по-другому, а знания мои о народной жизни устарели безнадежно.

Но тут я не одинок. Подруга рассказывала, она эмигрировала еще в советские времена, живет в Штатах. Квартира в Москве осталась, там до недавнего времени жила мама. Теперь и мама переехала в Штаты, а подруга приехала квартиру продавать. Встречает соседку, которую знает лет сорок: они с мужем перебрались в Москву по лимиту еще в семьдесят девятом строить объекты для Олимпиады. Что да как? У нас внучка родилась, сообщает соседка, назвали Даниэлой. И у нас внучка, назвали Верой. Соседка всплескивает руками. Как же так можно с ребенком?! Вера! Как в деревне, честное слово.

После того как я обновил свои представления о происходящем вокруг, образовался рассказ «У нас».

У нас

Московская кольцевая автомобильная дорога, как выяснилось, – это, по сути, государственная граница. Как, скажем, между

По обе стороны от нее – все другое.

Москва, как известно, – это поле боя. Там на одном пятачке сходятся друг с другом в борьбе за влияние на людей множество разных сил – «Пятерочка» и «Магнит», «Азбука вкуса» и «Перекресток», «Билла» и «Спар».

Мы устроены иначе. Центр нашего мироздания – единственный «Дикси». Который исполняет все важнейшие градообразующие функции – торговля, распространение информации, межличностное общение – и никто его позиции не оспаривает.

Поэтому и социально-политическая структура наша выглядит просто и ясно: кто кассирша в «Дикси», тот и есть первое лицо. До Кремля – час дороги, а Нина-кассирша – вот она.

Впервые я в этом убедился, когда тетка передо мной в очереди попросила у нее банку икры, потому что Новый год. Икра в подсобке, сообщила Нина, сейчас принесу. Тетка заохала – ладно, не надо, а то не успею, автобус уедет. Куда это он уедет, удивилась Нина, я ему уеду. Достала телефон и строго сказала: «Рашид, стой где стоишь, сейчас Ирина Борисовна подойдет».

А если бы она на электричку опаздывала? – поинтересовался я, когда Ирина Борисовна убыла на поджидающий ее автобус. С электричкой сложнее, сказала Нина, это если только в Колину смену.

Тут как-то Игорь из восемнадцатого дома по Кирова затеял на кассе препирательство. Суть их с Ниной разногласий состояла в четырнадцати рублях, которых Игорю не хватало. А Нина отказывалась войти в его положение и подождать до завтра, ссылаясь на подпорченную кредитную историю.

В разгар дебатов на сцене появился мужик, явно не местный. Местному даже с бодуна не пришло бы в голову предъявлять Нине претензии за присутствие в магазине Барона.

Барон – редкого проходимства дворняга, которую в прошлом феврале пустили погреться, и с тех пор она территорию магазина не покидает. Некоторые, правда, утверждают, что Барон хотел бы это сделать, но уже не может. Морду отъел такую, пока грелся, что она в дверной проем не проходит.

А мужик принялся читать Нине нотацию про собак и правила санитарии.

Все присутствующие замерли в ожидании развития событий, один Игорь не растерялся. Давай, предложил он Нине, я его отпизжу, явно намекая на взаимовыгодную сделку: тебе битый мужик, мне четырнадцать рублей в долг, типа «нефть в обмен на продовольствие».

Нине понадобилось некоторое время на осознание происходящего, потому что с такой наглостью, которую продемонстрировал мужик, она раньше не сталкивалась. Но вышла она из ситуации элегантно.

Идите в жопу, сказала Нина мужику (корпоративные правила строги, они требуют уважительного отношения к клиентам и соблюдаются в нашей местности неукоснительно).

Игорю было адресовано: «Если завтра четырнадцать рублей не принесешь, Маринке скажу».

Барону велено было убираться в подсобку. Но сделано это было без раздражения, поэтому тот наплевал и никуда не пошел.

Не будем тыкать пальцем и лишний раз поминать тех, кому следовало бы это усвоить, но можно, как выясняется, эффективно руководить людьми без коррупции и насилия.

В поселке вообще бездомных собак не терпят. В смысле, нет их, все кем-то опекаемые, потому что население наше в массе своей добросердечно.

Собаки, конечно, не будь дураки, таким отношением пользуются.

Встретил тут на прогулке одного, у него на поводках три штуки, одна беспороднее другой.

Разговорились. Мужик рассказал, что первого на станции подобрал щенком. Принес домой, дети его появление встретили с восторгом, жена спорить не стала.

Пес пару дней осматривался, потом подрыл забор, убежал на станцию и вернулся в сопровождении еще двоих таких же оборванцев.

Жена сказала, что она соглашалась на одного, а на троих не подписывалась, неси их обратно на станцию. Дети сообщили, что в этом случае они уходят вместе с собаками. Жена пообещала, что сейчас уберутся все – и люди, и животные.

В результате, сказал мужик, все на месте, нормально живем, но жена с этим, первым разговаривает на вы и никогда на него голос не повышает.

Обилие собак в поселке способствует не только смягчению нравов, но и расширению круга общения.

Подошла на улице тетка. Мы с ней знакомы. Ну так, шапочно. С год назад она обругала моего пса. За дело – тот хотел показать ее пуделю, кто в поселке хозяин.

Я и думать забыл, а она помнит. Подошла. Извините, говорит, я, наверное, грубо сказала тогда про вашу собаку. Ничего страшного, отвечаю, тем более что совершенно заслуженно, не берите в голову. Разошлись довольные друг другом.

А, да. «Убери это путинское отродье», она тогда сказала.

Но герой моего романа, конечно, единственный местный фокстерьер.

Когда мы его впервые встретили на прогулке, он потряс мое воображение своей дисциплинированностью. Фокс, если кто не в курсе, – это собака, которая круглосуточно находится в принципиальных разногласиях не то что со всеми окружающими, но даже сама с собой.

Этот же, только услышав свою кличку, несся стрелой и покорно усаживался у ног хозяйки. Кличка – Борщ.

Я сделал хозяйке комплимент по поводу ее кинологических способностей и поинтересовался происхождением клички – уважаете, говорю, украинскую кухню?

Выяснилось, что исторически Борщ звался Тоби. Все поменялось, когда хозяйка достала из холодильника кастрюлю с борщом, поставила ее на стол и на минуту отвлеклась. Этого Тоби хватило на то, чтобы покрыть борщом все вокруг – себя, пол, стены и даже потолок в свежеотремонтированной кухне.

С тех пор при слове «борщ» он никогда ни с кем ни о чем не спорит.

Я всегда рад их встретить на прогулке. Потому что в неудачном походе бывшего Тоби за борщом слышится мне какой-то очень правильный исторический урок.

Поселок в принципе настроен по отношению к начальству скептически, а поскольку Владимир Владимирович взялся его персонифицировать, ему первому и достается.

Но и своих, местных у нас не забывают помянуть добрым словом, что уж тут скрывать.

Недавно с новой силой явила себя старая беда – опять началось воровство железных крышек от канализационных люков. Последних лет двадцать не наблюдалось рецидивов, и вот, здрасьте, вновь зияют дыры по обочинам.

Собрался стихийный сельский сход, стали решать, кто виноват и что делать.

Злоумышленниками объявили сборщиков металлолома, которым в случае поимки обещали внесудебную расправу.

В части конструктивных действий идей было две.

Одни предлагали выждать и посмотреть, какие шаги предпримет администрация. Другие были за то, чтобы не дожидаться, пока кто-нибудь свернет себе шею, а скинуться и самим купить новые, пластиковые.

Прошло второе предложение с формулировкой: «От этих все равно толку не будет. Они что не спиздят, то проебут».

Климат у нас как у всех, врать не стану.

Поэтому течение общественной

Дела хреновые, сказал я.

Дела очень хреновые, сказал Николай.

Дела, слава Богу, совсем хреновые, сказал Виктор. Но тут надо учитывать, что он – единственный среди нас последователь Свидетелей Иеговы и живет в ожидании конца света и вознаграждения праведников.

Он действительно не пьет, не курит и бабкам одиноким помогает бесплатно. Один у Виктора есть недостаток: он очень любит, чтобы его добрые дела все видели и обсуждали. Однажды срубил мне отросшую ветку клена, та упала на соседский участок. Не парься, говорю, я потом через забор перелезу и обратно ее закину. Не надо, отвечает, я сам к ним зайду и расскажу, что ты сказал: «Хрен с ней, пусть валяется», а я решил, что так нельзя, Бог не велит.

Возможно, это болезненная тяга к самопиару. А может быть, Виктор хочет, чтобы его заслуги видны были богу поотчетливее. Если последнее, то в той обстановке, которая складывается сейчас вокруг Свидетелей, я бы его осуждать не стал.

А с поздней осени и до весны дискуссионная жизнь в поселке не то чтобы умирает, но становится какой-то меланхоличной. Холодно и как-то безнадежно потому что.

Мужик в магазине выкладывает на ленту бутылку водки и два пива. Время действия – ноябрь, одиннадцать утра.

Нина-кассирша(лениво). Одиннадцать утра…

Он(вяло). Погода говно.

Она(зевая). Погода… скажи еще – Путин во всем виноват.

Он(безучастно). Не без этого.

С потеплением пробуждается интерес к общественному.

Ты, спросил однажды сосед Женя, за Собчак пойдешь голосовать?

Не планировал, говорю.

Правильно. Она на мою жену похожа, та тоже говорила: вот женишься – бухай сколько влезет, а что в результате? С другой стороны, Путин стал скучный, как нарколог у нас в Химках, тот тоже талдычит все время одно и то же: не пей, не пей.

У Жени эта тема болит. Он много лет пребывал в завязке из-за язвы, поэтому был все время подавленный и раздраженный. А тут как-то раз сломал ключицу и попал в травмпункт в Зеленограде. Вернулся – как подменили человека. Улыбчивый стал, приветливый и добродушный. Как выяснилось, в травмпункте он стал приставать к персоналу со стандартным вопросом, который он адресует всем людям в белых халатах: что будет, если он развяжет? Да бухай сколько влезет, ответили хладнокровные зеленоградские травматологи, все равно заживет.

Я, утверждает Женя, больше ни к каким врачам не хожу – вдруг они передумают?

В целом же общественное мнение наше не сильно отличается от настроений во всей остальной стране. Половина сожалеет о том, какую страну просрали, другая – что не до конца. Казалось бы, такая поляризация чревата конфликтом, но нет. Почему – лучше всех сформулировал Петя с Лесной улицы. Не будет, сказал он, никакой гражданской войны, потому что народ безответственный, всем все по херу.

И климат у нас обычный, и мировосприятие как у всех. Нумерология в чести, приметы всякие, поверья.

Саня и Ваня – монополисты на местном рынке сантехнических услуг.

У них руки из правильного места растут, и они к тому же честняги.

Поэтому я им ключ оставил в условленном месте и уехал по делам.

Но в этот день у Сани с Ваней не так пошло все. Сначала они сорвали резьбу на фильтре, потом потеряли прокладку и под занавес утопили в колодце погружной насос («Ушел, как Муму» согласно Саниному описанию). О каждом этапе этой печальной саги они исправно отчитывались по телефону.

Потратили в результате хренову тучу моих денег и своего времени.

Я вернулся, пошел изучать причины этого аномального явления. Обнаружил на Сане заплывший глаз и свернутый на бок нос. Ваня тоже выглядел так, будто по нему проскакал кавалерийский полк.

Где, спрашиваю, огребли?

На свадьбе были малознакомой, сообщает Саня. Но дело не в этом, а в том, что нам по субботам вообще не везет конкретно.

Тут вступил Ваня. С текстом «Вообще-то, это была пятница».

Ну, сказал Саня, тогда я вообще ничего не понимаю.

Есть у нас и культурно-историческое наследие. Небогатое, но уж какое бог послал.

Кто попроще, больше всего гордятся тоннелем под Октябрьской железной дорогой. Говорят, что это единственное такое сооружение на всем протяжении пути от Москвы до Питера. А появилось оно еще до войны благодаря тому, что на нашей территории располагалась дача наркома иностранных дел Литвинова. Человек был занятой, ему надо было без помех добираться на работу и обратно, чтоб от Японии до Англии сияла родина моя.

Местные любители словесности не забывают, что поселок оставил след в творчестве А. И. Солженицына. Который, уже будучи в опале, якобы снимал здесь летний домик и в одном из писем кому-то сообщил: «…и любезная моему сердцу Фирсановка». Чем именно она ему была любезна, остается тайной, которую предстоит разгадать, видимо, следующему поколению краеведов.

Более или менее объединяет всех поэт Лермонтов, которого худо или бедно, но проходили в школе поголовно. Усадьба Середниково, принадлежавшая его бабушке, которую Михаил Юрьевич вроде бы навещал, – ближайший наш сосед на восточной границе.

И только самые пытливые знатоки своего края знают про стелу, которая стоит на территории имения бабушки обличителя наперсников разврата. На ней написано: «В этих местах в 1919 году охотился В. И. Ленин».

Вот это да, вот это я понимаю. У человека на руках страна, в которой голод, холод и гражданская война, его самого Каплан только что недострелила, а он проводит время на охоте. Матерый маньячище.

Ленин, Солженицын и Лермонтов, конечно, не единственное, что нас объединяет. У нас вообще, если приглядеться, довольно много общего.

Так-то почитаешь соседские группы и аккаунты, уяснишь, среди кого живешь – каждый второй вокруг на досуге слушает Шнитке и перечитывает Эсхила – и расстроишься от собственного бескультурья.

Но потом в гугле узнаешь, сколько людей одновременно с тобой интересуются, где в Химках, Зеленограде или Сходне можно купить спиртное после одиннадцати, и становится легче, одиночество отступает.

Молодежь в поселке подрастает хорошая – целеустремленная, хваткая, быстро реагирующая на динамично меняющиеся обстоятельства.

Водка и то полезнее – назидательно, по-отечески сообщил я двум молодым людям у магазина в ответ на просьбу купить им сигарет. Один начал канючить: «Ну ладно, ну жалко вам, что ли…» Второй решительно сказал: «Несите».

И хваткое поколение набирает силу, и работящее.

На окраине поселка двое ребят лет двадцати с небольшим наладили мелкий бизнес. Чинят все, что на колесах, – велосипеды, скутеры, самокаты, машины по мелочи. Очень небезрукие, как выяснилось, когда они мне меняли колесо на самокате.

Мне стало

Про Институт культуры я мог бы и сам догадаться после того, как один из-под стоящего на яме древнего «опеля» попросил подать ему газовый ключ – какая-то гайка у него закисла намертво.

И получил от другого ключ и совет: «Поаккуратнее там. Сумрачный германский гений не для того придумал автомобиль “опель”, чтобы ты его расхуячил».

А в последние пару лет в поселке начало происходить необычное.

Население взялось обустраивать обочины у своих домов. Хлам разгребают, цветы, кусты, деревья сажают, траву стригут.

Раньше этим занимались единицы. Теперь мало кто в этом не замечен.

Можно было бы подумать, что это от нечего делать в период ограничений из-за пандемии. Но нет. Это, похоже, такая форма сопротивления.

В поселке бытуют две точки зрения на происходящее в стране. Одни считают, что начальство тронулось умом окончательно. Другие утверждают, что оно понормальней всех будет, просто проворовалось и теперь включает дурака.

В любом случае наш ответ – обустроенная обочина. Потому что мы-то нормальные, и не воруем, и жить хотим, и будем.

Никто их своими глазами не видел, но ходит местная легенда, что в поселке даже появились две тетки, которые добровольно собирают на улицах мусор.

Если так дальше пойдет, то пахнет уже не бунтом, нет, это зовется иначе. Дело к восстанию.

Потому что отступать некуда. За нами Москва, а нам туда не надо.

* * *

Помимо титанов прошлого, есть в поселке и выдающиеся современники. Самый заметный – Сергей Владимирович Готье, директор Института трансплантологии.

Мне этот человек внушает глубокий оптимизм. Разговоры за столом в его доме напоминают беседы автомехаников в обеденный перерыв. Люди рассказывают, что они в эту смену меняли. Только вместо карданов, крыльев и глушителей фигурируют сердце, легкие или печень, всего и разницы. Тебя починили – продолжай движение.

Печень у Сергея Владимировича любимица, потому что именно с нее он начинал, это была его первая трансплантация. Полгода готовились, ночей не спали, волновались. Все прошло удачно, поэтому воспоминание о том, что было дальше, вызывает у Сергея Владимировича некоторое раздражение: через два месяца после выписки пациент погиб в пьяной драке.

Я как-то спросил у него, верно ли, что ничего вреднее алкоголя для печени нету? Сергей Владимирович подтвердил. А как же… ну… вот… мы с тобой бывает… как бы… слегка… Главное, беспечно ответил он, со мной дружить.

Мне сказали дружить – я дружу. Благодаря этому не теряю оптимизма и наслушался такого, что из этого вышел рассказ «Два раза повезло».

Два раза повезло

Позвонил Серега Потапов из сорок седьмой. К нам, говорит, пассажир заехал по скорой, у него такой конкретный цирроз, там только пересадка, без вариантов. Христом богом прошу, заберите, он ваш клиент, иначе у нас он прижмурится, а нам департамент и так мозг выедает за смертность.

В других обстоятельствах я бы, конечно, его послал, но Нинке на следующий год выпускаться, и она очень хочет к ним ассистентом на кафедру, потому что лучшая эндокринология в городе как раз в сорок седьмой, и мамаша ее с меня с живого все равно не слезет – мало ли кто с кем разошелся, дочь-то твоя. А так за Серегой должок будет.

Ладно, говорю, давай, но транспортировка ваша, и если что по дороге случится, вам и отвечать.

Это не цирроз оказался, а циррозище.

Вот такие, говорю пассажиру, дела, Виталий Семенович, отслужила ваша печень свой срок. Надо с ней прощаться и новую заводить, хорошую. Переживать не надо, манипуляция эта по нынешним временам не такая уж и сложная, многие люди уже до вас через нее прошли с нашей помощью, и почти неизменно им и нам сопутствовал общий успех.

Я понимаю, говорит, я готов.

Ты-то готов, но мы-то пока не очень…

Есть, объясняю, два пути. Один называется, извините за неаппетитность, трупная пересадка. Это если кто-то покинул наш бренный мир, а органы его остались, и покойник при жизни не возражал, светлая ему память, чтобы их использовали на благо еще живых. Но есть проблема – нехватка свежепреставившихся. Из-за чего образуется очередь на такую пересадку, и стоять в ней придется долго, то есть лежать.

Про то, что в его случае можно и не встать, я Виталию Семеновичу сообщать не стал.

Поэтому, рассказываю, придумали другую пересадку, родственную. Берем, значит, кто там у вас есть – сын, дочь, брат и так далее – отколупываем у подходящего родственника малый кусок печени и пересаживаем вам вместо той, с которой вы уже попрощались. Знаете, за сколько у человека после этого отрастает новая печень? То-то же. За пять дней. Нет, конечно, чтобы все функции восстановить, нужно больше времени, но нормального размера она становится через пять дней, это факт.

Так что, Виталий Семенович, давайте, делитесь с нами контактами кровных родственников. Будем выяснять, кто из них лучший по профессии донора, и с божьей помощью…

У меня, говорит, никого нет. Ни братьев, ни сестер, ни племянников. Детей тоже нет.

…Черти бы драли этого Потапова, не человек, а месторождение проблем. Но должен он мне будет все равно.

Ладно, говорю, будем думать, как вам помочь. Совсем никого?

Совсем.

В коридоре на посту Рите-сестре говорю: вот ты кончай жрать противозачаточные, а то понадобится тебе родственная пересадка, как этому, которого нам из сорок седьмой сбагрили, а у тебя – никого, одни сладкие воспоминания о беспечно прожитой молодости.

Странно, отвечает, как это у него никого нету, когда к нему жена и дочь ходят, через день меняются.

Точно дочь?

Да он сам и сказал, когда просил пропуск выписать.

Взрослая?

Ну как, лет семнадцать-восемнадцать.

Действительно, странно. Но чего только не бывает, разные случаются обстоятельства у людей…

Вот что, говорю Рите, когда жена нарисуется, попроси ее ко мне зайти. Сравним показания.

Хорошо, говорит, завтра, наверное, появится, сегодня дочь приходила. А противозачаточные я не ем, кстати, потому что с таким графиком мне только в транспорте знакомиться, а когда смена заканчивается, там уже одна алкашня остается, а вы, между прочим, обещали с главврачом поговорить, чтобы еще одну ставку сестринскую дали на отделение.

Кто о чем…. Я помню и поговорю, а ты про жену его не забудь.

Назавтра она пришла. Красивая женщина, не смазливая.

Я ей описал ситуацию, прогноз рассказал, и вот, говорю, Наталья Александровна, какие у нас есть два пути.

А что касается второго пути… Давайте я не буду тут разводить интриги, поскольку ситуация серьезная. Ваш муж утверждает, что кровных родственников у него нет. А девочка при этом к нему ходит, и выясняется, что она дочь. Это как?

Она аж посерела, руки трясутся. Можно, спрашивает, я закурю тут?..

Ради бога. Коньяку хотите?

Да, пожалуйста.

Очухалась немного, руки уже ходуном не ходят. Я ее не тороплю. Как правильно говорил нам еще на втором курсе Валерий Иванович Шумаков, знание жизненных обстоятельств клиента в нашем деле исключительно важно. Трансплантологи, еще добавлял, отличаются от психиатров только тем, что сами вменяемы.

Она дочь, наконец говорит.

Уже лучше.

Но он думает, что не дочь. То есть не родная. А она, в смысле, дочь, тоже так думает.

А на самом деле?

На самом деле не так.

Я не лезу к вам в душу. Поймите, меня подробности вашей жизни интересуют только одним – мне кровный родственник нужен. И не столько, прямо скажем, мне, сколько Виталию Семеновичу. Но в чем проблема-то сказать им как есть, учитывая обстоятельства?

Она молодец оказалась, взяла себя в руки, внятно все рассказала. И честно, что бывает далеко не всегда.

И вот что у нас нарисовалось в анамнезе.

Дочь родная. Но о существовании ее Наталья Александровна узнала через три месяца после того, как отвергла Виталия Семеновича, когда пол ребенка уже можно было определить. А до этого успела дать согласие другому – тот был ярче, веселее и, не будем скрывать, лучше устроен в этой жизни. Она ему все рассказала. Он ответил: плевать, люблю тебя и ее полюблю, а мы ей еще пару братьев добавим.

Поженились. Родилась Настя. Но с братьями перспектива отпала. С Настей поздоровались, с маткой по ходу дела попрощались потому что. Бывает. Но жили хорошо. И дружно, и богато.

До того момента, как алчные компаньоны не отжали весь бизнес у избранника Натальи Александровны, которого ее дочь считала своим отцом. А его самого отправили на восемь лет на зону, чтобы меньше возникал. И это оказалось не все. И богатая жизнь закончилась, и дружная, потому что выяснилось, что все имущество: квартира, дача, машины, недавно купленный дом в Черногории – все записано совсем на другую женщину, а не на Наталью Александровну. И у той другой уже есть от него сын, один, значит, из двух намеченных.

Тут сюжет не кончается, потому что появляется Виталий Семенович, чьи чувства, как выясняется, никуда не делись. И Наталья Александровна говорит «да», но про отцовство молчит. Потому что иначе как получается – она, значит, восемь лет скрывала от человека, что у него есть дочь? Но Насте про того, кого она считала и считает отцом, сказала все. Недавно, когда той восемнадцать исполнилось. И Виталию Семеновичу еще раньше насчет детей сказала, чтобы не рассчитывал. Он ответил, что ему все равно, есть же Настя.

Ну и вот, мы здесь. И что делать теперь?

Ассортимент, сообщаю, небогатый. Либо говорите обоим правду, и мы берем Настю в качестве донора – дай бог еще, чтобы она подошла – либо заказывайте поминки.

Не знаю, что там дальше у них было после нашего разговора. Все, что мог, я сделал, еще девчонкам сказал, чтобы они его в отдельную палату перевели на время – не у всех же на глазах эти шекспировские страсти разыгрывать.

И через два дня прихожу, гляжу: сидят Настя с Натальей Александровной у меня под дверью.

Я готова, говорит Настя, куда мне теперь, чего?

Вот и хорошо, думаю, и между собой разобрались, и нам показатели по жмурам не испортили. Два раза повезло Виталию Семеновичу: и родная душа нашлась, и родственная печень.

В третий раз Виталию Семеновичу не повезло. Не прижилась Настина печень, отторглась. Бывает. Мы его тащили, тащили, но все без толку.

Я шесть часов в тот день от него в реанимации не отходил. И устал, и поздно уже. Заночую, думаю, здесь, какой смысл уезжать, если в восемь уже планерка. А чем Виталия Семеновича помянуть у меня полно: шкаф нельзя открыть – бутылки вываливаются.

Рита-сестра заходит, ее смена была.

Не вытащили?

Нет. Будешь?

Нет, спасибо. Мне еще ехать черт-те куда.

Как хочешь.

А вы здесь ночуете?

Здесь.

Хотите, я останусь? – спрашивает.

И так мне тоскливо стало.

Не хочу, говорю. Знаешь, чего я хочу? Хочу кого-нибудь восемь лет любить вообще без всякой надежды, но только любить, а не в этих ваших отношениях состоять. А когда все счастливо закончится, чтобы загс был, и горько, и вся эта олдскульная херня. И хорошо бы еще не помереть в одночасье, еще бы немножко в этом пожить, чтобы с детьми в зоопарк, с внуками в «Макдональдс». И потом лапти отбросить не у нас тут, а дома со стаканом воды. Поняла?

А вы с главврачом про ставку поговорили?

Что ж ты, думаю, за… Нет еще, не успел, извини, но я помню, поговорю обязательно, не волнуйся.

Не надо, говорит, я хочу еще одну смену взять. А то вы без меня сопьетесь тут.

* * *

Сказать, что к Москве в нашем поселке относятся сложно, – ничего не сказать.

С одной стороны, многие из нас оттуда родом, почти все там работают, это, в конце концов, наш ближайший сосед. Если, конечно, рассматривать Москву как обычное географическое понятие.

Но такой взгляд на вещи в Фирсановке не распространен. В ходу другое отношение. Если коротко, то ничего хорошего местные жители от Москвы не ждут. Потому что в их представлении это не город, а вражеский лагерь.

Вслух вам мало кто это скажет, но заветная наша мечта – отделиться к чертовой матери. Рублевке же де-факто это удалось, мы чем хуже? Образуем унию с Химками, Лобней и Долгопрудным и демаркируем границу по Московской кольцевой автодороге. Я и сам всегда хотел стать националистом и сепаратистом, но никак не мог решить каким: все хороши. Но теперь, кажется, выбор сделан.

Пару лет назад, например, нам объявили, что вместо железнодорожного переезда на нашей территории возникнет эстакада. Казалось бы, радуйся – не надо теперь стоять по полчаса и больше в ожидании, когда пройдет поезд или электричка. Но нет, население охватила паника, все ждали сносов и отселения, проще говоря – разбоя и грабежа. Такая у Москвы в наших пределах репутация.

Из-за

На Чехова

Павел

Серую бумажку на уличном столбе я заметил сразу. Таким способом начальство извещает жителей Турсуновки о всяких важных новостях – в основном про долги за все на свете, или о распродажах к праздникам для ветеранов, или о нашествии клещей. Сайт свой администрация тоже завела пару лет назад – модернизация, инновации, электронное правительство (начальство, попросту говоря, велело), – но пользуется им неохотно, поэтому поселок по-прежнему узнает казенные новости из серых бумажек, расклеенных на столбах.

Подходить сразу не стал. У меня есть твердое правило – до первой утренней сигареты никакую информацию в себя не впускать, беречь, значит, от неприятностей не вполне еще проснувшийся организм. А хороших новостей ни от какой власти я давно уже не жду, даже от такой мелкой, как турсуновская.

Постоял у ворот, пока пес носился по мартовским лужам и лаем вызывал на бой соседских собак. Сделал последнюю затяжку, подозвал Тома и пошел к столбу, поборов соблазн плюнуть и сделать вид, что ничего не видел.

Сообщение оказалось вроде бы важным, но туманным. «Во исполнение постановления… согласно Генплану развития области… трасса регионального значения… кадастровые номера… общественные слушания…»

Тут я услышал за спиной голоса и обернулся. По скользкому тротуару семенили соседи – Нина и Витя из сорок девятого дома.

– Здорово, Паш. Чего там? Про газ, что ли, опять? – поинтересовалась Нина.

Газ для нашего поселка тема больная. Провели его давно, лет тридцать назад. Тогда все врезались по закону, со всеми разрешениями, многочисленные бумажки выправляли как положено. Потом не стало советской власти, а люди начали строиться, расширяться, и пошло-поехало – там подсоединились левым способом, здесь котел повесили или трассу удлинили, ничего не оформляя… И вот теперь, когда опять строгости начались, половина Турсуновки сидит и дрожит в ожидании штрафов и отключений.

– Здорово, – отвечаю. – Не, тут что-то другое… дорогу, похоже, делать будут.

– О, дорога – это вещь, – обрадовался Витя. – У нас, на Чехова? Давно пора. Я на той неделе, прикинь, чуть глушак не оторвал на повороте, где колонка, там ни фонарей, ни асфальта, полная жопа…

– Тут не поймешь ничего, – говорю, – у нас, не у нас… где-то здесь… иначе чего нас собирать?

– Куда?

– Ну слушания общественные будут в администрации. В субботу, в два. Так положено, когда стройка, типа, они наше мнение спрашивают.

– Ты пойдешь? – спросила Нина. – А то мы в субботу никак не сможем. В воскресенье сваты приедут, а у нас еще конь не валялся.

– Кого выдаете, – спрашиваю, – Аню?

– Нет, Лизу. На Аньку спросу нет пока.

– Обидно Ане-то, наверное? Она же старшая. Парень-то хороший?

– Хороший, хотя не служил, – отозвался Витя. – Я с ним бухал, он клинский.

Исчерпывающая, подумал я, характеристика…

– Все, ладно, – всполошилась Нина, – мы побежали, а то тверскую электричку пропустим, а следующая только через час, хрен втиснешься еще в нее. Так ты пойдешь на слушания эти?

– Наверное, постараюсь… надо же понять, чего они мутят.

– Ладно, расскажешь тогда.

Витя с Ниной двинулись к станции, а мы с Томом отправились привычным маршрутом, который строится в обход домов, где живут другие собаки, чтобы не устраивать с утра пораньше перебрех на весь поселок.

Настроение у меня было какое-то мутное. Новость про дорогу, которую будут строить непонятно где, но ясно, что поблизости, конечно, огорчительная. В Химках, думаю, все, наверное, тоже так начиналось: жили себе люди, детей в лес водили, а потом раз, бумажка на столбе, и вместо леса – десять полос асфальта под боком, борись – не борись…

Еще сильнее я расстроился, когда понял вдруг, что не могу вспомнить фамилию Вити и Нины. Вот же черт, ведь тридцать лет бок о бок, и все я про их нехитрую жизнь знаю, и родителей Витькиных помню, отец был водопроводчик, в старый дом наш он воду заводил, и дочки их на глазах выросли, Анька и Лизка, за которой теперь сваты приезжают… а фамилия пропала, как корова языком… Из-за сватов этих я тоже почему-то расстроился, да и фамилия эта непонятно на что мне сдалась, но обидно стало, что забылась.

Но если честно, конечно, то будешь тут с утра в хорошем настроении и твердой памяти, если с вечера полбутылки конька как не бывало….

Когда мы с Томом вернулись, дома пахло свежесваренным кофе. Это был хороший знак. Значит, Таня давно встала и то злобное раздражение, которое я называю звериным утренним оскалом, уже осталось позади. Кофе полагается пить в мирной болтовне, не обсуждая тем серьезных, и уж тем более неприятных, а только такие, по которым давным-давно достигнуто полное взаимопонимание.

– Как прошлись? – крикнула Таня из кухни.

– Отлично прошлись, никого не съели. Грязно только очень, вон у пса лапы даже не оттираются…

– Ты же знаешь, в этой стране есть два времени года – грязь подсохла и грязь замерзла.

– Знаю. Кофе всем дают или только избранным?

– Уже налила на твою долю.

– Доля моя выглядит неплохо…

В этом обмене привычными репликами, в аппетитных запахах, в самой Тане – ладной, аккуратно причесанной после душа, уже накрашенной: она никогда не позволяет себе появиться после сна «неприбранной» – во всем этом было столько спокойствия и основательности, столько домашнего и надежного, что утренняя муть разом выветрилась. Захотелось курить, это верный признак возвращения к жизни с ее мелкими радостями, но до второй сигареты надо потерпеть. Доброжелательный утренний треп – это обязательный ритуал, свернуть его раньше времени – себе дороже выйдет, Таня может обидеться.

Таня

Паша утром пса выгуливал, вернулся с местными новостями. Представляешь, рассказывает, встретил Витьку с Нинкой из сорок девятого дома. Так к ним в субботу сваты приезжают.

Я поинтересовалась, кого выдают, у них же две дочки.

Лизу, как выясняется, младшую. Пашу впечатлило то, что за невестой сватов присылают. Сваты, говорит, ты только вдумайся! Потом еще простыню будут вывешивать, с них станется. Мы где живем, в каком веке?

Ну, я ему сообщила, что страна – Россия, век – двадцать первый.

Если серьезно, отвечает, то как посмотришь, что вокруг творится, так решишь, что век семнадцатый, только телевизор уже изобрели. А как посмотришь в телевизор, так там все время показывают новости про какой-нибудь тринадцатый…

Это Пашино народолюбие меня всегда немного раздражало, есть в этом что-то инфантильное…

Брось, говорю, свадьба – отличный повод для пьянки. А это все – ритуал, и не более того. Они и в церковь так же ходят: положено на Пасху – они и прутся, или там на Рождество. А насчет простыни – не

Он рассмеялся. Ладно тебе, сказал, она девка незлая.

Вот и я говорю – широкой души.

Павел

Хотел Таню спросить, не помнит ли она, как фамилия родителей Лизки, но передумал. Таня с соседями почти не общается, откуда ей знать. Это я, считай, местный: отец с мамой здесь дачу купили, когда мы с Таней еще и знакомы-то не были. Тем более что речь о нечетной стороне.

Четная, на которой стоит наш дом, и нечетная стороны улицы Чехова – это всегда были территории приграничные. Да такими и остались, собственно.

Когда-то Турсуновка была обычной подмосковной деревней, прилепившейся к железной дороге в густых лесах за Сходней. Две улицы, избы в ряд, некоторые вон до сих пор стоят.

В самом конце тридцатых, прямо перед войной, лес вокруг Турсуновки начали рубить под дачные участки, предназначенные для начальства средней руки. Хотя попадалась рыба и покрупнее. Среди дачников оказался, например, Максим Максимович Литвинов, довоенный еще министр иностранных дел. Ради него под железной дорогой прорыли туннель – единственный, согласно турсуновской мифологии, на всем протяжении от Москвы до Питера. А может, и правда, что других нет, никто же не проверял. Я все собираюсь рассказать о таком любопытном обстоятельстве своей знакомой Маше Слоним, которая приходится этому Литвинову внучкой, но всякий раз забываю.

И вот скоро уже сто лет, как дачи здесь появились, уже сколько народу поумирало, уже Турсуновка много раз сменила подчинение: то она была при Сходне, то отходила Зеленограду, теперь ее приписали к Химкам и стала она микрорайоном – а невидимая эта черта, отделяющая пришлых от коренных, сохранилась. Ну, правду сказать, что значит «невидимая»…

Там, где была когда-то деревня, – там богатых домов, новых, появилось немного. Либо избы стоят совсем старые, либо крепкие, но корявые постройки советского времени, казавшиеся тогда признаком зажиточности.

Когда пришли восьмидесятые-девяностые, и закружились денежные вихри, и все запреты рухнули, и участки стали продавать и покупать налево и направо, старую Турсуновку это почти не затронуло. Слишком близко к железной дороге стоят дома, это раз, а состоятельные люди хотят тишины и уединения. И кроме того, у аборигенов это было единственное жилье, как его продашь?

А вот в дачной части поселка началась стройка невиданного размаха. Не как на Рублевке, конечно, или Новой Риге, но вполне достаточного для того, чтобы траверз улицы Чехова, от которой в свое время начинали ползти в сторону леса дачные участки, окончательно разделил поселок на два мира.

Таня

Про соседскую свадьбу – это оказалась в тот день не единственная новость. Объявление еще, вспомнил Паша, на столбе прочитал – общественные слушания в администрации будут. Понять толком ничего нельзя, говорит, ты же знаешь этот куриный язык, но, похоже, дорогу будут строить где-то тут у нас.

– Когда? – спрашиваю.

– Что – когда?

– Ну слушания.

– В субботу, в два.

– Я не смогу, у меня в три только лекция закончится у второкурсников. А ты сходи, послушай, заодно напомни им там, в администрации, что они третий год собираются пруд почистить.

– Да что ты? Правда, можно? Спасибо тебе огромное за доверие.

Он шутливо ответил, но в то же время и с раздражением. С одной стороны, все верно, контакты с внешним миром – администрацией, строителями, электриками, газовщиками, соседями – дело малоприятное, следовательно, мужское. С другой – не может забыть, как я однажды сказала: я работаю и зарабатываю, а ты уж, будь добр, займись, раз дома сидишь… Он вскинулся: если, говорит, я в контору не хожу каждый день к десяти, это не значит, что я не работаю. Я тогда сто раз извинилась, но Паша разговор этот запомнил, я знаю.

Я ему еще сообщила, что у нас в субботу родительский день. И Андрей с Оксаной будут, и Петька, еще Марковичи звонили, может, тоже заедут. Я всех на шесть позвала.

Павел

Я так обрадовался, что Таня решила всех собрать. Давно не виделись, я по пацанам соскучился, а если Лена с Георгием тоже будут – вообще прекрасно. У Тани с Леной Маркович идет давняя гражданская война из-за того, кто лучше готовит, от которой всем окружающим решительный выигрыш. А если еще Жора уговорит жену сесть за руль, так получится просто отличное застолье: и выпить будет с кем, и закусить чем.

В тот день настроение с утра было так себе, но когда Таня сообщила про субботнюю сходку, я окончательно пришел в хорошее расположение духа – «разулыбался про себя», как написал в заметке какой-то практикант лет пять назад, когда я еще работал в газете. Ну до шести же, думаю, эта бодяга должна закончиться…

Не тут-то было.

В субботу народу на слушаниях по поводу загадочной дороги собралось неожиданно много. Я пришел точно к назначенному времени, к двум, и обнаружил, что зал полон, не протолкнуться. Много было знакомых лиц – в Турсуновке за столько-то лет трудно друг друга не встретить. Но попадались и незнакомцы – владельцы новой недвижимости, судя по манере одеваться и держаться, с коренными не спутаешь.

Встал в дверях, начал осматриваться.

Председательствовала Александра Михайловна, глава администрации. Я ее помню еще молодой делопроизводительницей в местном – о господи, сколько же воды утекло – сельсовете, и была тогда Александра Михайловна Шуркой без отчества. Тетка незлая, а главное, своя, турсуновская, искренне за поселок переживающая и, если это в ее силах, готовая помочь.

Сил, правда, у нее всегда немного, потому что из-за малости своей Турсуновка вечно от кого-то зависит: то от Сходни, то от Зеленограда или, как сейчас, от Химок. Но если справку какую-нибудь нужно выписать или лампу заменить в уличном фонаре – Таня очень не любит, когда перед домом темно, – Александра Михайловна никогда не откажет. А вот, например, пруд турсуновский почистить – это уже не в ее возможностях.

Рядом с ней за столом, установленным на сцене – актовый зал администрации служит всяким целям, тут и дискотеки случаются, и распродажи, – расположился молодой мужик в хорошем костюме и розовой рубашке.

– Ну что, будем начинать? – сказала Александра Михайловна, обращаясь больше не к залу, а к своему соседу. – Опоздавшие подтянутся… Итак, мы вас сюда пригласили, чтобы рассказать, что ждет нашу Турсуновку, как будем развиваться, поделиться планами, выслушать, конечно, мнение жителей… Вот я вам хочу представить Дениса Ивановича, он из компании «Терра». Компания известная, солидная, много строит по области… вот с ними у нас планы, так сказать, совместные… будем сотрудничать, на общее, как говорится, благо… в целях дальнейшего

Денис Иванович приветливо улыбнулся и заговорил, не вставая с места, лишь слегка подался вперед.

– Дамы, господа… – Тут бабки в зале оживились: они такое обращение слышали только в сериалах. – Я имею честь представлять самого динамично развивающегося девелопера области, компанию, как правильно отметила Александра Михайловна, «Терра лимитед». Мы приняли участие в конкурсе на инфраструктурное развитие… э-э-э…

– Турсуновки, – пришла ему на помощь Александра Михайловна.

– …совершенно верно, Турсуновки. И как бы стали победителями… это высокая честь… и вот, собственно, хотелось бы выслушать ваши пожелания… поделиться нашими наработками, которые нацелены на взаимовыгодное сотрудничество…

– Что делать-то будете? – спросил кто-то нетерпеливый из зала. – Асфальт менять? Или что?

– Товарищи дорогие, давайте дадим высказаться уважаемому гостю, – укоризненно сказала Александра Михайловна.

– На этом этапе не могу вам ответить окончательно утвердительно, уважаемый, – Денис Иванович заговорил быстрее и тише, – но одна из опций проекта предусматривает коммуникационную связку от железнодорожной станции… согласно генплану… к заводу железобетонных изделий… сразу улучшится дорожная ситуация… в целом… появятся новые инвестиционные возможности…

– Дорога, значит, – констатировал тот же голос. – Через поселок?

– Ну, как один из возможных вариантов мы рассматриваем…

– Других-то нету…

Тут снова решила вмешаться глава администрации, но Денис Иванович жестом остановил ее, показывая, что он справится и сам.

– Мы исходим из оптимальных критериев… стремимся к конструктивному позитиву в области урбанистики… и в этом смысле прокладка маршрута по бывшей улице Чехова представляется…

– Как это «бывшей»?

– …разумеется, конечно, я понимаю вашу озабоченность… но поверьте, социальное партнерство для нашей компании не просто высокие слова… вот только что закончили строительство детского садика в Лугачево, вы знаете, наверное… практически закончили, в третьем квартале наверняка сдадим… поэтому, собственно, мы здесь и собрались… с целью как бы учесть все интересы жителей…

Тут вступила какая-то тетка. Но ведь Чехова, говорит, это и есть дорога. Все же по ней ездят, мы вот ездим…

– Как мы уже вместе с вами отметили, – приветливо сообщил ей Денис Иванович, – агломерация не стоит на месте, она требует развития… улица Чехова в ее нынешнем виде не отвечает возросшим требованиям… по грузопотоку… по скоростным показателям…

– Проще говоря, будет новая дорога, верно?

– Совершенно верно, благодарю вас, совершенно новая, отвечающая…

– И сколько полос?

– Согласно требованиям конкурсной документации… в целях развития… четыре полосы… с учетом дальнейших перспектив…

Зал загомонил, кто-то задумчиво присвистнул.

– Четыре полосы – это же чистый автобан… На Чехова сейчас от силы полтора ряда, и расширять ее некуда, там всё и так впритык к домам, – ни к кому особо не обращаясь, произнес коренастый армянин, который пришел одновременно со мной и стоял рядом в проходе.

– У меня такое предложение, – Александра Михайловна все-таки решила, что полемика эта требует ее участия. – Поскольку мы так можем засидеться, а люди все занятые, и вот Денис Иванович издалека приехал, а суббота все-таки, надо и о семьях подумать… так давайте мы сейчас разойдемся, обдумаем в целом всю информацию, которую нам Денис Иванович как представитель… а потом соберемся, скажем, после праздников для типа уточнения… а сейчас зафиксируем в протоколе, что ознакомились и возражений нет, а уж детали…

С самого начала было ясно, чего добиваются глава и Денис Иванович в розовой рубашке. Слушания состоялись? Возражений у местного населения не было? Все по закону? И вот когда начнется стройка и люди пойдут с претензиями, а без этого не бывает, им этот протокол в рожу и сунут. Для этого нужно здесь натараторить умных слов, заморочить всем голову и побыстрее эту говорильню свернуть.

Ладно, думаю, сейчас мы вас немного погоняем.

– Подождите, – сказал я нарочито громко. – Мы, конечно, разойдемся, но может нам Денис Иванович как представитель ответить на простые вопросы? Дома на Чехова будут сносить, чтобы дорогу эту новую построить? И если да, то сколько? Ну конкретно – какие номера? И как вообще это будет все…

В зале стало тихо.

Про снос домов – это был экспромт, игра на повышение. Есть железное правило: хочешь свары на любом сборище – выступай поабсурднее, выдвигай самые бредовые претензии, заставляй оппонента оправдываться. Именно свара и нужна была сейчас, нельзя было допустить, чтобы люди вот так разошлись, потому что потом будет уже поздно что-то выяснять и доказывать.

– Ну вот, – растерянно произнесла Александра Михайловна, – что за люди, сами же себя задерживаем…

– Шура, – миролюбиво обратилась к ней старуха в очках с дужками, примотанными скотчем, – ты просто объясни, чего будет, а мы-то чего… пусть Денис Иванович скажет, и пойдем…

Денис Иванович решил придерживаться прежней тактики, то есть говорить много, тихо и непонятно.

– Видите ли, мы пока конкретно не прорабатывали… конкурс только состоялся… но, учитывая потребности развития… возможно… какие-то объекты, попадающие в пятно застройки… мы, собственно, понимаем… но и вы должны осознавать…

Не-не-не, сказал я про себя, эти спокойной ночи, малыши, тут не прокатят.

– Какие дома снесут? Номера назовите. Вы же знаете, у вас же план есть. Или вы на конкурсе как – в устном жанре выступали?

– Все ведь может поменяться, – ответил он уже раздраженно, – как же вы не понимаете… нечетная сторона улицы Чехова планом предусмотрена… и не раз может поменяться, между прочим…

Наступило потрясенное молчание. Я и сам про снос заговорил от совершеннейшей балды, просто чтобы раззадорить собрание, и только сейчас до конца осознал услышанное.

Правда, все эти дни, с того момента, как увидел серую бумажку на столбе, я старательно гнал от себя то первое слово, которое пришло на ум, когда прочитал объявление о предстоящих слушаниях. Но оно все время возвращалось, отравляя жизнь, как мелкий заусенец, когда под рукой нет ножниц, – Химки, Химки…

Когда лет семь назад появились первые новости о том, что параллельно с Ленинградкой построят новую платную трассу и будет на ней аж по пять полос в каждую сторону, я поначалу обрадовался. Потому что сил терпеть эти пробки не оставалось уже никаких, иногда на дорогу в Москву или обратно в Турсуновку уходило больше трех часов. Конечно, новая трасса – это благо, лучше заплатить, чем в пробках провести полжизни.

Но потом возникла эта Чирикова, которая взялась бороться не против самой дороги, а против этого конкретного маршрута. Она раскопала документы, подняла скандал, и я со стыдом понял, что был неправ. Дорога, конечно, нужна, но то, что предлагалось, это был чистой воды разбой по отношению к людям, жившим в округе, и дело не только в вырубленном лесе, не говоря уже о банальном воровстве.

Чирикова оказалась боец. Ее хватило на несколько лет, волну она подняла нешуточную, и мы с Таней очень ей сочувствовали –

Но проиграла Чирикова в конце концов: лес вырубили, дорогу построили, да еще паре ее соратников неизвестные голову проломили, и сама она в результате уехала в Эстонию жить.

Встреча силы с соломой, резюмировала Таня, когда все закончилось. Давай, говорю, хотя бы по трассе этой новой не ездить – из принципа, но она только досадливо отмахнулась – чего уж теперь…

А вот чего теперь, вот того самого – теперь они, суки, и до нас добрались.

Ощущение было такое, как будто даже не под дых ударили, а с ноги в пах. Суки, твари алчные… как же это… суки…

Потому что никакая это, конечно, уже стала не дача в ближнем Подмосковье.

Три года назад мы закончили грандиозную – по нашим, конечно, меркам – стройку. В результате которой возник у нас на участке настоящий загородный дом – двухэтажный, по немецкому проекту сделанный, на первый взгляд небольшой и неброский, а если присмотреться – по-европейски элегантный, удобный, уютный, прагматичный в каждой мелочи.

Лена и Георгий Марковичи свой дом в Сахарово закончили строить примерно тогда же, и был он, безусловно, сильно побогаче нашего – из финского клееного бруса, с гранитными полами, со вторым светом и с двумя огромными каминами – но благородная Лена признала поражение. «Очень хорош, вот ровно то, что надо для жизни, – мрачно констатировала она, осмотрев наш дом. – А в нашем мавзолее только Ленина не хватает. Это все Жорка с его комплексами… строить надо деревянный… каркас – отстой… меньше четырехсот квадратов неудобняк… все бедное детство свое хочет компенсировать».

Дом вписался в старый дачный участок идеально, не пришлось рубить ни одной елки, только береза потом засохла у ворот, когда канаву под воду копали и прошлись ей по корням. Несрубленными елками я гордился особо, потому что они были главным достоянием участка. У всех соседей елки уже давно исчезли – их либо повырубали, либо они сами попадали от старости – а у нас стояли… высоченные, лет, наверное, сто с лишним им. Сорок семь штук, считанные.

Но главное, конечно, было в другом. Очень кстати мы с Таней построили этот дом, вот просто очень вовремя.

Идея была моя. Я предложил продать квартиру на проспекте Вернадского, оставшуюся от родителей, и на эти деньги поставить в Турсуновке что-нибудь капитальное, пригодное для круглогодичного проживания. Старую дачу не трогать, оставить как есть, а строиться в глубине участка, с нуля, благо территория позволяет – щедро оделяли номенклатуру до войны, аж по тридцать соток давали.

Дом сам по себе меня не интересовал, я вообще ко всякой недвижимости отношусь равнодушно – есть крыша над головой, всем места хватает, ну и славу богу. Просто захотелось, чтобы у нас с Таней появилось общее дело, и не мелочевка какая-нибудь, а нечто масштабное, требующее напряжения сил, но и результатом радующее.

«Смотри, – сказал я как-то вечером, положив перед собой лист бумаги, – что я придумал. Сына мы с тобой вырастили – это Андрюха. Дерево тоже подрастает – это Петя, дубина стоеросовая. Может, пора нам дом построить? Я прикинул, там в Турсуновке как раз есть поляна в левом углу, ну ты знаешь, где малина дикая, вот там можно было бы…»

Начал чертить план – как будто экспромтом, фантазируя на ходу, – хотя все уже на самом деле давно придумал и нарисовал. Но было важно, чтобы с самого начала это оказалось наше общее желание, совместная мечта, а не что-то, что мне взбрело в голову, а она вяло согласилась: ну конечно, почему бы и нет, в конце концов, твоих родителей квартира, и дача твоя, хозяин-барин, а я не против, круглогодично – это хорошо.

Если бы не этот дом, я придумал бы что-нибудь другое. Потому что видел или скорее чувствовал, и довольно давно уже, что Таня живет в каком-то постоянном напряжении. И что вот это ожесточенное раздражение, которое охватывает ее по утрам, да и не только по утрам, – оно неслучайное. И что вечерами утыкается она в какой-нибудь глупейший сериал не потому, что он ее увлекает, а чтобы со мной не заводить никаких разговоров, все чаще кончавшихся перепалками.

Я этого понять не мог. Ну что, ну вот что тебе не так? Дети в порядке, сами тоже, тьфу-тьфу-тьфу, руки-ноги на месте, квартира, машина, дача – все есть, друзей пол-Москвы… в конце концов, оглянись вокруг, посмотри, сколько людей живут в такой беде… грех жаловаться, честное слово, нельзя же так. Возраст? Да ладно тебе – это в юности кажется, что к сорока жизнь кончается… сама же говорила: давай родим пораньше, они уже будут взрослые и самостоятельные, а мы еще поживем для себя. Ну так давай жить и радоваться, а не превращать каждый день в какую-то вялотекущую трагедию неизвестно из-за чего.

Несколько раз пытался сказать все это Тане – и всерьез, и шутливо – но без толку. Кончались эти разговоры либо угрюмым молчанием, либо самым ненавистным для меня образом – слезами и истеричным, без логики и смысла, выяснением отношений, как в этих самых Таниных сериалах.

И когда пришла идея затеять эту стройку, я испытал сильнейшее облегчение – настолько она казалась верной, решающей все проблемы. Сын, дерево, дом – я сначала засмеялся, вспомнив тогда эту формулу, а потом подумал: а что, собственно, тут смешного, самые банальные рецепты – они и есть самые верные.

И оказался прав, все получилось, идея моя сработала.

В тот вечер, когда я впервые предложил Тане построить в Турсуновке дом – я говорил «поставить», так мне почему-то больше нравилось, – мы просидели у компьютера до половины третьего. Смотрели проекты, цены, изучали рынок – за сколько можно продать квартиру на Вернадского – снова возвращались на сайты строительных компаний… Пока в глазах не начало рябить от всех этих архитектурных решений, схем водоснабжения и ландшафтных дизайнов.

И закончился тот вечер так, как уже давно не было. «Пашка, какой же ты молодец, как же мне с тобой повезло», – вдруг сказала Таня. Я обнял ее одной рукой, она прижалась щекой к моему плечу и требовательно прошептала: «Нет, как следует давай обнимай… я у тебя тоже ничего…» И я увидел, как она расстегивает пуговицы на халате, и понял, что счастлив – не только от того, что сейчас будет, а больше потому, что все в жизни сложилось правильно, и Таня меня любит, и ценит то,

На следующий день забросили все дела, Таня отпросилась на работе, а мне уже и отпрашиваться было негде, и снова уселись перед экраном – смотреть, прицениваться и выбирать, но уже без спешки, основательно и въедливо, в чем Тане равных немного.

Дело было в марте, а уже на майские начали копать яму под фундамент, и на год я превратился в прораба, а также снабженца, работника технадзора, охранника склада, и кто там еще бывает на стройке.

Опыта в этом деле ни у меня, ни у Тани не было ровным счетом никакого. Самое большее, с чем мы до того соприкасались, был косметический ремонт в квартире, да и тот делал дальний родственник Марковичей Валера, которому можно было довериться без оглядки. А тут целый дом, от «нуля» до последнего выключателя…

Поэтому все ошибки, которые могут допустить застройщики-дилетанты, мы совершили, начав с классической – приступили к делу, не продав родительскую квартиру, то есть не имея на руках всю сумму. Так не хотелось терять год, так важно было, чтобы поскорее сбылась эта наша мечта. Я взял кредит и потом еще полгода бегал, как цирковая лошадь по кругу, по всем друзьям, одалживая и переодалживая.

Как ни странно, меня это совершенно не угнетало, не раздражало, хотя просить кого-то, тем более о деньгах, я ненавижу. Но тут знал – зачем, и это оправдывало всё, любые унижения. И знал, что, если вдруг понадобится, с такой же легкостью, как сейчас я занимаюсь этой стройкой, продам к чертовой матери все, любую недвижимость и движимость. Потому что ничего важнее наших с Таней отношений не было, нет, и не будет в моей жизни.

Когда слушания в администрации закончились, я позвонил Тане, сказал, что задерживаюсь ненадолго и чтобы садились за стол без меня. Рассчитывал, что опоздаю минут на сорок, а вышло – на полтора часа. Таня несколько раз звонила, но я не стал отвечать – не до того было, да и не любитель я объясняться по телефону.

Но вопреки ожиданиям, дома особых претензий мне предъявлено не было, потому что не к сроку явились все. Андрей с женой Оксаной и Петя добирались вместе и угодили в пробку на Войковской, а Марковичи, те вообще подъехали одновременно со мной.

Пока шли вместе от ворот до дома, Лена выступила с традиционной тирадой – вот, у людей на участке рай земной, и деревья растут, и кусты, а у нас чистое поле для гольфа, благо бы играл еще кто, – адресованной мужу, который настоял на устройстве газона.

– Ленка, – говорю ей, – ты не понимаешь. У нас дачный участок, а у вас английское королевское поместье, вам положено иметь газон и стричь его двести лет.

– Как же, как же, – отвечает, – если только голову не отрубят, как Карлу Первому.

– Ничего себе! Да ты энциклопедист.

– Не надо грязных подозрений, – мрачно сказал Жора, – это она только что «Двадцать лет спустя» перечитала.

Таня

Я стараюсь сама никогда не опаздывать и в других этого не терплю. Тем более когда много народу и все рассчитано по времени. Три раза мне, что ли, все подогревать?

Вышла на крыльцо, смотрю – идут все: и Пашка, и Марковичи, но при этом не торопятся, как будто так и надо.

– Вы, – кричу, – издеваетесь, что ли, над хозяйкой? А тебя, Паша, убить мало, ты почему трубку не берешь?

– Не мог, – отвечает, – прости. Сейчас выпьем по первой, все расскажу.

Пашка любит посиделки. И совсем не только за возможность выпить и вкусно поесть. Скорее за треп этот дружеский, за байки и анекдоты, за восторг, как он выражается, человеческого общения. Он говорит, что если не с кем выпить и языки почесать, значит, ты либо слепоглухонемой, либо человек говно, причем скорее второе, чем первое.

Я не против баек и анекдотов, если только не слушать их по сто тридцать пятому разу.

Но так хорошо, надо признать, давно не сидели. Я приготовила плов по рецепту, подсмотренному у таджиков, которые у нас дорожку клали на участке: рис обязательно «Янтарь», курдючное сало и не баранина, упаси господи, а постная говядина. Марковичи еще бутылку кальвадоса привезли, а это единственное, что я из крепкого люблю.

Ленке, конечно, отдельное спасибо, которая оценила качество выпивки и закуски и великодушно согласилась поработать водилой.

Павел

Таня не любит ни в гости ходить, ни у себя принимать. Она не мизантроп, но необязательными разговорами тяготится, а если к себе звать, то это всякий раз превращается в трудовой подвиг, потому что все – еда, выпивка, сервировка – должно быть безупречным. Сама над собственным перфекционизмом смеется, но бороться с ним отказывается.

Но тут был, конечно, особый случай. Ребята в кои веки приехали все вместе, и не на бегу заскочили, а основательно, без суеты, и Георгий с Леной, которые за давностью знакомства никакие уже стали не друзья, а самые настоящие родственники. Не виделись все друг с другом действительно давно, новостей накопилось с избытком, было что обсудить, один свежий БМВ Марковичей стоил подробного разбора.

Мы с Жорой свернули было в какой-то момент на происходящее в стране, но Оксана взвыла и попросила этого не делать, потому что президент ваш – зрелище настолько неэстетическое, что от одного упоминания о нем у нее, чтоб вы знали, пропадает аппетит.

– Ну хорошо, хорошо, – отвечаю, – мы не будем. Давай тогда, Жора, поговорим о бабах.

– Давай, – говорит. – Мне лично из присутствующих больше всех нравится Оксана. Она и питается хорошо, и президента не любит.

– Вы видите перед собой человека, – грозно сказала Лена, – который собирается сегодня проделать путь отсюда до Сахарово пешком.

– Публика, к десерту все готовы? – спросила Таня. И вдруг посмотрела на меня в упор. – Так что там было, на слушаниях твоих? Почему на звонки не отвечал?

А мне-то казалось, что за всей этой суетой и разговорами Таня забыла о том, где я был днем. Но нет. Я расстроился. Так хотелось спокойно досидеть за столом в этот вечер, отложив все малоприятное на потом.

– Что за слушания? – поинтересовался Жора.

– Да ну, – говорю, – пока не очень понятно… короче, образовались тут у нас некоторые новости. Слушания сегодня были в администрации. Общественные, ты будешь смеяться. Александра Михайловна, глава наша, приволокла какого-то хрена с горы из строительной компании. Дорогу они хотят делать

– Ну так дорога, – спрашивает Жора, – это же хорошо? А то на ваш асфальт без слез не взглянешь…

– Хорошо, но не очень. Они планируют по две полосы в каждую сторону и под это дело собираются снести всю нечетную сторону улицы Чехова – ну то есть все, что напротив нас.

Я поднял голову. Таня по-прежнему смотрела на меня в упор и молчала.

– Да, дела… – задумчиво сказал Жора.

– Круто! – это подал голос Петя.

– Что тебе круто? – поинтересовался у него Андрей.

– Ну дорога – это же круто…

– Дятел, ты хоть понимаешь, что это значит? Год как минимум папа с мамой будут жить на стройке… все тут перекопают… а когда она закончится, то будет не домик в деревне, а промзона в Бирюлево… грузовики круглые сутки…

Тут в разговор вмешалась Оксана:

– А я, между прочим, рассчитывала, что они здесь внуками займутся в тишине и на свежем воздухе…

– А? – оживилась Таня, даже оторвала взгляд от меня.

– Нет, Татьяна Константиновна, это я так, теоретически…

– А-а-а… – разочарованно протянула Таня.

– И что слушали-постановили? – спросил Жора.

Деваться было уже некуда.

– Глава администрации, – рассказываю, – она тетка неплохая, но начальству поперек слова не скажет никогда, и застройщик этот, который конкурс выиграл, проходимца кусок… «Терра» какая-то… кто-нибудь слышал про них?.. Ну вот, они хотели забормотать это дело – типа, давай, давай скорее, да, дорога будет, но вы не волнуйтесь, все интересы мы учтем, никого не обидим, а теперь быстренько проголосуем, что все за, и побежали по своим делам. А пришли на эти слушания – кто? Ну там были из новых домов вменяемые люди, но в основном бабки местные, им голову заморочить – задача для дурака. Если бы я не наехал на этого деятеля – ответьте четко, говорю, где пойдет дорога и какие дома будут сносить, – они бы так и проголосовали. Иди потом, доказывай. Слушания были? Были. Против дороги кто-нибудь возражал? Вот и гуляйте теперь. Он мялся, жался, но я его додавил – четыре полосы от станции до завода ЖБИ и, соответственно, сорок два дома – давай до свидания.

– Но это же, наверное, частная собственность? – предположила Лена Маркович.

Ответил ей Андрей.

– Теперь с этим просто, теть Лен. Когда в Сочи землю отбирали под олимпийские стройки, они закон приняли специальный – сначала только для Краснодарского края, а потом и федеральный. Если проект инфраструктурный – дорога, проще говоря, или, например, аэропорт – а твой дом мешает стройке, то два месяца с момента объявления – и отдаешь без разговоров, причем по их оценке. Они нам в бюро его присылали на экспертизу, мы его до ума доводили, там первоначальный текст был – бред идиота, вы даже не представляете, какие в этой Думе сидят полудурки.

– И что – довели до ума? – спросила Таня. – Моя тебе, Андрюша, огромная материнская благодарность…

Петя мимо такого шанса пройти, естественно, не мог.

– И эти люди позволяют себе называть других дятлами… Когда начнется, Андрюха, ты пойдешь по статье «пособничество»!

– Что начнется? – забеспокоилась Оксана.

– Эта… слово забыл… на «ция» заканчивается, но не монстрация… короче, как у хохлов.

– Люстрация, – говорю, – неуч.

– О, точняк!

– Типун вам на язык, – вмешалась Таня.

Андрей попытался дать младшему брату подзатыльник, но тот увернулся.

– Р-р-революционер…

Оксана, не отрываясь от планшета, в котором она что-то набирала, заметила:

– Вот куда, жалко, не успели съездить, так это во Львов… говорят, там красиво… но теперь же опасно, наверное? Мы, кстати, Татьяна Константиновна, доехали до этих… как их… Соспеля и Раматюэля, которые вы хвалили. Ну не знаю, так все в общем симпатично, но уж какая-то совсем деревня, после десяти и пойти некуда.

Оксана не была бы собой, если бы не продемонстрировала Тане самостоятельность суждений. Отношения у них, в принципе, неплохие, но бывает, что сцепятся на ровном месте. Тут важно их в самом начале развести по разным углам ринга, для чего годится любая отвлекающая реплика.

– При таком, – говорю, – курсе мы все скоро дальше Воронежа не уедем.

– Анекдот знаете? – спросил Андрей, тоже почувствовавший угрозу. – Где лучше хранить деньги? Деньги лучше хранить в рублях – в куче рублей никому не придет в голову их искать…

Откликнулся и Петька:

– Это развитие событие описывается одним словом – на «п» начинается, на «ц» заканчивается, шесть букв, у вас одна попытка!

«Петя!» – рявкнула Таня, но Оксана поддержала мизансцену. Она выкатила глаза и высунула язык, изображая олигофрена, и поинтересовалась:

– Холокост?

Лена Маркович озабоченно посмотрела на часы и спросила, не собираются ли присутствующие смотреть «Небесную любовь». Там, жалобно сообщила она, сегодня предпоследняя серия, и он от нее, похоже, должен уйти, чтобы в самой последней вернуться…

– Давай, сегодня будет ничья, – предложил ей Жора, – мы без футбола, ты без сериала… – и продолжил, уже обращаясь ко мне и Тане: – Что бы я на вашем месте сделал, ребята, так это быстро, не откладывая, позвал бы оценщика и зафиксировал стоимость дома и участка. Текущую. Если что, это документ, его потом в суде можно предъявить.

Сказано было всерьез, веско. Иногда – в редких, правда, случаях – Жора берет такой тон. Он старше на семь лет, а главное – много опытнее в практическом устройстве жизни и считает своей обязанностью меня опекать.

– Что «если что»? – потерянно спросила Таня.

– Если продавать придется.

– Но мы же под снос не попадаем, мы же четная сторона…

– А если не понравится на стройке жить? – ответил Жора, – Или в промзоне, правильно вон Андрюша говорит. Потом, знаешь ли, стройка дело такое – сегодня не попадаете, а завтра еще земля понадобится подо что-нибудь… бизнес-центр какой-нибудь, жилье, да мало ли… дорога, она за собой всегда тянет.

– Черт знает что, только-только ведь построились, столько денег вгрохано, вся родительская квартира, и сил… Паша отсюда сутками не вылезал, таджикский, по-моему, даже выучил, я тоже в «Икее» прописалась… потом место все-таки такое, намоленное.

– Да, – сказал Жора, – я помню, как Пашка тебя в первый раз привез сюда с родителями знакомить, мы тоже были. Ленка, помнишь?

– Я на третьем месяце была, меня тошнило все время, – сообщила Лена. – Помню, как Владимир Львович про троллейбус пел, а Людмила Николаевна все удивлялась, что Танька слов не знает, это еще при Брежневе было… Скажи, Тань, вот эти ламбрекены – тоже икеевские?

– Да всё оттуда, – отозвалась Таня, – нравятся? Копейки, между прочим, стоят.

– При Ельцине уже все-таки, – уточнил Жора. – А гитара отцовская, кстати, жива? Семиструнка, редкая вещь…

– В

Оксана подняла голову от экрана.

– Нашла я эту вашу «Терру», сейчас посмотрим, что за напасть. Сайт богато сделан, ребята не бедные, похоже. Значит, так… трассу на Рогачево они строили, очистные в Шереметьево, коттеджный поселок в Черной Грязи… Не самый крупняк, но по областным меркам вполне ничего.

– А детский сад в Лугачево? – спрашиваю.

– Нет, такого объекта здесь нет.

– Не тяните с оценщиком, – напористо сказал Жора, подытоживая разговор. – Как только эти новости дойдут до риэлторов, цены здесь сразу рухнут. Если уже не дошли.

Я решил, что хватит с меня, пожалуй, на сегодня этой темы. Не тихий семейный ужин получился, а какое-то продолжение этих слушаний, не к ночи будь помянуты.

– Я, – говорю, – вам сейчас сюжет доскажу, и хватит о грустном… суббота, в конце концов, для человека. Я бабок местных сагитировал на народное сопротивление. В протоколе записали, что мы все против, это раз, а во-вторых, создаем инициативную группу – по три представителя от четной и нечетной стороны Чехова – и начинаем войну с диким капитализмом, свившим гнездо под сенью антинародного режима. Не забудем, значит, не простим. Кто кофе, кто чай? Танька, ты десерт людям обещала? Давай тогда, отвечай за базар.

Марковичи уехали рано, у них на утро были намечены какие-то дела, даже кальвадос остался недопитым. Оксана, Андрей и Петя, решившие ночевать, пошли на второй этаж и там затеяли партию в «Монополию» – в память прошлых лет, как выразился Петя. До гостиной доносились их азартные выкрики: «Покупаю!», «Строю!», «Продаю!». Я начал было убирать со стола, но Таня меня остановила.

– Оставь, я потом все сделаю. Давай посидим спокойно пять минут. Расскажи, что там еще было.

Я сел рядом с ней.

– Ты знаешь, – говорю, – они на меня произвели сегодня впечатление, бабки эти. Когда до них доперло, что происходит, они вдруг оказались вполне молодцы, сорганизовались быстро, мы выработали план действий… просто молодцы… да там не только бабки… самый смешной – армянин один… Тебе неинтересно?

– Мне интересно, – отвечает. – И в чем план?

– Я им объяснил, что надо делать, куда писать, как соседей агитировать, как подписи собирать… они и с интернетом дружат, ну, не все, конечно.

– Бороться и искать?

Сказано было холодно, почти враждебно.

– Ну да… найти и перепрятать. А какие варианты? Если они начнут дорогу эту – прав, похоже, Жорка, нам мало не покажется. Надо бодаться… а что поделаешь в этой ситуации?

– Ничего не напоминает?

– В смысле?

– В смысле, что было уже все это – подписи, петиции, пикеты. И за Луневскую больницу боролись, и за парк на Куусинена, и против мусорного завода в Зеленограде, и за Химкинский лес – за что мы только не боролись, а результат?

– Ну не знаю… – говорю. – Луневскую больницу отстояли, между прочим, в конце концов.

– Да, отстояли! После того как пол-Москвы за нее три месяца в падучей билось! За одну вшивую больницу… Бахмину еще вспомни: какое счастье – выпустили беременную бабу, мать двоих детей, которую посадили за то, что она отказалась сдать своего начальника, вот он, триумф сил добра!

Тут ты права, думаю, тут не поспоришь…

Таня

Луневскую больницу я зря помянула, наверное.

Лет пять назад Паша набрел в интернете – в жж еще, фейсбук только-только начинался – на один текст, который произвел на него сильное впечатление, он вообще легко заводится.

Молодой парень, вполне успешный московский врач-кардиолог взял да и пошел работать в богом забытую районную больницу в Лунево, где у него была дача. И за год добился того, что тамошние бабки и деды стали помирать от инфаркта в два раза реже, чем раньше. И вот этот Михаил Артемьев рассказал, как ему это удалось сделать в той совершенно беспросветной луневской жизни, в которой предыдущий кардиолог уволился из больницы ради заработка официанта в местном ресторане. Спокойно так рассказал, без малейшего пафоса и надрыва, никаким героем себя не выставляя. И мало того, написано было просто здорово – чистым языком, с массой точно подмеченных деталей, умно, грустно, местами дико смешно.

Пашка купился на этот текст с ходу. Чехов не Чехов сказал, но русской литературе этот парень точно не чужой, а главное – за ним есть поступок. Я согласилась.

Мы поехали в Лунево, нашли этого героя и были совершенно счастливы, потому что все надежды сбылись. «Текст никогда не врет», – сказал Паша, гордый таким замечательным открытием.

Михаил Артемьев оказался парнем – ему было тридцать два – начитанным, остроумным, обаятельным. И врач он действительно был отличный. Мы посидели на приеме, посмотрели, как он разговаривает с больными – не жалея времени, терпеливо и в то же время строго, выговаривая за пьянство и курение. Тетки местные от него, конечно, млели.

После возвращения из Лунево Паша заставил прочитать эти записки всех, кто попадался под руку, – друзей, приятелей, знакомых и полузнакомых. Сам сделал большой репортаж у себя, не поленился и обзвонил все дружественные издания. Даже один федеральный канал удалось загнать в Лунево, и они сделали убогий сюжет про врача-подвижника, всей душой радеющего за свой край.

Еще Артемьевым заинтересовался серьезный денежный человек Валера Петров, с которым мы подружились когда-то во Фьюмичино, где из-за исландского вулкана просидели рядом в ожидании вылета часов восемь.

Валера занимался всем понемногу – от дорожного строительства до разработки софта, но всякий раз с большим успехом – деньги его любили, что называется. При этом он не скупясь жертвовал на любые общественные нужды.

Валера человек практичный, объяснил Паша его мотивы, он желает подстраховаться перед Страшным судом, минимизировать риски. Дурак ты, ответила я ему, – всех, у кого денег больше на три рубля, чем у тебя, считаешь циниками.

Чем посодействовать? – поинтересовался Петров, присмотревшись к нашей кампании в пользу Артемьева и Луневской больницы.

В результате через полгода в больнице закончили ремонт кардиологического отделения – такой, что местные приходили не лечиться, а посмотреть на плитку в туалете. Навезли еще аппаратуры всякой, даже сильно недешевый эхокардиограф, не говоря о новых койках, белье и куче всякого подсобного барахла, необходимого в больничном деле.

Отмечали окончание ремонта в «Пушкине» – Валера настоял на размахе. Паша чувствовал себя триумфатором: он же был первопроходцем с этим текстом артемьевским, с которого все началось, и Валеру тоже он сообразил подключить… Нет, упаси господь, вслух бы он этого ни при каких обстоятельствах, конечно, не произнес, наоборот, всячески от комплиментов и тостов в свой адрес отмахивался,

Паша не любит рассуждения про то, что политика вся эта – грязь, а заниматься надо малыми делами, типа, сначала в подъезде убраться, а потом уже во двор выходить, он от них просто звереет. Вздор, говорит: можешь что-нибудь серьезное сделать – сделай, что-то малое – тоже полезно, но почему одно должно противоречить другому? Наоборот, одно из другого должно вырастать и прирастать.

Поэтому он тогда в «Пушкине» затеял с Артемьевым разговор про скорые выборы в городскую думу в Лунево и что общественная нива стоит нескошенная, а с его нынешним весом и популярностью имело бы смысл подумать о такой перспективе. Пускай, отвечал Миша, еще постоит без меня. Но Паша отступать не собирался.

Только дело оказалось вовсе не сделанным, как вскоре выяснилось.

Через неделю после окончания эпохального ремонта кардиологическое отделение в Лунево закрыли. Пришла комиссия, осталась недовольна качеством работ, не обнаружила сертификата на какие-то катетеры, зато нашла просроченные огнетушители – и все опечатала. Привет, как говорится, горячий всем малым делам и большим планам заодно.

Паша помчался в Лунево разбираться. Вернулся – рассказывает: сначала, говорит, я думал – Довлатов, потом понял – Гоголь.

Коллизия прояснилась быстро, и была она незамысловатой. Луневский мэр – бывший начальник пожарного депо – рассудил, что больница есть такой же хозяйствующий субъект, как и любое другое заведение на вверенной ему территории. А раз так, значит, должна, как все, откатить, если произвела крупные траты. Мысль о том, что траты эти были не бюджетные, а из частных денег, мэра совершенно не смутила, даже раззадорила: сами нажились – в этом он был убежден свято, – теперь делитесь. Мало того, что отделение закрыл, он еще и против Миши Артемьева обещал дело возбудить – либо за растрату, либо за мошенничество, не решил пока.

И понеслось. Луневская больница к тому времени стала местом известным и по-хорошему модным, многими ценимым. На нее охотно жертвовали, молодняк толпами ездил в Тарусу волонтерить, Миша стал завсегдатаем самых прогрессивных московских тусовок. Поэтому скандал получился полноценный.

Поднять волну в интернете по такому случаю было, понятно, несложно. Но и лучшие столичные перья не остались в стороне, решив, что раз по серьезным вопросам голос возвысить не дают – намордник мешает, то уж мелкие провинциальные сатрапы нам сейчас ответят за все сполна.

Валера Петров тоже пришел в ярость, но подошел к делу прагматично – пригнал в Лунево трех мрачных мордоворотов из своей службы безопасности, которые припарковали у ворот дома Артемьева «гелендваген» и посменно прохаживались по улице, демонстрируя, что добро оказалось с кулаками.

Крик, шум, проклятия и обвинения продолжались недели две, не давая никакого результата, – отделение стояло закрытым.

Дело решила крошечная заметка в суконной «Российской газете» – о том, что не ценят еще у нас порой кое-где на местах труд врачей-подвижников. Но это было единственное издание, которое попадало на стол к калужскому губернатору и служило ему руководством к действию. Велено было отделение открыть, подвижника оставить в покое, мэра выгнать взашей, а сменщику его поставить ясную задачу – чтобы впредь в городе было тихо. Артемьев отправился принимать больных, московские болельщики Луневской больницы отпраздновали победу и занялись своими делами, всё успокоилось.

Павел

Луневскую больницу спасла, конечно, Таня. И знал об этом только я. Ее подруга детства Ира Лебедянская работала в «Российской газете» и помогла пристроить туда заметку про все это безобразие, которая дело и решила в конечном счете.

Знал и ценил, потому что тут, как и со стройкой нашей, было самое главное – наше общее, совместное, важное дело. Как мама говорила: «Хер до колена и у слона в зоопарке есть. Главное, чтобы с человеком утром было о чем поговорить».

Поэтому сейчас, когда Таня вспомнила про Луневскую больницу с каким-то высокомерным пренебрежением, это меня задело.

– Ты так говоришь… Мне казалось, что тебе это важно. Для меня знаешь, что было главное? Что мы все это вместе…

– Было… – отвечает. – Вот именно что было. Паша, надо же когда-то посмотреть на вещи здраво – сплыло это все.

Мне бы остановиться, не продолжать, но все казалось, что разговор этот не всерьез. То есть тема-то важная, но Таня возражает не по сути, а так – скорее из вредности.

– Но теперь-то другое дело. Химкинский лес и все остальное, ну да, ну конечно… Но это же наше. Ты же знаешь, я березки эти в гробу видал, но родители последние жилы из себя тянули, чтоб участок купить и дачу завести, как у людей, мы тоже упирались с этой стройкой, сама же говоришь…

Она ответила не просто неприязненно – зло.

– Наше? Что тут наше, Паша, что?! Как было все народное… антинародное…

– И как ты себе это представляешь? – спрашиваю, – наплевать, и пусть делают что хотят? Кстати, о народном. С нами – это еще полбеды, тем более что под снос мы действительно не попадаем. Но если мы не впишемся, они бабок этих просто без соли съедят, за бесценок участки скупят, бомжами их сделают – ты же знаешь, это саранча беспредельная…

– И с нами тоже съедят, – отвечает, – не хотелось бы тебя расстраивать. И нас заодно, со всем нашим народолюбием и правдоискательством. И вся эта наша борьба… Ты уверен, что мы за народное благо старались? А не за собственные фантазии?

– Я не понимаю, – говорю, – чего ты…

– Чего я… вот скажи честно: не страшно тебе?

– Чего?

– Всего! Вот всего вот этого…

Я не ждал этого разговора, тем более такого накала в Танином голосе. Мне казалось, что она, расстроившись, конечно, все равно в конце концов примет мой взгляд на вещи и поддержит, как поддерживала всегда.

– Ты что имеешь в виду? Вообще или дорогу эту?

– Да все вместе, все! Ты что, слепой, ты не понимаешь, что вокруг происходит? Ты же видишь: все валится, кончается очередной нэп, у нас на глазах кончается! Ведь это сборище воров – они же нас всех доведут… до войны, до голода доведут, до погромов! Ты же историю знаешь, ты по Ключевскому диплом писал. Всю дорогу они обирали народ, как баранов, так и будут обирать, пока их на фонарях вешать не начнут. Потом следующие придут грабить, спасибо, если не убивать… Тысячу лет в этой стране ничего не меняется! С чего ты решил, что в этот раз по-другому будет?

– Я вижу все не хуже тебя, – отвечаю.

– Видишь – и что? И что?! У тебя же на все один ответ – напиться и забыться, по утрам такой перегар

– Слушай. Давай мух от котлет…

– Давай, давай, отделим, конечно, но я так больше не могу. Мне здесь все не нравится, понимаешь, все!

– Понимаю… мне это все тоже восторга не внушает, как ты догадываешься. Ну и?

– Не знаю, – говорит, – не знаю я! Но что-то же надо делать!

– В посольство сходить?

Это я попытался обратить разговор в привычную шутку. Иди сама, раз тебе нужно, отвечал я неизменно на ее предложения – а говорено об этом было тысячу раз – иди, не сомневайся, дадут тебе гражданство. Ты им расскажешь в подробностях, как ты со мной мучаешься, они поймут, что это в чистом виде еврейское счастье, и на этом основании, конечно, дадут.

В этот раз шутка не удалась.

Наутро мы оба сделали вид, что вчерашнего разговора не было. Таня уехала в университет, несмотря на воскресенье. А может, просто не хотела дома оставаться. Я отправился по поселку. В люди, что называется.

Марина

Мама в субботу днем сходила в администрацию на собрание какое-то. Вернулась к вечеру бледная и с плохими новостями. Сносить нас будут, говорит. Дорогу будут строить по Чехова, и все дома по нашей стороне снесут. Потому что дорога должна быть широкая, а места нету. Всю нечетную сторону, сорок два дома, всех снесут.

А нас, спрашиваю, куда же?

А непонятно пока.

Я первым делом про стеклопакеты подумала, конечно. Ведь только закончили, два месяца делали, весь дом разворошили. Два года на них копили. Мы хотели летом делать, а тут объявление прочитали про акцию, что если сейчас, то каждое третье окно бесплатно. Мы посчитали, и получилось, что тогда и на веранду хватит…

Господи, а собак куда же? И вообще, разве можно так – взять и снести? У нас же все оформлено, и свидетельство есть, и налог мы заплатили в этом году, я в Химки три раза моталась, пока они нас в кадастре отыскали.

А потом вспомнила, как Ольга на работе рассказывала. У нее крестная в Бутово, у них тоже дом, ну, в поселке. И их выселять стали, потому что на этом месте стройка должна была начаться. Они: а куда нас, а мы же здесь всегда? Ничего, говорят, не знаем, земля не ваша, а государственная, берите компенсацию и убирайтесь. Ужас.

И на маму смотреть страшно. Это ее бабушки дом, еще с до войны, а может, и раньше. Вот она в огороде своем копается, это для нее спасение летом. А зимой мается: один телевизор.

Но главное – собаки, да, они же привыкли тут. Жужу на станции подобрали, я даже не помню, в каком году, а Тоша сам прибился, сначала его на участок пустили, потом он в дом пробрался.

Мам, говорю, ты хоть толком объясни, что там было, на собрании этом. Когда будут дорогу строить? И как с нами? Деньгами дадут за дом и участок? Или квартирой? Ну вообще, чего там говорили?

А она какая-то вообще никакая. Давление померяли – все ясно, сто восемьдесят верхнее. Это для нее очень много. Капотен приняла, вроде, полегчало. Но рассказать толком все равно ничего не может. А мама ведь не бестолочь. Просто не понятно ничего. Сносить вроде должны, но как дальше – не сказали. О господи, господи, вот же не было печали…

Мама отлежалась немного, в себя пришла, начала связно рассказывать – хоть что-то стало понятно.

Мужчина, говорит, там один был, на собрании, Павел Владимирович, тоже с Чехова, но у него дом по четной стороне, их не сносят. И он лучше всех выступал. Он Александре Михайловне, главе нашей, которая все это вела вместе с каким-то мужчиной из строительной компании, сказал, что нет, что по-вашему не будет.

А как, а что делать?

Павел Владимирович предложил, чтобы все, кто под снос попадают, жаловались. И четная сторона нас поддержит, потому что если дорогу эту начнут строить, им тоже жизни не будет. Шурка, рассказала мама – это она Александру Михайловну так называет, главу нашу, они одноклассницы – хотела, чтобы мы протокол подписали, что возражений нет против стройки. А Павел Владимирович объяснил, что если сейчас подпишем, то все, значит, мы за дорогу и больше с нами никто и разговаривать не станет. И все сказали, что не будут подписывать.

А дальше что?

А Павел Владимирович предложил, чтобы по три человека выбрать от четной и нечетной стороны и они будут всех представлять и жаловаться. Маме, конечно, больше всех надо, она сказала: давайте у меня соберемся, я все равно пенсионерка, всегда дома.

Вот они собрались вчера, обсуждали. Наталья Никифоровна из пятьдесят седьмого дома, Вартан, который строитель, женщина одна, хорошо одевается, еще другие, я не всех запомнила.

А Павла Владимировича, оказывается, я знаю. Видела, когда он с собакой гуляет. И я гуляю иногда, когда погода хорошая. Но у него пес очень злой, бросается на других кобелей, поэтому он с ним ходит подальше от всех. Я ему сказала: я вас знаю, у вас пес злой, а он сказал, что не злой, это порода такая – они должны хозяина охранять.

Я с ними не сидела. Чай-печенье поставила, собак на кухню загнала и сама туда же. А Павел Владимирович говорит: идите тоже с нами. А когда он курить пошел, я пошла с ним показать, где свет на крыльце включается, и мы поговорили.

Что с нами будет? – спросила. Он ответил: надо бороться. Бодаться – так сказал. Иначе обманут, и останемся мы ни с чем. Дадут копейки, и иди гуляй. Если упремся все вместе, сказал, они отскочат, я уверен, им лишние скандалы не нужны. Пока никто не умер – все живы, пока никто не выиграл – никто не проиграл. Кто-то же правильно сказал: единственное, чего надо бояться, – это своего страха… не помню, говорит, кто.

Я ответила: Рузвельт. Президент Америки, когда у них кризис был.

Павел Владимирович сказал: ого!

Я объяснила, что у нас тарелка стоит, «Триколор», там в пакете есть «Дискавери»… вот… исторические фильмы показывают, мы смотрим, и про зверей еще хороший канал.

И я, говорю, все понимаю, но бабушкам ужасно страшно. Они же против начальства никогда. Не умеют они это. Да что говорить, тут у всех свои трудности, куда ни посмотри. Дмитрий Егорович, скажем, только с огорода своего и кормится, летом на станции торгует… лук, малина. Вартану что теперь, обратно возвращаться? Он двадцать лет пахал в шиномонтаже своем на этот дом. У Аркадия Борисовича жена с рассеянным склерозом, они квартиру сдали в Москве, переехали

Павел Владимирович засмеялся и сказал: да, про зверей хороший канал, и вообще, люди, которые о собаках раньше себя заботятся, – они настоящие люди. А если дети появятся, вы об этом не думаете?

Да ну, какие дети, откуда… В поселке одни старики остались, на работе у нас все женщины, что ж мне, в маршрутках знакомиться?

Да ладно, говорит, ни за что не поверю, что такая видная девушка – и никого.

Я рассказываю… Вот Петя был, мы на свадьбе одной случайно познакомились, просто сидели рядом. Он из Зеленограда и маме даже понравился. Только был да сплыл Петя. Бухие машину угнали с другом, просто покататься. Их поймали. Менты говорят: выбирайте, или мы на вас еще три угона повесим, или контракт подписывайте в военкомате, у нас план, полгода в Луганске – и свободны. Ну или по двести штук тащите, если есть.

Друг его нашел где-то деньги. А Петя подписал. Уже не полгода, уже восемь месяцев прошло. Ни слуху ни духу. Мне одна говорит на работе – у нее сосед тоже поехал туда – она говорит: может, женился там твой Петя, там вообще такое творится… А я думаю: да бог с ним, лишь бы не убили украинцы. Он хороший. Переживал очень, что денег не может заработать. Мы все в Сочи собирались съездить в отпуск, но тут стеклопакеты эти…

Рассказываю, а сама думаю: зачем я это делаю, вот же не было у человека других забот…

А он слушал внимательно, даже вторую сигарету закурил. И расстроился, я же вижу. Хотя что ему этот Петя?

Докурил, сказал: ладно, пошли к нашему партизанскому отряду, будем сейчас социальные сети осваивать. И не расстраивайтесь, еще найдется кто-нибудь получше вашего Пети, вы умная и красивая, значит, найдется. И вот что, говорит, оставьте вы этого Владимировича – Павла вполне достаточно.

Ну я не знаю, как это, он же очень старше меня.

Я сказала: вы телефон мой запишите, я тоже готова, если что-то надо делать, я могу, только днем мне не набирайте, я на работе не могу разговаривать. А он спросил, когда я обычно с собаками гуляю.

Павел

Понадобилась всего пара дней, чтобы произвести рекогносцировку.

В сети, кроме официального сайта, ничего существенного про компанию «Терра лимитед» не нашлось. Так, на каких-то мутных областных ресурсах пара умеренно скандальных историй, явно слитых конкурентами, да сам факт кипрской регистрации этой «Терры». Это выглядело не то чтобы необычно – все так делают, дураков нет здесь регистрироваться – но запомнить на будущее стоило. Менеджмент «Терры» как на подбор состоял из неброских Кузнецовых, Смирновых и Тимофеевых с такими же расхожими именами и отчествами – копать по ним дальше было бессмысленно, только время зря потратишь.

Гораздо более урожайным оказался звонок Сереже Горскому, с которым мы работали вместе на НТВ во времена доисторические, когда был там у меня один короткий проект, и мы с тех пор приятельствуем. После того как НТВ не стало, Сережа помыкался по разным местам и теперь зарабатывает на жизнь, возглавляя пресс-службу департамента физкультуры и чего-то там еще как раз в областном правительстве.

– Старик, – сказал Горский, выслушав мою просьбу, – профиль не мой, как ты понимаешь, моя тема – прославлять достижения регбистов из Монино и гандболисток из Балашихи. Но есть одна симпатичная девка в департаменте строительства, тоже в пресс-службе, мы с ней познакомились, когда нас всех согнали как-то на учебу…

Тут он собрался в подробностях рассказать про процесс повышения квалификации.

Я засмеялся. Еще тогда, в Останкино, Горский пользовался репутацией энергичного и удачливого ходока.

– Не стареют, я смотрю, душой ветераны, – говорю. – Ну можешь ты ее спросить про эту «Терру» – кто да что и откуда ноги растут?

– Да не вопрос.

Он перезвонил через полчаса и пересказал сведения, сообщенные симпатичной и, как выяснилось, осведомленной девушкой из строительного департамента.

Ноги у твоих супостатов, объяснил Горский, растут от химкинского прокурора. Это его компания, оформленная, понятное дело, на покойную свекровь второй жены троюродного брата. И работает эта «Терра», если ты обратил внимание, исключительно на севере области – в зоне, значит, ответственности владельца. Кто что охраняет, тот то и имеет.

А дорога эта – интересная история, это привет от Химкинского леса. Так-то она на хер никому не уперлась, потому что идет из ниоткуда в никуда, но нужна была компенсация. Дело в том, что, когда строили платник через Химкинский лес, прокурор рассчитывал, что и ему там что-то обломится. Но тут сбежались такие федеральные акулы поудить из этого бюджета, что ему пришлось умыться. И вот теперь ему по-пацански как бы возвращают должок, потому что ни у кого интереса нет, а у «Терры» этой есть.

Что за интерес?

Там у вас, объяснил Сережа, в районе Лугачево в прошлом году четыре гектара леса вырубили, короедом пожранного. Насчет короеда есть сомнения… но не это важно. По закону его должны были молодняком засадить с целью сохранения облесенных площадей. Вместо этого вдруг выходит постановление областного правительства, и эти четыре гектара переводятся… штаны на наших глазах превращаются… правильно, в шорты! Теперь это земли, пригодные для малоэтажной застройки, и были они в январе проданы на аукционе – ты, видимо, догадываешься кому. Но если нет толковой дороги, то можешь по нынешним временам даже и не начинать строить – ничего ты потом не продашь или продашь, но за копейки. Вот и вся нехитрая комбинация.

Это были хорошие новости. Что-то такое я и предполагал, конечно, узнать, но нужны были факты, а не версии.

На самом деле то, что рассказал Горский, выглядело обнадеживающе. Провинциальный прокурор, в конце концов, не самый страшный зверь в этих джунглях.

Я опасался чего-нибудь похуже – каких-нибудь серьезных монстров вроде тех же Ротенбергов, которые катком прошли через Химкинский лес, и когда надо было дать кому-то по голове, их это не сильно останавливало. Жалкая дорога где-то на отшибе – не их, конечно, масштаб. Но по нынешним временам, когда пирог съежился, а едоков меньше не стало, все возможно – вон как они пошли друг друга сажать и убивать за бюджеты в три копейки. Но нет, химкинский прокурор, значит. Это хорошо,

Этот азарт я впервые почувствовал давно, в тот незабываемый девяностый, когда стараниями Горбачева вся страна вдруг узнала, что выборы – это не только голосование за нерушимый блок коммунистов и беспартийных под пение Кобзона и с дешевыми пирожками на участках. Новость о том, что в Москве будут выбирать – свободно, выдвигайся кто хочешь – неслыханного какого-то мэра и депутатов Моссовета, появилась осенью, сами выборы должны были состояться в марте.

И мне пришла в голову безумная идея – взять да и выдвинуть своего кандидата в Моссовет.

– Но кого? – спросил ближайший друг и единомышленник, сосед по подъезду Коля Перов, с которым я первым решился ее обсудить.

– Давай тебя, – ответил я, – не утруждая себя поисками.

– А сам почему не хочешь?

– Я непроходная кандидатура, потому что еврей. А ты – то что надо: русский, с бородой, местный житель, женат, человек творческого труда и демократических взглядов.

К моему изумлению, Коля, недолго думая, согласился подставить плечо перестройке и гласности и даже подал через неделю документы в избирательную комиссию. Отступать стало некуда, надо было проводить предвыборную кампанию. Было нам тогда по двадцать с небольшим…

Как это делается, выборы эти, никто из нас, естественно, не представлял. Для начала собрали дома у Коли совещание с участием всех друзей, приятелей, сочувствующих соседей и их знакомых, человек двадцать пришли. Превратилось оно, конечно, в пьянку, но какую-то не убого-мрачную, а бесшабашную, когда собрались люди по хорошему поводу, ну и поддали слегка. В то шальное время, так много обещавшее, любой, кто разделял с тобой тогдашнее бесхитростное деление людей на демократов и коммунистов, казался товарищем и братом. Собравшиеся бурно одобрили нашу с Колей идею, все обещали помогать и привлечь еще людей.

Боже, думаю я теперь иногда, вот сейчас расскажи все это тем, кому по двадцать, как нам тогда, ведь санитаров вызовут, честное слово.

В тот вечер мы познакомились с Таней. Она оказалась там случайно. Была днем в гостях у друзей, Колиных одноклассников, которые вечером собирались участвовать в том сборище, они ей рассказали, куда идут, и Таня напросилась с ними. Когда я собрался уходить – куда-то торопился еще поспеть в тот вечер – за мной в коридор вышла невысокая девушка, которую я до того не замечал в этой возбужденной суматохе, где я был главный оратор и герой. Она сказала: «Пожалуйста, возьми меня с собой. Меня зовут Таня».

Смешнее этой избирательной кампании мало что случалось в моей жизни. Противостояли Коле военный комендант Киевского вокзала, какой-то городской сумасшедший из общества «Память» и главный врач местной поликлиники, который оказался самым серьезным конкурентом и вместе с Колей вышел во второй тур.

Чего мы только не напридумывали тогда…

Колину жену Наташу поставили у местного гастронома с плакатом «Поверьте, я близко знаю кандидата Перова», снабдив четкими инструкциями: юбку покороче, декольте поглубже, попросят избиратели телефон – давай.

На встречу с кандидатом от «Памяти» явились человек пятнадцать в накладных пейсах и ермолках, одолженных мною в Камерном еврейском музыкальном театре, где работала завлитом моя приятельница Люся Улицкая. Чем «превратили собрание в хаос и анархию», как было написано в жалобе в избирательную комиссию.

Вершиной наших усилий оказалась листовка, которую бросили в каждый почтовый ящик – благо округ был небольшой, – начинавшаяся словами «Извините, что вторгаемся в ваше личное пространство…»

«Щенки, плагиаторы», – ворчу я теперь, когда слышу, как городские попрошайки исполняют: «Извините, что к вам обращаемся».

Таня тогда тоже внесла важный вклад в общее дело. У нее на работе был ксерокс – истинный клад по тем временам – и сочувствующий начальник, открывший ей неограниченный доступ к бесценному аппарату. Только бумагу надо было покупать самим, что вместе с тратами на бензин для Колиного «москвича», на котором развозили листовки, стало самой большой статьей расходов нашей кампании.

Что же, интересно, мы обещали избирателям? Хрен вспомнишь.

В памяти осталась только какая-то спортивная площадка на пустыре по ту сторону проспекта Вернадского, где строить ничего более существенного было нельзя, поскольку под землей там целый город – правительственное бомбоубежище на случай ядерной войны, это в округе знали все. Оказалось, миф – в начале двухтысячных благополучно построили на том пустыре дорогущий квартал «Разумовский», где по семь тысяч долларов за квадратный метр минимум квартиры теперь стоят.

Да и немудрено, что я помню те месяцы какими-то лихорадочными урывками. Таня…

В тот вечер, после собрания у Коли Перова, никуда я в результате не успел, точнее, плюнул и просто не пошел, и мы до трех ночи просидели в моей «копейке» на Ленинских горах, бывших и будущих Воробьевых, просто разговаривали.

О чем? О Горбачеве и Ельцине, о прочитанном недавно в «Огоньке», «Московских новостях», «Новом мире», увиденном в программе «Взгляд», услышанном по «Радио Свобода», которое только что перестали глушить. О Солженицыне, Сахарове, Межрегиональной депутатской группе, Прибалтике, Польше, Чехословакии – обо всем, что в тот удивительный год было не просто новостями, прущими из всех щелей, а тектоническим обвалом, ясным признаком скорого конца прежней жизни.

Мы не разговаривали, а обнюхивались, как собаки, говорила потом Таня, когда я напоминал ей о том вечере.

Верно – искали своих. И нашли.

Потом я повез Таню домой, и там, на Кропоткинской, мы застали чудесное зрелище: какой-то мужик в майке и трусах покорно стоял посреди зимней ночи перед дверями магазина – ждал, видимо, открытия. Он был пьян настолько, что вразумительно смог ответить только на вопрос «Где ты живешь?» – «В Беляево».

Я, демонстрируя благородство и жалость к малым сим, сказал, что отвезу бедолагу в места обитания. Таня вдруг встревожилась и захотела ехать с нами, потому что мало ли…

А когда, высадив мужика у метро «Беляево» – он слегка пришел в себя и сообщил, что отсюда доберется сам, – вернулись уже совсем под утро к ее дому, я ее поцеловал, и мы еще час прощались. «Завтра я тебя жду в двенадцать, и не опаздывай, пожалуйста», – сказала Таня, выходя из машины. Она не спросила, какие у меня дела, работа, планы на завтра, суета с этими выборами… Нам обоим было понятно, что с сегодняшнего дня все это – второстепенное.

Через полгода мы поженились.

Я часто думаю – если на Страшном суде меня сочтут приличным человеком и спросят, какого вознаграждения я желаю за праведные дела свои, я скажу: верните ту ночь, где мужик в трусах и майке.

О чем, интересно, сейчас люди говорят на первом свидании? Надо бы у Петьки спросить, что ли.

А Коля во втором туре выборов победил главного врача поликлиники и стал депутатом Моссовета,

Мы с тех пор с Колей почти не встречались, как-то увело нас друг от друга в сумасшедшие девяностые, а тут недавно столкнулись случайно на бульварах возле доронинского МХАТа, обрадовались друг другу, пошли посидеть в «Джонку». Вышел я оттуда с тяжелым чувством.

Коля, как выяснилось, стал сильно набожным, много времени проводит теперь в паломнических поездках, и это бы ладно, но в ответ на стандартное среди моих приятелей возмущение Крымом отреагировал вдруг всей этой дешевой демагогией – базы НАТО, киевская хунта, мировой заговор против России…

Я стараюсь в эти споры не ввязываться: если взрослый человек не может противостоять телевизору, поздно уже что-то ему доказывать и переубеждать, уехал поезд. Сдержался и на этот раз, но было очень обидно – это же Коля Перов, мало что друг детства, но ведь и взглядов были одних, и была между нами эта история с выборами, в которую вписались мы тогда совершенно искренне.

Пришел домой, пожаловался Тане – испортил, говорю, сука, одно из лучших воспоминаний жизни.

Перестань, сказала она, всегда таким был, обычная советская образованщина – где бабки и карьера, таких мы и взглядов, еще и ко мне клеился.

Я обиделся – не на Колю Перова, и даже не на то, что не рассказала тогда, а на тон, которым было сообщено теперь, – совершенно равнодушный, как будто о погоде речь.

Денис Иванович

Вот с самого начала не лежала у меня душа к этому проекту, как чуял.

Там всех дел-то, смешно сказать, на полтора ярда – переход через железку кинуть да собственно трассу отсыпать на три километра с небольшим. Максимум полгода это занимает, это предел пределов, а на самом деле быстрее, если финансирование не встанет. Но пока Игорь Александрович при делах, чего бы ему вставать. Так что за полгода управились бы без вопросов, даже со всей этой мутотенью со сносом.

Это в таких проектах всегда самый геморрой, когда расселять надо. И начинается – нам недоплатили, нам дайте двушку, а мы сейчас в суд… В суде вас заждались, это не вопрос, тем более сейчас сильно проще стало с этим делом, когда сто семнадцатый фэзэ выпустили по инфраструктурным проектам.

Но время! Время же уходит. А у нас, как на коксохиме, непрерывное производство – техника стоит, значит, убытки, работяги без объемов, значит, без зарплаты, и они начинают расползаться по окрестным халтурам, как тараканы. А канавы уже отрыты, а дожди сплошняком, и стенки ползут. Короче, все нужно было делать позавчера, а за несделанное кто в ответе? Понятное кино.

И ведь шло все поначалу как по маслу. Землепользование передернули, трассу эту в генплан засунули, причем за никакие деньги и очень быстро. Тут нам фортануло – у мэра Химок брат с пьяных глаз двух человек на зебре отоварил насмерть, а Игорь Александрович ему статью смягчил, и мэру надо было чем-то отдавать. Главе этой… черт, никак название не запомню… короче, ей даже заносить не пришлось, ей просто задачу поставили, и всех дел. Так уж на всякий случай я ей пять штук зелени сунул, она счастлива была.

И вот тут я расслабился, слишком все гладко шло.

Вообще-то, всегда кто-нибудь обязательно вылезет народ мутить, без этого редко обходится. Правозащитников этих стало как грязи, потому что интернет у всех теперь есть, вот они и обезьянничают друг за другом.

И что с ними делать – тоже давно известно.

Самое правильное – вообще не доводить до скандала. Нужны слушания эти общественные? Да не проблема, шпану местную собрал по пятихатке на нос, зал ими забил и пиши протокол.

Если публика все-таки возбухла, работай с самыми горлопанистыми. Их и искать не надо, они себя сами обнаружат. Кому денег дашь, кому метров прибавишь, и все, сдулся организованный протест…

Если не помогло, если какие-нибудь совсем упертые энтузиасты попались, тогда делать нечего, надо прессовать. Но это крайний случай, как с Чириковой этой, вот с ней люди намудохались-то… Но лучше этого избегать, а то начнется – менты, протоколы, допросы, газетенки шум разведут. Да не в чем другом дело, а просто дорого все это гасить.

Сучонка этого я недооценил. Он когда на тех слушаниях погнал на меня, я посмотрел – джинсы, очки, рожа небритая, короче, нищеброд обычный, но с гонором – да и выкинул его из головы. Таких в любой пристанционной забегаловке на рубль десяток – как подопьют, так начинают рассказывать, как в детстве первое место заняли на олимпиаде областной по физике…

А месяца через полтора после слушаний вдруг – здрасьте. Для начала пять телег пришло – губернатору, в следственный комитет, прокуратуру, природоохрану и до кучи еще и депутату областному в Госдуму. Не согласны, не довольны, требуем то, и се, и двадцать пятое… Бабки приперлись к областному правительству с плакатом «Не делайте нас бомжами!». Ну это ладно, это обычное дело, я бы и внимания не обратил, там таких каждый день стадо пасется. И в интернете вонь поднялась, но это вообще никого не волнует.

Но дальше-то больше. Мне звонят: что за камера к бабкам этим приехала, откуда? Нам, говорят, из пресс-службы губернатора вопрос задают, надо что-то отвечать. Мама дорогая…

Я главе предъявил: что за дела, вы же гарантировали, что проблем с населением не будет? Она – бэ, мэ, это не я, так получилось, это все Серегин из сорокового дома на Чехова, он волну гонит.

Тут я его и вспомнил. А камеру-то, спрашиваю, он где нарыл? Не знаю, говорит глава, но он вообще-то журналист, может, как-то где-то… Ага, сучья порода, но хотя бы что-то понятно стало.

Хрен на рыло. Отставной козы барабанщик оказался этот Серегин, а не журналист. Я его пробил – да, был журналистом, даже до мелких начальников дорастал. Но уже три года, как нигде не работает, дома сидит, помогает кому делать нечего. Но продолжает барабанить. Потому что камера-то – вот она. Откуда, спрашивается? Заказал нас кто-то? Это хотя бы понятно было бы. Но ведь вряд ли. Проект такой, что кроме нас он никому сто лет не сдался, там специфика, к тому же мы на нем никому поперек не стоим… ничего не понятно. А начальство мне мозг выедает, им что-то губернаторским надо же отвечать. Ладно, будем разбираться.

Главе команду дал, чтобы встречу мне организовала с этим вожаком народным. Подержусь, думаю,

Таня

Я ему говорила, я все сказала, но это же надо знать Пашу. Он если упрется, то все, вызывай Таманскую дивизию и стреляй по нему, а толку все равно не будет. И всегда такой был.

Что, ну вот что ты можешь сделать в этой ситуации?

Ведь понятно все, и не надо строить иллюзий. Да, свинство воровское эта дорога, из-за которой у людей дома снесут и нам жизнь отравят… про то, что цены в Турсуновке упадут, даже не говорю. И что? Жизнь теперь положить на эту борьбу? А толку?

Жизнь ты положишь, допустим. Как Миша Бекетов, например. Чирикова, та хоть ноги унесла с двумя детьми, в Эстонию переехала и сидит там тихо. А Мишу, который задолго еще до всей истории с трассой через Химкинский лес полез бодаться с этой шоблой областной, избили так, что он овощем сделался. Так и прожил лет пять, пока не помер. Ты туда же захотел? Мало тебе, что ты третий год без работы сидишь после того письма про Крым?

Я знаю, что не мог Паша не подписать. Знаю и уважаю, пусть он про меня что угодно думает. Когда все уже вписались: и Витька, и Вадик, и еще куча народу – понятно, что тут деваться некуда. Но ты же не в одиночку живешь, не в лесу. Петьке еще надо на ноги встать, у Андрея все не так гладко, как ты думаешь, я, в конце концов, тоже живой человек, между прочим…

Ведь всё уже, Паша, закрылась лавка. Это не то что не девяностые, уже и не двухтысячные даже. Были воры. Мы думали – они милее кровопийц. А выяснилось, что ничего подобного: как понадобилось, сразу стали кровопийцами. Будешь ты со своими бабками воздух сотрясать, но этот бульдозер уже не остановить.

Вот что мешает просто сходить в посольство, просто узнать про этот лессе-пассе? Ничего больше – просто поинтересоваться, что и как. Ведь по-всякому просила, и в шутку, и всерьез…

И в тот вечер опять – тысячу раз уже говоренное…

– А дальше что? – спрашивает. – Предположим, сходил, предположим, продали все – две квартиры, дом этот, вообще все и свалили. Стариков твоих мы куда денем? А детей? С собой? А там жить на что? И их всех кормить…

– Нет, лучше здесь сдохнуть, среди березок.

Он увидел, что я начала заводиться, но и сам вдруг озлобился, даже протрезвел.

– Может быть, лучше не сдохнуть, а выжить? – спрашивает.

– Это все, что ты можешь сказать? Я тебя очень прошу, давай раз в жизни обсудим это спокойно, без эмоций, ну пожалуйста. Можно ведь не продавать, можно сдать. И не обязательно, кстати, гражданство брать, можно просто жить, если недвижимость есть, даже арендованная. И не обязательно, кстати, Израиль – пожалуйста, да где угодно. А среда… что среда? Вот в Праге, все говорят, только русский и слышно на улице…

– Ладно, – говорит, – сдадим, свалим, всех с собой заберем… хотя я бы за детей решать не стал…

– Да не надо ни за кого ничего решать, ты за себя реши, они потом приедут, если не идиоты.

– И что мы там будем делать? Друг на друга пялиться?

А я давно над этим думала.

– Если Прага, то там можно на Радио Свобода устроиться.

От слова «устроиться» его аж передернуло.

– Как будто ты не знаешь, – говорит, – что это за клоповник… И кем же ты меня там видишь? Рядовым клопом? Или руководящим?

Ладно, думаю.

– Что мы там делать будем, ты спрашиваешь? Так я тебе скажу – просто жить, прости за пошлость. Жить и радоваться. Сколько той жизни осталось-то… А здесь нам что делать?

– Просто жить, – сказал, – прости за пафос.

– Ну все ведь уже, все… никого же не осталось… пустой город… позвонить некому… Думаешь, Жора с Леной этот вариант не обсуждают?

Паша голову поднял и сказал:

– Если честно, то я все понимаю не хуже тебя… но вот, скажем, Витька и Вадик… у них этого запасного аэродрома нет… Я им что должен сказать – до свидания, дорогие друзья, приятно было повидаться, счастливо оставаться, созвонимся?.. Еще Серега…

И такая меня обида взяла, просто до слез. Витька и Вадик – это самое главное, конечно. Не говоря о Сереге. Моя жизнь – дело тридцать третье. Понятно.

Утром Жорке позвонила, рассказала, что у нас тут происходит, и попросила кого-нибудь мне найти, кто понимает в недвижимости в Чехии, в виде на жительство, в налогах тамошних. Только, говорю, ты меня не выдавай.

Жора среди Пашиных друзей самый вменяемый. Не волнуйся, говорит, человека найду. Но лучше бы ты с Пашей как-то все-таки… чтоб не за спиной.

Невозможно, Жора, говорю, просто нереально, он уперся как баран, ты его знаешь.

Павел

Понятно было, что будет непросто, но я, конечно, не представлял, насколько далеко все уехало за эти три года. С одной стороны, время от времени с кем-нибудь перезвонишься или увидишься из тех, кто еще работает, послушаешь, что по редакциям происходит… Но если сам в этом не варишься, то и не ощущаешь происходящего, как выражался Саша Мостовщиков, заведовавший у нас отделом информации, во всей полноте глубины.

Все, что удалось добыть поначалу, – так это пару сочувственных постов в фб у друзей-стотысячников. Юрка Николаев, правда, отказал, хотя на него я рассчитывал больше всех. Он объяснил честно: не могу, старик, я от себя пишу только про котов своих и погоду, за все остальное заплачено за каждую букву, и, если я начну тут изображать гражданскую позицию, мои работодатели меня не поймут.

Сеня Поронин зато не подвел. Он выслушал коллизию, выпил залпом треть привезенной мною бутылки «Белуги» и задал деловой вопрос: тебе как – помягче или с размаху? Давай, отвечаю, с размаху. Правильно, одобрил Сеня.

Пост его начинался так: «Вороватые пидарасы протянули лапы к одному из самых охуительных уголков Подмосковья…»

Ого, говорю, строгий стиль у вас тут принят.

Законы жанра, объяснил Сеня: напишешь «Пришла зима» – никто и ухом не поведет, напишешь «Как же, сука, холодно в этой гребаной стране» – пара тысяч лайков как с куста.

В публикациях отказали все, кто делает вид, что их поводок подлиннее будет, чем у остальных, – и «Новый ракурс», и «Ведомости», и «Городской курьер». А тех, кого в строгом ошейнике держат на больших каналах, я и просить не стал – чего понапрасну людей ставить в неудобное положение?

Неожиданная удача ждала меня на областном телевидении, где отыскалась Лера Норицкая, с которой лет десять назад познакомились в каких-то гостях, очень тепло и славно пообщались – хорошего человека видно сразу

Спасибо тебе, конечно, огромное, говорю, но ты уверена, что у тебя из-за этого не будет неприятностей? Ну, отвечает, во-первых, никто никакой сюжет делать не собирается – все равно не пропустят. Пусть просто камера постоит, огоньки горят, дурища с микрофоном рядом – твоим бандосам хватит, чтобы немного просраться. А во-вторых, мне это все фиолетово. Я замуж вышла за словака, прикинь, и билет до Братиславы уже куплен. Последний месяц дорабатываю – дай, думаю, напоследок сделаю хоть что-то полезное, что-нибудь вставлю в жопу антинародному режиму.

Ну и он пришел – творческий успех и зрительское признание. Александра Михайловна позвонила аж в полвосьмого утра, не утерпела.

Затараторила.

– Павел Владимирович, да вот что же это как-то у нас с вами какое-то непонимание… мы же как лучше хотим… да вы же знаете, я всегда за поселок душой… но если кто-то недоволен, что ж сразу из избы-то выносить, всегда же можно договориться…

– Договориться, отвечаю – это да, это правильный путь, Александра Михайловна, можем прямо сейчас начать.

– Да господи, разве ж во мне вопрос… Тут вот такое дело, товарищ из компании хочет с вами переговорить, и я взяла на себя, так сказать… может, заглянете сегодня в администрацию часов в двенадцать? Или другое время удобнее?

– Нет, в двенадцать нормально. Буду.

Марина

Соспель и Раматюэль – это два городка во Франции. Они недалеко от Лазурного побережья, но не на море, а в горах. Маленькие совсем, но такие красивые! Я потом смотрела фотки, они совсем древние оказались, вообще с семнадцатого века. И там народу не бывает. В смысле, туристов мало. Не то что толпа на берегу, там не протолкнуться, и все мороженое едят.

Мне сначала Павел Владимирович показал, потом я в интернете нашла. Он их больше всех любит. Соспель и Раматюэль. Я сразу названия запомнила. А он где только не был. Во Франции, в Италии, в Америке был.

Мы с собаками гуляли, он мне показывал и рассказывал. Он маленькие города любит. В больших все одинаковое. Ну Париж, ну Барселона, даже Нью-Йорк – архитектура разная, конечно, а так не отличишь. Туристический аттракцион. Настоящая жизнь только в маленьких городках. Как Соспель и Раматюэль. И там все дешевле и вкуснее. Вот долетел куда-нибудь, машину взял напрокат в аэропорту – и поехал подальше от больших городов. И навигатор надо так настроить, чтобы по трассам не ехать, а по маленьким дорогам только, там красивее.

Мы на следующий день опять пошли с собаками, и я говорю – фотки посмотрела в интернете, вообще сказка. И как же люди живут в такой красоте, вообще. Я нигде не была. Мама меня в десятом классе возила в Питер, у нее там тетка жила в Автово, и все. В Сочи вот хотела еще, в смысле с Петей…

Павел Владимирович вдруг нахмурился. Вот, говорит, как бы мне хотелось вам все это показать. Просто чтоб вы увидели и порадовались. Потому что надо делиться. Когда один это видишь, это не то. Дарить это надо, так сказал. Вот раньше было кому дарить, а теперь…

А я такая вдруг… вот просто меня понесло… я говорю – вы такой человек, я таких не видела, только в сериалах… и вы для нас столько делаете с мамой, вообще… вот… и мне все равно, как это… Я, говорю, не знаю, как сказать, Павел Владимирович, но если вам… если вы… короче, дома же мама, а мы можем вот туда отойти, за будку трансформаторную… я же все понимаю, вы же мужчина, вам надо…

А он вдруг рассмеялся и руку мне поцеловал.

Павел

В двенадцать зашел в администрацию. Александра Михайловна меня встретила, в свой кабинет завела. На стене два поясных фотопортрета – президента, этот повыше висит, и областного губернатора будка протокольная. Ясное дело, писаные нам тут не по карману, да и не по чину. Но это, надо полагать, до тех пор, пока не улучшится инвестиционный климат и не займет Турсуновка достойное место в ряду мировых мегаполисов… тогда уж Церетели закажем. За столом – адепт гуманистической урбанизации Денис, как мы помним, Иванович – рубашку только сменил на фиолетовую. Присаживайтесь, предлагает, познакомимся наконец, да и обсудим наши проблемы.

– А что, у нас есть общие проблемы?

– А как же, имеются. Пока, во всяком случае, общие.

Тут Александра Михайловна всполошилась.

– Я пойду, если нет возражений, а вы разговаривайте… мне квартальный отчет принимать… и еще там всякое… куча дел…

Александра Михайловна испарилась, мы остались вдвоем.

И что же, интересуюсь, за беда такая у нас на всех одна?

– Да-да, – отвечает, – у нас у всех… у вас, у меня… вот у Александры Михайловны тоже могут возникнуть трудности…

– Мне казалось, у нас немного разные…

– Как посмотреть, как посмотреть… Описываю вам, Павел Владимирович, положение дел, вот как на духу.

Мне даже понравилось, что он юлить не стал, а изложил все прямо.

– Стройка, – говорит, – должна начаться не позже февраля. Если нет, если я сроки сорву – мной окрестные поля удобрять будут. В этом моя проблема. А ваша состоит в том, чтобы не потерять в цене за дом и участок. Ну, если я решу свою… Все верно?

– А у Александры Михайловны, интересно, что за боль?

– Когда, – сообщил, – люди гарантируют, что при реализации проекта на их территории препятствий не возникнет, и даже получают гонорар, а потом… короче, это ситуация неприятная для всех.

Понятно…

– И как, – спрашиваю, – предлагается решать наши общие проблемы?

– Мирно, Павел Владимирович, как принято среди интеллигентных людей. Хотя вы нам и создали некоторую головную боль. Давайте поэтому к делу. Вы чего, собственно, добиваетесь?

Он со мной в открытую, и я тоже решил дурака не валять.

– Вам нужна дорога от станции, чтобы начать осваивать участки под застройку, которые за Лугачево образовались. Это очевидно. А мы хотим, чтобы дорога не шла по улице Чехова, чтобы дома не сносили. И альтернативы есть: либо в обход Дегунево можно строить, либо через путепровод… Вот и все, чего мы добиваемся.

Денис Иванович покивал уважительно.

– Все вы верно сказали, все верно… Но с одной поправкой – нет никакой альтернативы. Любой другой маршрут, кроме Чехова, делает проект нерентабельным, мы считали. И в обход Дегунево, и через путепровод – все получается слишком дорого. У нас таргет по

Кому, думаю, война, кому мать родна… И если вариантов нет, то что мы, спрашивается, тогда здесь обсуждаем?

– Компенсацию, – отвечает, – размер ее, точнее. Вы не сомневайтесь, дорога будет в любом случае, потому что она нужна. Дома сносить придется, ничего не поделаешь. Но нам надо иметь эту территорию юридически чистой не позже чем через два месяца. Иначе начнет простаивать техника, бригады, кредитная линия тоже не навсегда, короче, пойдут убытки.

Я ему: так выкупайте.

– Вот здесь началась тема, Павел Владимирович, здесь внимательнее… Есть средняя кадастровая стоимость…

Ну нет, думаю, это в пользу бедных разговор. Средняя кадастровая сейчас по Турсуновке семь тысяч долларов за сотку – это ни про что. А дома, а постройки? Он как будто услышал.

– …естественно, недвижимость оценивается отдельно. Но поймите – нам нужна площадка под дорогу, нам недвижимость эта ни к чему, все эти дома и постройки в любом случае пойдут под снос. Нам они зачем?

– А если у людей это единственное жилье? И дом такой, что он вообще ничего не стоит, и участок, скажем, семь соток, и если по семь тысяч, как вы говорите, то общая сумма выходит где-то тысяч пятьдесят долларов. Что люди купят за такие деньги? Комнату в коммуналке?

По каждому, отвечает, конкретному случаю мы готовы договариваться…

Отлично, говорю, не договоримся – встретимся в суде.

– Вот этого мы хотели бы избежать, если честно. Не потому что сомневаемся в исходе, а просто чтобы не терять время.

Ну так кто вас неволит доводить до судов? Предлагайте людям рыночные деньги, и дело с концом.

– Мы готовы обсуждать. Но и вы сделайте шаг навстречу. Невозможно же договариваться, когда через день все эти ваши пикеты и сюжеты… в областном правительстве уже люди нервничают… есть же цивилизованные способы… давайте уводить эту ситуацию из публичной плоскости.

– Ну прямо… – говорю, – как только мы это сделаем, вы к нам тут же пришлете приставов, к гадалке не ходи.

Денис Иванович спорить не стал. Вместо этого решил зайти с тыла.

– Мы ведь говорим о каждом конкретном случае? Давайте тогда начнем с вашего конкретного случая. Ваш дом продается?

– Нет.

– И правильно…

Все эти рассказы, сообщил он мне, о том, что, когда дорога будет, начнутся шум, пыль, грязь, – чушь все это. Сейчас, объясняет, такие делают шумоотражающие панели… естественно, все за счет компании, и доставка, и установка… И это, безусловно, не отменяет еще какой-то суммы…

– Хотите знать конкретику?

– Не хочу.

Он сделал вид, что не услышал.

– Не готов сейчас к окончательным оценкам, но приблизительно могу сказать… опираясь на опыт предыдущих проектов… скажем, по две тысячи долларов за сотку в компенсацию за снижение цены? У вас участок девятнадцать соток, значит… в общем, чтобы не мелочиться, сорок тысяч. Кэшем.

– Чтобы я слился?

– Ну что за лексика, – говорит, – Павел Владимирович… Хотелось бы, чтобы вы провели гражданскую, так сказать, демобилизацию. Мы, как говорится, общими усилиями явим миру пример плодотворного взаимодействия и социального партнерства бизнеса и местных жителей – и вот результат…

Я спросил: а если вместо меня появится кто-то другой?

– Будем с ним договариваться. Но это вряд ли. Некому там больше появляться. Мы же видим, кто это все… Остальные у вас там – так, население. С ними… короче, договоримся.

– И что будет, если я откажусь?

– Ну для начала меня из компании попрут, и это, разумеется, будут мои трудности. Но в этом случае у вас появятся другие собеседники, совсем другие. Неприятные, скажу вам честно.

Понятно. Взаимоуважительная беседа двух респектабельных джентльменов закончилась. Начались пацанские терки.

– И каковы будут их аргументы?

Он сделал сочувственное лицо.

– Павел Владимирович, поймите меня правильно. Мое дело – донести до вас информацию. Дорога эта – часть серьезного проекта, который очень волнует наших акционеров. А они люди требовательные и несентиментальные. А вы работу тормозите… Отвечая на ваш вопрос – аргументы их будут, к сожалению, неправовые, и не спрашивайте меня о подробностях. Захотите – узнаете, но я бы вам не советовал, искренне говорю, с симпатией. Вы же не с гопотой какой-нибудь имеете дело, я же ваши колонки еще в «Вестнике» читал, и всегда с огромным удовольствием. И не думайте, пожалуйста, что наша компания чем-то отличается от других… все действуют одинаково, иначе не выжить, девелопмент – бизнес жесткий.

– Милиция-полиция, прокуратура… это все вас, естественно, не пугает…

Денис Иванович расхохотался – и не делано, по-моему, а вполне искренне.

– Меня лично еще как пугает, потому что вы сейчас перечислили некоторых наших акционеров… налоговую, кстати, еще забыли. Так что вы, Павел Владимирович, поразмышляйте над нашим разговором. Только, пожалуйста, пусть это будет недолгий процесс, скажем, не больше двух недель. Это во-первых. А во-вторых… я тут по ходу пьесы прикинул… смело можете думать даже не о сорока тысячах, а о пятидесяти. Телефончик запишите…

Ставки, думаю, растут на глазах. Еще немного упереться – мы и до соточки дойдем…

– И что, нравится вам ваша работа, Денис Иванович?

– Совсем не нравится, поверьте. Только ипотека валютная мне еще меньше нравится, когда двое детей.

Тут я не удержался и выступил с совершенно идиотской репликой. Нашел кому мораль читать…

– Нечем мне вас порадовать, – говорю, – Денис Иванович. И зачем я вам это сообщаю, не знаю, вряд ли вы поймете, но поверьте на слово… есть вещи поважнее денег, как это ни смешно звучит.

Таня

Андрей с Петей заезжали. Они мне на день рождения подарили секретер икеевский, я давно хотела, но с цветом не угадали. Тут приехали, забрали, отвезли, поменяли – идеально все встало. Я их накормила, и они уже стали собираться, когда появился Паша. Он днем ходил куда-то пешком, недалеко, значит.

Ага, сказал, отлично, что вы здесь, задержитесь на пятнадцать минут, мне вам надо кое-что рассказать. В администрации он, как выяснилось, был, с врагами рода человеческого встречался.

У них проблема, рассказывает, им надо стройку начинать, а без дороги это бессмысленно. Поэтому они торопятся, им надо за два месяца решить все вопросы с нечетной стороной – ну с собственниками домов, которые под снос.

И Паша им вместе с бабками своими протестующими – кость в горле. Цена вопроса – пятьдесят тысяч долларов. За гражданскую, как они выражаются, демобилизацию. Нет – обещают по-другому поговорить, пожестче.

– Хотя, – сказал Паша, – по-моему, все это слова. Денис этот Иванович – нормальный человек, не чужд даже культурной жизни, по-своему несчастный вообще-то…

Андрей сразу отреагировал:

– Пятьдесят тысяч – деньги не огромные, но и не лишние…

Паша – ему:

– Ты это серьезно?

– То, что не лишние, конечно, серьезно. Давай начистоту – ты вот, скажем, три года уже без работы, после того как то письмо подписал по Крыму… переводами перебиваешься… и если честно – перспектив-то никаких… мать переживает… На какое-то время вам бы этих денег хватило для нормальной жизни.

Тут я его оборвала.

– Ты, – говорю, – давай мать сюда не припутывай… мать пока еще дееспособная… может за себя сама сказать… подписал – и правильно сделал, не об этом речь…

Петька поинтересовался:

– Андрюха, а ты бы взял в такой ситуации?

– Ну… не знаю… против лома, знаешь ли…

– А ты, Петя? – это отец его спросил.

– Я бы взял и на эти деньги заказал этих козлов.

Ну послал же господь сына-идиота, честное слово…

Паше-то ответ понравился, ясное дело, его стиль.

– Вот, – сказал, – первая конструктивная идея… Андрюш, а людям ты бы что сказал, ну вот Вартану, Антонине Ивановне из девятнадцатого дома, Ане, между прочим, с Лизой, подругам твоих юношеских забав, остальным всем? Типа, поборолись, пора и честь знать, деньги-то не лишние – так?

Я не выдержала. Ненавижу эту интеллигентскую демагогию.

– Отцепитесь вы от него! Андрей действительно переживает… и он единственный, кто думает реально… а не в небесах витает… Родину защищает… Ты, Петя, на какие доходы тусишь день и ночь? А на съемной квартире ты живешь на свои, что ли? И еще ноешь все время, что машина тебе нужна, потому что от метро далеко… Извини, конечно, но раз зашел такой разговор…

Андрей даже голос повысил, что бывает с ним редко. Расстроился, я же вижу.

– Перестань, мам, это-то здесь при чем?! Это вообще ниже пояса…

Я, как выражаются дети, сразу включила заднюю.

– Все, все, – говорю, – извини, Петька, нервы, извини. Разговор действительно о другом. Я предлагаю посмотреть на вещи трезво. Дело не в этой дороге и не в этих деньгах. Я вообще не понимаю, как здесь жить.

– А где? – это Петька спросил.

– Вот мы, – рассказываю, – Оксана мне помогла… короче, мы посмотрели рынок. Если две квартиры сдать, нашу и родительскую, и дом этот, то под Прагой можно снять отличный коттедж метров на триста. На всех хватит, и на жизнь останется. Участок такой же, как здесь, может, чуть поменьше, деревьев, правда, нет, зато газон. И Карлов университет, кстати, не худшее место.

Паша спросил:

– И ты во все эти свои интерьеры пустишь чужих людей?

Это он меня так поддеть, что ли, решил? Умоляю, говорю ему, только не начинай опять весь этот вишневый сад, пожалуйста, серьезный же разговор.

Андрей спокойно заговорил, но как-то потерянно… или мне показалось?

– Оксана мне рассказала о ваших изысканиях. Но на мне три контракта висят незаконченные, так что раньше июля… И вообще, если я пойму, что могу работать оттуда – два-три дня здесь, остальное там, типа, вахтовать, – тогда еще есть о чем говорить, а так…

Петя… ну что взять с Пети?

– Я не хочу никуда отсюда, – заявляет.

Еще один патриот, говорю, нашелся.

Он мне:

– При чем здесь? Просто друзья тут, вся туса.

– Еще полгода, и все твои друзья – поминай, как звали. Всей тусой.

Папаша его, конечно, поддержать меня не в состоянии, даже когда ежу ясно, что я права.

– Да дело не в патриотизме, – сообщил.

– А в чем? – спрашиваю. – Перед Серегой и Вадиком неудобно?

– Не знаю, – отвечает, – обидно просто. И стыдно как-то. Кого мы испугались-то – шпану эту дешевую?

– Стыдно тебе? А если завтра дом подожгут незастрахованный? А не дай бог – детям наркотики подкинут? Или попросту тебе по башке прилетит? Ты тогда что скажешь?

Петя заржал, смешно ему.

– Я знаю, что папа скажет: лучше всего от больной головы помогает коньяк. А насчет наркотиков, это идея – пусть действительно подкинут немного…

– Твой сын, – говорю.

– Мой, – отвечает, – и не только. Но вообще-то я не этих девелоперов подворотных имел в виду…

Понятно, конечно! Мы стратеги, у нас геополитика, идеалы, борьба с режимом… А я женщина с двумя детьми и старыми родителями, у меня такой, знаешь ли, мещанский взгляд на все, чисто шкурный…

А он не унимается.

– Ты же сама всю жизнь говорила – малые дела… уберемся у себя в подъезде…

– Да, сама, всю жизнь! Сколько могла – убиралась в подъезде… А теперь я хочу хоть немного пожить спокойно, а не на пороховой бочке каждый день… я вообще всю жизнь сама…

Слава богу, Андрей вмешался, а то я уже на грани была.

– Вот что, – сказал, – давайте без крика. В любом случае так сразу мы все не решим. Имеет смысл тебе съездить туда на разведку, может быть, Оксюшу взять с собой, она человек высокого практического смысла. Там на месте осмотритесь, вдруг еще какие-то варианты возникнут.

Петя его поддержал, все-таки какие-то мозги в этой голове водятся.

– Точняк, надо съездить, мам, заодно развеешься. А сейчас погнали, Андрюха, или я на электричку побегу, а то меня Надька не дождется.

Андрей сказал: да, погнали, у меня тоже еще встреча, но постой… в прошлый раз же была Верка? Этот ему объяснил, что Верка – это вчерашний день, время, братан, такое, очень динамичное.

Андрей

Мы с Петькой к родителям заскочили – надо было секретер в «Икее» поменять, который мы маме на день рождения подарили, но с цветом не угадали. Все сделали, мама нас покормила, и мы уже стали собираться, но тут отец вернулся. Задержитесь, говорит, ненадолго, рассказать надо кое-что.

Он в администрации был, как выяснилось. Встречался там с человеком от застройщика, который за дорогу эту через Турсуновку отвечает. Тот, если называть вещи своими именами, пятьдесят штук зелени предложил, чтобы отец прекратил волну гнать на проект.

Я про себя подумал: если бы мне компания такую задачу ставила, я бы действовал точно так же, как этот твой собеседник. Но вслух, конечно, этого не произнес. Так как-то нейтрально высказался – типа, времена тяжелые, деньги немаленькие…

И тут понеслось.

Отец, понятное дело, про социальную солидарность мне напомнил, Петька ему подпел, но с этого-то взятки гладки… а вот мама… Давно я ее такой не видел, а может, и никогда. Надо бы, по-хорошему, щитовидку ей проверить, но, похоже, не в этом дело…

Когда ехали обратно, Петька спросил:

– Чего она на батяню так взъелась, ты понимаешь?

– Нервничает, – отвечаю, – все нервничают…

– Ну понятно, что проблемы… но не настолько же…

– Ты даже не представляешь, – говорю, –

Петька отвечает – ну да, свалить.

– И по-твоему, вот так взять, бросить все, сорваться, стариков за собой потащить… деда, бабку полуходячую… там все чужое – это тебе баран начхал? С тобой тоже… не пойми как… Вот она и переживает.

Это чучело в ответ:

– Ну она же сказала, там есть какой-то Марксов…

– Карлов, долбоебище, Карлов университет…

– Ну, Карлов, какая разница… А ты-то сам что думаешь?

Вот что мне было ему ответить?

– Я им не стал говорить – я не поеду никуда… не получится.

– Почему? Мне казалось… Из-за работы? Из-за проектов твоих?

И я вдруг подумал: что, в самом деле, мы его все держим за малолетку? Двадцать лет скоро уже человеку, пора что-то на себя брать. Или просто мне уже невмоготу стало это все в себе держать…

– Я тебе скажу, – говорю, – только запомни: если начнешь языком трепать, если хоть кто-нибудь узнает – нам тогда с тобой больше не общаться, услышь меня, пожалуйста…

Он сказал:

– Ты знаешь, я не трепло, говори, что случилось.

– Да уж случилось, – отвечаю. – Помнишь, я юридическое сопровождение делал в Тольятти, когда французы на АвтоВАЗ заходили?

– Да. Оксана еще маме мозг выносила, что тебя вообще дома не бывает…

– Оксана… конечно, некому было ее на фитнес возить… Ну вот, я в Тольятти этом неделями просиживал. Место такое, что удавиться хочется уже с утра. И там с нами девчонка одна местная работала… ну как, девчонка… Она адвокат по арбитражным делам. И профессионал классный, и человек редкий. Короче, сбудется, похоже, мамина мечта о внуках. Через два месяца, если все будет в порядке… там есть проблемы… у Лены резус отрицательный. Девочка, кстати…

– Лена… девочка… во дела… – сказал, помолчав, Петька. – И как ты теперь?

– Не знаю…

– А Оксана?..

– Вот что ты спрашиваешь. Мне даже представить страшно, мы же семь лет женаты. Короче, со мной все ясно, я никуда не еду. А вот на твоем бы месте…

Петька ответил так, что я не пожалел, что с ним разоткровенничался, как-то по-взрослому вдруг заговорил.

– Да неохота мне. Только маму жалко. Отца тоже жалко. Насчет того, что я растреплю, не волнуйся, ладно? И вот еще… Если с деньгами сейчас засада, давай я от квартиры откажусь. Я же знаю, это ты родителям на нее даешь. Я с ними могу здесь пожить, дом большой.

Я рассмеялся. А надьки-верки, думаю, сюда доедут? И если да, то вот мать-то обрадуется…

– Ладно, – сказал ему, – не об этом сейчас. Спасибо тебе. Пока не нужно ничего, я справляюсь.

– А потом?

Я честно ответил: не знаю. Вообще не представляю. Я думаю… когда ребенок… имеет, наверное, смысл нам с Леной здесь поселиться на какое-то время. Воздух, елки… мать наконец при деле… может, она под это дело и с родиной примирится… Еще как с работой будет – вопрос, если мы с Оксаной разойдемся… О господи… мое бюро – это же ее отца компания, и нигде больше мне и половины этих денег не заплатят. Да это все чушь, главное – как я ей скажу, вот как? Ничего не знаю, не понимаю, голова пустая… семь лет… ладно, как-нибудь все образуется… как-нибудь…

Павел

Хорошо, что я ребят застал и успел им рассказать про нашу с Денисом Ивановичем эпохальную встречу. Как-то мне от этого полегчало. Проводил их, вернулся в гостиную, смотрю: она сидит сгорбившись там же, у стола. Я подошел сзади, обнял…

– Ну ладно тебе, – говорю, – зато признай все-таки, что дети у нас получаются отличные… да и процесс доставляет. Помнишь, как мы с тобой тогда в Питере в гостинице кровать сломали?

– Не пытайся меня сбить.

– Да я, собственно, не то чтобы сбить…

– И вообще, это не очень красиво – то ты раз в неделю меня замечаешь, а когда надо голову заморочить… я так не хочу.

Хорошо, отвечаю, так не буду, просто соскучился по тебе. Таня на это никак не отреагировала. Сухо сказала, глядя в сторону:

– Я не стала при Пете… Андрей в курсе… я забронировала билет на вечерний пражский рейс. Ничего больше не хочу откладывать. Ничего, слышишь? Оксана прилетит ближе к выходным. Тебя я бы попросила за это время подыскать толкового риэлтора – ты говорил, у тебя есть кто-то. И никаких потом, понимаешь? Второй жизни не будет. Не хочешь искать риэлтора – ради бога, сама справлюсь.

Ясно… Резко ты взялась, говорю.

– Вот и хорошо, что все ясно…

– Отвезти тебя в аэропорт?

– Нет, спасибо, я заказала такси.

Я растерялся от всего – и от новостей этих, и от ее тона, – и спросил первое попавшееся, просто чтобы паузу заполнить.

– Домодедово? Шереметьево?

– Это имеет какое-то значение?

Я вдруг понял, что мне напоминает все происходящее, и не сдержался – рассмеялся.

– Прости, – говорю, – пожалуйста. Просто хотел спросить, что будет, если я откажусь, – и вдруг понял, что один раз я этот вопрос совсем недавно задавал. Сегодня, если быть точным.

Татьяна на смех мой не обратила внимания.

– Ты правда хочешь это знать? Я тебя тогда тоже спрошу, а ты ответь, по возможности честно, – ты меня любишь?

Хороший вопрос, спасибо вам большое, как сказал бы мастер риторики и полемики Денис Иванович…

– Чего вдруг? А если я не против уехать – тогда тебе это не важно?

– Почему же, важно… Так ты ответишь?

Я вдруг понял, что нет у меня сил отвечать на этот вопрос честно. Нам бы поговорить по-людски. Но ты же бежишь от этого разговора, потому что знаешь, что придется услышать неприятное. Не ответ «нет», а другое – про то, как ты вела себя в последние годы. Про то, как раздражалась из-за отсутствия денег, будь они неладны. Про то, как не могла сдержаться и меня этим попрекала. Про… а, да ладно, что теперь… Слишком много всего накопилось, чтобы я сейчас мог тебе искренне сказать – да.

– Да. Люблю. Я. Тебя. Люблю.

Мне показалось, что она выдохнула с облегчением.

– Тогда подумай над тем, что я предлагаю. Всерьез подумай, а не отбрехивайся от меня. И обрати, пожалуйста, внимание, что я не только из-за детей переживаю и родителей… о себе не говорю… но и о тебе забочусь. Паша, мы приехали, я серьезно. Дела совсем плохи. Присмотрись же ты… Эта стройка – это просто последняя капля. Вот как они по нашей собственности сейчас проедут – я знаю, знаю, что не только по нашей, не об этом сейчас, – так вот, так же они нам скоро по головам будут

Не сомневаюсь, говорю. Мало того, могу квалифицированно твой тезис поддержать – свидетельства очевидца интересуют?

С таким же успехом я сейчас мог обращаться к нашему забору. Таня увидела перед собой важную задачу и выработала способ ее решения – всё, значит, разойдись и не стой на пути, возражения не принимаются.

– И решай побыстрее, будь добр. Я должна понимать, на какие деньги я могу рассчитывать. Если ты остаешься… я даже думать об этом не хочу… но тебе тогда надо где-то жить, значит, этот дом не сдается, и я не буду его брать в расчет. Если мы все вместе – это другая история. Но честно говоря, я не понимаю, просто не представляю себе… ну, крыша у тебя есть над головой… но прости, твоих доходов, как мне кажется, еле-еле хватит, чтобы прокормиться. А налог введут со следующего года не по БТИ, а по реальной стоимости, ты про это знаешь? А коммуналка? А если случится что-то непредвиденное? Ты пойми меня правильно – я не попрекаю тебя, что ты живешь за мой счет… упаси бог… но ты же не справишься.

Что же ты, думаю, за…

– Давай я о своих доходах и расходах позабочусь сам. Лично.

– Конечно. Безусловно. Каждый вообще должен заботиться о себе. И только о своих расходах и доходах… Ты бы хоть когда для приличия поинтересовался, сколько я трачу на Петькину квартиру, на Фариду, которая с мамой сидит, вообще… может, у меня свои какие-то потребности есть?

– Я представляю себе, сколько ты тратишь… но ты же знаешь, сколько я уже сижу без работы и почему… можно подумать, мне это сильно нравится… А тебе не приходило в голову, что, пока все было в порядке, мы ведь ничего не копили, жили в свое удовольствие, путешествовали?.. И не подумай, что я жалею… но…

Я еще надеялся хоть как-то удержать этот разговор на краю, не превращать его в скандал и выяснение отношений, но куда там.

– Но поинтересоваться хоть иногда тебе что мешает? Не моим финансовым положением, а мной, понимаешь? Моей жизнью, которая вся состоит из проблем и работы, а радостей в ней нет никаких, даже самых пустяковых… Ты когда мне в последний раз цветы дарил, например, ты можешь вспомнить? На восьмое марта?

– Мы что сейчас обсуждаем? – спрашиваю. – Дело? Или отношения?

– Вот интересно, – отвечает… да какое там отвечает, она монолог держит, как тетерев токует, – я-то тебя спросила… А тебя совсем не волнует, как я, например, к тебе отношусь?

– Я знаю, как ты ко мне относишься. Мне еще тетка в загсе это рассказала… Слушай, давай действительно сделаем, как ребята говорят, – ты поедешь, осмотришься, поймешь, что там и как… отсюда всех нюансов все равно не увидишь… потом вернешься, и будет конкретный разговор… а не выяснение отношений на повышенных тонах…

Таня пошла красными пятнами.

– Про тетку в загсе – смешная шутка. Сам придумал? Никаких выяснений больше не будет, обещаю, ни на повышенных тонах, ни на пониженных, хватит, все уже понятно… И я поеду, можешь не сомневаться. А ты решай…

– Я не могу…

– Нет у тебя ощущения, что ты совершаешь предательство? Не явное такое, но все же… по отношению не только ко мне… ко всем нам…

– Ничего себе… это ты мне рассказываешь про предательство? Ты – мне?! И говори, будь добра, за себя, не надо тут представлять коллектив…

– Что, скажешь – не имею права тебе претензии предъявлять? Собираюсь изменить родине?! Моя родина со мной поедет… мои дети и мои родители… а ты давай, оставайся со своим народом… Ты хоть оглянулся бы раз вокруг себя… Сколько вас там набирается, карбонариев колхозных?.. Человек десять?.. Завтра одного подкупят, второго запугают, и все остальные тут же побегут торговаться за лишние три копейки себе… тебя же еще первого и говном обольют… я эту интеллигентщину вашу ненавижу…

– Вашу – это чью?

– Да думай ты что хочешь, мне все равно, но этот местечковый драмкружок достал – все для людей, народ страдает!.. Свои, естественно, подождут, они же не народ… Возьмемся за руки!.. С вами как возьмешься, так и узнаешь, какие вы друзья… Знаешь, как твой народ про вас говорит? – дрочилово на слова… вот действительно, не жизнь, а вечная жертвенная поза… но при этом за чужой счет…

Я вышел. Не сдержался – дверью хлопнул так, что полка с ее любимым хрусталем с крючков сорвалась, звону на всю округу. Последнее, что услышал, заплакала. Да и хер с тобой.

Денис Иванович

Я рассчитывал, что все сработает, но не думал, что так быстро. Мне показалось, что все-таки какое-то нутро у него есть. Но нет, как выяснилось, одни голые понты. Ну и слава богу, все к лучшему.

Где-то в половину второго мы расстались, а в восемь – звонок. И голос такой… уже без гонора, немного даже заискивающий. Ничтожная масть.

Денис, говорит, Иванович, я тут все взвесил, и у меня есть встречное предложение, надо бы его обсудить. Смотрите, предположим, я подаю на вас в суд…

– Чего-чего?

– Подождите, дослушайте… подаю в суд, требую от вас компенсацию и быстро проигрываю. Без апелляций, без надзорных жалоб, без Страсбурга… не мне вам рассказывать, как быстро проигрывают дела, когда нужно. Но тогда я могу сказать остальным: ну видите, раз уж у меня не получилось, значит, сила солому ломит… А иначе, согласитесь, эта, как вы выражаетесь, демобилизация, будет выглядеть как-то странно, неестественно… понимаете?

– Предположим.

– Теперь насчет суммы, – говорит. – Пятьдесят не устраивает, добавьте двадцатку и считайте, что мы договорились.

– Но вы же не один, – напоминаю я ему, – вас же там толпа.

– Население я уговорю, – сообщает народный трибун, – чтобы они каждый в индивидуальном порядке, без шума договаривались… я сумею убедить. Можем хоть с завтрашнего дня начать все это гасить.

Треть суммы он предложил выплатить ему сейчас, остальное – после проигранного суда, когда он пропустит срок кассации.

– Ну что же, Павел Владимирович, приятно наблюдать торжество здравого смысла. По рукам, договорились. Мне пара дней понадобится, чтобы первый взнос вам собрать.

– Просьба еще у меня. Когда будете с ними договариваться, не слишком их прессуйте, ладно?.. Ну, в смысле, остальных.

Хочется, значит, перед собой не полной падалью выглядеть, лицо хочется сохранить. Не мозг нации, а говно. Не помню, кто сказал, но сути дела это не меняет. Правильно сказал.

А раз так, раз оказался ты голимый петушило, то и разговор с тобой будет простой. Хрен тебе на рыло, а не полтинник и двадцатка

Он меня задел, чего скрывать, этим своим «есть вещи поважнее денег»… Это ты, сученыш, кому сказал – мне? Ты, что ли, окатыши жрал в девяносто четвертом в Павлодаре, когда все заводы позакрывались в одночасье? Ты смотрел, как мать помирает от рака без обезболивающих? Ты потом в этой вашей сраной России гражданство выслуживал в Чечне? Ты, тварь, свою недвижимость оберегаешь – а всю жизнь до сорока лет по съемным квартирам не хочешь попробовать?

Задел – получи ответку. Пусть тебя пацаны немного попрофилактируют. Не до смерти, но чтоб запомнилось. Ничего личного. Почти. Был бы поумнее – ушел бы от меня утром с сороковкой.

Я решил не откладывать дело на завтра. Взял телефон, чтобы позвонить старшему и сообщить, что клиент оказался порожняком, тратиться на него не надо, можно решить вопрос бюджетно. Так положено, когда бригаду задействуют, санкция нужна.

Но не успел, старший мне сам позвонил.

И стало мне ни до чего, уж точно не до Серегина этого.

– …вот такие дела, – говорит. – Если успеешь за два часа в третье Внуково, я тебя дождусь, нет – дальше сама, сама…

Твою же мать…

Марина

У меня на его звонок «Миллион алых роз» стоит. Старенькое, да, но я люблю. Он позвонил, я говорю: здрасьте, Павел Владимирович. А он мне – так я никогда богатым не стану. Сказал: надо увидеться, есть новости о нашей борьбе. Я ответила, что раз он хочет увидеться, то мне лучше новостей не надо. Еще спросила: вы голодный?

Он пришел очень скоро, весь такой, ну я даже не знаю, встрепанный, типа. Я его у калитки дожидалась, потому что мама заснула, я ее будить не хотела.

Давайте, говорит, я для начала по делу вам скажу… Значит, действовать будем так. Был у меня тут разговор с этой «Террой». Они начали давить. Пока на словах, но, похоже, они могут и… Короче, я решил, что лучшая оборона – это нападение. Поэтому я подаю на них в суд, оспариваю законность всей их стройки, требую компенсации, все дела. Пока эта волокита судебная длится, они ничего не могут начать, а у них время поджимает. И тогда мы можем с ними разговаривать с позиции силы…

Я разволновалась. Сам же говорит: они могут.

Павел Владимирович объяснил, что все наоборот. Если дело в суде и все об этом знают, они побоятся – слишком все очевидно будет. Сказал, что на пикет завтра ходить не надо, это теперь уже лишнее, и чтоб я маме передала.

Я говорю: Павел…

А он – если я сейчас услышу про Владимировича, то пойду немедленно повешусь.

Я – нет, не услышите, просто хотела вам сказать: я очень волнуюсь за вас.

Тут он такой – все, хватит шуток, слушайте.

Вот, сказал, мне очень тепло, когда вы рядом. И так давно не было. Раньше, говорит, проснешься и сразу вспоминаешь все неприятности, и дела, и вообще…

А теперь? – спрашиваю.

А теперь, говорит, я первым делом думаю, что могу вам позвонить, и мне от этого хорошо, а неприятности и дела – чушь все это собачья, мелочи… вот… вы сказали, что волнуетесь, а мне это так приятно… человеку же надо чувствовать себя нужным. И на самом деле все очень просто, проще не бывает, Марина. Мы могли бы… вам важно то, что я говорю?

Я сказала:

– Паша… Павел… вы даже не представляете, как мне… но вы ведь… у вас же…

– Я, наверное, знаю, что вы хотите сказать – что я женат, что семья?

– Да. Вы же о них должны заботиться…

Павел говорит:

– Женат я, похоже, был.

Он мне все рассказал. Как все у них повернулось в последнее время. А может, давно поворачивалось. В общем, несладко все у них складывается. Еще засмеялся и говорит: или не складывается, это как посмотреть. Дети взрослые уже, ну почти. Они с женой и разговаривают уже как чужие, как враги. Короче, Татьяна не хочет здесь жить, а Паша там не сможет. Но дело не в этом, совсем не в этом. Это просто уже так… нарыв прорвался.

Тут меня мама стала звать.

Он говорит: стойте, я быстро, просто это важно. Не надо, говорит, сейчас ничего решать. Но вы вот что должны знать, Марина. Крыша над головой есть. И деньги на жизнь есть. Ну, будут обязательно, на днях и много. А самое главное – ведь все же проблемы решаются, если есть ради кого.

Мама опять принялась за свое – Марина, Марина! Она проснулась, меня нет, она разволновалась, где я, потому что собаки в доме, а дело к вечеру.

Он сказал:

– Все, не говорите ничего. Идите, идите. Только я не хочу без вас надолго, ладно? Давайте пойдем попозже с собаками? Да?

Я быстро, говорю, я очень скоро, очень, да, с собаками!..

Виктор

Пашка из сорокового дома сейчас уже ничего. А был совсем никакой. Нога еще туда-сюда, а рука правая плохая, он ее еле поднимал, и тряслась она у него – мама не горюй.

Я его часто вижу. Он за ворота выходит, стоит уже без палки в последнее время. Ждет, что я пройду или еще кто-нибудь из курящих. Я ему всегда сигарет даю, даже в запас предлагаю, но Паша отказывается, гордый. Он же сам в магазин не ходит, к нему два раза в неделю младший приезжает, привозит продукты, молодец парень.

Старший их тоже бывает, но редко. Он где-то за границей. И Танька тоже, у них уже внук. Или внучка, не знаю, ее сюда не привозят. Танька не появляется вообще.

Одно время Маринка, Антонины Ивановны дочка, из девятнадцатого дома, к нему ходила помогать по хозяйству, ей деньги были нужны. Она себе завела одного, Петьку, но он не работает и странный такой. Мы бухали раз вместе у магазина, и он всю дорогу молчал, вообще ни слова, а когда зашло, вдруг заплакал. Я подумал: со справкой, наверное, – такого, конечно, кто же возьмет на работу?

А потом Маринку выгнали, потому что Пашка, пока еще здоровый был, ее драл, когда они с собаками гуляли, это весь поселок знал. А сдала ее жене Пашиной Нинка моя. Она злая была на Пашу. Если бы, говорит, не он, нашу конуру уже снесли бы и квартиру дали, а так мы вшестером в двух комнатах, как Лизка родила,

Пашу я крайний раз видел, в смысле, нормальным, как раз в тот день, когда с ним все случилось. Они шли от пруда с собаками, а я покурить вышел на улицу. Он веселый был такой, мне говорит: здорово. И я ему – здорово, новости, спрашиваю, смотрел? Нет, отвечает, были дела поважнее, и ржет. Я ему рассказываю, что в новостях было: кранты этим, которые дорогу строить хотели, забыл, как название, ну на «т» начинается, ты должен знать. У них обыски, менты, все дела, руководство, сказали, в розыск объявили.

Паша чего-то затормозил и стоял долго так на одном месте, потом закурил и пошел. Мне ничего не сказал, с Маринкой не попрощался. Я еще подумал, чего-то он сгорбился сильно, как будто болит что. А вечером, смотрю, у сорокового дома скорая. За ним, значит…

Теперь-то он оклемался. Хотя, конечно, не до конца. Как-то иду, он у ворот стоит как обычно. Я подхожу, думаю, сигарету опять будет клянчить. А он вдруг говорит: прости, пожалуйста, я мучаюсь, никак не могу твою фамилию вспомнить. Медленно говорит, но ничего так, разобрать можно.

Чего тут, отвечаю, мучиться, Кузнецов.

Он сказал: спасибо.

Да я все понимаю, это ж такая болезнь тяжелая. Вон у двоюродного брата моего то же самое было, так он лет пять потом только мычал и под себя ходил, пока не помер. Пашка-то еще легко отделался.

Все-таки, я думаю, Нинка зря так сделала. Я лично от него ничего плохого не видел. И как бы там все получилось, кто ж это знает. А про семью их еще отец говорил, когда им в старый дом воду заводил, что из дачников они вообще самые нормальные люди.

* * *

Однажды меня подкараулил литературный успех. Путь к нему был непрост. На нем меня ждал, например, такой диалог с издателем по поводу того, кто будет писать отклики для обложки книги.

Издатель: Вот вы предлагаете троих. Один, значит, свое отсидел, вторая под следствием…

Автор: Но третья же чистая…

Издатель: Относительно. Шесть административных штрафов, она мне сама рассказывала. Мы что – уголовный кодекс собираемся издавать?

Автор: Могу Шендеровича попросить…

Издатель: Ну да, еще Чикатило посмертно. Оставляйте этих.

В результате повесть «Не русский» стала книгой и многим понравилась. Самый лучший комплимент достался мне от генерала-лейтенанта милиции Савелия Тесиса, который сказал: «Я когда читал, никак не мог понять, где я все это уже видел. Потом сообразил: да это же мои дела оперативного учета».

«Не русского» перевели на французский, английский и чешский. И я решил, что дальше все пойдет по восходящей – сначала Букер, потом Спилберг прибежит за сценарием, затем красная дорожка в Каннах, рядом жена вся в бриллиантах…

Жизнь оказалась жестче.

Так появился рассказ «Сериал».

Сериал

Дубы-колдуны, сказал Вадим, накрылись медным тазом.

И это он сообщает в полвосьмого утра человеку, который лег в три. Но Вадик такой – важно то, что происходит с ним, а все остальное, и какие там у кого обстоятельства – да гори оно огнем, он это в голову даже не берет.

Одновременно дубы, интересуюсь, и колдуны? Вот как, значит, выглядит настоящая беда.

Ты, спрашивает, идиот, что ли, как они могут накрыться по отдельности, это же целостная история.

Ну не знаю, говорю, всякое бывает в наше неспокойное время.

Постепенно картина прояснилась.

Три месяца кряду сценарная группа под руководством Вадика трудилась над молодежным комедийным сериалом «Дубы-колдуны». Все шло отлично, они слепили сценарий и пошли его впаривать заказчику. Тот прочитал – и «Дубы-колдуны» пополнили копилку несбывшихся шедевров отечественного кинематографа.

Заказчика не устроило место действия.

Молодежный комедийный сериал разворачивался в Донбассе, и на этом строилось большинство смешных реприз и комических приключений героев – группы молодых туристов, путешествующих по этим местам, где их с шутками и прибаутками принимают то за одних шпионов, то за других, но в целом, конечно, они способствуют торжеству сил добра.

Когда начинали писать, пожаловался Вадик, это было самое то, а теперь выясняется, что все поменялось: в Киеве еще, конечно, хунта, но уже не совсем фашистская, а наша миролюбивая держава готова к взаимовыгодной сделке, потому что у нее деньги кончились, и про Донбасс теперь шутить нельзя, его, может, вообще никогда не существовало.

Все ясно, высокое творчество пало жертвой грязных политических интриг.

Сочувствую, говорю. Но, может, подождать немного, и все наладится, мы опять двинем на Киев, и дубы с колдунами найдут свое место в строю? У них же там вечно семь пятниц на неделе.

Ждать, как выясняется, нельзя, уехал поезд – все сроки провалены, съемочная группа простаивает, бюджет вот-вот отберут. Поэтому принято стратегическое решение – «Дубов-колдунов» забыть и делать совершенно другой сериал. Но по-прежнему комедийный и молодежный, потому что на это добро есть спрос.

Отлично, говорю. Спасибо, что порадовал такой оптимистической развязкой, не стал ждать, пока рассветет.

Вот, отвечает, чего я тебе и звоню в такую рань. Группа-то моя разбежалась – кто же знал, что с Донбассом так получится? – они набрали новых заказов заранее, и я остался без никого. Кинулся тут ко всем. Нинка согласилась, Егор тоже, еще одного парня мне посоветовали молодого, но нужен четвертый. Пойдешь?

Где, говорю, я и где молодежь и комедия. Наше дело солидное, уже почти ветеранское – драмы всякие исторические, патриотические шедевры, биографии великих современников уровня заместителя мэра областного центра. И с Нинкой я работать не буду, у нас с ней идеологические разногласия. Она считает, что я ей пятнадцать тысяч должен.

– А ты?

– А мне отдавать нечем.

– Какое же это идеологическое разногласие?

– Что же, по-твоему, я опущусь до бытового?

– Ладно, это вы между собой разбирайтесь, но чего я звоню-то, тебе же деньги нужны, а я заплачу по высшей ставке и аванс дам.

– С этого, – говорю, – надо было начинать. Когда приступаем?

– Завтра в одиннадцать общий скайп.

Назавтра с утра все собрались в скайпе. Нинка, смотрю, картинку отключила. Понятно, чтобы лицо не делать при виде меня.

Вадик представил новенького – Алексея, упитанного такого парня. Это его, сообщил, дебют в большом кино, он два месяца назад какие-то левые сценарные курсы закончил. Вас, говорит, Нина, Егор и Павел, представлять друг другу не надо.

Не стоит, подтвердила Нинка.

Кого тут действительно с кем знакомить? Мы с Нинкой и Вадимом в одной группе учились во ВГИКе, Егор – на курс младше.

Вадик изложил канву.

Героиня наша, зовут ее Полина, она проводница на

И вот Полина в конце декабря пилит на Владивосток, и в ее вагоне едут восемь претендентов на то, чтобы отметить с ней Новый год. С кем отметит, тот и станет ее избранником до самой конечной станции жизни. Развязка, в смысле Новый год, наступает в Свердловской области, где Европа граничит с Азией, – это должно символизировать необъятность родины. Ну как вам?

– Потрясающе, – говорю. – Во-первых, ничего подобного я на экране до сих пор не видел, если не считать «Восточного экспресса», но там всех убивают, а здесь наоборот. А во-вторых, на моей памяти ты впервые произнес связный текст длиною почти в минуту. Это замечательное достижение, старик, похоже, у тебя болдинская осень.

– Итого по два героя на нос, раз их восемь, а нас четверо.

Это подал голос Егор, легенда русской прагматичности. В профессиональных кругах он знаменит тем, что трижды продал кукольному театру в Кургане пересказанную своими словами повесть писателя Сорокина «День опричника» – один раз как историческую драму, потом как комедию положений и наконец в виде сценария для детского утренника. Меня больше всего впечатлил последний вариант.

– Врач должен быть в вагоне, – сообщила невидимая Нинка. – У кого-то из пассажиров возникает острая медицинская проблема, и он его спасает, а Полина ему помогает, ну и на этой почве у них все и случается.

Тут все понятно. Нинка до этого работала на сериале «Будни районной поликлиники», и обрезки какие-то остались невостребованные, вот их надо в дело пустить.

– Что думает новое поколение? – интересуется Вадим. – Нам важно не забывать, что сериал молодежный, поэтому нужны ходы какие-то современные, пусть даже рискованные, на грани фола.

– Если врач, – отзывается Алексей, – то, может быть, он гинеколог? Полина с ним делится своими проблемами, он ее осматривает, и внезапно в его умелых руках она испытывает оргазм, а с ней это впервые, ну и вот…

Интересная, думаю, жизнь на сценарных курсах, надо бы мне тоже записаться.

– Где он ее осматривает-то? – спрашивает практичный Егор. – В купе же люди, у нее – напарница. В тамбуре, что ли, ночью?

– Оргазм – это хорошо, только он не гинеколог: это тривиально, а, например, проктолог, – предлагает Нинка, у которой вот, значит, какой герой остался от «Будней районной поликлиники».

– А какая, – спрашиваю я у нее, – возникает по ходу следования срочная медицинская проблема? Ураганный геморрой?

– Мы сейчас углубились в частности, – останавливает дискуссию Вадик. – Давайте сначала наберем восемь героев, распределим их между собой, а потом начнем разрабатывать.

Я предложил два купе военизированных. В одном дембеля, которые едут домой, моряки, например. А в другом, наоборот, первогодки следуют к месту службы, мотострелки, скажем. И между ними назревает пьяная драка – а чем еще заняться в дороге? У одних старший – майор, у других – мичман, они общими сверхъестественными усилиями сглаживают противоречия между поколениями и родами войск и предлагают себя Полине. Она им обоим страшно благодарна, потому что драка во вверенном ей вагоне погубила бы ее карьеру – она утратила бы шансы стать помощницей начальника поезда, о чем мечтала всю жизнь. А теперь…

В общем, договорились, что два дня все думают над героями, потом опять собираемся.

Только закончили – от Нинки сообщение приходит в личку:«Во зоопарк-то».

«Как обычно все», – отвечаю.

«Не, ну это вообще».

Это, думаю, хорошо. Когда Нинка недовольна окружающей действительностью в целом, она такие частности, как я, игнорирует.

«Проктолог от “Будней” остался?»

«Ну да. Двое не вошли – он и ортопед-протезист, но этого вообще непонятно, к чему пристроить. Какая в нем потребность может быть в поезде?»

«Протез сломался у ветерана. А ему сходить через полчаса в Вятке. А там на перроне его ждет торжественная встреча с земляками, оркестр, все дела. Но со сломанным протезом он выходить отказывается, потому что не хочет терять бравый вид. Твой клиент ему все чинит, потому что иначе ветеран дальше поедет зайцем и это создаст Полине совершенно ненужные трудности. Ей придется по доброте душевной прятать его у себя в купе, а у него же только протез сломанный, а сам-то старикан еще ого-го…»

«Записала. Спасибо».

«Обращайся. Может, я так пятнашку постепенно и отработаю».

«Ладно, брось. Я на “Буднях” сто пятьдесят штук подняла. Просто тогда Майку надо было к первому сентября собирать и за брекеты ее платить, я на тебя и вызверилась. Сейчас нормально все».

«Вот пристроим Полину в умелые руки проктолога, и я отдам».

«Не к спеху. Лучше Майке позвони, она про тебя спрашивает».

«Чего я буду звонить, когда денег ни копейки? Я ее даже в кино не могу повести».

«Ты идиот».

Это я недавно уже слышал. Не стал отвечать.

К следующему скайпу все явились уже подготовленными.

Нинка приволокла ортопеда в том виде, в котором я ей его описал, и он подошел. Проктолога, правда, все-таки отвергли: решили, что два врача на один сериал – это перебор.

Зато ветеран пригодился. После того как его починили и он научил земляков родину любить на перроне, дед, влекомый страстью к Полине, подорвался догонять опрометчиво покинутый поезд. Я же говорил, он себя еще покажет.

Егор предложил обаятельного проходимца, который хочет задарма прокатиться до Владивостока в качестве инспектора путей сообщения, а на самом деле аферист.

Тут Вадик встрепенулся. Ты, спрашивает он Егора, хочешь нам «Ревизора», что ли, впарить? Так этот номер не пройдет, здесь не Курган. Ничего подобного, отвечает тот, он потом под воздействием большого чувства раскается, откроется Полине и заплатит за билет.

Мои мичман с майором по ходу мозгового штурма превратились в генерал-полковника в штатском, который в одиночку усмиряет морских и сухопутных защитников родины, – тут-то и выясняется, что он генерал-полковник. Для пущего устрашения старослужащих я предложил отправить его служить в ФСБ, но Вадик, поколебавшись, отказался: это, говорит, будет унизительно для армии. Он вообще после истории с дубами и колдунами в Донбассе осторожничает.

Свежее дарование Алексей, понявший, что от него ждут молодежной темы, предложил юную пару, которая распадается в пути из-за того, что Полина вызывает у кавалера более сильные чувства, чем его подруга.

А подругу куда? А он ее высаживает без денег и

Давай, говорю, Вадик, сохраним эту линию – хоть какое-то дуновение реальной жизни будет, к тому же подчеркивает решительность и целеустремленность нашей молодежи. А чтобы не нарушать комедийность проекта, можем ее оставить в Вятке вместе с ветераном. Тот ее пожалеет, выдаст землякам за внучку, потом увлечется. Всем хорошо – она познает чувство ответственности за наше героическое прошлое, и старика с наспех отремонтированным протезом тогда не надо гонять по шпалам. Если, конечно, она совершеннолетняя, но это Алексею виднее.

В общем, пошел творческий процесс, набирает ход.

«Кончай до Вадика докапываться. Халтура как халтура».

«Заметно?»

«И не только мне. Можно думать, тебя где-то еще ждут».

«Все, молчу, сижу тихо, починяю генерала».

«Бухаешь?»

«Боже упаси».

«Врешь. Ты остроумный бываешь только с бодуна».

«Тебе-то что? Я тебе даже не материальное подспорье, как выясняется».

«Ты мне Майкин отец».

Хотел ей сказать, что это я Майке отец все-таки, но остановился. Потому что… не знаю почему.

А вообще, между прочим, кто тут вносит самый весомый креативный вклад в создание… как, кстати, называется эта байда железнодорожная, которую мы ваяем… забыл у Вадика спросить… «Под перестук колес», надо полагать. «Стою на полустаночке» еще может котироваться, но тогда героиня должна быть дежурной по станции.

«Она не просто про тебя спрашивает, кстати. А про что случилось».

«В смысле, у нас с тобой? Мы же договорились: я виноват».

«Она про сценарий спрашивает».

«Откуда она знает?»

«Ну я же таскаю ее иногда на студию, ребята в гости приходят, она разговоры слышит».

«Жалко, что твои друзья не глухонемые».

«Такие же мои, как и твои, между прочим».

«Потерпит. Что можно про это объяснить, когда человеку пятнадцать лет?»

«Смотри, не опоздай».

«Не лечи меня. Что я должен сказать – твой отец, Маечка, кусок говна?»

«Прекрати себя жрать».

«Все, отскочи. Ушел бухать под грузом нравственных терзаний, скоро не ждите. А ты следи, чтобы в мое отсутствие они там всем вагоном Полину не трахнули по совету Алексея, прикольно же».

«Майке позвони!..»

Не позвоню. Денег на кино нету, и сказать мне ей нечего.

Мне и себе-то особо сказать нечего, в этом, наверное, все дело.

Себе, зато, я могу налить, и это облегчает положение.

Вот эти рассказы – кто пьет в одиночку, тот стоит на грани алкоголизма – я считаю вредным вздором. Все обстоит ровно наоборот. Слабый человек нуждается в понимании и поддержке в трудный час запоя, а сильный противостоит ему самостоятельно. Нет, ну как противостоит… по мере сил, конечно… не можешь сопротивляться – возглавь…

У нас тут на окраине Чертаново выбор небогатый. Заведений нет вообще ни одного, потому что население местное домовито и прижимисто. Здесь люди селятся, которые приехали Москву покорять, а не развлекаться.

Поэтому, если ищешь восторга человеческого общения с себе подобными – выходи из местной «Пятерочки» и заворачивай за угол, там тебя уже ждут, там собеседники на любой вкус и даже спутницы на остаток вечера. Не нуждаешься – проходи прямо.

Я прямо обычно прохожу, мне и так хорошо.

Но сегодня завернул туда, где, значит, мой народ, к несчастью, был. Просто вечер теплый, дела все сделаны, творческие вершины покорены, можно и к людям присоседиться, напитаться соками народной жизни.

Там закуток такой, в промежутке между универсамом, зданием аптеки и забором бетонным, очень душевный – зимой не дует, летом не жарко.

В закутке обычно две компании жмутся по разным углам. Потребители фунфыриков, обитатели придонных социальных слоев, выходцы – в прямом смысле слова – из аптеки. И благородная рыба вроде меня, позволяющая себе шиковать в «Пятерочке», у нас даже пластиковые стаканчики водятся. Вражды между нами и ними нет, равно как и любви особой. Они у нас сигареты стреляют, мы их за это за добавкой гоняем.

Сейчас, смотрю, любителей «боярышника» нет еще, они на теплотрассе отсыпаются, попозже подгребут.

А интеллектуальный цвет нации уже здесь. Представлен пока Колей-электриком. Электрик он, положим, отставной, после того как клеммы перепутал и полрайона без света оставил – сам рассказывал – поэтому сейчас стоянку охраняет сутки через двое. Но рабочее звание носит гордо, так и представляется новым знакомцам – Николай, электрик.

При нем собачница очередная с бульвара, с чихуахуа. Джинсы рваные не по возрасту, очки, наоборот, по потребности. Коля человек холостой и с однокомнатной квартирой, что тут еще добавить.

Он мужик неплохой, но тянется к общественно-политическим знаниям, вот в чем беда. Потому что новости ему смотреть лень, и Коля предпочитает их узнавать от меня. Я ему как-то сказал – хорош, нашел себе пересказчика, иди сам и вникай. Он спорить не стал.

Когда в следующий раз встретились, он сразу сообщил, что посмотрел, значит, это дело.

Ну и как?

Ощущение, сказал, такое, как будто тебе ссут в глаза, а потом еще за экран высовывают и стряхивают.

Молодец, говорю, точно все описал.

Так Коля теперь избрал другую тактику. Если что-то его в окружающей действительности заинтересовало, но мучают сомнения, он просто рассказывает это вслух и потом наблюдает мою реакцию.

Иногда и сам комментирует, когда есть что сказать.

Что такое, однажды спрашивает, телегония? Тут тетку какую-то слушал, она про это рассказывала.

Не тетка, говорю, а целый министр образования, на минуточку. А телегония эта, с которой она носится, это бред такой про память матки. Типа, у женщин это дело так устроено, что помнит всех, кто их, короче, ну вот, и теперь все ржут над ней, в смысле, над министром образования.

Коля вдруг помрачнел. Зря ржут, говорит, они действительно все помнят. Звонит мне позавчера одна манда – когда, спрашивает, две тысячи вернешь, которые в долг брал? А дело еще на майские, между прочим, было…

Я подошел, был представлен даме – Альбина, можно Аля.

Они пиво пьют, я коньяк купленный достал.

– Что-то ты рано сегодня начинаешь, – заметил Коля.

– Да нет, – говорю, – нормально, просто все дела уже сделал и настроение плохое.

– Чего так? – спросила Альбина с чихуахуа.

– Долго рассказывать.

– Он писатель, сериалы пишет, – с гордостью за круг своего общения сообщил Коля. Это меня черт однажды дернул здесь разоткровенничаться, совсем пьяный был.

– Ничего себе, а какие? – заинтересовалась она.

– Молодежные и комедийные. Чисто поржать.

– А, понятно, дебилов плодите.

– Ого, Аля, слышу голос не мальчика. И даже не мужа, а достойной, красивой и умной женщины. И шпиц ваш совершенно прелестный, хоть он и чихуахуа. Ну, за вас.

Выпили.

Хорошо легло. Только Коля, смотрю, забеспокоился

Не волнуйся, отвечаю, просто не каждый день встречаешь родственную душу.

Про погоду заговорили – дожди всё и дожди этим летом, вообще без просвета, для растений, конечно, хорошо, а для людей не очень…

Тут Коля встал на привычные рельсы. Американцы, сообщил, уже четыре станции с климатическим оружием соорудили, одну на Аляске, остальные забыл где, ну вот и результат, по телевизору сказали.

– Ты зачем, – спрашиваю, – больных людей слушаешь?

– Так в рабочее же время, – здраво объяснил он.

– А вот я, – внезапно сказала Альбина, – хочу у вас узнать, мне правда интересно, вот вы президента за что не любите? Только не вообще, а конкретно…

– Не ожидал такого вопроса, – говорю. – А что вдруг и как вы догадались-то?

– Ну это же видно… небритый, в очках, коньяк пьете, еще, наверное, феномен на втором слоге ударяете…

– Коля, – говорю, – попомни мои слова: ты сейчас стоишь в шаге от своего счастья и дурак будешь, если этот шанс упустишь. А вашей, Альбина, проницательности отдаю должное, но сказать мне нечего. Пробежала однажды кошка между мной и президентом, но еще не настало время об этом говорить вслух, не обижайтесь. Давайте лучше еще по одной, за любовь, как говорится…

Майке тогда два года было, в две тысячи четвертом. Мы с Нинкой поженились в девяносто седьмом, на втором курсе, а через пять лет родилась Майка. А потом мы с Толей Вершининым придумали эту историю. После Беслана. Ну надо же было что-то делать.

На кухне у меня сидели через месяц где-то после того, как все случилось. Трезвые. Не брало.

– Это хуже, чем «Курск», – говорит Толя.

– Какая разница, – отвечаю, – хуже, лучше, нашел что мерять.

– Нет, это важно. «Курск» эти говноеды не спасли, про них все понятно, но все-таки это был несчастный случай. А здесь одни люди убивают других. Потом приходят третьи и убивают всех. Почему?

– По кочану. Международный терроризм на марше.

– Потому что нужен страх, – говорит Толя. – Одним нужен, другим нужен, в сухом остатке они все на страхе зарабатывают. Кто что – власть, деньги, славу…

– Ты мне собрался политинформацию прочитать, что ли?

– Я хочу понять, – отвечает, – как это могло произойти. Первую чеченскую затоптали же всем миром – а вторую съели, мало того, аплодировали, когда Грозный по второму кругу раскатывали. Это как? Ведь пяти лет не прошло. Это ведь те же самые люди. Ведь из этой же жопы все эти ноги растут – из Чечни? И Беслан тоже оттуда, нет? Там же убивать начали в товарных количествах?

И тут я вспомнил одну историю. Ее даже историей не назовешь: там сюжет отсутствовал, точнее, концовки у него не было.

Году в девяносто шестом, наверное, я подрабатывал в «Курьере», они тогда затеяли делать видеоприложение к газете. Место нестыдное, люди хорошие, деньги нелишние. Зашел как-то к ним за гонораром, там пьянка, чей-то день рождения отмечают. Я задержался. И там, на этой пьянке терся пацаненок лет девятнадцати, простонародный такой блондин, явно не из этого дома отдыха, но его все знают, он всех знает. Кто такой? – спрашиваю у девчонок из секретариата.

Сын полка, говорят. Санаев с Лебедевым ездили в Чечню и где-то там произвели бартер – какого-то полевого командира сняли и под честное слово обещали, что его фото в газете напечатают. А он им за это пленного отдал – вот этого Андрюху. Они его в Москву приволокли, а что с ним дальше делать, никто не знает. Он из Архангельска, отца никогда не было, а мать, похоже, та еще шалава. Он по родственникам жил всю дорогу и теперь возвращаться на малую родину категорически отказывается. В кладовке его поселили, помогает по хозяйству, за пивом бегает, вообще хороший парень.

Ясно, говорю, и забыл про него.

Вспомнил через пару лет, когда вторая чеченская началась. Во Внуково встретил Диму Санаева. Я на «Кинотавр» тогда летел.

– А ты куда?

– Куда-куда… опять туда, в Грозный, остобрыдло уже.

У него рейс задержали, у меня тоже, пошли в бар. Там вдруг я и вспомнил пацана этого.

– Что с ним стало? – спрашиваю, – Твой же протеже.

– А, – говорит, – Андрюха. С ним, короче, так получилось. Он в редакции прижился, но потом нашел какую-то девчонку из Сергиева Посада, любовь-морковь, и они поженились. Мы с Лебедевым даже на свадьбу ездили, репортаж делали про счастливый поворот в судьбе бывшего пленного. А потом он пропал – не звонит, не приезжает. Я родителям жены его дозвонился в результате. Они говорят, тут такое дело.

Андрюха пошел на станцию жену свою встречать. Там менты. Документы, говорят, предъявляй. Тот им – паспорт дома оставил. А, говорят, ладно, гони пятихатку, и свободен. Всех денег, отвечает, двадцать рублей, я ж только жену встретить выскочил. Нет так нет, поедешь с нами в отделение. Тут подруга его нарисовалась – давайте, говорит, я за его паспортом сгоняю. Те ей – в отделение тащи.

А когда она паспорт принесла, выяснилось, что Андрюха в городе-то не прописан. И менты ему – смотри, ты бухой в общественном месте, да еще без прописки, но это ладно, а вот если мы напишем в протоколе, что ты сопротивление нам оказывал при исполнении, ты года на два можешь отъехать запросто. Какое, говорит, я вам сопротивление оказывал? Какое напишем, такое и будет. Кому судья завтра поверит – нам или бомжаре какому-то? Но можем договориться. Если баба твоя нам троим даст в каптерке, ты и свободен.

Андрюха на них бросился, они его отметелили. Утром его отпустили. Пришел домой, там выясняется, что менты жене его ту же телегу прогнали, а она испугалась за него и согласилась. Так они мало того, что ее отодрали, еще это дело на видео сняли.

Представляешь себе Сергиев Посад? Через неделю весь город был в курсе. Она через два месяца повесилась, не выдержала. Прокуратура даже дело возбудила, но без толку, свидетелей-то нет. А вот куда Андрюха девался, никто не знает. Только в день, когда он пропал, сержанта, который старшим по тому наряду был, нашли мертвым. От болевого шока помер – кто-то ему яйца не отрезал даже, а оторвал. Вот такие дела.

Я Толе эту историю тогда рассказал, на кухне. И он завелся. Вот, говорит, вот здесь собака рылась. Вот этот пацан и есть самая главная жертва.

Вот представь: тебе восемнадцать лет и ничего, кроме комнаты в бараке на окраине Архангельска, ты в жизни не видел. И отца не видел никогда.

И тут ему впервые в жизни фартит – его освобождают, привозят в Москву, отогревают. Потом любовь случается, они поженились, о детях, наверное, думали, ну и вообще, просто счастье. И тут фарт кончается, и все счастье, которого и так-то было с гулькин хрен, псу под хвост.

Смотри, это же человек, которого предали все: собственные родители, государство, причем два раза – сначала в Чечню его отправили и сдали там, потом менты эти… менты – это же государство, нет?

И когда все рухнуло, вся жизнь, вообще ничего больше нету вокруг, ему остается одно – отомстить. Ты бы как на его месте поступил? Вот именно.

Это же как с этими козлами было к семнадцатому году, когда они всех гоняли: евреев там, поляков, потом в войну ввязались, и им ответка досталась, причем самая страшная, как всегда, – от народа-богоносца. Эти суки ведь тоже дождутся. Им и от чеченцев прилетит, и от всех остальных, но больше всего – от своих.

И мы с Толей докрутили этот сюжет и концовку придумали. За день сделали. Да какое там – за вечер.

Знаешь, куда он делся? – спросил Толя. В Чечню он бежал, к тем людям, которые его в плену держали. Это единственное место, которое он знает, кроме Архангельска своего, и там его не найдут, а главное – там к нему относились по-человечески, хоть и плен.

И он добежал, и его приняли, и он прижился, может быть, даже девушка какая-нибудь местная начала в его сторону поглядывать. Короче, жизнь как-то стала налаживаться – и тут опять война, и ясно, что, когда свои придут, его первым и притянут.

Загнали, короче, нашего фигуранта в угол, и он в конце концов выставляет счет. Находит еще таких же отмороженных, как он сам, точнее, отчаявшихся, и берет сотню с лишним человек в заложники.

Все это в церкви происходит под Москвой на пасху. Попам у него тоже есть что предъявить, он к ним бросался когда-то, и к православным, и к мусульманским, но хорошим это не кончилось.

Но дело не в этом, а просто церковь – легкая цель, заложники сами собираются, и оборонять ее нетрудно.

И вот он выдвигает требование: пусть президент выступит по телевизору и попросит прощения за две войны, тогда всех отпустим, нет – убьем. А для этого вызывает к себе переговорщиков – единственных людей, которых он знает и которым худо-бедно доверяет, – тех двоих журналистов, которые его по бартеру когда-то из плена освободили и в Москву приволокли.

Один соглашается идти, второй отказывается: семья, дети, то да сё, или испугался он, или просто зачем ему это нужно? Второй тоже не Дон Кихот, но у него любимая женщина правильная, она говорит – иди, деваться некуда.

Президент, ясное дело, посылает всех с этими требованиями – мы, типа, с террористами не торгуемся. И тогда переговорщик сообщает нашему герою – ему поручили – что все, мол, ситуация безнадежная, будет штурм и на жертвы им плевать. Но все-таки не совсем плевать, потому что выборы скоро, поэтому они вот что предлагают. Вы заложников отпускаете и сдаетесь, а они вам предъявляют не терроризм, а злостное хулиганство, это не больше пятерки, то есть через два с половиной года УДО, и еще денег дадут. Иначе поубивают всех: и вас, и заложников.

А тот вдруг – да я и не рассчитывал, что они согласятся. И вообще, мы сейчас всех отпустим.

Как так? Без всяких условий?

Без всяких. Только кое-что мне скажите. Вот тогда, десять лет назад, когда я у вас в редакции жил и за пивом бегал, я же все ваши разговоры слушал. Вот вы верили в то, что говорили?

Ну… да. В общем.

А почему тогда все так получилось потом – наоборот?

Ну трудно объяснить. Плохо верили, значит. И не все.

А меня зачем из плена вынимали и в Москву тащили? Жалко стало или материал хороший можно было сделать?

Не знаю уже. И то и другое, наверное.

А дальше что будет?

Не знаю. От тебя теперь зависит.

А от вас? Вы же можете все рассказать? Вам же верят? Или уже нет?

И от нас тоже. Наверное. Верят не верят – не знаю. Знаю, что надо стараться, а там уж…

А, ну ладно. Забирайте заложников и идите. Только молча. Ничего больше не говорите.

И они отпускают всех. И сразу после этого взрывают церковь. Вместе с собой.

На прощание один герой наш сказал другому: раз вам еще, может быть, верят, так идите и рассчитайтесь за всех.

Вот же мы с тобой два сукиных сына, подытожил Толя, когда точку поставили. В смысле, два Пушкиных. И будет нам с тобой за это скощуха на Страшном суде. Потому что втравливали малых сих во все это дерьмо мы всей, прости господи, интеллектуальной элитой, но некоторые вовремя раскаялись и написали явку с повинной. Талантливо, между прочим, написали…

У нас же как все устроено? Дал одному что-то прочитать – через два дня выясняется, что читала уже вся студия, вплоть до гримерш и осветителей. Если хочешь уложиться не в два дня, а в один – просто возьми с первого читателя слово, что он больше никому это не покажет, и можешь быть спокоен.

Мы с Толей в одночасье героями стали и красавцами. Гамбургский счет есть гамбургский счет – когда дело сделано хорошо, все это признают, как бы кто к кому ни относился и что бы там про себя ни думал. Вы гении, старики, Венеция и Канны ждут вас. Да мы и сами это знали: уж больно точно все легло.

Когда уже прочитали даже студийные водилы, мы решили, что пора – настало время превратить восторженное общественное мнение в конкретные административные решения.

Вот, Владимир Николаевич, сказал я главному редактору Вахтину, такая тут родилась сценарная заявка в свободное от текущей работы время. Дураку понятно, что он уже ее видел, но ритуал мы оба соблюсти обязаны. Хорошо, говорит, посмотрю.

Один я к нему пошел, без Толи. На студии не любят, когда режиссеры под сценариями подписываются. Потому

Через два дня звонит Вахтин – зайди, говорит. Правильно, думаю, подлинное восхищение надо высказывать автору в глаза.

– Ну что, – не поднимая глаз на автора, сказал Владимир Николаевич, – это работа настоящая. Молодцы.

Я внутренне напыжился, но сохраняю скромный вид – польщен, значит, и рад стараться.

А дальше начался разговор, к которому я был не готов. Совсем не готов, не ждал.

– Классная идея, повторюсь, – сказал Владимир Николаевич. – Лет пять назад я бы уже все остановил, чем мы тут занимаемся, и начал бы это снимать.

– Лет пять назад, – отвечаю, – мы бы это и не написали, повода не было.

– Вот именно, вот именно… А теперь есть. Время такое наступило. И ты постарайся меня понять. Оно такое, это время, что взяться за ваш сценарий я не могу. Точнее, как… нужны доработки…

– Какие?

– Собственно… коллизию-то саму с этим парнем отчаявшимся можно сохранить… но вот развязку… развязку надо рихтовать. Скажем, президент все-таки решается на какой-то шаг… нет, прощения, конечно, не просит… но, предположим, сам отправляется на встречу с террористами… ну чтобы спасти жизни людей…

– Владимир, – говорю, – Николаевич, вы сейчас с кем разговаривали?

– Ладно, – отвечает, – чего действительно нам с тобой дурака валять… Время, Паша, такое наступило, что ты себе даже и не представляешь. Всерьез эти люди пришли. И ошибки прежние учли. Видел, как НТВ и «Московские новости» разметали? Поверь мне, это было только начало. Коснется всех, и нас тоже, точнее, уже коснулось. Ты что думаешь, я тебе поправки эти сам, что ли, предлагаю? Брось, а то мы друг друга в первый раз видим. Я показывал ваше произведение одному деятелю… ну… доброжелателю нашему. Образованный, между прочим, человек, МГИМО заканчивал, толк в кино знает. Он сказал – здорово придумано, но первое лицо приплетено зря, особенно учитывая приближающиеся выборы. Хотя, сказал, если внести некоторые коррективы… ну вот то, что я тебе говорил… тогда имеет смысл обсуждать.

– Это же совдепия чистой воды, Владимир Николаевич.

– Да что ты? Спасибо, что сообщил, а то бы так и жил в темноте.

– Но мы же не государственная контора, а частная студия.

– Конечно. Частная. И не мне тебе рассказывать, сколько сил стоило ее построить и сохранить. Хотя, если честно, ты и половины не знаешь. И что здесь снято, ты помнишь, я надеюсь, и даже сам руку к этому приложил. Только вот как теперь обстоят дела, к твоему сведению. Никаких других денег, кроме бюджетных, на полный метр в стране нет и в ближайшем будущем не предвидится. И всем, кто захочет в это дело вложиться, придется сначала идти в инстанции и там спрашивать разрешения и согласовывать все – от идеи до фамилии постановщика. Потому что кинематограф для нас опять является, как завещал великий Ленин. Понятно?

– Вообще-то, точная цитата – кинематограф и цирк. – Это я от растерянности сказал.

– Понадобится – и до цирка доберутся.

Ясно, говорю.

– Хорошо, что ясно. Но это еще не все. Если мы хотя бы попытаемся без их ведома что-то сделать с вашим сценарием, мы не только больше ни одного гранта не увидим от министерства культуры. Мы еще тут будем с утра до вечера гостей принимать – налоговую, пожарников, санэпидстанцию, прокуратуру, потом опять налоговую. Пока не одумаемся. Или не закроемся. И это не бла-бла-бла, это надо понимать твердо. Съедят и не спросят, как звали.

– Да понял я уже.

– Молодец, – сообщает Владимир Николаевич, – но есть и хорошие новости. Лично тебя касающиеся и подельника твоего. Если вы готовы поработать над поправками и первое лицо выходит из этой истории весь в белом, то можем вот о чем подумать… Ты, например, становишься исполнительным продюсером студии, а Толя получает добро на «В окопах Сталинграда»… ну, в общем, есть варианты… Он же давно хотел, и сценарий у вас готов, верно?

– Да.

– Иди сейчас. Думай сам, советуйся с Толей, но только поверь мне, Паша, размышлять тут особенно не над чем. Такое время, крысячье. И если ты воображаешь, что мне этот разговор доставил удовольствие, ты сильно ошибаешься.

Я и пошел.

Время, говорю, Толя, крысячье, старшие товарищи велели тебе передать. Не к месту оказался наш творческий подвиг, другие задачи ставит сейчас страна перед тружениками культуры. Но перспективы, с другой стороны, открываются блестящие, стоит только немного сблядовать.

И мы решили – а не пошли бы они все. Раз так – мы сейчас найдем других интересантов, и покруче, между прочим, вашего доморощенного Голливуда. Мы про настоящий Голливуд задумались. А что? Хорош ведь сюжет, чего скромничать, и тема универсальная: терроризм же всех касается и откуда у него ноги растут.

Сейчас, говорю, напишу Синди, есть у меня такая подруга американская, она там крутится вокруг Голливуда, не без связей девушка, сейчас она подгонит нам кого-нибудь, кто возьмется, а эти пусть локти потом кусают.

Синопсис на английский перевели, денег не пожалели, послали всем, и Синди, и еще каких-то деятелей нашли, вроде имеющих отношение к кино.

Все отозвались, люди аккуратные и вежливые. И все в один голос сказали – нет, не пойдет. Сюжет, конечно, увлекательный, и тема универсальная, но не настолько. Всем интересно только про себя. Вот если бы у вас герои были американцы, а дело происходило, скажем, в Ираке… а так нет… Чечня эта никому даром не сдалась, да и Россия в целом мало кого волнует, при всем уважении к Чехову там и Достоевскому…

Мы еще пометались: здесь по чужим студиям предлагали, там – ничего не получается, никому не нужно. Там хотя бы понятно почему, а здесь… здесь тоже, в общем, не секрет, как выясняется. Одним, значит, президента подавай всего в белом, другим американцев в Ираке.

– Вот тебе ответы на все вопросы, – сказал Толя, когда окончательно ясно стало, что мы уперлись. – Это не время такое, это народ такой. Когда им про свободу и демократию по телевизору втирали, они верили. Когда им сказали – забудьте вы эту лабуду, посмотрите лучше, как жить стало веселее: в любом сельпо пива десять сортов, в Египте можно отдыхать, управляй, короче, мечтой, тойота, они и забили на все.

– С ними, – говорю, – понятно. Нам-то что делать? Мало ведь того, что это кино никуда не движется, но что ты, что я пятый месяц без единого заказа сидим. Что-то вдруг утратили мы былую популярность, не обратил внимания?

– Обратил. Думаешь?..

– Черт его знает.

– И что ты предлагаешь?

– Давай, может, сходим к начальству, да и зададим напрямую все вопросы про свой творческий простой, чего гадать-то?

Не надо мне тут делегаций, сказал Вахтин, когда я ему позвонил, сам приходи.

Вернулся, отчитываюсь.

– Полтинник, говорю, Толя, они предлагают, то есть, по двадцать пять штук на рыло – и чтоб нас больше в этой истории не было.

– Чего? – спрашивает.

– Если тебя интересует валюта предложения, то речь о евро. А если ты о сути, то дело простое – отдаем все права, получаем свой полтинник, забываем об этом эпизоде нашей биографии, и жизнь входит в привычную колею.

– Понятно. Это Владимир Николаевич так расщедрился?

– Не в одиночку. Помнишь, он тогда еще мне говорил про какого-то доброжелателя? Вот теперь я с ним познакомился, он и есть автор идеи.

– Кто такой?

– Спроси чего полегче. Александр, как он утверждает. Но типаж такой, знаешь – может, Александр, может, не Александр, может, вообще, Яков Рувимович… то ли минкультовский, то ли из администрации, или при погонах… что, впрочем, одно другого не исключает… гладкий такой, здорового образа жизни человек. Короче, все не важно. Вахтин с ним разговаривает на полусогнутых – вот в чем дело.

– И хрена ли ему наш сценарий?

– О, вот сейчас ты дело спросил. С какого-то боку он за нас отвечает – не за нас двоих, а за всю студию, куратор, типа. А мы с тобой ему не то чтобы серьезные проблемы создаем, нет, конечно, но кое-какие мелкие препятствия – да, чиним, время отнимаем. Вот вы, говорит, суетитесь с этим вашим произведением, носитесь с ним по городу… и за городом тоже… а мне потом приходится на дурацкие вопросы отвечать… а если бы нашелся кто-то за границей, кого это добро заинтересовало – знаете, сколько стоило бы этот процесс остановить…

– Понты дешевые, – говорит Толя, – гонит он все.

– Возможно. Но ты знаешь, что-то не возникло у меня желания проверять – понты или не понты. И собеседник какой-то неприятный, и положение наше, прямо сказать, невыигрышное… Ну представь себе, станем мы сейчас в позу: нет, никогда, не поступимся творческими принципами, мы не такие, мы ждем трамвая – и что? И без денег останемся, и без работы. И дальше как быть – где добывать хлеб насущный? Бомбить, что ли, идти?

– Не знаю.

– Я тоже не знаю. Но двадцать пять штук евро – это мне разом все долги отдать, Майку на море свозить с ее отитом и еще года полтора жить, не особо заморачиваясь деньгами. Можно подумать, у тебя по-другому – или я чего-то не понимаю?

– У меня, – отвечает, – нет проблемы детского отита. В остальном – да.

– Ну и? Не забудь, нам еще Владимир Николаевич «Окопы Сталинграда» обещал…

– Помню. И даже верю – дадут. Только знаешь что? Там правки понадобятся небольшие – ну особиста этого, который людей погубил, не героем, конечно, сделать, но как-то, знаешь ли, многообразнее показать эту фигуру, полифоничнее… роль Сталина в великой победе еще подчеркнуть придется… не отрицая, конечно, допущенных ошибок… но время же такое было, жесткое…

– Ну ладно, ты все-таки не сгущай… есть же пределы…

– Пока, – отвечает, – есть, скоро не будет.

– Толя, – говорю, – разговор понятный. Вот ты что предлагаешь – умереть на баррикадах? Дело достойное, спору нет, но ведь никто не заметит даже.

– Мы же заметим.

– А никак, интересно, нельзя по-другому возвыситься в собственных глазах? Ну, например, заботой о близких, о семье, скажем, у кого она есть, конечно.

– Стой, – вдруг говорит Толя, – это надо бы записать. Смотри, как ложится точно – ну вот там у нас, когда эти двое, которые переговорщики, обсуждают, идти в церковь или не ходить… мы все переживали, что у нас диалог не получается между ними, а вот же он.

– Ты бы… вот сколько тебе лет… ты до сих пор не видишь, что это все слова? Слова, Толя, они из букв сделаны, они три копейки в базарный день не стоят… есть литература, а есть жизнь…

– Напомни еще, – говорит, – что жизнь жестче и в этом ее главное отличие от полового члена…

– Могу, если ты этого не знаешь… Ты же сам говоришь – вот они такие, за все включено и пиво на любом углу мать родную продадут. Ты за них собрался на Голгофу? Какого хрена? Мы свое дело сделали – мы это написали. Что теперь? Таскать этот сценарий на себе, как вериги, всю жизнь? Он прав, Владимир Николаевич, время такое: ты на них с шашкой на коне, а против тебя – танк с пушкой…

И вдруг он потух как-то. Сдулся.

Ладно, говорит, чего мы собачимся по пустякам. Если считаешь, что надо отдать – отдавай. Там же твоя фамилия стоит, меня в этой истории вообще нет. Соглашайся, и дело с концом, и пойдем уже выпьем. Раз мы теперь богаты и знатны, как Кочубей, пошли в «Хачапури», возьмем коньяка самого дорогого и закуски, какой захотим, и устроим настоящее гульбище.

Как я в тот вечер домой дорогу нашел – загадка. Мы с коньяка начали, вином продолжили и в конце еще чачей догнались. Помню только, что очень хотелось встать на четвереньки и так передвигаться. Но перед подъездом уже в руки себя взял, конечно, соседи же могут увидеть.

– Не сердись, – говорю, – Нина, пожалуйста, не мог я позвонить. Мы тут с Толей себе позволили. Но это не просто так. Мы важное обсуждали, но это не важно. И все нормально, вообще. Самое главное – деньги будут. Скоро. И много. Можем Майку в Турцию свозить. И вообще. Серьезно.

– Супу тебе, – спрашивает, – налить тарелку?

– Ты, Нина, святая, у тебя должны бы уже крылья прорезаться, и как же мне с тобой повезло, что я тебя люблю.

– Давай, давай, ешь, пока горячий. Что у вас случилось-то, что за деньги? К Петросяну, что ли, нанялись репризы писать?

– Поуважительнее, – отвечаю, – разговаривай со знатным добытчиком и опорой семьи. Сценарий продали, ну этот… ты знаешь.

– Как, кому?

У меня язык еле ворочается, но рассказал.

Она помолчала. Потом спросила:

– А Толя что?

– Ну, нормально. Радости, конечно, не через край, но деваться-то куда? Питаться как-то надо

– Ну да.

– Вот что бы он лежал мертвым грузом, сценарий этот? Все равно ведь никому не нужен. А так мы с тобой хоть выдохнем немного. И Толя перестанет за любую халтуру хвататься.

– Да, конечно.

– А и черт с ней, с этой Турцией. То есть море нужно, конечно, для Майки, но оно не убежит. А поехали, покажем ей Париж? Или даже знаешь как… давай вдвоем поедем… потом вернемся и втроем на море, денег хватит. А мы с тобой в Париж? Вот просто так, будем шляться, глазеть, вино пить, бездельничать, вставать поздно…

– Давай, – говорит, – утром обсудим, что-то я устала.

У нее халат распахнулся, я потянулся, но Нина сказала – нет, правда, устала очень, давай уже все утром.

А утром Владимир Николаевич позвонил, сказал, что Толя погиб. Под электричку попал, он же за городом жил, в Валентиновке дом снимал. Вечером возвращался через Зязино, где пересадка с кольца этого транспортного, на краю платформы встал, ну и вот… машинист не затормозил, естественно, просто не успел… моментально, да, не мучился.

Владимир Николаевич спросил: ты Толю давно видел? Да нет, говорю, недавно, вот же мы с ним и сидели как раз вчера вечером…

С похорон когда вернулись, сели – Нина спросила: как думаешь, это действительно несчастный случай?..

Но я не знаю. Откуда мне знать? Все было в порядке, когда расходились… Ну пьяные, да… но это что за сенсация… хорошо посидели… вообще, ничего не было… даже про работу особо и не разговаривали… наоборот, про футбол поспорили… договорились еще, как деньги перечислять, на какой счет… а теперь, кстати, что делать… надо, наверное, Толиной маме их отдать?

Давай нашу часть тоже ей, сказала Нина.

Да, конечно.

Я такое облегчение испытал, когда она это предложила… а все равно не помогло.

Что-то сломалось, и пошла жизнь наперекосяк. В смысле у нас. Вроде бы и нормально все, ничего такого не происходит, а нет. Происходит. Мы не то чтобы разговаривать перестали, просто вдруг стало не о чем. Как дела? Нормально, а у тебя? Майку, конечно, обсуждаем, это понятно… нет, уже не Майку, это она раньше с именем была, а теперь стала – ребенок… А больше вроде и нету тем. Так полгода продолжалось.

Я не выдержал однажды. Скажи, говорю, прямо, что считаешь меня подонком, и что я виноват за Толю, и что мне надо уходить – и дело с концом, а то какой-то драмкружок колхозный получается… дешевое актерство…

Можешь остаться, говорит.

Спасибо, отвечаю, это щедрое предложение, оно услышано. Я пошел. Дай знать, когда вас здесь не будет полчаса, я вещи заберу. Ребенку можешь сказать что хочешь. Только меня предупреди, чтобы разночтений не было.

Она сказала – трус. Я не ответил.

Это давно уже было. Я посчитал как-то, когда не спалось, девятнадцать сериалов назад.

Вот это все, что ли, мне вам, Аля, рассказать? Я бы хотел, вообще-то, но не знаю как.

– Вот интересно, – говорю, – когда за любовь пьют, что имеют в виду? Чтобы она была?

– Ну да, – отвечает Альбина.

– Странно это, от нее же все неприятности. Люди потом ссорятся, начинают друг друга ненавидеть, до смертоубийства дело доходит, а мы пьем… за нее в смысле.

– У меня была одна, – сообщил Коля, – извини, Аля, это давно было, еще при Ельцине… Вот представляешь, она пришла ко мне в первый раз, ну выпили, закусили, телевизор работает, и я как бы, ну, типа, пора бы, значит… А она – ты что, сейчас «Голос» будет, там все решается, пройдет какая-то Семеновна в следующий тур или нет… А я – да ты что, какая Семеновна, какой «Голос», я уже неделю пощусь из-за тебя… а она такая вздохнула, легла на тахту и говорит – ладно, не посмотреть, так хоть послушать…

– Это, – спрашиваю, – ты к чему сейчас, не говоря про то, что при Ельцине «Голоса» не было?

– Ну ты же про любовь спросил. Вот я ее любил, поэтому вспомнил…

– Я бы от такой импотентом стал. И вообще, мне пора. Большой опыт, сын известно чего, подсказывает мне, что рубеж в триста грамм мне пересекать опасно. А тут уже остались кошкины слезы на донышке. А мне, между прочим, с утра нести смех и радость людям… пойду. Про мои сложные отношения с президентом обещаю вам, Аля, первой рассказать. Когда гриф секретности снимут.

– Дойдете, – спрашивает, – сами?

Вот Толя очень этот типаж любил – одиноких, неглупых, добрых. К нему как ни заедешь в Валентиновку – там всегда какая-нибудь сидит – близорукая и начитанная, и Толя накормлен. Как ни заедешь… вся жизнь, если разобраться, протекает от ни до не…

Мне так тепло стало, так жалко всех. Ну себя, конечно, в первую очередь. Так хорошо бывает только от полной безнадеги. Вот понятно же, почему Пушкин так осень любил. Летом – суета, надежды всякие, всюду нужно успеть, зимой – светская жизнь, балы там, дуэли… а осенью – всё, ничего не сбылось и уже не сбудется, сиди спокойно, жалей себя, стихи пиши, если умеешь…

– У меня, – говорю, – товарищ был, очень добрый человек и талантливый, жалко, ушел рано, под электричку попал… я надеюсь…

– Тебе, похоже, действительно пора, – сказал Коля.

– Да, точняк, просто сейчас помянем Толю, товарища моего, и я это самое…

– Последняя – всегда лишняя, сам же говоришь.

– Тут такое дело, понимаешь, с электричкой этой… А, ладно, проехали, извиняюсь за каламбур… Коньяку оставить вам? Хотя что тут оставлять? Добью и пойду.

Выхожу из лифта – у двери Майка сидит, рюкзак под задницей.

– Это еще что такое? А если бы я надолго ушел?

– Ну, я решила – час подожду и пойду, если тебя не будет.

– Надо бы ключи тебе, что ли, сделать… Случилось что-то?

– Нет, все в порядке.

– Заходи тогда… там только это…

– Срач?

– Молодец, умеешь слово подобрать… не прибрано.

– То есть и срач, и не прибрано?

– Складывается впечатление, что я дожил до остроумной дочери. Чего ты вдруг здесь?

– Суп привезла. Мама сказала – если не дождешься, термос просто у двери оставь.

– Суп, значит. В термосе. Мама сказала.

– Ага. Папе, говорит, в этом состоянии суп нужен.

– Понятно. Экспертам можно доверять. Сама будешь? Больше все равно ничего нету.

– Буду. Проголодалась как собака, пока ехала.

– Это хорошо. Люблю смотреть, как ты ешь.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, из-за невыполненного родительского долга… Сейчас денег нагребу и поведу тебя в «Пушкин», закажем все меню два раза, и буду я состоявшийся и гордый отец. Думай пока что

– Подумаю. Только мне в «Макдональдс» лучше.

– «Пушкин», как я догадываюсь, кажется избыточно буржуазным?

– Мне у тебя кое-что спросить надо.

– Наконец-то пригодилась отцовская мудрость и знание жизни… валяй, я специалист по всем вопросам.

– Я сценарий прочитала. Ну, тот…

Что пил – что не пил… как рукой сняло, голова только болеть начала.

– Где взяла?

– Мама дала. Я сама попросила, а то они как соберутся, всегда о нем говорят.

– Ясно. И?

– Мне понравилось.

– Это хорошо.

– Только я не понимаю, пап… Ну вы же с мамой из-за этого… ну, в смысле… нет? Правду только скажи, не загоняй, как мама.

– За базаром следи, когда о маме речь.

– Она про тебя то же самое говорит, в смысле, чтобы я… вот этими словами…

– Ладно, не об этом… Я не знаю, Майка, из-за чего. Сначала думал – да, из-за этого… теперь не знаю… Ну что ты хочешь, все-таки времени много прошло…

– Но я не понимаю – вы же с ней одинаковые?

– То есть?

– Ну вот все эти ваши заморочки – режим там, Чечня эта – вы же к этому одинаково относитесь. Мама вообще говорит, что все начальство гондоны.

– Алё, гараж, не все надо в рот тянуть, что на улице валяется. И что значит «эти ваши… заморочки», как ты выражаешься… А вам что, это все побоку? Вот тебе лично? Тусовке твоей?

– Ну да… Нет, ты подожди, не сердись. Но мы об этом вообще не разговариваем. Это же все давно было. Вы про это знаете, а мы-то что?

– Но ты-то все понимаешь? Я же тебе про все объясняю, нет? Мама, как выясняется, тоже в стороне не стоит.

– Я, положим, что-то знаю, я помню, что ты объяснял… но, пап, ну кому это сейчас надо?

А и правда, думаю. Мне когда было столько, сколько ей сейчас, – сильно я вдавался, о чем родители на кухне говорили? Вот это все – Горбачев туда, Ельцин сюда, реформы какие-то… Меня всерьез интересовал только состав «Динамо» и какого цвета трусы на Ленке Поповой. Почему Майка должна быть другая? Говорил же я Нинке – рано… но что теперь делать?

– Ты про Беслан слышала?

– Это там в школе что-то случилось? Да, нам на ОБЖ рассказывали, но я не точно помню.

– О-хо-хо, Майка… вот я тебя как-нибудь попрошу мне про рэп рассказать, вот я посмеюсь-то… Ладно, я попробую, что поймешь – то поймешь. Там, в этом Беслане заложников взяли, тысячу с лишним человек… Тебе тогда два года было.

– Детей?

– И детей тоже.

– Зачем? В смысле – кто? Чего хотели?

– Там мутная история. И не в этом дело. А в том, что был штурм, и триста с лишним человек убили. И детей тоже. Вот… после этого мы, я и… ты в курсе, что я не один этот сценарий писал?

– Я знаю, еще дядя Толя Вершинин, я его помню, ну не хорошо, конечно, но помню, высокий такой.

– Да. Правильно. Мы вдвоем его писали. А потом… да, потом оказалось, что он никому не нужен. А еще потом нам говорят – продайте, все равно вы с ним ничего сделать не сможете, возьмите деньги и исчезните, а будете упираться – останетесь и без денег, и без работы. Мы и продали. Точнее, хотели, но не успели, потому что… потому что… если честно, то я сказал первый – давай согласимся, и Толю уговорил. А он погиб сразу после этого…

– А сценарий продали?

– Нет, лежит. Вот ты прочитала.

– А чего тогда? Я правда не понимаю.

– Майка, это трудно объяснить. Тут много есть вещей, которые ты пока… Ладно, я просто скажу, а ты выслушаешь. Что не поймешь – спросишь… или потом еще об этом поговорим. Мы это писали не для денег… то есть как… короче… Нет, так я плохо объясняю. Мы это сделали после Беслана. Потому что мы знали, кто виноват, что людей убили. И мы хотели сказать правду. Мы думали, что нам за это спасибо скажут. Хрен на рыло, извини, пожалуйста, и никогда не повторяй. Вместо этого у нас начались неприятности. И чтоб тебя не грузить подробностями – мы прогнулись. Если честно, я первым, потом Толю уговорил, и мне иногда кажется, что он из-за этого… Все, правда, хорош, остальное – лишние тебе подробности…

– Так не продали же?

– Согласились продать, этого достаточно. Предали, значит. Я предал.

– Во-во, все точно, мама так и говорит – он пока себя не сожрет с потрохами, не остановится.

– Что-нибудь еще она говорит?

– Да, еще две вещи. Во-первых, кастрюля у тебя есть какая-нибудь? Суп перелей. Она сказала термос забрать, если ты дома, я тебе в субботу другой суп привезу.

– А вторая?

– Мама говорит, что, если ты не вернешься, она лет двадцать еще подождет и потом в доме престарелых найдет себе другого.

* * *

«Сериалом» этим я хотел пожаловаться на жизнь, но не получилось. Потому что жаловаться на жизнь – дурацкое дело. Более легкое занятие в России, чем быть пессимистом, – только пьяных обкрадывать.

Время, в которое мы все живем, – да, без слез на него не взглянешь, но бывало и много хуже. И когда-нибудь и оно закончится. Важно этот момент застать людьми. И тогда все будет хорошо. В крайнем случае – как обычно.

Когда это случится, я, например, вернусь к своей любимой российской журналистике (или она ко мне). А может быть, уже и нет, там посмотрим. В положении безработного есть свои плюсы.

Хотя сочинительство все-таки дается мне сложно. Единственный рассказ, который получилось придумать, не подглядывая за жизнью – «Справили, называется». Но он о том, как все решится. Вообще все.

Справили, называется

Есть номера, которые, когда высвечиваются, самое разумное – не отвечать. Вот на этот – точно не надо бы. Но деваться некуда – или сейчас ответишь, или потом все равно придется перезванивать. Потому что общая собственность – дело такое, бесконечное. То налоги какие-нибудь, то, не дай бог, капремонт, то что-то переоформить надо, и подпись твоя нужна как одного из собственников.

Самое обидное, что собственник ты только на бумаге, а время тратишь свое, настоящее. Шесть лет назад выписываться было особо некуда, поэтому решили, что пусть будет как есть, а так – конечно, она твоя, эта квартира, о чем речь, я же ушел, не ты.

Все как обычно – ни тебе здрасьте, ни как дела. Мне, говорит, помощь нужна.

Ну?

Тут начинается история. Ни с кем больше, конечно, такое произойти

Вот, представляешь, говорит, я ехала из Архангельска, и в купе у меня соседи – папа с мальчиком. Мальчику двенадцать. И он какой-то совершенно несчастный, худющий, просто весь на просвет, а еще такой типаж, знаешь, северный, светлые волосы, весь какой-то ломкий…

Типаж, говорю, знаю, но ты держись ближе к делу.

Ну вот, он когда из купе вышел, я у отца спрашиваю, а он такой, знаешь, незамысловатый, но хороший, работяга, но не жлоб….

Попробуй еще ближе к делу, я в тебя верю, у тебя получится.

А? А, да. Ну, он говорит, это из-за болезни. Нейробластома. В Москву едем обследоваться, в Бурденко. Шанс есть. Но небольшой. Потому что поздно диагностировали, Архангельск же. Ты себе не представляешь, какой пацан. Вообще. Добрый, ласковый, в Деда Мороза верит в двенадцать лет. Ну, вру, не в Деда Мороза, а в Санта-Клауса, это же вот это поколение.

Ты полаконичнее не можешь? – спрашиваю.

Не перебивай. Ну, мы с ним подружились, пока ехали. Я все три прихлопа, два притопа изобразила, и он ко мне проникся. И спрашивает – а вы как будете Новый год встречать? Я говорю – как все, это же такой семейный праздник, все соберутся, друзья придут, я всякое вкусное приготовлю, песни будем петь. А у него обследование на четвертое января. И Новый год он будет в стационаре встречать. Вообще один, мамы нету, я не стала спрашивать, куда девалась, мало ли, а папе возвращаться надо, потому что работа, ты себе не представляешь, что такое этот Архангельск, там работы нету вообще, и люди…

Ладно, все понятно, но я здесь при чем?

При том… Я ему наврала, что вот мы с мужем, и папа с мамой, и друзья, и жратва вкусная. А он говорит – можно я тоже? Отец ему – ты что такое несешь? А я растерялась, и вообще, и говорю – да, конечно, и ты приходи, я тебя из больницы заберу, и мы все вместе встретим Новый год. Он аж засветился, ты знаешь…

Я знаю, что ты больная на всю голову. Дальше что?

Ну вот. Я решила – всех позову, и будет Новый год, и вкусное, и песни будем петь, и я пацана этого выцарапаю из больницы на вечер. Папа с мамой согласились прийти. И Маринка с Иваном. Вот я тебе звоню, потому что нужен муж.

Шестилетней, говорю, выдержки.

Неважно. Один вечер побудешь мужем, трудно тебе, что ли. Когда тебе понадобится, я тебе тоже жену изображу, без проблем.

Боже упаси, только не это. Про то, что это все афера, я молчу. Но что у людей свои планы бывают на этот день, ты никогда не слыхала?

Но тут же такое дело, говорит.

Понятно. Кто бы удивлялся. Когда своим что-то надо, мы и головы не повернем. Но с любой приблудной дворнягой будем носиться как с писаной торбой.

С другой стороны, какие уж такие особенные планы? Никаких, на самом деле, всех достоинств, что свои. Купил парадного коньяка, икры и хотел выключить телефон на этот вечер, собственно, все. Но, значит, не судьба, филантропией будем заниматься.

Подарок же нужен, говорю. Что дарят двенадцатилетним мальчикам? Гаджет какой-нибудь, наверное?

Это уже мама с папой застолбили, Маринка с Иваном дарят лего, а ты волоки книжку, что ли.

Типа про Винни-Пуха?

Пойди в книжный и выбери хорошую. Можно не все на меня взваливать?

Можно, говорю, особенно если ты прекратишь повышать голос.

Я еще даже не начинала.

Знаю, ценю. Что-то к столу надо?

Нет, всего полно, и Маринка с мамой еще притащат.

Все-таки Винни-Пух, думаю, есть у него, наверное, не совсем же они дикие там, в этом Архангельске. О, Архангельск, там есть море. Взял поэтому «Энциклопедию пиратов». На всякий случай коньяк еще прихватил с икрой, не пропадать же добру.

Пацан действительно смешной оказался. Он на нас на всех смотрел так, как будто мультик первый раз в жизни увидел. Ел плохо. Ну, это понятно. Зато, когда дело до подарков дошло, тут все обрыдались, конечно. Потом позвонили отцу его в Архангельск. Потом пели.

Все филантропы держались очень мужественно. Георгий Сергеевич, конечно, когда я ему на глаза попадался, смотрел на меня, как снайпер в прицел. А Галина Петровна с Маринкой – нормально, вполне душевно мы потрепались, даже изображать особо ничего не пришлось. Шесть лет все-таки прошло, и квартиру я ей оставил как честный человек. Ваня – тот вообще, ему всё валенки по деревне.

В полвторого пацана уложили, стали расходиться. Я говорю – давай посуду помою, ты и так наишачилась сегодня.

Да, пожалуйста, что-то я устала, правда.

Вообще не вопрос, наоборот, мне приятно, потому что ты все-таки такой молодец, просто огромный.

Брось, невелик труд. Ты, если хочешь, оставайся, переночуешь, куда переться-то среди ночи. Утром позавтракаем все вместе, у нас там гора всего осталась.

Да-да-да, говорю. Для полного сериала не хватает только вот этого – утром мы изображаем счастливую пару, с обследованием все заканчивается удачно, а через месяц выясняется, что ты беременна. Нет уж, доброе дело сделали, и спасибо тебе, и не надо ничего придумывать.

Ну и ладно, говорит, ты иди, я домою.

Да мне несложно.

Иди, иди.

Шестого позвонила. Пришла, говорит, гистология. Все безнадежно.

И я не могу. Не могу, каждый день об этом думаю. Вот если бы я тогда остался – могло по-другому закончиться? Ну с обследованием этим. Все время об этом думаю. Знаю, что бред, поделать ничего не могу.

Девятого позвонил. Не могу, говорю, все время про это думаю.

Приезжай, отвечает, только холодильник пустой, молоко по дороге купи и яйца, я тебе хоть яичницу утром сделаю.

Я сначала хотел… потом говорю – молоко-то сколько процентов брать?

Спасибо

Эта книга появилась благодаря многим людям.

Спасибо:

Владимиру Владимировичу Путину – за окружающую действительность.

Михаилу Пиевскому, бывшему собственному корреспонденту газеты «Московские новости» в Киеве, – за идею.

Всем, кто работает в издательстве «Время».

Генералу-лейтенанту милиции Савелию Тесису – за первочитательство.

Валерию Баликоеву – за фонд «Протяни руку».

Дато Пипия – за теплые чувства, которые он испытывает к Кети Берулава.

Маргарите Ахвледиани – за окончательное знание того, что эта империя склеила ласты.

Директору Института трансплантологии Сергею Готье – за иллюзию перспективы.

Моей жене Людмиле Телень – за все вообще и за то, что она не настаивала на покраске забора до окончания работы над этой книгой, в частности.

Пошел красить забор, как Том Сойер.

Москва, 2015–2022