Дочь короля

Глава 1.

Обри Давид-Шапи

Дочь короля

Принцесса Анна Французская — правительница эпохи Возрождения

Элеоноре, Маго, Изауре и Беатрисе.

Введение

Почти пятьсот лет назад, 14 ноября 1522 года, принцесса Анна Французская, дама де Божё, герцогиня Бурбонская и Оверньская, дочь короля Франции Людовика XI и сестра Карла VIII, скончалась в тиши замка Шантель, вдали от пышности и суеты двора. Это была почти незамеченная обществом смерть, резко контрастировавшая с жизнью этой необыкновенной женщины, более полувека блиставшей при французском дворе. Она управляла королевством и своим герцогством с изяществом и властностью величайших правителей. Во время царствования четырех королей, Людовика XI, Карла VIII, Людовика XII и Франциска I, она поражала своих современников, принцев, королей и императоров, безграничностью своей политической власти, непревзойденным стремлением к славе и престижу, а также любовью к искусству и литературе.

Несмотря на то, что современники считали её одной из самых влиятельных женщин своего времени, и интерес, который она вызывает у историков и искусствоведов[1], принцесса Анна остается не слишком известной с точки зрения её власти и влияния во Франции на рубеже XV и XVI веков. Такая относительная неизвестность и забвение, несомненно, объясняется тем, что эта "дочь Франции" никогда не была королевой. Возможно, что её затмила слава Анны Бретонской, дважды королевы, которой принцесса Анна помогла подготовиться к исполнению её роли. Тем не менее она проявила себя как правительница, дипломат, мать и наставница, гуманистка, покровительница искусств и, наконец, щедрая меценатка. При королевском дворе Франции и в Мулене власть Анны нашла отражение в политических, символических, художественных и литературных формах, что сделало её одной из самых выдающихся принцесс Европы 1500-х годов.

Одновременно с исследованием мира, находившегося в муках политического и культурного возрождения, и погружением в прошлое французской монархии, эта книга ставит перед собой задачу раскрыть многогранность личности и деятельности этой необыкновенной женщины. Более того, она призвана развить новый взгляд на эту даму в свете ранее не публиковавшихся источников, дополняющих наши знания о этой дочери короля Франции.

Была ли Анна последней великой принцессой Средневековья или первой женщиной-правительницей эпохи Возрождения? Несомненно, она была и тем, и другим. Женщина, которую долгое время называли дама де Божё, жила на пересечении этих двух миров и стала связующим звеном между ними. Анна в совершенстве овладела наследием таких великих личностей, как первая женщина-писательница Кристина Пизанская и отец принцессы, Людовик XI, которые сформировали её взгляд на реальный мир и практику власти. Она была одной из первых, кто воспринял все художественные и интеллектуальные новшества и ввел их во Франции. На рубеже 1500-х годов сосуществовали два различных направления мысли, два художественных стиля, которые конкурировали, но не исключали друг друга[2]. Именно эту реальность Анна, возможно, больше, чем кто-либо другой, воплотила в себе и стала тому живым примером.

Во время преобразований и перестройки институтов королевских власти, в постоянно развивающемся королевстве, Анна стала свидетелем того, что современная ей монархия стала "душой" страны, находящейся в постоянном идеологическом поиске. Эта "душа институтов власти"[3], как называет её Дени Рише, была восприимчива к переменам, что было конкретно продемонстрировано введением женского регентства, осуществленного принцессой Анной в 1480-х годах.

Её роль наставницы и квазирегентши во главе королевства с 1483 года, после смерти отца, следует считать исключительной. Благодаря своей способности утвердить власть женщины в государстве и привести её к институционализированным рамкам регентства, благодаря своему участию в управлении королевством и своему положению опоры монархии, Анна оставила след в истории, как никто другой, став в эпоху Возрождения примером для многих женщин-правительниц во Франции и Европе.

Как правительница, она опиралась на доблестных и умелых военачальников, которым регулярно давала советы по стратегии. Как дипломат, она осуществляла искусную внешнюю политику, направленную на восстановление мира между европейскими государствами.

Принцесса Анна была женщиной, находящейся между двумя мирами. Верная средневековому представлению о добродетельной и благоразумной власти и идеалу доброго правления, заложенному в средневековыхЗерцалах, она была не менее восприимчива  к гуманистическим идеям, стремясь передать их другим. Как знаменитые библейские, античные и средневековые принцессы, она стала этическим и политическим образцом для всех своих современников.

Дочерью Людовика XI двигали политические амбиции, соизмеримые с властью, которой она была наделена, поэтому она считала необходимым окружать себя многочисленными дамами, чье присутствие рядом с ней повышало её власть и престиж. Хотя существование женского двора при королеве засвидетельствовано ещё в середине XV века, по-настоящему это явление проявилось в эпоху Возрождения, особенно под влиянием принцессы Анны. Находясь во главе созданного еюДамского двора, роль "дочери Франции" принимала различные формы: она была и наставницей, и покровительницей, и другом, и дипломатом. Принцесса, по отношению к сверстницам схожего статуса, сумела утвердиться в качестве центральной фигуры на европейской политической шахматной доске. Её культурное, духовное и политическое влияние на принцесс, пришедших к власти в эпоху Возрождения, было настолько значительным, что можно говорить о её настоящем политическом и интеллектуальном материнстве.

Более того, Анна заложила основы символики женской власти, которую можно было увидеть во время королевских протокольных церемоний, где она представала как экстраординарная фигура, уступающая только королеве. Она не переставала соотносить свой образ с повествующими о добродетелиЗерцалами, образцами для всех её современниц, королев, принцесс, знатных дам и женщин более скромного происхождения. Благодаря искусному церемониалу и литературно-исторической риторике она создала образ женщины-правительницы занимающей место на самой вершине монархии и обладающей огромной властью. В этом Анне помогали лучшие литераторы и художники, создавшие вокруг неё сияющий ореол из реальности и мифической выдумки.

Будучи заядлым библиофилом, Анна славилась своей богатой книжной коллекцией, что свидетельствует о ней как о человеке переходного периода между поздним Средневековьем и эпохой Возрождения. Унаследовав от своих предшественников интерес к иллюминированным рукописям, она обогатила свою библиотеку прекрасными фолиантами заказанными у величайших мастеров XV века. По мере того как книгопечатание постепенно набирало обороты, Анна одной из первых заинтересовалась этой новой технологией и признала качество работ печатников, став для них настоящей покровительницей.

Её собственное мышление находилось на пересечении двух миров. Написанные ею собственноручноНаставления Анны Французской, герцогини Бурбонской и Оверньской, своей дочери Сюзанне Бурбонской(Les Enseignements d'Anne de France, duchesse de Bourbonnois et d'Auvergne, à sa fille Susanne de Bourbon) содержат квинтэссенцию средневекового мышления характерного дляЗерцал принцеви в то же время являются гимном новым идеям гуманизма эпохи Возрождения. Они перекликаются с зарождением новой цивилизованности, основанной на искусстве галантности из-за постоянного присутствия женщин при дворе. Этих дам, окружавших Анну при её дворе в Мулене и наделенных теми самыми добродетелями, описанными

Искусство не стало исключением: принцесса Анна жила в эпоху сосуществования средневековой готики и наступающей эпохи Возрождения, что нашло отражение в стилистическом разнообразии её художественных заказов. В мире, где расцвет искусства сочетался со свободным распространением произведений литераторов и художников, она не только была современником этого плодотворного периода их творчества, но и принимала в нём самое активное участие. Двор принцессы в Мулене отражал исключительное художественное изобилие, смешение жанров и сосуществование в 1500-х годах двух модернов северной и южной Франции,[4] воплощенное в одновременном творчестве фламандского художника Жана Эйя в Мулене и итальянца Бенедетто Джирландайо в Эгпересе.

Принцесса Анна не переставала демонстрировать свою любовь к искусству и неутолимую жажду к приобретению все более прекрасных и многочисленных произведений, будь то в области живописи, скульптуры, ювелирных изделий, витражей, гобеленов или эмалей. Таким образом, она стала одной из первых, а возможно, и первой "принцессой эпохи Возрождения", даже раньше королевы Анны Бретонской.

В тени двора

1461–1483

Тайна рождение в Брабанте

Рождение старшей дочери короля Людовика XI и его второй жены, королевы Шарлотты Савойской, окутано тайной. Нет никакой уверенности в том, когда и где она родилась. Некоторые хронисты указывают на брабантский городок Женап, куда её отец, тогда ещё Дофин, бежал, не покорившись воле своего отца Карла VII, которого он вполне обоснованно подозревал в шпионаже за собой.

После этого Дофин стал проводить "агрессивную дипломатию"[5], неоднократно провоцируя отца, недовольного браком наследника с Шарлоттой Савойской, заключенного без королевского одобрения. Дофин Людовик женился на дочери герцога Людовика Савойского и герцогини Анны Лузиньян, сначала 7 марта 1451 года в Шамбери по доверенности, а затем в Гренобле 2 апреля. Невесте было около одиннадцати лет, что объясняет, почему брак не был консумирован до 1457 года. Чтобы избежать королевского гнева, Людовик попросил убежища у герцога Бургундского Филиппа III Доброго, предоставившего в распоряжение принца свой замок в Женапе.

В 1459 и 1460 годах у супругов родились двое детей, которые умерли в младенчестве: Иоахим и Луиза. Анна, вероятно, родилась 3 апреля 1461 года, за несколько месяцев до восшествия Людовика XI на королевский престол в июле того же года. Малышке было всего несколько недель от роду, когда 24 июля 1461 года стало известно о смерти Карла VII. Людовик XI сразу же поспешил в Сен-Дени, чтобы присутствовать на похоронах отца, а 15 августа был коронован в Реймсе. Шарлотта Савойская, оставшаяся в Брабанте, на этой пышной церемонии не присутствовала. Только в конце лета 1461 года она покинула владения герцога Бургундского, чтобы присоединиться к своему мужу обосновавшемуся в долине Луары. Людовик XI, поселил свою семью в дорогой его сердцу Турени, где родились ещё одна его дочь, Жанна (в Ножан-ле-Руа) и Дофин (в Амбуазе), будущий Карл VIII. Все трое находились под опекой матери. Как свидетельствуют счета королевского двора, к принцессе Анне были приставлены несколько кормилиц, няня, две горничные и фрейлина[6].

Пешка на европейской матримониальной шахматной доске

Благодаря своему уму Анна, безусловно, была любимым ребёнком своего отца, но это не помешало юной принцессе уже через несколько месяцев после рождения стать объектом политических интриг, пешкой на европейской дипломатической и матримониальной шахматной доске, как и все маленькие девочки её статуса.

Будучи всего несколько месяцев от роду дочь Людовика XI была обручена со своим кузеном Николя, титулярным герцогом Калабрийским, сыном герцога Иоанна Лотарингского и Марии Бурбонской. Анжуйский дом, к которому принадлежал Николя, в то время был очень влиятелен и дорог Людовику XI, который сам происходил из него по своей матери Марии Анжуйской. По случаю обручения Людовик XI подарил своей дочери виконтство Туар, а также сеньории Маран и Берри.

Впоследствии Николя отказался от союза с королем Франции, предпочтя сближение с герцогом Карлом Бургундским, к тому времени уже ставшим врагом Людовика XI, и пообещавшим ему в жены свою дочь и единственную наследницу Марию. Внезапная смерть Николая в 1473 году формально поставила крест на планах женить его на Анне. Если верить сеньору де Ла Вогийону, который на протяжении многих лет ревностно служил принцессе и хорошо её знал, Анна была глубоко опечалена смертью своего предполагаемого жениха. В траурномПлаче по поводу смерти Анны Французской, который он посвятил принцессе после её смерти, Ла Вогийон выразился следующим образом:

Знатнейший герцог Калабрийский,

обручившись с Анной, подарил ей кольцо,

Не очень дорогое, но оно понравилось

Принцессе и ценилось ей больше,

Чем золото, серебро, и драгоценные камни.

Она бережно хранила его

До самой своей смерти,

и это непреложная истина. […]

И так случилось, что этот герцог умер

Через шесть лет после обручения с Анной,

Вскоре это горе, как и все сущее, прошло,

но все же сильно ранило и пронзило

благородное сердце юной невесты;

В последствии было решено.

Выбрать ей в мужья, одного из родичей,

Достойного и верного Пьера Бурбонского[7].

Анна была помолвлена с Пьером де Божё, за которого и вышла замуж в возрасте тринадцати лет. Брачный договор был подписан в Жаржо в ноябре 1473 года, а свадьба отпразднована в Монришаре в следующем году.

Брак с Пьером де Божё, опорой королевской власти

Вопреки всем ожиданиям, это стало началом долгого, счастливого и плодотворного в политическом плане брака. Родившийся в 1439 году, самый младший из пяти сыновей герцога Карла I Бурбонского и герцогини Агнессы Бургундской, Пьер был старше своей жены на двадцать один год, и уже обладал большим опытом в политике. Поначалу, Пьер как и два его старших брата, герцог Иоанн II Бурбонский и кардинал Карл Бурбонский, был настроен к Людовику XI откровенно враждебно. Иоанн II в прошлом был верным сторонником Карла VII, что объясняло недоверие к нему Людовика XI. Король умело держал его в своём окружении, но никогда не предлагал ему желанных наград, в частности, должности коннетабля. Отношения между этими двумя людьми были сложными, неоднозначными и полными недоговоренностей[8]. Не намного лучше были взаимоотношения короля и  кардинала Карла Бурбонского.

Хотя Пьер происходил из рода, относительно лояльного к королевской власти, он, как и его братья,

Был только один человек из королевского дома Франции, которого упомянутый король Людовик XI любил и почитал, пока был жив, а именно Пьер сеньор де Божё […], которому, поскольку он знал его как миролюбивого, благодушного человека доброй воли, без злобы и обмана, он отдал в жены свою старшую дочь мадам Анну[9].

Этот удачный политический ход позволил Людовику XI заодно помешать запланированному браку между Пьером и Марией Орлеанской, который скрепил бы потенциально опасный для королевской власти союз двух могущественных семей. Вскоре был заключен брак другой дочери короля, принцессы Жанны Французской, с Людовиком II Орлеанским. Если верить показаниям, данным на бракоразводном процессе супругов, Людовик XI надеялся, что этот брак будет бесплодным. Таким образом, опасность, которую представлял для короны Орлеанский дом, была временно предотвращена.

В 1474 году, когда Пьер женился на Анне, он был лишь младшим сыном в семье. Ничто не предвещало, что однажды он станет могущественным герцогом Бурбонским и Оверньским, обладавшим огромными владениями в самом сердце королевства. Это могло произойти только в случае отсутствия наследника у его старшего брата Иоанна, поскольку средний из братьев, Карл, был священнослужителем и хоть и имел многочисленных детей, но все они считались бастардами. Несомненно, эти нюансы не ускользнули от зоркого глаза проницательного и хитрого "короля сватовства" Людовика XI[10], поэтому брак Анны и Пьера был политически просчитанным решением.

К концу 1460-х годов Пьер де Божё, поклявшийся в непоколебимой верности королю, стал его близким другом, что послужило назначению принца на многочисленные должности и поручению важных миссий, не говоря уже о землях, переданных ему во владение. Такие преимущества и близость к государю не понравились его старшим родственникам, ревностно смотревшим на то, как их младшего брата продвигают по службе. Королевские поручения лились на Пьера рекой, и сеньор де Божё быстро стал для короля опорой в проведении политики, заключавшейся, в частности, и в том, чтобы привести к повиновению склонных к мятежу великих принцев. В 1472 году Пьер был назначен губернатором Гиени с поручением приструнить графа Арманьяка и добиться его капитуляции, что и произошло 15 июня того же года. В следующем году сеньор де Божё стал главой Совета своего будущего тестя. В 1476 году король поручил Пьеру осаду замка Шарля, герцога Немурского, закончившейся 9 марта капитуляцией последнего. За это Пьер получил от короля графство Ла-Марш, сеньорию Монтегю-ан-Комбре, а также графства Клермон-ан-Бовези и Божоле, которые  Иоанн II Бурбонский, под давлением короля, был вынужден уступить младшему брату. Таким образом, Людовик XI сделал Пьера одним из великих принцев королевства. Король отдавал предпочтение своему зятю практически во всём, и со временем это только усиливалось, вплоть до смерти Людовика в 1483 году, хотя историк и политик Филипп де Коммин упоминает о некотором недоверии короля к Пьеру в конце жизни монарха. Благодаря своим успехам на службе короне, сеньор де Божё в 1481 году был назначен губернатором Лангедока, а Людовик XI приказал Дофину подчиняться Пьеру во всех обстоятельствах.

Более десяти лет сеньор де Божё добросовестно проводил в жизнь политику Людовика XI, направленную против великих принцев королевства, некоторые из которых затаили на Пьера лютую обиду. Когда 31 августа 1483 года король скончался, Пьер де Божё оказался в чрезвычайно выгодном положении, чтобы помочь ещё несовершеннолетнему Карлу VIII в управлении государством.

Любимая дочь Людовика XI: привязанность и политические пристрастия

Привязанность Людовика XI к Пьеру де Божё, несомненно, не была связана с его положением мужа любимой дочери короля. То, что Анна в глазах своего отца была лишь пешкой на политической шахматной доске не вызывает сомнений. Тем не менее, похоже, что между ними были теплые отношения, о чём свидетельствуют письма, которыми они обменивались в 1470-х годах. Отец называл её "дорогой и горячо любимой старшей дочерью Анной"[11], чего он в общем-то делать не привык.

Хронисты отмечают, что король отдавал предпочтение старшей дочери, которая напоминала ему его самого по политической расчетливости и уму. Хотя Людовик XI редко виделся со своим сыном Карлом, безвыездно проживавшим в хорошо укрепленном Амбуазе, и не проявлял интереса к своей второй дочери Жанне, несчастной хромоногой жене герцога Людовика II Орлеанского, будущего Людовика XII, он регулярно общался с Анной и её мужем Пьером. Об этом свидетельствует одно из немногих сохранившихся писем принцессы к отцу:

Монсеньор, из письма, которое Вы соблаговолили мне написать, и из писем докторов я знаю, что у Вас подагра, и самая большая неприятность для меня знать, что Вы больны, и то, что меня нет рядом с Вами. Умоляю Вас, монсеньор, приказать тем, кто приезжает, сообщать мне о Вашем здоровье, потому что, клянусь, я сильно переживаю, когда от Вас долго не известий. Мы все молим Создателя даровать Вам здоровье и долгую жизнь.

Ваша смиреннейшая и послушная дочь Анна[12].

Принцесса часто посещала отца, почти безвыездно проживавшего в своей любимой резиденции, замке дю Плесси-ле-Тур, ныне лежащем в руинах. В счетах есть запись о том, что камергеру короля в 1481 году заплатили семьливров"за то, что он привёз восемь лодок в Плесси-дю-Парк […] для монсеньора, мадам де Божё, всех служащих двора и ещё нескольких человек, которые находились в упомянутом Плесси, когда вода в реке поднялась […]"[13]. В 1481 году двадцатилетняя Анна постоянно находилась вместе мужем в резиденции государя, максимально ограничившим доступ к своей персоне. В том же году король подарил своей дочери графство Жьен[14].

Характер принцессы Анны и то, как она подходила к вопросу осуществления власти и пользовалась ею, полностью соответствовали нравам короля. Многочисленные качества, которыми была наделена принцесса, не остались незамеченными её отцом, очень рано распознавшим в своей дочери тонкий ум. Людовик всячески стремился развить его, дав дочери прекрасное, по тем временам, образование. В своёмПлачесеньор де Ла Вогийон упоминает о внимании, которое Людовик XI уделял образованию своей дочери и её верности делу "своего отца". Автор утверждает:

В юности она прилежно училась.

Её отец хотел сделать Анну

Настолько же мудрой как он сам.

И своими наставлениями

Стремился привить ей добрые нравы[15].

Несомненно, принцесса читалаРозу войны(Rosier des guerres),зерцало, написанное по просьбе Людовика XI

Похоже, что прежде всего, Анна унаследовала от короля пристрастие к большой политике. Авторы эпохи Возрождения настаивают на полном духовном родстве отца с дочерью. Венецианский посол Джироламо Зорци, находившийся при французском дворе с 1485 по 1487 год, описывал Анну как "женщину очень серьёзную и умную, пошедшую по стопам своего отца"[17].

Культурная принцесса: по стопам королевы Шарлотты Савойской

Однако, отношения с матерью были куда менее теплыми. Как мы уже видели, Анна выросла в долине Луары, столь ценимой королями и их двором. Там она под присмотром своей матери, Шарлотты Савойской, получила начальное образование. Хотя королева была относительно не амбициозной и мало принимала участия в управлении королевством, к которому Людовик XI гораздо охотнее привлекал свою дочь, Шарлотта, была очень культурной женщиной, имела в своей библиотеке множество произведений и "питала большую любовь к чтению и книгам"[18]. Таким образом, несомненно, что именно мать, сыграла ключевую роль в интеллектуальном воспитании своей дочери.

Анна обладала солидной начитанностью, что стало результатом частого посещения библиотек её родителей. Точное содержание библиотеки короля неизвестно, поскольку не сохранилось ни одной её описи, но мы знаем, что она была чрезвычайно обширна. Библиотека же Шарлотты Савойской стала предметом весьма полной инвентаризации, дающей нам существенную информацию о вероятных читательских предпочтениях Анны[19]. Наряду с многочисленными благочестивыми опусами, составлявшими большинство книг, в королевской библиотеке были и достойные внимания принцессы светские произведения. Более того, они, несомненно, повлияли на её представление об осуществлении власти и побудили задуматься о месте женщины в мире, где управлением и политикой занимались только мужчины. Важное значение, которое придавалось работам о практике управления и о женщинах во власти, свидетельствует о явном интересе к этим двум вопросам, в том числе и со стороны королевы Шарлотты, которую обычно воспринимали как даму далёкую от политики.

Важную роль играли произведения Джованни Боккаччо, в частности, его книгаО случаях с знатными мужчинами и женщинами(Des cas des nobles hommes et femmes), в которой было представлено много волевых и целеустремленных женщин. Однако Кристина Пизанская превосходила своего знаменитого соотечественника по количеству произведений в библиотеке королевы, среди которых былиКнига о Граде женском(Le Livre de la Cité des dames),Книга о трех добродетелях для обучения дам(Le Livre des trois vertus à l'enseignement des dames) иПослание Офеи Гектору(L'Épistre de Othéa a Hector). Кристина Пизанская, автор многочисленных произведений о реальной политике, посвященных королям Карлу V и Карлу VI, а также королеве Изабелле Баварской, стала нравственным ориентиром для всех принцесс позднего Средневековья. Хотя Кристина жила на несколько десятилетий раньше Анны, труды писательницы представляли собой источник, из которого можно было почерпнуть эталон этичного поведения в области политики. В XV веке Кристина Пизанская утвердилась в качестве ведущего политического теоретика. Её влияние на дочь Людовика XI неоспоримо, особенно в плане видения женщины во власти, которое она развивала и пропагандировала в своих книгах.

Одно из главных мест в библиотеке занималаКнига для обучения своих дочерей(Le Livre pour l’enseignement de ses filles) шевалье де Ла Тур Ландри, а такжеЗерцала принцеви книги об осуществлении власти, такие какНаставление молодому принцу(L’Instruction d’un jeune prince) иКнига о правлении королей(Livre du gouvernement des rois).Зерцалапредназначались для морального и духовного воспитания принцесс, особенно тех, кому суждено было стать королевой или регентшей. В Средние века такие наставления были очень популярны среди элиты.

После смерти королевы Шарлотты в 1484 году, именно Анна унаследовала большую часть библиотеки своей матери. Эти книги впоследствии пополнили прекрасную библиотеку герцогов Бурбонских, унаследованную Пьером де Божё, когда в 1488 году он стал герцогом. Об этом свидетельствует опись, составленная в 1523 году, когда герцогство Бурбонское отошло к короне[20].

Став в 1488 году герцогиней Бурбонской и Оверньской, Анна смогла значительно разнообразить и обогатить своё чтение. В герцогской библиотеке хранилось множество книг по истории: четыре томаХроник Франции(Chroniques de France), три томаХроник Англии(Chroniques d’Angleterre) Фруассара,Хроника Нормандии(Chroniques de Normandie), а такжеХроника монсеньора Святого Людовика, короля Франции(Croniques de Monseigneur Sainct Loys, roy de France),Хроника доброго герцога Людовика Бурбонского(Croniques du Bon duc Loys de Bourbon) и книгаБерты Большеногой(Berthe au grand pied), которая до наших дней не дошла, но могла повествовать о женщине-правительнице.

Зерцала принцеви другие произведения, посвященные управлению государством, были очень многочисленны. В герцогской библиотеке хранились четыре экземпляраПравления государей(Le Régime des princes), справочника по практике управления государством. Хотя эти книги были адресованы мужчинам, они могли найти в лице принцессы Анны внимательного читателя.

Литература для женщин и о женщинах была представлена в герцогской библиотеке пятью произведениями Боккаччо и пятнадцатью — Кристины Пизанской: три экземпляраКниги о Граде женском(Livre de la Cité des Dames), четыре экземпляраПослания Офеи Гектору(L'Épistre de Othéa a Hector), два экземпляраПути долгого учения(Chemin de longue estude), четыре экземпляраКниги о трех добродетелях для обучения дам(Livre des trois vertus à l’enseignement des dames),Послание королеве Франции(L’Epistre à la reine de France) иДи о Пуасси(Dit de Poissy). Среди сочинений о женщинах написанных итальянцами бросается в глаза преобладание названий, специально посвященных пропаганде женской силы воли и защите женщин. Легко заметить их влияние на Анну в её политической практике и вНаставлениях, которые она написала для своей дочери вскоре после 1500 года и к которым мы вернёмся позже. Таким образом, количество книг, на которых основывалась литературная, историческая и политическая подготовка принцессы, было весьма обширно.

Первые шаги Анны в политике

До 1480-х годов Анна оставалась в стороне от политических дел и была скорее их наблюдателем, чем участником. С момента своего замужества, когда ей было едва ли больше десяти лет, принцесса жила при королевском дворе, где за ней присматривали бдительные, внимательные и даже подозрительные глаза. Нет никаких сомнений, что она с ранних лет была хорошо знакома с тайнами, интригами и двуличием двора. Анна узнала, что это зачастую безжалостный мир, где сказанное редко совпадает с задуманным, а увиденное также редко совпадает с действительностью. Несомненно, отец рассказывал ей о своём недоверии к великим принцам королевства и тем, кто часто посещал его двор. Она, несомненно, понимала, почему король предпочитал окружать себя выходцами из городской буржуазии идворянства мантии, такими как Жан Бурре и Юмбер де Батарне, а не принцами крови, которые на его взгляд были слишком склонны к мятежам. Эти новые, возвеличенные королем, государственные деятели, были по своему происхождению очень

Её первые шаги в политике были весьма незначительными и незаметными для посторонних глаз. Когда же Анна стала принимать участие в делах королевства? Ответить на этот вопрос сложно, поскольку она была женщиной замужней и все миссии официально поручались не ей, а её опытному в политике мужу.

Чувствуя приближение своего конца, Людовик XI стал беспокоиться о том, как без сопротивления со стороны принцев крови передать корону своему наследнику. По этой причине король сопроводил написанное по его просьбезерцало Роза Войныустными наставлениями, которые он 21 сентября 1482 года в присутствии многочисленных свидетелей дал Дофину Карлу лично. Эти наставления вскоре были обличены в форму ордонанса, зарегистрированного Счетной палатой и Парламентом 7 и 12 ноября того же года[21].

В компании самых влиятельных дворян и советников королевства Людовик XI посетил Карла, проживавшего под присмотром верного Жана Бурре, в замке Амбуаз. Королеву Шарлотту на эту важную церемонию не пригласили, а вот старшая дочь короля была рядом с отцом, и видела как Дофин в присутствии Этьена де Веска и сеньора де Майе выслушал рассказ отца о положении дел в королевстве. Король дал сыну множество советов, призванных избавить его от бед, с которыми он сам столкнулся в начале своего царствования: междоусобиц, заговоров и мятежей знати. Чтобы сохранить мир в королевстве (политический идеал, к которому должны стремиться все правительства), юный король должен был сохранить в должностях всех королевских чиновников и уделить внимание советам принцев крови и своего рода, чего Людовик XI при восшествии на престол в 1461 году старался не делать. Основные наставления, зафиксированные в ордонансе, гласили следующее:

Мы приказали, повелели и обязали его, как отец может поступить со своим сыном, чтобы он управлял, поддерживал порядок и сохранял упомянутое королевство с помощью советов и консультаций наших родственников и принцев нашей крови и рода, а также великих баронов, рыцарей, капитанов и других знатных и мудрых людей, доброго ума и поведения, и главным образом тех, кого он должен считать добрыми и верными[22].

Царствование Карла VIII должно было стать продолжением предыдущего, и Людовик XI, чтобы сохранить стабильность в королевстве, советовал сыну продолжать политику которую проводил сам, что соответствовало идеалу мудрости, как его представляли себе различные средневековые политические теоретики. В соответствии с традицией, король выбрал для руководства опытных и верных советников из своего рода. Более того, отец заставил Дофина поклясться соблюдать эти рекомендации перед "монсеньором де Божё, графом де Марле, маршалом Франции, архиепископом Нарбонским, сеньорами дю Бюшаж, де Пресиньи, дю Плесси-Бурре, де Солье, Жаном де Дуа, губернатором Оверни и Оливье Гереном, магистром двора"[23].

В ордонансе первым назван Пьер де Божё, единственный из принцев крови, подписавший документ. Большинство других свидетелей были креатурами Людовика XI, недавно им облагодетельствованными или представителями буржуазии. Особое место, отведенное зятю короля, свидетельствует о его главенствующем положении в королевском Совете.

Возникает вопрос: кто же эти "родственники и принцы нашей крови и рода", которых новый король "должен считать добрыми и верными"? Для современников ответ был очевиден: это супруги де Божё, прямо указанные как люди будущие осуществлять власти и естественные советники Карла. Весьма вероятно, что 21 сентября 1482 года король устно назвал их своему сыну, поскольку в большинстве источников этот выбор объясняется как само собой разумеющийся. Надо сказать, что родственников которым Людовик XI действительно доверял было немного, и все при дворе знали о его недоверии к Людовику Орлеанскому, другому своему зятю. Несколько лет спустя в письмах Карла VIII, ордонансах и союзных договорах, подписанных супругами де Божё, упоминается решение Людовика XI поручить им опеку над королем, а также неоспоримость этого назначения.

Клод де Сейссель пишет:

Был только один человек из королевского рода Франции, которого упомянутый король Людовик XI, пока был жив, любил и почитал, а именно Пьер сеньор де Божё […]; кроме этого, он одарил его большими владениями и дал ему несколько весьма почетных должностей и, наконец, зная, что приближается конец его дней, приказал, чтобы он и его упомянутая жена взяли на себя управление королевством и руководство персоной и делами Карла, его сына и наследника, и рекомендовал их ему больше, чем кого-либо другого[24].

Подтверждая мнение современников, Ален Бушар писал, что Людовик XI "приказал доверить опеку над своим сыном во время его молодости своей дочери мадам де Божё"[25], назначив принцессу фактическим главой государством ещё до своей смерти.

В конечном счете, свидание в Амбуазе стало частью общей политической линии, направленной на подготовку плавного перехода власти под контролем супругов де Божё. Этот эпизод рассматривался как основание для их верховной власти в королевстве, проистекавшей из авторитета и воли покойного короля.

Филипп де Коммин также сообщает, что несколько месяцев спустя Людовик XI доверил бразды правления Пьеру де Божё:

[Людовик XI] послал за монсеньором де Божё, приказав ему отправиться к Дофину, своему сыну, который находился в Амбуазе, и рекомендовать ему тех, кто служит его отцу. Он [Людовик XI] передал ему [Пьеру де Божё] все полномочия и опеку на сыном, рекомендовав следить за тем, чтобы более к нему никто не приближался[26].

А сеньор де Ла Вогийон, о близком знакомстве которого с принцессой мы уже упоминали, добавляет:

Перед смертью Людовик, её отец,

Дал ей четкий наказ,

Чтобы от имени Карла, её брата,

В королевстве распоряжался,

Её муж, добрый герцог Пьер[27].

В последние годы правления Людовика XI Пьер де Божё прочно утвердился во главе государства и был готов верно служить юному Карлу VIII.

Приём маленькой Маргариты Австрийской (июнь 1483 года)

1483 год стал особенным, поскольку это был год перехода власти от одного короля к другому. В конце весны того же года Анна получила от отца первое, выведшее её из тени, официальное поручение ― встретить и сопроводить ко двору Маргариту Австрийскую. После многолетней войны Людовик XI недавно заключил мир со своим давним врагом герцогом Максимилианом Австрийским. В 1482 году два государя подписали Аррасский договор, один из пунктов которого предусматривал брак Дофина Карла с Маргаритой, дочерью Максимилиана и наследницей герцогства Бургундского, доставшегося ей от матери Марии Бургундской. Это была политическая победа Людовика XI, поскольку герцогство Бургундское, которое он так долго стремился присоединить, после заключения брака, должно было стать неотъемлемой частью королевства.

Родившаяся

Выехав из долины Луары, которую Анна почти не покидала с детства, она по пути в Эден сделала остановку в Париже. Торжественный въезд дочери короля в столицу состоялся 19 апреля 1483 года. По случаю своего первого визита в Париж Анна потребовала предоставить ей исключительное право на помилование, чтобы освободить некоторых заключенных, содержавшихся в тюрьме Консьержери. Однако Парижский Парламент ей отказал, сославшись на то, что эта прерогатива принадлежит только королю, королеве или Дофину. В постановлении Парламента, датированном 28 апреля 1483 года, говорилось, что "было решено, что эта дама не может освободить указанных заключенных без специального распоряжения короля"[28]. Хотя требование принцессы не было удовлетворено, оно говорит о том, что Анна, не занимавшая никаких государственных должностей, считала, что у неё, как у дочери короля Франции есть прерогативы равные прерогативам королевы Шарлотты. Похоже, что Анна самовольно пыталась присвоить суверенные права своей матери.

Однако источники свидетельствуют, что Анна в этом вопросе проявила настойчивость и через несколько дней, добравшись до Эдена, повторила свои требования, которые были удовлетворены. О том, что во время первого визита в город ей было позволено освободить заключенных, свидетельствует грамота с её титулом:

Анна, старшая дочь короля Франции, графиня Клермона, Ла Марша, Жьена и дама де Божё.

Да будет всем известно, что в соответствии с правами, привилегиями, прерогативами и преимуществами, которыми всегда обладали дети короля Франции и которыми мы привыкли пользоваться, мы, среди прочего, имеем желание и право, при нашем первом въезде в каждый город и место в этом королевстве, где мы никогда ранее не бывали, освободить и вывести из тюрьмы всех заключенных, […] и да будет так, что при нашем первом въезде в Эден, в который мы никогда ранее не бывали, все тюрьмы этого города были открыты.

Дано в упомянутом Эдене в мае месяце, в год тысяча четыреста восемьдесят третий[29].

Это знаменательное событие свидетельствует о стремлении Анны, как и подобает христианской принцессе, проявлять милосердие и пользоваться как и её мать правом на помилование, которое Парижский Парламент отказался ей предоставить. Несомненно, что она сделала это при негласной поддержке отца, и таким образом, как "старшая дочь короля Франции", впервые прикоснулась к частичке королевского суверенитета и политической власти.

Анна также официально воспользовалась символической властью, принадлежавшей ей по праву королевского происхождения, официально приняв во Франции юную Маргариту Австрийскую, что было беспрецедентным случаем. По этому случаю принцесса получила подарки, воздававшие ей честь, поскольку она олицетворяла собой зарождающиеся политический авторитет, имевший право на власть как дочь короля Франции[30].

Судя по источникам, в течение всей весны 1483 года супруги де Божё, были полностью заняты подготовкой к обручению Карла и Маргариты. Дочь Людовика XI, как вторая по значимости, после Дофины, женщина в королевстве, взяла на себя организацию торжественных церемоний. К тому же представив парижанам Маргариту, при её въезде в город, как будущую Дофину, Анна проявила себя гарантом преемственности монархии.

Наконец, спустя несколько недель Анна заняла главное место на церемонии обручения Карла и Маргариты, которую она провела вместо Людовика XI, уже слишком ослабевшего, чтобы присутствовать на этом событии:

Чтобы пойти в церковь, монсеньор Дофин покинул покои, где он проживал […] держа монсеньора де Божё за руку, а с другой стороны находился монсеньор де Дюнуа […]. А в упомянутую церковь мадам Дофину сопроводила мадам де Сегре, с которой рядом находились мадам де Божё и супруга адмирала[31].

Таким образом, в отсутствие короля супруги де Божё выступили в роли гарантов и свидетелей, только что произошедшего в Амбуазе, обручения детей двух монархов.

Это событие имело для Анны очевидное символическое значение, но оно также стало её первым участием в политическом действе. Отец постепенно выдвигал её на передний план вместе с мужем, и таким образом супружеская пара была готова взять на себя ответственность и поддержать молодого Карла VIII, когда 30 августа 1483 года после продолжительной болезни король Людовик XI скончался. Анне и Пьеру теперь оставалось только утвердить себя во главе государства.

Глава 2.

От тьмы к свету

1483–1484

До 1483 года Анна в основном ограничивалась ролью жены и дамы (сеньоры), в средневековом понятииdomina, управляя своими многочисленными владениями, в частности графством Жьен и виконтством Туар, подаренными ей отцом. Благодаря главенству Пьера де Божё в королевском Совете, к моменту смерти Людовика XI супруги уже прочно утвердились у власти. Положение Пьера как главы Совета и опоры королевства стало серьёзным преимуществом, когда речь зашла о том, кто встанет во главе правительства.

Безотлагательный захват власти

На следующий день после смерти Людовика XI супруги де Божё сразу же взяли королевство под свой контроль. Об этом свидетельствует письмо Пьера, отправленное 31 августа 1481 года из Амбуаза жителям города Труа в Шампани[32]. Зять короля был обязан объявить городам королевства о смерти государя и воцарении его сына Карла VIII. Таким образом, это письмо представляло собой акт перехода власти, поскольку оно было распространено ещё до письма молодого короля, написанного на следующий день. В повелительном тоне сеньор де Божё увещевал жителей Труа молиться за усопшего монарха, беречь свой город и проявлять преданность и верность Карлу VIII. Главной заботой мужа Анны была преемственность короны и с первого дня царствования своего шурина он позиционировал себя как защитника королевской власти и суверенитета. На следующий день Карл VIII написал письмо, почти дословно повторяющее письмо Пьера де Божё.

Пьер и Анна сразу же прибегли к риторике, направленной на то, чтобы представить себя в качестве блюстителей королевского суверенитета, защитников короля и общего блага, и отвергнуть обвинения в узурпации, которые могли и вскоре выдвинули их противники. Супруги также объявили себя посредниками между Карлом VIII и королевством, стараясь поддерживать плодотворный диалог с обществом. Обстоятельства для сестры и зятя нового короля складывались очень благоприятно, хотя, учитывая общеполитическую ситуацию, ничего нельзя было считать само собой разумеющимся.

Карл VIII родился 30 июня 1470 года и был ещё несовершеннолетним, поэтому сразу же встал вопрос о регентстве, тем более,

Традиционно опека над детьми короля Франции и, иногда, опека над королевством переходили к королеве, но это было делом обычая и не регулировалось никаким законом. Анна воспользовалась этой правовой неопределенностью, чтобы отстранить свою мать, королеву Шарлотту, от опеки над сыном, которой та так жаждала.

Кроме того, принцы крови также могли получить регентство и осуществлять его единолично или коллегиально. В данном случае у Карла VIII не было дяди по отцовской линии, но были два зятя: Пьер де Божё и Людовик Орлеанский, который был первым принцем крови и формальным наследник короны до тех пор, пока король оставался бездетным.

В этом, шатком с точки зрения законодательства положении, переход власти к Анне и Пьеру де Божё был отнюдь не очевиден, а стал лишь результатом слияния нескольких событий. Все было направлено на то, чтобы супруги де Божё, после смерти Людовика XI, унаследовали реальную власть, поскольку покойный король сделал их главными фигурами в политической жизни Франции. Королевство и все ключевые политические игроки столкнулись с таким положением дел, которое могло с воцарением Карла VIII быть подтверждено только их присутствием во власти. Таким образом, супруги оказались в сильной позиции по отношению к другим принцам, которые могли претендовать на управление королевством. К этой политической и контекстуальной реальности добавились узаконенные ордонансом наставления, данные покойным королем своему сыну в сентябре 1482 года, о чём уже говорилось выше. Супруги де Божё, чтобы утвердиться у власти, использовали посмертный авторитет слов Людовика XI, хотя поначалу эта пара не была всесильны.

Поэтому Регентский Совет, созданный 12 сентября 1483 года, состоял из равного числа сторонников супругов де Божё и герцога Орлеанского, вокруг которого сгруппировались многие принцы, поддерживаемые королевой Шарлоттой.

После Людовика XI: между разрывом с прошлым и преемственностью

Людовик XI оставил после себя королевство ещё далёкое от стабильности и супруги де Божё приняли бразды правления в условиях, когда ничего нельзя было гарантировать, тем более, что они являлись фигурантами предыдущего царствования, с которым многие хотели порвать. Принцы крови, отодвинутые Людовиком XI на второй план, требовали, опеки над юным короля и участия в управлении королевством. Мелкое дворянство было возмущено обнищанием, вызванным войнами, которые вел покойный король. Духовенство, в свою очередь, хотело вернуться кПрагматической санкцииКарла VII, утверждавшей превосходство французских епископов над Папой при назначении на церковные должности, а народ жаловался на налоговое бремя, которое с начала царствования Людовика XI постоянно усиливалось.

Осознавая эти многочисленные проблемы, Анна, будучи прагматичной и решительной женщиной, сразу же после прихода к власти начала проводить чрезвычайную политику. Она должна была распорядиться наследием, завещанным Людовиком XI, и обеспечить плавный переход власти к королю Карл VIII, создав при этом иллюзию реального разрыва с предыдущим царствованием. Не отменяя решений Людовика XI, она была вынуждена идти на уступки, которые впрочем не всегда считала долговременными, чтобы укрепить круг своих верных сторонников и тем самым собственную власть.

В последние месяцы 1483 года принцесса поддержала ряд долгожданных обществом решений. В реальности её политика была направлена на управление повседневными делами королевства, которое она хотела умиротворить и успокоить, в ожидании созыва Генеральных Штатов, назначенного на начало следующего года. Поэтому она стремилась умиротворить общество, по возможности удовлетворяя требования тех, кто считал себя обиженным политикой Людовика XI, но при этом пожертвовав некоторыми верными слугами своего отца. Так, Анна вернула лишённым собственности дворянам значительную часть земель, которые у них были отобраны. Уже в сентябре 1483 года она побудила короля издать ордонанс, отменяющий все передачи земель, сделанные Людовиком XI в ущерб крупным дворянам. Так Филипп де Коммин был вынужден вернуть пожалованные ему королем виконтство Туар и княжество Тальмон, конфискованные у сеньора де Ла Тремуя. Анна также отобрала графство Сен-Поль у Гийома Пота, ещё одного верного слуги своего отца, и передала его своим ближним кузинам, Марии и Франсуазе де Люксембург, лишённым наследства из-за опалы их отца, Пьера II де Люксембурга. Она одарила принцев крови деньгами и должностями. Наконец, Анна отменила частьтальис населения, обложенного тяжелыми поборами и порой нищенствовавшего. Её тактика заключалась в том, чтобы погасить основные очаги недовольства и по возможности удовлетворить если не всех, то многих, ещё до созыва Генеральных Штатов. Политика супругов предвосхищала требования делегатов, особенно в налоговых и военных вопросах, что стало продуманной и разумной стратегией для получения их поддержки.

И эта политика увенчалась успехом, так как делегаты Генеральных Штатов высоко оценили усилия, предпринятые супругами де Божё с начала царствования молодого Карла VIII. По словам канцлера Гийома де Рошфора, они привели в порядок финансы, решили не слишком обременять подданных налогами и отослали на родину дорогостоящих швейцарских наемников. Канцлер высоко оценил реалистичность и эффективность действий короля, супругов де Божё и их ближайших советников.

Во время заседаний Генеральных Штатов Пьер и Анна придерживались стратегии умиротворения и старались учитывать пожелания делегатов. Во время переговоров о налогах, которые представители третьего сословия считали слишком обременительными, супруги де Божё пошли на существенную, но в первую очередь стратегическую уступку по снижению ставки налогов, которую, впрочем, они отменили уже в следующем году. Дневник Жана Масселина, делегата от Нормандии, свидетельствует о ключевой роли, которую в обсуждении налоговой политики играл сеньор де Божё[33].

Разделившееся королевство, оспариваемая власть

Приход к власти и управлению королевством супругов де Божё, в сентябре 1483 года, усилили напряженность в стране и вызвали оппозицию со стороны принцев, корни которой уходили в восстания дворянства против короля, происходившие как при Карле VII так и при Людовике XI. На фоне политической и социальной нестабильности сформировался альянс жаждущих власти принцев, не желавших видеть короля под контролем его сестры и зятя.

Борьба велась непосредственно против этих двух людей, осуждаемых как незаконных узурпаторов, отобравших у принцев крови власть, принадлежащую тем по праву рождения. Оппозиция сплотилась по вопросу о месте принцев крови при малолетним королем. В самом конкретном смысле это ставило под сомнение легитимность сестры короля, осуществляющей над ним опеку и фактически являющейся неофициальной регентшей. Анна, как и принцы крови, претендовала на власть, которую не собиралась ни с кем делить, и именно это лежало в основе конфликта. Власть принцессы оказалась под угрозой, и ей как главе королевской партии пришлось вести настоящую войну с противостоящей оппозицией принцев.

В результате возникли две противоборствующие группировки: партия короля, с одной

Из кого же состояла эта оппозиции, воплотившаяся в "партию принцев"? Каковы были цели этих людей? Эти два вопроса взаимосвязаны, и анонимный автор поэмы посвященной принцессе Анны дает на них ответ в двух строках: "Принцы очень завидовали, / Что она всем правит"[36].

Принцы крови противостояли принцессе Анне, лишь потому, что сами хотели обладать такой желанной для них властью, и именно этот вопрос лежал в основе мятежа принцев, в котором, собственно, не было ничего нового. Принцы хронически страдали от глубокого чувства несправедливости со стороны королевской власти, которую они критиковали за недостаточное вовлечение их в управление государством. Они были убеждены в своём естественном праве, основанном на родстве по крови, окружать государя, давать ему советы, осуществлять регентство и заседать в королевском Совете

Лидером оппозиции стал 21-летний герцог Орлеанский, в будущем король Людовик XII. Когда умер его тесть Людовик XI и воцарился его свояк Карл VIII, герцог автоматически стал формальным и фактическим наследником короны. Сын известного поэта, Карла Орлеанского и Марии Клевской, Людовик вынужден был жениться на младшей дочери короля, принцессе Жанне, которую он ненавидел и которая не могла родить ему детей. Герцог так и не простил королю этот вынужденный брак, вероятной целью которого было пресечь Орлеанский дом, лишив его наследников. Огромная обида на королевскую семью только возросла, когда герцога оттерли от власти и регентства.

Людовик Орлеанский пытался завоевать расположение молодого короля, которому в общем-то нравился кузен обладавший веселым характером и пристрастием к вечеринкам. Однако Анна относилась к этой дружбе с опаской и подозрением. Вскоре Карл VIII перестал общаться с Людовиком, чей вспыльчивый характер в какой-то мере объяснял, почему его постепенно отстранили от государственных дел. В порыве гнева, не в силах скрыть свои страсти, недовольный принц покинул королевский Совет и двор, чтобы поднять мятеж в Бретани. В попытке удовлетворить свои личные амбиции он выбрал лобовое столкновение с королевской властью.

Во всех своих начинаниях Людовик получал поддержку и советы от своего ближнего кузена, Франциска I Орлеанского, графа де Дюнуа и де Лонгвиль, чья роль в организации партии принцев была основополагающей. Франциск выступал как наставник герцога, недовольство которого он исподволь разжигал. Ален Бушар отмечает:

Монсеньер герцог Орлеанский, который был ближе всех к наследованию короны в случае смерти нового короля, был побуждаем графом Дюнуа, человеком весьма предприимчивым, претендовать на это регентство[37].

Дюнуа, имевший бурное бунтарское прошлое, участвовал вВойне лиги общественного благапротив Людовика XI, но это не помешало ему оказывать реальное влияние на свою свояченицу королеву Шарлотту, которую он побуждал претендовать на опекунство над Карлом VIII. Будучи дядей Анны по браку с сестрой королевы, он, тем не менее, оставался её непримиримым врагом до самой своей смерти в 1491 году.

Так и оказалось, что двумя главными противника Анны, вокруг которых сформировалась партия принцев, стали её близкие родственники. Даже её собственная мать была настроена к ней весьма враждебно, поскольку тоже имела властные амбиции. Только смерть королевы Шарлотты в декабре 1483 года положила конец этим разногласиям. Анна, получившая свободу действия, даже не присутствовала на похоронах матери, которая в свою очередь, ещё при жизни, даже не упомянула старшую дочь как исполнителя своего завещания, отдав предпочтение графу Дюнуа, Карлу VIII и своей второй дочери Жанне.

В то время как Орлеанский дом был настроен к Анне решительно враждебно, ей пришлось столкнуться с претензиями своего деверя, герцога Иоанна II Бурбонского. Последний также доводился ей дядей по браку с сестрой Людовика XI Жанной и таким образом, являлся ключевым политическим игроком, которого нужно было любой ценой перетянуть на свою сторону, не уступая слишком многого. Если верить Алену Бушару, весьма откровенно высказывавшемуся об амбициях принцев, то: "Монсеньер Бурбонский, который был великовозрастным, благоразумным и добродетельным принцем, охотно согласился бы [с] этим регентством"[38]. Однако, его хоть и сдержанная оппозиция, тем не менее, стала препятствием в политической игре сестры Карла VIII, из-за сложной и неоднозначной роли, которую, как мы увидим ниже, герцог сыграл в ходеБезумной войны.

Кардинал Карл Бурбонский, к тому времени ставший архиепископом Лионским, по-видимому, имел более скромные амбиции, чем его старший брат. Однако его постоянная двойная игра сбивала общую политическую картину и не позволяли Анне причислить его к своим сторонникам. Два старших брата Пьера де Божё в первые годыБезумной войныпостоянно ему противостояли, пока в 1486 году окончательно не переметнулись на сторону короны. Очевидно, что они были горько обижены на младшего брата и уверены, что их несправедливо отстранили от, по праву принадлежащей им власти. Таким образом врагами Анны стали практически все её ближайшие родственники.

У мятежных принцев было много сторонников из числа ближней и дальней родни. Молодой граф Карл Ангулемский, отец будущего короля Франциска I и второй в очереди на престол, был, конечно, менее активным, но все же верным сторонником своего кузена Людовика Орлеанского. На сторону Орлеанской дома встали и великие бароны Юга Франции: Ален д'Альбре, ближний кузен графа Ангулемского, и губернатор Гиени Оде д'Эди, граф де Комменж, в молодости поддержавший мятеж Карла Французского, герцога Беррийского, против его брата Людовика XI и участвовавший вВойны лиги общественного блага. Эти великие бароны, исключенные из королевского Совета во время царствования Людовика XI, были приглашены в него после смерти короля. Ален д'Альбре в течение нескольких месяцев поддерживал супругов де Божё, но его личные интересы, расходившиеся с их интересами, к концу 1484 года бесповоротно привели его в лагерь мятежных принцев.

Другой принц крови, герцог Рене Алансонский, верный семейной традиции противостояния королевской власти, немедленно последовал по стопам Людовика Орлеанского. Несмотря на все приложенные усилия, Анне так и не удалось заручиться его поддержкой, хотя она и освободила Рене из тюрьмы, где он по приказу Людовике XI находился с 1481 года.

Среди великих принцев, враждебно настроенных к правительнице королевства, были герцог Рене II Лотарингский, колебавшийся между поддержкой и оппозицией, и Жан де Шалон, принц Оранский, ближний кузен Анны Бретонской по своей матери Екатерине Бретонской и в то же время зять супругов де Божё через брак с Жанной Бурбонской, сестрой Пьера.

С каждым из этих людей Анна пыталась договориться полюбовно, но то, что она была готова им предложить, не оправдывало их ожиданий. Одолжений и подарков было недостаточно, чтобы удовлетворить этих

Бывшие верные слуги Людовика XI, недовольные политикой Анны по отношению к ним, быстро переметнулись на сторону принцев. Так произошло и с Филиппом де Коммином, о котором в 1486 году Лоренцо Спинелли написал Лоренцо Медичи, что тот "утверждает, что имеет связи со всеми, кто недоволен правительством"[39]. Личные интересы Коммина привели его к конфликту с принцессой Анной, которая, как мы видели, отобрала у него Туар и Тальмон, ранее пожалованные Людовиком XI. Таким образом, Коммин, Гийом де По и некоторые другие присоединились к партии принцев, принеся противникам Анны свой политический опыт и знания о работе правительства.

В обществе эпохи раннего Возрождения настолько частой была практика двуличия, что порой трудно было понять, на чьей стороне находится тот или иной человек. Это был настоящий стиль поведения при дворе, где союзы заключались так же быстро, как и рушились. Искусство же Анны заключалось в умении сохранять друзей и побеждать врагов, что она в конце концов и сделала, как и её отец до неё. Без поддержки влиятельных людей Анна была никем и прекрасно осознавала, что не сможет удержать власть. Но королевская партия любым способом должна была одержать верх над партией принцев ещё до созыва Генеральных Штатов в Туре в начале 1484 года.

Генеральные Штаты в Туре

Созданный в сентябре Регентский Совет, как следует из его названия, не был рассчитан на длительное существование. После неприятных воспоминаний, оставленных правлением Людовика XI, и в отсутствие регентства, назначенного покойным королем, все складывалось в пользу консультаций с Генеральными Штатами. Они должны были распределить полномочия и предоставить всю необходимую легитимность тем, кто должен был управлять королевством[40]. Первоначально Генеральные Штаты должны были собраться в Орлеане, городе мятежного герцога, но в итоге, по предложению принцессы Анны, заявившей, что она хочет избежать эпидемии чумы, были созваны в Тур. Созыв Генеральных Штатов вселил надежду в сторонников обеих партий и стал решающим моментом для тех, кто решил побороться за власть.

Церемония открытия Генеральных Штатов состоялась 5 января 1484 года. Сессии, продлившейся до 14 марта 1484 года, предстояло сыграть решающую роль в распределении власти. Делегаты должны были либо подтвердить уже сложившуюся политическую реальность, а именно правление от имени короля супругов де Божё, либо изменить ситуацию в пользу принцев. Писатель Жан де Сен-Желе, верный приверженец Людовика Орлеанского, отмечал, что на открытии Генеральных Штатов:

Было много ропота по поводу того, что монсеньер и мадам де Божё своей властью завели правительство так далеко, что многим добрым и мудрым людям показалось, что так делать нельзя[41].

Давление на делегатов, съехавшихся со всех концов королевства, было беспрецедентным: финансовые, фискальные и военные вопросы, которые обычно имели приоритет, были полностью отодвинуты на задний план политическими проблемами, такими как опека над королем и выбор его советников.

Дебаты были тщательно записаны Жаном Масселином, чейДневник[42] свидетельствует о том, что вопрос, волновавший делегатов трех сословий и, в целом все королевство, заключался в передаче власти. На несколько недель Тур стал нервным центром страны. Король находился там со своей сестрой, которая присматривала за ним вместе с Пьером де Божё. Присутствовали все главные лица королевства: герцоги Орлеанский, Бурбонский и Алансонский, а также граф Ангулемский, прибывшие со своими многочисленными свитами. Уже одно их присутствие свидетельствовало о том, какое значение придавалось этой сессии Генеральных Штатов.

Супруги де Божё, понимая необходимость укрепления связи между королем и его народом, несколько ослабшей во время царствования Людовика XI, не упустили эту замечательную возможность показать молодого Карла VIII представителям его подданных. По этой причине в день открытия сессии Генеральных Штатов состоялось торжественное совместное шествие короля и делегатов, что символизировало неразрывный союз государя и его подданных. Цель состояла в том, чтобы залечить различные раны, оставленные царствованием Людовика XI, и заручившись доверием и любовью народа укрепить его веру в полный суверенитет молодого короля.

Надо сказать, что собрание трех сословий, где супруги де Божё нашли большую поддержку, склонилось в пользу Карла VIII и его партии. Ведь во время выборов Анне и Пьеру удалось добиться избрания делегатами большого числа королевских чиновников, очень многие из которых симпатизировали их делу[43]. Более того, три главных оратора на заседаниях Генеральных Штатов были людьми из близкого окружения супругов. В целом обстоятельства для королевской партии складывались благоприятно.

По завершению предварительных церемоний делегаты приступили к делу, надеясь положить конец, продолжавшейся уже четыре месяца, политической нестабильности. Основная часть дебатов была посвящена трем вопросам, на которые необходимо было дать ответ до завершения сессии. Первый касался целесообразности введения регентства. Этот вопрос был неразрывно связан с вопросом о составе будущего королевского Совета, который будет управлять королевством. Наконец, последний вопрос касался опеки над королем. Таким образом, проблемы опеки и регентства были разделены. Президент Генеральных Штатов сформулировал эти вопросы в следующих выражениях:

Мы должны начать с обсуждения вопроса об опеке и воспитания нашего короля, [который…], находясь в ещё нежном возрасте и не достигнув отрочества, нуждается в руководстве и служении мудрых […], чтобы, достигнув зрелости, украшенный добрым нравом и наделенный добродетелями, он пришёл к мудрому управлению государством. Во-вторых, мы должны будем избрать советников, которые, ввиду несовершеннолетия короля, станут управлять делами всей Франции и будут наделены суверенной властью и которым, как опекунам и регентам королевства, в крайнем случае будут передаваться на рассмотрение самые важные дела[44].

Эти три вопроса поочередно обсуждались в течение долгих дней перетекших в недели. Атмосфера в Туре становилась все более напряженной. После бесчисленных переговоров и многочисленных вмешательств принцев, использовавших различные уловки, чтобы повлиять на ход дебатов, делегаты предложили королю свои выводы.

Консенсус относительно нецелесообразности введения регентства был достигнут довольно быстро, ведь король, родившийся 30 июня 1470 года, был очень близок к своему совершеннолетию, установленному в четырнадцать лет, ещё ордонансом Карла V[45]. Отказ придать институциональные рамки регентства правительству, которое собирались создать советники Карла VIII, был обоснован аргументами выдвинутыми аббатом Сито и сеньором Филиппом Потом (де По), близкими к супругам де Божё. В выступлении, задуманном как ответ на претензии герцога Орлеанского и графа Ангулемского, Филипп Пот предложил поразмыслить над регентством и основами его регулирующими. Он отметил, что ни один закон не устанавливает принцип, согласно которому люди, наиболее близкие к

Очевидно, что герцог Орлеанский, формально являющийся наследником престола, не может обладать верховной властью или правом на управление королевством, а граф Ангулемский, следующий в очереди на корону, и подавно не имеет такого права[46].

Филипп Пот, как верный защитник интересов дочери Людовика XI, не преминул указать на то, что обычай не имеет силы закона, и, что суверенитет короля, который он охарактеризовал как "способность царствовать или властвовать", никак не может быть передан кому-либо ещё, поскольку не коронованному лицу можно доверить только "управление королевством и опекунство". Такая позиция "негласно поощрялась супругами де Божё, поскольку позволяла им препятствовать притязаниям принцев"[47]. Объявив себя защитником королевского суверенитета и прав Генеральных Штатов, Филипп Пот явно выступал как "эмиссар дочери и зятя Людовика XI"[48].

Герцог Орлеанский, желавший стать регентом, выразил недовольство через одного из своих представителей:

[Герцог Орлеанский] узнал, что составленные вами статьи не поддерживают его чести и не написаны в терминах, подобающих его достоинству; особенно когда, среди прочих решений, вы приняли постановление по вопросу о королевском Совете, и что сеньор и дама де Божё будут опекать персону короля и управлять его делами. Этим вы не смогли ему угодить, и он считает себя серьёзно оскорбленным, тем более, что если король нуждается в опеке и управлении его делами, или, как говорят, в регентстве, то герцог точно знает, что эта забота не касается никого, кроме него. Он хочет, чтобы вы просто заявили: "Пусть сеньор и дама Божё будут рядом с королем", и ничего более[49].

В своейИстории Людовика XII(Histoire de Louis XII) Жан де Сен-Желе, служивший при ангулемском дворе, так обосновывал необходимость регентства:

Разум диктует, что учитывая возраст короля, управление всеми делами должно быть возложено на монсеньора Орлеанского, который находится ближе всех к короне. Ибо закон таков, что, когда король находится в младенчестве, следующий в очереди на престол должен стать регентом на время несовершеннолетия юного короля. Но что касается персоны самого короля, то она должна быть передана в руки тех ближайших родственников, которые не могут ему наследовать[50].

Далее хронист выражает разочарование герцога Орлеанского узнавшего об окончательных выводах делегатов, не принесших ему удовлетворения:

Тогда было сказано, что монсеньор герцог Орлеанский, который был следующим в очереди на корону, всегда будет председательствовать в Совете. Но этого будет недостаточно. Ведь, как я уже говорил, он должен был стать регентом[51].

Таким образом регентство не только не было учреждено, но и было постановлено, что все решения должны были приниматься от имени Карла VIII, объявленного полным сувереном в своём Совете и обладателемmaxima auctoritas, то есть полной и абсолютной власти. Это стало первой победой Пьера и Анны, поскольку отказ от идеи регентства был равносилен законному отстранению герцога Орлеанского от власти, что в противном случае повлекло бы их собственное исключение из сферы управления. Вне структурированных и четко определенных политических и институциональных рамок регентства юридическая неопределенность сослужила Анне добрую службу. Хотя ни одна женщина во Франции до сих пор официально не получала титул регентши королевства, теперь принцесса могла свободно пользоваться властью, не ограниченную ни одним закон и поддерживать миф о полностью суверенном короле.

Назначение советников короля также стало предметом долгих дебатов, и поскольку ставки для обеих партий были высоки, выработка решения заняла много времени. Супруги де Божё, у которых, как мы уже говорили, среди делегатов было много сторонников, смогли воспользоваться своими хорошими отношениями с ними и продавить благоприятное для себя решение. В отсутствие короля главенство в Совете переходило к герцогу Людовику Орлеанскому, герцогу Иоанну II Бурбонскому и, что самое главное, к сеньору де Божё. Таким образом делегаты явно пожелали выделить последнего, в то время как принцы крови, такие как герцог Алансонский и граф Ангулемский, упомянуты не были:

Монсеньер де Божё, несмотря на то, что он не является следующим в очереди на трон, может присутствовать в королевском Совете, когда ему заблагорассудится; однако Штаты слышали, что он является одним из первых двенадцати советников; и поскольку это их очень радует, Штаты очень высоко его ценят, поскольку им кажется, что он знаком со многими делами королевства, что у него добрые намерения, и, что до сих пор он вел себя как примерный слуга государя. По этой причине Штаты просят его постоянно присутствовать в упомянутом Совете с правом председательствовать в нём в отсутствие монсеньора Орлеанского и монсеньора Бурбонского[52].

Наконец был решен вопрос и об опеке над Карлом VIII. Хотя предстоящее совершеннолетие короля положило конец проблеме регентства, которое было исключительно политическим вопросом, это не исключало необходимости доверить короля опекунам, которые бы заботились о его персоне. Поскольку присутствие супругов де Божё при короле с момента смерти Людовика XI представлялось неоспоримым и доказанным фактом, делегаты легко согласились с решением оставить опекунство за ними. Однако окончательное предложение, по просьбе самого сеньора де Божё, было несколько смягчено, чтобы утихомирить недовольных принцев. Таким образом, был осуществлен переход от проекта, однозначно определяющего супругов де Божё в качестве опекунов короля, к окончательному решению, оставляющему место для сомнений, но не меняющему реальности их присутствия рядом с Карлом VIII. Первоначальный план был следующим:

Поскольку король до сих пор воспитывался и опекался достойно и честно, но все ещё нуждается в уходе с большой заботой и усердием, по этой причине мы считаем и просим, чтобы сеньор и мадам де Божё продолжали в этих обстоятельствах то, что они хорошо делали, и чтобы они заботливо опекали персону короля и управляли его делами[53].

Однако супруги де Божё, желая удовлетворить и герцога Орлеанского, предложили формулировку, со ссылкой на завещание Людовика XI, как фактор легитимности и преемственности:

Чтобы монсеньор и дама де Божё были близки к королю, как они были до сих пор, и как приказали покойный король и покойная королева[54].

Таким образом, Генеральные Штаты стали настоящей процедурой легитимации Анны и её мужа, которые теперь официально являлись членами правительства, благодаря порученной им опеке над королем и присутствию Пьера в Совете. Конечно, оставалась некоторая смысловая и юридическая неясность относительно их роли и характера их политической власти, но достигнутая ситуация была гораздо предпочтительнее регентства, осуществляемого герцогом Орлеанским. Обладание властью с неопределенными рамками преследовало сразу несколько целей. Ордонансы Карла V и Карла VI о регентстве были соблюдены,

С этого момента перед Анной и Пьером открылись совершенно новые перспективы, поскольку их деятельность больше не сводилась к управлению повседневными делами, а была направлена на то, чтобы сохранить власть и финансировать войну, начавшуюся в конце 1484 года.

Глава 3.

Анна и война

1485–1488

Традиционно считалось, что добрый и мудрый король обязан ради общего блага сохранять мир в своём королевстве. Анна, как и её отец, была приверженцем мира. Её политика была направлена на достижение нескольких целей: защита прав короны, служение королю и сохранение собственной власти. Однако последняя цель была настолько спорной, что с конца 1484 года принцесса стала женщиной ведущей войну, поскольку в королевстве вспыхнул мятеж организованный партией принцев.

Людовик Орлеанский и начало войны

Вернёмся немного назад к закрытию Генеральных Штатов в Туре весной 1484 года, когда ни один принц ещё не осмеливался взяться за оружие. До конца 1484 года противостоящие партии ещё пытались уладить дело миром. В этой ситуации принцесса Анна, безусловно, обладала преимуществом из-за того, что была близка к королю и, как следствие, могла опереться на королевскую армию, если в ней возникнет необходимость. Однако, бывший в то время губернатором Парижа, герцог Орлеанский и его сторонники регулярно участвовали в работе различных правительственных органов, таких как королевский Совет, Парижский Парламент и муниципалитет Отель-де-Виль. Ален Бушар утверждает, что принцесса Анна была возмущена тем, что герцог Орлеанский набирает сторонников среди власть имущих, и тайно приняла решение устранить его физически[55]. Клод де Сейсель считает, что Людовик Орлеанский "сильно поссорился с мадам Анной Французской", вплоть до того, что решил "взяться за оружие"[56], то есть начал против неё войну. Предполагаемая попытка захватить или даже убить герцога, стала предлогом для его бегства. В сопровождении Дюнуа и Гийома Пота, одного из своих ближайших советников, он ускакал верхом на муле в Верней-сюр-Авр, а затем добрался до Алансона, где был принят герцогом Рене. Там Людовик, для организации сопротивления новому правительству, устроил встречу с графом Ангулемским, герцогом Бурбонским и сеньором д'Альбре.

Нет никакой уверенности в том, что заговор с целью его устранения действительно имел место. С другой стороны, утверждение, что нападение действительно могло произойти, служило аргументом в пользу легитимности Людовика Орлеанского и оправдывало его разрыв с королем и двором. Все было основано на фальши и скрытности, которые являются частью любой политической игры. Согласно "правила о разнице между словом и делом", настоящему искусству выживания и поведения в обществе конца XV века, то, что было очевидно для всех, не обязательно должно было быть таковым на самом деле[57].

Бегство герцога Орлеанского ясно показало его желание вступить в открытую борьбу с двором, супругами де Божё и, косвенно, с самим королем. Разрыв с двором сам по себе был красноречивым протестом адресованным государю. Однако, похоже, что герцог все же надеялся на своё возвращение ко двору и примирение с супругами де Божё и даже получить приличную выгоду[58]. И действительно, по совету герцога Лотарингского и принца Оранского, Анна отправила в Алансон своих эмиссаров, предприняв последнюю попытку склонить зятя на свою сторону. Будучи женщиной миролюбивой, она стремилась любой ценой избежать войны, которая, как она хорошо знала, повлекла бы катастрофические последствия для всего королевства. Переговоры состоялась в Эврё, но приемлемого для обеих сторон соглашения достичь не удалось.

Лиги и союзы: королевство в состоянии войны

Будучи уверенным в поддержке своих сторонников, герцог Орлеанский уехал в Блуа, откуда вскоре перебрался в Бретань ко двору герцога Франциска II[59]. Находясь в Нанте он стал разжигать мятеж и развязал таки войну, первое сражение которой произошло в августе 1485 года под городом Божанси принадлежавшим графу де Дюнуа. Королевская армия вышла победителями из этого первого эпизода того, что стало известно какБезумная война. Ей противостояли войска принцев, объединившихся против супругов де Божё и поддержанных герцогом Бретонским, который в свою очередь надеялся заручиться помощью принцев в борьбе против своих мятежных баронов.

Началась игра альянсов, лиг и тайных договоров. Поскольку "ни один принц не мог противостоять королю в одиночку"[60], мятежники прибегали к созданию альянсов, которые, приобретая значительные масштабы, неизбежно приводили к войне. Это был обычный ход событий повторявшийся при каждом из дворянских мятежей, сотрясавших королевство с середины XV века и позже. Как обычно, принцы начавшие войну объединили свои силы в одну армию, куда каждый из них привел несколько сотенкопий.Целью развязанной войны был захват короля и власти, причём эти два устремления шли рука об руку, к тому же мятежники хотели раз и навсегда устранить супругов де Божё. Мятеж для принцев был благородным ритуалом, способом их самовыражения.

С 1484 по 1487 год лиги создаваемые обеими сторонами сменяли друг друга, а союзы регулярно заключались, разрывались и обновлялись. Очень часто в договорах, заключаемых обеими сторонами, через очень короткие промежутки времени встречались одни и те же имена. Герцоги Бурбонские и Лотарингские переходившие с одной стороны на другую, являются тому ярким примером.

Самая важная лига, созданная 13 декабря 1486 года, собрала вокруг герцогов Орлеанского и Бурбонского большое количество принцев и принцесс: Жан де Шалон, принц Оранский, Франсуаза де Динан, графиня де Лаваль и дама де Шатобриан, бретонский барон Жан де Рье, король, королева и принцесса Наваррские, герцог Бретонский, кардинал де Фуа, герцог Лотарингский, графы Ангулемский, Неверский, Дюнуа и Комменж, сеньоры д'Альбре, де Лотрек, де Понс и д'Орваль[61]. Бароны Бретани и южной Франции были представлены в этой лиге в почти полном составе. Завершил создание лиги союз заключенный 16 декабря 1486 года между Максимилианом Австрийским и герцогом Орлеанским, добавивший иностранного участника в борьбе против супругов де Божё[62].

14 февраля 1487 года настал черед Карла Ангулемского, до этого момента нечасто проявлявшего активность, заключить союз с принцессой Мадлен Французской, сестрой Людовика XI, королем Наварры Жаном д'Альбре и его женой Екатериной Наваррской, кардиналом де Фуа, графом Неверским, принцем Оранским и сеньорами д'Альбре, де Лотрек, де Понс и д'Орваль[63]. Хотя он уже был упомянут в договоре от 13 декабря 1486 года, второй принц в очереди наследования короны, чтобы придать лиге большую значимость, лично подтвердил ей свою приверженность. 10 февраля 1487

Безумная война,последний из трех мятежей принцев против королевской власти в XV веке, сотрясала королевство и его бретонские, фламандские и южные окраины на протяжении почти четырех лет.

Первый этап войны начался в январе 1485 года, с битвы при Вернёе, и завершился поражением лигеров при Божанси в сентябре того же года. Людовик Орлеанский и его союзники были вынуждены капитулировать перед королевской армией. В результате граф де Дюнуа, один из лидеров лиги, был сослан в Асти, но герцог Орлеанский получил определенное снисхождение, поскольку адмирал де Гравиль и маршал де Жье пытались спасти его от унижения, рассчитывая заручиться его поддержкой в будущем. Но эта надежда оказалась тщетной.

В 1487 году король, по совету де Гравиля и, прежде всего, своей сестры Анны, решил перенести боевые действия в Гиень на земли сеньора Оде д'Эди, чтобы разгромить и этого мятежника. Идея оказалась мудрой и предприятие увенчалось успехом, могущественному гасконскому барону не удалось объединить свои силы с герцогами Орлеанским и Бретонским.

На севере королевская армия вошла во Фландрию, а затем и в Бретань, где её ждали сражения иного масштаба. Здесь на сцену официально вышли два иностранных государя, ставшие настоящей опорой мятежа: герцог Максимилиан Австрийский, давний враг Франции, который ещё в ноябре 1484 года заявил о своей оппозиции к супругам де Божё и Карлу VIII, и герцог Франциск II Бретонский, ближний кузен Людовика II Орлеанского, Дюнуа и Карла Ангулемского по своей матери Маргарите Орлеанской.

Королевству пришлось вести войну как внутри страны, так и на своих границах. Максимилиан через своих послов пытался разжечь ненависть к Франции в Бретани и Англии, где он подстрекал Ричарда III заявить претензии на французскую корону, а также в Испании, где советовал королю Арагона захватить графства Руссильон и Сердань. Таким образом, южные границы Франции оказались под угрозой со стороны Фердинанда II.

Эти последовательные или чередующиеся войны королевские войска выигрывали одну за другой: в 1486 году Максимилиан был вынужден прекратить борьбу после дезертирства своего союзника, герцога Бурбонского, которого удалось примирить с супругами де Божё. Кроме того, после решительной победы 28 июля королевской армии при Сент-Обен-дю-Кормье, 20 августа 1488 года, Франциск II Бретонский был вынужден подписать Саблейский мир, известный также какФруктовый договор,

Это поражение значительно пошатнуло оппозицию, лишив её главных лидеров, попавших в плен. Выйдя из войны победителями, Анна и Пьер навязали Бретани бескомпромиссный мир, особенно в том, что касалось брака наследницы Франциска II, Анны Бретонской, который теперь мог быть заключен только с одобрения короля Франции. Теоретически этот пункт позволял исключить любые неуместные альянсы, не отвечающие интересам королевства.

В 1488 году на сторону королевской партии перебежали многие из бывших противников. Хотя война не была закончена, в королевстве установилось перемирие, поскольку партия принцев пыталась оправиться от поражений 1488 года. 4 сентября 1491 года, навязанный королем, мир в Ла-Флеш официально положил конец конфликту, разделив герцогов Бурбонского и Орлеанского и заставив их по очереди принести присягу верности.

Анна, как цель замыслов принцев

На протяжении всей этойБезумной войныпринцесса Анна занимала в замыслах мятежных принцев совершенно особое место. Было ли это признаком зависти к её положению в королевстве или причиной тому был её пол? Автор книгиСтаршая дочь фортуны(L'Ainsnée fille de fortune) объясняет эту ситуацию ревностью принцев, "завидующих тому, что она управляет королевством"[64]. Очень быстро вопрос о месте принцессы во главе королевства и рядом с королем стал одной из главных забот мятежников. По справедливому выражению Алена Бушара, супруги де Божё "полностью контролировала молодого короля, от имени которого они вели все дела королевства"[65]. Чем больше времени проходило, тем больше Анна, обладавшая желанной для принцев властью, становилась объектом их ненависти.

Заключаемые альянсы отражали стремление принцев отстранить от власти именно её. Близкий друг герцога Франциска II Бретонского бесцеремонно заявил:

Герцог [Орлеанский], с помощью графа де Дюнуа, старался отстранить упомянутую даму [де Божё] от опеки над королем и управления королевством, поэтому было решено сместить упомянутую даму и отправить её управлять своим домашним хозяйством в Жьен[66].

Таким образом, противники Анны надеялись, отправить принцессу в её графство Жьен, чтобы управлять не своим домашним хозяйством в современном понимании этого термина, а своими сеньориальными владениями. Целью мятежников было заполучить в свои руки короля, чего можно было добиться, только устранив его сестру. Принцы решили "объединить усилия", чтобы "лишить её власти" и "изгнать от двора"[67]. Её боялись и с ней боролись, потому что власть была сосредоточена именно в её руках. Принцы даже пытались организовать на неё покушение, если верить Ланде, секретарю Франциска II Бретонского, который несколько лет спустя заявил, что многие хотели её смерти.

Боевые действия сочетались с нападками на принцессу в виде обличительных писем. Герцог Орлеанский начал эту эпистолярную войну в начале 1485 года. В течение нескольких дней он отправил открытое письмо королю Карлу VIII, другое — во все добрые города королевства и поручил своему канцлеру Дени Ле Мерсье[68] зачитать свой манифест в Парижском Парламенте. Затем Людовик открыто заявил о своём восстании против власти, которую осуществляли супруги де Божё, потребовав, чтобы король немедленно отправился в Париж и освободился от власти и подчинения, которые имела над ним его сестра. Впервые герцог Орлеанский напал лично на Анну, заявив, что именно она, попирая решения Генеральных Штатов и нарушая законы, является источником всех бед королевства. Он также обвинил принцессу в том, что она захватила контроль над финансами королевства и теперь осыпает своих людей пенсиями и пособиями, только увеличившими бремя налогов на народ. Людовик считал, что Анна силой удерживает брата при себе, и, что король стал жертвой узурпации, от которой он страдает так же, как его подданные и принцы, его верные и законные советники, главным из которых, естественно, был сам герцог Орлеанский. По его мнению власть принцессы являлась тиранией, поскольку она отстранила всех "камергеров [короля], которые были даны ему покойными отцом и матерью"[69]. Людовик считал, что этих аргументов вполне достаточно, чтобы взяться за оружие и свергнуть тираническую власти.

Почему же все эти обвинения обрушились именно на Анну, а не на Пьера, который правил вместе с ней? Несомненно, потому, что как женщина она считалась менее годной для осуществления власти, но возможно, ещё и потому, что именно принцесса реально держала в руках бразды правления королевством. Это объяснят, почему Людовик видел в ней своего главного противника. В письмах и речах герцога подчеркивается главная проблема — отсутствие власти у короля, который стал

Однако эти пропагандистские усилия полностью провалились. В своём почти немедленном ответе герцогу король оправдывал присутствие своей сестры во власти; Парламент решил не вмешиваться в такие дела, а города отказались встать на сторону Людовика, в том числе и Орлеан, опасавшийся навлечь на себя недовольство Анны[70].

Но принцы не только не смирились, но и удвоили свои усилия. Через несколько дней настал черед герцога Франциска II Бретонского обратиться к подданным королевства в надежде убедить их довериться герцогу Орлеанскому, которого он представлял в самых радужных тонах[71]. Франциска нарисовал особенно мрачную картину положения дел в королевстве, обвинив супругов де Божё в том, что они стоят у истоков всех бед, являясь врагами общественного блага, короля, королевства и подданных. Никогда не избегавший лжи, чтобы убедить и запугать своих адресатов, герцог Бретонский ещё более подробно, чем его кузен Людовик, высказался о предполагаемых злодеяниях супругов против "всего королевства, Церкви и дворянства, а также бедных людей", с которыми особенно "очень плохо обращались"[72]. В письме настаивалось на угрозе, которую представляют супруги де Божё для короля находящегося "в великой опасности и подчинении", "блага королевства" и "бедных людей".

В довольно грубой манере в письме противопоставлялись две совершенно противоположные и противостоящие друг другу фигуры: с одной стороны, Людовика Орлеанского, законного носителя власти при короле и сторонника общественного блага; с другой — принцессы Анны, узурпировавшей власть в своих личных интересах и держащей короля в подчинении, от которого он должен быть освобожден любой ценой. Узурпации, воплощенной в сестре Карла VIII, противостояла почти героическая личность. Герцогу Орлеанскому, которому "должно было принадлежать упомянутое управление королевством, когда на то была необходимость", как "ближайшему родственнику короля и первому после него", противостояли супруги де Божё, которые "по своей личной воле и желанию присвоили себе не только опеку над персоной [короля], но и управление всем королевством"[73]. Реальность сводилась к дихотомии, в которой законный принц противопоставлялся тиранам, захватившим власть силой.

Но и эта пропагандистская попытка не имела большого эффекта, поскольку горожане предпочитали поддерживать могущественную принцессу, а не герцога Бретонского, которого считали иностранцем. Для них верность королю означала верность супругам де Божё, которые в их глазах олицетворяли политическую преемственность, гарантирующую мир и стабильность.

Со временем количество обвинений в адрес Анны только нарастало и принцесса стала вызывать у мятежных принцев откровенную ненависть. Не теряя надежды склонить Карла VIII на свою сторону, Людовик Орлеанский в 1487 году отправил королю ещё одно письмо[74], в котором герцог больше не скрывал своего гнева и ненависти к сестре и зятю монарха. Никогда прежде слова, которыми он описывал супругов де Божё, обладавших, по его мнению, всеми признаками тиранов, не были столь жестокими. Людовик заявил:

Они не пригодны и не способны обладать никакой властью, кроме как узурпированной, [они] по своей проклятой и особо гнусной дерзости осмелились захватить и взять на себя управление персоной [короля] и всем королевством[75].

Герцог, лишённый власти, на которую претендовал, не ограничился перечислением своих чрезвычайно серьёзных и далеко идущих претензий. Он считал, что супруги де Божё являются истинными узурпаторами и не остановятся ни перед чем, чтобы сохранить свою власть и удовлетворить собственные амбиции. Попирая закон и справедливость, они лишили своих противников должностей, "ущемили принцев", включая "первых и величайших людей этого королевства", и устранили их с помощью заговоров и террора, причём, последние, чтобы сохранить свою жизнь были вынуждены бежать из королевства, погрузившегося в хаос[76].

Различные альянсы, заключенные принцами, постоянно повторяли аргументы, приведенные в письмах герцогов,[77] а также подчеркивали незаконный характер доставшейся Анне власти.

Всю эту неприкрытую враждебность к принцессе подтверждают наблюдения венецианского посла Контарини, по словам которого, в первые годы правления Карла VIII королевство будоражила "огромная ненависть" [78]. В течение десятилетия правления супругов де Божё королевство почти никогда не находилось в состоянии мира. Поскольку примеры правления женщин во Франции были довольно редки, Анне приходилось одновременно управлять королевством и постоянно бороться за власть и дело короля, в то же время создавать новый вид власти. Принцесса отличавшаяся прагматизмом, изворотливостью и политическим мастерством, показала себя способной не только управлять периодически нестабильным королевством но и направлять короля в борьбе с его врагами. Примерно до 1490 года деятельность Анны во главе королевства постоянно представляла собой сочетание усилий по ведению войны и управлению государством. Хотя очевидно, что оппозиционеры не щадили ни короля (несмотря на их постоянные заверения в лояльности к монарху), ни Пьера де Божё, только принцесса Анна была главной целью их нападок.

Контроль над информацией

Хотя Анна стала главным объектом нападок принцев, она знала, как защищаться, как уклоняться и, самое главное, как нападать. Это было искусство, которым она владела не хуже любого мужчины. Сложившиеся обстоятельства объясняют, почему, несмотря на искреннее стремление к миру, дочь Людовика XI уже в 1484 году стала женщиной-воином, и по словам Екатерины Медичи, высказанным много лет спустя, оказалась "по уши в проблемах"[79].

Какую же роль играла Анна в разгарБезумной войны, ведь в то время участие женщины в боевых действиях было редкостью? Оставалась ли Анна в стороне, следуя средневековому идеалу дамы мира и согласия, или же о ней можно сказать, что она стала воительницей? Если что-то и можно утверждать с уверенностью, так это то, что принцесса, не участвуя непосредственно в сражениях, являлась одним из столпов процесса принятия важных решений. Она не была Жанной д'Арк и четко осознавала, что её место не на поле боя, хотя по разным причинам иногда находилась где-то поблизости.

Её главной задачей было контролировать распространение информации и получать как можно больше сведений, чтобы принимать взвешенные решения. Монархия должна была быть в курсе всего, что говорят и думают в королевстве. Человек, владеющий информацией, на шаг опережает своего противника по пути к победе. Ален Бушар в своейХронике Бретани(Chroniques de Bretagne) прекрасно выразил эту мысль, говоря о постоянном стремлении принцессы "предупреждать и быть предупрежденной". Благодаря информации, собранной её эмиссарами и шпионами, Анна пыталась предвидеть будущее развитие событий. Она знала, как быстро может перемениться удача, которую тогда называли фортуной. Действовать осмотрительно, означало для Анны, собирать информацию, анализировать её и затем реализовывать в виде распоряжений, выражающих её политическую волю.

Анна хотела

Для всеобъемлющего сбора информации требовалась сеть шпионов, осведомителей и эмиссаров, регулярно отправлявших Анне письма, на которые она, в зависимости от обстоятельств, быстро отвечала советами или приказами. Дошедшие до нас письма свидетельствуют о той выдающейся роли, которую играла сестра короля. Жан д'Эстутевиль завершает письмо, отправленное из Фалеза в январе 1485 года, в котором он сообщает о наборе солдат герцогом Рене Алансонским:

Мадам, я не знаю, зачем он [Рене] это делает и с какой целью, но я решил предупредить вас, и если узнаю ещё что-то, то немедленно дам вам знать[80].

Несмотря на то что д'Эстутевиль занимал должность Великого магистра арбалетчиков, он признавал, что пока не может понять, что затевает герцог Алансонский, но считает своим долгом добросовестно довести то что ему известно до сведения мадам де Божё, которая, возможно, лучше него разберется в этом деле. Таким образом, Анна была вовлечена в управление военными делами королевства, поскольку её положение во главе государства делало это неизбежным. Так же, как король и её супруг, она регулярно снабжала военачальников новостями полученными от многочисленных правительственных эмиссаров на местах. Её переписка с Луи де Ла Тремуем свидетельствует о том, что принцесса прекрасно была осведомлена о ходе боевых действий на западе охваченного мятежом королевства. Она неоднократно давала обоснованные советы и четкие приказы королевским полководцам. Если верить Дюнуа, то Анна в своей информационной войне без колебаний использовала дезинформацию, например, распространяла ложные слухи о заключенных союзах и перемириях, чтобы склонить на свою сторону колеблющихся врагов. Этот способ, широко используемый в XV веке, несомненно, был унаследованный ею от отца.

Анна — ключевая фигура в процессе принятия решений

Можно ли считать принцессу Анну, несмотря на то, что она как женщина не принимала непосредственного участия в боевых действиях, ключевой фигурой в процессе принятия решений? Давайте посмотрим, что писал поэт того времени:

Корнелия, жена Помпея Великого

Не сопровождала своего мужа.

Поэтому также поступала и Анна,

Но она точно знала и понимала,

Что происходит в стране и армии.

За что и получила широкую известность[81].

Уверенность в том, что принцесса Анна руководит королем и командует ведением войны, была повсеместной. Источники, какими бы они ни были, показывают, что она, начиная с 1484 года, была главной движущей силой и лично принимала решения по ведению боевых действий с мятежными принцами. Однако Анна не в большей степени, чем её муж, диктовала тактику армии на поле боя, но именно она разрабатывала военную стратегию и тесно связанную с ней дипломатическую политику королевства. В 1480-х годах Анне было отправлено писем больше, чем её мужу, что свидетельствует о её главенствующей роли в королевстве и огромном престиже, которым она пользовалась.

Без неё ничего не решалось и не делалось. Военачальники, хотя и были опытными людьми, выполняли те приказы, которые она утверждала. Её власть, пусть и неофициальная свидетельствовала о её способности командовать ведением войны, которую она считала своим личным делом, поскольку от её исхода зависела и судьба королевства, и её место в правительстве.

Возможно, представление об этом всемогуществе было преувеличено, но, тем не менее, оно отражало ощущение современников, что война энергично и эффективно велась именно Анной. Например, в 1487 году граф де Дюнуа выразил своё удивление стратегическим решением Анны: он ожидал её с большим войском в Парфене, но принцесса сорвала его планы, быстро и успешно атаковав графа Ангулемского, графа де Комменж и сеньора д'Альбре на Юге:

Монсеньор губернатор. Все надеялись, что мадам пойдёт на меня (в Парфене), однако она отправила королевскую армию в Гиень, чтобы отстранить монсеньера Комменжа от управления Гиенью и захватить занимаемые им крепости, а также, если удастся, победить монсеньеров Ангулемского и Альбре. Вы понимаете, что, из-за большого желания победить нас, она собрала столько войск, сколько смогла и, вместе с этим, лично руководит королем, который является её главной силой[82].

Казалось, что Анна незримо присутствует на всех фронтах и обладает всей полнотой власти. По словам Дюнуа, она вела войну лично, как будто руководила и королем, и королевскими войсками. Далее он заявляет, что не смотря на то, что она всего лишь женщина, Анна ведет войну как эффективный и опытный военачальник, застающий врасплох самых проницательных стратегов вражеской стороны. По мнению лидера партии принцев, она основывала свою власть и успех на руководстве королем, "который был её главной силой". Именно безусловная поддержка короля приносили ей победы, ведь благодаря Карлу VIII принцессе удавалось заключать многочисленные союзы и привлекать на свою сторону добрые города.

Впрочем сестра Карла VIII и сама принимала некоторое личное участие в войне, так именно она наняла известных врачей, чтобы улучшить медицинское обеспечение армии. Кроме того, именно Анна выдавала пропуска позволяющие передвигаться по территориям, находящимся в состоянии войны. Такая власть была связана с близостью к королю и делала её соправительницей своего брата. Наконец, именно для неё в тот же период был написан памфлет, посвященный объединению герцогства Бретань с Францией, после смерти герцога Франциска II[83]. Если использовать термин "геополитика", то, без сомнения, можно выдвинуть гипотезу о том, что Анна наметила и установила её общие контуры.

Покровительственный, даже авторитарный тон писем принцессы Анны к "её дорогому кузену" Луи де Ла Тремую напоминает суждение Брантома, утверждавшего, что читал многие из них, полученных им от своей бабушки, Луизы де Дайон дю Люд, второй жены сенешаля Пуату, которая "рассказывала", что война против герцога Орлеанского и его "союзников" велась "по наущению мадам де Божё". Брантом так выразился о письмах принцессы:

У меня есть много писем написанных мадам, ещё во время её правления, но я не видел писем ни одного от наших королей, многих из которых я знал лично, говоривших и писавших, как она, так смело и властно, как великим, так и малым людям и никогда не подписывавшая писем никак иначе, как просто "Анна"[84].

Суждение Брантома, несомненно, обоснованно и справедливо. Достаточно сравнить тон писем принцессы и её мужа, чтобы увидеть два совершенно разных характера. Анна была настоящей властной женщиной, использовавшей письма как средство управления. Брантом

Анна не переставала с уверенностью высказывать своё личное мнение и своё видение военной ситуации, стремясь со свойственной ей осторожностью раскрыть тайные мотивы того или иного противника. В одном сохранившемся письме принцессы к королю особенно ярко проявляется её роль советника. В письме Анна настаивала на том, что государь должен начать наступление в Бретани, считая, что количество войск, необходимых для этого вполне достаточно. Кроме того, принцесса призывала брата действовать быстро, чтобы застать бретонцев врасплох. Тон письма Анны почти приказной, включая совет о проведении наступления, который она дает полностью от себя, даже не ссылаясь на мужа. Письмо Анны также раскрывает её мнение о боевых действиях во Фландрии, которые, к её сожалению оттягивали на себя войска, необходимые в Бретани, и если их перебросить туда, то можно было бы довести войну до быстрого завершения. Однако она настаивала на важности сохранения верности обязательствам, взятым на себя по отношению к фламандским городам, восставшими против императора Максимилиана, врага Франции:

Учитывая, что фламандцы объявили себя Вашими сторонниками, Вы не должны позволять им паниковать по любому поводу, поскольку они также Ваши подданные[86].

Война за короля

Признание суверенитета короля над всей территорией королевства было движущей силой риторики принцессы, постоянно продвигавшей постулат о том, что она ведет справедливую войну с мятежниками за короля и общественное благо. Использование такой риторики позволило Анне продемонстрировать, что её личные интересы неотделимы от интересов государя, которому она была призвана служить. Главной целью её неформального регентства была защита королевской власти, в данном случае путем победы над дурными мятежниками, как называла их Анна. Уже в 1484 году договор о союзе с герцогом Рене II Лотарингским был мотивирован служением короне: супруги де Божё заключили союз с герцогом из-за "большой привязанности и любви, которую монсеньор де Божё и мадам Анна, его жена, питали и питают к особе [короля] и благу его королевства"[87].

Именно на защиту дела короля должны были быть направлены все усилия. Если это была война Анны, то тем более и война Карла VIII, которому сестра была полностью преданна, каким бы влиянием на него ни обладала. Каждой победе Анна радовалась как победе короля. Например, пленение сеньора де Шатобриана в Бретани "казалось ей очень полезным делом для короля"[88]. Хотя Анна подвергалась нападкам со стороны своих врагов из-за влияния, которое оказывала на Карла VIII, в своих речах она не переставала поднимать вопрос о королевском суверенитете и указывать, что защита интересов короля была её главной целью. Пьер де Божё в письме к Луи де Ла Тремую в 1488 году настаивает:

Пожалуйста, действуйте мудро ради чести и блага короля. […] Кроме того, кузен, как можно чаще сообщайте королю о новостях и о том, что произойдет впоследствии[89].

В этой войне, которая также была войной пропаганды, супруги де Божё не переставали представлять себя защитниками королевской власти, оспариваемой "дурными мятежниками".

Пьер и Анна действовали рука об руку, упоминание о принцессе обязательно подразумевало и её мужа, особенно когда речь шла о ведении войны. Поэтому возникает вопрос, какую роль Анна отводила своему мужу? Какую роль взял на себя этот принц, безусловно, не бывший бездарным человеком, ведь Пьер неоднократно отличился во время царствования Людовика XI возглавляя королевские войска?

Очевидно, что современники упоминали о Пьере гораздо реже, чем об Анне. Однако письма, которые Пьер писал Луи де Ла Тремую, показывают, что он являлся ключевой фигурой в королевском окружении, влиятельным советником, каким он был и во время царствования Людовика XI. Изучение этой переписки дает представление о участии Пьера в процессе принятия решений и его основополагающей роли в отдаче приказов капитанам и командующему королевской армией де Ла Тремую.

Пока шла война в Бретани, сеньор де Божё ни на минуту не покидал короля, чего нельзя сказать ни о ком другом из советников. Хотя его письма, зачастую очень короткие, были написаны в менее авторитарном тоне, чем письма его жены, они, тем не менее, являлись приказами. Когда же Пьер пишет более многословно, то его роль рядом с Карлом VIII становится исключительно ясной. В этой связи весьма показательно его письмо к де Ла Тремую, датированное 17 июня 1488 года и касающееся проблем с оплатойвольных стрелков, которые из-за задержки жалования грозили дезертировать[90]. Вместо обычных десяти или около того строк письмо чрезвычайно длинное. Пьер отмечает, что королю "очень не хватает послушания", что "может здорово ему повредить", если такая ситуация сохранится. Здесь впервые Пьер проявил свои полномочия советника государя. Он отказалвольным стрелкамв выплате жалованья перед сражением, объясняя это своей заботой о состоянии королевских финансах, которым война уже нанесла серьёзный ущерб. Пьер сообщает, что принял единственно разумное решение, которому все должны подчиниться:

Я пишу вам это письмо, чтобы вы поняли вещи так, как их следует понимать, и нет человека, который мог бы разумно утверждать обратное[91].

Письмо завершается предостережением, свидетельствующим о важной роли сеньора де Божё в вопросах, связанных с финансированием войны, а также о его роли советника Карла VIII:

Я не возражаю, если вы покажете мои письма капитанам и всем, кому пожелаете, потому что я не пишу вам ничего такого, чего бы я не советовал королю. Не время допускать подобные способы ведения дел, и я прошу вас, мой кузен, чтобы вы и те, кто несет наибольшую ответственность за дело короля, отдали приказы, чтобы королю повиновались и служили так, как должно[92].

Это не мольбы, а настоящий приказ, и впечатление от послания таково, что оно исходит от могущественного принца, полностью осознающего свою власть, что весьма далеко от суждения Брантома, описывающего Пьер как мягкого и простодушного человека, полностью подвластного своей жене[93]. Напротив, 1488 год представляется годом, когда сеньор де Божё полностью взял власть в свои руки. Это, несомненно, можно объяснить напряженной ситуацией вызванной войной, заставлявшей партию короля опасаться худшего и в то же время придававшей человеку, носившему теперь титул герцога Бурбонского, большую уверенность в себе.

Могущественный и победоносный

Как бы то ни было, 1488 год стал для супругов де Божё решающим, годом вполне обоснованных опасений,

В течение пяти долгих лет принцесса была женщиной-воином, всем своим существом вовлеченной в борьбу за дело короля. В 1488 году, когда из-за изменившегося соотношение сил ситуация зашла в такой тупик, что Анна была готова уничтожить своих противников, в лице Людовика Орлеанского и в меньшей степени, графа де Дюнуа. Политический расчет больше не допускал ни жалости, ни даже переговоров. На смену неэффективной мягкости и всепрощению пришла непоколебимая решимость, увенчавшаяся 28 июля 1488 года победой принцессы и короля в битве при Сент-Обен-дю-Кормье. Потрясение лигеров от этого поражения было ужасным, а герцог Франциск II Бретонский, вообще не смог пережить катастрофу и умер через несколько месяцев. Пленение же герцога Орлеанского означал конец войны. Принца перевезли из Лузиньяна в Лош и в июле 1489 года заключили в тюрьму в Бурже. В течение трех лет он оставался под пристальным наблюдением супругов де Божё, и никому не удавалось повлиять на Анну сделать ему послабление. Будь то граф Ангулемский или Жанна Французская, почти забытая герцогом жена, все они наталкивались на непримиримый отказ властной женщины освободить принца ― Людовик Орлеанский должен был оставаться узником. Письмо герцогини Орлеанской своему брату Карлу VIII подчеркивает главенствующее положение Анны в правительстве:

Мой муж и не думал против Вас выступать и только из-за недовольства властью нашей сестры Анны, и опасаясь за свою жизнь, он был вынужден бежать. Если он взялся за оружие, то только потому, что не мог вернуться во Францию. […] Брат мой, умоляю, простите его[94].

Таким образом, Анна сыграла наиважнейшую роль вБезумной войне, которая распространилась на Гиень, Бретань и Фландрию. И везде она методично одолевала своих врагов, которые в конц-концов были были разбиты и уничтожены. Франциск II Бретонский вскоре умер, а навязанный ему мирный договор в Верже был выгоден французской короне. Максимилиан из-за восстания городов во Фландрии был нейтрализован, граф де Дюнуа был сослан в Асти (Италия), где и умер в 1491 году, а Людовик Орлеанский томился в королевской тюрьме, и был освобожден только в том же 1491 году. Сеньор де Ла Вогийон представляет принцессу как архитектора победы при Сент-Обен-дю-Кормье, которая стала символом этойБезумной войны:

В этой суровой и опасной войне

[Она] как регент помогала королю,

Ведя дела чудесным образом.

Пока не настал счастливый день[95].

Для принцессы Анны правление означало ведение войны, борьбу за победу ради трех неразрывно связанных целей: дела короля, общественного блага и сохранения собственной власти.

Глава 4.

Женщина у власти

Многочисленные личные связи

В 1484 году, в процессе обсуждения вопроса о передаче власти, было крайне необходимо поддерживать хорошие отношения с делегатами Генеральных Штатов. ПерсонажКниги о трех добродетелях(Le Livre des trois vertus) Кристины Пизанской Пруденция наставляет "принцессу мудрости":

Быть приветливой к людям из Совета её монсеньора, будь то прелаты, рыцари или другие; всегда принимать их с почетом, вести с ними мудрые беседы и, насколько можно, склонять их к любви и верности[96].

Все это должно было позволить ей заслужить похвалу за "разумное и мудрое управление" и завоевать их дружбу и расположение. Таким новаторским способом Кристина Пизанская поощряла принцесс к приобретению популярности.

Принцесса Анна, чтобы укрепить свою власть, всегда старалась следовать этому совету. Круг её общения далеко выходил за пределы королевского двора. Она часто встречалась с людьми, не принадлежащими к окружавшей её знати, и тесно сотрудничала с священнослужителями, докторами Университета и советниками Парламента. Чтобы "завоевать всеобщую любовь", Анна представляла себя идеальной наследницей Кристины Пизанской. Она не только никого не забывала, но и обращалась ко всем в смиренном и уважительном тоне, который резко контрастировал с обличительным пафосом её противника, герцога Орлеанского, считавшего, что он, яростно отстаивая причитающиеся ему права, может себя всем навязывать. Когда Пьер де Божё обращался через своих эмиссаров к делегатам Генеральных Штатов, он высказывал им просьбы, а не отдавал властные приказы. Эта деликатность, несомненно, была одной из причин, по которой супруги де Божё пользовались благосклонностью многих делегатов.

В годыБезумной войныАнна применяла туже тактику в отношении членов Парламента, с которыми плодотворно сотрудничала. Она шла на уступки, чтобы удовлетворить этих служителей закона, у которых было много поводов для недовольства царствованием Людовика XI. И ей удалось склонить их на свою сторону, обращаясь за советом, когда она считала это необходимым. Было ли это только политической стратегией, или принцесса стремилась воплотить в жизнь идеалы умеренности и примирения? Каким бы ни был ответ, это желание сотрудничества принесло свои плоды: члены Парламента проявляли неизменную лояльность во время нападок на принцессу Людовика Орлеанского, который, как мы уже видели, неоднократно просил их вмешаться, чтобы отстранить от власти супругов де Божё. Польщенные таким отношением к ним принцессы, члены Парламента высоко ценили её качества и даже предлагали заступничество перед королем. Однако, в столь шатком и нестабильном положении, как в 1480-е годы, одной поддержки Парламента и Университета было недостаточно. Анне пришлось создавать и укреплять множественные личные связи, частично унаследованные от отца. В эти многочисленные связи входили люди из "родственных, клановых, клиентских семей" или связанные с супругами узами дружбы[97]. Не все из них нужно было создавать заново, так как многие уже существовали до воцарения Карла VIII, и Анна давно была знакома с верными сторонниками своего отца, с которыми сталкивалась при дворе и чью преданность и поддержку она, в свою очередь, стремилась завоевать.

Её неофициальное регентство, по сути, основывалось на многочисленной и незаменимой поддержке, которая укрепляла власть, ослабленную отсутствием официального статуса. В такой политической практике нет ничего нового, особенно для женщины. Так, Жан Ришар заметил о Бланке Кастильской, что "верность её советников, безусловно, была решающим фактором успеха королевы"[98], вторя его мнению Эли Берже, писала, что "поддержка способных и преданных слуг помогла Бланке Кастильской больше, чем самые неоспоримые права"[99]. Анна, как и Бланка, использовала силу своей клиентуры и союзов, чтобы компенсировать недостаток легитимности, характерный для этого регентства, которое формально регентством не было. Для принцессы это была стратегия удержания власти.

С 1483 года принцесса Анна опиралась на партию, известную как "партия де Божё" или "партия короля", состоящую из принцев, дворян и государственных чиновников. Политика укрепления лояльности королю была неотъемлемой частью деятельности по

В бурный период наступивший после смерти её отца, Анна, чтобы взять власть в свои руки и противостоять противникам, немедленно воспользовалась многочисленными источниками поддержки. Многие люди могли поставить на службу Анне свой военный и административный опыт. Ключевыми фигурами стали те, кто ранее служил Людовику XI, и все они сыграли важнейшую роль во времяБезумной войны: адмирал Луи Мале де Гравиль, её главный советник по военным вопросам[100], Пьер де Роан, маршал де Жье, Андре д'Эспине и Луи II де Ла Тремуй. Анна смогла привлечь их доблесть, опыт и преданность ценными подарками и даже престижными браками, вводившими их в её ближний круг друзей.

Принцесса не обходила вниманием и "служилых дворян"[101], часто входивших в число советников короля и занимавших должности и посты в административном аппарате. У этих людей, в большинстве бывших креатурами Людовика XI, не было другой цели, кроме как служить принцессе Анне, с которой их связывали общие политические интересы, преданность короне, а иногда и кровное родство. Так Филипп Пот, сеньор де Ла Рош, отличился своей непоколебимой преданностью во время сессии Генеральных Штатов, поставив свои ораторские таланты на службу супругам де Божё и в своей знаменитой речи дав весьма положительную оценку первым месяцам их правления, подчеркнув мудрость и политическую эффективность принцессы Анны и её мужа.

Хотя выходцы из Бургундии были при дворе более многочисленны, среди придворных были и дворяне из владений Пьера де Божё, особенно из Божоле и Бурбонне. Представители семьи де Шабанн, происходившей из Бурбонне, были вознаграждена за свою преданность возможностью заключить очень выгодные браки, обеспечившие им в начале XVI века ведущее положение в обществе. Также из Бурбонне происходил верный и преданный Эймар де Пуатье, сеньор де Сен-Валье, дед знаменитой королевской фаворитки Дианы де Пуатье, который был связан с обоими домами — Французским и Бурбонским — благодаря женитьбе на внебрачной дочери Людовика XI и таким образом, являвшийся зятем принцессы Анны.

Наконец, именно в средедворянства мантии(gens de robe) принцессе удалось приобрести наиболее многочисленных и преданных сторонников, поскольку, их личные интересы побуждали их хранить верность королю и близким к нему людям, а политическая стабильность и преемственность королевской власти позволяли сохранять занимаемые должности. Среди этих людей были Жан Бурре, сеньор дю Плесси, Этьен де Век, один из "великих людей нового царствования", Обер ле Вист, Пьер де Сасьерж, а также финансовые эксперты, такие как члены семейств Гайар, Буайе, Брисонне и Роберте, которым при Франциске I суждено было добиться больших успехов. Таким образом,дворянство мантииявлялось поставщиком мотивированных людей лично преданных королю и супругам де Божё, и практически не склонных к оппозиции. Этих государственные чиновники заседали в королевском Совете, Генеральных Штатах и Парламенте — суверенных органах, активно поддерживавших супругов де Божё во всех их начинаниях.

Политика благосклонности

Для всех этих людей, многие из которых лишь недавно были аноблированы, вхождение в круг друзей принцессы было жизненно необходимым, поскольку Анна обеспечивала стабильность их положения. Кроме того, принцесса приобретала верных себе людей раздавая милости, означавшие, что те, кто их удостоился, становились частью "сети, основанной на необходимой и обязательной верности", которая, как надеялась дарительница, будет длительной[102]. Такая политика благосклонности была необходима и составляла основу власти дочери Людовика XI.

Как же осуществлялась эта политика на практике и создавались сети преданности? Очень интересно проследить, насколько Анна задумывалась о своей власти и в какой степени она в своих политических расчетах не оставляла ничего на волю случая. Например, в своихНаставленияхона советует своей дочери Сюзанне всегда вознаграждать и благодарить слуг за преданность или оказанные ими услуги, никогда, по отношению к ним, не выражая презрения или снисхождения. Взаимность подарков или услуг, являлась не только плодом либеральности, подобающей принцу или принцессе, но и политической необходимостью. Верные слуги были вправе ожидать благосклонности, являвшейся частью правил игры:

Дочь моя, постарайся угодить всем. Тогда ни у кого не будет повода тебя ненавидеть. Также высоко цени малые дары, если люди тебе их преподносят, и заставляй их думать, что ты обязана им, по их скудным силам, не меньше, чем другим за большие подарки. По этой причине ты не должна притворяться, что вознаграждаешь их от щедрот своих, но смиренно благодари их без всяких превозношений, потому что впоследствии они могут подумать и сказать, что это было проявлением твоей гордыни, а не благодарностью[103].

Речь идет о теоретическом обосновании практики дарения и благосклонности, которой Анна не преминула воспользоваться в первые недели царствования Карла VIII, раздавая нужным людям пенсии и должности. Все чиновники королевства были восстановлены в своих должностях, а многим было позволено сохранить и земельные владения, пожалованные Людовиком XI. Главными бенефициарами этой политики стали те, кто был частью стратегии Анны по удержанию власти, например супругами де Божё были облагодетельствованы и получили значительные денежные суммы Филипп де Кревкер, сеньор д'Экёрд, и Жан д'Анже, сеньор де Жанлис. Пьер де Роан, маршал де Жье, получил пожизненную ренту с виконтства Мортен. Эта политика благосклонности прослеживается и в многочисленных обращениях супругов де Божё к королю, с просьбой предоставить должности их родственникам, а также в Парламенте, где они без колебаний поддерживали своих верных сторонников, вовлеченных в судебные тяжбы[104].

Такая политика благосклонности, представлявшая собой "кристаллизацию суверенной формы власти", позволила супругам де Божё контролировать высший административный аппарат государства и иметь по всему королевству верных сторонников, блокировавших любые начинания принцев и неукоснительно исполнявших желания принцессы и её мужа[105].

Сеть союзов в Европе

Помимо сети связей, основанной на отношениях с клиентами, как во Франции, так и за её границами, существовала сеть союзов с принцами и великими баронами, поддержание которой было частью дипломатии, проводимой принцессой. Поддержка этих людей была необходимым условием для победы в войне, поскольку многие из принцев примкнули к мятежникам. Однако некоторые, чаще всего руководствуясь своими личными интересами, предпочли поддержать дело короля и встать на сторону супругов де Божё. Стратегия Анны напоминала настоящую гонку за созданием союзов с этими людьми и основывалась на подписании многочисленных договоров, что, как мы уже видели, было характерно и для противоборствующего лагеря.

В этих союзах неожиданные развороты и двойная игра были не просто явлением, с которым приходилось считаться, а настоящимmodus vivendi(образом жизни). Власть супругов была ещё хрупкой, подверженной переменам фортуны, и Анне приходилось налаживать отношения с такими могущественными но непостоянными принцами, как герцоги Рене II

Выбор принцев, вызывавших у Анны интерес, иллюстрирует её способность понимать геополитические ставки в Европе того времени. Таким образом, принцесса шла по стопам своего отца. Так, например, Анна заручилась поддержкой герцога Рене II Лотарингского, предложив ему графство Прованс, на которое он претендовал, и тем самым показала, что понимает важность герцогства Лотарингия, владелец которого стремится расширить свою территорию. 23 сентября 1484 года с герцогом был подписан договор[107], который, обязывал его оказывать поддержку французской короне и супругам де Божё, учитывая "большую привязанность и любовь, которую монсеньор де Божё […] и мадам Анна, его жена, питали и питают к персоне короля и благу его королевства"[108]. Другой договор, подписанный в следующем месяце, включал имена принцев и принцесс, большинство из которых были представителями знати Юга, а именно, Мадлен де Валуа, принцессы Наваррской и тёти Анны, Жана д'Арманьяк, герцога Немурского, могущественного сеньора Алена д'Альбре и Оде д'Эди, графа де Комменж[109]. Однако через несколько месяцев все эти люди перешли на другую сторону и вступили в альянс с герцогом Орлеанским.

Будучи женщиной мудрой, Анна осознавала необходимость приобретать новых сторонников и за границами королевства. Такая практика стала необходимой в связи с распространениемБезумной войныза пределы Франции. Поэтому Фландрия и Бретань были в центре внимания Анны, и её имя фигурирует в договоре, подписанном 25 октября 1484 года с фламандскими городами[110], и в то же время бретонские бароны явились к ней на переговоры. Бретонский хронист Ален Бушар утверждает, что они "предложили ей свои услуги" и "вернули себе милость дамы де Божё, которая в то время управляла королевством Франция"[111]. Анна искала поддержки даже в Италии, о чём свидетельствует письмо к герцогу Лодовико Моро (Сфорца), привезённое в Милан королевским секретарем Этьеном Пети, который к тому же должен был устно передать некую конфиденциальную информацию[112].

Большинство союзов с принцами и великими баронами были намечены уже на первом этапеБезумной войны. Дело было действительно срочным, поскольку власть Анны была под угрозой, и она отчетливо осознавала, что принцы не являются теми людьми, кто позволит ей легко выиграть войну.

Дом Бурбонов, опора короны

В борьбе с мятежниками принцесса особое внимание уделяла членам дома Бурбонов из старшей ветви, а также семействам Бурбон-Монпансье и Бурбон-Вандом. В основе такого отношения лежали две стратегии: с одной стороны, непосредственная борьба за власть, а с другой — укрепление этого дома, являвшимся жизненно важным делом. Своих самых верных сторонников супруги де Божё нашли в родственниках Бурбонов, опоре правительства и оплоте королевской власти, укрепление которой стало основополагающей частью их политики. Поиск поддержки Бурбонов не противоречил стремлению укрепить королевскую власть, поскольку Анна была одновременно дочерью короля Франции и членом дома Бурбонов по браку, и эти два аспекта, по крайней мере, в 1480-е годы, друг другу не противоречили. Ей удалось совместить свою привязанность к обеим домам и сохранить им верность. Эта политическая стратегия была сформулирована и получила теоретическое обоснование в еёНаставлениях,где принцесса советовала своей дочери Сюзанне "чтить и любить" как свою собственную семью, так и семью мужа, а также, быть оплотом любви и согласия, между двумя домами. Степень совпадения политической практики и теории принцессы Анны поистине поражает.

Из всех членов дома Бурбонов особым вниманием принцессы пользовался герцог Иоанн II. Однако, как мы уже видели, он не был особо верным родственником. Напротив, он был известен своей постоянной двойной игрой и политическими разворотами, даже после официального примирения в 1486 году. Иоанн II был ценен как опытный политик и потенциальный военачальник, поэтому его поддержка для Анны была очень важной. Людовик XI недолюбливал этого принца и даже плохо с ним обращался, вплоть до того, затеял против него судебный процесс, значительно герцога ослабивший. Политика же Анны по отношению к деверю была направлена на восстановление справедливости и попранных прав. Именно поэтому она даровала герцогу достоинства, которые воздавали должное его статусу принца крови, но Иоанн II, тем не менее, все ещё стремился к власти, которой ранее был лишён. Учитывая это невестка стала проводить в отношении деверя политику благосклонности и риторику братской любви: герцог был удостоен меча коннетабля, Жан де Дуа, бывший слуга Людовика XI и враг Иоанна II, был передан ему в руки, к тому же принц получил должность губернатора Лангедока и исключительно богатые подарки. Эта благосклонность распространилась даже на окружение герцога и его ближайших советников. Однако все было впустую, герцог был вспыльчивым человеком, удалился от двора и жил в Мулене, где и вынашивал свои планы. Двор Бурбонов стал прибежищем для мятежников, что сильно беспокоило Анну, которая не могла предпринять никаких серьёзных военных действий против столь близкого родственника.

И все же принцесса вновь попыталась заручиться поддержкой деверя, прибегнув к довольно откровенной лести, отправив к нему двух эмиссаров, Франциска Бурбон-Вандомского и Готье д'Эскара, сенешаля Перигора, которые вручили герцогу письма от короля с просьбой вернуться ко двору, чтобы поделиться своим политическим опытом и дать ценные советы. Это сработало и Иоанна II удалось уговорить. Личный секретарь Анны, Гийом де Жалиньи, сообщая о последующих событиях, свидетелем которых он стал, описывает театральную сцену примирения, являвшуюся откровенным притворством, с помощью которого супруги де Божё наконец получили то, на что надеялись: перехода Иоанна II на свою сторону и сторону короля. Этот союз стал крупным политическим и дипломатическим успехом, поскольку нанес сокрушительный удар по планам Максимилиана Австрийского, которому герцог Бурбонский ранее обещал оказать военную помощь. Таким образом измена герцога делу принцев, произошедшая в 1486 году, сильно ослабила партию мятежников.

Однако, в доме Бурбонов герцог Иоанн II был исключением, так как большинство членов этого рода отличались непоколебимой преданностью королю и супругам де Божё, которым они оказывали поддержку и на заседаниях королевского Совета, и во время ведения войны. В связи с этим особо следует упомянуть Людовика, бастарда Бурбонского, адмирала Франции, единокровного брата Пьера де Божё и мужа Жанны де Валуа, внебрачной дочери Людовика XI, остававшегося верным союзником короны до самой своей смерти в 1487 году. Тесная связь с королевской семьей этих супругов-бастардов наглядно проявилась в именах трех

Среди сторонников Анны были ещё три бастарда из дома Бурбонов, являвшиеся внебрачными сыновья Иоанна II, отличившимися в военных действиях на стороне Карла VIII, за что впоследствии были вознаграждены. Карл де Бурбон, виконт де Лаведан-ан-Бигорр, сенешаль Тулузы, попавший в плен к герцогу Орлеанскому во время войны в Бретани в 1488 году, позже стал камергером короля, а затем, в 1499 году, маршалом и сенешалем Бурбонне. Его единокровный брат, Матье де Бурбон, сеньор де Бутеон, известный как Великий бастард Бурбонский, также был предан королю и отличился в битве при Бетюне против Максимилиана Австрийского. В знак доверия, оказанного ему супругами де Божё, он был выбран исполнителем завещания Пьера, а Анна в 1503 году назначила его маршалом и сенешалем Бурбонне. Наконец, упомянутый в письме Пьера де Божё к Парламенту, Гектор де Бурбон, стал архиепископом Тулузы, а затем, в 1500 году, канцлером Бурбоне. Не оставалась в тени и ветвь Бурбон-Монпансье, представленная принцем Людовиком и его сыном Жильбером, отцом Карла, будущего мужа Сюзанны Бурбонской. Что касается Бурбон-Вандомской ветви, то она, безусловно, была наиболее лояльной к королевской власти, а совсем ещё юный принц Франциск, в начале царствования Карла VIII, вошёл в королевский Совет.

Члены дома Бурбонов, как внебрачные, так и полноправные, были широко представлены в королевском Совете, правительстве и армии. Они пользовались многочисленными привилегиями и взамен, во время бушевавшего мятежа, оказывали супругам де Божё неизменную поддержку. Со временем Анна расширила и укрепила сеть верных ей людей из родственников мужа. Ей умело и эффективно удалось привлечь на свою сторону почти всех мужчин и женщин из трех ветвей этого рода, что стало результатом политики, направленной на укрепление позиций дома Бурбонов и короны по отношению друг к другу и, соответственно, её власти в государства, а затем и в герцогстве. Кульминацией этой политики стал брак её дочери Сюзанны с Карлом Бурбон-Монпансье, заключенный в 1505 году.

Хотя сеть союзов с родственниками была неотъемлемой частью политики принцессы, дававшей ей возможность оставаться во главе государства, Анне также приходилось применять и иные меры, некоторые из которых, став ключами к власти, были специфически женскими.

Ключ к власти: оставаться рядом с Карлом VIII

В эти неспокойные временаБезумной войнылучшей стратегией Анны, для сохранения своего положения, было оставаться рядом с королем. Находиться рядом с государем означало частично или полностью обладать его властью. Такая близость обеспечивала приближенным короля возможность держать дела королевства в своих руках, и в то же время гарантировала им эксклюзивный доступ к государю.

У Анны, опекуна юного Карла VIII, было все необходимое, чтобы взять власть в свои руки, поскольку её должность означала постоянный контакт с королем, которому она была как мать. Более пяти лет принцесса, благодаря своему присутствию рядом с королем, осуществляла власть санкционированную Генеральными Штатами, в окончательном решении которых говорилось, "чтобы сеньор и дама де Божё оставались близки к королю, как они это делали до сих пор"[113]. Роль Анны как наставницы и советницы оправдывала эту близость и влияние на ещё несовершеннолетнего короля.

Это постоянное присутствие рядом с государем само по себе было инструментом власти и необходимостью для "регентства" Анны. Основанное на кровных узах и личной привязанности, оно, со стороны принцессы, имело все признаки тщательно продуманной стратегии. Анна одновременно и буквально стала защитником и тенью короля, а также его оплотом и голосом. Поскольку опека и регентство были неразрывно связаны, Анна, как опекун короля, могла проводить свою политику и осуществлять часть полномочий обычно принадлежавших королевским советникам.

Её присутствие рядом с королем имело несколько значений. Символически его следует рассматривать как проявление и выражение власти супругов де Божё, которые всегда находились рядом с Карлом VIII во время великих церемоний, таких как коронация, королевские въезды в города и свадьбы аристократов. Везде супруги не спускали с короля глаз и старались не допустить приближения к нему нежелательной персоны. Когда присутствие рядом с королем женщины было неуместно, Анна умела отойти в сторону и освободить место для своего мужа Пьера. Например, именно Пьеру, следовало направлять любое послание королю во время сессии Генеральных Штатов в Туре в 1484 году. Принцесса также не участвовала в коронационной процессии 30 мая 1484 года. Однако эшевен Жан Фулькварт сообщает об эпизоде, который ярко иллюстрирует, насколько Анна предпочитала оставаться в тени. Оказывается её отсутствии было не более чем притворством, и как только она смогла себе это позволить, принцесса незамедлительно появилась в обществе принцев. Вот как описано её появление на коронационном пиру, где ей, как женщине, не было места:

Во время пира сестра короля, мадам де Божё, одетая в золотую парчу, вошла в зал, чтобы увидеть короля и понаблюдать за его поведением[114].

По свидетельству очевидцев, молодой государь был настолько раздражён появлением сестры, что не отведав миндального пирожного приказал убрать его со стола. Это вторжение, несомненно, было вызвано опасениями Анны, что её брат поддастся обаянию и влиянию молодых принцев, таких как герцог Орлеанский и граф Оранский, которые могли бы побудить его уехать с ними.

В дальнейшем Анна всегда старалась держаться в тени короля поддерживая иллюзию, что именно он является полным сувереном и носителем королевской власти. Она, по крайней мере, избегала частого присутствия на публичных мероприятиях, охотно уступая место своему мужу, как королевскому советнику и принцу крови. Анна тактично старалась не шокировать современников своим слишком явным присутствием рядом с королем.

После коронационных торжеств и до конца 1480-х годов супруги де Божё следовали за Карлом VIII, куда бы он ни отправился — из Парижа в долину Луары или из Гиени в Бретань, поближе к театру военных действий. Совпадение маршрутов их поездок идеально. Более того, Анна и Пьер с радостью брали Карла с собой в места не затронутые войной, подальше от владений мятежных принцев: в свой замок в Жьене или в Мальзерб, сеньорию верного адмирала де Гравиля. Историк Гийом де Жалиньи отмечает, что во время поездки в Гиень "мадам де Божё постоянно находилась рядом с королем, ни в коем случае не покидая его. И всегда заботилась о его здоровье"[115]. Все современные хронисты упоминают о постоянном присутствии Анны рядом с Карлом, что являлось весьма эффективной стратегией, поскольку обеспечивало ей фактическую монополию на власть.

Не подпускать врагов

С конца 1484 года супруги де Божё допускали к королю лишь небольшой круг официальных лиц. Эта предосторожность, считавшаяся единственным способом предотвратить попытки узурпации власти или даже похищения Карла, был частью наследия Людовика XI, который постоянно держал Дофина подальше от двора,

Постоянное присутствие рядом с королем сочеталось со стратегией недопущения к нему тех людей, которые превратились из простых политических противников в откровенных врагов, ставших для государя опасными. Со временем одни были изгнаны из королевского Совета (Филипп де Коммин), другие заключены в тюрьму (Людовик Орлеанский) или сосланы (Дюнуа): словом, все они были удалены от двора, а значит, и от короля.

Отсутствие доступа к Карлу VIII вызвало бурное негодование принцев, которые не уставали обличать тиранов, державших "короля в плену". Герцог Орлеанский, отстраненный от короля, был в числе главных обличителей. Слова Алена Бушара о том, что дама де Божё, "управляла троном Франции", свидетельствуют о том, что постоянный доступ к королю являлся способом осуществлять государственную власть[116].

1485–1486 годы, как мы уже видели, стали временем самых яростных обвинений и эпистолярных нападок. Людовик Орлеанский утверждал, что Карл VIII больше не свободен в своих поступках, а Франциск II Бретонский писал, что, король находится в "плену", и его "ведут и подгоняют против его собственной воли по желанию" супругов де Божё[117]. Герцог Орлеанский даже заявил Парламенту, что "дама де Божё держит короля в подчинении", и, что она "взяла клятву с охранников, чего она не имела права делать, что они не будут подпускать к персоне короля ни одного принца или барона"[118]. Принцы предлагали устранить Анну как корень всех этих бед. Эмиссар Людовика Орлеанского заявил Парламенту, что "если мадам де Божё захочет удалиться от короля на десятьлье, герцог с радостью удалится на сорок и не захочет быть рядом с королем"[119], что было весьма сомнительно.

В этих нападках принцев вся острота досталась принцессе Анне, как настоящей вдохновительнице политической игры. Принцы обвиняли её в узаконивании государственного насилия против них, что, хотя и было необоснованными, делало её политику очень похожей на политику её отца. Однако Анна ни в чём принцам не уступила. Более того, в 1484 и 1487 годах она, благодаря своей сети шпионов, умело предотвратила две попытки похищения Карла VIII, о которых нам мало что известно.

Только в начале 1490-х годов система доступа к королю была изменена, поскольку окончаниеБезумной войныи совершеннолетие Карла VIII означали для Анны конец монополии на доступ к королю, а вместе с ней и её всемогущества. 27 июля 1491 года, Карл VIII, неожиданно, не посоветовавшись с сестрой и зятем, принял решение освободить из тюрьмы, томившегося там уже три года, герцога Орлеанского. В том же году бывшие мятежники были возвращены в королевский Совет. Теперь принцы имели доступ к Карлу VIII и соответственно к власти, что нашло своё воплощение в сплочении вокруг государя во времяИтальянских войн, начавшихся в 1494 году.

Потеряв монополию на доступ к королю, супруги де Божё потеряли и своё главенство в королевском Совете, где сразу же образовались две партии, что напоминало о годахБезумной войны. Совет быстро вернулся к тактике сдержек и противовесов, сохранившейся и во времяИтальянских войн. С этого момента король был доступен для всех и правил как суверен, но все ещё испытывал влияние со стороны как своих бывших советников (супругов де Божё), так и принцев и баронов, таких как герцог Орлеанский и братья Амбуаз, которые принадлежали к подрастающему поколению, проявившему себя во время царствования Людовика XII. Однако это постоянное присутствие рядом с королем позволило Анне почти десять лет править в качестве квазирегенши. Таким образом, ей удалось добиться беспрецедентного морального влияния на короля, которое уменьшилось, но полностью не исчезло, когда Карл VIII взял бразды правления государством в свои руки.

Парное правление: "одна душа на два тела"

Принцесса Анна постоянно множила свои политические стратегии. Помимо осуществления власти через присутствие рядом с королем, существовала ещё одна её форма, которая была по своему уникальной ― парное правление. Как правило, власть не осуществлялась в одиночку: король был окружен советниками и в отличие от тирана не принимал решения без советов со стороны. Принцесса Анна была замужней женщиной, что напрямую влияло на способ осуществления власти. В средневековом обществе женщина редко могла быть отделена от своего мужа-господина как физически, так и в плане принятия решений. До Анны королевством управляли лишь немногие женщины, а последняя из них, Изабелла Баварская, произвела на своих подданных не самое лучшее впечатление.

Осуществление власти в паре не было выбором Анны, это был способ власти, политическая необходимость, уходящая корнями в давние традиции Франции. Это выразил герцог Иоанн Беррийский, брат короля Карла V, сказавший, что "двор сеньора ничего не стоит без его дамы"[120]. По словам Франсуазы Отран, "в XV веке не было короля без королевы, герцога без герцогини и сеньора без дамы. Власть осуществлялась супружескими парами"[121]. А если сеньор нуждался в даме, то было немыслимо, чтобы замужняя дама могла осуществлять власть независимо от своего мужа.

Кристина Пизанская напоминает нам, что долг каждой женщины — любить своего мужа, который может с полной уверенностью на неё положиться. Анна обосновала необходимость осуществления власти двумя людьми в памфлетеИстория осады Бреста(Histoire du siège de Brest), написанном в самом начале XVI века. В нём она излагает своё личное видение власти осуществляемой в паре, согласно которому мудрая женщина является ровней своему мужу[122].

Современные авторы отмечают полное взаимопонимание, царившее в семье де Божё, и любовь, которую принцесса питала к своему мужу. Так что выражение "одна душа на два тела"[123] может быть полностью применено к Пьеру и Анне, совместно управлявшим королевством Франция и своим герцогством. Зачастую, трудно понять, кто из низ, муж или жена, стоял за принятием того или иного решения, даже если право их принятия, безусловно, принадлежало принцессе.

В особенно тревожное времяБезумной войныприсутствие мужа рядом с сестрой короля, также рассматривалось как инструмент власти, поскольку Пьер де Божё являлся фундаментом, на котором Анна выстраивала свою политику. Пьер предоставил ей свой авторитет принца крови, а она, делила с ним положением дочери короля Франции. Но, хотя Анна и обладала уникальной властью, она никогда не стремилась казаться более могущественной, чем её муж или король и предпочитала действовать находясь в тени. Принцесса также образовала тесную пару со своим братом, став неразлучной с ним как физически, так и интеллектуально. Это слияние проистекало из схожести

Присутствие же рядом с Карлом VIII и Пьера де Божё придавало большую легитимность его жене и позволяло ей осуществлять власть в королевстве. Не занимая официальной должности, Анна слилась с личностью государя, умело скрывая свою волю за волей брата, на которого она не переставала влиять.

Глава 5.

Изобретение женского "регентства"

Принцессу Анну часто называли регентом — титулом, которого у неё, как и у Пьера де Божё, не было, поскольку Генеральные Штаты отказались учредить регентство. Однако использование этого термина в отношении принцессы поднимает вопрос о создании института, существовавшего во Франции в конце XV века.

Все современники сходятся во мнении, что принцесса Анна обладала огромной властью, большим авторитетом и неоспоримым влиянием на короля. Как же можно было сочетать эту власть с отсутствием официального титула? Подобная, совершенно беспрецедентная ситуация ставит вопрос о легитимности власти принцессы. Как Анна могла обладать такой властью не занимая официальной должности, не будучи королевой или матерью короля? Этот вопрос был в центре политических дискуссий 1480-х годов и многие считали, что Анна не обладает достаточной легитимностью.

Истоки регентства

Анна как женщина, оказавшаяся на перекрестке двух миров, принадлежала одновременно и Средневековью и Возрождению. Проводимая принцессой политика сыграла выдающуюся роль в зарождении современного государства и появлении нового института власти. Её правление стало ключевым моментом в зарождении женского регентства в его окончательной, законной форме.

Женская власть, которую Анна создавала на протяжении 1480–1490 годов, была частью многовекового процесса, поэтому её необходимо рассматривать в процессе долгой истории королевства Капетингов. Хотя женское регентство как власть, заменяющая власть короля, и как "участие в управлении и, следовательно, в функционировании монархии"[124], было законодательно оформлено в конце XV — начале XVI веков, став результатом практической и юридической эволюции, начавшейся ещё в начале XIV века.

До конца XIII века в королевстве Франция существовала только должностьлейтенантакороля, обозначающая лицо, управлявшее королевством в отсутствие государя. Однако этот семантический пробел не означал, что форма правления, похожая на регентство, не существовала. Термин "регент" появился лишь в 1316 году. Тогда после смерти Людовика X и в ожидании родов королевы брат короля Филипп, будущий Филипп V, занимавшийся управлением королевством, принял титул "регента королевств Франции и Наварры"[125]. Филипп Валуа, будущий Филипп VI, принял тот же титулregens regnum(регент королевства) в 1328 году. В обоих случаях этот термин не использовался в своей номинальной форме. В 1358 году Дофин Карл, будущий Карл V, по достижении совершеннолетия и в сложных условиях, когда его отец, Иоанн II Добрый находился в плену у англичан, объявил, что отныне он будет именоваться "регентом королевства", а не "лейтенантом короля". За исключением герцога Бедфорда, три принца, присвоившие себе титул регента в XIV веке, впоследствии стали королями.

Регентству трудно дать определение: оно постоянно развивалось, претерпевая метаморфозы и переопределения. Оно существовало ещё до того, как получило своё название, и формировалось благодаря прагматизму тех, кто его применял. Как ничто другое, оно выражало идею осуществления власти в стране и по своим возможностям схожей с королевской властью. Не наделяя осуществляющего её человека всеми прерогативами, связанными с королевской властью, и, прежде всего, сакральной, придавшей королю исключительный характер, регентство соответствовало практике временной власти, заменяющей власть временно отсутствующего короля, по образцу которой оно создано. Этот термин приобрел смысл, которого не было в других понятиях, использовавшихся в Средние века, таких как опека, то есть забота и воспитание детей короля Франции, илилейтенанство, которое заключалось в замещении короля, в основном в его административных функциях. Таким образом, регентство ставило того, кто его осуществлял, во главе государства, и именно по этой причине принцессу Анну называли регентом, хотя официально она таковым не являлась.

Салический закон и ордонансы о регентстве

Термины "регент", а затем "регентство" появлялись в политическом лексиконе XIV века один за другим, но эти функции ещё не были регламентированы никакими правовыми рамками. Карл V и Карл VI попытались исправить этот недостаток, разработав целый набор законодательных актов. В период между концом XIV и началом XV веков отец и сын издали ряд ордонансов, призванных более точно определить процедуры передачи, учреждения и функционирования регентств. Цель заключалась в том, чтобы гарантировать непрерывность функционирования государства и сохранить королевство в случае малолетства, болезни или отсутствия короля.

Эти королевские ордонансы совпали с появлениемСалического закона, исключавшим возможность наследования короны дочерьми. Этот закон рассматривался как "краеугольный камень династической преемственности", призванный "утвердить корону в перспективе вечности"[126], а регентство должно было служить той же цели и представлять собой ещё один из столпов здания монархии. Оба они были призваны дополнять друг друга, способствовать единству королевства в условиях повторяющихся кризисов престолонаследия и должны были защитить трон от любой узурпации.

Первый ордонанс[127], обнародованный в августе 1374 года, устанавливал для королей Франции возраст совершеннолетия в четырнадцать лет. В октябре 1374 года[128] последовали другие ордонансы, первый из которых регулировал регентство, в случае смерти короля, до достижения его старшим сыном совершеннолетия, а второй — опекунство над детьми короля Франции. Эти два ордонанса провели очень четкое различие между управлением королевством и опекой, другими словами, между государственной и частной сферами. Термин "регентство" в ордонансе Карла V не встречается, король просто поручил своему брату, герцогу Анжуйскому, "управление [своим] королевством", с "полномочиями и полной властью управлять, охранять и защищать [указанное] королевство"[129]. Прерогативы, предоставленные Карлом V Людовику Анжуйскому, были обширны и весьма четко определены, герцог становился единственным носителем власти вместо короля. Таким образом, регентство перешло к одному человеку, четко отделенному от тех, кто отвечал за "кормление, обучение, охрану и защиту"[130] королевских детей, включая несовершеннолетнего короля. В соответствии с традицией, королева, благодаря любви и привязанности, которую она естественно питала к своим детям, считалась наиболее способной "бережно охранять и с любовью их воспитывать". Именно поэтому ордонанс предоставляет королеве Жанне Бурбонской "основную опеку, попечительство и управление" своими детьми при содействии дядей юного короля, выбранных

Исходя из той же перспективы введения регентства по причине несовершеннолетия наследника, Карл VI в ордонансе от января 1393 года[132] принял правовую систему, аналогичную той, что была введена его отцом. Он поручил опеку королеве Изабелле Баварской, которой должны были помогать принцы крови, а управление королевством — своему брату, Людовику Орлеанскому.

Все это было в теории, пока Карл VI, страдавший от все более частых приступов безумия, не пришёл к выводу о необходимости официально регламентировать периоды вакантности власти, вызванные его болезнью. Поэтому в апреле 1403 года и 26 декабря 1407 года он обнародовал новые ордонансы. Хотя королева сохранила опеку над королевскими детьми, власть же, чтобы предотвратить любую попытку узурпации, была передана регентскому Совету, состоящему из нескольких человек. С этого момента регент больше не обладал всей полнотой власти, но выполнял волю государя, которому он мог давать советы, таким образом, власть была ему делегирована, а не передана. Что касается королевы, то она унаследовала политическую роль, поскольку теперь была поставлена в центр двух параллельных административных механизмов: с одной стороны, Совета молодого короля, другими словами, регентства или управления королевством, а с другой — опеки над королевскими детьми. С этим ордонансом Карла VI опека и управление, ранее разделенные Карлом V, стали тесно связаны, поскольку регент управлял делами государства, одновременно давая королю советы и наставления.

В XIV и XV веках был создан институт, ставший неотъемлемой частью монархического правления. Регентство постепенно упорядочивалось и кодифицировалось, в то же время становясь все более и более устоявшимся институтом. Вскоре оно стало самостоятельной формой правления, хотя и не являлось политической системой, поскольку не существовало вне рамок королевской власти. Регент не был королем, которого Франция не могла лишиться, поскольку, как гласит известная поговорка, только "король не умирает"[133].

Корону никто не мог присвоить, о чём Анна всегда помнила, повторяя, как мы уже отмечали, своё желание служить королю, короне и королевству. Именно в этом фундаментальном различии заключается не сакральный характер регентства, позволявший женщинам его осуществлять, не обязательно нося титул. ХотяСалический законне позволял женщинам наследовать корону, они могли осуществлять власть, о чём свидетельствуют многочисленные примеры Бланки Кастильской, матери Людовика IX Святого, Жанны Наваррской, жены Филиппа IV Красивого, Жанны Бургундской, жены Филиппа VI, и Изабеллы Баварской. Не имея титула регентши, все они черпали свою легитимность из статуса королевы и матери короля.

Изобретение новой власти

Приход принцессы Анны к власти был частью этой давней традиции женского правления и стремления к институционализации. Однако принцесса была исключением в нескольких отношениях: хотя она не являлась ни королевой Франции, ни матерью короля, её власть была намного больше, чем у предшествовавших ей королев. Проявив такт и мастерство, Анна основала форму правления получившую длительное существование. Она заложила основы законной женской власти для тех, кто, в период с начала XVI по конец XVII века, тоже стал регентом, от Луизы Савойской до Марии Терезии Австрийской. Хотя современники охотно называли Анну регентом, власть, которой она обладала, была строго неофициальной, поскольку у неё не было соответствующего титула, её назначение также было неофициальным, а её прерогативы не были конкретно определены.

Тем не менее Анна, несомненно, была самым влиятельным человеком в королевстве, осуществляя фактическое регентство над с молодым Карлом VIII. В её функции входило все, что связано с искусством "управления", которое было одновременно обширной и неопределенной реальностью: поле возможностей, открытых для неё, было столь же обширным, сколь и неопределенным. Правительство в том виде, в котором оно существовало, стало прекрасным примером новой власти, хоть и не было лишено проблем, особенно в плане легитимности. Однако это правительство не было незначительным переходным этапом, единственной целью которого было политическое утверждение Карла VIII после авторитарного правления Людовика XI. Напротив, его следует рассматривать как решающий этап в создании и практической реализации женского регентства.

Регентство, как институциональное новшество, возникло в процессе укрепления и модернизации монархического аппарата, в который оно было полностью интегрировано. Правительство принцессы Анны было в самом центре этого генезиса и предшествовало его институциональному утверждению, которое было частью общего механизма построения современного государства. Из неформального инструмента власти при Анне, женское регентство в царствование Франциска I приобрело статус института, что позволило королю присвоил своей матери Луизе Савойской официальный титул регента, когда он сам, в 1515 году, уехал воевать в Италию. Это стало кульминацией политического новшества, начатого принцессой Анной, которая была ещё жива и присутствовала при французском дворе, когда её племянница Луиза получила титул регента.

Принцесса в поисках легитимности

Без официального признания, власть Анны имела все признаки регентства. Оно было основано на политико-институциональной фикции и на мифе о том, что царствовать может только король, который, впрочем, никого не обманывал. Такая ситуация в сочетании с отсутствием титула подрывала легитимность принцессы. На самом деле вопрос о праве Анны на власть был сразу же поднят протестующими принцами, которые в своих эпистолярных нападках разработали политические аргументы направленные на осуждение отсутствия у неё легитимности. Эти обвинения не остались без ответа и сестра короля выдвинула контраргументы, не стесняясь заставлять участвовать в дискуссии и короля, чье слово было наделено суверенной силой, которую трудно было поставить под сомнение. В высшей степени прагматично и организованно Анна стремилась продемонстрировать свою легитимность, используя точный и хорошо продуманный арсенал аргументов.

Прежде всего, именно королевская воля стала главным основанием легитимности принцессы для управления королевством. Ни распоряжения покойного Людовика XI, ни предложения Генеральных Штатов не могли узаконить её присутствие у власти во время бушевавшей с 1485 года бури протестов, поэтому Анна обратилась к Карлу VIII с просьбой вмешаться. С помощью писем Карла VIII она осуществила процесс легитимации, в ходе которого настаивала на силе королевского решения, которое само по себе представляло легитимность, по крайней мере, в её глазах. Этот аргумент был развит в письмах короля к мятежным принцам в ответ на их собственные обращения. Уже в январе 1485 года король дал ответ, который следует рассматривать как попытку восстановить истину перед лицом клеветы. В письме Карла VIII Максимилиану Австрийскому от 31 августа 1486 года содержится явная ссылка на назначение Людовиком XI, в 1482 году, супругов де Божё опекунами короля[134].

Это очень

Следуя высоким и похвальным деяниям, наставлениям и заповедям нашего покойного монсеньора и отца, по смиренной просьбе, обращенной к нам людьми из Генеральных Штатов нашего королевства, недавно собравшихся в нашем городе Туре, которые очень смиренно умоляли, чтобы нам было угодно держать нашего упомянутого кузена и сестру около нашей персоны и в управлении как нашими делами, так и делами нашего королевства, мы всегда держали наших упомянутых кузена и сестру рядом с собой и поручали нашему кузену управление нашими делами[135].

В конце концов, король навязал свою собственную волю, отметя все обвинения, выдвинутые против его сестры, которую осуждали за то, что она якобы держала его под своей властью. Карл VIII предстал как суверенный король, полностью владеющий своей королевской властью и могуществом и лично принявший решение иметь рядом с собой сестру и зятя. С этого момента, с помощью прекрасно выстроенной риторики, он возвысил роль Анны и Пьера присвоив им титул советников, что сделало их ещё более легитимными. В то же время король полностью отрекся от герцога Орлеанского, осудил его поведение, отвергнул его нападки и приказал ему прекратить все противоправные действия.

Письмо, адресованное Максимилиану Австрийскому, ещё яснее показывает, какое поле деятельности молодой король хотел оставить принцессе Анне, своей главной советнице, чье выдающееся место во власти было таким образом официально провозглашено. Король подтвердил, что не может найти более законных советников, чем супруги де Божё, которые "любят, служат и повинуются ему самым совершенным и преданным образом"[136]. Для составления этого искусно написанного письма был привлечен Дамон, выдающийся королевский секретарь и знаток законов, хорошо владевший искусством риторики. Раскрыв и узаконив безграничность власти супругов де Божё, а также их постоянное присутствие и влияние на короля с 1483 года, не постеснявшись несколько преувеличить характер дарованных им прерогатив, секретарь прибег к риторическому и интеллектуальному приёму, поставив их в положение подданных полностью суверенного монарха. Таким образом, аргументы Максимилиана были полностью опровергнуты: хотя власть супругов де Божё велика, она не менее легитимна, поскольку подчиняется желаниям и воле короля. Таким образом, секретарь Карла VIII продемонстрировал упорядоченную и структурированную природу двух властей, дополняющих друг друга, соблюдая при этом задуманную Богом иерархию: полностью суверенная королевская власть, подкрепленная властью королевского Совета.

Карл VIII, а через него и супруги де Божё, продемонстрировал свою силу положившую конец всем дебатам:

Мы абсолютно решительно настроены держать [наших брата и сестру] ближе к себе и дать им больше власти и доверия, чем когда-либо [в управлении] нашим королевством[137].

Король заявил, что хотел придать большее значение супругам де Божё, и укрепить их положение как в государственной, так и в частной сферах, а опека и управление были представлены как неразделимое целое. Слово было сказано: Пьер и Анна действительно обладали этой властью, столь тесно связанной с суверенитетом короля. Это королевское решение тем более было законно, что в его основе лежала причина, оправдывающая нахождение у власти принцессы, наделенной множеством добродетелей.

Принцесса Анна, добродетель во власти

Венецианский посол Джироламо Зорци пишет о "женщине, обладающей большой серьезностью и умом"[138], а Клод де Сейсель описывал Анну как "одну из самых красивых и честных дам из всех известных"[139].

Анна была прежде всего умной женщиной и, по выражению того времени, одаренной изяществом. Она обладала чувством власти, основанным на её опыте прибывания при дворе с юности и на богатой политической практике, явно унаследованной от отца. Это изящество было усилено её образованием в области литературы, религии и политических "наук", о которых говорилось выше. Говорят, что отец Анны в 1482 году выразил мнение, что "считает её наименее глупой женщиной в мире, ибо мудрых женщин не существует"[140]. "Наименее глупая" — значит самая мудрая, самая благоразумная. Это мнение разделяли современники принцессы, в том числе Клод де Сейсель, который описывал её как "одну из самых мудрых и добродетельных"[141] дам королевства.

Из дневника Жана Масселина мы узнаем, что делегаты Генеральных Штатов поручили опеку над королем его сестре за её "заботу и усердие" по отношению к нему, а также за её добродетели: "[Карл VIII] должен быть хорошо воспитан и иметь вокруг себя мудрых, добродетельных людей с хорошей репутацией, как и подобает столь знатному и могущественному государю"[142]. Эта прямая ссылка на принцессу Анну является четким указанием на важность её роли в королевстве и иллюстрирует эталон добродетели и культуры, которым она являлась уже с юного возраста.

Легитимность крови и любви

Доверие и любовь — часть риторики легитимации, использованной королем. Доверие было одной из основ королевского выбора, поскольку регентство осуществлялось на фоне временного ослабления королевской власти, которое оно должно было компенсировать. Со времен царствования Карла V доверие, тесно связанное с любовью и кровным родством, стало основой регентства, поскольку речь шла прежде всего о защите короны от любой узурпации. Было крайне важно заменить короля доверенным лицом, искренне его любящим. А кто, как не сестра, мог любить Карла VIII и пользоваться его доверием?

В Средние века любовь государя к своим подданным занимала первостепенное место в качестве политического принципа: наряду с мудростью и добродетелью, она была одной из основ королевской легитимности и одной из трех основных обязанностей короля по отношению к своим подданным. По словам Кристины Пизанской, "обязанность любви" — это то, что "лучше всего определяет королевскую функцию" и делает её легитимной[143]. Королевой как и королем, должна двигать любовь к своим подданным. Любовьphilia, или дружба в аристотелевском или цицероновском смысле, структурирует и олицетворяет политическое тело, поскольку является добродетелью. Поэтому теоретики политики часто ссылаются на любовь. Не менее часто такие ссылки встречаются и в письмах Карла VIII, который упоминает женскую силу, проявляемую его сестрой. Риторика любви лежит в основе эпистолярного дискурса Карла VIII, для которого присутствие сестры рядом с ним объясняется их привязанностью друг к другу. Вот, что он написал в январе 1485 года Людовику Орлеанскому:

Мы желаем постоянно иметь рядом с собой нашу самую дорогую и любимую сестру, даму де Божё, поскольку Мы полностью ей доверяем, и этому никто не должен удивляться, потому что Мы ближе к ней по происхождению и привязанности[144].

Эта взаимная любовь и

Анна была "ближайшей родственницей Карла VIII по крови", другими словами, по роду. Кровь для процесса легитимации была фундаментальным фактором, ведь средневековые политические теоретики единодушно утверждали, что легитимность короля основана на его рождении, а не на коронации. Таким образом, в основе власти короля и регента лежало, укоренившееся в династической традиции, понятие ценности крови. Своеобразная "теология королевской крови"[145] и повлияла в пользу Анны, которую Карл VIII назвал "близкой по роду", что стало краеугольным камнем процесса легитимации. Схожую риторику взял на вооружение Франциск I, который говорил об общей "плоти и крови" со своей матерью Луизой Савойской, наделяя её политическим статусом, на который не мог претендовать никто другой. Таким образом, только общая с принцессой кровь оправдывала королевский выбор, поскольку "согласно писаным и естественным причинам, мать", а значит, и сестра, "любит своих детей более нежно и имеет более мягкое сердце, чтобы окружить их с заботой и воспитывать с любовью, чем любой другой человек, даже близкий по происхождению"[146]. Людовик Орлеанский мог быть первым в порядке наследования, то есть самым близким по крови человеком, но не ближе, чем сестра короля. Поэтому Карл VIII использовал хорошо продуманные аргументы. В своих письмах он неоднократно подчеркивал законный характер власти супругов де Божё, неоднократно используя для их обозначения термины "брат" и "сестра", чего он никогда не делал в отношении герцога Орлеанского, своего другого зятя. Родственные чувства и любовь были столь же важны для политического выбора государя, как и закон, поскольку они вытекали из естественных причин.

Восхваление крови и рода присутствует и вНаставлениях,написанных Анной для своей дочери в начале XVI века: в этомзерцалемы находим те же термины, которые десятилетием ранее использовались в письмах Карла VIII. В своём произведении принцесса настаивала на необходимости быть прежде всего "верной своей крови и роду", который нужно "любить, продвигать и почитать превыше всего остального"[147].

В разгар пропагандистской войны супруги де Божё умело использовали слово короля, чтобы выдвинуть многочисленные аргументы, делавшие их законными носителями власти, поскольку монарх был слишком молод, чтобы осуществлять её лично. До определенных пор они очень сдержанно афишировали свою власть, но вскоре вынесли её на всеобщее обозрение, поскольку она была полностью узаконена королем. Таким образом, необходимость временно замещать короля, впервые позволила женщине встать во главе государства, используя прекрасно выстроенный арсенал риторики.

Имя власти: "Дочь короля Франции"

Анна взяла на вооружение эту риторику, основанную на родстве по крови, чтобы укрепить свою легитимность в осуществлении власти от имени молодого Карла VIII, поскольку по своему рождению она была дочерью короля Франции. В XV веке в отношении её использовались красивые выраженияfille des fleurs de lys(дочьфлер-де-лис) илиfille de France(дочь Франции)[148]. Несмотря на брак с младшим отпрыском семьи Бурбонов, Пьером де Божё, в результате которого она стала дамой де Божё и графиней Клермонской, а в 1488 году герцогиней Бурбонской и Оверньской, она всю жизнь оставалась Анной Французской, принцессой королевской крови, дочерью короля Франции. По своему рождению Анна была гораздо выше, чем её супруг Пьер де Божё, хотя он сам происходил из королевского рода и был прямым потомком короля Людовика IX Святого.

Анна никогда не завершала свои письма или другие документы ничем иным, кроме как подписью, которая была столь же простой, сколь и символичной: "Анна Французская", таким образом продолжая традицию, которая отличала королевских дочерей на протяжении двух с половиной столетий. Она никогда не использовала титул в начале своих писем, поскольку её подпись показывала всем достоинство и авторитет принцессы. Она никогда не отказывалась от своего титула "Дочь Франции": ведь "это имя власти" подразумевало, что человек, который его использовал, имел "символическое господство над королевством"[149].

Колетт Боне отмечает, что дочери короля следовали в титулатуре только за королевой. До начала 1490-х годов Анна была, так сказать, первой дамой в королевстве, поскольку Маргарита Австрийская была ещё слишком молода, чтобы играть подобающую королеве Франции церемониальную и символическую роль, перешедшую впоследствии к Анне Бретонской. Престиж, которым пользовалась принцесса Анна, "носительница королевской крови", для Франции конца XV века был уникальным. Никто не мог превзойти её, и она могла черпать из этого свою необычайную легитимность.

Принцесса между тенью и властью

Природа власти принцессы Анны и постоянно поднимавшийся вопрос о легитимности обусловили её государственную практику и делали её одновременно правительницей находящейся в тени своих брата и мужа, и в тоже время очень властной особой.

Благодаря источникам мы знаем, насколько огромной была её власть в 1480-е годы. Все её современники, будь то преданные сторонники или враги, французы или иностранцы, видели в ней опору монархии и ключевую фигуру в принятии решений в первые годы царствования Карла VIII. Автор романаСтаршая дочь фортуныописывает принцессу, которая главенствует на политической сцене королевства:

Она управляет во Франции всем,

Она заставляет все цвести и расти,

И всех заставляет трепетать.

Никогда не было ничего подобного,

Вы видите, как она властвует[150].

Дочь Людовика XI, несомненно, являлась истинным носителем власти, инициатором решений и оплотом королевства. Она создала образ всемогущественной принцессы во всех сферах, какими бы они ни были. Однако существовало явное несоответствие между реальной властью и властью, осуществляемой Анной, чьи деяния выходили далеко за рамки опеки, предоставленной ей Генеральными Штатами, и по сути стали настоящим регентством.

Можно ли сказать, что принцесса пользовалась "властью скрытой под маской"? Опираясь на мнение историка Жюля Мишле, литературовед Элиан Вьено выдвинула гипотезу о том, что Анна писала письма за своего брата, чтобы скрыть своё истинное влияние[151]. На самом деле принцесса пользовалась услугами тех же королевских секретарей, что и Карл VIII, хотя и не была автором его писем. Скудость источников, исходящих непосредственно от самой Анны, является результатом взгляда, согласно которому регентша была прежде всего советником полностью суверенного короля, что побуждало её быть осмотрительной. Это свидетельствовало о её благоразумии, непоколебимой верности короне и политическом реализме, основанном на разуме.

Способ, которым принцесса осуществляет власть, заключался в замещении короля, который был слишком молод, чтобы принимать ответственные решения. Однако, чтобы сохранить фикцию суверенности монарха, официальные документы показывали его источником решений, что не соответствовало

Более того, будучи женщиной, Анна не входила в состав государственных Советов, будь то временный регентский Совет, созданный после смерти Людовика XI, в ожидании открытия Генеральных Штатов, или сменивший его в 1484 году королевский Совет. Однако это не означало, что она не оказывала своего влияния, скорее наоборот, ведь Пьер де Божё не пропустил ни одного заседания, так что её отсутствие было лишь символическим.

Это неопределенное положение, не имеющее ни официального названия, ни прерогатив, предоставляло принцессе чрезвычайно широкий спектр полномочий и беспрецедентную власть. Очевидно, что ей не хватало только титула регента. Более десяти лет Анна управляла королевством как суверенный государь, наставляя, давая советы Карлу VIII, и вдохновляя его своей политикой как внутри королевства, так и за его пределами. Таким образом, правление Анны стало последним этапом перед институционализацией женского регентства Луизы Савойской в 1515 году, во времена царствования Франциска I. Хотя это квазирегентство Анны было, прежде всего, административным управлением королевством, оно по сути зашло гораздо дальше.

Анна стала принцессой, осуществлявшей суверенитет. Это видно из её переписки с Парламентом, на который она регулярно пыталась повлиять в пользу своих сторонников во время судебных разбирательств. До нас дошло около пятидесяти писем Анны, где наряду с королем она фигурирует как привилегированный партнер Парижского Парламента, что было делом совершенно беспрецедентным. Принцесса была исключительной фигурой, поскольку, тогда ни один человек не мог позволить себе подобной практики, даже великие принцы, заседавшие в королевском Совете, или королева Анна Бретонская.

Огромное количество посланий, адресованных Парламенту, свидетельствует о том, что исключение стало нормой и новым способом правления. Принцесса Анна, как никто другой, пользовалась суверенитетом, и это свидетельствовало как о безграничности её власти, так и о её политических притязаниях. Ведь правосудие — это неотъемлемая функция короля, а отправление правосудия — главная королевская прерогатива. Анна неоднократно вступалась в суде за своих приверженцев и близких друзей, вознаграждая их такой милостью за услуги, которые они ей оказывали. Иногда она просила Парламент продвинуть то или иное дело или завершить его в удобное для неё время, как это могла сделать только государыня. Анна обращалась к придворным как дочь и сестра короля, и не стеснялась прибегать к услугам служащих королевской канцелярии для составления собственных писем, чего Пьер де Божё никогда не делал, хотя написал десятки писем. Такое использование королевских секретарей было актом власти, а систематическое обращение принцессы к Парламенту — беспрецедентным проявлением её суверенитета.

Глава 6.

Европейская дипломатия

Когда-то давно было сказано, что женщины, стремящиеся к установлению мира, обладают "добродетелью миротворцев"[152]. Роль женщины-посредницы в деле мира и согласия, во времяСтолетней войны,стала значительной как во Франции, так и в Европе, когда было необходимо сгладить иногда обострявшиеся противоречия между королем и принцами.

Существует несколько примеров, показывающих особую роль, отведенную женщинам в достижении мира: первый отсылает нас к Ветхому Завету где говорится, что Эсфирь, бросилась к ногам царя Артаксеркса, рискуя жизнью ради спасения своего народа. Дева Мария, посредница между Богом и человеком, кажется идеальным примером любви, а также той, кто дарует милосердие. ВКниге о трех добродетеляхКристина Пизанская развивает идею о том, что добродетель согласия имеет специфически женское начало. Боккаччо, чье влияние на знатных дам XV и XVI веков хорошо известно, привел пример Гризельды, как принцессы-миротворицы. В примерах женщин-миротвориц не было недостатка, и чуть ли не каждая принцесса стремилась пойти по их стопам.

Принцесса мира

В Средние века некоторые направления политики считались специфически женским делом. Женщины традиционно оказывали своё влияние в ряде областей, таких как дипломатия, матримониальная политика (которая была частью дипломатии), а также посредничество и заступничество — два важнейших аспекта жизни общества в Средние века и эпоху Возрождения.

Мы уже упоминали о значении Кристины Пизанская в становлении мировоззрения Анны и многих других принцесс её времени. Итальянка, по происхождению, Кристина призывала королеву Франции и, в более широком смысле, женщину осуществляющую власть, играть особую роль, благодаря которой она выглядела бы не подчинённой власти короля, принца или сеньора, а полноценно её дополняющей. В своёмПослании королеве(L’Épître à la Reine), созданном в самом начале XV века и адресованном Изабелле Баварской, Кристина умоляя её вмешаться, чтобы предотвратить гражданскую войну, написала эти знаменитые строки:

Высокородной принцессе и даме подобает быть посредником при заключении мирного договора […].  […] подобно тому как царица небесная, матерь Божья, является матерью всего христианства, так и всякая мудрая и добрая королева должна быть матерью, благодетельницей и защитницей своих подданных и своего народа[153].

Таким образом, Кристина Пизанская призывала королеву к конкретному вмешательству в дела политики. НовизнаКниге о трех добродетеляхзаключается в том, что она выводила "всех принцесс из тени" и открывала для них "доселе неизвестные пути"[154]. Этими путями во многом шла и Анна, чей разум был пропитан подобными сочинениями. Она знала, как наполнить практическим содержанием теоретические советы, почерпнутые из различных произведений итальянки.

Таким образом, Анна как принцесса-дипломат утверждала свою власть во всей её женской специфике: она была связана с мужской властью, но не вытекала из неё, что объясняет, почему она не была ограничена во времени и почему она продолжала пользоваться ею после смерти Карла VIII и её мужа Пьера.

Принцессой двигал идеал мира, который колебался между конкретными поисками, воплощенными в её политике, и риторикой, направленной на то, чтобы она выглядела как пример принцессы-миротворицы. Именно поэтому забота о мире в королевстве являлась такой неотъемлемой частью её поступков и слов. Труды во имя мира представляли собой надежду на достижение согласия, как гармонии небес и земли, воплощении "божественного замысла в земном граде"[155]. Анна, как и её современники, стремилась стать посредником между небесным и земным миром, между божественным и человеческим, что нашло отражение в её чрезвычайно активной дипломатии.

Анна, как женщина-воин, порой была сурова к врагам, но никогда не пренебрегала возможностью их умиротворить и примирить, поскольку это могло привести к стабильности в стране и только укрепило бы власть, которой она обладала. Именно поэтому, как и её отец, она стремилась склонить часть мятежников на свою сторону с помощью мира, а не силы. Более того, она знала, как навязать мир как акт власти, ослабляющий её врагов.

Особенно неспокойная обстановка 1480-х годов заставила принцессу заняться активной дипломатией, которой она явно отводила привилегированное место в течение десяти лет пребывания во главе государства, что сделало её

Угрозы королевству исходили со всех сторон: из Фландрии, Испании, Бретани и Англии. Именно поэтому необходимо было заключать союзы с соседними странами и отправлять посольства и наблюдателей для сбора информации в преддверии возможных нападений извне. Анна вела активную переписку с представителями иностранных держав, отстаивая своё стремлении к миру письменным словом, превосходящим устное.

Анна единолично назначала послов, отправляемых по всей Европе, что подчеркивало её главенствующую роль по отношению к мужу. Чтобы проводить активную и эффективную внешнюю политику, принцесса опиралась на дипломатическую сеть, которая позволяла поддерживать дружеские или хотя бы мирные отношения с соседними странами. Использование этой сети стало основой для дипломатической стратегии правительницы. Письма принцессы позволяют узнать о части служившего ей дипломатического персонала в Европе и определить страны, которые представляли для неё особый интерес[157]. Дошедшие до нас письма — несомненно, очень небольшая часть её дипломатической переписки — касаются Англии, Шотландии, Швейцарии, Савойи и Италии. Послы отчитывались перед Анной, как перед государем и называли себя её "покорными слугами". Некоторых из них, например гуманиста Роберта Гагена, отправленного в Англию, и Антуана де Карпи, направленного в Швейцарию, в будущем ждала великая судьба.

Контуры дипломатии

Главной стратегической целью принцессы, разрабатывавшей дипломатическую политику королевства, было уничтожение угрозы со стороны Священной Римской империи. Её внешняя политика была реакцией на опасность, которую олицетворял Максимилиан Австрийский и которую необходимо было любым способом предотвратить. С учетом этого, крайне необходимым был союз с Англией. Королевство по ту сторону Ла-Манша должно было стать основой французской внешней политики, поскольку существовал большой риск, что английский король вступит в союз с Максимилианом.

Сначала принцесса пыталась договориться с Ричардом III, но это не принесло нужного результата. Тогда она обратилась к Генриху Тюдору, графу Ричмонду, который в то время нацеливался на захват власти в Англии. В 1485 году Анна оказала Генриху военную и финансовую помощь, что позволило тому высадиться в Англии, свергнуть короля Ричарда, союзника Франциска II Бретонского, и взойти на трон под именем Генриха VII. Ален Бушар рассказывает о ключевой роли Анны в приходе к власти первого короля из династии Тюдоров:

С помощью упомянутой мадам де Божё граф де Ришмон получил столько кораблей и воинов, что сумел завоевать своё королевство Англия[158].

Автор поэмыСтаршая дочь фортуныобращаясь к англичанам, советует им остерегаться той, которая "страшнее Девы" (Жанны д'Арк) и столь могущественна, что "именно она создала вашего короля / Оказав ему такую ​​неоценимую помощь / Что другой король закончил свои дни"[159].

Письмо Роберта Гагена, датированное 1485 годом, подчеркивает роль Анны в отношениях с Англией. Посол сообщал, что он проинформировал нового английского государя о добром расположении к нему короля Франции и его сестры. Последняя, судя по всему, заказала королевским секретарям письма о переговорах с Генрихом VII, "проявившим большое желание засвидетельствовать дружбу, которую он всегда питал к королю и [ней]"[160]. В глазах самого короля Англии принцесса Анна была ведущей фигурой в политической паре, которую она образовала с Карлом VIII.

Иностранные государи были хорошо осведомлены об авторитете Анны в деле укрепления дружбы с европейскими державами. Из письма бретонского барона, сеньора де Рье, мы узнаем, что принцесса лично была уведомлена о прибытии английских послов ко двору Карла VIII[161]. В 1489 году Роберт Гаген вновь ссылается на письма, отправленные принцессой английскому королю, подтвердившим своё желание "укрепить дружбу", которую он всегда с ней поддерживал[162]. В данном случае английская дипломатия Анны увенчалась успехом, поскольку Генрих VII не стремился вновь завоевывать территории, утраченные во Франции его предшественниками.

Анна также была в курсе политических проблем шотландского короля Якова III, которому в 1486–1487 годах противостояла дворянская лига во главе с графами Ангусом, Аргайлом и Хантли. Второй сын короля, Яков, герцог Росс и номинальный архиепископ Сент-Андрус, написал Анне длинное письмо, надеясь заручиться её поддержкой[163], и тем самым подтвердив её неоспоримое влиянии и способность вмешиваться в европейские дела.

В этой дипломатической игре и в борьбе с Империей король и супруги де Божё стремились заключить с союз Бретанью. Хотя сам герцог Франциск II был настроен решительно враждебно по отношению к королевской партии, некоторых бретонских баронов убедили мирные предложения Карла VIII, вдохновленные его сестрой. В октябре 1484 года король подписал союзный договор с четырьмя бретонскими баронами, поклявшимися ему в верности и повиновении, признав своим "суверенным государем"[164]. Интерес к Бретани, был двояким: во-первых, герцогство было союзником Империи, что представляло серьёзную угрозу для королевства; во-вторых, понятие суверенитета, лежавшее в основе договора 1484 года, свидетельствовало о стремлении супругов де Божё интегрировать герцогство в состав Франции. Следуя по стопам Людовика XI, принцесса Анна представляла себя защитницей монархии, которая должна была постоянно расширяться за счет более мелких княжеств. Покойный король по Аррасскому договору 1477 года сумел вернуть в состав королевства Бургундию. Договор же 1484 года предусматривал присоединение герцогства Бретань к Франции после смерти герцога Франциска II, "при отсутствии у него наследников мужского пола"[165]. Желание присоединить Бретань к Франции в мыслях принцессы зародилось довольно рано. Позднее, в 1491 году, оно получило развитие и конкретное воплощение в брачном союзе между молодым французским государем и герцогиней Анной.

Союзный договор 1484 года означал, что бретонские бароны отправятся на войну против своего герцога вместе с королевской армией и таким образом, станут первоклассной военной поддержкой в франко-бретонском конфликте, одном из главных театровБезумной войны. Здесь мы видим, насколько неразрывно были связаны дипломатия и война. Эти бароны "оказывали всяческие услуги" принцессе Анне, чью "милость"[166] они таким образом заслужили, однако это не предотвратило разрыва, произошедшего через несколько месяцев.

Причиной стал спор между принцессой и сеньором де Рье из-за невыполнения Францией некоторых пунктов договора 1484 года. После этого бретонские бароны вернулись на службу к своему естественному господину Франциску II. Ален Бушар ещё раз подчеркивает роль сестры короля в исходе этого дела и, прежде всего, её полный отказ склониться перед требованиями бретонцев. С её стороны это было настоящее проявление власти:

Этот добрый человек [посланный сеньором де Рье], долгое время находившийся при дворе в ожидании ответа на своё обращение, сообщил мадам де Божё, что король не сдержал обещаний, данных его сеньору [де Рье] […]. На что мадам де Божё, которая в то время занималась всеми делами королевства, ответила ему: "Друг

Таким образом принцесса выразила своё видение королевской власти и отношений, которые можно иметь с её носителем, у которого "нет компаньонов" и который выше всех остальных благодаря своему суверенитету. Хотя эти бретонские бароны и перебежали на противоположную, это никак не повлияло на исход битвы при Сент-Обен-дю-Кормье, выигранной королевскими войсками в 1488 году.

Принцесса Анна, не оставлявшая без внимания ни одну соседнюю страну, обратилась и к фламандским городам. Как мы уже говорили, главная внешняя угроза королевству исходила из Фландрии находившейся под властью герцога Максимилиана, который когда-то был врагом Людовика XI и до сих пор не смирился Аррасским договором 1482 года. В то время, когда Максимилиан был занят подавлением восстания фламандских городов и своего собственного сына Филиппа, графа Фландрии, Анна заключила в Монтаржи 25 октября 1484 года союзный договор[168] с городами Гент, Брюгге и Ипр. Эта дипломатическая договоренность была подкреплена вторжением во Фландрию королевских войск под командованием маршала Филиппа де Кревкера, сеньора д'Экёрд. Заключив открытый военный союз эти города "дали понять, что желают иметь и вступить в добрую дружбу, взаимопонимание и союз" с супругами де Божё, чтобы "трудиться на благо [своего] монсеньора короля и поддержания его короны". Таким образом, супруги де Божё получили на взаимной основе "истинную и добрую дружбу, взаимопонимание и конфедерацию, прочный и стабильный союз" с этими "членами графства Фландрия", дав "слово принца и принцессы", помочь им сохранить опеку, над графом Филиппом, на которую претендовал и Максимилиан[169]. Поддержка фламандских городов была частью усилий супругов де Божё по защите и укреплению королевского суверенитета, поскольку графство было присоединено к королевству в 1484 году.

Чтобы продемонстрировать своё подчинение суверенному королю, фламандцы подавали себя как подданные, стремящиеся служить и повиноваться своему "самому божественному и суверенному монсеньору королю и [своей] самой божественной и суверенной даме королеве" Маргарите. Союз был заключен на личной основе, а не от имени короля и супруги де Божё, всегда стремившиеся показать, что оставляют за ним контроль над своими действиями и решениями, не стали привлекать государя к участию в этой коалиции. Договор в Монтаржи повторял пункты Аррасского договора, предусматривавшего взаимопомощь между королем Франции и графом Филиппом Фландрским. Хотя Карл VIII не подписывал его лично, через несколько месяцев он стал считать его своим собственным, что свидетельствует о едином направлении его политики и политики его сестры. Как и в случае с Бретанью, этот союз должен был урегулировать территориальные претензии. И здесь супруги де Божё не довольствовались лишь ведением войны, а неустанно трудились над сохранением и приумножением владений короны. Следуя по стопам отца, принцесса Анна преследовала сразу две цели — умиротворение Европы и расширение территории королевства. Она стремилась предстать в роли защитницы общественного блага и покровительницы суверенных и территориальных прав короны.

Анну интересовали и другие европейские страны. В их числе была Швейцария, традиционно поставлявшая наемников в армии королей Франции. Принцесса знала, что эти бойцы необходимы для победы, и обхаживала швейцарские кантоны, чтобы заручиться их поддержкой, которой также жаждал и Максимилиан. Так, посол принцессы, Антуан де Карпи, упомянув о соперничестве между королевской и имперской париями в Швейцарии, сообщил Анне о скором прибытии "в Цюрих послов короля римлян и великой лиги Империи", желавших заручиться военной поддержкой швейцарцев, но прежде всего, стремившихся отговорить их от поставок наемников во Францию[170].

Как только принцесса Анна пришла к власти, она сразу же осознала важнейшее стратегическое значение вБезумной войнегерцогства Лотарингия. Её отец также понимал важность этого государства, и поэтому обручил свою старшую дочь с герцогом Николя Калабрийским, наследником Лотарингии. Несмотря на некоторый период колебаний со стороны герцога Рене II, Лотарингия стала одним из столпов борьбы с мятежными принцами. Письма герцогини Бурбонской показывают, что в начале 1490-х годов она все ещё вела регулярную переписку с герцогом, которому она устроила брак со своей племянницей, Филиппой Гельдернской, и с которым оставалась в хороших отношениях[171].

По всей Европе Анна налаживала дипломатические связи, которые должны были привести к победе над Максимилианом и Франциском II Бретонским, двумя её главными врагами. Супруги де Божё состояли в кровном родстве с герцогами Савойскими. Герцог Карл I был кузеном Анны через свою мать Иоланду Французскую, сестру Людовика XI, и своего отца Амадея IX Савойского, брата королевы Шарлотты Савойской. В 1480-х годах король Франции враждовал с герцогом Савойским из-за вопроса о "правах на маркизат Салуццо", на который они оба претендовали. Хотя этот маркизат был территориально небольшим владением, он, тем не менее, имел важное стратегическое значение как один из главных пунктов перехода в Италию. Когда Карл I вторгся в это маленькое княжество в 1487 году, маркиз Лодовико II де Салуццо, вполне естественно, нашел защитника в лице короля Франции, которого поддерживал в его итальянской политике. Однако восстановление хороших отношения с Савойей было делом крайне важным. Переговоры от имени короля Франции вел Пьер де Божё, ставший к тому моменту герцогом Бурбонским, а от имени герцога Савойского — Франциск Савойский, архиепископ Ошский. Эмиссары короля и герцога достигли соглашения, сделавшее Пьера стержнем французской цизальпийской дипломатии[172]. Помимо роли переговорщика и дипломата, принц, названный в документе "зятем и кузеном" короля, получил инструкции гарантировать нейтралитет различных городов маркизата, которые "будут переданы в руки [сеньора] Бурбонского, как нейтральные, чтобы удерживать их в том виде и тем способом, каким сеньор Бурбонский удерживает город Салуццо"[173]. Миссия Пьера де Божё была совершенно уникальной, поскольку он был назначен не только арбитром, но и гарантом мира, так как соглашение достигнутое в мае 1488 года предусматривало, что в течение года войны быть не должно. Хотя принцесса Анна официально в соглашении не упоминалась, нет сомнений, что она лично принимала участие в этих переговорах, о чём свидетельствует письмо, которое она отправила своему кузену Карлу I Савойскому 10 июля 1488 года[174]. Как и подобает принцессе-миротворице, она призывала своего кузена потрудиться на благо мира и уважать соглашение и нейтралитет этих мест, гарантированные её мужем, Пьером. Аналогичное письмо было отправлено и Франциску Савойскому, архиепископу Ошскому.

Таким образом, Пьер зарекомендовал себя как миротворец, что было повторено в 1491 году, когда по договору с Бретанью, заключенному в Ренне, зять короля был назначен гарантом нейтралитета бретонских городов. Роль миротворца проецировалась и на жену Пьера, поскольку, дипломатия их обоих не имела других направлений, кроме сохранения суверенитета короны и общественного блага в королевстве и Европе.

Эту напористую роль посредников можно проследить на примере графства Руссильон, также находившееся в центре внимания супругов. Руссильон и Сердань, приобретенные Людовиком XI в 1463 году, оставались желанными

В Италии Лоренцо Медичи, фактический правитель Флоренцией, был одним из главных союзников принцессы, которая могла также рассчитывать и на поддержку, слывших франкофилами, герцогов Феррары.

Таким образом, принцесса Анна через своих эмиссаров и послов была представлена по всей Западной Европе, а с помощью переписки старательно налаживала связи с иностранными государями и вельможами. В течение десяти лет она проводила амбициозную дипломатию, доказав, что после окончанияБезумной войныспособна уберечь королевство от новых военных потрясений.

Влияние принцессы на дипломатию

Возникает вопрос, что останется от дипломатических усилий принцессы, когда её брат освободится от опеки? Хотя после 1491 года Анна делила власть с большим числом людей, она все же не утратила своих дипломатических амбиций. Во время похода Карла VIII в Италию принцесса внимательно следила за ходом экспедиции и имела в королевской армии своих осведомителей. Это подтверждается длинными письмами к Анне её кузена Людовика Бурбон-Вандомского, принца де Ла-Рош-сюр-Йон, которые, учитывая конфиденциальность содержащейся в них информации, должны были быть по его просьбе сожжены по прочтении. В одном из них, датированном 1499 годом, рассказывается о событиях в Неаполе, Генуе, Милане и Венеции и о том, какую роль в них сыграли такие люди, как Джан Джакомо Тривульцио и маршал Пьер де Роан-Жье. В заключении же Людовик добавил: "Мадам, если ещё появятся новости, вам сообщат"[176].

Хотя Анна не содержала дипломатического персонала, как это было во время её правления, она, тем не менее, оставалась крупным игроком на европейской дипломатической сцене. Об этом свидетельствует один факт: иностранные послы, посещавшие королевство, являлись поприветствовать и побеседовать с ней, где бы она ни находилась. Когда Анна проживала в Мулене, она излучала такую символическую и сияющую силу, что иностранцы приезжали выразить ей своё почтение, не говоря уже о королях Людовике XII и Франциске I, которые обязательно останавливались в столице Бурбонне. Например Федерико де Гонзага, старший сын Франческо II, маркиза Мантуанского и Изабеллы д'Эсте, остановился в Мулене в июле 1516 года во время своего путешествия во Францию. Принц утверждал, что сама мадам Бурбонская предложила ему пожить в герцогском дворце, что свидетельствует о её заинтересованности в хороших отношениях с иностранцами.

Многочисленные визиты иностранных послов в Мулен свидетельствуют о символической власти дочери короля Франции ещё долгое время после смерти Карла VIII в 1498 году и герцога Пьера в 1503 году. Они иллюстрируют репутацию, которой пользовался Мулен во Франции и за её пределами в глазах государей и их представителей, для которых он был важным пунктом остановки на пути к королю. Мулен явно был узловым пунктом европейской политики.

В своих отчетах и письмах послы, как никто другой, рассказывали о характере Анны и о том исключительном уважении, которым она пользовалась при французском дворе и на которое имела право только королева. Они также обсуждали с ней различные политические вопросы, например, миланскую авантюру Людовика XII, а мантуанский посол Жаме де Нессон, подробно описал свои беседы с мадам Бурбонской[177].

Герцогиня Бурбонская и дочь короля Франции, Анна никогда не отказывалась от места, которое по праву принадлежало ей при дворе. Именно поэтому, несмотря на свой возраст, она следовала за двором по всему королевству, желая быть одновременно и зрителем, и актером в церемониях власти.

ВНаставленияхона излагает своё видение отношений, которые достойная принцесса должна поддерживать с послами, с целью примирения и умиротворения:

Вы также должны уважать иностранцев, если они вас посещают, и должны сначала принять их, как никто другой, и побеседовать с ними […] и в их просьбах, так и в ваших ответах вы должны им угождать[178].

Эти теоретические размышления вполне соответствуют её поведению при дворе, описанному в книгеСтаршая дочь фортуны:

Пусть приходят все люди

Из любой страны, из любого края,

Она знает, как их побудить

Либо к миру, либо к войне[179].

Таким образом, в глазах современников Анна представала оплотом мира, по крайней мере для тех, кто превозносил её добродетели. Так поступали секретарь принцессы Гийомом де Жалиньи и сеньор де Ла Вогийон, который в своих стихах постоянно восхвалял качества "принцессы Согласия":

Поскольку она заключала мирные соглашения.

То вполне заслужила имя миротворицы,

Ибо знала, что причина всех бед — в раздорах,

И всегда искала полюбовное решение […].

Чтобы установить согласие, любовь,

Добрый союз, мягкость и мир.

Она была почитаема за милосердие,

И прославилась соей благотворительностью.

Так что добрых деяний её не счесть[180].

Особый статус принцессы как миротворицы очень четко проявился в переговорах, касающихся маркизата Салуццо, когда Анна взяла на себя подобающую принцессам роль посредника, заявив, что "она от всей души желает" мирного разрешения спора с Францией, в то время как в письмах Карла VIII и Пьера об этом стремлении к миру ничего не говорилось.

Была ли Анна в действительности миротворицей или современные авторы пытались создать её образ совпадающий с идеалом принцессы стремящейся к миру? Ответ однозначен, она была наделена всеми добродетелями, которые можно было ожидать от доброй королевы. Анна предпочитавшая мир и примирение, стала образцом милосердия, и все авторы соглашаются, что она никогда не мстила своим врагам и не была с ними жестока.

Матримониальная политика

Заключение браков скреплявших достигнутые союзы было неотъемлемой частью дипломатии принцессы. Эти матримониальные союзы должны были стать залогом мира между двумя королевствами, двумя семьями или двумя родами, что свидетельствует о том, какое значение придавалось браку как инструменту мира, власти и обогащения. Хотя заключение браков и ведение переговоров о них не было делом рук женщин, они довольно часто принимали в этом участие. Так было и с Анной, зарекомендовавшей себя принцессой занимающейся сватовством как никто другой успешно. Она дважды оказывалась в центре матримониальной политики: сначала как объект для своего собственного брака, затем как переговорщик.

Анна следовала теоретическому наследию Кристины Пизанской и своего отца, которое она с усердием продолжала. Как и её отец, она сделала

Сильвен Эдуар назвала Елизавету де Валуа, дочь Екатерины Медичи и Генриха II "королевой мира", чтобы показать, как эта девушка, послужила делу мира выполнив свою роль королевской принцессы, выйдя замуж за Филиппа II Испанского и совершив таким образом своего рода политическое жертвоприношение[181]. Анна же, между 1483 и 1491 годами, сыграла активную роль в разработке и осуществлении двух королевских браков, задуманных как браки во имя мира: Карла VIII с Маргаритой Австрийской, а затем с Анной Бретонской.

Аррасский договор 1482 года, подписанный между Людовиком XI и Максимилианом Австрийским, включал пункт, предусматривавший брак Дофина Карла с Маргаритой Австрийской, двумя совсем ещё маленькими детьми. В конце своей жизни король Франции передал полномочия по заключению брака, о котором он договорился, своей любимой дочери. В 1483 году принцесса Анна стала главным организатором предсвадебных церемоний, начиная с приёма маленькой принцессы в Эдене и заканчивая обручением в Амбуазе, сыграв свою первую официальную роль. Она выступила гарантом и свидетелем этого брака, который менее чем через десять лет был разрушен ещё одним её брачным проектом, а именно, женитьбой Карла VIII на герцогине Анне Бретонской. Эти два брачных союза были неразрывно связаны между собой стремлением к установлению мира. Обручение Карла с Маргаритой обеспечило мир на северо-востоке королевства, а брак с Анной установил мир на западе.

Мы уже видели, в какой степени Фландрия и Бретань, во времяБезумной войны,представляли для Франции главную внешнюю угрозу. Долгое время Анна считала союз с Максимилианом крайне важным. Поэтому с маленькой Маргаритой обращались как с королевой, и как только она прибыла в королевство, ей был предоставлен свой, тщательно обустроенный Анной, дворец и двор, независимый от двора Шарлотты Савойской[182]. Изменившаяся политическая ситуация объясняет, почему Карл VIII, под влиянием своей сестры, сыгравшей активную роль в переговорах о новом браке, с конца 1480-х годов обратил своё внимание на Анну Бретонскую. Именно принцесса Анна, хоть и с некоторым неудовольствием, решила разорвать помолвку брата с Маргаритой и союз с Империей, и повернуться лицом к Бретани. Несомненно, принцесса не была в числе тех, кто с самого начала задумывал бретонский брак Карла VIII.

Однако в окружении дочери Людовика XI было немало сторонников мира с Бретанью, для которых единственно возможным исходом был брак между Карлом VIII и герцогиней Анной. Очевидно, что они смогли убедить Анну в необходимости этого союза, и поразмыслив, она решительно встала на их сторону взяв на себя заботу по его осуществлению. Ситуация была крайне щекотливой, ведь Карл VIII все ещё был обручен с Маргаритой Австрийской, а Анна Бретонская уже заочно, по доверенности, была женой Максимилиана. Чтобы разрешить эту проблему требовалось большое мастерство и благоразумие. И Анна и на этот раз сыграла ключевую роль. Она вела переговоры в обстановке строжайшей секретности и организовала брак, который позволил Франции разорвать союз с эрцгерцогом Австрийским, что неизбежно вновь сделало Максимилиана врагом Франции[183].

Хотя Карл VIII не хотел этого нового брака, он согласился на встречу с герцогиней Бретонской, которая произошла 15 ноября 1491 года. Король, под предлогом паломничества в честь Девы Марии, въехал в Ренн в сопровождении войск и своей сестры. В тот же день принцесса встретилась с юной герцогиней, которая в её присутствии прошла гинекологическое обследование, позволившее Анне сделать вывод, что её тезка, скорее всего, способна зачать ребёнка и родить наследников короны[184]. Дата свадьбы была быстро согласована, и 28 ноября Анна Бретонская отправилась в своё будущее королевство. Первой остановкой на пути в Ланже на Луаре, где должно было состояться бракосочетание с Карлом VIII, стал город Ла-Флеш. Как и в Эдене в 1483 году, принцесса Анна, теперь уже герцогиня Бурбонская, первой приветствовала будущую королеву на французской земле[185].

5 декабря Анна лично сообщила иностранным послам новость о свадьбе, запланированной на следующий день. Она не только сообщила им о предстоящем браке, но и объяснила его причины. В чисто риторической манере она представила этот брак как плод взаимной любви и как лучшую гарантию мира между Францией и Бретанью. Но похоже, что итальянец Эразм Браска не слишком поверил этим словам, поскольку несколько недель спустя он написал своему господину, что между молодыми супругами особой любви не видно. Сестра короля также пыталась доказать законность этого брака и разрыва обручения между Карлом и Маргаритой, по поводу которого у неё были некие сомнения.

При этом Анна через флорентийского посла Козимо Сассетти обратилась к своему союзнику Лоренцо Медичи за советом, стоит ли повременить со свадьбой короля и Анны Бретонской, все ещё формально обрученной с Максимилианом. В письме от 12 декабря 1491 года Сассетти сообщил Лоренцо Медичи:

[Мадам Бурбонская] велела мне написать вам, чтобы узнать ваше мнение по этому вопросу. […] Она обращается к вам как к тому, кому она больше всего доверяет, чтобы, поступить правильно и не запятнать свою репутацию[186].

Это свидетельствует как о беспокойстве принцессы по поводу законности брака брата, так и о её месте в большой европейской дипломатии. Утром в день церемонии свадебная процессия покинула Ле Плесси-ле-Тур и переправившись через Луару, направилась в Ланже. В центре этого представления находились три действующих лица: "монсеньер Орлеанский, монсеньер Бурбонский и мадам Бурбонская"[187]. Спустя несколько часов принцесса Анна уже была в первом ряду королевской свадебной церемонии, и её присутствие отражало символическую власть и политическое влияние, благодаря которым она и организовала этот брак.

За неполные десять лет принцесса стала организатором двух королевским браков, которые должны были укрепить власть и суверенитет короля Франции и принести в королевство мир. Какими бы ни были её личные убеждения, Анна использовала все своё политическое и дипломатическое мастерство ради высшей цели — блага короны.

Хотя эти два брака имели особое значение, Анна была вовлечена во множество других матримониальных союзов. Она проводила очень динамичную брачную политику, организовав не менее двадцати выгодных ей браков. По возможности она старалась, чтобы интересы Бурбонского и Французского домов, к которым она принадлежала, совпадали и не препятствовали друг другу. Эти брачные союзы были частью общей политики, направленной на укрепление её власти путем усиления связей с разными семьями, отсюда и её интерес к женщинам своего статуса.

Одним из первых браков, организованных лично Анной, стал брак её племянницы Габриэли Бурбон-Монпансье, выданной замуж за доблестного полководца Луи II де Ла Тремуя, на которого принцесса возлагала большие надежды. Этот брак, отпразднованный в 1485 году, был одновременно выгоден как дому Бурбонов, так и короне. Он принёс удовлетворение и семье Бурбон-Монпансье, чья

Подобным образом заключались и другие брачные союзы, которые следовали один за другим и были делом рук принцессы Анны. Так, она выдала замуж за герцога Рене II Лотарингского другую свою племянницу, Филиппу Гельдернскую, дочь герцога Гельдернского и Екатерины Бурбонской[188]. Екатерина приходилась родной сестрой Пьеру, что объясняет интерес, проявленный к маленькой Филиппе, прибывшей ко французскому двору в 1483 году, чтобы получить образование, достойное девушки своего статуса. Свадьба была отпразднована в сентябре 1485 года, в самый разгарБезумной войны. Этот брак был задуман принцессой как попытка переманить на свою сторону несговорчивого герцога Лотарингского, предложив ему союз, который поставил бы его вровень с великими домами королевства. Брачный контракт, свидетельствующий о главной роли принцессы в его составлении, увенчал союзный договор, подписанный супругами де Божё с герцогом Лотарингским осенью 1484 года.

Брак Луизы Савойской с Карлом Ангулемским был частью аналогичного процесса. Дочь Филиппа де Бресса и Маргариты Бурбонской была ещё одной племянницей супругов де Божё, а также ближней кузиной Филиппы Гельдернской и, как и та, являлась пешкой на европейской политической шахматной доске конца XV века. Приём Луизы при французском дворе в 1483 году, после смерти её матери, стал большой честью для Филиппа, тогда ещё просто шестого сына герцога Савойского. Участие Анны в переговорах о браке Луизы с великим принцем королевства, Карлом Ангулемским, стало ещё одним знаком внимания со стороны властной принцессы к своей юной родственнице. Чего же Анна ожидала взамен? Ответ прост: она искала политической поддержки Филиппа де Бресса. Брак, состоявшийся в 1488 году, укрепил уже существовавшие связи между Савойским и Французским домами и заверил короля в лояльности его соседа, что было немаловажно в то время, когда при дворе уже начали муссировать итальянский вопрос. Надеялась ли Анна втайне склонить на свою сторону беспокойного графа Ангулемского, для которого союз с юной Луизой был не столь выгоден, как ему бы хотелось? Никто не может сказать наверняка.

Центральную роль в матримониальной политике Анны играл дом Бурбонов, о чём свидетельствует брак Франциска Бурбонского, графа Вандомского, заключенный в 1487 году с Марией Люксембург, ближней кузиной детей Людовика XI. Этот брак, поощряемый Анной, должен был послужить примирению с Люксембургским домом, подвергшимся в царствование Людовика XI серьёзным испытаниям. В то же время принцесса предложила своему верному племяннику брак с богатой наследницей.

Можно привести множество других браков, заключенных принцессой Анной и преследовавших те же стратегические цели, например, брак Шарлотты Бурбон-Вандомской с Энгельбертом Клевским в 1489 году или брак Рене Бурбон-Монпансье с герцогом Антуаном Лотарингским в 1514 году. Не стоит забывать и о более скромных браках, которые Анна пыталась организовать для многочисленных фрейлин своего двора, в соответствии с концепцией, которую она изложила вНаставлениях:

[Это] столь прекрасный и ценный дар […] что его нельзя переоценить[189].

После того как Анна дала этим девушкам образование при герцогском дворе в Мулене, ей казалось логичным до конца выполнить свою роль покровительницы, предложив им стабильное и надежное положение в знак благодарности семьям, оказавшим ей преданность и поддержку. Пример Дианы де Пуатье из семьи верных приверженцев дома Бурбонов, возможно, самый красноречивый и известный, но далеко не уникальный.

Множество организованных Анной браков, свидетельствуют о её главенствующем положении в королевстве и герцогстве, где она формировала матримониальные, а значит, и политические связи высшего дворянства своего времени так, как считала нужным. Из этого вытекает ряд особенностей её общей политики. Принцесса неизбежно стремилась к консолидации королевской партии, предлагая своим сторонникам подходящие брачные союзы. Она увеличила число браков, заключенных с тремя ветвями дома Бурбонов, что обеспечило неразрывную связь с большинством знатных семей королевства и укрепило её позиции как главного сторонника королевской власти. Наконец, Анна показала себя щедрой, внимательной и благодарной по отношению к своим родственникам, сторонникам и протеже, обеспечивая их приданным, в которое иногда вносила и свой финансовый вклад.

Глава 7.

Принцесса во время Итальянских войн

Если 1480-е годы были для Анны временем, когда она захватив власть и утвердилась во главе королевства, то следующее десятилетие, безусловно, стало апогеем её могущества. Помимо квазисуверенной власти, напоминавшей регентство, обеспеченное победой королевской армии в битве при Сент-Обен-дю-Кормье, супруги де Божё в 1488 году унаследовала и герцогскую корону. Пьер и Анна пользовались полным доверием короля Карла VIII и в то же время оказались во главе собственного государства, расположенного в самом центре королевства. Теперь Анне предстояло отстаивать интересы и короны и герцогства Бурбонского, внимательно следя за тем, чтобы они совпадали, а не сталкивались.

Начало Неаполитанской авантюры

После ужасовБезумной войныво Францию вернулась стабильность. Королевство двигалось вперёд, в мир эпохи Возрождения, и его взоры были обращены на Италию. В 1490 году Карл VIII был в самом расцвете сил. Королю исполнилось двадцать лет — возраст мечтаний, надежд и деяний.

1491 год стал решающим переломным моментом для короля и его окружения. Он ознаменовался неожиданным освобождением из заключения Людовика Орлеанского, за которым последовало его вынужденное примирение с Бурбонами. В это же время при французском дворе нашли убежище неаполитанские изгнанники, повлиявшие на интерес Карла VIII к Италии.

Постепенно государь освобождался от влияния сестры и все больше прислушивался к голосам соблазнявшим его, рассказами о итальянском мираже. Карлу постоянно напоминали об этой райской стране с её роскошными, полными золота городами и сладостным ароматом цветущих апельсиновых деревьев, с её роскошными дворами, где рыцарские турниры соперничали друг другом в великолепии, а искусства процветали как нигде в Европе. Очарованный, молодой король позволил убедить себя в его праве на Неаполитанскую корону узурпированную Арагонской династией. Вскоре влечение короля к Италии стало неудержимым: к мечте об открытиях добавилась мечта о завоеваниях. Влияние принцев, жаждущих приключений, стало непреодолимым.

После примирения Карла VIII с Людовиком Орлеанским в высшие сферы власти вернулось все дворянство, которое когда-то подняло мятеж, но теперь было прощено, а Пьер и Анна больше не были единственными доверенными советниками короля. Среди молодых дворян были горячие сторонники итальянской экспедиции, против которой выступали супруги де Божё, опасавшиеся за стабильность королевства, едва оправившегося от войны.

Первые войны в Италии направили туда воинственные порывы французской знати, которая теперь обратила своё внимание за границу. Более того, войны позволили дворянству объединиться вокруг короля, за влияние на которого они до этого боролись и враждовали с Пьером и Анной Бурбонскими. Большинство аристократов, попавших в опалу в 1480-х годах, во время итальянской кампании оказались на стороне Карла VIII. Это можно рассматривать как признак значительного усиления влияния Людовика Орлеанского, сумевшего ввести в королевское окружение своих верных сторонников, что явно противоречило интересам

Итальянская авантюра брата пришлась Анне далеко не по вкусу. Не то чтобы принцесса пренебрегала художественными новинками, приходившими из Италии, — отнюдь, однако сестра Карла VIII была прежде всего осторожной и мудрой женщиной, понимавшей, что любое военное предприятие сопряжено с риском для короля и его королевства. Анне потребовалось почти десять лет, чтобы утвердить свою власть и подавить мятеж принцев. Королевство лишь недавно вновь обрело стабильность и процветание, поэтому Анна и не одобряла неаполитанскую авантюру. Однако ни Анна, ни Пьер не смогли образумить Карла, который был уже достаточно взрослым, чтобы им уступить. Какое значение для него имели финансовые проблемы королевства и опасность для него самого? Он считал, что просто обязан совершить великое деяние.

К тому же фактический правитель Флоренции, религиозный фанатик, Джироламо Савонарола, обратился к королю Франции с просьбой восстановить в Италии справедливость, а Франческо да Паола, калабрийский мистик, пользовавшийся особым влиянием при французском дворе, призвал Карла VIII восстановить на полуострове ещё и нравственность. Вся дипломатия по умиротворению воинственных соседей, которую Анна так искусно проводила на протяжении более десяти лет, была сведена на нет. Англичане решительно не одобряли претензий Франции на Неаполитанское королевство и у Генриха VII возникло искушение высадиться в Кале, чего удалось избежать благодаря выделению ему 745.000 золотыхэкюи договору, подписанному в Этапле 3 ноября 1492 года. Максимилиан Австрийский и единокровный брат короля Неаполя, Фердинанд Арагонский, решительно протестовали против итальянской авантюры. Чтобы утихомирить первого, Карл VIII отправил Маргариту Австрийскую обратно к отцу, в результате чего потерял её приданное, графства Франш-Конте и Артуа, а затем подписал Барселонский договор, ратифицированный 3 января 1493 года, передав Испании графства Руссильон и Сердань, принадлежавшие Франции со времен Людовика XI, в обмен на обещание короля Арагона не вступать в войну, которое тот естественно не сдержал.

Таким образом, ещё до начала итальянской авантюры Франция понесла значительные территориальные потери, и все усилия Людовика XI и принцессы Анны по увеличению королевских владений пошли прахом. Хотя принцесса сожалела о политике брата, она держала свои чувства и слова при себе, помня о необходимости оставаться в окружении короля, чтобы действовать на благо короны. При дворе было известно, что герцогская чета не одобряет затею с Неаполем, но Пьер и Анна, со свойственной им осторожностью, старались не высказывать своё несогласие прямо и открыто, поскольку, это был вопрос достоинства и уважения к королевской особе.

Однако их подданные не заблуждались и считали Анну гарантом суверенитета и защитницей королевства. Поэтому вполне естественно, что консулы Перпиньяна, желавшие остаться французами, в июне 1493 года обратились с протестом именно к ней. Но вмешательство принцессы ничего не дало. 7 июля Пьер как генерал-губернатор Лангедока, получил приказ без промедления передать город испанцам, что стало доказательством того, что безграничное влияние супругов на короля безвозвратно прошло.

Однако авторитет Анны в Европе был таков, что иностранные государи постоянно обращались к ней за помощью. Поэтому Лодовико Моро сделал ей тайное предложение в размере 1.200дукатовв год за признание за ним титула герцога Миланского — титула, отобранного у сына Бонны Савойской, кузины Анны. Дочь Людовика XI была в ярости и наотрез отказалась, так же как несколько месяцев спустя она была против против планов своей внучки Сюзанны выйти замуж за представителя рода Сфорца.

Однако в ноябре 1493 года отношение герцога и герцогини Бурбонских к итальянскому предприятию изменилось. Этот факты был отмечен миланским послом, упомянувшим, что король пригласил Пьера посетить Амбуаз. Флорентийский же посол сообщал, что герцог "был полностью за" и, вот что говорит о встрече с герцогской четой при дворе:

Мы посетив монсеньора и мадам Бурбонских нашли их очень приветливыми и приятными в беседе. Монсеньор Бурбонский не хвалил эту затею, но решил принять в ней участие, потому что считает, что может остаться единственным кто ей противится[190].

Стоит ли связывать этот внезапный поворот супругов Бурбонских в пользу завоевания Неаполя с обещанием короля делегировать им определенную полноту власти на время его отсутствие? Это приглашение в Амбуаз напоминало встречу, организованную в 1482 году Людовиком XI со своим сыном, во время которой он назначил супругов де Божё опекунами будущего короля.

Подготовка к экспедиции ускорилась в начале 1494 года, когда король покинул долину Луары и поспешил в Лион, место сбора королевских войск перед переходом через Альпы. По дороге он вместе со своей супругой, Анной Бретонской, остановился в Мулене, городе принадлежавшем его сестре. Целью было окончательное согласование порядка управления королевством, о чём свидетельствует заседание королевского Совета в герцогском замке. Далее король со своей свитой, в которую входили Пьер и Анна, вернулся в Лион, где пробыл целых пять месяцев, вместо запланированных изначально нескольких дней.

Супруги Бурбонские же покинули Лион несколько недель спустя, поскольку назначение Пьера регентом оставалось ещё неофициальным. Только в конце июля 1494 года Карл VIII наконец объявил о своём скором отъезде, одновременно назначив своего зятя генерал-лейтенантом королевства. По словам Филиппа де Коммина, герцог Бурбонский заявил государю следующее:

Вы отправляетесь в Италию, которая лично меня никогда не прельщала. Дай Бог Вам успеха. Я желаю Вам добра ради чести короны Франции. Но если все пойдёт не так как планируется, первым, кто придёт к Вам на помощь, буду я[191].

Шаг к регентству: генерал-лейтенантство королевства 1494–1495 годов

Только что произошедшее делегирование власти, было мало замечено историками, хотя оно представляет большой интерес для учреждения регентства. Король назначил герцога Бурбонского генерал-лейтенантом королевства ордонансом, регулировавшим управление королевством и государственными финансами. Карл VIII наделил своего зяте ограниченными, но четко определенными прерогативами:

Мы король Карл, по справедливому делу, которое мы имеем в Неаполитанском королевстве с тех пор, как им владеет Альфонсо Арагонский, по великому и зрелому размышлению собрали армию. […]

Наш [лейтенант] в наше отсутствие должен вершить правосудие над нашими подданными и заставлять их жить в добром повиновении […] нам как королю. […]

Мы выбрали Нашего дорогого и любимого брата, монсеньора герцога Бурбонского и Оверньского, как того, кому Мы больше всего доверяем, принимая во внимание тот факт, что Наш покойный дорогой господин и отец, которого Бог так миловал, доверил ему управление и руководство Нашей персоной в период Нашего младенчества. […]

Да будет всем известно, что Наш упомянутый брат герцог Бурбонский, по великому соображению и по мнению других господ нашей крови, учрежден настоящим ордонансом в должности генерал-лейтенанта и уполномочен представлять Нашу персону во всём Нашем королевстве во время Нашего отсутствия[192].

Этот ордонанс сопровождался письмом короля к добрым городам, в котором он

В период с 1484 по 1494 год произошли значительные изменения и они носили институциональный характер. Главное заключалось в письменном и теперь уже явном характере назначения герцога полноправным представителем короля, а не в характере возложенных на него полномочий, которые, безусловно, были более ограниченными, чем те, что осуществлялись им ранее. Этот год лейтенантства, по-видимому, стал поворотным моментом, а не просто этапом в постепенном становлении института регентства, которое впоследствии было задумано и учреждено Франциском I.

Лейтенанство 1494–1495 годов ознаменовало конец неформальной системы управления и теперь было узаконено королевским ордонансом. Впервые прерогативы представителя короля были четко определены (с некоторыми ограничениями) и соответствовали титулу, который и в этом случае не был регентским. Началась институционализация регентства, за которым снова стояли Анна и Пьер.

Возникает вопрос, почему термингенерал-лейтенантбыл предпочтен регентству. Точное и официальное определение прав и обязанностей герцога Бурбонского не повлекло расширение его полномочий. Напротив, оно устанавливало пределы, с которыми неофициальное регентство, ранее осуществлявшееся принцессой Анной, никогда не сталкивалось. Эта открыто провозглашенная власть была гораздо более ограниченной, чем та, что ранее осуществлялась не официально. Термингенерал-лейтенантподчеркивал представительский характер этой должности гораздо больше, чем терминрегент, который был более сродни осуществлению королевской власти со всеми вытекающими отсюда суверенитетом и полномочиями. Попытка нормализовать ситуацию во время отсутствия короля преследовала две цели: позволить, временно представляющему короля лицу, управлять королевством обладая полной легитимностью и в то же время утвердить полный королевский суверенитет.

Мулен, столица королевства

На год Мулен стал столицей королевства, местом где проживала королева Анна Бретонская, находились королевская канцелярия и Большой Совет. В этот короткий период институционализированная власть заменила собой беспрецедентное сосуществование двух правительств — одного в Мулене, а другого в Италии. Королевский Совет стал двуглавым, одна его часть странствовала с королем, а другая, на протяжении всей итальянской экспедиции, оставалась в Мулене. Карл VIII неоднократно упоминал об этом положении в своих письмах. Иногда он говорит, что письма герцога Бурбонского были прочитаны "в Совете", то есть в присутствии советников, участвовавшими в военной кампании, а иногда он просит Пьера перебраться поближе к Италии и "привезти в Мулен канцлера и других членов королевского Совета, находящихся с ним"[194].

В королевстве осталась только малая печать, в то время как большая печать находилась в канцелярии Карла VIII в Италии. Это означало невозможность для герцога Бурбонского издавать основополагающие официальные акты и свидетельствовало о стремлении короля сохранить контроль над важными решениями, о чём свидетельствует отсутствие нормативных актов, подписанных Пьером, ограничившимся исключительно ролью администратора. В Мулене решались только рутинные вопросы.

Отношения, сложившиеся между Карлом VIII и Пьером, можно охарактеризовать как тесное и интенсивное сотрудничество. Эта пара обменивалась письмами почти ежедневно. Идея короля о разделении полномочий была очень четко основана на географическом принципе: Карл VIII отвечал за итальянские дела, а его лейтенант — за дела "за Альпами", то есть во Франции. Король предоставил своему лейтенанту максимальную свободу действий, уполномочив его "отдавать приказы за Альпами во всём, что [он] сочтет необходимым для блага [нашего] королевства"[195].

В большинстве писем король выражает своему лейтенанту полное доверие. В весьма комплиментарных выражениях король заверял герцога в полной поддержке Совета, сопровождавшего государя в Италию, относительно действий Пьера в качестве лейтенанта. Казалось, что герцог оказывает влияние на короля, которому он часто давал советы. Об этом свидетельствует ответ Карла VIII Пьеру, когда тот призвал короля вернуться во Францию:

Следуя вашему совету, я сделал и делаю все возможное, чтобы поспешить вернуться[196].

Конечно, разделение правительства может показаться признаком потери влияния, но, скорее всего, это является доказательство способности герцога и герцогини Бурбонских удерживать власть и сохранять доверие государя.

Финансы и правосудие были двумя областями, которые король предпочел поручить герцогу. Это, естественно, повлияло на то, как Пьер осуществлял свою власть, отдавая предпочтение приоритетам, установленным Карлом VIII. Цели миссии герцога были двоякими: сохранять мир внутри страны и всеми средствами поддерживать войну за рубежом. Таким образом, роль Пьера заключалась в поддержании в королевстве своего рода статус-кво, когда все усилия были направлены на Италию, о чём свидетельствуют письма Карла VIII. Во Франции роль герцога была скорее исполнительной, чем директивной.

Война была делом дорогостоящим, и её последствия были особенно ощутимыми, поскольку прошло только несколько лет после окончанияБезумной войны, опустошившей государственную казну. Находясь в Неаполе король постоянно требовал поддержки деньгами и войсками, которые могли бы быть быстро переброшены в Италию для пополнения королевской армии. Этого же хотел и герцог Орлеанский в своих многочисленных письмах Пьеру и в письме, которое он отправил лично Анне[197]. В то время как Карл VIII сосредоточился на Неаполитанском королевстве, Людовик Орлеанский действовал на севере полуострова, стремясь захватить Милан, на который он претендовал как внук Валентины Висконти. Со временем тон писем становились все более настойчивым, и, не получив помощи, на которую рассчитывал, Людовики Орлеанский обратился к все ещё влиятельной Анне, умоляя её всячески поддержать короля в Италии.

Супруги Бурбонские, являвшиеся гарантами королевских финансов, с большой неохотой тратили все больше и больше средств на итальянскую экспедицию, которую они никогда не одобряли. Они предпочитали заниматься административным управлением королевством, поддерживая мир и борясь с грабежами солдат не получавших жалования. Изредка герцог присутствовал в Парламенте, чтобы добиться скорейшего разрешения судебных тяжб, а чаще всего — чтобы сообщить новости об итальянских делах. Его роль заключалась прежде всего в поддержании связи между Карлом VIII и королевскими чиновниками, а также в возвеличивании образа короля-завоевателя, одновременно укрепляя его политическую и символическую власть.

Карл VIII также поручил своему зятю роль своего дипломата и представителя на международной арене, особенно в отношениях с двумя враждебными державами — Империей и Испанией. По мнению Карла VIII, его лейтенант должен был выступать миротворцем, не вторгаясь в сферу переговоров о заключении договоров, оставшейся в компетенции короля. Поэтому именно в Мулене Пьер, вместе с супругой, принимал иностранных послов. Их главной задачей было снять напряженность, которая могла бы обострить франко-имперский конфликт. Герцог и герцогиня Бурбонские выступали в уже привычной для них роли миротворцев, и Карл VIII смог использовать их дипломатические способности с пользой. В письме от 12 августа 1495 года он выразил своё удовлетворение тем, как супруги Бурбонские приняли посланников Максимилиана для мирных переговоров[198].

Испания же представляла реальную угрозу и Карл VIII поручил своему лейтенанту защитить королевство от войск, которые король Арагона сосредоточил в Руссильоне. Снова война

Какое место занимала герцогиня во время лейтенанства её мужа?

Ордонанс Карла VIII дает возможность по-новому взглянуть на вопрос о месте Анны и её мужа во главе государства с 1490 года. Из этой ситуации вытекают два вопроса, оба из которых тесно связаны между собой. Почему в ордонансе нет упоминания о принцессе Анне? Какова была роль, некогда столь могущественной женщины, что трудно представить, чтобы она вдруг была отстранена от власти братом и мужем?

Кажется, что выбор мужчины для управления королевством явился частью исторической традиции, заключавшейся в том, чтобы не делегировать власть замужней женщине. Анна была женой человека, искренне преданного королю, опытного администратора, и более того, одного из самых важных принцев королевства с того момента как он стал герцогом Бурбонским и Оверньским. Теперь Пьер был главой прославленного и прочно обосновавшегося в королевстве рода, имевшего младшие ветви. Казалось почти естественным доверить власть этой престижной фигуре, воплощению образа великого сеньора и оплота королевской власти, благодаря своей преданности и работоспособности, которые больше не подвергались сомнению. Более того, Пьер был одним из немногих великих принцев, не покинувших королевство ради завоеваний в Италии.

Здесь стоит упомянуть манускрипт, содержащий иллюминированную копию королевского ордонанса 1494 года, поскольку в нём содержится информация о месте Анны во время лейтенантства её мужа[199]. Она могла быть заказана Бурбонами или подарена им самим королем и открывается иллюстрацией, изображающей государя, величественно восседающего под украшенным геральдическими лилиями балдахином, и держащего в руках королевские регалии. Карл VIII окружен представителями трех сословий королевства, но на общем фоне четко выделяются две фигуры. Пьер и Анна Бурбонские стоят бок о бок, справа от короля, который передает управление королевством своему зятю, изображенному с шейной цепью ордена Святого Михаила и поднятой рукой в знак принятия этих чрезвычайных полномочий. Именно эта пара, а не один Пьер, выделена анонимным иллюминатором этого манускрипта. Смысл этой миниатюры заключается в том, что герцог и герцогиня вместе управляли королевством в течение года отсутствия короля, с сентября 1494 по октябрь 1495 года.

Нет никаких сомнений в том, что Анна осуществляла власть, так, как она всегда делала до этого момента, оставаясь при этом в тени своего мужа. Письма, адресованные ей для получения её благосклонности или заступничества, охватывают весь период царствования Карла VIII без исключения, свидетельствуя о неизменности её влияния до 1498 года и даже после этого. Эти стихотворные строки сеньора де Ла Вогийона говорят сами за себя:

Король отсутствовал со своей армией,

А добрый герцог Петр управлял Францией.

И снискал не меньшую славу,

Чем его государь-воин.

Мадам герцогиня также

участвовала во всех делах[200].

Кроме того, как свидетельствуют письма[201] членов семьи Бурбонов к Анне, последняя систематически получала сведения обо всём, что происходило во время итальянской экспедиции. Людовик Бурбон-Вандомский, принц де Ла-Рош-сюр-Йон, заверял Анну, что её пожелания были исполнены, и, что король о ней часто думает:

Вы не должны считать, что король о вас забыл, как он сам нам сказал[202].

Зная её могущество многие дворяне, такие как сеньор де Равенштайн, поспешили заручиться рекомендациями Людовика Вандомского, чтобы быть представленными принцессе. В 1494–1495 годах Анна явно оставалась авторитетной персоной, несмотря на совершеннолетие короля, совпавшее с растущим интересом герцогской четы к делам Бурбонне и Оверни, которые отнимали у них все больше времени, особенно после рождения маленькой Сюзанны в 1491 году.

Анна, герцогиня Бурбонская и Оверньская

В то же время герцогская чета стала уделять много внимания управлению доставшимся им по наследству огромными владениями. Вернёмся на несколько лет назад. В разгарБезумной войны, когда весть о смерти 1 апреля 1488 года герцога Иоанна II Бурбонского дошла до супругов де Божё, Анна убедилась, что фортуна не перестает ей благоволить. Кардинал Карл Бурбонский был ещё жив, но у него не было законных потомков и Анна не сомневалась, что скоро станет герцогиней Бурбонской и Оверньской. Поскольку было бы опасно оставлять бес присмотра короля и театр военных действий, когда война была в самом разгаре и готовился решающий натиск в Бретани, принцесса 10 апреля одна покинула двор и отправилась в Мулен, а Пьер остался при Карле VIII.

12 апреля Анна присутствовала на похоронах своего деверя в усыпальнице Бурбонов в Сувиньи и торжественно въехала в Мулен, продемонстрировав жителям герцогства своё величие, тогда же она отправила двух эмиссаров к кардиналу Карлу Бурбонскому в Лион. Анна предложила законному наследнику герцогской короны доходы с Божоле, оцениваемые в 20.000ливров, плюс пенсию в таком же размере, за отказ от герцогства в пользу Пьера де Божё. Больной и отчаявшийся кардинал принял предложения своей невестки, после чего, в сентябре того же года, скончался. Так супруги де Божё стали герцогом и герцогиней Бурбонскими.

Мудрая и дальновидная Анна ещё в 1487 году пересмотрела свой брачный договор с Пьером, получив от Карла VIII письмо, разрешающее супругам взаимное наследование. В отсутствие наследника, как это было в то время, такое положение позволяло Анне наследовать все владения Пьера, при этом земли полученные им в качествеапанажакороне после его смерти не возвращались.

С конца 1480-х годов герцогиня Бурбонская стала уделять внимание своему герцогству, хотя и не задерживалась там надолго. Затем ей приглянулся Мулен. В 1490 году честолюбивая принцесса организовала своему брату торжественный въезд в город, а визиты супругов в Мулен стали все более регулярными, да и сам король, похоже, оценил герцогскую столицу настолько, что вернулся туда на Рождество в сопровождении своей невесты Маргариты Австрийской.

Если 1488 год стал для супругов де Божё годом победы и апогея их власти в королевстве, то 1491 год был для них не менее значимым. Анна, лишившись сына и наследника, умершего в 1476 году, до этого момента не могла обеспечить дом Бурбонов детьми. Но 10 мая 1491 года родилась Сюзанна, и теперь все внимание и надежды были сосредоточены на этой девочке. У принцессы не было никаких сомнений, что Бог дал ей наследницу благодаря заступничеству святого Франческо да Паоло, калабрийского монаха, чья харизма и влияние при дворе, со времен царствования Людовика XI, были непревзойденными. С тех пор Анна не переставала укреплять семейное наследие Бурбонне, которое в будущем должно было достаться её дочери.

В 1488 году Анна и Пьер унаследовали герцогство, находившееся в зените своего могущества и славы. Оно больше напоминало суверенное государство, состоявшее не только из Бурбонне, но и Оверни, Форе, Божоле, Ла Марша и других графств и сеньорий, полученных или приобретенных супругами[203]. Анне

Благое правление герцогини

Следуя своему идеалу доброго правления, Анна взялась за модернизацию своих земель. Это новаторское начинание, призванное укрепить её власть, касалось как управления, так и экономики.

Чтобы успешно управлять герцогством, прежде всего необходимо было улучшить пути сообщения и организовать новые. Так, была построена дорога, соединяющая Мулен с Лионом через Роанн и Лапалис, что дало герцогству экономический толчок благодаря близости к Лионским ярмаркам. Была реконструирована и другая важная дорога, соединяющая две столицы (Мулен в Бурбонне и Риом в Оверни) через Сен-Пурсен, Монферран и Ле-Пюи, как и дороги, связывающие герцогство с Буржем и долиной Луары. Развивались речные пути, ведущие в Тур, Орлеан и даже Париж.

Благодаря этой политике модернизации супруги Бурбонские превратили Мулен в важнейший товарно-перевалочный пункт в сердце королевства, что только способствовало росту влияния их столицы. В то же время герцогиня предприняла меры по наведению порядка на дорогах, борясь с разбойниками и другими нарушителями. Королевским указом 1491 года был назначен специальныйпревоответственный за борьбу с бандитизмом на дорогах, а Анна, чтобы предотвратить возможные нападения, напомнила о необходимости содержать в надлежащем порядке городские укрепления. Герцогский указ от 25 августа 1494 года подтвердил обязанность каждого жителя Божоле по очереди нести вахту на стенах замков и городов[204]. Для принцессы Анны, как главы государства, сохранение мира и стабильности было приоритетной задачей.

Герцогская чета не пренебрегала и экономическим развитием своих владений. Об этом свидетельствуют шахты по добыче сульфата железа, меди и цинка в Вальторте (Божоле), которые Пьер Бурбонский и капитул Божё совместно эксплуатировали до 1514 года[205]. Другой пример — использование их лесных владений, расположенных на севере той же сеньории, и введение в 1517 году, по инициативе герцогини, систематической охоты на волков, пожиравших "скот и даже людей"[206]. Наконец, внимание, было уделено и торговле зерном, что было крайне важно в то время, когда голод был обычным явлением. Так, в 1501 году, когда в Божоле свирепствовал голод, Пьер отправил в Мулен аудитора, чтобы продать имеющуюся в запасе пшеницу и разузнать о бедняках, которым должны были предоставить зерно в долг и по более низкой цене. Наконец, чтобы сдержать рост цен и бороться с голодом в своей сеньории, герцог запретил экспорт зерна в Лион, хотя этот запрет вызвал недовольство правительства города на Роне, потребовавшего его отмены. Благодаря этим мерам герцог, как и его жена, стали восприниматься своими подданными как "добрые принцы".

Налогообложение также было одним из основных животрепещущих вопросов. После смерти Пьера в 1503 году герцогиня отправилась в поездку по добрым городам и созвала Провинциальные Штаты, чтобы наладить отношения дружбы и сотрудничества со всеми своими подданными. Поскольку младшая ветвь дома Бурбонов, Монпансье, тоже претендовала на герцогство, Анна постаралась предстать перед людьми во всём своём великолепии и могуществе, чтобы показать кто здесь настоящая и законная герцогиня. Хотя принцесса предоставляла добрым городам льготы и охотно вступалась за них в Парижском Парламенте во время судебных тяжб, она требовала взамен регулярной уплаты налогов, без которых её герцогство не могло ни функционировать, ни просто выжить. Поэтому в сентябре 1513 года она потребовала уплаты налогов, а затем в сентябре 1516 года созвала Провинциальные Штаты в Риоме, чтобы собрать причитающиеся ей подати. В сентябре 1521 года Анна вновь потребовала уплаты задолженностей по налогам, что свидетельствует о трудностях, которые она, несмотря на свою власть, испытывала в отстаивании своих прав[207]. Кроме того, ей пришлось столкнуться с конкуренцией в области налогообложения со стороны королевских чиновников. Так, жители герцогства Овернь предпочитали вести переговоры с королевскимбальи, находившимся в Монферране, а не ссенешалемРиома, представлявшим герцогиню[208].

Помимо налогового вопроса, герцогиня пыталась сохранить свои права и привилегии от посягательств королевской власти, которую она сама когда-то помогла укрепить, но чьи интересы теперь шли вразрез с её собственными.

Административные и институциональные реформы

Сыграв однажды решающую роль в управлении государством, Анна приступила к модернизации экономики и администрации своего герцогства. Обширность подвластной герцогине территории, означала, что культурная, языковая и правовая рознь препятствовала объединению и созданию эффективной и современной администрации.

Что мы подразумеваем под термином "современная", который может показаться несколько анахроничным? Около 1500 года, на заре эпохи Возрождения, современным считалось все, что основывалось на письменном слове и законе. Мы затронули эту тему, когда говорили об институционализации регентства, но динамика была глобальной. Такая остроумная и властная женщина, как Анна, очень рано осознала силу письменного слова. В герцогстве, где говорили как минимум на трех языках, принцесса старалась поощрять использование французского языка всеми жителями. Счета должны были вестись на французском, чиновников набирали при условии, что они свободно им владеют, а нотариусов поощряли использовать именно его, а не латынь[209]. Ордонанс 1518 года, касающийся Божоле, свидетельствует о том, насколько для герцогини была важна языковая унификация. Этим ордонансом, целью которого была реформа системы правосудия в Божоле, Анна, для составления всех процессуальных документов ввела французский язык. Судя по всему, герцогиня стала предтечей в своём административном и политическом управлении, поскольку подобное решение было принято почти за двадцать лет до эдикта Франциска I в Виллер-Котре, который установил французский язык в качестве официального языка для административных актов[210].

Примечательно, что в 1518 году, когда Пьер Бурбонский уже пятнадцать лет как умер, а Карл де Бурбон-Монпансье сменил его на герцогском троне в 1505 году, именно Анна выступила с инициативой такой реформы, что свидетельствует о её контроле над государственными делами до конца своей жизни.

Анна также заказала Жану д'Аргильеру, генеральному приемщику доходов графства Клермон-ан-Бовези, составление описи архивов Мулена, начиная с 1501 года[211]. Это начинание — ещё одно свидетельство того, какое значение принцесса придавала письменному слову и осознавала необходимость архивов для утверждения своих прав, какими бы они ни были.

Мы уже видели, насколько близкими и хорошими были отношения Анны с Парламентом и сколько раз она вмешивалась в судебные тяжбы. Правосудие было одним из столпов королевской власти и его отправление соответствовало идеалу доброго правления, которым была проникнута герцогиня, перенесшая

Как и письменное слово, закон играл основополагающую роль в сознании супругов Бурбонских. Об этом свидетельствует кодификация обычаев, которой они занялись вскоре после своего восшествия на герцогский престол. В 1493 году с санкции Карла VIII Пьер обязал герцогских чиновников кодифицировать обычаи, практики и нравы, основанные на традиционном праве, имевшего силу закона. Комиссары, назначенные Пьером, разъезжали по всему герцогству и собирали сведения об обычаях городов, церковников, горожан, дворян и юристов. Затем все это было проанализировано и записано[213]. Можно представить себе, сколько труда было вложено в этот проект, завершившийся тем, что его результаты были оглашены в Мулене в присутствии самого герцога. В Бурбонне кодифицированные законы были обнародованысенешалемв сентябре 1500 года. Герцог по какой-то причине не счел нужным, зарегистрировать эти законы в Парижском Парламенте, как того требовал ордонанс Карла VIII и поэтому именно Анне пришлось выполнить это требование в 1520 году по просьбе Франциска I, нуждавшегося в утверждении своей власти больше, чем его предшественники.

Наконец, герцогское правительство не переставало отстаивать свои интересы перед добрыми городами Муленом, Монлюсоном, Риомом и другими. Герцог и герцогиня усилили свою власть над муниципальными властями Мулена, что привело к реформе 1518 года, важнейшим пунктом которой стало введение права жителям самим избирать мэра. Кроме того, согласно ордонанса, герцог и его чиновники должны были обязательно приглашаться на все городские общие собрания, что символизировало власть герцога над своей столицей[214]. В доказательство этого в 1518 году мэром был избран, не кто иной, как предложенный Анной, её секретарь и верный слуга Жан Шанто[215]. Мулен был центром герцогской власти, поэтому было важно, чтобы городом управлял надежный человек. Более того, столица стала "идеологической средой для возвеличивания герцогской власти"[216].

Сеть доверенных людей

Как и в прошлом, когда они находились во главе государства, супруги Бурбонские для укрепления своей власти использовали сети верных сторонников. В то время верные им люди были полностью зависимы от милости и благосклонности принца или принцессы, и всегда стремились заполучить какие-либо почести. Именно поэтому герцог и герцогиня вознаграждали доблесть и верность своих сторонников, даруя им членство в орденеЗолотого щитаи разрешая носить перевязь с девизом БурбоновEspérance(Надежда).

Чиновники герцогов Бурбонских были очень многочисленны, а герцогская администрация имела четкую и эффективную структуру. Некоторые семьи оставили заметный след в истории герцогства конца XV — начала XVI веков: в частности, казначей герцогства, Франсуа Роберте с 1510 года стал магистром Счетной палаты. Несколько членов семьи Роберте, начав службу у Бурбонов, сделали успешную карьеру в королевской администрации. Семья Попильон была особенно предана герцогской чете: финансист Шарль Попильон был вознагражден за свою преданность Анной, уполномочившей его в 1495 году отправлять правосудие в только что приобретенной сеньории Руа, находившейся недалеко от Мулена. Его сын Пьер с 1515 года служил герцогам в качестве канцлера Бурбонне. Другой чиновник, Филибер де Ла Платьер, в знак уважения к своим покровителям установил в своём доме в Божоле каминную полку с девизом герцогов.

Супруги знали, как выразить свою признательность тем, кто им служил: именно поэтому, вступая на престол, Пьер де Божё не преминул наградить своих верных слуг из Божоле введя их в состав королевского правительства. В 1488 году Жан Кюйе был назначен генеральным казначеем финансов. Что касается Жана Дамона, секретаря короля Карла VIII, поставившего свои таланты на службу супругам де Божё во время эпистолярной войны с принцами, то он был назначен хранителем печатей герцогства Бурбонского[217].

В 1503 году, после смерти Пьера, Анна, не утратившая ни власти, ни превосходства, ни влияния, сохранила за собой право назначения герцогских чиновников, как и в прошлом, когда она стояла во главе государства. Она лично выбирала и назначала свой придворный персонал и секретарей, таких как верный Гийом де Жалиньи. Анна была единственным носителем власти, ведь наследнице герцогства, Сюзанне, было всего одиннадцать лет. В третий раз за свою жизнь Анна осуществляла своего рода регентство, сохранив за собой все герцогские прерогативы. Она утвердила всех чиновников, назначенных её мужем, что стало уникальным событием в истории герцогства[218], но, как мы знаем, принцесса не боялась ничего нового и беспрецедентного. Только в 1505 году, после свадьбы Сюзанны с Карлом Бурбон-Монпасье, она стала в источниках (1507 год) официально именоваться титулом вдовствующей герцогиней[219]. Однако Анна продолжала управлять герцогством и сохраняла контроль над принятием ответственных решений, о чём свидетельствуют назначения на различные должности, сделанные ею между 1505 годом, когда на герцогский престол вступил Карл III Бурбон-Монпасье, и 1522 годом, годом её смерти[220]. В свою очередь, Карл III ввел в герцогскую администрацию новых людей из своих владений в Монпансье — Гийома де Мариллака и Жана де Л'Эпиталя, но при этом теще не пришлось увольнять своих самых преданных слуг.

Что касается практики власти, то очень интересно отметить параллель, которую можно провести между правлением принцессы Анны королевством и тем, как она осуществляла власть в герцогстве. Политическая практика в обоих случаях была схожей, ею двигали схожие идеалы и идентичные цели, которые можно выразить словами: эффективность, прагматизм и общественное благо. В паре с мужем, а затем и самостоятельно герцогиня способствовала формированию в своём герцогстве структуры централизованного государства, что вступило в противоречие с королевской властью, стремившейся к расширению и самоутверждению. Смогло бы зарождающееся абсолютное государство смириться с существованием в сердце королевства этого последнего автономного герцогства?

Обеспечение выживания герцогства

Этот вопрос довольно быстро встал перед Анной и был всесторонне ей обдуман. Она сделала все возможное, чтобы обеспечить выживание своего герцогства.

В 1498 году, как только Людовик XII вступил на престол, принцесса позаботилась о том, чтобы сохранить герцогство Бурбонское за собой. Поэтому она буквально заставила короля подписать соглашение, по которому после смерти Пьера все его владения переходили ей.

После смерти Пьера Анна предстала в глазах жителей Бурбонне как титулованная герцогиня: хотя сама она в переписке называла этим титулом свою дочь Сюзанну и её мужа коннетабля Бурбонского, в городах же Оверни, четко осознававших, кому на самом деле принадлежит власть, дело обстояло иначе[221].

Брак Сюзанны с Карлом Бурбон-Монпансье в 1505 году стал венцом усилий и стратегии герцогини по сохранению и укреплению герцогства Бурбонского. По словам Клода де Сейселя, разрешив этот брак между двумя кузенами, король Людовик XII гарантировал, что "дом Бурбонов будет и останется великим и могущественным,

Брак Сюзанны стал поводом для одного из редких споров между Пьером и Анной. Муж хотел выдать дочь замуж за герцога Карла Алансонского, первого принца крови, но Анна не разделяла его взглядов и предпочла последнему Бурбона-Монпансье, который, по общему признанию, был не слишком блестящей партией. В отсутствие сына-наследника проект этого брака имел прежде всего стратегическое значение. Все надежды на продолжение благородного и почтенного рода возлагались на единственную наследницу герцогской четы, которая одна могла предотвратить его угасание. Переговоры и заключение этого брака были отмечены напряженностью, лежавшей в основе отношений между старшей ветвью Бурбонов и ветвью Монпансье, возглавляемой Жильбером, отцом будущего зятя Анны, Карла III.

Основной пункт разногласий касался наследования герцогства Бурбонского в отсутствие наследника мужского пола — проблема, которая существовала уже несколько десятилетий и регулярно всплывала вновь и вновь. В 1473 году, женившись на принцессе Анне, Пьер де Божё согласился с принципом возвращения всех владений, долгое время принадлежавших дому Бурбонов, короне, если он или его брат Иоанн II умрут не оставив наследника мужского пола. Но воцарение Людовика XII стало для герцогской четы благоприятным моментом. В письмах, датированных маем 1498 года, король распорядился отменить все пункты брачного договора, касающиеся отсутствия наследника мужского пола и предоставил Сюзанне право наследовать владения своих родителей и таким образом передать герцогство своим детям. Бурбоны-Монпансье были этим раздосадованы и поэтому Людовик, старший сын Жильбера и брат Карла, выразил свой официальный протест.

Пожалуй, что выбор Пьером герцога Карла Алансонского в качестве жениха Сюзанны можно попытаться объяснить желанием отомстить семье Монпансье. Однако мог ли столь далеко идущий брак быть основан только на этом желании? Так что, этот аргумент вряд ли правдоподобен. У Пьера наверняка были политико-стратегические мотивы, в то время как его жена предпочла не герцога Алансонского а Людовика Бурбона-Монпансье. Празднование помолвки Сюзанны с Карлом Алансонским, 21 марта 1501 года, в присутствии Людовика XII можно объяснить лишь вмешательством самого короля, поскольку, последний не был заинтересован в заключении брачного союза между двумя представителями дома Бурбонов. Объединение соседних владений располагавшихся в самом центре королевства, неизбежно усилило бы этот герцогский дом, который был для короля потенциально опасен, поскольку включал в себя его бывших врагов.

С другой стороны, брак наследницы Бурбонов с герцогом Алансонским представлял в глазах короля меньший риск. Это объяснялось как географическим расстоянием между их владениями, так и политическими причинами, поскольку предыдущий герцог, Рене Алансонский, во времяБезумной войныбыл другом и верным союзником Людовика XII. План выдать дочь замуж за Карла Алансонского, возможно, был навязан герцогу Бурбонскому королем в обмен на уступки, связанные с наследованием герцогства, и это не было просто жаждой мести семье Монпасье, к которой Пьер, похоже, даже не стремился.

То, что Анна в то время выступала за брак своей дочери Сюзанны с Людовиком Бурбон-Монпансье, наследником владений этой ветви рода, можно объяснить её желанием всячески укрепить дом Бурбонов. Вполне вероятно, что она, мягко говоря, недолюбливала Карла Алансонского, происходившего из рода, известного своими многочисленными мятежами против королевской власти. Естественно, что после смерти Людовика Бурбон-Монпансье в августе 1501 года герцогиня обратила своё внимание на его младшего брата Карла. В 1503 году после смерти матери Карла Клары Гонзага, а затем в октябре 1503 года герцога Пьера, Анна взяла осиротевшего принца на воспитание при своём дворе в Мулене.

Тогда же Анна немедленно разорвала помолвку Сюзанны с герцогом Алансонским и организовала её брак с Карлом Бурбон-Монпансье. Брачный контракт от 26 февраля 1505 года не оставляет сомнений в желании герцогини Бурбонской сохранить единство своих владений: в одном из пунктов было прописано, что она передает все своё имущество в дар Сюзанне и её мужу Карлу, а супруги обязуются завещать все своё имущество друг другу.

Историк Дени Крузе ставит под сомнение реальность желания герцогини выдать Сюзанну замуж за Карла Бурбон-Монпансье. По его мнению, этот брак стал результатом давления со стороны подданных герцогства, науськанных молодым графом. Желая остаться под властью дома Бурбонов, они должно быть оказали давление на Анну, чтобы та разорвала помолвку Сюзанны с герцогом Алансонским.

Однако рассказ Гийома де Мариллака об официальном оформлении решения герцогини показывает, что она хотела использовать такие слухи для распространения этой новости, не желая представлять её как исходящую непосредственно от неё самой. Анна, всегда чувствовавшая необходимость поддерживать мир и гармонию в обществе, хотела избежать напряженности в отношениях с семьей Алансонских и разорвала помолвку мягко, выставив себя объектом давления со стороны подданных Бурбонне. Она давно привыкла к такому осторожному и скрытному подходу. "Поэтому она побудила герцога Алансонского заявить, что решение о разрыве помолвки было принято не из враждебности к нему, а чтобы избежать кризиса в отношениях между герцогиней, её подданными и графом Бурбон-Монпасье"[223]. По крайней мере, так трактует события Гийом де Марильяк. Таким образом, желание принцессы было направлено на сохранение мира и общественного блага. В самом герцогстве она использовала хорошо зарекомендовавшую себя риторику образцовой принцессы, отвергающей тираническое использование власти и следующей рекомендациям своих советников.

Что бы ни говорил Марильяк, вполне вероятно, что герцогиня Бурбонская выступала за брак своей дочери с молодым графом Бурбон-Монпансье, прежде всего по стратегическим и, возможно, эмоциональным причинам. В письме Анны брак между двумя кузенами представлен как результат гармоничной политической воли, которую разделяли герцогиня, Людовик XII и Анна Бретонская, а также все подданные герцогства. Помолвка рассматривалась как плод сближения и единства взглядов различных носителей власти (королевской, герцогской и сеньориальной), а также как средство достижения политической и социальной гармонии:

В прошлую среду мы заключили помолвку между нашим племянником де Монпансье и нашей дочерью, что произошло с одобрения короля, королевы и многих наших родственников и друзей[224].

Если поставить этот брачный союз в один ряд с теми, что были организованы Анной с начала 1480-х годов, то он логично становится кульминацией политики и стратегии, направленной на укрепление дома Бурбонов. Тот факт, что Сюзанна была единственным ребёнком, усилил её значение как наследницы, ставшей на заре XVI века важной пешкой на матримониальной шахматной доске, настолько, что Анна некоторое время рассматривала возможность выдать её замуж за сына Максимилиана Австрийского, Филиппа Красивого.

Брак Сюзанны с будущим коннетаблем положил конец двум угрозам: территориальным спорам с младшей ветвью дома Бурбонов, Монпансье, и поглощению герцогства Бурбонского герцогством Алансонским. Таким образом, по крайней мере, временно, интересы Сюзанны и дома Бурбонов были защищены. Этот брак между принцем и принцессой из рода Бурбонов, похоже, стал последним камнем в здании, умело и терпеливо возведенном Анной. Клод де Сейсель был прав, говоря, что на заре XVI века дом Бурбонов был, безусловно, самым могущественным аристократическим семейством в королевстве, благодаря эффективной политике, проводимой герцогиней Анной.

При

Признаком прогресса королевской власти в ущерб власти великих феодалов стало то, что при Франциске I такая практика стала невозможной. Тогда же Анна была вынуждена лишь беспомощно наблюдать за тем, как королевская власть неумолимо укрепляется а её герцогская в то же время ослабевает. Чтобы добиться исполнения своих решений, ей теперь приходилось обращаться за санкцией непосредственно к королю. В марте 1521 года, всего за несколько месяцев до своей смерти, принцесса, некогда столь могущественная, была вынуждена представить кодифицированный сборник законов Бурбонне на утверждение королю Франциском I, что тот и сделал но с формулировкой "нашей суверенной властью и королевским авторитетом".

Глава 8.

Просветитель и гуманист

Как мы уже упоминали, принцесса Анна была грамотной и образованной женщиной, получившей хорошее образование под присмотром своих родителей Шарлотты Савойской и Людовика XI, которые сами слыли библиофилами.

Идеальная принцесса, зерцало добродетели

Образование и культурность считались необходимыми для королев и принцесс. Дюран де Шампань, автор трудаМир дам(Miroir des dames) написанного в начале XIV века, считал, что "мудрая женщина является основой своего дома"[225]. Эти вступительные слова к егозерцалу, посвященному средневековым принцессам, являются квинтэссенцией мышления того времени. Мудрость (знания) была плодом хорошего образования, отвечающим этическим требованиям предъявляемым к знатным дамам. Женщина сама по себе должна быть мудрой, чтобы поступать и благоразумно и как добрая христианка. Она также должна быть мудрой наставницей для других, как мать, ответственная за воспитание своих детей. Поэтому на каждой женщине лежит тяжелая задача обеспечить детям, достойное их, образование в рамках христианской традиции. Понятиедом, о котором говорит Дюран де Шампань, гораздо шире, чем просто место проживания и выходит за рамки частной сферы, включая в себя двор и королевство, если речь идет о принцессе или королеве.

Автор не преминул отметить, что королевы, принцессы и фрейлины являются "публичными персонами". Принцесса Анна явно была из этой категории дам, чье влияние выходило за рамки семейной сферы и распространялось на двор, а затем и королевство. Такое положение накладывало определенные обязательства. Требование мудрости предполагало наличие образования, поскольку "каждая дворянка должна быть образована путем усердного приобретения добродетелей"[226]. Автор заходит ещё дальше, утверждая, что "благоразумная дама должна познать саму себя", что соответствует неоплатоническому стремлению к самоанализу, подхваченному гуманистами эпохи Возрождения. Это самопознание было необходимо для обретения добродетели.

Таким образом, принцесса Анна предстает идеалом мудрости, одновременно обладающим благоразумием и знаниями. Этот идеал преследовал две цели. Королева (как и все великие принцессы) должна была быть образцом для своих подданных как в поступках, так и в словах. Следуя примеру Девы Марии, "женщины, облеченной в солнце", явившейся с небес и описанной Святым Иоанном вАпокалипсисе, королева, женщина света, "распространяет своё сияние на весь мир"[227] через свою добродетель и культуру. От принцессы также ожидалось, что она будет достаточно культурной, чтобы как глава королевства выполнять свои многочисленные обязанности, особенно те, которые касались практики управления.

Кристина Пизанская, чье влияние на Анну хорошо известно, пошла по стопам Дюрана де Шампань. В своейКниге о трех добродетеляхона показывает "девушку-ученицу", выступавшую от имени трех "женских добродетелей" (Разума, Благородства и Справедливости) и излагающую следующее:

Необходимо, чтобы те, кого Бог поставил на вершину власти и господства, как женщины, так и мужчины, были более требовательны к себе, чем другие люди, для того чтобы их репутация была более почтенной, и, чтобы они были для своих подданных зерцалом и примером добрых нравов[228].

Анна неукоснительно следовала этой традиции, делающей образование основой морального и интеллектуального развития каждого принца и принцессы. Это подтверждается тем, что в своихНаставленияхона говорит своей дочери Сюзанне: "В благородной женщине нет ничего более восхитительного, чем добродетельная мудрость"[229]. Анна настаивает на приобретении знаний и обучении добродетели, которые не должны быть притворными и которые, по её мнению, неразрывно связаны:

Поэтому я советую тебе запечатлеть их в своём сердце, чтобы они служили тебе вечно и были твоим правилом в любом возрасте, ты должна знать, что учиться никогда не стыдно. А для этого общайся с мудрыми людьми, чтобы усвоить и сохранить в памяти добрые учения и доктрины. И не будь одной из тех глупых хвастуний, которые, когда их мягко упрекают или учат, обижаются и тем усугубляют своё невежество, потому что в своей хвастливости они считают себя самыми мудрыми и учеными, и таким образом погрязают в собственном невежестве[230].

Анна также отмечает, что для обретения мудрости и добродетели необходимость познавать саму себя. Именно этим советом герцогиня Бурбонская завершает свой труд, с любовью посвященный своей дочери. Поэтому именно из любви принцесса исполняет своё долг наставницы, коренящийся в её женской природе. Тем самым она пошла по стопам таких великих королев и принцесс, как Бланка Кастильская, которую считали образцом образованности и благочестия, Жанна Французская, королева Наваррская, и Маргарита Йорк, все из которых придавали воспитанию огромное значение.

Духовное и культурное материнство

Принцесса Анна очень рано приняла близко к сердцу свою роль наставницы, даже ещё сама не будучи матерью. Это было символическое духовное и культурное материнство, характеризующее её общение с множеством детей знатных семейств, окружавших её при дворе Карла VIII. Роль наставницы была крайне важна, поскольку предполагала формирование личностей маленьких принцев и принцесс, но прежде всего короля Франции Карла VIII и двух будущих королев — Маргариты Австрийской и Анны Бретонской[231].

Все началось при французском дворе в начале 1480-х годов. Королевский двор был странствующим и большую часть времени проводил в долине Луары, где проживала и родная сестра Анны — Жанна, также считавшаяся образцом мудрой и добродетельной принцессы. Таким образом, две дочери короля Франции наставляли многочисленных детей аристократов, росших вместе с ними при дворе.

Анна полностью приняла роль наставницы, принадлежавшую ей как дочери короля Франции, — роль, в которой религия, гуманизм и политика были неразделимо переплетены. Хотя мы мало знаем о том, как именно осуществлялось это образование, нам все же известны основы, на которых оно базировалось. Дочерям короля Франции отводилась роль "направлять принцев" и принцесс "к божественной благодати"[232]. На заре эпохи Возрождения главной заботой каждого человека, независимо от его статуса, было спасение своей души. С этой точки зрения, приобретение добродетели, естественно, было квинтэссенцией образования, предлагаемого Анной детям проживавшим при французском дворе. ЕёНаставлениядочери Сюзанне, хотя и были написаны позднее, являются основным источником для понимания содержания образования, которое получали протеже принцессы. По

Стоит упомянуть случай с юным Карлом VIII, которому, когда он вступил на престол в 1483 году, едва исполнилось четырнадцать лет. Его благочестивая мать, королева Шарлотта Савойская, только что умерла, и образование мальчика ещё нужно было доводить до совершенства. Генеральные Штаты настаивали на необходимости доверить эту задачу добродетельным людям, которые могли бы обеспечить ему моральную, духовную и материальную подпитку. Кто же, как не его сестра, мог исполнить эту роль, став опекуном и наставником короля? Таким образом, обучая брата христианским добродетелям, необходимым для спасения души и доброго управления королевством, Анна стала для короля наставником и заменила мать.

Помимо Карла, на попечение Анны были переданы и многие другие маленькие принцессы, чтобы, как считалось, получить хорошее образование. К одной из них Анна проявляла особый интерес, поскольку, однажды та могла стать королевой. Это была Маргарита Австрийская, прибывшая во Францию в 1483 году. Её исключительный статус определял особый интерес и то уважение, с которым к ней относились. Сразу после приезда будущая королева получила собственный двор, отдельный от двора Шарлотты Савойской. Маргариту окружали фрейлины и камеристки высокого статуса, отобранные за добродетель и образованность, которые должны были послужить ей примером. Таковыми были мадам де Курводон, дама де Сегре, первая фрейлина, и Жанна де Бузантон, кормилица. Эти добродетельные женщины служили многим членам королевской семьи, так например, близкая к принцессе Анне, мадам де Бюссьер служила королеве Шарлотте, затем стала фрейлиной Маргариты, а впоследствии гувернанткой Дофина Карла-Орланда, сына Карла VIII и Анны Бретонской.

О роли принцессы Анны как организатора жизни и воспитания будущей королевы можно судить по счету, составленному чиновником Луи Рузе. В нём управляющий финансами той, кого тогда называли "Маленькой королевой", записал, что её кормилица получила 60ливров"по приказу и распоряжению мадам де Божё, чтобы оплатить пошив двух платьев, для её удовольствия"[233]. Помимо материальных обстоятельств, в отношениях с Маргаритой Австрийской было очень заметно и интеллектуальное "материнство" Анны. Наряду с Маргаритой Йорк, третьей женой герцога Карла Смелого, она во многих отношениях, стала для юной принцессы примером для подражания. В 1484 году дочь Людовика XI преподнесла маленькой принцессе Библию — подарок, который недвусмысленно говорил о главном призвании каждого христианина — спасению души. Возможно, этот подарок также способствовал тому, что юная Маргарита, повзрослев, стала принцессой-библиофилом. В описи её коллекции, составленной в 1523 году, перечислено более трехсот книг, большинство из которых были иллюминированы. Анна привила ей любовь не только к книгам, но и к изобразительному искусству, назначив в 1484 году её учителем рисования Жана Перреаля, одного из лучших придворных живописцев и официального художника Карла VIII.

Впоследствии Маргарита воспитывала своих племянников и племянниц, детей Филиппа Красивого и Хуанны Кастильской, а также Изабеллы и Кристиана II Датского, включая будущего Карла V, Элеонору Австрийскую, будущую королеву Франции, и Марию Венгерскую, будущую правительницу Нидерландов. Как и Анну, Маргариту прославляли как образец воспитанности и принцессу-гуманистку такие писатели, как Жан Молине вВозвращении мадам Маргариты(Le Retour de madame Marguerite) и Жан Лемер де Бельж вКороне из маргариток(La Couronne margaritique) иПочетном дворце(Palais d’honneur). Как и Анна, у которой она, несомненно, черпала вдохновение, Маргарита стала великой женщиной-правительницей раннего Возрождения.

Между дочерью Людовика XI и Максимилиана Австрийского, быстро установилась почти родственная привязанность. Характер их отношений раскрывает письмо от 17 марта 1492 года, которое отвергнутая Карлом VIII Маргарита написала своей "доброй тетушке". В то время юная принцесса все ещё оставалась во Франции и проживала в замке Мелён, в качестве заложницы. Анна оказалась той, на кого Маргарита возлагала все свои надежды на лучшее с ней обращение:

Мадам, моя добрая тетушка, я должна пожаловаться вам, как той, на кого я возлагала свои надежды, на то, что у меня хотят забрать мою кузину — мою добрую подругу, и если я её лишусь, то я уже не знаю, что мне делать. Поэтому я прошу вас сделать так, чтобы её не увозили, потому что я не могу оставаться одна. Приехал господин Лашо и привёз письма, адресованные моей кузине, в которых король распорядился, чтобы она уехала. Однако я не хочу мириться с этим и надеюсь, что вы мне поможете, поскольку в этом и в других делах я полностью вам доверяю. Умоляя вас, госпожа моя добрая тетушка, чтобы, где бы я ни была, я всегда могла рассчитывать на вашу добрую милость. […] Монсеньор де Молитар сказал мне, что вы хотите, чтобы со мной обращались лучше, чем прежде, чему я очень рада, поскольку вы ещё меня не забыли.

Ваша добрая, скромная и преданная племянница. Маргарита[234].

Первое предложение письма, несомненно, является отсылкой к девизуEspérance des Bourbons(Надежда Бурбонов), но это не просто игра слов. Именно с Анной Маргарита связывала свои надежды на обретение свободы и жизни достойной её положения во Франции и, возможно, в Мехелене, своём личном владении. В своём письме Маргарита сетует на то, что у неё отобрали фрейлину и определили её на службу Анне Бретонской. Этой фрейлиной была Шарлотта, принцесса Тарантская, внучатая племянница Людовика XI. Являясь дочерью Федериго IV (II), короля Неаполя, и Анны Савойской, и учитывая её статус внучки дочери короля Франции, Шарлотта получала от Людовика XI аннуитет в размере 12.000турских ливров. О близости двух девушек можно судить как по этому письму, так и по тому, которое Шарлотта отправила своей покровительнице принцессе Анне, с просьбой оставить её с Маргаритой[235]. Похоже, сестра короля прислушивалась к просьбам двух своих протеже, поскольку принцесса Тарантская прибыла ко двору новой королевы Франции только в 1493 году, после возвращения Маргариты во Фландрию.

Много маленьких принцесс появилось при дворе в 1483 году, в тот самый год, когда Анна пришла к власти. Легко представить, какую важную роль она сыграла в этическом и культурном воспитании этих девушек, на которых в начале XVI века легла большая политическая ответственность.

Луиза Савойская и Филиппа Гельдернская были приняты при дворе в том же году, вскоре после приезда Маргариты Австрийской. Луиза Савойская была дочерью графа Филиппа де Бресс, будущего герцога Савойского, и Маргариты Бурбонской, сестры Пьера де Божё. После смерти матери Луиза была принята при французском дворе, где

Моей матери.

Мадам, я смиренно вверяю себя вашей милости, слава Богу, я хорошо питаюсь, здорова сильно подросла, и вы увидите это, когда приедете, ибо мои платья стали так коротки, что уже мне не подходят, и когда вы и мой отец приедете, я надеюсь, что вы подарите мне новые и более красивые.

Ваша покорнейшая дочь Сюзанна[237].

Маргарита Австрийская, Филиппа Гельдернская и Луиза Савойская впоследствии проявили себя как библиофилы и высококультурные женщины, стремящиеся передать знания, мудрость, добродетель и образование своим детям и дворам, при которых они жили. Таким образом, они пошли по стопам воспитавшей их женщины.

Среди товарок Маргариты, Луизы и Филиппы по играм было много молодых девушек из семей придворных, таких как Екатерина и Анна де Брезе, дочерей верногосенешаляЖака де Брезе, автора поэмы, восхваляющей принцессу Анну.

Интерес Анны к детям не ограничивался её дочерью и воспитанницами. Во время итальянской кампании 1494 года супруги Бурбонские оставались во Франции, где, как мы уже говорили, отвечали за административное управление королевством. Королева Анна Бретонская проживала с ними в Мулене, но без сына, за которым присматривали верные принцессе супруги дю Бюшаж. Несомненно, что именно Анна решила доверить ребёнка этим людям, считая, что маленький Дофин Карл-Орланд принадлежит королевству больше, чем своей матери. Как и королева, герцогиня отправляла мадам дю Бюшаж письма с просьбами сообщать новости о ребёнке. Однако письма Анна Бретонской были более эмоциональны, чем Анны Бурбонской, подтвердившей своё доверие к мадам дю Бюшаж и давшей ей рекомендации. Королеве отводилась сугубо материнская роль, в то время как её золовка выступала в роли дочери короля Франции, имея символическую власть над Карлом-Орландом и теми, кто заботился о нём в отсутствие короля. Принцесса выступала гарантом сохранения королевской крови Франции, текшей в её собственных жилах, и обеспечивала преемственность короны, для которой маленький принц представлял собой единственную надежду. Анна пользовалась своего рода монополией и контролем над королевскими детьми и над всеми, кто так или иначе был связан с короной Франции.

Принцесса Анна, "живая память" придворных традиций[238]

Анна Бретонская и Мария Английская, которых принцесса должна была обучить придворным обычаям и ремеслу королев Франции пользовались её набольшим вниманием.

Прибыв к французскому двору в 1491 году в возрасте четырнадцати лет, чтобы выйти замуж за Карла VIII, Анна Бретонская, под бдительным присмотром своей гувернантки Франсуазы де Динан, графини де Лаваль, уже получила образование основанное на добродетели и гуманизме. Хотя трудно оценить влияние принцессы на образование королевы, вполне вероятно, что Анна продолжила воспитательную работу, начатую с юной бретонкой мадам де Динан. Итальянец Эразм Браска отмечал постоянное присутствие сестры Карла VIII рядом с будущей королевой, когда та проезжала по королевству:

Мадам Бурбонская никогда её не покидает, чего она не имела привычки делать с другой [Маргаритой][239].

Это, безусловно, был вопрос огромной важности, поскольку Анна, вероятно, опасалась похищения герцогини Бретонской, но речь также шла о передаче ей знаний о традициях королевского двора, живой памятью о которых дочь Людовика XI, без сомнения, по праву себя считала. Впоследствии, чтобы завершить образование и интеллектуальную подготовку, Анна Бретонская получила доступ к сотням книг из королевской библиотеки, значительно обогатившейся за счет поступлений из Италии, благодаря войнам, ведшимся там двумя её мужьями, Карлом VIII и Людовиком XII[240].

Следуя по стопам принцессы Анны, супруга Карла VIII стала страстным библиофилом и принимала при своём дворе множество дам и молодых девушек, воспитывая их в духе добродетели, основанной на стремлении к спасению души, христианской и гуманистической этике. Культурное влияние Анны на свою молодую сноху было очевидным, а заказы королевы в области литературы и искусства во многом зависели от вкусов герцогини Бурбонской. Анна Бретонская пользовалась услугами многих творцов, работавших на её прославленную золовку, среди которых были уже упоминавшийся писатель Жан Лемер де Бельж, художник Жан Перреаль и, как мы увидим далее, многих другие.

Кто мог владеть придворными манерами лучше принцессы Анны? Наверное, никто. Это объясняет, почему принцесса продолжала играть ведущую роль в передаче придворных обычаев ещё долгое время после смерти Карла VIII в 1498 году. Так, она играла роль главной дамой во время визита эрцгерцога Филиппа Красивого и его супруги во Францию в 1501 году. Место, отведенное Анне в центре этого пропитанного символизмом дипломатического приёма, было совершенно исключительным. В дошедшем до нас повествовании мы видим, как она принимает и сопровождает эрцгерцогиню Хуанну Кастильскую по лабиринтам замка Блуа, представляя королеве, принцессам и фрейлинам[241]. Она же определила круг принцесс, достойных быть представленных Хуанне. Хронист даже сообщает, что герцогиня Бурбонская потянула эрцгерцогиню за руку, чтобы заставить её поклониться королеве Франции, что Хуанна и исполнила. При виде Анны Бретонской "дама [эрцгерцогиня] оказала ей честь, лишь слегка склонив колени". "Мадам Бурбонская же, державшая её за руку, сделала это до самой земли, и [эрцгерцогиня] была вынуждена последовать её примеру"[242].

Для Анны служение короне было превыше всего, поэтому величие и суверенитет французской королевской власти должны были быть продемонстрированы, даже если она уже этой властью не пользовалась. Дочь короля Франции выступила в роли главы протокольных церемоний и слуги монархии, которую она возвысила своим жестом по отношению к эрцгерцогине.

Людовик XII, хотя когда-то и был врагом Анны, прекрасно понимал, что может рассчитывать на её неизменную преданность короне, к которой она была привязана по крови. Король считал, что она была "живой памятью" искусства этикета при дворе и по словам преданного Жака де

Мулен, "школа добродетели" и школа гуманизма

Герцогский двор в Мулене стал местом гуманизма и образованности, где Анна, теперь уже герцогиня Бурбонская, передавала свои знания многим принцам и принцессам, так же, как она делала это раньше при королевском дворе. Принцесса взяла на воспитание юного сироту Карла Бурбон-Монпансье, сына Жильбера Монпансье и Клары Гонзага, близких родственников герцогской четы. Там он получил прекрасное образование вместе с Сюзанной, своей кузиной и будущей женой. Гийом де Марийяк подробно описывает процесс этого образования и рассказывает о желании принцессы передать воспитаннику познания основанные как на гуманистических, так и на придворных идеалах:

Она хорошо заботилась об упомянутом графе Карле, заставляя его в определенное время дня учить латынь, упражняться с копьем, ездить на коне и стрелять из лука, к чему он был очень склонен. Он часто ездил на охоту, а также участвовал во всех других развлечениях, достойных великих господ[245].

Эта забота о воспитании принца не была лишена политических расчетов, поскольку, репутация, честь и власть дома Бурбонов зависели от качества предоставляемого ему образования. Человек, о котором Анна уже думала как о будущем герцоге Бурбонском, должен был овладеть как латынью, использовавшуюся гуманистами, так и навыками благородного рыцарского сословия. Таким образом, Средневековье и Возрождение слились здесь воедино. Что касается наставницы, то её цели были многогранны, так как заботы по обучению вытекали из статуса Анны как дочери короля Франции и принцессы дома Бурбонов, который должен был возвыситься благодаря добродетели и знаниям тех, кто получал там образование.

Об амбициях герцогини можно судить по письмам, написанных юной Сюзанной родителям. Относительно короткие, они в большей степени отражают то, что было важно для ребёнка, стремившегося заверить отца и мать в своём крепком здоровье и усердии в образовании:

Мадам, я покорно вверяю себя вашей милости, и хочу поделиться с отцом новостями о том, как я видела во время охоты лису, как я была в саду и кормила обезьяну, поэтому я напишу ему и расскажу, как я поживаю и как прилежно учусь […].

Ваша покорнейшая дочь Сюзанна[246].

Через несколько дней она отправила отцу письмо, в котором описала свои занятия:

Отец, я покорно вверяю себя вашей милости. […] Уверяю вас, что мы никогда не занимались так прилежно, как сейчас, и вскоре мы отправимся на охоту и возьмем с собой всех наших девочек […].

Ваша покорнейшая дочь Сюзанна[247].

Письмо Сюзанны отцу содержит на обороте листа слова "À mon père mon ami" (Моему отцу, моему другу), в то время как письмо, адресованное матери, содержит более традиционную фразу "À madame ma mère" (Моей госпоже матери).

По словам духовника Анны, Пьера Мартена, двор в Мулене был "школой добродетели", прилежной ученицей которой была Сюзанна[248]. Анна стремилась передать своему единственному оставшемуся в живых ребёнку все лучшее, на что была способна сама.

Эта задача была кране ответственной, поскольку единственную наследницу герцогской четы нужно было воспитать, обучить и сделать добродетельной принцессой, способной к доброму и справедливому правлению, если такая возможность когда-нибудь представится. Именно этому Анна посвятила своиНаставления,написанные около 1505 года, когда 14-летняя Сюзанна готовилась к браку с графом Карлом Бурбон-Монпансье. Осознавая важность укрепления своей дочери в добродетели и вере, она, в 1517 году, поручила своему духовнику Пьеру Мартену написать трактат о воспитании[249]. Сюзанна стала "надеждой рода", другими словами, долгожданной наследницей, которую необходимо было постараться "хорошо обучить", следуя примеру её авторитетной и образцовой матери[250]. Словесный портрет дома Бурбонов, написанный Пьером Мартеном, полон похвал:

Ходят слухи, что дом Бурбонов, является одним из всех домов во всём христианском мире, где правильно воспитывают и обучают добрым нравам, добродетели и преданности, скромности и честности детей дворян, будь то юноши или девушки. Это школа добродетели и совершенства, в которой многие дворяне желают воспитывать своих детей[251].

Поэтому Сюзанна должна была следить за тем, чтобы это прекрасное воспитание, передававшееся из поколения в поколение продолжалось и далее. Пьер Мартен проследил традицию передачи знаний в роду Бурбонов вплоть до Бланки Кастильской, не забыв при этом упоминать о гуманистическом образовании, данном, дедом Сюзанны, герцогом Карлом I Бурбонским и его женой Агнессой Бургундской, своим четырем детям, обучившим их "латинскому языку, на котором они могли говорить и который хорошо понимали"[252].

Размышления о политике и этике в Наставлениях

Анна посвятила себя этой задаче в своихНаставлениях, настоящем духовном завещании, отражающем наследие Средневековья и предвещающем эпоху Возрождения[253]. Хотя некоторые считаютНаставлениямалоинтересным текстом, слишком сосредоточенном на вопросах повседневной жизни, внимательное его прочтение, вероятно, изменит это мнение. Конечно же, Анна не была Кристиной Пизанской, однако, в этомзерцале, посвященном дочери, можно проследить политические амбиции принцессы. Образование и политика неразрывно связаны друг с другом, ведь основы доброго управления заложены в добродетельном воспитании. Вполне вероятно, что принцесса в какой-то момент своей жизни овдовев окажется одинокой, поэтому в такой ситуации ей придётся "мудро управлять собой" и "вести себя мягко и осторожно". Конечно, главным занятием овдовевшей женщины должна быть преданность семье, и в этом не было ничего нового, а скорее наоборот. Однако это также предполагало обязанность лично управлять своими владениями, не делегируя никому ни одной из своих прерогатив:

Для управления своими землями и правами они [вдовы] должны

Таким образом, Сюзанна должна была сочетать добродетель и достойное христианки поведение с интеллектуальными способностями, чтобы справляться с обязанностями герцогини во время отсутствия своего мужа, что не преминуло случиться, когда Карл Бурбонский вместе с Франциском I уехал воевать в Италию.

Несмотря на то, что вопрос правления вНаставленияхподробно не рассматривается, они предлагают подлинное размышление о политических стратегиях, разработанных Анной, в то время когда она была наделена огромной властью. Это размышление выходит далеко за рамки поиска добродетели во имя спасения души — самой сути христианской веры. Конечно, понятие добродетели лежит в основе всего произведения принцессы, но она посвящает свой опыт в политике тому, что ей дороже всего, следуя по стопам Кристины Пизанской и Аристотеля, чьи труды и идеи она усвоила:

Величие рода без благородства [сердца] должно быть сравнимо с сухим деревом, не имеющим ни листьев, ни плодов[255].

Эти слова написанные Анной для своей дочери свидетельствуют о важнейшем месте добродетели в жизни каждой благородной дамы и каждой христианки, поскольку эти два понятия неразделимы. Добродетель — это поиск существования, напоминала Сюзанне мать[256]. Все, что касается добродетели, связано со статусом Сюзанны, которая, прежде всего, является принцессой, живущей при дворе. В любой ситуации желательно уберечься от неожиданных поворотов судьбы, посвятив свою жизнь настоящим ценностях, которые всегда неизменны. "Жестокому" миру, "столь гнусному и развращенному", "среди благ которого нет ничего вечного и неизменного", мы должны противопоставить добродетель, "добрый плод", только и могущий принести стабильность.

Благоразумие и мудрость характеризовали королевскую власть и, в более широком смысле, любую форму власти, связанную с ней. Именно такие качества ожидались от принцесс правящих королевством или, как в случае Сюзанны, своим герцогством. Сестра Карла VIII, прежде чем заняться дочерью, преподала это искусство благоразумной власти своей племяннице Луизе Савойской, применившей его на практике и придавшей ему новый символический и аллегорический вид. Для матери Франциска I пример принцессы Анны и её наставления стали основами для осуществления добродетельной и благоразумной власти[257]. Благоразумие само по себе подразумевало ряд добродетелей, конкретно применяемых при осуществлении власти. Правительство должно было руководствоваться благоразумием, по определению являвшимся добродетелью. Интересно, что историк Андре Шастель определяет благоразумие как "способность к эффективным действиям"[258] и как таковое, оно занимает важнейшее место в политике тех, кто управляет, будь то мужчины или женщины. Кристина Пизанская вПослании к Офеи Гекторупишет, что благоразумие — это "мать и проводник всех добродетелей"[259]. ВКниге о граде женскомона также утверждает, что женщины пользуются благоразумием так же, как и мужчины, не только в своём доме, но также и в управлении государством[260], тем самым, по крайней мере теоретически, открывая для женщин двери во власть.

Анна, вдохновленная идеями Кристины Пизанской, сделала благоразумие идеалом, который она превозносила в своей государственной деятельности и литературных трудах. В своихНаставленияхпринцесса восхваляет добродетельное поведение и основываясь на личном опыте с мастерством излагает искусство жизни при дворе. Эту науку благоразумия, унаследованную Анной от своего отца и почерпнутую из произведений Кристины Пизанской, она и хотела привить своей дочери. В произведении, написанном ею в самом начале XVI века, Анна дала представление о своём восприятии двора, где всегда необходимо было быть начеку, проявлять благоразумие и осмотрительность, поскольку этот мир был жесток и безжалостен.

ВНаставлениявосхваляется добродетель и "срединное состояние", то есть золотая середина, основанная на благоразумии, мудрости и благодушном смирении — источниках хорошей репутации[261]. Поэтому прежде всего должно было избегать "глупости" и "показывать себя во всём добродетельной и благоразумной"[262]. Если для любой благородной дамы важно иметь "хорошую и честную репутацию"[263] (тема, красной нитью проходящая через всеНаставления), легко представить, насколько чувствительной к этому должна была быть Анна при осуществлении своей власти. Эта репутация, была тесно связана с добродетелью и обусловливала как любовь подданных к принцессе, так и мир внутри королевства.

ВНаставленияхзатрагиваются и другие вопросы, такие как красноречие и смирение, также являвшиеся проявлением добродетели. Смирение, безусловно, было христианской добродетелью по определению, поскольку противостояло гордыне, которой следовало всячески избегать. Анна постоянно напоминала о дихотомии между "глупыми и мудрыми", смиренными и гордыми, грехом и добродетелью, божественным наказанием и спасением. Смирение — это часть мудрости, поскольку оно свидетельствует о том, что те, кто его практикует, будучи простыми созданиями Бога, не забыли о своей греховной природе.

Для Анны это были не пустые слова. На протяжении всей своей жизни она старалась никого не обидеть неуместной гордостью и стремилась никого не унизить. Это прослеживается в её отношениях с окружающими. Не отказываясь от своего авторитета, она была сдержанна и скромна, что объясняет, почему добродетель смирения фигурирует в еёНаставленияхкак одно из главных качеств правительницы, в тесной связи с "служением любви", скрепляющим и объединяющим общество. Постоянно ассоциируясь с "добродетелью кротости" и учтивости, смирение было необходимо принцессе для того, чтобы хорошо ладить со своим окружением, как в частной сфере, с домочадцами, так и в публичной, с государственными чиновниками и иностранными послами. Таким образом, Анна, как и Пьер, владела способность к самоограничению и самоконтролю, что было настоящим искусством управления.

Анна разработала даже формы, которые должно было принимать это смирение. Прежде всего, принцесса должна была относиться ко всем с простотой, чтобы никого не унизить и не вызвать недовольства народа, любви которого необходимо добиваться. Такое отношение соответствует пятому правилу Пруденция, который вКниге о трех добродетелях(Le Livre des trois vertus) советует "мудрой принцессе" "приложить все свои усилия к тому, чтобы оказать милость и благосклонность всем своим подданным"[264]. А Кристина Пизанская рекомендовала в отношениях с членами королевского Совета стремиться "умилить их любовью" и добиться их похвалы, дружбы и благосклонности. Пример, который Анна подала своей дочери, был как практическим, так и теоретическим. Его можно проследить как в осуществлении власти, так и в её трактате о воспитании и резюмировать следующим образом:

И все же, дочь моя, каких бы успехов ты ни добилась, если хочешь приобрести почетную репутацию, всегда остерегайся этого самонадеянного порока гордыни и знай, любовь людей нельзя завоевать ни чем иным кроме скромности, кротости и вежливости. […] Я советую тебе обращаться с другими, из какого бы маленького местечка они ни пришли, с величайшей учтивостью и смирением, на какое ты только способна, и всегда оказывать им честь[265].

Это "стремление никого не обидеть и не оскорбить", это "умение поставить себя на один уровень со всеми" проявлялось и Екатериной Медичи, пришедшей к власти примерно пятьдесят лет спустя[266]. Может быть,

ВНаставленияхпревозносится благоразумие, включающее в себя мудрость, сдержанность, проницательность, ум и самообладание, не забывая о хитрости и даже плутовстве. Вот сколько добродетелей предстояло освоить юной Сюзанне, ведь ей предстояло жить при дворе, где благоразумие — это настоящее искусство выживания. "Житейское благоразумие" принцессы Анны, это женский эквивалент мудрости, это ежедневная расчетливость, не оставляющая места естественному выражению чувств при дворе, где на первый план выходили представительность и внешний вид.

Скрытность, которую рекомендовала проявлять Кристина Пизанская вКниге трех добродетелей, и Людовик XI вРозе войны, — одна из разновидностей благоразумия, поскольку её конечной целью является сохранение мира, согласия и репутации принцессы. "Справедливое дело" оправдывает использование экстраординарных методов в экстраординарные времена. Этот эмпиризм и прагматизм, способность приспосабливаться к условиям текущего момента можно увидеть как в самой Анне при осуществлении ею власти, так и в теории, которую она разработала для юной Сюзанны. Эта же тема присутствовала в советах, которые принцесса давала своему брату. В письме от 1488 года она призывала государя не доверять "изящным словам" его "мятежных подданных", в данном случае принцев[267]. Недоверие и скрытность были частью "правил игры" в политике и при дворе, о чём Анна прямо напоминала своей дочери:

Для этого, дочь моя, хорошо подумай, кому ты будешь доверять, и никому не открывай того, что ты должна скрывать[268].

Следует отметить, насколько советы, данные Сюзанне вНаставлениях, повторяют практику принцессы, которая в 1488 году письме к де Ла Тремую рекомендовала ему остерегаться послов герцога Орлеанского, говоря о них: "Они говорят хорошие слова, но я не знаю, что у них на уме"[269].

Эта фраза иллюстрирует склонность мужчин-политиков конца XV века, для достижения своих целей, скрывать свои намерения притворством. Анна, будучи принцессой своего времени, была знакома с искусством скрытности, которое она сама практиковала. Рекомендации брату и командующему армией де Ла Тремую находят отклик и вНаставлениях, где она, как мудрая принцесса, предостерегает свою дочь от лицемерия, царящего при дворе.

Наконец, благоразумие тесно связано с красноречием — качеством, дорогим гуманистам, для которых оно являлось божественным даром. Этот инструмент составлял суть политики. Устное слово боговдохновенно, потому что способно привести к миру; устное слово — это сила, потому что именно мудрость, добродетель и сила убеждения, побеждая зло, приводят к согласию. В своёмзерцалегерцогиня Бурбонская полностью отождествляет красноречие с благоразумием, поскольку намеревалась дать своей дочери урок мудрой и рассудительной речи. Слова должны были быть тщательно взвешены, поскольку как их избыток, так и недостаток могли подорвать эффективность, к которой следовало стремится в политическом диалоге.

Такие соображения были присущи не только Анне, но и всем её современникам. В эпоху Возрождения зародилась, основанная на искусстве устного слова, новая цивилизованность о которой говорилось как вНаставленияхдля Сюзанны, так и в трактатеПридворныйБальдассаре Кастильоне, опубликованном в 1528 году. В своих размышлениях о власти и искусстве жизни при дворе, Анна постоянно обращалась то к средневековым понятиям, то к нарождающимся гуманистическим идеям: она была одновременно наследницей старого и проводником нового мышления, и именно это ставит её на пересечении двух миров, делая ключевой фигурой в развитии политической мысли раннего Возрождения.

Принцессы эпохи Возрождения: политические и культурные традиции Анны

В то время, когда Анна писала своиНаставления, она стала отождествлять себя со своей святой покровительницей, идеальной матерью и наставницей, о чём, в частности, свидетельствует скульптурная группа, изображающая Святого Петра, Святую Анну, наставляющую Деву Марию и Святую Сусанну, заказанная для замка Шантель около 1500 года. Элизабет Л'Эстрейнж считает, что обращение к Святой Анне выходило за рамки простого духовного покровительства и позволяло герцогине "утвердить свою политическую и династическую власть"[270]. Но прежде всего, это было частью уже упомянутой игры в отождествление с персонажем, в данном случае со Святой Анной, отвечавшей всем требованиям этического и интеллектуального идеала, который дети должны были воспроизводить и воплощать.

Благодаря образованию, которое она им дала, её примеру властной женщины изерцалудобродетели, а также написанным еюНаставлениям, Анна стала политической и культурной матерью для многих принцесс, о которых мы ранее упоминали.

Большинство из них пошли по её стопам в осуществлении женской власти. Луиза Савойская в 1515 году получила титул регента королевства от своего сына Франциска I. Она без колебаний воспользовалась делегированными ей чрезвычайно широкими прерогативами и стала квазигосударыней. Принцесса-дипломат, как и её тётка Анна, она вела переговоры и заключила с регентом и штатгальтером Нидерландов, Маргаритой Австрийской,Дамский мир(Камбрейский мир 1529 года), с которым вся Европа связывала надежды на примирение между Францией и Империей[271]. В то время Маргарита, тётка императора Карла V, управляла Фландрией и держала двор в Мехелене, а Филиппа Гельдернская, ставшая герцогиней Лотарингской, после смерти мужа пыталась взять на себя регентство от имени своего сына[272]. Существование в Европе традиции женщин-правительниц было наследием Анны и вышеназванные принцессы были далеко не уникальны.

Встав во главе крупных государств, они, в свою очередь, выполняли роль наставниц по отношению к своим отпрыскам, и не только. Луиза Савойская включила в свой девиз любовь к своим детям (Франциску и Маргарите Ангулемской) и книгам. При её дворе в Коньяке, а затем и при королевском, графиня Ангулемская стремилась дать им самое совершенное гуманистическое образование. Маргарита Австрийская, не имевшая собственных детей, воспитала большое количество маленьких принцев и принцесс, отданных под её материнскую опеку. Луиза дала образование королю Франции Франциску I, а Маргарита — императору Карлу V.

Анна также привила этим дамам любовь к книгам. Обе отличались количеством и качеством заказанных ими книг, а также интересом к авторам, пропагандирующим женскую власть. Симфорьен Шампье служил принцессе Анне, которой в 1503 году посвятил книгуКорабль добродетельных дам(La Nef des dames vertueuses), а затем перешел на службу к Луизе Савойской и прославил её род вБольших хрониках Савойи(Les Grandes Chroniques de Savoie) опубликованных в 1516 году[273]. То же самое можно сказать и об Оливье де Ла Марше, посвятившим свой трудУкрашение и торжество дам(Le parement et triumphes des dames) Маргарите Австрийской, копию которого отправил Сюзанне Бурбонской. А Жан Лемер де Бельж вКороне из маргаритокпрославил Маргариту как идеальный образец образованности и гуманизма и перед тем как перейти на службу королеве Анне Бретонской вХраме Чести и Добродетели(Le Temple d'honneur et de vertus) восхвалил добродетель принцессы Анны.

Как мы увидим далее, именно под влиянием Анны европейские дворы становились более

Благодаря своему жизненному опыту и размышлениям, переданным многочисленным принцессам эпохи Возрождения, Анна утвердилась в качестве образца для подражания, о чём свидетельствует популярность еёНаставлений.Дочь Луизы Савойской, Маргарита Наваррская, литератор и гуманист, заказала копию этой книги, которую считала эталоннымзерцалом. Напечатанная Эсташем Марешалем и Жаном Баррилем в Тулузе, она была посвящена королеве Наваррской, которую за её добродетель сравнивали с принцессой Анной[274]. Это произведение было признано достойным, чтобы быть включенным в коллекцию книг, принадлежавших Диане де Пуатье, которая сама воспитывалась при дворе герцогини Бурбонской в Мулена. Можно с уверенностью сказать, что и великая Екатерина Медичи также была знакомаНаставлениями, из которых она почерпнула идеи и использовала их в своих собственных целях.

Принцесса Анна оказала огромное политическое, культурное и этическое влияние на целое поколение женщин, властвовавших в начале XVI века. Большое число молодых девушек, воспитанных ею впоследствии заняли видные места в правительствах. Её политическое и интеллектуальное влияние в Европе начала XVI века было настолько велико, что можно с уверенностью сказать, что Анна стала первой великой принцессой-гуманисткой эпохи Возрождения во Франции.

Глава 9.

Королева шахматной доски

Влияние Анны не ограничивалось только ролью наставницы юных принцев и принцесс. Теоретически Кристина Пизанская воссоздала идеальныйГрад женскийв своём одноименном произведении, а Якобус де Цессолес (Якопо да Чессоле) сравнил феодальное общество с фигурами на шахматной доске[275]. Анне было хорошо известно содержание этих произведений, в них она черпала вдохновение и под их влиянием принимала ответственные решения. Принцесса знала по опыту, что количество и значение придворных дам повышает престиж и величие двора.

Анна стала истинной королевой своего дамского двора. Этот двор был огромен, и его следует понимать не в пространственном и физическом, а скорее в интеллектуальном и культурном смысле. За пределами герцогства Бурбонского и королевства Франция он распространялся на большую часть Европы — шахматную доску с политически самостоятельные фигурами, но с очевидным культурным единством.

Многочисленные женские сети

Мы уже упоминали о многочисленных личных связях принцессы с мужчинами-политиками, основанных на стратегических и политических реалиях и являвшихся частью осуществляемой принцессой власти. Но Анна имела такие же связи и с женщинами, имевшими влияние при различных европейских дворах.

Реконструкция этих связей была проведена на основе источников, таких как письма, отправленные или полученные принцессой, и сохранившихся до наших дней весьма разрозненных свидетельств. Это исследование выявило существование сети связей между женщинами, центром которой была Анна как наделенная властью правительница, дочь короля Франции и герцогиня Бурбонская.

Занимаемое ею центральное положение было обусловлено тем, что Анна была дочерью короля, и именно происхождение вознесло её на пьедестал, куда не мог подняться никто другой, кроме Маргариты Австрийской и Анны Бретонской, а также сестры принцессы, Жанны, нелюбимой жены герцога Орлеанского. Кроме того, Анна была старше по возрасту, и все эти женщины были просто обязаны её уважать. Это объясняет почтение и смирение, с которым принцессы и дамы обращались к ней в своих письмах. Символическое господство и власть, исходившие от персоны Анны, сделали её выдающейся фигурой на политической шахматной доске.

Верность крови Франции

В своихНаставленияхпринцесса Анна восхваляла верность крови, предаваясь своеобразному восхвалению своей семьи, поскольку в первую очередь она хранила верность именно ей. Вполне естественно, что Анна поддерживала тесные связи с принцессами королевского дома Франции, из которого сама происходила.

Две её тётки по отцовской линии, герцогиня Савойская Иоланда и Жанна, вторая жена герцога Иоанна II Бурбонского, умершие в 1478 и 1482 годах соответственно, безусловно, оказали влияние на Анну, как своими политическими идеями, так и интересом к книгам и искусству, который они разделяли с королевой Шарлоттой Савойской. Иоланда прославилась как властная женщина и регентша, а Жанна — как известный меценат.

Анна проживала при дворе Карла VIII, в Амбуазе и Блуа, вместе со своей сестрой Жанной и всячески поддерживала её в отношениях с мужем Людовиком Орлеанским, которого побуждала навещать свою жену. Она никогда не ставила под сомнение законность их брака, организованного её отцом. Этот брачный союз был выгоден ей с политической точки зрения, поскольку герцог Орлеанский был её самым грозным врагом, и Анна не хуже его понимала, чем грозит этот бесплодный брак для Орлеанского дома. О характере их отношений говорят дошедшие до нас письма сестер, написанные в напряженный период плена Людовика Орлеанского. Жанна обращалась к Анне не только как сестре, но и как правительнице, пытаясь добиться освобождения своего мужа, к которому была очень привязана, несмотря на унижения и презрение, с его стороны. Она просила у своей сестры прощения для мужа и умоляла её ходатайствовать за него перед королем:

Сестра моя, я прошу вас, напишите мне о моем монсеньоре муже, и, пожалуйста, несмотря на то что у него все хорошо, напишите моему брату, за что мы будем очень обязаны ему и вам, сестра моя[276].

Однако, просительница так ничего от Анны и не добилась. Принцесса была бескомпромиссна и считала, что государственные соображения не могут превалировать над семейными узами. Для освобождения герцога не было никаких оснований, ведь он являлся серьёзной угрозой миру и её положению главы королевства.

Жанна была не единственной принцессой, возлагавшей свои надежды на свою властную сестру. Родная тётя Анны, Мадлен королева Наваррская, сестра Людовика XI, просила принцессу о заступничестве за свою дочь Екатерину де Фуа, с которой плохо обращался её муж Жан III д'Альбре. Эта просьба свидетельствует о огромном влиянии сестры короля, считавшейся способной вмешаться в дела семьи этих аристократов:

Мадам, я могу ожидать помощи только от вас, и я умоляю вас сжалиться над моей дочерью, которая тайно послала человека умолять меня обратиться к вам, поскольку её муж уже два года с ней не виделся и не присылает ей содержание, из-за чего ей нечего пить, есть и носить, и если бы не её маленькая дочь, которую она не может оставить, она пришла бы пешком, чтобы просить на пропитание. Мне тяжело это переносить, потому что я люблю только её одну, поскольку Богу было угодно забрать двоих других моих детей на небеса. Мадам, не сообщайте моему зятю, её мужу, что она пожаловалась мне, потому что с ней будут плохо обращаться. Пожалуйста, сжальтесь над ней и дайте ей убежище в каком-нибудь месте.

Ваша покорнейшая тетушка[277].

Имена этих двух принцесс Юга также фигурируют в союзном договоре, подписанном с супругами де Божё в 1484 году, что свидетельствует о том, что этот союз носил как личный, так и политический характер. Анна была заинтересована в лояльности и благосклонности тех, чья политическая поддержка была жизненно необходима в разгар войны против мятежных принцев.

Анна была связана со многими другими

Между Савойским домом и домом Бурбонов

Королевский дом Франции имел сильное влияние в Савойе, с которой принцесса Анна была связана через свою мать Шарлотту. В конце XV — начале XVI веков многие савойские принцессы проявили себя как амбициозные и властные женщины. Их поддержка стала неотъемлемой частью европейской дипломатической политики Анны. В качестве примера можно привести интерес последней к Бланке Монферратской, ставшей герцогиней Савойской благодаря браку с Карлом I Савойским, сыном Иоланды Французской. После безвременной кончины мужа в 1490 году, Бланка приняла регентство от имени своего сына Карла II (Карло-Джованни-Амедо), к неудовольствию Филиппа де Бресса, требовавшего раздела власти, от чего та решительно отказалась. Бланке удалось продержаться у власти до смерти сына в 1496 году лишь благодаря поддержке принцессы Анны, с которой вела регулярную переписку. Здесь семейные узы смешивались с политическими соображениями и в обмен на эту помощь герцогиня Савойская разрешила французским войскам, направлявшимся в Италию, пройти через свои владения.

Анна также вмешалась в дела своей тёти Бонны Савойской, герцогини Миланской, чей муж был убит и которая пыталась сохранить власть для своего сына Джан Галеаццо Сфорца. Оказавшись перед лицом мятежа и не сумев сохранить своё положение во главе герцогства, Бонна сначала была заключена в тюрьму, затем отправлена в ссылку, но в конце-концов нашла убежище во Франции у Анны и Карла VIII, добившихся её освобождения и продолжавших поддерживать её в борьбе с Лодовико Сфорца. Сестра королевы Шарлотты проживала в Туре, а затем в Лионе примерно до 1500 года.

Эпистолярные источники раскрывают связи Анны с двумя другими принцессами, связанными с Савойским домом через их мать Маргариту, сестру королевы Шарлотты и жену Пьера II Люксембурга, графа де Сен-Поль. Это были Франсуаза и Мария Люксембургские, ближние кузины Анны. Франсуаза вышла замуж за Филиппа Клевского, графа фон Равенштейн, союзника Анны во время Фландрской войны и врага Максимилиана Австрийского. Отношения дочери Людовика XI и Марии Люксембург укрепились благодаря её браку с Франциском Бурбон-Вандомским, верным сторонником принцессы. Анна поддерживала с Марией тесные отношения, о чём свидетельствуют письма, которыми они обменивались[278]. Как и Анна, Мария была женщиной властной, управлявшей значительными владениями и любившей искусство и книги. Её брак с принцем Бурбон-Вандомским, заключенный под влиянием Анны в 1487 году, иллюстрирует внимание уделяемое сестрой Карла VIII родственникам своего мужа.

Если, как она утверждала в своихНаставлениях, важно быть верной своей крови, то ещё важнее стать частью семьи мужа и почитать её. Принцесса лично воплотила эту концепцию в жизнь, тем более что с 1488 года она утвердилась в качестве женского аналога Пьера, главы дома Бурбонов. Герцогиня, а затем вдовствующая герцогиня, встала во главе сети женщин на основе их общей принадлежности к престижному роду, хранившим память о своём прославленном предке, Людовике Святом.

Мы уже упоминали о важной роли, которую сыграли мужчины дома Бурбонов в качестве политических и военных сторонников супругов де Божё во времяБезумной войны. Мужская сеть связей была дополнена женской, только усилившейся с переездом принцессы в Мулен в 1488 году. В эту сеть вошли многочисленные сестры Пьера, а также, ведшая с Анной активную переписку, Жанна Бурбонская, жена Жана де Шалона[279].

Несколько принцесс, входивших в ближний круг Анны, происходили из ветви Бурбон-Монпансье. Все они регулярно приезжали в Мулене, где герцогиня Бурбонская устраивала для них торжественные приёмы. Так было и с племянницей Анны, литератором и библиофилом, Габриэль Бурбон-Монпансье, которой принцесса в 1485 году устроила брак с Луи де Ла Тремуем. Эти две женщины во времяБезумной войнычасто посещали друг друга, а Анна даже сообщала, что пировала с Габриэлью, что было редкостью в её письмах[280].

Опекая всех этих принцесс, Анна особый интерес проявляла к детям Жильбера Бурбон-Монпансье и Клары (Кьяры) Гонзага. Их дочь Луиза, жена Людовика II Бурбон-Вандомского, принца де Ла-Рош-сюр-Йон, часто бывала в Мулене, где, как отмечал Гийом де Марийяк, вдовствующая герцогиня "тепло с ней общалась". Сестра Луизы, Рене, в 1515 году была выдана замуж за герцога Антуана II Лотарингского и Барского, благодаря посредничеству Анны, присутствовавшей на церемонии бракосочетания и договорившейся о весьма выгодном для неёдауэре(вдовьем уделе).

Не была обойдена вниманием принцессы и Вандомская ветвь дома Бурбонов, о чём свидетельствуют письма к Анне от Жанны и её сестры Шарлотты Вандомских. В них вместо политики обсуждались личные вопросы, такие как здоровье и беременность. Вот пример, иллюстрирующий эти отношения привязанности и уважения к женщине, выступающей защитницей и покровительницей дам своей семьи:

Мадам, покорно, как только могу, доверяюсь вашей благосклонности. Мадам, я получила письма, которые вы соблаговолили мне написать, и смиренно благодарю вас за подарки, за которые я чувствую себя вам обязанной. Мадам, раз уж вы соблаговолили предложить мне ваш дом и все, что в нём находится, то, я постараюсь вас отблагодарить. Мадам, я осталась здесь, чтобы родить ребёнка, и не поеду в Блуа, поскольку король туда не собирается, а я очень близка к родам. Мадам, я очень обрадовалась, когда узнала, что король просил вас приехать к нему, и если вы приедете, я буду очень сожалеть, если не смогу увидеться с вами, хотя на то у меня есть огромное желание. Мадам, мой муж, монсеньер Неверский, всегда рад покорно служить вашей милости, и если есть какая-либо услуга, которую он и я, мадам, можем вам оказать, пожалуйста, прикажите нам, и мы сделаем это от всего сердца с помощью Господа нашего, который, как я молюсь, даст вам добрую и долгую жизнь. Написано в Париже десятого октября.

Ваша покорнейшая и послушная слуга Шарлотта Бурбонская[281].

Две Анны

В эпистолярном наследии принцессы, большинство составляют письма к кровным родственникам, хотя это не исключало отношений и с другими принцессами. В качестве примера можно привести Анну Бретонскую. Прибыв к французскому двору в возрасте четырнадцати лет, она, как мы уже говорили, была обучена обычаям французского двора сестрой Карла VIII. Письма, которыми обменивались две принцессы, по крайней мере внешне, свидетельствуют о том, что они были в хороших отношениях. Тон писем можно охарактеризовать как весьма теплый:

Сестра моя, я очень благодарна вам за все хорошее, что Лаврил мне о вас рассказала, и

Ваша добрая сестра Анна[282].

Другие письма показывают, что обе Анны активно сотрудничали в таком важном вопросе как организация браков для дам из своих свит[283]. Весьма вероятно, что принцесса Анна сохраняла при дворе превосходство над своей снохой в течение нескольких лет. Очевидно, что "Великая мадам" была оттеснена от власти вовсе не Анной Бретонской, как некоторые утверждают, а Луизой Савойской, причём только в 1515 году.

Принцессы Империи и Италии

Вопрос отношений с императорским домом был крайне важен, так как Францию со всех сторон окружали непримиримые враги, правившие во Фландрии, Испании и Австрии, тем более что отказ от Маргариты Австрийской в июне 1493 года сопровождался потерей территорий, которые Людовик XI с таким трудом приобрел. Анна отчетливо осознавала необходимость заключения мира с домом Габсбургов. В письме к своему брату Франческо, маркизу Мантуи, Клара Гонзага описывает пышное и торжественное возвращение Маргариты во Фландрию в 1493 году:

Мадам Маргарита отправилась во Фландрию к монсеньору, своему брату, с большой честью и пышностью, с богатыми и великолепными подарками: каретами, кроватями, гобеленами и золотыми тканями, а также роскошным буфетом с серебряными и золотыми вазами, её кубок для питья был наполнен великолепными драгоценностями. Сопровождавшие её сеньоры и дамы уже вернулись, и те, кто видел её, говорят, что это было прекрасное и необыкновенное зрелище — лицезреть её с такой благородной свитой[284].

Несомненно, что Анна попыталась хоть как-то загладить вину за позорный отказ, который Маргарита переживала как настоящее предательство и унижение. По-видимому, обе принцессы сохранили какие-то отношения, о чём свидетельствует письмо Маргариты к герцогине Бурбонской много лет спустя, в 1514 году, в котором она выражает соболезнования в связи со смертью бастарда Людовика Бурбонского, камергера эрцгерцога Карла:

Мадам, моя добрая тётя, я от всего сердца вас приветствую. Я полагаю, что вам хорошо известно о кончине бастарда Бурбонского. […] И я уверяю вас, моя добрая тётя, что мне очень жаль, что он умер, ибо он был хорошим человеком, и я молюсь, чтобы Бог принял его душу и дал вам, моя добрая тётя, то, чего вы больше всего желаете[285].

А как насчёт Италии, где также было много влиятельных принцесс? Нам хорошо известно какой интерес и какие амбиции во Франции, в периодИтальянских войн,вызывал полуостров, описанный в письме Карла VIII герцогу Пьеру Бурбонскому как "райский уголок". Хотя принцесса Анна не одобряла итальянскую авантюру своего брата, ей, как обычно, пришлось действовать прагматично и реалистично. Раз уж король решил предпринять эту экспедицию, его нужно было поддержать. Поэтому хорошие отношения с мелкими трансальпийскими государствами были политической необходимостью. Уже упоминавшаяся Бонна Савойская могла бы послужить верным проводником французской политики в Милане, но она проиграла в противостоянии с герцогом Лодовико Сфорца. Поэтому пришлось обратиться к другим принцессам: в Мантуе — к герцогине Изабелле д'Эсте, в Милане — к сестре последней Беатриче д'Эсте, а Клара Гонзага, жена Жильбера Бурбон-Монпансье, играла во Франции роль посредницы в итальянских делах.

Клара Гонзага прибыла во Францию в начале 1480-х годов. Будучи дочерью герцога Мантуи Федерико Гонзага, Клара вела регулярную переписку со своей семьей, к которой была искренне привязана, будь то её брат Франческо II и его жена Изабелла д'Эсте или её сестра Елизавета, герцогиня Урбино, сделавшая двор своего мужа значительным центром эпохи Возрождения. Через Изабеллу Клара поддерживала связь с герцогиней Милана Беатриче д'Эсте, а также с герцогиней Феррары Элеонорой Арагонской, с которой была в дружеских отношениях. Последняя была женой франкофила Эрколе д'Эсте, отца Изабеллы и Беатрисы, вставшего во времяИтальянских войнна сторону Франции, в то время когда его мантуанский зять вступил в союз с венецианцами против французов. Клара была так привязана к своей семье, что дважды, в 1486 и 1494 годах, приезжала в Мантую и поскольку она считала себя принадлежащей к обоим домам — Гонзага и Бурбонов, то подписывала свои письма как Клара Гонзага-Бурбонская. Подобно принцессе Анне, пытавшейся сочетать верность домам Франции и Бурбонов, Клара стремилась к франко-итальянскому взаимопониманию.

Во Франции Клара и её муж Жильбер Бурбон-Монпансье пользовались благосклонностью и покровительством супругов де Божё и королевской четы. Именно принцесса Анна, как покровительница Клары, сделала её фрейлиной новой королевы, и с тех пор Гонзага входила в круг приближенных герцогини Бретани, а также герцогини Бурбонской, которая иногда вела себя с ней как настоящая госпожа. Об этом свидетельствует тот факт, что Анна конфисковала фамильные драгоценности Клары, посчитав её слишком расточительной и опасаясь, что её детям они не достанутся. Сеньор де Момон, советник Жильбера и управляющий делами его детей, написал Кларе по этому поводу очень красноречивое письмо:

Мадам, как вам хорошо известно, мадам Бурбонская находясь в Жьене прислала за мадам де Ла Тремуй, оказала ей самый шикарный приём, какой когда-либо та получала, и целый день не сказала ей ни слова ни о вас, ни о ваших детях, хотя той очень хотелось завести об этом разговор. Но потом она много рассказала мадам де Ла Тремуй о вас и о ваших детях, и среди прочего, что вы должны приехать в Мулен, и чтобы за вами послали, и чтобы ваш бедный дом привели в порядок, и что вы очень плохая хозяйка, и что для блага монсеньоров, ваших детей, будет лучше, если вы получите свой дауэр, […], и показала ей ваши украшения, сказав, что хранит их для свадьбы своей племянницы, и что она прекрасно знает, что если они будут у вас в руках, то вы распродадите их одно за другим[286].

Таким образом, герцогиня навязывала свою волю дамам из её семьи. Но, что бы Анна ни думала о своей кузине, та была незаменимым связующим звеном между Францией и Италией. Через Клару, проводившую с ней в Мулене недели, а то и месяцы, Анна узнавала, что происходит, и, что говорят при дворах Северной Италии, даже не имея необходимости вести регулярную переписку с итальянскими принцессами. Вольно или невольно Клара держала Анну в курсе событий и помогала

Женские и мужские связи очень тесно переплетались, и пара Клара и Жильбер, идеально вписывалась в цели супругов Бурбонских, служа королю и их дому. Когда Жильбер, будучи вице-королем Неаполя, в 1496 году умер, его дети, естественно, оказались под опекой короля Франции но, прежде всего, его сестры, несмотря на то, что их мать находилась в Мантуе. Письма, отправленные Франческо Гонзага после смерти Жильбера, свидетельствуют об интересе Пьера и Анны к Кларе и её детям: "Мой дорогой кузен, монсеньер король, напишет вам и моей вышеупомянутой кузине, он намерен проявить себя хорошим опекуном по отношению к ней и позаботиться о её детях, наших племянниках и племянницах, как о своих собственных"[287]. Судьба Клары Гонзага не была безразличен королю Франции и его сестре.

Принцессу Анну судьба Клары интересовала и по политическим причинам, поэтому она просила вернуть её во Францию. Хотя герцог Миланский отказал Кларе в проезде через его владения, именно Бурбоны выступили в качестве посредников[288] и уладили это дело благодаря "любви и привязанности" к ним Сфорца[289]. Сам камергер герцога Бурбонского входил в состав эскорта, посланного за вдовствующей графиней Бурбон-Монпансье. Из Лиона, куда она прибыла в апреле 1497 года, Клара сопровождала Карла VIII в Мулен, где обсуждались матримониальные дела. Планировалось выдать принцессу замуж за миланского герцога Лодовико Сфорца, овдовевшего после смерти Беатриче д'Эсте, умершей при родах, ещё совсем молодой. Анна также помогла заключить брак между Луизой Бурбон-Монпансье и Андре IV де Шовиньи, виконтом Броссе. В 1510 году Изабелла д'Эсте в почтительном письме к Анне обратилась с просьбой разрешить выплатить 500экюв качестве приданого своей племяннице Виржинии Гонзага, брак которой устроила Клара.

Как мы уже видели, смерть Карла VIII в 1498 году не означала, что его сестра Анна отошла от дипломатических дел. Напротив, в конце 1499 года она предложила маркизу Мантуи, искавшему союза с Людовиком XII, себя в качестве его представителя при короле. Присутствие итальянских послов при дворе Анны после 1498 года является ещё одним доказательством её неугасающего политического влияния. Она была полностью вовлечена в итальянские дела в то время, когда Людовик XII утверждал свои амбиции в отношении Милана.

Через Клару Гонзага дом Бурбонов прославился в Италии, о чём свидетельствует вкус маркизы Изабеллы д'Эсте к украшениюEspérance, которое она носила. Такую же драгоценность носила и Елизавета Гонзага, герцогиня Урбино, а похожую, "сделанную из золота и эмали", подарила своей дочери Элеоноре и сама Клара. По словам гувернантки, это украшение она "носила за ухом под головным убором, что производило прекрасное впечатление"[290].

В знак того, что эти итальянские принцессы играют исключительную роль в политике, в то время, когда дом Гонзага переживал трудные времена, а Изабелла д'Эсте искала французского покровительства для себя и своей дочери Элеоноры, Анна предложила принять юную принцессу в Мулене. Она обратилась к Изабелле д'Эсте в таких выражениях: "Моя дорогая кузина, присылайте её ко мне, когда пожелаете, ибо я буду обращаться с ней, как со своей собственной дочерью"[291]. Анна пообещала, что юная принцесса получит в Мулене хорошее образование, а также предложила своей гувернантке, мадам де Шалюс, взять под опеку для воспитания крестницу герцогини, маленькую Анну Бурбон-Монпансье. Несмотря на то, что эти планы небыли реализованы и в итоге ни одна из двух мантуанских принцесс не приехала во Францию, письмо герцогини Бурбонской многое говорит о её амбициях и символической власти в начале 1500-х годов, а также иллюстрирует величие её герцогского дома.

Мулен, модель "Двора дам"

По словам Брантома, узнавшего это от своей бабушки Луизы де Дайон дю Люде, которая была "вскормлена" дочерью Людовика XI при дворе королевы Шарлотты, принцесса Анна устроила в Мулене великолепный "Двор дам":

В своём дворце [в Мулене] она, устроила двор, который, как рассказывала моя бабушка, всегда был очень красивым и величественным и где проживало большое количество дам и девушек, которых она очень добродетельно и мудро опекала[292].

Это совпадает как с мнением сеньора Ла Вогийона, часто бывавшим при её дворе, так и с мнением мантуанского посла Гроссино, присутствовавшего при въезде в Лион Клод Французской в 1516 году. Он описывает принцессу Анну в окружении восхитительных дам и дамуазелей и даже признается, что влюбился в одну из них[293].

Тот же Брантом приписывает Анне Бретонской создание при французском дворе "двора дам". Очевидно, что это утверждение, по нескольким причинам, следует рассматривать как ретроспективное. Во-первых, новейшая историография показала, что феминизация королевского и герцогского дворов была уже существующим явлением. В середине XV века у королевы Марии Анжуйской, супруги Карла VII, было от двадцати до сорока фрейлин и девиц[294]. Как мы уже видели, принцесса Анна обеспечила Маргарите Австрийской четко структурированный двор с устоявшейся иерархией придворных дам и камер-фрейлин, которых в 1490 году насчитывалось двадцать три. У маленькой Шарлотты Арагонской при французском дворе также был свой двор. Кто ещё, кроме принцессы Анны, мог быть ответственен за эту феминизацию двора, которая, в случае с Маргаритой Австрийской, была призвана повысить престиж и достоинство будущей королевы Франции?

Заботы Анны по обустройству двора герцогини Бретонской по прибытии той в королевство в 1491 году говорят о многом, поскольку именно принцесса перевела дам и фрейлин, находившихся на службе у Маргариты, в штат новой королевы. Там же оказались и другие принцессы, которых она хотела пристроить, например, вышеупомянутая Клара Гонзага. К этим дамам присоединились те из свиты Анны Бретонской, которые прибыли во Францию вместе с ней. Значение двора как места, где была представлена власть, постоянно росло. Поэтому кажется вполне естественным, что Анна перенесла на свой герцогский двор в Мулене ту модель, которую она лично помогла разработать и создать при французском дворе.

Пьер Мартен, духовник герцогини Бурбонской, более чем хвалебно отзывался о дворе Бурбонов. Он отмечал, что материальное содержание этого двора шло рука об руку с возвышением душ тех, кто ежедневно его посещал. Брантом, по этому поводу писал:

Как я знаю от своей бабушки, при дворе мадам герцогини готовили великолепную еду, и вряд ли были дамы и дочери великих домов её времени, не перенявшие это у неё. В то время дом Бурбонов был одним из великих и великолепных домов христианского мира. И именно она создала это величие[295].

Питание дам муленского двора, по-видимому, носило скорее интеллектуальный и духовный характер, нежели материальный, хотя принцесса Анна не пренебрегала и этим аспектом. Ведь, если верить авторуЖизнеописания знаменитых женщин(Vie des dames illustres), она щедро снабжала предметами первой необходимости

Помимо того, что она была великолепна и величественна от природы и не желала ни в коей мере умалять своего врожденного величия, она также проявляла большую доброту к людям, которых любила и о которых заботилась[296].

Таким образом, создание принцессой роскошного и прославленного двора в Мулене, стало воплощением теоретической модели, основанной на добродетели, мудрости и знаниях, а также результатом желания перенести в столицу герцогства свою власть, престиж и могущество, ранее проявленное во главе государства. Поэтому создание "двора дам" следует рассматривать как намеренное проявление величия, которым Анна уже не могла обладать как правительница королевства. Она, несомненно, стремилась создать свой престижный двор по образцу двора королевы Анны Бретонской.

Политическое значение создания "двора дам" очевидно: он представлял собой переход от квазикоролевской политической власти, осуществляемой во главе государства в 1480-х годах, к женской власти в рамках ослепительного герцогского двора. Поскольку Анна больше не могла выражать своё величие во главе королевства, она заменила его, посвятив себя обязанностям герцогини Бурбонской и Оверньской, а также создав двор, воплотивший в жизнь благородный идеал добродетелей. Герцогиня хотела, чтобы её двор стал местом, где она могла на практике применить советы, данные в еёНаставленияхи вдохновленные трудами Кристины Пизанской. Под влиянием блистательной принцессы дворы Франции и Бурбонов стали зеркальным отражением идеального женского двора, гдеНаставлениявоплощались в жизнь.

"Женское царство принцессы Анны"[297]

Кто же были эти дамы и девицы обретавшиеся при муленском дворе? Прежде всего принцессы из дома Бурбонов принятые Анной, стремившейся укрепить семейные узы, зачастую шедшие рука об руку с политическими расчетами. Клара Гонзага, Габриэль Бурбон-Монпансье и многие другие принцессы из дома Бурбонов, уже упомянутые выше.

Среди них было также много дам и молодых фрейлин более скромного происхождения, для которых было честью находиться при дворе герцогини. Чаще всего это были пары и даже целые семьи издавна служившие герцогам. Эти женщины, как и их мужья, происходили как из семей крупных государственных чиновников, так и из дворян Божоле и Бурбонне.

Одна из этих дам была очень тесно связана с Анной. Это была жена верного слуги Людовика XI и Карла VIII, Юмбера де Батарне, сеньора дю Бюшажа, мадам дю Бюшаж, игравшая очень важную роль опекуна королевских детей. Эта доверенная дама также являлась бабушкой по материнской линии знаменитой Дианы де Пуатье, в возрасте шести лет взятой герцогиней Бурбонской на воспитание в Мулен, после смерти матери девочки в 1506 году. Диана оставалась со своей покровительницей до 1515 года, когда её выдали замуж за верного герцогской семье человека. Случай с Дианой весьма показателен, поскольку демонстрирует желание Анны вознаградить и отблагодарить целую семью, приняв юную девушку в свой двор. Диана происходила из двух преданных монархии родов, связанных с ней как службой, так и кровью. Её дед по отцовской линии, Эймар де Сен-Валье, близкий советник Людовика XI, первым браком был женат на внебрачной дочери короля. Но её отец, Жан де Пуатье, сеньор де Сен-Валье, был обвинен в государственной измене за то, что встал на сторону коннетабля Бурбона в его конфликте с Франциском I, мать же принадлежала к роду де Батарне. Анна организовала брак своей воспитанницы с очень верным монархии Луи де Брезе, внуком Карла VII и Агнессы Сорель, занимавшим должность Великого сенешаля Нормандии, что укрепило политические и семейные связи Дианы с королевским домом Франции.

Многие другие дамы принадлежавшие ко двору принцессы Анны в отличие от Дианы де Пуатье, оставались в тени. Некоторые даже были забыты. Поэтому особенно ценен рассказ о принцессе, в котором приводятся несколько имен и дается краткое описание её женского двора в 1500–1501 годах, когда Анна находилась на пике своего могущества как герцогиня[298].

Семь фрейлин получали жалование по 160ливров: это были дамы де Кулан, де Сент-Олер, де Ла-Риер, де Ла-Барбелиньер, де Монбардон, де Шатовье и де Брю. Ещё две имели более высокое жалование (400ливров): это были дамы де Шодези и де Монгаскон. Кроме этих десяти или около того почетных дам, были ещё демуазели, чье жалованье составляло 50ливров: де Ларошфуко, де Бошан, де Кар, дю Люде (вероятно, Луиза де Дайон дю Люде, бабушка Брантома), де Шамперру, де Монтаре, де Пео, де Монсольон, дю Пешин, ла Петит Сент-Олер, де Шевенон, де Вильнев, де Монс, Лаборд и де Сент-Аон.

В реестре счетов за 1500 год значатся двадцать четыре дамы и демуазели. К ним следует добавить фрейлин и демуазелей находившихся в услужении у юной Сюзанны, именуемой в счете "Мадемуазель": дамы де Таларю и де Сов, которым платили 240ливрови 160ливровсоответственно, а также около десяти демуазелей. Как и демуазели герцогини, они получали по 50ливровжалования. Это были демуазели де Шатовье, де Лиль, Дройн, де Ла-Труайя, де Рошфор, де ла Гранд-Серанс, де ла Петит-Серанс и Жаклин Бодиман.

Всего на службе у герцогини и её дочери находилось более сорока фрейлин и демуазелей, не считая тех, кто проживал в Мулене и имел более высокий статус. Не стоит забывать и о семи камеристках, карлице Бонне Камбьер, шести служанках и прачках, женщинах более низкого ранга и, наконец, кормилице Мадемуазель. Всего в герцогской резиденции проживало ещё пятнадцать женщин.

Домашнее хозяйство герцогини выглядело идеально организованным и иерархичным. В реестре перечислено пятьдесят пять женщин из всех слоев общества. Эта цифра весьма интересна и если сопоставить её с данными о дворах других современных королев и принцесс, она становится по-настоящему значимой. Число дам и демуазелей двора королевы Франции Анны Бретонской выросло с 44 в 1496–1498 годах до 54 в 1503–1504 годах[299], что, конечно, больше, но не намного. В 1531 году, на пике её могущества, при дворе регентши Луизы Савойской, матери Франциска I, находилось 33 женщины, что было меньше, чем у её тёти принцессы Анны[300]. Содержание блестящего и многочисленного двора неизбежно отражалось на авторитете герцогини и показывало её стремление к этическому идеалу, а также осознанному желанию получить политические преференции.

Таким образом, двор был идеальным местом для развития личных связей и галантности. При французском дворе Анна почти олицетворяла королевскую власть, в то время как в Мулене она стремилась сохранить блеск своей былой славы, явно ориентируясь на королевский двор, который сама же и помогла создать. Она была королевой "королевства женщин", королевой шахматной доски, поскольку главенствовала при дворе из-за исключительной значимости своей персоны. Она, как никто другой, излучала сияние, настолько, что в мае 1506 года, по случаю помолвки Клод Французской с Дофином Франциском Ангулемским, современник высказался о процессии, возглавляемой Анной и Луизой Савойской в окружении многочисленных женщин: "казалось, будто к французскому двору прибыло королевство женщин"[301]. Образ власти, престижа и совершенства,

Глава 10.

Принцесса церемоний

Принцесса Анна стремилась к престижу и достоинству, сродни тем, что были у королевы Франции. Как при дворе, так и в правительстве она желала самого высшего положения. Она хотела, чтобы её лицезрели, чтобы ею восхищались, чтобы её почитали и прославляли. И для того чтобы утвердить свою власть важно было не только занимать первое место при дворе, но и регулярно устраивать театрализованные представления своего величия.

Первенство на церемониях

Символическая и политическая значимость отражались прежде всего в месте, занимаемом в придворном протоколе великих церемоний монархии. Этот придворный протокол ещё не стал предметом серьёзного научного исследования, но памфлет под названиемПочести двора Элеоноры Пуатье, фрейлины герцогинь Бургундских Изабеллы Бурбонской и Марии Бургундской(Honneurs de la cour d'Éléonore de Poitiers, dame de compagnie des duchesses de Bourgogne Isabelle de Bourbon et Marie de Bourgogne), написанный между 1484 и 1487 годами, может послужить в качестве справочного материала. Один из разделов памфлета, посвященный почетному месту при дворе, свидетельствует о значимости принадлежности человека к королевскому дому Франции, дававшей дочерям короля первенство при дворе, сразу после королев. ВЦеремониале государства Франция(Cérémonial des estats de France) Элеоноры де Пуатье говорится, что "все женщины должны были следовать в соответствии с положением их мужей, какого бы знатного происхождения они сами ни были, за исключением дочерей короля"[302].

Таким образом, для дочерей короля Франции происхождение имело приоритет над статусом мужа, что для принцессы Анны было очень выгодно. Более того, ни одна принцесса в королевстве не могла быть ровней королеве, Дофине и дочерям короля Франции. В 1480-х годах невеста короля Маргарита Австрийская была ещё ребёнком и не появлялась на придворных церемониях, поэтому, в отсутствие королевы принцессы занимали главенствующее положение и демонстрировали это как никто другой.

И снова Ален Бушар предоставляет нам ценную информацию о притязаниях принцессы Анны. По его словам, она требовала от своих современников кланяться ей, что обычно приличествовало королеве, а в её случае отдавало дань её достоинству как опекуна короля: "Мадам де Божё держала под своей опекой персону короля, и все остальные государственные и официальные лица преклоняли перед ней колено"[303]. Однако Анна не полностью игнорировала протокол и несмотря на амбициозность, была благоразумна и предусмотрительна. Например, во время королевских приёмов, организованных ею в 1483–1484 годах в честь Карла VIII, она, по тактическим, протокольным и иным причинам, предпочитала оставаться на заднем плане. Точно так же и во время коронации в Реймсе она не появилась в торжественной процессии, куда дамы не допускались, хотя это не означало, что она на церемонии отсутствовала.

Свадьбы королей и принцев, а также церемонии в честь королев давали Анне большие возможности показать себя в полном величии. Она была в первых рядах на церемониях в честь королев, где её присутствие и первенство демонстрировали всем её политическую и символическую власть. Анна занимала почетное место на помолвке Карла VIII с Маргаритой Австрийской, а несколько лет спустя на свадьбе с Анной Бретонской.

Итальянский посол Эразм Браска отмечал, что по этому случаю принцесса Анна, единственная высокопоставленная женщина участвовавшая в церемонии, впервые появилась в необычном пышном наряде, что должно было символически превознести её власть и престиж по отношению к новой королеве Франции:

Мадам Бурбонская вчера в знак уважения сопровождала её [Анну Бретонскую] в церковь в роскошном наряде и таким количеством сопровождавших фрейлин, какого здесь никогда не видели, не только в отношении её, но даже бывшей королевы [Маргариты]. Но новая королева [Анна] до сих пор не проявляла никакой пышности[304].

Присутствие Анны на королевских церемониях выражало её политическую власть и символическое господство как дочери короля Франции. На коронации Анны Бретонской в Сен-Дени 8 февраля 1492 года герцогиня Бурбонская вновь почтила королеву своим присутствием:

Указанная дама вошла в сопровождении монсеньера Орлеанского, который вел её под руку, и мадам Бурбонской, одетой в платье из золотой ткани. После этого у дверей церкви королева опустилась на колени, а рядом с ней — мадам Бурбонская.

Затем её проводили обратно на кафедру вышеупомянутые монсеньор Орлеанский и мадам Бурбонская, которые всегда были рядом с ней[305].

Таким образом, престиж принцессы Анны как дочери короля Франции отразился и на королеве, чей шлейф она несла. Жан де Сен-Желе так описывает состоявшийся на следующий день въезда государыни в Париж:

Мадам прибыла с большой свитой, состоящей как из сеньоров, так и из дам. […] присутствовала мадам Бурбонская и целый сонм других дам, которых я не могу назвать[306]. […]

А рядом с упомянутой свитой находилась, одетая в наряд из золотой ткани, мадам Бурбонская и другие великие сеньоры, дамы и девицы. […]

А за мадам Бурбонской ехали тринадцать девиц на тринадцати лошадях[307].

Это был, окутывающий принцессу, блеск королевской и герцогской славы, первой женщины в королевстве после королевы.

Смерть Карла VIII и воцарение Людовика Орлеанского, её злейшего врага, могли означать для Анны полный разрыв с двором и отказ от власти. Но этого не произошло. Людовик XII отлично понимал, что в управлении государством ему придётся опираться на герцога и герцогиню Бурбонских. Анна, из-за необходимости управлять своими герцогскими владениями, вовсе не отошла на второй план и не пропустила ни одной торжественной церемонии, как то: приём эрцгерцога и эрцгерцогини в Блуа в 1501 году, коронация Анны Бретонской в 1504 году, помолвка Клод Французской с Франциском Ангулемским в 1506 году, их свадьба в мае 1514 года. Список примеров длинный и далеко не полный.

В 1504 году принцесса Анна была одета уже не в золотое, а в чёрное. Будучи уже вдовой, она возглавила процессию на коронации Анны Бретонской, государыни, которую она сформировала и над которой по-прежнему во многих отношениях доминировала. За принцессой следовали, также одетая в траур, герцогиня Алансонская Маргарита Лотарингская и, в то время помолвленная с сыном последней, Карлом, Сюзанна Бурбонская которая "выглядела мудрой и неизменно серьёзной", была одетая в золотые одежды и украшена драгоценностями, на описании которых автор подробно остановился. Этими прекрасными драгоценностями, Сюзанна, по-видимому, хотела продемонстрировать престиж дома Бурбонов. Возможно, это были драгоценности, изображенные на триптихе кафедрального собора в Мулене, написанном Жаном Эйем по заказу принцессы Анны.

Как и принцам крови, обязанным нести во время церемонии, слишком тяжелые для королевы, скипетр и десницу правосудия, принцессе Анне выпала честь нести подношения во время мессы, перед коронацией. Первая фрейлина королевы передала ей "большой сосуд из чистого золота [с] вином в нём; также тонкую облатку белого хлеба и тринадцать золотыхэкю", которые принцесса поднесла к главному алтарю. Затем она вернулась на своё место, чтобы, по словам свидетеля, возблагодарить Бога "за честь, которую он

По случаю своей коронации Анна Бретонская во второй раз въехала в Париж, сопровождаемая "дочерью Франции [мадам герцогиней Бурбонской] одетой в чёрную бархатную ливрею", ехавшей в запряженной двумя лошадьми карете и окруженной двумя пажами, одетыми во все чёрное[309]. Тот же порядок сохранялся и во время торжественного ужина, где королева восседала на троне, покрытом золотой тканью, с "мадам герцогиней Бурбонской в качестве её компаньонки"[310].

Только после коронации Франциска I в конце января 1515 года, Анне пришлось считаться с матерью нового государя, Луизой Савойской, стремившейся к первенству и не собиравшейся уступать женщине, воспитавшей её при французском дворе. Но в 1516 году, когда королева Клод торжественно въехала в Лион, мантуанский посол заметил, что герцогиня Бурбонская при дворе пользуется высочайшими почестями:

Я не могу умолчать о великой чести, оказанной всем двором Франции мадам Бурбонской[311].

Почести и подарки

Как дочь короля Франции и герцогиня Бурбонская Анна удостаивалась особых почестей и множества роскошных подарков, которые она получала от городов и поселков во время своих путешествий. "Дарение подарков обуславливало ожидание идеальных отношений"[312] и происходило из подношения божествам подразумевающим взаимность, которая, по словам Аристотеля, определяет любой подарок. В политике подарки были явлением обычным, так, города старались завоевать дружбу и покровительство короля, его родственников и приближенных, чтобы получить от них обязательство взаимности.

С 1483 года эти подарки подчеркивали исключительное положение принцессы Анны, единственной дамы в королевстве, получившей их в таком количестве. Такие дарения были призваны задобрить женщину, чью благосклонность городская элита надеялась заполучить в рамках политического сотрудничества. Горожане видели в ней посредника в отношениях с Карлом VIII. Эта практика явно предполагала обмен подарками, что само по себе оправдывало высокую стоимость подношений, тем более что Анна считала делом чести вознаграждать верных людей.

Все внимание было сосредоточено на её персоне, сочетавшей в себе символическую власть дочери короля и реальную власть государственного деятеля. Пожертвования городов воздавали ей почести как воплощению политической и символической власти. Ещё до смерти Людовика XI города, через которые она проезжала по случаю приезда во Францию юной Маргариты Австрийской, прислали ей подарки. В счетах города Амьен перечислены расходы, понесенные в связи с этими подарками. Так, 12ливрови 12субыло уплачено гончару, а трактирщику за "кларет, вермейль и другие вина" город заплатил 80экюзолотом[313]. Не отставал и город Париж.

Жан Фулькар, прокурор Реймского эшевенажа[314], составил "декларацию даров, которые должны были быть сделаны во время коронации" Карла VIII в Реймсе в 1484 году. В ней принцесса Анна названа первой и самой знатной, опередив принцев крови, дворян и высших чиновников королевства, прибытие которых ожидалось. "Мадам де Божё" была предложена "прекрасная скатерть,пуншбелого вина и двапуншакларета", в то время как герцоги Орлеанский, Бурбонский, Алансонский, Лотарингский и их супруги получили всего по двапуншавина. Превосходила ли Анна всех этих принцев и государственных служащих в достоинстве и власти? Несомненно, ведь ей было уделено особое внимание. Реймсский хронист рассказывает, что "в среду 26-го числа дворецкий короля прибывший в этот город, чтобы приготовить коронационный пир, также попросил приготовить комнаты для мадам де Божё, которая должна была проживать в том же дворце, что и король". Одновременно с преподнесением подарков эшевены Реймса сообщили Анне о своих просьбах к королю, надеясь, что посредством своих подношений они найдут благосклонное ухо, которое будет за них ходатайствовать.

Подарок принцессе в знак благодарности за её благосклонность и посредничество в отношениях с королем, представлял собой две дюжины прекрасных салфеток и скатерть, усыпаннуюфлер-де-лис, которые Анна "приняла с радостью"[315]. Геральдические лилии, вышитые на скатерти, подаренной Анне, красноречиво символизировали её статус дочери короля Франции и жители Реймса умело использовали эту, столь дорогую для принцессы, символику.

Таким образом, Анну чествовали многие города королевства, с которыми она с 1484 года установила тесную связь, причём эти почести имели как политическое, так и церемониальное значение. В своихМемуарахЖан Фулькар сообщает, что 2 июля 1486 года "скатерть стоимостью 30экюи две дюжины салфеток стоимостью 30экюбыли куплены и отправлены мадам де Божё […] для того, чтобы отправлять необходимые дела при дворе"[316].

Со временем стоимость подарков только возрастала и прежде всего, тех, что дарила сама принцесса, что служило эталоном для людей, стремившихся ей подражать. В королевстве велись настоящие дебаты о том, какие почести полагаются принцессам. Именно поэтому, когда в 1517 году готовился въезд в Париж Клод Французской в сопровождении матери короля Луизы Савойской, эшевены, собравшиеся в городской ратуше, решили преподнести ей подарок такой же стоимости, как и тот, что ранее был вручен принцессе Анне:

Было принято решение и постановлено, что подарок города вышеупомянутой даме в виде посуды достигнет стоимости в 2.500 турских ливров или около того, и что это может принести городу гораздо больше пользы в некоторых его делах, которые могут возникнуть, чем вышеупомянутая сумма. А поскольку со времен короля Людовика XI в городе сохранился счет о подарке мадам Анне, герцогине Бурбонской, в размере упомянутой суммы, это представляется довольно похожим случаем[317].

Так принцесса Анна послужила образцом и эталоном для тех, кто сменил её во главе государства.

Эти подарки льстили гордости принцессы, она придавала им большое значение и даже в случае необходимости могла их потребовать. Например, к "золотой посуде", которая обошлась городу Лиону в 1.678ливров, она затребовала фонтан из белого мрамора, купленный у флорентийского банкира Каппони за 2.500ливров[318], что свидетельствует о её вкусе к роскоши и интересе к итальянскому искусству. В 1489 году она без колебаний попросила Лоренцо Медичи прислать ей жирафа, полученного им самим в подарок от египетского султана и привлекшего внимание всей Флоренции, "ибо это животное мира, которое [она] больше всего хотела увидеть"[319]. Помимо простого тщеславия, присутствие жирафа в её садах в Мулене, несомненно, свидетельствовало о прекрасных отношениях с Медичи, чья власть в то время распространялась на обширные территории. Стремление Анны к почестям и прерогативам было ненасытным, так как они должны были отражать её величие как дочери короля Франции и правительницы государства.

Как мы уже упоминали, при первом въезде в Париж в 1483 году дочь Людовика XI высказала, мягко говоря, необычную просьбу, затребовав у Парламента право на освобождение заключенных — прерогатива, обычно предоставлявшаяся только королеве. Хотя принцесса и получила отказ, тем не менее, этот эпизод свидетельствует о её притязаниях, ещё до смерти отца, поддержавшего дочь в этом начинании. Хотя Анну должна была встречать простая делегация Парламента, именно сам Людовик XI потребовал для

Театрализация власти

Торжественные церемонии традиционно представляли собой средство превознесения королевской власти, и были использованы Анной для возвеличивания своей собственной политической власти. Проведение церемоний, символизирующих власть "регента", началось с принцессы Анны, затем их в беспрецедентных масштабах использовала Луиза Савойская, а ещё позже Екатерина Медичи.

Очень интересный отрывок изСкандальной хроникиЖана де Руа, несмотря на его важность оставшийся незамеченным, заслуживает особого упоминания, поскольку это единственное известное символическое представление супругов де Божё при торжественном въезде в город, свидетельствующее о месте, отведенном этой паре в церемониале королевского двора. В 1483 году, при въезде Маргариты Австрийской в Париж, монархия символически была представлена в виде живых картин устроенных на трехъярусных подмостках. ВСкандальной хроникесообщается, что Дофину "сопровождала мадам де Божё":

[Они въехали через ворота Сен-Дени], где к их приезду были приготовлены прекрасные трехъярусные подмостки, на одном из которых, на самом верху, находилась фигура, изображающая монсеньора короля. На втором находились двое прекрасных детей, мальчик и девочка, одетые в белое, представлявшие монсеньора Дофина и демуазель Фландрскую. А на самом нижнем ярусе, располагались две фигуры ― сеньора де Божё и его супруги. И рядом с каждой из этих фигур были гербы указанных господ и дам. Также там находились ещё четыре фигуры: крестьянина, церковника, купца и дворянина[321].

Эшевены города Парижа, помимо короля и четы Дофинов, сочли нужным включить Пьера и Анну де Божё в число лиц причастных к управлению королевством, так ка они представляли как реальную, так и потенциальную власть, ещё до смерти Людовика XI. Такое явное признание их роли наряду с Людовиком XI, несомненно, было результатом желания государя оказать им такие же почести, как и другим близким членам королевской семьи. Присутствие супругов де Божё, обозначенных своими гербами, было тем более значительным, что оно подчеркивалось отсутствием королевы Шарлотты, которую, хотя бы символически, можно было представить вместе со своим мужем Людовиком XI.

Почему же в живую картину включили Анну и её мужа? Похоже, на этот выбор повлиял их политический вес, ставший решающим фактором. Король, чета Дофинов и супруги де Божё, были столпами королевской власти и её носителями, находясь над духовенством, дворянством и третьим сословием. Таким образом, место, отведенное в церемониале для дочери короля, красноречиво отражало ту власть, которой она обладала.

Когда в 1517 году, Клод Французская въезжала в столицу, юная королева была представлена в виде Девы Марии, в белом одеянии, символе чистоты, в окружении аллегорических фигур, иллюстрирующих главные добродетели, каждая из которых была связана с одной из принцесс королевства:

У подножия этого помоста находились четыре дамы, чьи имена были Справедливость, Великодушие, Благоразумие и Воздержание, представленные четырьмя знатными вдовами Французского королевства, а именно, мадам Ангулемской, матерью короля, мадам Алансонской-Лотарингской, мадам Бурбонской и мадам Вандомской[322].

Луиза Савойская, герцогиня Ангулемская, Маргарита Лотарингская, вдовствующая герцогиня Алансонская, Анна, герцогиня Бурбонская, и Мария Люксембург, графиня Вандомская, являясь представительницами женской власти в начале XVI века, соответствовали четырем главным добродетелям и, похоже, воплощали библейские и античные образцы женской мудрости. Несомненно, идея заключалась в том, что эти четыре принцессы будут наставлять юную Клод Французскую и передадут ей свои знания о правительстве и дворе.

Анна, хотя и несколько отодвинутая на второй план, в этом представлении 1517 года вновь ассоциировалась с идеей женской власти. А сама идея такого представления, вероятно, принадлежала Луизе Савойской, поскольку она всегда ассоциировала свою тётю и наставницу с властью, которой та обладала. Именно поэтому она включила Анну в галерею карандашных портретов, написанных по её просьбе Жаном Клуэ около 1525 года. Эта коллекция была частью политической программы, призванной показать Луизу Савойскую в окружении идеального французского двора, в который, естественно, входила и недавно скончавшаяся герцогиня Бурбонская[323].

Вполне вероятно, что Анна сама заказывала инсценировку своих въездов в город Мулен. Дошедшие до нас источники очень скудны, а значит, мы не имеем точного представления о том, как могла быть представлена герцогиня. О въезде Анны в Мулен кратко упоминает автор книгиСтаршая дочь фортуны:

Во время её въезда в Мулен,

Было, представлено, три триумфа

С участием прекрасных муз

В роскошных украшениях. […]

Они преподнесли ей чудные подарки

Единорогов и грифонов

И больших воздушных змеев. […]

Были и ещё мистерии.

В каждом квартале города,

Описывать которые было бы слишком долго,

За триста прошедших лет.

Не видели столь прекрасных вещей,

И столь прекрасных забав

И так богато одетых людей[324].

В этом представлении все символизировало славу принцессы, её непревзойденное богатство, говорящее о власти и престиже, так и оставшимися непревзойденными.

Утверждение своей власти посредством похорон Пьера Бурбонского

В 1503 году Анна вновь заявила о себе, организовав в виде грандиозного представления похороны своего мужа, герцога Пьера Бурбонского. Все расходы были оплачены герцогиней, сохранившей право на владение герцогством из-за несовершеннолетия своей дочери Сюзанны. Рассказ Жака де Биге, оруженосца Карла VIII происходившего из знатной семьи Бурбонне, свидетельствует о желании герцогини придать этой траурной церемонии политический характер[325]. Анна продемонстрировала какое место во главе герцогства, несмотря на смерть мужа, она отводила Сюзанне и самой себе. Ещё при жизни герцог Пьер предоставил своей жене полную свободу в организации церемонии своих похорон.

Удовлетворилась ли Анна "церемониалом принцев" или использовала "королевский ритуал"[326], в частности, как при похоронах Карла VIII, которые все ещё были на памяти всех современников? Ответ очевиден и вряд ли вызовет удивление: выбранный Анной церемониал проистекал из желания подражать королевскому ритуалу. Это видно по использованию, поддерживаемого шестью рыцарями над гробом, балдахина из золотой ткани, который обычно предназначался для короля. К этому добавилось присутствие изваяния герцога — воскового манекена, помещенного на крышку гроба, который "воплощал неизменность королевского величия" и как таковой всегда был королевской прерогативой. Впервые манекен появился на похоронах принца не имевшего королевского титула. Использование королевских прерогатив символизировало прошлую политическую власть герцога как главы королевства и герцогства.

Упоминание о власти которой обладал Пьера обязательно подразумевало упоминание и о власти Анны. Это было всем очевидно. Именно поэтому герцогиня попросила герольда в конце похоронной церемонии продекламировать следующие слова:

"Монсеньер, наш добрый герцог Пьер умер". Да хранит Господь его душу. А затем герольд громко произнёс: "Да здравствуют моя госпожа герцогини Бурбонская и Оверньская, графиня Клермона, Форе, Жьена и Ла-Марша, виконтесса Карла и Мюрат, дама Божоле, Нонне и Бурбон-Ланси"[327].

Таким образом Анна утвердила свой полный суверенитет над герцогством, положив конец всем иным претензиям. После провозглашения этих

Слова герольда явно были призваны подчеркнуть власть Анны как герцогини. Таким образом она заявила о себе как о неоспоримой владелице герцогства и публично произнесенные слова, особенно в присутствии графа Карла Монпансье, который мог на него претендовать, должны были гарантировать передачу наследства, все земли которого были указаны без исключения. Эта декларация была настолько эффективной и действенной, что Анна и Сюзанна воспринимали её как источник права.

В любом случае, эта декларация показывает главную заботу герцогини, заключавшуюся в сохранении всех владений Пьера Бурбонского за собой и своей дочерью. Подобно тому, как смерть короля порождала нового государя с непосредственностью, характерной для французской королевской власти, так хорошо выраженной в формулеКороль умер, да здравствует король(Le roi est mort, vive le roi), смерть герцога Пьера II непосредственно привела к власти его жену и дочь. Переход верховной власти в королевстве к женщине, исключавшийсяСалическим законом, оказался возможным в случае с герцогствами Бурбонским и Оверньским. По крайней мере, претензии Анны на власть над герцогствами стали объективной реальностью. На похоронах Карла VIII в 1498 году был введен ряд новшеств, в частности, беспрецедентный возглас "да здравствует король", без указания имени, что соответствовало понятию "бессрочности королевской власти", которую больше не нужно было связывать с конкретным человеком[328]. Корона не могла быть вакантной, потому что король никогда не умирает. Эта королевская прерогатива была перенесена на двух женщин, разделивших единую власть, поскольку Сюзанна стала герцогиней после смерти отца, в соответствии с ордонансом Людовика XII от 29 мая 1498 года. Меч, символизирующий осуществление власти, был поднят под крики "да здравствуют герцогини", разделившие владение герцогствами и использовавшие для демонстрации своей власти соответствующие регалии.

Хотя дочь Людовика XI в 1498 году не могла претендовать на корону Франции, она решительно заявила о своих притязаниях на герцогство Бурбонское, владелицей которого хотела оставаться вместе со своей дочерью. Ральф Гизи утверждает, что "в герцогствах похороны были официальной церемонией утверждения права власти", и что они предоставляли новому герцогу, а в данном случае герцогине, возможность "подтвердить свои особые династические права" и амбиции. Так, очевидно, и произошло в 1503 году, ведь принцесса Анна отлично умела использовать символизм, в большой степени ставший результатом её власти в государстве.

Глава 11.

Книги на службе женской власти

Власть может быть театрализована, но это очень эфемерная реальность. Будучи библиофилом, принцесса Анна понимала важность запечатления своей власти во времени, что неизбежно влекло за собой письменные свидетельства.

Её государственная практика была предметом многогранного дискурса, одновременно политического и символического, аллегорического и метафорического. Анна представляла себе это с трех точек зрения, возвышая ценность своих деяний, укрепляя свою легитимность и демонстрируя свою эффективность в управлении королевством и герцогством. Регентство означало утверждение ценности и святости личности, возглавляющей королевство. Анна постоянно стремилась повысить престиж своего поста, цель и принцип которого были такими же, как и у королевской власти. Своими сочинениями она пыталась утвердить свою почти мистическую интеграцию в монархическую систему, к которой была привязана кровью и политикой.

Анне было известно, что монархия "функционирует благодаря искусному набору ритуалов, представлений и верований", основанных на "риторической силе образов" и языка[329]. Именно поэтому она использовала все это, стремясь создать воображаемый мир, охватывающий её и короля, и коренящийся как в исторической реальности, так и в мифах и символах. Она создала представление о государе, направленное на поддержание культа монархии, что способствовало укреплению королевской власти, возвеличивание которой неизбежно отражалось на её собственной персоне.

Любовь к книгам

Как мы уже отмечали, Анна пошла по стопам обоих своих родителей, которые были искушенными библиофилами. В своей любви к книгам она не только довольствовалась доставшимся наследством, но и продолжала пополнять библиотеку Бурбонов за счет приобретений и заказов, обогатив коллекцию[330] на добрую сотню произведений. Пьер Бурбонский также внес свою лепту в виде более пятидесяти манускриптов. Интерес герцогской четы к книгам способствовал развитию искусства при дворе в Мулене в конце XV — начале XVI веков. Кроме того, обладание замечательной библиотекой с бесценными интеллектуальными сокровищами способствовало росту престижа и славы принца и принцессы, постоянно стремившихся к власти и великолепию.

Герцог пополнил семейную библиотеку более чем пятьюдесятью произведениями, подавляющее большинство которых (сорок семь томов) было конфисковано из библиотеки Жака д'Арманьяка, чье падение Пьер помог осуществить Людовику XI в 1473 году, когда сам был ещё только сеньором де Божё. В коллекции преобладали книги по истории, литературе и религии, а вот книг по политике было немного, кроме работ Аристотеля по политической философии в переводе Николя Оресме:Этика, ПолитикаиЭкономика[331], собранных в два томах. Анна, часто ссылавшаяся в своихНаставленияхна Аристотеля, несомненно, с особым вниманием ознакомилась с этими работами.

Хотя манускриптов, заказанных самим Пьером, немного — всего семь, они являются довольно редкими изданиями. Два из них показались нам особенно достойными внимания. Первый манускрипт —Песни о деяниях Пьера, герцога Бурбонского(Carmina de gestis Petri ducis Borbonii) Мишеля Нагониуса[332] — написан на латыни около 1500 года и посвящен "монсеньору герцогу Бурбонскому, очень могущественному и очень доблестному, властелину Франции Пьеру". Такой способ связать Пьера с королевским родом, посредством его женитьбы на дочери короля, очень интересен и предшествует подобной ассоциации матери короля, Луизы Савойской, с царствующим домом несколькими годами позже.

Второй манускрипт заказанный Пьером —Покаянные псалмы(Psalmi poenitentiales)[333] — интересен тем, что содержит иллюминированный портрет Анны, Сюзанны и их придворных дам, возносящих молитвы Богородице, а также личный герб принцессы и девиз герцогской четыНадежда(Espérance).

Анна пополнила герцогскую библиотеку пятьюдесятью четырьмя томами из доставшейся ей коллекции книг королевы Шарлотты. Это были многочисленные жития святых и иные произведения на религиозные темы, в том числе несколько созданных францисканцами или авторами из движения ранней Реформации, воззрения которых принцесса разделяла. Некоторые из них были написаны специально для знатных женщин:Дом совести(La Maison de conscience) богослова Жана Сольнье, посвященный Екатерине Алансонской, графине де Мортен[334], илиПредставление о достойной женщине(L'Exposition sur la femme forte) Жана де Бриу, епископа Мо и духовника дочери Карла VI[335].

Анна, несомненно, внимательно читалаПлач Святого Бернара(Lamentations de Saint Bernard) и, должно быть, вдохновлялась его особенно возвышенным содержанием. В трактате содержится двадцать семь произведений разных авторов, в том числе Святого Августина и Святого Виктора, а такжеПоученияЛюдовика Святого для сына и дочери[336]. Близкое знакомство принцессы со Святым Августином проявляется в

Помимо этих благочестивых и духовных произведений, мы знаем об интересе принцессы к политической литературе и литературе о месте женщины в обществе. Это объясняет, почему она выбрала несколько произведений Кристины Пизанской, а такжеПрения о других женщин(Débat des autres dames) Алена Шартье[337] иО знаменитых женщинах(De claris mulieribus) Джованни Боккаччо.

Помимо многочисленных манускриптов, доставшихся ей в наследство, Анна заказала или купила четырнадцать работ, девять из которых были посвящены богослужению. Среди нихЧасослов Богородицы для литургии в Риме(Livre d’heures de la Vierge à l’usage de Rome), богато иллюминированный Жаном Коломбом в 1473 году[338]. Незадолго до своего замужества принцесса заказала одному из величайших художников королевства работу над этимЧасословом, в котором она была изображена молящейся под балдахином, украшеннымфлер-де-лис. Использование символов королевской власти наглядно подчеркивало принадлежность Анны к королевскому дому Франции.

Анна, несомненно, бережно хранила вместе со своимЧасословомиОраторию в честь Анны, герцогини Бурбонской(Oratio de laudibus Annae, ducissae borboniensis) Жака Лефевра, где она, на этот раз как герцогиня, а не принцесса Франции, также была изображена молящейся, рядом со своим гербом, несомым двумя крылатыми оленями, и девизом БурбоновНадежда. Анна явно уделяла большое внимание этим изображениям себя как благочестивой женщины, находящейся под защитой Девы Марии.

Также весьма очевиден и её интерес к истории, о чём свидетельствуют работы, которые она заказывала или покупала:Большие французские хроники(Grandes chroniques de France), подаренные ей Жаном дю Масом в 1476 году, илиКраткое изложение некоторых хроник Франции(Petit abbregié sur aulcuns pas des Croniques de France) Рено Гавара, её капеллана, к которому мы вернёмся позже. Анне принадлежала, специально для неё составленная,Хроника Бертрана дю Геклена(Chronique de Bertrand du Guesclin)[339] иХроника доброго герцога Людовика Бурбонского(Chronique du bon duc Louis de Bourbon)[340], изданная около 1480 года и посвященная покровительнице дома Бурбонов, хотя принцесса тогда ещё не была ни герцогиней, ни даже главой королевства. Так в заказах на книги проявлялись политические амбиции принцессы.

Будучи с юных лет гуманистом, Анна проявляла интерес к новинкам эпохи — печатным изданиям, коллекция которых превосходила приобретенные ею манускрипты. Примечательно, что герцогиня заказала или купила около тридцати печатных изданий и ещё тридцать, предположительно, принадлежали ей, хотя невозможно определить, владела ими Анна или Луиза Савойская[341]. Многие из этих произведений не фигурируют в описи герцогской библиотеки, составленной в 1523 году, но они свидетельствуют о интересе принцессы к религии, истории и литературе. Четырнадцать из этих печатных изданий, датируемых 1490–1500 годами, поступили от известного книготорговца и издателя Антуана Верара, выполнявшего также и заказы королевы Анны Бретонской.

Создание обширной книжной коллекции было частью того же стремления к спасению души и добродетели, приведшего к написаниюНаставлений, в которых Анна советует своей дочери читать произведения, хранившиеся в герцогской библиотеке в Мулене:

А чтобы лучше понять, как жить и вести себя в благочестии, я советую тебе читать книгу Людовика Святого, книгу Святого Пьера Люксембургского, наставления королям, жития святых, а также изречения философов и древних мудрецов, учения которых должны быть твоим верным правилом и примером, и это очень полезное занятие и приятное времяпрепровождение[342].

Возвеличивание своего рода и сила кровного родства

Таким образом, книги служили не только для просвещения и самосовершенствования, но и для создания образа принцессы, узаконивающего участие Анны в правительстве и, в целом, осуществление власти женщиной. Легитимность проистекала из кровного родства и принадлежности к могущественному роду, предпочтительно королевскому. Как мы уже видели, эта концепция власти осуществляемой женщиной красной нитью проходит через все письма принцессы и пронизывает её книжный и иконографический образ. Анна при посредстве тех, у кого она заказывала книги, не переставала напоминать о своём королевском происхождении, сделавшим возможной её власть в королевстве.

Этим объясняются заказы на исторические труды, повествующие о деяниях родов, к которым принадлежала принцесса, и восхваляющие её исключительное происхождение. Таким образом она надеялась подчеркнуть их престиж, отражавшийся на её собственной персоне. В основе рассуждений принцессы лежит наследие Бланки Кастильской и Людовика Святого, напоминающее о том, что Анна принадлежит к знатнейшему роду, являющемуся гарантией добродетели. Около 1488 года Рено Гавар написалКраткое изложение хроник Франции, адресованное, высокородной и могущественной Принцессе, Мадам Герцогине Бурбонской, Анне Французской(Petit abrégé sur aucun pas des Chroniques de France adressant à vous très haute et très puissant princesse madame la duchesse de Bourbon, Anne de France)[343], преподнесенное герцогине около 1490 года. Стремясь продемонстрировать законность её пребывания во главе королевства, автор превозносил королевское происхождение принцессы, проследив её родословную вплоть до Трои:

Если пожелаете, вы сможете ознакомиться с древом королевского дома Франции, которое я, вышеупомянутый Гавар, составил и свел к главным представителям прямой и побочных линий, используя то что о них известно, и это древо я очень смиренно прошу вас принять[344].

Присутствие в родословном древе короля Людовика IX Святого позволяло наглядно продемонстрировать кровную связать королевского дома Франции и дома Бурбонов, к которым по рождению и замужеству принадлежала Анна. Принцесса не уставала напоминать о своём королевском происхождении и брачном союзе с престижным домом Бурбонов. В заказанных ею иконографических работах постоянно присутствуют Карл Великий и Людовик Святой. Она причисляла себя к особенно могущественной династической линии, к родуbeata stirps(благословенного происхождения), члены которого ревностно служили Богу и королевству, и считали добродетель и спасение души главной целью всей жизни. Частью этого подхода был заказ, иллюминированной учениками Жана Коломба,Хроники доброго герцога Людовика Бурбонского(Chronique du bon duc Louis de Bourbon), человека служившего образцом верности и преданности по отношению к королям Карлу V и Карлу VI. Наглядно демонстрировать такое происхождение, означало убедительно обосновывать право на ту долю власти, которая законно из него вытекала.

Чета Бурбонов, чьи политические притязания были ярко выражены вТрактате об образовании(Traité de l’érudition) Пьера Мартена, постоянно обращалась к образам Людовика Святого и Карла Великого. Мартен использовал эпизоды из истории рода Бурбонов, чтобы продемонстрировать его кровное родство с своими прославленными предками-королями. Следуя примеру кардинала Карла Бурбонского, который на заглавной миниатюре заказанной им в 1480-х годахКниге деяний Людовика Святого(Livre des faiz monseigneur saint Loys) изображен в окружении статуй Карла Великого и Людовика IX, Пьер Мартен напоминал Сюзанне Бурбонской о её происхождении, "от доброго короля Людовика Святого", образца мудрого и набожного короля, как и Карл Великий[345].

Авторы отлично осознавали, то что принцесса ожидает от их произведений. Свидетельство тому — роман Симфорьена ШампьеНеф добродетельных дам(La Nef des dames vertueuses), напечатанный книгоиздателем Жаком Арнолле в 1503 году[346]. Дата выхода книги совпала со

Это произведение было посвящено не только Анне но и её дочери Сюзанне. Три из четырех частейНефа добродетельных дамфактически отведены герцогине, а часть, посвященная "проживанию в браке", с полезными рекомендациями, адресована именно Сюзанне.

Первая часть, озаглавленная "похвала благочестивым дамам", адресована Анне. Задуманная как обоснование права женщин на осуществление власти, она предлагает образцы добродетельных женщин и завершается примером Бланки Кастильской, охарактеризованной как "очень добродетельная и святая женщина, [которая] чудесно внушила упомянутому Людовику Святому добрые нравы и уважение к вере"[347]. Таким образом, Анне и Сюзанне предлагалось пойти по стопам своей прославленной прародительницы.

Эти дифирамбы превозносящие добродетели принцессы, следует рассматривать в связи написанными АннойНаставлениями, в которых она советует своей дочери всячески возвеличивать память предков. Герцогиня всегда действовала в соответствии с этим идеалом, используя прошлую славу самых знаменитых представителей своего рода для укрепления своей политической власти.

Место в истории могущественных женщин

Превознося королевскую родословную, Анна не только укрепляла свои власть и престиж, но и стремилась вписать в историю собственные начинания в области управления государством. Сочинение собственной истории направленное на то, чтобы доказать эффективность своей политической деятельности было характерным для многих принцесс, так или иначе осуществлявшим власть. Таким образом, Анна, как и её современницы и те, кто последовал за ней, стремилась вписать себя в канву истории в качестве представителя женской власти.

Благодаря книгам, которые она прочла, принцесса смогла ознакомиться с жизнеописаниями женщин Античности, Ветхого Завета и французской истории, являвшихся образцами для подражания, что повлияло на формирование её мышления и дало представление о канонах хорошего поведения, которых она стремилась придерживаться. Боккаччо и Кристина Пизанская в своих произведениях приводят множество примеров выдающихся женщин, как в политическом, так и в моральном плане.

Кристине Пизанской вКниге о граде женскомвысказала идею о создании и развитии города дам, где "будут жить только прославленные женщины с доброй репутацией"[348]. Автор начинает рассказ о королевах и принцессах Франции с Фредегонды, которую она реабилитировала, заявив, что та "очень мудро управляла королевством Франция после смерти своего мужа". Далее Кристина повествует о Бланке Кастильской, "благоразумной во всех обстоятельствах", о королеве Жанне, вдове Карла IV, её дочери, герцогине Орлеанской, и герцогине Анжуйской, дочери Карла де Блуа. Овдовев, эти принцессы отличались добродетелью и хорошим управлением своими владениями, лучшим, чем это могли бы сделать мужчины.

ВХроникеРено Гавара правление Анны вписано в ряд деяний влиятельных женщин и королей Франции предыдущих эпох. Автор хотел "прояснить и опровергнуть неуместное мнение тех, кто считает, что ни одна женщина не должна иметь власти над королем и управлять королевством"[349]. С этой целью, в попытке обосновать способность женщин управлять государством, он включил Анну в ряд знатных женщин, повлиявших на судьбу Франции, для чего использовал три последние буквы слова "Francia":

С— Клотильда (Clotilde), стоявшая у истоков христианизации королевства Франция, благодаря добрым наставлениям в вере, которые она дала своему мужу Хлодвигу, в то время язычнику.

I— Жанна д'Арк, ответственная за коронацию славного короля Карла, победоносного и добро правившего.

ПодАподразумевается Анна, которая была, есть и будет столпом безопасности персоны короля Карла VIII и организатором подавления многих из величайших мятежников против него среди его подданных, которые силой оружия объявили себя врагами короля и королевства, и которые благодаря мудрым и решительным действиям упомянутой Анны были усмирены и приведены в подчинение воле вышеупомянутого короля Карла[350].

Таким образом, принцесса Анна является кульминацией этих женщин, использовавших свою власть и авторитет на благо королевства. Автором восхваляется власть супругов де Божё, на которой Анна основывала всю свою политику и упоминается, что именно вместе и по взаимному согласию Клотильда и Хлодвиг переименовали городок Лютецию, в честь Париса, в Париж.

Анна следовала по стопам двух исключительных женщин: Святой Клотильды, благодаря которой королевство приняло христианскую веру, а значит, иИстину, и Жанны д'Арк, героини, сражавшейся за законного короля и принесшей себя в жертву за королевство, таким образом полностью выполнив свою божественную миссию. Следуя их примеру, принцесса Анна стала оплотом королевской власти, защищая королевскую власть от тех, кто отказывался подчиниться воле государя. Она также выделяется своей эффективностью правления в прошлом, настоящем и будущем, в своего рода вечности, как правило, имеющей божественное начало. В связи с этим не является ли упоминание, в качестве предшественниц Анны, Клотильды и Жанны д'Арк, явно ведомых Богом, способом косвенного указания на провиденциальный характер её деяний в трудное для королевства время? И действительно, авторХроникотводит Анне роль, эквивалентную роли Жанны д'Арк, которую Кристина Пизанская считала не просто амазонкой, языческой воительницей, но женщиной, превосходящей мужчин, поскольку Бог вложил в неё больше мужества, чем в любого из них[351].

Будучи женщиной облечённая властью, герцогиня Бурбонская, таким образом, была частью процесса, который был одновременно историческим, провиденциальным и спасительным. Автор книгиСтаршая дочь фортуны, обращаясь к поэту Алену Шартье, сожалел, что тот, умерший в 1430 году, не смог воспеть величие принцессы Анны. В своейЧетырехголосой ивективе(Quadriloge invectif), написанной в 1422 году, Шартье, служивший секретарем Карла VII, высказал мысль о том, что Жанна была избрана Богом для воплощения правого дела священного королевства[352]. В одном из писем он назвал Жанну д'Арк посланницей Бога, "необыкновенной девой, достойной всяческой славы, похвалы и божественных почестей", а также сравнил её с Геркулесом, Александром, Ганнибалом и Цезарем[353]. Ссылка на Алена Шартье означала обращение к памяти о Жанне д'Арк и хоть и неявно проводила параллель между ней и Анной. В 34 строфе авторСтаршей дочери фортунысоветует "англичанину" не "вступать в ссору" и возвращаться "восвояси", потому что "он встретит столь же для себя ужасное как Дева"[354]. В этом произведении Анна оказалась вписанной в нить истории как новая Жанна д'Арк.

Принцесса не только стремилась повлиять на ход истории своей практической политикой, но и, несомненно, пыталась организовать её написание, ведь две главные хроники правления Карла VIII были составлены близкими к ней людьми. Гийом де Жалиньи, авторИстории короля Карла VIII(Histoire du roi Charles VIII), служил секретарем принцессы, а Гийом де Марильяк, авторЖизнеописания коннетабля Бурбонского(Vie du connétable de Bourbon), мужа Сюзанны, утверждал, что писал "под присмотром мадам", представив её как открыто участвующую в написании истории.

Таким образом, книги по истории служили как для самообразования, так и для распространения

Книги и продвижение женской власти

Книги на тему власти женщин составляли значительную часть библиотеки принцессы. Интерес Анны к этой теме разделяли все девушки, которых она воспитывала: Анна Бретонская, Луиза Савойская, Маргарита Австрийская, Сюзанна Бурбонская. В романеНеф добродетельных дамСимфорьен Шампье не скрывает своих намерений и в прологе заявляет о своём желании написать роман для того:

Чтобы никто не мог злословить о дамах.

Клеветники же пусть прикусят язык.

Никто не будет обманут относительно добродетели дам[357].

В том же духе написаныИстинное мнение защитника дам(La Vray Disant Advocate des dames) Жана Маро для Анны Бретонской,Деяния королевы Бланки Кастильской(Gestes de Blanche de Castille) Этьена Ле Блана для Луизы Савойской[358] иУкрашение и торжество дам(Le parement et triumphes des dames) Оливье де Ла Марша, посвященное Маргарите Австрийской, копию которого имела Сюзанна Бурбонская. Хотя все эти авторы не возвеличивали какую-либо конкретную даму, их целью было составление списка моральных качеств, узаконивающих активное участие женщин в управлении государством. Ссылаясь на эти исторические примеры, они стремились продемонстрировать способность женщин к управлению.

Все эти работы были опубликованы в период правления Анны, в 1488 году, одновременно с трактатом оСалическом праве, переизданы в 1522 году, накануне второго регентства Луизы Савойской, и в 1557–1558 годах, когда регентшей стала Екатерина Медичи.

От аллегории к мифу

Как пишет Синтия Дж. Браун, книги для женщин предназначались не только для нравоучений, но и для пропаганды их добродетелей и создания привлекательного образа[359]. Анна стремилась создать свой, соответствующий её идеалам образ. Многочисленные произведения возвеличивали её личность, придавая власти, которой она обладала, значение, выходящее за рамки политического и воображаемого. Литераторы изображали её неразрывно связанной с королевской властью, частью которой она являлась из-за кровного родства с монархом. Она предстает как связующее звено между королем и королевством, и даже между божественным и человеческим, благодаря провиденциальному характеру её миссии, характеризуемой как спасительная.

По просьбе Анны или по своей собственной инициативе авторы восхваляли её совершенство, совпадающее с величием её политической миссии. Дочь Людовика XI была представлена воспевавшими её литераторами, какзерцалодобродетели и совершенства. Автор книгиСтаршая дочь фортунынаписав, что "её добродетель так высока, / Что в ней нет ни одного изъяна", представляет Анну как идеальный образ принцессы, который она сама, несколько лет спустя, приводит в своихНаставлениях. И далее автор пишет:

Она как великая богиня

Образец добродетелей.

Полюбуйтесь же этим,

Бесценным бриллиантом,

Высочайшего происхождения.

Дочерью великого короля

И сестрой юного монарха[360].

Что касается верного Жака де Брезе, то он завершил своё стихотворениеПохвала мадам Анне Французской(Louanges de madame Anne de France) утверждением, что высшим достижением "победоносного короля" Людовика, было "рождение Анны Французской"[361], и что за это он заслуживает канонизации. Религиозные мотивы быстро проникли в хвалебные славословия, и принцесса вскоре стала ассоциироваться с образом Девы Марии.

Подобно небесной Деве, она стала "метрессой" всех "женщин Франции", той, кому все могли и должны были подражать. Более того, она — "зерцалодам / Образец которому все следуют", "правительница женщин и поводырь за которым все идут"[362], та, чья добродетель и совершенство превосходят всех дам и принцесс. Здесь мы видим уподобление женщины-правительницы — святой, и более того, Деве Марии, перед которой должны склоняться все без исключения, поскольку:

Нет тех, кто отказал бы ей в повиновении.

Как прекрасной принцессе и государыне,

Все, герцогини и даже королевы,

Испании и иных стран Европы,

Преклоняются перед Анной Французской[363].

Она больше, чем просто земная государыня, поскольку её необыкновенный характер заставляет женщин всех сословий, и даже королев, перед ней преклоняться.

Джованни Микеле Нагонио говорит об Анне как о "лучезарном свете, незапятнанном образце честности и скромности"[364], что созвучно догме о непорочном зачатии, активно пропагандировавшейся Церковь. Анна стала воплощением столь многих добродетелей, поскольку являлась "шедевром, рождённым в доме /флер-де-лисоблагодетельствованного Богом"[365].

Начиная с XV века с Богородицей обычно ассоциировались только королевы Франции. Но Анна за свои выдающиеся качества и добродетели встала в один ряд с ними.

Помимо сравнения с Девой Марией, литераторы называли Анну женщиной с твёрдой силой воли. Это качество можно было выразить только через сравнение принцессы с мужчинами, поскольку оно, кажется, выходило за рамки представлений этих авторов о женском характере. Хотя это не было новшеством, ведь когда-то Бланка Кастильская сравнивалась с мужчиной благодаря своему твёрдому характеру, возвышавшему её над представительницами своего пола.

Исключительное положение Анны подчеркивается и авторомСтаршей дочери фортуны, утверждающим, что она превосходит всех людей по добродетели и даже совершенству, тем самым оправдывая её нахождение во главе государства:

Она та, что дарует милости,

Она та, что мудро правит,

Она та, кто превосходит мужчин,

Она та, кто рождена управлять,

Она та, кого нельзя упрекнуть[366].

Таким образом, принцесса Анна превосходит как мужские, так и женские образцы для подражания, включая героинь прошлого, чьи достоинства она переняла, но не имела их недостатков. Женщина-героиня олицетворяла воительницу, не колеблющуюся проливать кровь ради защиты своей страны. Анна также выполняла эту миссию защитницы нации, но отличалась презрением к насилию и неприятием кровопролития. Именно поэтому авторСтаршей дочери фортуныутверждает, что принцесса по своим моральным качествам намного превосходит Юдифь, Эсфирь, Дидону и Семирамиду, не говоря уже о Пентесилее, Тамарис и Синопе. И в этом решающую роль играют её христианские добродетели. Анна — больше, чем просто героиня, она "более женственна, / гораздо более невинна, / И обладает более очаровательным лицом", чем все эти прославленные женщины, жившие когда-то до неё[367]. Будучи победительницей и могущественной женщиной, Анна, всё-таки, больше соответствует образцу придворной дамы, чем образу жестокой героини-воительницы. В литературе она превзошла женские образцы, созданные Боккаччо и Кристиной Пизанской.

Провиденциальная судьба

Подобно Деве Марии,

Тем, кто пел ей дифирамбы, казалось очевидным, что такие деяния возможны только потому, что принцесса любима Фортуной и послана Богом для выполнения спасительной миссии на службе королевству и королевской власти. Этим и объясняется название книгиСтаршая дочь фортуны, автор которой настаивает на на том, что принцесса благословлена и одарена благосклонностью Небес, и именно "Бог определил" её владычество, "которым теперь все восхищаются"[368]. Это мнение разделял и Жак де Брезе, считавший, что бессмысленно противостоять женщине, избранной Небесами.

Более того, принцессу превозносили как воплощение политической надежды для королевства, которое она же и спасла:

Кто хочет увидеть ту, кто своими деяниями

Спасла честь французов перед всем миром.

Кто хочет увидеть истинную владычицу,

Во всей её несравненной красе.

Приходите и полюбуйтесь ею в саду надежды,

Посаженном принцессой Анной Французской[369].

Её особенно плодотворная политическая деятельность вселяла надежду в целую нацию, ведь в руках этой женщины были бразды правления государством, в котором она должна была установить мир. Анна уподоблялась Деве Марии, вратам к Небесам и спасению души, её земному отражению, спасшей свой народ и сохранившей его честь — добродетель столь основополагающую, что без неё жизнь бессмысленна. "Регентство" явилось символом надежды, в ожидании, что молодой государь станет достаточно взрослым, чтобы править самостоятельно. Упомянутый "сад надежды" является метафорой королевства, хранимого и ведомого нежной но твёрдой рукой Анны. Несомненно, это также отсылка к девизу БурбоновНадежда. Подобно Деве Марии, покровительнице и защитнице тех, кто обращается к ней в молитвах, Анна является покровительницей и защитницей королевства и королевской власти, которым она вернула их утраченную было силу:

Кто хочет увидеть превосходное творение

И опору, на которую уповает Франция.

Кто хочет услышать назидающий глас

Исходящий из прекрасных уст.

Кто хочет увидеть то, что укрепляет

Трон и власть нашего короля […].

Он должен увидеть принцессу Анну[370].

Здесь Анна представлена как оплот королевской власти, опора "правды, чести и разума". Политические заявления постоянно подчеркивали её решимость рассматривать все свои деяния и решения исключительно с точки зрения служения королю. Слова поэта наглядно иллюстрируют связь между её словами и делами. Высказанные намерения нашли воплощение в политике, буквально спасшей Карла VIII и его королевство. Правление принцессы полностью легитимированное её деяниями достигло своей конечной цели — консолидации и укрепления королевской власти перед лицом многочисленных врагов. Таким образом, Анна, верная королевскому роду и девизу БурбоновНадеждастала олицетворением надежд целого королевства.

Если в конце XV века короля стали уподоблять солнцу, то принцесса воплотила в себе свет, пришедший с небес и заливший королевство своим сиянием. Над королевством забрезжил новый день, знак политического возрождения, единственной целью которого было общее благо. Образ светила восходящего из-за моря созвучен образу Анны в трудах Жака де Брезе, называвшим её "тем самым чистейшим карбункулом, / Что сияет и заставляет сиять Францию" и "солнцем, которое просвещает / Все что озаряют его лучи"[371]. Жан Лемер де Бельж сравнивает принцессу с "Авророй"[372]. Поистине став солнцем для королевства, она принесла с собой надежду на мир и счастье. Метафора неугасимого света, позднее, была применена и к королеве Екатерине Медичи, которую Ронсар назвал государыней, облагодетельствованной Небесами "быть нашим светом", чтобы подготовить Францию к "всеобщему господству"[373]. Этот символизм, возникший во время правления Анны, менее века спустя стал топосом для жены Генриха II. Принцесса и окружавшие её литераторы сыграли роль первопроходцев в изобретении символизма и риторики, которые должны были выразить политические деяния и саму миссию этих женщин-правительниц.

Анна также воплотила в себе добродетели справедливости и мира, являющиеся принципами любого правительства, основанного на законе и разуме. Жак де Брезе развил всю эту политическую фантазию в своём описании герцогини Бурбонской, названной им "Храмом милосердия / Воплощением сострадания", "примером любви, мира и гармонии"[374], а Лемер де Бельж описал её как "провозвестницу солнца справедливости"[375].

Таким образом, возвеличивание принцессы прославляло эффективность её политики и узаконивало женское правление. Опровергая представление о нём как о периоде ослабления государства, принцесса представляла его как надежду на светлое будущее и воплощение золотого века, основанного на мире и согласии.

Таким образом, сам институт регентства соединил в себе провиденциальное и мифологическое. Благодаря литературным трудам своих современников Анна стала частью развития теории сакральности королевской власти. Своей политикой подкрепленной письменной и печатной пропагандой, принцесса сыграла огромную роль в создании мифологии династии и королевской власти, которую она с несравненной эффективностью воплощала и осуществляла ради короля и королевства.

Глава 12.

Принцесса между двумя мирами

Помимо любви к книгам, Анна с юности, ещё до восшествия на престол её брата Карла VIII, отличалась ярко выраженным интересом к искусству. Роль покровительницы искусств отражала её власть и политические амбиции. Влечение принцессы к искусству было двояким: с одной стороны, нельзя отрицать её интерес к эстетике, с другой искусство воспринималось Анной прежде всего как инструмент достижения политических целей.

Хотя Анна проявляла интерес к искусству с юности, но только восшествие на герцогский престол дало ей возможность в полной мере проявить себя меценатом и покровителем искусств. Следуя примеру королевского двора, высшая аристократия тоже стала проявлять интерес к искусству как в религиозной, так и в светской сфере, поскольку это служило доказательством набожности, экономической и политической мощи. Около 1500 года герцогство Бурбонское находилось на пике своего политического могущества, и покровительство его владельцев искусствам достигло своего апогея. Герцогский двор в Мулене стал одним из самых блестящих и благотворных мест для расцвета искусства. После короля Франции и особенно после смерти герцога Рене Анжуйского, Бурбоны были главным аристократическим домом, активно покровительствующим искусствам[376].

Мулен, двор искусств

По приглашению герцогской четы в Мулене работали величайшие художники и литераторы, сделавшие двор Бурбонов одним из самых роскошных в королевстве. Благодаря своему расположению в центре страны Бурбоне был тесно связан с основными центрами развития искусства в королевстве: Лионом, Туром и Буржем. Благодаря же своим связям с Италией и Фландрией, герцогство стало во Франции порталом для импорта искусства Возрождения.

Следуя примеру некоторых итальянских принцесс, герцогиня Бурбонская создала своего родаДвор искусств, собрав вместе живописцев, иллюминатов, мастеров-стеклодувов, архитекторов, скульпторов и ювелиров высочайшего уровня[377]. Сохранившиеся немногочисленные счета о расходах герцогини позволяют узнать имена некоторых из этих творцов[378]. В 1498

Другой пример — художник фламандского происхождения Жан Эй, известный какМуленский мастер. Он служил у Карла Бурбонского, а затем перебрался к супругам де Божё[379]. Приблизительно в 1490 году Эй написал портрет десятилетней Маргариты Австрийской. Статус будущей королевы Франции на портрете подчеркивает медальон сфлер-де-лис[380]. Неужели Анна, которая, как известно, была привязана к юной принцессе, лично заказала этот шедевр живописи, задуманный как дань величию и достоинству королевы Франции? Как бы то ни было, она, вероятно, выступила в роли посредника между Маргаритой и Жаном Эйем, жившим в то время в Бурбонне. Художник, несомненно, воспользовался нахождением Маргариты при дворе в Мулене в декабре 1490 года, чтобы создать предварительный эскиз. После отъезда короля и его невесты, Эй смог приступить к работе над картиной, которая, судя по всему, очень понравилась герцогине Бурбонской, поскольку, около 1492–1493 годов она заказала ему же групповой портрет, известный какТриптих Евхаристии(Triptyque Еucharistique), на котором Анна была изображена со своим мужем Пьером и дочерью Сюзанной[381]. Похоже, что эта работа была призвана возвеличить и долгожданную наследницу герцогской семьи.

В знак привязанности герцогини к своему художнику, незадолго до 1500 года, она заказала знаменитый триптихБогоматерь во Славе(Vierge en gloire), прославляющий семью Бурбонов в блеске их власти во главе герцогства[382]. Украшала ли картина алтарь в часовне замка Мулен или одну из боковых капелл коллегиальной церкви? Искусствоведам ещё предстоит решить этот вопрос, поскольку на сегодняшний день их мнения расходятся.

Навыки, необходимые придворному художнику, были многообразны: помимо написания алтарных образов, портретов и картин на благочестивые темы, он должен был уметь выполнять масштабные работы и создавать эскизы для витражей, гобеленов и даже скульптур. Таким образом талант Жан Эйя также проявился и в иллюминировании, заказанной ему Бурбонами, книгиУстава Ордена Святого Михаил[383]. На одной из миниатюр редкого качества и исключительной точности Пьер Бурбонский очень ярко изображен рядом с Карлом VIII. Сходство внешности герцога на миниатюре и триптихе поразительно.

Художнику также приписывают создание эскизов витражей для церквей, в том числе и коллегиальной церкви в Мулене[384]. В церкви Сен-Жермен-л'Осерруа в Париже находится уникальный витраж с изображением Святой Анны, наставляющей Деву Марию, возможно, заказанный принцессой у Жана Эйя в 1505 году по случаю помолвки Сюзанны с Карлом Бурбон-Монпансье в Бурбонском отеле, находившимся неподалёку от Лувра. Гипотеза о том, что Анна могла заказать этот витраж после визита в Париж на церемонию помолвки, подтверждается декором в видефлер-де-лисна стволе колонны слева от Святой Анны[385]. Таким образом, витражное искусство стало той сферой, в которой проявилось покровительство Анны искусству и через которую принцесса демонстрировала образ Бурбонов для всеобщего обозрения.

Помимо живописцев, на герцогиню работали многие другие известные мастера, в том числе и великие скульпторы. Правление в герцогстве Пьера II и Анны считается "моментом совершенства"[386] для искусства скульптуры. Меценатство супругов в области скульптуры превзошло все, что предпринимали их предшественники, как в качественном, так и в количественном отношении. Супруги заказали декор коллегиальной церкви в Мулене, завершение которого стало продолжением работы, начатой ещё в 1468 году Агнессой Бургундской, матерью Пьера. Супруги также вели строительство второй церкви Сент-Шапель в Бурбон-л'Аршамбо, а фасад замка Мулен и часовня замка Шантель были украшены многочисленными скульптурными композициями.

Обилие финансируемых герцогской четой строительных проектов привело к массовому созданию скульптур и, как следствие, к организации в Бурбоне специальных мастерских скульпторов. Искусствоведы сходятся во мнении, что существовала особая "бурбонская школа", узнаваемая по лицам скульптур с высокими округлыми лбами и миндалевидными глазами[387]. Считается, что в 1484 году в Мулене проживал скульптор Мишель Коломб, но подтвердить эту гипотезу с уверенностью пока сложно, особенно учитывая скудость сохранившихся работ этого периода, многие из которых были уничтожены во времяРеволюции. Однако достоверно засвидетельствовано более чем десятилетнее пребывание в столице Бурбонов ученика Коломба, Жана Гильомета (известного также как Жан Шартрский[388]) в качестве "мастера мадам Бурбонской"[389]. В счете Анны за 1501 год упоминается оплата "Жану Шартрскому, мастеру по изготовлению изображения Благовещения Богородицы в камне для портала кармелиток в Мулене"[390]. Несомненно, что этот скульптор играл при дворе Анны ведущую роль, но сегодня очень трудно с уверенностью приписать ему какие-либо работы, хотя он, вероятно, является автором скульптурной группы в Шантеле.

Наконец, при герцогском дворе были приняты такие музыканты, как Жан Оккегем, и такие поэты, как Франсуа Вийон, что свидетельствует о интересе герцогини к искусству всех видов и её стремлении обращаться к величайшим творцам.

Религиозные проекты

В этой сфере амбиции Анны прослеживаются прежде всего в её графстве Жьен. Принцесса оставила заметный след в городе, инициировав реконструкцию коллегиальной церкви Сент-Этьен. В 1490 году она также основала монастырьклариссиноки монастырьминимов. Похоже, что Анна, как и многие знатные женщины XIV века, находилась под влиянием идейфранцисканцев-спиритуалови особенно блаженной Жанны-Марии де Майе. Идя по стопам своего отца, Анна вдохновилась подвижничеством Святого Франциска Паольского, основателя орденаминимов, пропагандировавшего аскетизм и смирение[391]. Франциск был очень близок к Людовику XI, основавшему первый монастырьминимовв Плесси-ле-Тур, и неизбежно, этот строгий отшельник оказал большое внимание и на Анну, что хорошо заметно в написанных еюНаставлениях. Несомненно, что дочь короля помогла удержать Франциска при французском дворе и таким образом повлияла на духовное развитие окружавших её принцесс. По сути, Анна Бретонская, Луиза Савойская, Клара Гонзага и Клод Французская пошли по её стопам, став ревностными последователями этого святого. Хотя весь двор поддерживал рост числаминимов, но именно Анна стала первой принцессой, основавшей монастырь этого ордена в королевстве.

Анна была очень набожной женщиной, и став герцогиней смогла, на подвластной ей территории, реализовать свои устремления в области религии. С 1488 года Бурбоны завершают многочисленные проекты, начатые их предшественниками, в Мулене, Лионе, Риоме, Бурбон-л'Аршамбо и Вильфранш-сюр-Соне, что явно подтверждает их личный интерес к художественным новшествам и искреннее благочестие. Они рассматривали искусство как способ утверждения своей политической и культурной идентичности, что привело к созданию и расширению ряда крупных сооружений, таких как коллегиальная церковь замка Мулен, освященная в присутствии Карла VIII, семейная усыпальница в Сувиньи, куда принцесса перенесла сердце Жана II Бурбонского, и Сент-Шапель в Бурбон-л'Аршамбо.

Супруги также достроили капеллу Бурбонов в Лионском соборе, начатую в 1486 году кардиналом Карлом Бурбонским. Эта капелла, выполненная в вычурном готическом стиле,

Не осталась без внимания герцогской четы и коллегиальная церковь в Мулене. Инициированный здесь ещё Иоанном II Бурбонским, культНепорочного Зачатиябыл поддержан и продолжен Пьером и Анной, в 1495 году сделавших пожертвование на содержание певчих, исполнявших литургиюМессы Непорочного Зачатия. Поддерживая и распространяя в своих владениях культНепорочного Зачатия, супруги в очередной раз показали себя сторонниками новаторских веяний, восприимчивыми к последним богословским и литургическим решениям Церкви. ТриптихБогоматерь во Славе, является очевидной отсылкой к этому культу и показывает преданность ему герцогской четы[393]. Похожее изображение, но ужеДевы Апокалипсиса, восседающей на полумесяце, можно увидеть на витраже в часовне, посвященной литургииНепорочного Зачатия. На этом же витраже показана встреча уЗолотых воротИоахима и Анны, родителей Девы Марии, нашедшая отражение и в очень известной картине Жана Эйя, хранящейся сейчас вНациональной галерее, что свидетельствует о близости между живописью и витражным искусством, запечатлевшим дорогие сердцу принцессы религиозные темы.

Что касается дворцовой капеллы в Риоме, то перед основанием коллегиального капитула, ей из коллегиальной церкви Мулена, в 1491 году, было передано в дар около сорока реликвий, включая зуб Людовика Святого. Это позволило проводить регулярные богослужения, а герцогская капелла стала играть такую же роль как церковь Сент-Шапель в Париже[394].

Существование в её личных владениях сразу трех подобий знаменитой парижской церкви, укрепляло духовную и кровную связь Анны с её святым предком Людовиком IX, основателем первой Сент-Шапель!

Принцесса и её резиденции

Многочисленные резиденции герцогской четы тоже подверглись реконструкции: в Жьене, Мулене, Крейе, Монлюсоне, Шательро, Шантелье и Бомануаре были начаты строительные работы. Однако герцогство Бурбонское было не единственным кого коснулось это начинание. Так замок Жьен стал первым, кому супруги де Божё в период с 1481 по начало 1490-х годов уделили внимание. Анна, очень привязанная к долине Луары, сделала Жьен одним из главнейших замков на Луаре. Она занялась строительством главного здания, чтобы сделать его достойным её статуса принцессы Франции, а затем возвела большой павильон, использовавшийся в качестве жилых помещений. Наконец, она построила ряд галерей, которые не были запланированы изначально, создав исключительный архитектурный ансамбль, не имевший в то время себе равных. Жилое здание имело два яруса в каждом из которых был большой зал и три спальни, а также галерею на каждом ярусе. Галерея обычно связывала все жилые помещения в замках. Однако в Жьене дело обстояло иначе: у каждого из двух ярусов была своя галерея. Значение такой планировки заключается в том, что Жьеном на равных владели оба супруга. Других подобных примеров во Франции не существует[395].

Впоследствии замок Мулен, ставший с 1488 года герцогской резиденцией, играл главную роль в архитектурных начинаниях супругов. Наличие на фасаде монограммы Пьера и Анны позволяет с уверенностью утверждать, что строительство замка было завершено ещё до смерти герцога в 1503 году.

Карл VIII часто и подолгу проживал в Мулене, что объясняет, почему Анна построила для своего брата отдельную резиденцию. В счетах казначея Юга Пинеля упоминаются работы, выполненные для государя, и говорится о "помещении в новом здании, которую мадам приказала построить для короля"[396].

Как и в Жьене, в Мулене герцогиня Бурбонская проявила своё пристрастие ко всему новому. Среди художественных новшеств, введенных герцогской четой, был кабинет, возможно, полностью обшитый деревянными панелями, что стало типичным для небольших комнат в конце XV — начале XVI веков. До сих пор искусствоведы относили их появление во Франции к периоду правления Людовика XII, а самым ранним примером считался кабинет в Блуа 1504 года. Однако упоминание кабинета (или даже двух) в счетах Анны, начиная с 1496 года, позволило пересмотреть эту дату и отнести её к правлению Карла VIII, что подчеркивает новаторский характер заказа этого кабинета в итальянском стиле в 1500-х годах, то есть ещё до правления Людовика XII и Анны Бретонской.

В 1496–1497 годах на герцогскую чету работало несколько каменщиков. Но только двое получали ежегодную пенсию и имели звание "мастер-каменщик": Марсо Родье и некий Мишеле. Счета Пинеля свидетельствует о том, что Марсо получал заказы непосредственно от герцогини, подтверждая, что именно она инициировала эти монументальные работы. К тому же есть документальное свидетельство того, что Анна лично отправила казначеям распоряжение об оплате работ[397].

Планы Бурбонов в области строительства были грандиозными, поэтому и замок Шантель, был подвергнут основательной реконструкции. Анна превратила эту средневековую крепость, к которой она была очень привязана, в роскошную резиденцию, расположив там библиотеку. Герцогиня украсила декор, в частности, добавив монументальный скульптурный ансамбль Святого Петра, Святой Анны и Святой Сусанны, выполненный знаменитым Жаном Шартрским и хранящийся сейчас в Лувре. Благодаря такому заказу Анна предстаёт как основательница новой династии. Её культурное, религиозное и политическое материнство, запечатлённое в камне в образах Святой Анны, наставляющей Деву Марию и Святую Сусанну, было очевидным для тех, кто посещал Шантеле.

Замок Бомануар, расположенный недалеко от Мулена, также подвергался многочисленным перестройкам, продолжавшимся и после смерти герцога Пьера. Однако замковый парк здесь был задуман как место для тихого отдыха, в то время как сады Мулена были на показ пышными. Герцогиня Бурбонская была настолько привязана к этому месту, что в 1505 году именно здесь была отпразднована свадьба Сюзанны и Карла Бурбон-Монпансье[398].

Память о принцессе Анне запечатленная в архитектуре

На монументальных постройках возведенных четой герцогов Бурбонских повсеместно присутствуют изображения их гербов и эмблем. Герб герцогов Бурбонских — "щит с лазурным полем усеянный тремя золотыми лилиями и пересеченный косой красной перевязью" — является производным от герба королей Франции. Герб принцессы Анны — "щит разделенный на два лазурных поля усеянных тремя золотыми лилиями и пересеченный усеченный косой красной перевязью".

Эта символика, в изобилии присутствующая на постройках в герцогских резиденциях, возвеличивала власть герцога и герцогини Бурбонских и отражала их стремление к славе и престижу. Например, фасад галереи в замке Мулен усеян эмблемами супругов, включая монограммыPиA, символизирующих власть, которой они обладали в королевстве. Кроме того,

Каменный фонтан во внутреннем дворе замка, выполненный в итальянском стиле, также украшен символами герцогской четы. Наконец, новая часовня Людовика Святого в герцогском замке, согласно описанию Ноэля Кузена 1620 года, покрыта "буквамиPиA, а также гербами Бурбонов и Франции, объединёнными или порознь, увитыми чертополохом и лентами с девизомНадежда»[399]. Другой очевидец упоминает о наличии оленей, поддерживающих герб Франции или Бурбонов, а также все того же чертополоха. Бурбоны настолько стремились к новшествам, что в росписи галереи Анны была изображена кукуруза, недавно привезённая и Америки.

Похожие украшения можно найти и в замке Крей, а один источник сообщает, что в замковой часовне находилось изваяние молящейся герцогской четы, на фоне крылатых оленей, короны изфлер-де-лиси девизаНадежда, символизирующих единстве двух домов — Франции и Бурбонов[400]. Были ли эти статуи похожи на те, что, вероятно, находились в галерее замка Мулен? В любом случае, политические амбиции Анны очевидны во всех её художественных и архитектурных заказах, а её власть и влияние нашли своё воплощение в камне и даже на гобеленах[401].

Заказы принцессы в области искусства подчинялись тем же требованиям отражения её происхождения и положения в королевстве, которые соблюдались в её письмах или в посвященных ей литературных произведениях. После рождения в 1491 году Сюзанны Анна все больше уделяла внимание дому Бурбонов, судьба которого теперь была связана с её единственной наследницей. Она стала больше заботиться об интересах герцогства, что видно по её заказам в области искусства, направленными на прославление образа Людовика Святого[402]. Последнее нельзя связывать исключительно с тем, что она стала герцогиней Бурбонской, ведь ранее мы видели, как Анна была привязана к своему статусу принцессы Франции, узаконившим её первенство при дворе до самой смерти. Напоминание о королевском происхождении служило не только для того, чтобы обосновать её право на власть сначала в королевстве, а позже в герцогстве, но и наглядно демонстрировало кровное родство между домами Франции и Бурбонов, подчеркивая происхождение последнего от королей. Анна же выступала в качестве дополнительного связующего звена между двумя родами.

Возвеличивание в искусстве королевского рода от Карла Великого до Людовика Святого

Мулен мог похвастаться галереей портретов членов рода Бурбонов, описанных очевидцами XVI века. Здесь были представлены герцоги и герцогини Бурбонские от их славного предка короля Людовика IX Святого до Карла III и Сюзанны. Подобный подход к возвеличиванию своей родословной с помощью портретов можно увидеть во дворце Маргариты Австрийской в Мехелене или в коллекции карандашных рисунков, созданных Жаном Клуэ по заказу Луизы Савойской. Большинство из этих картин были заказаны Анной и Пьером, в том числе, находившиеся в замке Крей, украшенные крылатыми оленями портреты Роберта Клермонского и его жены Беатрисы Бурбонской, основателей династии Бурбонов[403].

Как и в случае с книгами, заказы Анны в области искусства и архитектуры отражали её желание стать частью истории прославленной семьи и, в более широком смысле, истории королевства. Будучи королевской принцессой Франции, Анна всячески подчеркивала свою принадлежность и к дому Бурбонов, о чём свидетельствуют части, созданного около 1492–1493 годов, так называемогоЕвхаристического триптиха, приписываемого кисти Жана Эйя. Хотя Пьер Бурбонский занимает левую часть триптиха, некоторые детали "тонко указывают на то, что в этом портрете герцогской четы главенствуют именно Анна и её род"[404]. Во-первых, Пьер изображен с шейной цепью Ордена Святого Михаила, что связывает его с основателем ордена королем Людовиком XI. Герб Бурбонов выписан относительно сдержанно, в отличие от герба Анны и королевского дома Франции. Николь Рейно показала, что эти два герба ещё более выделялись до того, как алтарь был разделен на части. Более того, рентгеновские снимки показали, что на заднем плане, вокруг фигуры юной Сюзанны, видны составлявшие декор "следыфлер-де-лис". Альбер Шатле отмечает, что внешняя сторона двух ставен триптиха была покрыта голубой краской и усыпана золотымифлер-де-лис[405]. Наконец, стоит отметить разницу в положении двух супругов: Анна выглядит значительно выше своего мужа. Таким образом, в противоположность обычаю, именно принцесса придёт своему мужу и дочери королевское достоинство. В триптихеБогоматерь во Славе, также приписываемому Жану Эйю и заказанному Анной около 1498–1500 годов, превознесение королевского рода присутствует в меньшей степени. С другой стороны, Сюзанна снова изображена рядом с матерью, на которую указывает Святая Анна, тезка-покровительница принцессы, тем самым намекая на преемственность и передачу власти от матери к дочери. Обе изображены в коронах, подчеркивающих их династический статус.

В это же время чета Бурбонов продолжала реконструкцию герцогского дворца в Мулене, пристроив к нему дополнительное крыло и часовню, посвященную Людовику Святому. Анна все больше смирялась со своей ролью герцогини Бурбонской, хотя две её ипостаси (принцесса Франции и герцогиня) оставались в вечном противостоянии, и она никогда не отказывалась от роли первой. На эмали изКоллекции Уоллесав Лондоне Анна и Пьер изображены вместе со своими святыми покровителями, а на обороте — покровительствующие им Карл Великий и Людовик Святой.

Следует отметить, что образы этих двух государей были очень дороги и самим королям Франции, а Марта Вольф указывает, что они появляются на нескольких королевских заказах около 1500 года[406]. Так Жану Бурдишону заплатили за роспись, ныне утраченного, алтарного образа на котором Людовик Святой и Карл Великий представляли Карла VIII. ВЧасослове Людовика XIIиспользовались те же темы, что и вЖизнеописании святых Франции(Vie des saints en françoys), опубликованном в 1493 году парижским издателем Антуаном Вераром. Поразительно наблюдать, как Анна использовала королевскую иконографию в своих, разумеется, политических целях. Что ещё более важно, вполне вероятно, что Бурбоны заказывали картины, сюжеты которых затем использовались повторно в их различных строительных проектах по всему герцогству. Примеру Анны эксплуатировавшей образы Людовика Святого и Карла Великого, позже последовала и королева Анна Бретонская. На монументальной гробнице для своих родителей, заказанной Мишелю Коломбу, два святых короля находятся рядом с их покровителями, Святыми Франциском и Маргаритой, что свидетельствует о использования королевской символики для возвеличивания покойных герцога и герцогини Бретонских.

Искусство создания садов

Принцесса серьёзно интересовавшаяся искусством и архитектурой не пренебрегала и садоводством. Есть свидетельства существования садов в замках Монбризон, Риом, Мулен, Шантель, Сувиньи, Сен-Гальмье, Жьен и Бомануар[407]. В счетах связанных с резиденциями Анны в Бомануаре и Мулене упоминается о её непосредственном влиянии, как заказчика, на создание чудесных садов, очаровывавших современников.

Из не сохранившегося до наших дней эркера, с монументальных балконов и из многочисленных окон замка Мулен открывается вид на главный двор и обширные сады. Герцогская чета приобрела большое количество участков

Как и в Италии, во французских садах большую роль играли фонтаны, водоемы с островами и павильоны окруженные каналами[409]. Через каналы были переброшены, прекрасно дополнявшие декор, небольшие мостики[410]. Украшающий сад фонтан из каррарского мрамора, стал ещё одной новинкой, подмеченной принцессой в Лионе, у банкиров Каппони. За редким исключением, каррарский мрамор стал завозиться во Францию после 1500 года[411] и таким образом принцесса ещё раз продемонстрировала своё стремление к новизне, использовав в 1493 году этот камень, ещё малоизвестный во Франции, в своей главной резиденции. Вода, протекавшая по каналам, была подкрашена в розовый цвет, о чём свидетельствует счет, в котором упоминается оплата "угля [минерала] для получения розовой воды" и "флаконов для его хранения"[412].

В этих чудесных садах также были устроены искусственные гроты, "живой" лабиринт, возможно, скопированный с того, что был разбит королем Рене Анжуйским в Боже, и оранжерея, подобная той, что находилась в королевском замке Блуа. Интерес принцессы к экзотическим видам деревьев проявился в посадках апельсина, лимона, мирта, лавра, сосны и других видов произраставших по средиземноморскому побережью — флоры, которая так очаровала Карла VIII в Италии. То же было и в Бомануаре, где был заложен сад с лабиринтом, фонтаном и вольером.

В саду был и зверинец с экзотическими животными, такими как обезьяны, о которых Сюзанна упоминала в письме к матери. Но что случилось с дромадерами и львами, которые проживали здесь во времена герцога Иоанна II? Возможно, они все ещё находились в зверинце. Птицы были частью повседневной жизни принцев, поэтому соколы, попугаи или другие пернатые, содержались в Мулене в специальном птичнике, находившемся в ведении итальянца Филиппо дю Жардена, птичьего гувернер герцогини. В павильоне, схожем с птичником содержались карликовые кролики. Наконец, принцесса Анна как и королева Анна Бретонская страстно любила собак, занимавших в замке достойное место.

Принцесса эпохи Возрождения

Интерес принцессы к новинкам в политике или литературе, было всем хорошо известно. Искусство в этом плане не стало исключением, и Анна высоко ценила произведения в стилях Возрождения и Античности, дошедших до Мулена через фламандских и итальянских художников. Хотя войны на Апеннинском полуострове сыграли ключевую роль в появлении во Франции многих итальянских художников, они не стали источником интереса принцессы к искусству Возрождения, а послужили лишь катализатором.

Мулен находился недалеко от Лиона, где проживало много флорентийских банкиров, в том числе семьи Гаданьи и Каппони. В 1493 году Анна переписывалась с Каппони по поводу знаменитого фонтана из каррарского мрамора, характерного для искусства Возрождения как по орнаменту, так и по используемому материалу. Герцогиня возжелала этот прекрасный объект и намеревалась приобрести его любой ценой, в очередной раз продемонстрировав свой интерес к новизне:

[Ей] очень нравился фонтан из мрамора, который был в Лионе у банка Каппони и его компаньонов, [и она] пыталась заполучить этот фонтан и хотела, чтобы сенешаль Лиона приобрел его для неё, чтобы установить в садах замка Мулен[413].

Получив его в подарок от городских советников Лиона, Анна установила его в своих садах в Мулене, где эта жемчужина эпохи Возрождения находится и по сей день.

Герцогская столица, расположенная недалеко от Италии и в самом центре королевства, часто посещалась многочисленными итальянскими посольствами, которые принцесса охотно принимала. Послы часто имели при себе статусные подарки, и несомненно, преподносили герцогине новые предметы, пробуждавшие у неё интерес к итальянскому искусству.

Двор Бурбонов-Монпансье в Эгеперсе мог только усилить этот интерес: протеже Анны, Клара Гонзага, приехала во Францию в 1480-х годах со знаменитой картинойСвятой Себастьянкисти Андреа Мантеньи, которая могла быть частью её приданого[414]. С 1485 года Жильбер и Клара приняли при своём дворе ещё одного художника эпохи Возрождения — Бенедетто Гирландайо, чьеРождество Христово, хранящееся сейчас в Эгеперсе, было написано в 1490 году специально для графа Монпансье. Эта картина явно написана под влиянием мастеров фламандского Возрождения. Возможно, Гирландайо в Мулене познакомился с Жаном Эйем, который сам был учеником Хуго Ван дер Гуса, последователя Ван Эйка и Ван дер Вейдена. Если это так, то вполне вероятно, что герцогство под влиянием Анны, стало местом свидания флорентийского и фламандского искусства[415].

Интерес герцогини Бурбонской к античности в области орнамента и архитектурного убранства, с использованием античных форм и материалов, таких как белый мрамор, прослеживается с начала 1490-х годов. Подобные формы были использованы в несохранившихся до наших дней элементах украшения церкви Сент-Шапель в Бурбон-л'Аршамбо, от витражей (уничтоженных во времяРеволюции) до скульптурных ансамблей. Когда-то стену церкви украшал орнамент в виде генеалогического древа, сохранившиеся фрагменты которого свидетельствуют о интересе к Античности. Это снова показывает, как искусство использовалось для прославления знатного рода. Генеалогическое древо начиналось с Людовика Святого и Маргариты Прованской и заканчивалось Карлом III Бурбон-Монпансье и его женой Сюзанной. Обнаруженный не так давно рисунок, изображающий генеалогическое древо Сюзанны Бурбонской, свидетельствует о том, что и орнамент на стене церкви был выполнен в античном стиле[416].

Войны в Италии привели во Французское королевство множество художников и мастеров. Некоторые из них в 1497 году находились в Мулене: "Пьер из Неаполя, столяр, Доминго из Женевуа, садовник", "Гийом из Пьяченцы, строитель"[417] и другие.

28 марта 1495 года Карл VIII написал из Неаполя своему зятю Пьеру следующее:

Вы не поверите, какие прекрасные сады я увидел в этом городе. По-моему, чтобы превратить их в земной рай, не хватает только Адама и Евы, настолько они прекрасны и полны всяких замечательных и удивительных вещей, о чём я, надеюсь, смогу рассказать вам лично. К тому же я встретил в этой стране прекрасных живописцев и некоторых из них пришлю вам[418].

На рубеже 1500-х годов галерея в герцогском замке Мулен прославилась своей новаторской архитектурой и орнаментом. В период с 1497 по 1502 год современники Анны могли наблюдать за строительством "первого здания эпохи Возрождения во Франции", что ознаменовало появлении новой формы архитектуры: открытой галереи, центрального портика и капеллы покрытой

Художественное влияние Анны

Анна с юности зарекомендовала себя как принцесса эпохи Возрождения. На её художественные вкусы, несомненно, повлияли вкусы её матери Шарлотты и тёти Жанны де Валуа, герцогини Бурбонской. Став для своих современниц образцом в политике, христианской этике и культуре, Анна вдохновляла их на выбор живописцев, чем и объясняются частые переезды художников от одной покровительницы к другой. Все знатные дамы привлекали художников из одних и тех же центров творчества, прежде всего из Тура, Буржа и Лиона.

Например, когда Маргарита Австрийская, в память о своём покойном муже Филибере Савойском, решила построить монастырь в Бурк-ан-Бресс, она обратилась к двум известным в области культуры людям, Жану Лемеру де Бельжу и Жану Перреалю, которые посоветовали привлечь к работе над проектом ещё и скульптора Мишеля Коломба. Все трое в разное время выполняли заказы принцессы Анну и таким образом Маргарита наняла людей, которые уже отличились на службе у её тёти. В какой-то период своей жизни, эти люди также служили и Анне Бретонской, что говорит о том, что королева также пользовалась услугами художников, которых ей предлагала золовка. Так, Жан Перреаль спроектировал гробницу для родителей королевы, Франциска II Бретонского и Маргариты де Фуа, изваянную гениальным Мишелем Коломбом.

Очень заметное влияние принцессы Анны на Анну Бретонскую можно объяснить семейной близостью двух женщин, имевших возможность проводить время вместе, при французском дворе или в Мулене. Пример заказа Жану Эйю иллюстрирует эту близость. Около 1494 года художника попросили написать портрет Дофина Карла-Орланда, которому не исполнилось ещё и двух лет. Возможно Карл VIII и Анна Бретонская приняли это решение во время визита в Мулен, увидев портрет маленькой Сюзанны Бурбонской.

Не менее правдоподобным кажется и то, что герцогиня Бурбонская и её супруг хотели подарить картину ребёнку, крестным отцом которого был герцог Пьер. Поскольку супруги Бурбонские посетили Амбуаз в октябре 1493 года, они могли прихватить с собой и своего любимого художника[419].

Другой случай с серебряных дел мастером Арнулем де Вивье хорошо задокументирован. В счетах Анны Бретонской за декабрь 1492 года он сначала значится как "ювелир мадам Бурбонской", а через несколько месяцев — как "ювелир мадам" Анны Бретонской. Несомненно, что мастер перешел на службу к супруге Карла VIII по совету принцессы Анны. Однако известно и то, что, по крайней мере, в течение года, ювелир работал на обеих принцесс одновременно. Это можно принять за доказательство влияния герцогини Бурбонской на молодую королеву Франции в начале её царствования, а также рассматривать как факт того, что Анна, для принцесс начала XVI века, стала примером для подражания. А вот в 1500 году она сама воспользоваться услугами "ювелира королевы" Гийома Шарро.

Хотя Анна дважды "одалживала" Жана Эйя Карлу VIII (для написания портрета его невесты Маргариты Австрийской, а позже портрета его сына Карла-Орланда), она также и заимствовала художников у брата-короля. Об этом свидетельствует счет "на развлечения" короля за 1490–1491 годы, в котором зафиксированы выплаты Жану Бурдишону за несколько проектов для герцогской четы, включая генеалогическое древо герцогов Бурбонских и создание мебели для Святой капеллы в Бурбон-л'Аршамбо[420]. Кроме того, в 1501 году мастер-каменщик Марсо, работавший на реконструкции замка Мулен, назван одновременно "каменщиком короля и каменщиком принца Бурбонского". Карл VIII не только проводил политическую линию начатую его старшей сестрой но и перенял её интерес к искусству, вывозя во Францию художников-итальянцев.

От Карла VIII не отставала и Луиза Савойская, о чём свидетельствует присутствие у неё на службе Пьера Поле, известного какИтальянец. Этот бывший смотритель замка Мулен стал камердинером матери короля, а затем по распоряжения Франциска I был назначен управляющим строительными работами в Фонтенбло[421]. Кроме того, весьма оригинальный центральный портал галереи замка Мулен, возможно, возведенный под впечатлением от дворца Бельведер в Ватикане, несколько лет спустя стал примером для строителей Фонтенбло, где появилась так называемаяГалерея Франциска I.

Все эти примеры показывают, как Анна смогла, с присущим ей мастерством и утонченностью, распознать многочисленные таланты, впоследствии расцветшие на службе у принцев и принцесс эпохи Возрождения, как во Франции, так и Европе.

Эпилог

1521–1522 годы. На закате своей жизни, Анна удалилась в свою любимую резиденцию в Шантеле, подальше от суеты двора.

С момента своего восшествия на престол 1 января 1515 года Франциск I, по совету имевшей на него сильное влияние матери, Луизы Савойской, стремился навязать последним великим принца королевства власть централизованного государства. Король также не скрывал своих территориальных амбиций, становившихся все более очевидными.

Будучи более тридцати лет герцогиней Бурбонской, Анна могла лишь беспомощно наблюдать за тем, как королевская власть, которой она так верно помогала устоять и укрепиться, и ради блага которой так много сделала, становится все сильнее и сильнее. Будучи принцессой Франции и правительницей королевства, она почти слилась с ним или, по крайней мере, с ним отождествлялась, поскольку была связана кровными узами с царствующим родом. Её былое величие, её непревзойденное первенство при дворе, её власть во главе королевства, которую одновременно боялись и которой восхищались все во Франции и Европе, теперь были лишь далёкими воспоминаниями.

Постепенно дочь Людовика XI обратилась к иным заботам, посвятив себя укреплению своего герцогства, которое она желала сделать более обширным и могущественным. Во времена правления Пьера и Анны герцогство пережило свои самые лучшие времена и достигло несравненного великолепия. Методичная и непоколебимая, обладающая тактом и изяществом герцогиня привела герцогство к вершине его великолепия и могущества. Клод де Сейсель был прав: на заре XVI века дом Бурбонов возглавлял самое могущественное герцогство в королевстве.

Однако к концу 1510-х годов все надежды на обретение наследника исчезли: в 1517 году умер сын Сюзанны, маленький Франциск, граф де Монпансье, а в следующем году появились на свет мертворожденные близнецы. Хрупкая Сюзанна Бурбонская была изнурена этими последовательными смертями, ставшими огромной эмоциональной и политической потерей для неё и герцогства.

Для Анны десятилетие 1520 года стало временем разочарований и душевных терзаний. За периодом удач последовало время несчастий. 28 апреля 1521 года Сюзанна Бурбонская скончалась в своём замке Шательро, оплакиваемая своим мужем коннетаблем и матерью, вдовствующей герцогиней. Сюзанна была похоронена в семейной усыпальнице в Сувиньи, рядом с герцогом Пьером. Наступил момент, которого так опасалась Анна. Что станет с Бурбонне, Овернью и всеми другими владениями, присоединенными последним герцогом,  ведь наследников не осталось?

В прошлом Луиза Савойская внимательно следила за каждой беременностью Анны

Когда Сюзанны не стало, герцогиня Ангулемская, находившаяся теперь в зените своего могущества, поспешила заявить о своих правах на наследство Бурбонов, как ближайшая родственница покойной, её ближняя кузина по матери Маргарите Бурбонской, сестре герцога Пьера. Предвидя подобные претензии, в июле 1521 года Анна уступила все свои огромные владения герцогу Карлу III Бурбонскому, также являвшемуся наследником Сюзанны. Верила ли Анна в силу закона перед лицом притязаний своей племянницы Луизы? Несомненно, поскольку в следующем году, 6 ноября 1522 года в Шантеле, она составила вторую дарственную, в которой подчеркнула неоспоримый и необратимый характер своего решения вопреки притязаниям Луизы Савойской[422]. Анна оправдывала своё решение своей любовью к Карлу и желанием обеспечить преемственность дома Бурбонов, к которому принадлежала по своему браку.

Таким образом, она "сделала, учредила и объявила своим единственным наследником высокородного и могущественного принца монсеньора Карла, герцога Бурбонского, Оверньского и Шательро, супруга покойной мадам Сюзанны, единственной дочери её и покойного монсеньора герцога Пьера"[423]. В случае смерти герцога без наследника, Анна передавала все его наследство другим представителям рода, а именно: "монсеньору Людовику Бурбонскому, принцу де Ла-Рош-сюр-Йон, а в случае его смерти и в отсутствие у него наследников — монсеньору Карлу Бурбонскому", сыну Людовика Бурбон-Вандомского.

Этот юридический документ показывает, насколько сильно Анна пыталась оттеснить Луизу Савойскую от наследования престола герцогства Бурбонского.

Однако мать короля оспорила правомерность такого дарения в пользу коннетабля, заявив о себе как о законной герцогине Бурбонской и Оверньской. Это стало началом долгой судебной тяжбы, которую она инициировала, поддержанная своим сыном-королем, отстаивавшим права короны на наследство Бурбонов. Дело затянулось из-за медлительности Парижского Парламента, не желавшего удовлетворять амбиции Луизы Савойской и в последний раз продемонстрировавшего свою преданность принцессе Франции, с которой он когда-то тесно сотрудничал.

22 ноября 1522 года женщина, которая главенствовала в королевстве и при дворе на рубеже 1500-х годов, женщина, чья власть когда-то была столь ослепительной, смиренно и благочестиво скончалась, в соответствии с предписаниями, изложенными в еёНаставлениях. Смерть избавила Анну от лицезрения триумфа Луизы Савойской[424].

Женщина умерла, но терпеливо возводимое ей здание осталось. На протяжении всей своей жизни Анна создавала образ, основанный на отсылках кзерцалам принцев. Она представляла себя как пример для подражания в политике и этике, возрождая образы "мудрых дам правивших в древние времена", чьи добродетели так превозносила Кристина Пизанская. Таким образом Анна установила новый своеобразный стандарт для всех принцесс эпохи Возрождения.

Её политическая проницательность, благоразумие, преданность короне, любовь к искусству и стремление ко всему новому были подхвачены в XVI веке воспитанными ею принцессами, для которых Анна стала образцом добродетели, примером женской власти и эталоном в области культуры и искусства. Наделённая почти королевскими полномочиями, Луиза Савойская с 1524 по 1526 год осуществляла регентство, институциональная структура которого была заложена Анной. Маргарита Ангулемская, королева Наваррская, заказала для себяНаставления— квинтэссенцию средневековой мысли и зарождающегося гуманизма, рукопись которых впоследствии перешла к Диане де Пуатье, воспитанной при дворе герцогини Бурбонской. Наконец, великая королева и регентша Екатерина Медичи возобновила перестройку замка Мулен, превращенного принцессой Анной в первое во Франции здание в итальянском стиле.

Будучи последней великой дамой Средневековья и первой принцессой Возрождения, Анна Французская находилась на пересечении двух этих миров, искусно создав их гармоничный синтез.

Иллюстрации

Жан Эй, Пьер II Бурбонский и Святой Петр, левая панельЕвхаристического триптиха, ок. 1492–1493, масло по дереву (дуб), 84 × 77 см, Париж, Музей Лувра, Отдел живописи, инв. 9071.

Жан Эй, Анна Французская и святой Иоанн Евангелист, правая панельЕвхаристического триптиха, ок. 1492–1493, масло по дереву (дуб), 73 см × 53 см, Париж, Музей Лувра, Отдел живописи, инв. RF 535.

Жан Эй, Сюзанна Бурбонская, ок. 1492–1493, масло по дереву (дуб), 27 см × 16 см, Париж, Музей Лувра, Отдел живописи, инв. RF 1754.

Жан Эй,Триптих Богоматерь во Славе, ок. 1498–1500, масло по дереву (дуб), 189 см × 331 см, Мулен, собор Нотр-Дам, 1898/06/14. На правой панели Святая Анна представляет принцессу Анну и её дочь Сюзанну Бурбонскую; на левой панели Святой Петр представляет Пьера II Бурбонского.

Жан Шартрский,Святая Анна, наставляющая Деву Марию, ок. 1500–1503, известняк, 192 см × 78 см × 49 см, Париж, Музей Лувра, Отдел скульптур, инв. R. F. 1158.

Неизвестный автор, принцесса Анна и Пьер Бурбонский со Святой Анной и Святым Петром (лицевая сторона), ок. 1500 г., золото на полупрозрачной эмали, 4,5 см × 3,7 см, Лондон, Коллекция Уоллеса, инв. W34. На оборотной стороне изображены знаменитые предки супругов Карл Великий и Людовик IX Святого.

Симфорьен Шампье,Неф добродетельных дам, сцена преподнесения книги принцессе Анне, BnF, RLR, Vélins 1972. Эта миниатюра сопровождалась следующей надписью: "Здесь начинается небольшая книга под названиемНеф добродетельных дам,написанная метром Симфорьеном Шампье, посвященная и преподнесенная благороднейшей и добродетельнейшей даме принцессе Анне, герцогине Бурбонской и Оверньской".

Павильон принцессы Анны, новое крыло замка герцогов Бурбонских в Мулене.

Барельеф с гербом Бурбонов, между 1488 и 1503 годами, орех или фруктовое дерево, полихром и позолота, 58 см × 92,5 см × 3,5 см, Мулен, Музей Анны де Божё, инв. 95.112.1.

Horae ad usum Romanum, известные какЧасослов Анны Французской, принцесса Анна за молитвой, ок. 1473 г., миниатюра Жана Коломба, Нью-Йорк, Библиотека и музей Моргана, ms. M. 677, лист 42v°-43r°.

Psalmi poenitentiales, принцесса Анна со свитой в молитве перед Богородицей и младенцем Иисусом, миниатюра Жана Пишора, после 1503 г., Париж, BnF, ms. Latin 3637, fol. 1r°-2°.

Ордонанс Карла VIII о управление королевством в связи с его отъездом в Италию, король изображен в окружении четы герцогов Бурбонских и представителей трех сословий королевства, ок. 1494–1495 г., BnF, ms. Français 5743, fol. 1.

Устав Ордена Святого Михаила, Карл VIII и Пьер II Бурбонский перед Святым Михаилом, миниатюра Жана Эйя,

Библиография

"Mémoire adressé à la dame de Beaujeu sur les moyens d'unir le duché de Bretagne au domaine du roi de France (1485 ou 1486)", Revue historique, t. XXV, fasc. 2, 1884, p. 275–287.

"Mémoires de Jean Foulquart, procureur de l'échevinage à Reims (1479–1499)", Revue de Champagne et de Brie, t. II, 1877.

"Comptes de recettes et dépenses par Hugues Pinelle pour Anne de France à ses châteaux de Beaumanoir et de Moulins, du 1er octobre 1496 au 30 septembre 1497", dans MONICAT Jacques et FOURNOUX Bernard de, Chartes du Bourbonnais, 918–1522, Moulins, Crépin-Leblond, 1952.

"L'Ainsnée fille de fortune. Poème à la louange de la dame de Beaujeu, sœur de Charles VIII. Avec des notes par M. Lancelot", dans Mémoires de littérature, tirés des registres de l'Académie royale des inscriptions et belles lettres, t. VIII, 1729, p. 579–601.

ADRIAN Anne, "Anne de France et le mécénat féminin en France à l'aube de la Renaissance", dans Brou, un monument européen à l'aube de la Renaissance, Paris, Éditions du Patrimoine, 2007, p. 21–26.

ALLIROT Anne-Hélène, Filles de roy de France: princesses royales, mémoire de saint Louis et conscience dynastique (1270 à la fin du XIVe s.), Turnhout, Brepols, 2011.

AUTRAND Françoise, "La succession à la couronne de France et les ordonnances de 1374", dans Représentation, pouvoir et royauté à la fin du Moyen Âge, J. Blanchard (dir.), Paris, Picard, 1995, p. 25–32.

AUTRAND Françoise, Christine de Pizan, une femme en politique, Paris, Fayard, 2009.

BAURMEISTER Ursula, "À propos de la librairie de la chambre du roi: livres imprimés de la bibliothèque personnelle de François Ier", Bulletin du bibliophile, 2014/2, p. 225–281.

BERGER Élie, "Le titre de régent dans les actes de la chancellerie royale", Bibliothèque de l'École des chartes, 61, 1900, p. 413–425.

BLANCHARD Joël, Commynes et les procès politiques de Louis XI. Du nouveau sur la lèse-majesté, Paris, Picard, 2008.

BLANCHARD Joël, Louis XI, Paris, Perrin, 2015.

BLANCHARD Joël, Philippe de Commynes, Paris, Fayard, 2006.

BOUCHART Alain, Grandes chroniques de Bretagne, M.-L. Auger (éd.), Paris, CNRS éditions, 2013.

BRANTÔME Pierre de, Recueil des dames, poésies et tombeaux, E. Vaucheret (éd.), Paris, La Pléiade, 1991.

BRANTÔME Pierre de, Vie des dames illustres, Paris, Garnier, 1868.

BRESC-BAUTIER Geneviève, CRÉPIN-LEBLOND Thierry, TABURET-DELAHAYE Élisabeth et WOLFF Martha (dir.), France 1500. Entre Moyen Âge et Renaissance, Paris, RMN, 2010.

BRÉZÉ Jacques de, La Chasse, les dits du bon chien Souillard et les Louanges de madame Anne de France, G. Tilander (éd.), Cynegetica VI, Lund, 1959.

BROWN Cynthia J., "Le mécénat d'Anne de Bretagne et la politique du livre", dans Patronnes et mécènes en France à la Renaissance, K. Wilson-Chevalier (dir.), Saint-Étienne, Publications de l'université de Saint-Étienne, 2007, p. 195–224.

BROWN Cynthia J., The Queen's Library: Image-Making at the Court of Anne of Brittany, 1477–1514, Philadelphie, University of Pennsylvania Press, 2010.

BUSER Benjamin, Beziehungen der Mediceer zu Frankreich, Leipzig, Duncker & Humblot, 1879.

CARON Marie-Thérèse, Noblesse et pouvoir royal en France, XIIIe-XVIe siècle, Paris, Armand Colin, 1994.

CESSOLES Jacques de, Le Livre du jeu d'échecs, J.-M. Mehl (éd.), Paris, Stock, 1995.

CHAMPAGNE Durand de, Le Miroir des dames, C. Marazza (éd.), Paris, Champion, 1978.

CHAMPIER Symphorien, La Nef des dames vertueuses, J. Kem (éd.), Paris, Champion, 2007.

CHAMPOLLION-FIGEAC Aimé, Documents historiques inédits tirés des collections manuscrites de la Bibliothèque royale ou des archives et des bibliothèques des départements, Paris, 1841–1874.

CHASTEL André et KLEIN Robert, L'Europe de la Renaissance. L'âge de l'humanisme, Paris, Éditions de la Connaissance, 1963.

CHÂTELET André, Jean Prévost: le Maître de Moulins, Paris, Gallimard, 2001.

CHATENET Monique et CRÉPIN-LEBLOND Thierry (dir.), Anne de France. Art et pouvoir en 1500, Paris, Picard, 2014.

CHATENET Monique et GIRAULT Pierre-Gilles, Fastes de cour. Les enjeux d'un voyage princier à Blois en 1501, Rennes, Presses universitaires de Rennes, 2010.

CHATENET Monique, Les enseignements d'Anne de France à sa fille Suzanne de Bourbon, dans Anne de France. Art et pouvoir en 1500, Th. Crépin-Leblond et M. Chatenet (dir.), Paris, Picard, 2014, p. 51–64.

CHEVALIER Bernard, "Marie d'Anjou, une reine sans gloire, 1404–1463", dans Autour de Marguerite d'Écosse. Reines, princesses et dames du XVe siècle, Actes du colloque de Thouars, G. et Ph. Contamine (dir), Paris, Champion, 1999, p. 81–98.

CHOINET Pierre, Le Livre des trois âges, L. Scordia (éd.), Mont-Saint-Aignan, Publications de l'université de Rouen et du Havre, 2009.

CLOULAS Yvan, "Un caprice d'Anne de Beaujeu. La girafe de Laurent le Magnifique", dans Anne de Beaujeu et ses énigmes, Villefranche-sur-Saône, Hassier, 1984, p. 73–82.

CLUZEL Jean, Anne de France: fille de Louis XI, duchesse de Bourbon, Paris, Fayard, 2002.

COMMYNES Philippe de, Mémoires, éd. Lenglet Du Fresnoy.

Comptes de l'hôtel des rois de France aux XIVe et XVe siècles, L. Douët d'Arcq (éd.), Paris, J. Renouard, 1865.

CONDELLO Célia, Le Château ducal de Moulins (Allier) de Louis II de Bourbon à Anne de France: étude historique et archéologique d'une résidence princière (XIVe-XVIe siècle), thèse de doctorat sous la direction d'Élisabeth Chalmin-Sirot, Université Lyon 2, 2016.

CONTAMINE Philippe et Geneviève (dir.), Autour de Marguerite d'Écosse. Reines, princesses et dames du XVe siècle, Actes du colloque de Thouars, Paris, Champion, 1999.

CONTAMINE Philippe, "Un aspect de la tyrannie de Louis XI. Variations sur le thème du roi marieur", dans La Femme au Moyen Âge, M. Rouche et J. Heuclin (dir.), Maubeuge, Publications de la ville de Maubeuge, 1990.

Correspondance de Charles VIII et de ses conseillers avec Louis II de La Trémoille pendant la guerre de Bretagne, duc de La Trémoille (éd.), Paris, 1875.

COSANDEY Fanny, La Reine de France. Symbole et pouvoir, Paris, Gallimard, 2000.

CRÉPIN-LEBLOND Thierry, "Anne de France, une princesse entre deux mondes", dans Anne de France (1522–2022). Femme de pouvoir, princesse des arts, catalogue de l'exposition du musée Anne-de-Beaujeu de Moulins (2022), A. David-Chapy et G. Longo (dir.), Dijon, Faton, 2022, p. 18–25.

CROUZET Denis, "Désir de mort et puissance absolue de Charles VIII à Henri IV", Revue de synthèse, no 3–4, 1991, p. 423–441.

CROUZET Denis, Charles de Bourbon, connétable de France, Paris, Fayard, 2003.

CROUZET Denis, Le Haut Cœur de Catherine

DAVID-CHAPY Aubrée et LONGO Giulia (dir.), Anne de France (1522–2022). Femme de pouvoir, princesse des arts, Dijon, Faton, 2022.

DAVID-CHAPY Aubrée, "Correspondance des villes avec le roi et les princes. Les ressorts d'une coopération politique au temps de Charles VIII et d'Anne de France (1483–1490)", dans Correspondances urbaines. Les corps de ville et la circulation de l'information (XVe-XVIIe), Florence Alazard (dir.), Turnhout, Brepols, 2020, p. 303–320.

DAVID-CHAPY Aubrée, "La "Cour des Dames" d'Anne de France à Louise de Savoie: un espace de pouvoir à la rencontre de l'éthique et du politique", dans Femmes à la cour de France. Charges et fonctions (XVe-XVIIIe siècle), K. Wilson-Chevalier et C. Zum Kolk (dir.), Villeneuve-d'Ascq, Presses universitaires du Septentrion, 2018, p. 49–65.

DAVID-CHAPY Aubrée, "Louise de Savoie et Marguerite d'Autriche, princesses de la paix des Dames", dans La Paix des Dames, 1529, J. Dumont, L. Fagnart, P.-G. Girault et N. Le Roux (dir.), Tours, Presses universitaires François-Rabelais, 2021, p. 43–59.

DAVID-CHAPY Aubrée, "Pleurer la mort, exalter la vertu, inscrire dans l'histoire: La Déploration sur la mort d'Anne de France du seigneur de La Vauguyon", Annuaire Bulletin de la Société d'histoire de France, 2014, p. 127–178.

DAVID-CHAPY Aubrée, Anne de France, Louise de Savoie. Inventions d'un pouvoir au féminin, Paris, Garnier Classiques, 2016.

DELDICQUE Mathieu et HERMANT Maxence, "Commande et production de manuscrits enluminés en Bourbonnais à l'époque d'Anne de France", dans Anne de France (1522–2022). Femme de pouvoir, princesse des arts, A. David-Chapy et G. Longo (dir.), Dijon, Faton, 2022, p. 76–97.

DELDICQUE Mathieu, Le Dernier Commanditaire du Moyen Âge. L'amiral de Graville, vers 1440–1516, Villeneuve-d'Ascq, Presses universitaires du Septentrion, 2021.

DELISLE Léopold, Le Cabinet des manuscrits de la Bibliothèque impériale, Hildesheim, G. Olms (éd.), t. I, 1868.

DESHOULIÈRES François, Souvigny et Bourbon-l'Archambault, Paris, H. Laurens, 1935.

DESJARDINS Abel, Négociations diplomatiques de la France avec la Toscane, Paris, Imprimerie impériale, 1859–1875.

DOCQUIER Gilles, "Convoi exceptionnel ou tournée de gala: négociations, retour et accueil de Marguerite d'Autriche, épouse répudiée, dans les Pays-Bas (1493)", dans Pour la singulière affection qu'avons à luy: études bourguignonnes offertes à Jean-Marie Cauchies, P. Delsalle, G. Docquier, A. Marchandisse, B. Schnerb (dir.), Tunrhout, Brepols, 2017, p. 195–205.

DOM Morice, Mémoires pour servir de preuves à l'histoire ecclésiastique et civile de Bretagne, Paris, 1746.

DUPONT-PIERRART Nicole, Claire de Gonzague, comtesse de Bourbon-Montpensier (1464–1503). Une princesse italienne à la cour de France, Villeneuve-d'Ascq, Presses universitaires du Septentrion, 2017.

ÉDOUARD Sylvène, Le Corps d'une reine. Histoire singulière d'Élisabeth de Valois, 1546–1568, Rennes, Presses universitaires de Rennes, 2009.

EICHBERGER Dagmar, "Instrumentalising Art for Political Ends. Margaret of Austria, régente et gouvernante des pais bas de l'empereur", Femmes de pouvoir, femmes politiques durant les derniers siècles du Moyen Âge et au cours de la première Renaissance, É. Bousmar, A. Marchandisse et B. Schnerb (dir.), Liège-Genève, Droz, 2012, p. 571–584.

Femmes de pouvoir, femmes politiques durant les derniers siècles du Moyen Âge et au cours de la première Renaissance, E. Bousmar, A. Marchandisse et B. Schnerb (dir.), Liège-Genève, Droz, 2012.

FRAIOLI Déborah, "L'image de Jeanne d'Arc. Que doit-elle au milieu littéraire et religieux de son temps?", dans Jeanne d'Arc, une époque, un rayonnement, Paris, CNRS éditions, 1982, p. 191–196.

FRANCE Anne de, Enseignements à sa fille, T. Clavier et É. Viennot (éd.), Saint-Étienne, Publications de l'université de Saint-Étienne, 2006.

FRANCE Anne de, Enseignements d'Anne de France, duchesse de Bourbonnais et d'Auvergne, à sa fille Suzanne, M.-A. Chazaud (éd.), d'après le manuscrit original de Saint-Pétersbourg, Moulins, 1878.

GATOUILLAT Françoise, "Les peintres verriers dans les territoires des Bourbons entre la fin du XVe et le début du XVIe siècle", dans Anne de France (1522–2022). Femme de pouvoir, princesse des arts, A. David-Chapy et G. Longo (dir.), Dijon, Faton, 2022, p. 126–140.

GAUDE-FERRAGU Murielle, D'or et de cendres: la mort et les funérailles des princes dans le royaume de France au bas Moyen Âge, Villeneuve-d'Ascq, Presses universitaires du Septentrion, 2005.

GAUDE-FERRAGU Murielle, La Reine au Moyen Âge. Le pouvoir au féminin, XIVe-XVe siècle, Paris, Tallandier, 2014.

GIESEY Ralph E., Cérémonial et puissance souveraine. France XVe-XVIIe siècle, Paris, Armand Colin, EHESS, 1987.

GODEFROY Théodore, Histoire de Charles VIII, roi de France et des choses mémorables advenues en son royaume, Paris, 1684.

GRASSOREILLE Georges, "Un registre de comptes de la duchesse Anne", Revue bourbonnaise, 1887, p. 20–30, 52–62, 101–108.

GRINGORE Pierre, Les Entrées royales à Paris de Marie d'Angleterre (1514) et Claude de France (1517), C. J. Brown (éd.), Genève, Droz, 2005.

GUILLAUME Jean, "Anne de France à Gien. Le château d'une fille de roi", dans Anne de France. Art et pouvoir en 1500, Th. Crépin-Leblond et M. Chatenet (dir.), Paris, Picard, 2014, p. 165–176.

HABLOT Laurent, "La ceinture Espérance et les devises des Bourbons", dans Espérance. Le mécénat religieux des ducs de Bourbon, Fr. Perrot (éd.), Souvigny, 2001.

HAMON Étienne, "Les architectes des ducs de Bourbon (vers 1480-vers 1510)", dans Le Duché de Bourbon, des origines au connétable, Saint-Pourçain-sur-Sioule, Bleu Autour, 2001, p. 121–135.

HARSGOR Mickael, Recherches sur le personnel du Conseil du roi sous Charles VIII et Louis XII, Paris, Champion, 1980.

IACONO Giuseppe et Furone Salvatore, Les Marchands banquiers florentins et l'architecture à Lyon au XVIe siècle, Paris, Publisud, 1999.

JOUANNA Arlette, Le Pouvoir absolu. Naissance de l'imaginaire politique de la royauté, Paris, Gallimard, 2013.

KRYNEN Jacques, L'Empire du roi: idées et croyances politiques en France XIIIe-XVe, Paris, Gallimard, 1993.

L'ESTRANGE Elizabeth, "Le mécénat d'Anne de Bretagne", dans Patronnes et mécènes en France à la Renaissance, K. Wilson-Chevalier (dir.), Saint-Étienne, Publications de l'université de Saint-Étienne, 2007, p. 169–193.

L'ESTRANGE Elizabeth, "Sainte Anne et le mécénat d'Anne de France", dans Patronnes et mécènes en France à la Renaissance, K. Wilson-Chevalier (dir.), Saint-Étienne, Publications de l'université de Saint-Étienne, 2007, p. 135–154.

LA MURE Jean-Marie de, Histoire des ducs de Bourbon et des comtes de Forez, Paris, Potier, 1860.

La Paix des Dames, 1529, J. Dumont, L. Fagnart, P.-G. Girault et N. Le Roux (dir.), Tours, Presses universitaires François-Rabelais, 2021.

LABANDE-MAILFERT Yvonne, "Le mariage d'Anne de Bretagne et de Charles VIII vu par Érasme Brasca", Mémoires de la Société d'histoire et d'archéologie de Bretagne, 1978, t. LV, p. 17–42.

LABANDE-MAILFERT Yvonne,

LABANDE-MAILFERT Yvonne, Charles VIII, Paris, Fayard, 1986.

LAIDLAW James, "Les belles dames sans mercy d'Alain Chartier", dans Autour de Marguerite d'Écosse. Reines, princesses et dames du XVe siècle, G. et Ph. Contamine (dir.), Paris, Champion, 1999, p. 33–44.

LASSALMONIE Jean-François, "Un discours à trois voix sur le pouvoir. Le roi et les États généraux de 1484", dans Penser le pouvoir au Moyen Âge (VIIIe-XVe siècle), D. Boutet et J. Verger (dir.), Paris, Rue d'Ulm, 2000, p. 127–155.

Le Duché de Bourbon des origines au connétable, Saint-Pourçain-sur-Sioule, Bleu Autour, 2001.

LE ROUX Nicolas, La Faveur du roi: mignons et courtisans au temps des derniers Valois (vers 1547-vers 1589), Seyssel, Champ Vallon, 2000.

LEGARÉ Anne-Marie, "Charlotte de Savoie's Library", Journal of the Early Book Society, t. IV, 2001, p. 32–87.

LEGUAI André, Histoire du Bourbonnais, Paris, Presses universitaires de France, 1960.

LEQUAIN Élodie, "Anne de France et les livres, la tradition et le pouvoir", dans Patronnes et mécènes en France à la Renaissance, K. Wilson-Chevalier (dir.), Saint-Étienne, Publications de l'université de Saint-Étienne, 2007, p. 155–168.

LEQUAIN Élodie, "La maison de Bourbon, escolle de vertu et de perfection. Anne de France, Suzanne de Bourbon et Pierre Martin", Médiévales, 48, Princes et princesses à la fin du Moyen Âge, printemps 2005, p. 39–54.

LEYOUDEC Maud et RIVOLETTI Daniele (dir.), La Sculpture bourbonnaise entre Moyen Âge et Renaissance, Dijon, Faton, 2019.

Lettres de Charles VIII, P. Pélicier et B. de Mandrot (éd.), Paris, 1898–1905, 5 vol.

Lettres de Louis XI, J. Vaesen et É. Charavay (éd.), Paris, Renouard, 1887.

LORENTZ Philippe, "Anne de France et son peintre", dans Anne de France (1522–2022). Femme de pouvoir, princesse des arts, A. David-Chapy et G. Longo (dir.), Dijon, Faton, 2022, p. 98–107.

LORENTZ Philippe, "Jean Hey à Paris. Un vitrail de Saint-Germain-l'Auxerrois, paroisse des ducs de Bourbon", dans Anne de France. Art et pouvoir en 1500, Th. Crépin-Leblond et M. Chatenet (dir.), Paris, Picard, 2014, p. 145–158.

Louise de Savoie (1476–1531), P. Brioist, L. Fagnart et C. Michon (dir.), Rennes-Tours, Presses universitaires de Rennes-Presses universitaires François-Rabelais, 2015.

MARILLAC Guillaume de, Vie du connétable Charles de Bourbon, de 1490 à 1521 par Guillaume de Marillac son secrétaire, dans Choix de chroniques et mémoires relatifs à l'histoire de France, J.-A. C. Buchon (éd.), Paris, 1854.

MARTIN-ULRICH Claudie, ""Bon fruit et déceptable monde": Anne de Beaujeu et l'héritage augustinien", Reines et princesses au Moyen Âge, Cahiers du CRISIMA, no 5, 2001, vol. 1, p. 459–480.

MARTIN-ULRICH Claudie, Persona de la princesse à la Renaissance en France: personnage littéraire, personnage politique, Paris, Champion, 2004.

MASSELIN Jean, Journal des États généraux de France tenus à Tours en 1484 sous le règne de Charles VIII, publié et traduit par A. Bernier, Paris, Imprimerie royale, 1835.

MATARASSO Pauline, Queen's Mate: Three Women of Power in France on the Eve of the Renaissance (Anne de Beaujeu, Anne de Bretagne, Louise de Savoie), Aldershot, Ashgate, 2001.

MATHON M., Histoire de la ville et du château de Creil accompagnée des vues du château à différentes époques, Paris, 1861.

MATTÉONI Olivier, "Pierre II de Bourbon et Anne de France. Le livre, la sagesse, le pouvoir", dans Princes et princesses dans leur bibliothèque. Les Bourbons et les livres (XIIIe-début XVIe siècle), O. Mattéoni (dir.), Paris, Publications de la Sorbonne, 2022.

MATTÉONI Olivier, Servir le prince. Les officiers des ducs de Bourbon à la fin du Moyen Âge (1356–1523), Paris, Publications de la Sorbonne, 1998.

MATTÉONI Olivier, Un prince face à Louis XI. Jean II de Bourbon, une politique en procès, Paris, Presses universitaires de France, 2012.

MAULDE LA CLAVIÈRE René de, Procédures politiques du règne de Louis XII, Paris, Imprimerie nationale, 1885.

MÉRAS Mathieu, "La grande ordonnance d'Anne de France, duchesse de Bourbonnais et dame de Beaujolais sur la justice en Beaujolais", Bulletin des amis de Montluçon, 3e série, 36, 1985, p. 21–36.

MÉRAS Mathieu, "Anne et Pierre de Beaujeu en Beaujolais", dans Anne de Beaujeu et ses énigmes, Actes du colloque de Villefranche, mai 1983, Villefranche-sur-Saône, Hassier, 1984.

OFFENSTADT Nicolas, "Prophètes et médiatrices", dans Faire la paix au Moyen Âge, Paris, Odile Jacob, 2007.

Ordonnances des rois de France de la troisième race, J.-M. Pardessus (éd.), Paris, 1849.

PAPOUNAUD Benoît-Henry, "Le mécénat de Marguerite d'Autriche et la construction du monastère royal de Brou", dans Anne de France. Art et pouvoir en 1500, Th. Crépin-Leblond et M. Chatenet (dir.), Paris, Picard, 2014, p. 93–102.

PAVIOT Jacques, "Éléonore de Poitiers. Les Estats de France (Les Honneurs de la cour)", Annuaire-bulletin de la Société d'histoire de France, 1998.

PÉLICIER Paul, Essai sur le gouvernement de la dame de Beaujeu: 1483–1491, Marseille, Laffitte, 1983.

PICCO Dominique, "Réseaux de femmes, femmes en réseaux: avant-propos", Genre et histoire, no 12–13, printemps-automne 2013.

PIZAN Christine de, "Christine de Pizan's Epistre à la reine (1405)", Revue des langues romanes, t. 92, 1988.

PIZAN Christine de, L'Epistre d'Othea, G. Parussa (éd.), Genève, 1999.

PIZAN Christine de, Le Livre de la Cité des dames, E. Hicks et Th. Moreau (éd.), Paris, Stock, 1992.

PIZAN Christine de, Le Livre des trois vertus, ou le Trésor de la Cité des dames, C. C. Willard et E. Hicks (éd.), Paris, "Bibliothèque du XVe siècle", 1989.

PRADEL Pierre, "Le sculpteur Jean de Chartres et son atelier", Bulletin monumental, t. 104, no 1, 1946, p. 47–62.

PRADEL Pierre, Anne de France, 1461–1522, Paris, Publisud, 1986.

REYNAUD Nicole, "Les portraits des Bourbons au Louvre. Reconstitution d'un panneau du Maître de Moulins", Revue du Louvre, no 13, 1963, p. 159–166.

RICHARD Jean, "Les pouvoirs de Blanche de Castille", dans Femmes de pouvoir, femmes politiques durant les derniers siècles du Moyen Âge et au cours de la première Renaissance, E. Bousmar, A. Marchandisse et B. Schnerb (dir.), Liège-Genève, Droz, 2012.

RICHET Denis, La France moderne: l'esprit des institutions, Paris, Flammarion, 1973.

SAINT-GELAIS Jean de, Histoire de Louys XII, roy de France, pere du peuple et de plusieurs choses memorables advenues en France et en Italie jusques en l'an 1510, Th. Godefroy (éd.), Paris, 1622.

SEYSSEL Claude de, Les Louenges du roy Louis XIIe de ce nom (1508), P. Eichel-Lojkine et

TAMALIO Raffaele, Federigo Gonzaga alla Corte di francesco I, di Francia nel carteggio privato con Mantova, 1515–1517, Paris, Champion, 1994.

TEYSSOT Josiane, "Reine et princesse, Anne de France en Auvergne et Bourbonnais", dans Anne de France. Art et pouvoir en 1500, M. Chatenet et Th. Crépin-Leblond (dir.), Paris, Picard, 2014, p. 15–25.

TEYSSOT Josiane, Riom, capitale et bonne ville d'Auvergne, 1212–1557, Nonette, CREER, 1999.

TRANIÉ Ghislain, Philippe de Gueldre (1465–1547), "royne de Sicile" et "povre ver de terre", thèse de doctorat d'histoire moderne sous la direction de D. Crouzet, université de Paris-Sorbonne, IRCOM, 2012.

TROMBERT Florence, "Une reine de quatre ans à la cour de France: Marguerite d'Autriche, 1484–1485", dans Autour de Marguerite d'Écosse. Reines, princes et dames du XVe siècle, G. et P. Contamine (dir.), Paris, 1999, p. 123–157.

TUETEY Alexandre, Inventaire des biens de Charlotte de Savoie, BEC, 26, Paris, 1865.

VAUCHEZ André et PIERRE Benoist, Saint François de Paule et les Minimes en France de la fin du XVe au XVIIIe siècle, Tours, Presses universitaires François-Rabelais, 2011.

VIENNOT Éliane, "Comment contrecarrer la loi salique? Trois commanditaires de livres d'histoire au XVIe siècle: Anne de France, Louise de Savoie et Catherine de Médicis", dans Les Femmes et l'écriture de l'histoire 1400–1800, S. Steinberg et J.-C. Arnould (dir.), Mont-Saint-Aignan, Publications des universités de Rouen et du Havre, 2008, p. 73–88.

VIENNOT Éliane, "Gouverner masqués: Anne de France, Pierre de Beaujeu et la correspondance dite "de Charles VIII"", dans L'Épistolaire au XVIe siècle, Cahiers du Centre V.-L. Saulnier no 18, Paris, Éditions Rue d'Ulm, 2001.

VISSIÈRE Laurent, "Capitale malgré elle? Aigueperse au temps des Bourbon-Montpensier (v. 1415–1505)", Le Duché de Bourbon des origines au connétable, Saint-Pourçain-sur-Sioule, 2001, p. 153–168.

VRAND Caroline, "Anne de Bretagne et les arts: expression et mise en scène du pouvoir", dans Anne de France. Art et pouvoir en 1500, Th. Crépin-Leblond et M. Chatenet (dir.), Paris, Picard, 2014, p. 103–114.

WILSON-CHEVALIER Kathleen (dir.), Patronnes et mécènes en France à la Renaissance, Saint-Étienne, Publications de l'université de Saint-Étienne, 2007.

WILSON-CHEVALIER Kathleen et VIENNOT Éliane, Royaume de Fémynie. Pouvoirs, contraintes, espaces de liberté des femmes, de la Renaissance à la Fronde, Paris, Honoré Champion, 2000.

WOLFF Martha, "Anne de France et les artistes: princesse et commanditaire", dans Anne de France. Art et pouvoir en 1500, Th. Crépin-Leblond et M. Chatenet (dir.), Paris, Picard, 2014, p. 133–144.

ZEMON DAVIS Nathalie, Essai sur le don dans la France du XVIe siècle, Paris, Seuil, 2003.

ZUM KOLK Caroline, "La naissance de la "Cour des Dames": la maison de la reine de France et son personnel féminin (Moyen Âge-XVIe siècle)", dans Femmes à la cour de France. Charges et fonctions, XVe-XIXe siècle, K. Wilson-Chevalier et C. Zum Kolk (dir.), Villeneuve-d'Ascq, Presses universitaires du Septentrion, 2018, p. 23–47.

ZVEREVA Alexandra, ""Chose qui me donne de la peine et continuel travail plus que je ne vous puis dire". Louise de Savoie et les portraits au crayon", dans Louise de Savoie (1476–1531), P. Brioist, L. Fagnart et C. Michon (dir.), Rennes-Tours, Presses universitaires de Rennes-Presses universitaires François-Rabelais, 2015, p. 183–204.

Благодарности

В конце этой книги я хотела бы поблагодарить за всемерную поддержку своего мужа, а также свою маму за тщательную корректуру.

Я также хотела бы поблагодарить Тьерри Крепен-Леблона, Синтию Дж. Браун, Монику Шатене, Селию Конделло (†), Матье Дельдику, Жиля Докье, Николь Дюпон-Пьерар, Лоре Фаньяр, Максансу Эрманту, Каролину Джеймс, Николя Ле Ру, Оливье Маттеони, Даниэле Риволетти, Лорана Виссьера, Кэтлин Уилсон-Шевалье.

Я также благодарю Джулию Лонго, предложившую мне научное кураторство выставки "Анна Французская (1522–2022). Женщина власти, принцесса искусств" (март ― сентябрь 2022 года) и сокураторсто каталога выставки.

Наконец, я хотела бы поблагодарить Николя Грас-Пайена за согласие и энтузиазм поддержать этот книжный проект.

Примечания

1

A. David-Chapy, Anne de France, Louise de Savoie. Inventions d'un pouvoir au féminin, Paris, Garnier Classiques, 2016;M. Chatenet et Th. Crépin-Leblond(dir.), Anne de France. Art et pouvoir en 1500, Paris, Picard, 2014;A. David-Chapy et G. Longo(dir.), Anne de France (1522–2022). Femme de pouvoir, princesse des arts, Dijon, Faton, 2022.

2

G. Bresc-Bautier, Th. Crépin-Leblond, E. Taburet-Delahaye et M. Wolff (dir.), France 1500. Entre Moyen Âge et Renaissance, Paris, RMN, 2010.

3

D. Richet, La France moderne: l'esprit des institutions, Paris, Flammarion, 1973.

4

G. Bresc-Bautier, Th. Crépin-Leblond, E. Taburet-Delahaye et M. Wolff(dir.), France 1500…, op. cit.

5

J. Blanchard, Louis XI, Paris, Perrin, 2015, p. 25.

6

P. Pradel, Anne de France, Paris, Publisud, p. 12.

7

A. David-Chapy, "Pleurer la mort, exalter la vertu, inscrire dans l'histoire: la déploration sur la mort d'Anne de France du seigneur de La Vauguyon", Annuaire Bulletin de la Société d'histoire de France, 2014, p. 146–147.

8

O. Mattéoni, Un prince face à Louis XI. Jean II de Bourbon, une politique en procès, Paris, Presses universitaires de France, 2012.

9

Cl. de Seyssel, Les Louenges du roy Louis XIIe de ce nom (1508), P. Eichel-Lojkine et L. Vissière (éd.), Genève, Droz, 2009, p. 190.

10

Ph. Contamine, "Un aspect de la tyrannie de Louis XI. Variations sur le thème du roi marieur", dans La Femme au Moyen Âge, M. Rouche et J. Heuclin (dir.), Maubeuge, Publications de la ville de Maubeuge, 1990, p. 431–442.

11

Lettres de Louis XI, J. Vaesen et É. Charavay (éd.), t. III, Paris, Renouard, 1887, p. 173–174.

12

J.-M. de La Mure, Histoire des ducs de Bourbon et des comtes de Forez, Paris, Potier, 1860, t. III, Preuves, 130e, p. 218–219.

13

Comptes de l'hôtel des rois de France aux XIVe et XVe siècles, L. Douët d'Arcq (éd.), Paris, J. Renouard, 1865, p. 392–393.

14

AN,

15

A. David-Chapy, "Pleurer la mort…", art. cité, p. 145.

16

P. Choinet, Le Livre des trois âges, L. Scordia (éd.), Mont-Saint-Aignan, Publications de l'université de Rouen et du Havre, 2009.

17

Letter Book de Girolamo Zorzi, BM, Add 48067, folo 12 vo, cité par J. Blanchard, Philippe de Commynes, Paris, Fayard, 2006, p. 49.

18

A.-M. Legaré, "Charlotte de Savoie's Library", Journal of the Early Book Society, t. IV, 2001, p. 32–87.

19

A. Tuetey, Inventaire des biens de Charlotte de Savoie, BEC, 26, Paris, 1865 иL. Delisle, Le Cabinet des manuscrits de la Bibliothèque impériale, t. I, Hildesheim, G. Olms (éd.), 1868.

20

Anne de France, Enseignements à sa fille, T. Clavier et É. Viennot (éd.), Saint-Étienne, Publications de l'université de Saint-Étienne, 2006, p. 231–258.

21

Ordonnances des rois de France de la troisième race, t. XIX, p. 56–60.

22

Ibid., p. 58.

23

Ibid., p. 60.

24

Cl. de Seyssel, Les Louenges…, op. cit., p. 190.

25

A. Bouchart, Grandes chroniques de Bretagne, M.-L. Auger (éd.), Paris, CNRS éditions, 2013, p. 161.

26

Ph. de Commynes, Mémoires, éd. Lenglet Du Fresnoy, p. 474.

27

A. David-Chapy, "Pleurer la mort…", art. cité, p. 149.

28

BNF, ms. fr. 16630, folo 117.

29

P. Pélicier, Essai sur le gouvernement de la dame de Beaujeu: 1483–1491, Marseille, Laffitte, 1983, p. 43.

30

J.-M. de La Mure, Histoire des ducs de Bourbon…, op. cit., t. III, p. 324.

31

Ibid., p. 324–325.

32

P. Pélicier, Essai…, op. cit., p. 49–50.A. David-Chapy, "Correspondance des villes avec le roi et les princes. Les ressorts d'une coopération politique au temps de Charles VIII et d'Anne de France (1483–1490)", dans Correspondances urbaines. Les corps de ville et la circulation de l'information (XVe — XVIIe), F. Alazard (dir.), Turnhout, Brepols, 2020, p. 303–320.

33

J. Masselin, Journal des États généraux de France tenus à Tours en 1484 sous le règne de Charles VIII, publié et traduit par A. Bernier, Paris, Imprimerie royale, 1835, p. 385, 459, 475, 483–485, 537.

34

Ibid., p. 231.

35

A. Bouchart, Grandes chroniques de Bretagne, op. cit., p. 169.

36

"L'Ainsnée fille de fortune. Poème à la louange de la dame de Beaujeu, sœur de Charles VIII. Avec des notes par M. Lancelot", dans Mémoires de littérature, tirés des registres de l'Académie royale des inscriptions et belles lettres, 1729, t. VIII, strophe 52, p. 588.

37

A. Bouchart, Grandes chroniques de Bretagne, op. cit., p. 161.

38

Ibid.

39

J. Blanchard, Commynes et les procès politiques de Louis XI. Du nouveau sur la lèse-majesté, Paris, Picard, 2008, p. 52.

40

F. Cosandey, La Reine de France. Symbole et pouvoir, Paris, Gallimard, 2000, p. 304.

41

J. de Saint-Gelais, Histoire de Louys XII, roy de France, pere du peuple et de plusieurs choses memorables advenues en France et en Italie jusques en l'an 1510, Th. Godefroy (éd.), Paris, 1622, p. 45.

42

J. Masselin, Journal…, op. cit.

43

J.-F. Lassalmonie, "Un discours à trois voix sur le pouvoir. Le roi et les États généraux de 1484", Penser le pouvoir au Moyen Âge (VIIIe-XVe siècle), D. Boutet et J. Verger (dir.), Paris, Rue d'Ulm, 2000, p. 129.

44

J. Masselin, Journal…, op. cit., p. 99 et p. 701.

45

Ibid., p. 70.

46

Ibid., p. 143.

47

J. Krynen, L'Empire du roi: idées et croyances politiques en France XIIIe-XVe, Paris, Gallimard, 1993, p. 445.

48

Ibid.

49

J. Masselin, Journal…, op. cit., p. 227–228.

50

J. de Saint-Gelais, Histoire de Louys XII…, op. cit., p. 45.

51

Ibid.

52

J. Masselin, Journal…, op. cit., p. 702.

53

Ibid., p. 231–233.

54

Ibid.

55

A. Bouchart, Grandes chroniques de Bretagne, op. cit., p. 174–175.

56

Cl. de Seyssel, Les Louenges…, op. cit., p. 202.

57

D. Crouzet, Charles de Bourbon, connétable de France, Paris, Fayard, 2003, p. 204.

58

N. Le Roux, La Faveur du roi: mignons et courtisans au temps des derniers Valois (vers 1547 — vers 1589), Seyssel, Champ Vallon, 2000, p. 419.

59

A. Bouchart, Grandes chroniques de Bretagne, op. cit., p. 174.

60

M.-Th. Caron, Noblesse et pouvoir royal en France, XIIIe — XVIe siècle, Paris, Armand Colin, 1994.

61

Dom Morice, Mémoires pour servir de preuves à l'histoire ecclésiastique et civile de Bretagne, Paris, 1746, t. III, p. 527.

62

Dom Lobineau, Preuves de l'histoire de Bretagne, t. I, p. 757.

63

Dom Morice, Mémoires…, op. cit., p. 527–528.

64

"L'Ainsnée fille de fortune…", dans Mémoires…, op. cit., p. 588.

65

A. Bouchart, Grandes chroniques de Bretagne, op. cit., p.

66

R. de Maulde La Clavière, Procédures politiques du règne de Louis XII, Paris, Imprimerie nationale, 1885, p. 1086.

67

Ibid., p. 1089–1090.

68

J.-M. de La Mure, Histoire des ducs de Bourbon…, op. cit., p. 345–346.

69

Th. Godefroy, Histoire de Charles VIII, roi de France et des choses mémorables advenues en son royaume, G. de Jaligny (éd.), Paris, 1684, p. 467.

70

Th. Godefroy, Histoire de Charles VIII…, op. cit., p. 368.

71

Dom Morice, Mémoires…, op. cit., t. III, p. 496–499.

72

Ibid., p. 496.

73

Ibid., p. 497–498.

74

P. Pélicier, Essai…, op. cit., p. 266–269.

75

Ibid., p. 266.

76

Ibid., p. 267.

77

Dom Morice, Mémoires…, t. III, op. cit., p. 527.

78

Voir D. Crouzet, Charles de Bourbon…, op. cit., p. 115–238.

79

D. Crouzet, Le Haut Cœur de Catherine de Médicis, Paris, Albin Michel, 2005, p. 74.

80

P. Pélicier, Essai…, op. cit., p. 96.

81

"L'Ainsnée fille de fortune…", dans Mémoires…, op. cit., p. 585.

82

P. Pélicier, Essai…, op. cit., p. 130.

83

"Mémoire adressé à la dame de Beaujeu sur les moyens d'unir le duché de Bretagne au domaine du roi de France (1485 ou 1486)", Revue historique, t. XXV, fasc. 2, 1884, p. 275–287.

84

P. de Brantôme, Vie des dames illustres, Paris, Garnier, 1868, p. 259.

85

Ibid., p. 262.

86

P. Pélicier, Essai…, op. cit., p. 281.

87

Th. Godefroy, Histoire de Charles VIII…, op. cit., p. 451.

88

Lettre no 59, Correspondance de Charles VIII et de ses conseillers avec Louis II de La Trémoille pendant la guerre de Bretagne, duc de La Trémoille (éd.), Paris, 1875, p. 65.

89

Lettre no 42, Ibid., p. 46.

90

Lettre no 127, Ibid., p. 141–143.

91

Ibid., p. 142.

92

Ibid., p. 142–143.

93

P. de Brantôme, Vie des dames illustres, op. cit., p. 261.

94

Th. Godefroy, Histoire de Charles VIII…, op. cit., p. 274–275.

95

A. David-Chapy, "Pleurer la mort…", art. cité, p. 151.

96

Ch. de Pizan, Le Livre des trois vertus, ou le Trésor de la Cité des dames, C. C. Willard et E. Hicks (éd.), Paris, "Bibliothèque du XVe siècle", 1989, p. 66–68.

97

D. Picco, "Réseaux de femmes, femmes en réseaux: avant-propos", Genre et histoire, no 12–13, printemps-automne 2013.

98

J. Richard, "Les pouvoirs de Blanche de Castille", dans E. Bousmar, A. Marchandisse et B. Schnerb (dir.), Femmes de pouvoir, femmes politiques durant les derniers siècles du Moyen Âge et au cours de la première Renaissance, Liège-Genève, Droz, 2012, p. 97.

99

É. Berger, "Le titre de régent dans les actes de la chancellerie royale", Bibliothèque de l'École des chartes, no 61, 1900, p. 415.

100

M. Deldicque, Le Dernier Commanditaire du Moyen Âge. L'amiral de Graville, vers 1440–1516, Villeneuve-d'Ascq, Presses universitaires du Septentrion, 2021.

101

M. Harsgor, Recherches sur le personnel du Conseil du roi sous Charles VIII et Louis XII, Paris, Champion, 1980.

102

N. Le Roux, La Faveur du roi…, op. cit., p. 25.

103

Anne de France, Enseignements à sa fille…, op. cit., p. 65.

104

A. David-Chapy, Anne de France, Louise de Savoie…, op. cit., p. 453 et suivantes.

105

N. Le Roux, La Faveur du roi…, op. cit., p. 23.

106

Voir D. Crouzet, Charles de Bourbon…, op. cit.

107

Dom Calmet, Histoire de la Lorraine, t. IV, 1745, Preuves 294.

108

Th. Godefroy, Histoire de Charles VIII…, op. cit., p. 451–452.

109

Договор в Монтаржи, 13 октября 1484 г., BNF, coll. Doat, vol. X, fo 95.

110

Договор в Монтаржи, 25 октября 1484 г., вTh. Godefroy, Histoire de Charles VIII…, op. cit., p. 460–461.

111

A. Bouchart, Grandes chroniques de Bretagne, op. cit., p. 172.

112

Lettre d'Anne de France à Ludovic Sforza, vers 1482–1483, musée Anne-de-Beaujeu, Moulins.

113

J. Masselin, Journal…, op. cit., p. 227–231.

114

Y. Labande-Mailfert, Charles VIII, Paris, Fayard, 1986, p. 61.

115

G. de Jaligny, Histoire du roy Charles VIII, op. cit., p. 38 et 47.

116

A. Bouchart, Grandes chroniques de Bretagne, op. cit., p. 172.

117

Dom Morice, Mémoires…, op. cit., p. 497.

118

Ibid., p. 467.

119

Ibid.

120

Fr. Autrand, Christine de Pizan, une femme en politique, Paris, Fayard, 2009, p. 420.

121

Ibid.

122

Anne de France, Histoire du siège de Brest, T. Clavier et E. Viennot (éd.), Saint-Étienne, Presses de l'université de Saint-Étienne, 2006, p. 107–108.

123

M. Gaude-Ferragu, La

124

F. Cosandey, La Reine de France…, op. cit., p. 7.

125

AN, K 40, no 31, 17 июля 1316.

126

F. Cosandey, La Reine de France…, op. cit., p. 29.

127

Ordonnances des rois de France de la troisième race, J. M. Pardessus (éd.), Paris, 1849, t. VI, p. 26–31.

128

AN, J 401, no 6.

129

Ordonnances des rois…, op. cit., p. 46.

130

Ibid., p. 49.

131

Ibid., p. 49–50.

132

AN, J 402, no 10.

133

J. Krynen, L'Empire du roi…, op. cit., 1993.

134

A. Champollion-Figeac, Documents historiques inédits tirés des collections manuscrites de la Bibliothèque royale ou des archives et des bibliothèques des départements, Paris, 1841–1874, p. 468.

135

Ibid., p. 468–469.

136

Ibid., p. 470.

137

Ibid.

138

J. Blanchard, Commynes…, op. cit., p. 49.

139

Cl. de Seyssel, Les Louenges…, op. cit., p. 190.

140

P. de Brantôme, Vie des dames illustres, op. cit., p. 263.

141

Cl. de Seyssel, Les Louenges…, op. cit., p. 190.

142

J. Masselin, Journal…, op. cit., p. 229 et 705.

143

Fr. Autrand, Christine de Pizan…, op. cit., p. 236.

144

P. Pélicier, Essai…, op. cit., p. 249.

145

A. David-Chapy, Anne de France, Louise de Savoie…, op. cit., p. 209 et suivantes.

146

Fr. Autrand, "La succession à la couronne de France et les ordonnances de 1374", dans Représentation, pouvoir et royauté à la fin du Moyen Âge, J. Blanchard (dir.), Paris, Picard, 1995, p. 30.

147

Anne de France, Enseignements à sa fille…, op. cit., p. 64.

148

A.-H. Allirot, Filles de roy de France: princesses royales, mémoire de saint Louis et conscience dynastique (1270 à la fin du XIVe s.), Turnhout, Brepols, 2011.

149

Ibid.

150

"L'Ainsnée fille de fortune…", dans Mémoires…, op. cit., p. 588.

151

É. Viennot, "Gouverner masqués: Anne de France, Pierre de Beaujeu et la correspondance dite "de Charles VIII"", L'Épistolaire au XVIe siècle, Cahiers du Centre V.-L. Saulnier no 18, Paris, Éditions Rue d'Ulm, 2001.

152

N. Offenstadt, "Prophètes et médiatrices", dans Faire la paix au Moyen Âge, Paris, Odile Jacob, 2007.

153

"Christine de Pizan's Epistre à la reine (1405)", Revue des langues romanes, t. 92, 1988, p. 256.

154

Fr. Autrand, Christine de Pizan…, op. cit., p. 423.

155

A. Jouanna, Le Pouvoir absolu. Naissance de l'imaginaire politique de la royauté, Paris, Gallimard, 2013, p. 110.

156

A. David-Chapy, "Pleurer la mort…", art. cité, p. 149.

157

BNF, ms. fr. 15538, folo 107, 119, 139, 171, 188.

158

A. Bouchart, Grandes chroniques de Bretagne, op. cit., p. 173.

159

"L'Ainsnée fille de fortune…", dans Mémoires…, op. cit., p. 586.

160

BNF, ms. fr. 15538, 16 сентября 1485 г., folo 188.

161

Ibid., folo 119.

162

Ibid., folo 188.

163

Ibid., folo 139.

164

Th. Godefroy, Histoire de Charles VIII…, op. cit., p. 457–459.

165

Ibid., p. 458.

166

A. Bouchart, Grandes chroniques de Bretagne, op. cit., p. 172.

167

Ibid., p. 206–207.

168

Th. Godefroy, Histoire de Charles VIII…, op. cit., p. 460–461.

169

Ibid., p. 461.

170

BNF ms. fr. 15538, folo 171.

171

BNF, ms. lorrain 10, folo 11 et ms. lorrain 11, folo 26.

172

Lettres de Charles VIII, P. Pélicier et B. de Mandrot (éd.), t. III, pièces justificatives, no 1, p. 369–371.

173

Ibid., p. 371.

174

Ibid., pièces justificatives, no 2, p. 372–373.

175

M. Chatenet et P.-G. Girault, Fastes de cour. Les enjeux d'un voyage princier à Blois en 1501, Rennes, Presses universitaires de Rennes, 2010.

176

BNF, ms. fr. 3924, folo 17 ro et vo.

177

Archivio di Stato, A.G. 633. Je remercie Monique Chatenet de m'avoir communiqué cette lettre.

178

Anne de France, Enseignements à sa fille…, op. cit., p. 56.

179

"L'Ainsnée fille de fortune…", dans Mémoires…, op. cit., p. 594.

180

A. David-Chapy, "Pleurer la mort…", art. cité., p. 150.

181

S. Édouard, Le Corps d'une reine. Histoire singulière d'Élisabeth de Valois, 1546–1568, Rennes, Presses universitaires de Rennes, 2009.

182

Fl. Trombert, "Une reine de quatre ans à la cour de France: Marguerite d'Autriche, 1484–1485", dans Autour de Marguerite d'Écosse. Reines, princes et dames du XVe siècle, G. et P. Contamine (dir.), Paris, 1999, p. 123–157.

183

Y. Labande-Mailfert, "Le

184

Ibid., p. 26.

185

Ibid., p. 27.

186

B. Buser, Beziehungen der Mediceer zu Frankreich, Leipzig, 1879, chap. 7, no 30, p. 527–528.

187

Y. Labande-Mailfert, Charles VIII et son milieu (1470–1498), Paris, Klincksieck, 1975, p. 111.

188

Брачный договор датируется 1485 годом.

189

Anne de France, Enseignements à sa fille…, op. cit., p. 53.

190

A. Desjardins, Négociations diplomatiques de la France avec la Toscane, Paris, Imprimerie impériale, 1859–1875, t. I, p. 351.

191

P. Pradel, Anne de France, op. cit., p. 130.

192

BNF, ms. fr. 5085, folo 8 ro-vo.

193

Lettres de Charles VIII, op. cit., t. IV, no 798.

194

Lettres de Charles VIII, op. cit., p. 285.

195

Ibid., p. 216.

196

Ibid.

197

Bibliothèque de l'Institut, ms. Godefroy 254 et 291.

198

XXX

199

BNF, ms. fr. 5743.

200

BNF, ms. naf., 75, folo 24 вA. David-Chapy, "Pleurer la mort…", art. cité, p. 157.

201

BNF, ms. fr. 3924.

202

Ibid.

203

A. Leguai, Histoire du Bourbonnais, Paris, Presses universitaires de France, 1960.

204

AN, P 13883, C134.

205

M. Méras, "Anne et Pierre de Beaujeu en Beaujolais", dans Anne de Beaujeu et ses énigmes, Actes du colloque de Villefranche, mai 1983, Villefranche-sur-Saône, 1984, p. 46.

206

Ibid., p. 47.

207

J. Teyssot, "Reine et princesse, Anne de France en Auvergne et Bourbonnais", dans Monique Chatenet et Thierry Crépin-Leblond, Anne de France. Art et pouvoir en 1500, Paris, Picard, 2014, p. 20.

208

Ibid.

209

J. Cluzel, Anne de France: fille de Louis XI, duchesse de Bourbon, Paris, Fayard, 2002, p. 159.

210

M. Méras, "La grande ordonnance d'Anne de France, duchesse de Bourbonnais et dame de Beaujolais sur la justice en Beaujolais", Bulletin des amis de Montluçon, 3e série, 36, 1985, p. 21–36.

211

AN, P 1383.

212

M. Méras, "Anne et Pierre de Beaujeu en Beaujolais", dans Anne de Beaujeu…, op. cit, p. 48.

213

J. Cluzel, Anne de France…, op. cit., p. 161–162.

214

O. Mattéoni, Servir le prince. Les officiers des ducs de Bourbon à la fin du Moyen Âge (1356–1523), Paris, Publications de la Sorbonne, 1998, p. 132–133.

215

BNF, ms. fr. 22299, folo 246, 250 et 253.

216

Ibid., p. 135.

217

См. также,O. Matteoni, Servir le prince…, op. cit., p. 280–281.

218

BNF ms. fr. 22299, folo 193 et suivantes.

219

P. Pradel, Anne de France…, op. cit., p. 192.

220

BNF ms. fr. 22299, folo 200 et suivantes.

221

J. Teyssot, Riom, capitale et bonne ville d'Auvergne, 1212–1557, Nonette, CREER, 1999, p. 293–298.

222

Cl. de Seyssel, Les Louenges…, op. cit., p. 204–205.

223

D. Crouzet, Le Connétable de Bourbon…, op. cit., p. 265.

224

J.-M. de La Mure, Histoire des ducs de Bourbon…, op. cit., t. IV, pièce justificative no 133, p. 230–231.

225

D. de Champagne, Le Miroir des dames, Camillo Marazza (éd.), Paris, Champion, 1978, p. 85.

226

Ibid.

227

Ibid., p. 139–140.

228

Ch. de Pizan, Le Livre des trois vertus, op. cit., p. 9.

229

Anne de France, Enseignements à sa fille…, op. cit., p. 89–90.

230

Ibid.

231

C. Martin-Ulrich, Persona de la princesse à la Renaissance en France: personnage littéraire, personnage politique, Paris, Champion, 2004.

232

A.-H. Allirot, Filles de roy…, op. cit., p. 233.

233

Fl. Trombert, "Une reine de quatre ans…", dans Autour de Marguerite d'Autriche…, op. cit.

234

Th. Godefroy, Histoire de Charles VIII…, op. cit., p. 547.

235

BNF, ms. fr. 15538, folo 203.

236

P. Matarasso, Queen's Mate: Three Women of Power in France on the Eve of the Renaissance (Anne de Beaujeu, Anne de Bretagne, Louise de Savoie), Aldershot, Ashgate, 2001, p. 37.

237

BNF, ms. fr. 3924, folo 22 ro.

238

M. Gaude-Ferragu, La Reine…, op. cit., p. 139.

239

Y. Labande-Mailfert, "Le mariage d'Anne de Bretagne…", art. cité, p. 33.

240

E. L'Estrange, "Le mécénat d'Anne de Bretagne", dans Patronnes et mécènes en France à la Renaissance, K. Wilson-Chevalier (dir.), Saint-Étienne, Publications de l'université de Saint-Étienne, 2007, p. 169–193; иC. Brown, "Le mécénat d'Anne de Bretagne et la politique du livre", dans Ibid., p. 195–224.

241

M. Chatenet et P.-G. Girault, Fastes de cour…, op. cit.

242

Ibid., p. 46.

243

J. de Brézé, La Chasse, les dits du bon chien Souillard et les Louanges de madame Anne de France, G. Tilander (éd.), Cynegetica VI, Lund, 1959, p. 65.

244

J.-M. de La Mure, Histoire des ducs de Bourbon…, op. cit., p. 528.

245

Guillaume de Marillac, Vie du connétable Charles de Bourbon, de 1490 à 1521 par Guillaume de Marillac son secrétaire, dans Choix de chroniques et mémoires relatifs à l'histoire de France, J.-A. C. Buchon (éd.), p. 132.

246

BNF, ms. fr. 3924, folo 22 ro.

247

Ibid.

248

E. Lequain, "La maison de Bourbon, escolle de vertu et de perfection. Anne de France, Suzanne de Bourbon et Pierre Martin", Médiévales, 48, Princes et Princesses à la fin du Moyen Âge, printemps 2005, p. 39–54.

249

P. Martin, Traité de l'érudition et de l'enseignement des enfants des nobles, BSG, ms. 2221.

250

Ibid, folo 4 vo.

251

Это пролог к ​​Traité de l'éruditionадресованному Сюзанне, op. cit., folo 4vo.

252

Ibid., folo 38.

253

C. Martin-Ulrich, ""Bon fruit et déceptable monde": Anne de Beaujeu et l'héritage augustinien", Reines et princesses au Moyen Âge, Cahiers du CRISIMA, no 5, Montpellier, 2001, vol. 1, p. 469.

254

Anne de France, Enseignements à sa fille…, op. cit., p. 86–87.

255

Ibid., p. 61.

256

Ibid., p. 71.

257

A. David-Chapy, Anne de France, Louise de Savoie…, op. cit., p. 278–281.

258

A. Chastel et R. Klein, L'Europe de la Renaissance. L'âge de l'humanisme, Paris, 1963, p. 15.

259

Ch. de Pizan, L'Epistre d'Othea, G. Parussa (éd.), Genève, 1999.

260

Ch. de Pizan, Le Livre de la Cité des dames, E. Hicks et Th. Moreau (éd.), Paris, Stock, 1992, p. 114–116.

261

Ibid., p. 60 et 67.

262

Ibid., p. 59.

263

Ibid., p. 42.

264

Ch. de Pizan, Le Livre des trois vertus, op. cit., p. 66–68.

265

Anne de France, Enseignements à sa fille, op. cit., p. 60–61.

266

D. Crouzet, Le Haut de Catherine de Médicis, op. cit., p. 41 et 44.

267

P. Pélicier, Essai…, op. cit., p. 280–281.

268

Anne de France, Enseignements à sa fille…, op. cit., p. 77.

269

Correspondance de Charles VIII et de ses conseillers, op. cit., p. 98.

270

E. L'Estrange, "Sainte Anne", dans Patronnes et mécènes…, op. cit., p. 153–154.

271

A. David-Chapy, "Louise de Savoie et Marguerite d'Autriche, princesses de la paix des Dames", dans La Paix des Dames, 1529,J. Dumont, L. Fagnart, P. G. Girault et N. Le Roux(dir.), Tours, Presses universitaires François-Rabelais, 2021, p. 43–59.

272

G. Tranié, Philippe de Gueldre (1465–1547), "royne de Sicile" et "povre ver de terre", thèse de doctorat d'histoire moderne nouveau régime sous la direction de D. Crouzet, Université de Paris-Sorbonne, IRCOM, 2012.

273

S. Champier, La Nef des dames vertueuses, BNF, Rés. Vélins 1972 et Les Grandes Chroniques de Savoie, 1516, BNF, Rés. Velins 1173.

274

M. Chatenet, "Les enseignements d'Anne de France à sa fille Suzanne de Bourbon", dans Anne de France, Art et pouvoir, op. cit., p. 60.

275

Ch. de Pizan, Le Livre de la Cité des dames, op. cit.; J. de Cessoles, Le Livre du jeu d'échecs, J.-M. Mehl (éd.), Paris, Stock, 1995.

276

Th. Godefroy, Histoire de Charles VIII…, op. cit., p. 584.

277

Bibliothèque de l'Institut de France, ms. Godefroy 291, folo 76.

278

BNF ms. fr. 15538, folo 102.

279

Ibid., folo 197 et 200.

280

Correspondance de Charles VIII, op. cit., lettre № 85, p. 102.

281

BNF, ms. fr. 3924, folo 18 vo.

282

BNF, ms. fr. 3924, folo 15 vo.

283

Ibid., folo 15 ro vo.

284

N. Dupont-Pierrart, Claire de Gonzague, comtesse de Bourbon-Montpensier (1464–1503). Une princesse italienne à la cour de France, Villeneuve-d'Ascq, Presses universitaires du Septentrion, 2017, p. 102.

285

Minute, Arch. Nord, L. M. n 31.622.

286

Bibl. de l'Institut, 255, folo 3–4.

287

AsMn, Gonzaga, b. 626, 263.

288

Archivio di Milano, Autografi, carteggio 54.

289

N. Dupont-Pierrart, Claire de Gonzague…, op. cit., p. 213.

290

Ibid., p. 130.

291

Ibid., p. 263.

292

P. de Brantôme, Vie des dames illustres, op. cit., p. 262.

293

Mantoue, Archivio di Stato, A.G. 633.

294

B. Chevalier, "Marie d'Anjou, une reine sans gloire, 1404–1463", dans Autour de Marguerite d'Écosse, op. cit., p. 81–98.

295

P. de Brantôme, Vie des dames illustres, op. cit., p. 263.

296

Ibid., p. 263–264.

297

Ch. de Pizan, Le Livre de la Cité des dames, op. cit., p. 144–145.

298

AN, P 1385/2.

299

C. Zum Kolk, "La naissance de la "Cour des Dames": la maison de la reine de France et son personnel féminin (Moyen Âge-XVIe siècle)", dans Femmes à la cour de France. Charges et fonctions, XVe — XIXe siècle, op. cit., p. 35.

300

A. David-Chapy, "La "Cour des Dames" d'Anne de France à Louise de Savoie: un espace de pouvoir à la rencontre de l'éthique et du politique", dans Femmes à la cour de France, op. cit., p. 64.

301

K. Wilson-Chevalier et E. Viennot, Royaume de Fémynie. Pouvoirs, contraintes, espaces de liberté des femmes, de la Renaissance à la fronde, Paris, Honoré Champion, 2000, p. 6.

302

J. Paviot, "Éléonore de Poitiers. Les Estats de France (Les Honneurs de la Cour)", ABSHF, 1998, p. 75.

303

A. Bouchart, Grandes chroniques de Bretagne, op. cit., p. 170.

304

Y. Labande-Mailfert, "Le mariage d'Anne de Bretagne…", art. cité, p. 33–34.

305

P. Gringore, Les Entrées royales à Paris de Marie d'Angleterre (1514) et Claude de France (1517), C. J. Brown (éd.), Genève, Droz, 2005, p. 196–198.

306

J.-M. de La Mure, Histoire des ducs de Bourbon…, op. cit., p. 428.

307

P. Gringore, Les Entrées royales…, op. cit., p. 212–213.

308

Ibid.

309

Ibid., p. 243.

310

Ibid., p. 249.

311

Mantoue, Archivio di Stato, A.G. 633.

312

N. Zemon Davis, Essai sur le don dans la France du XVIe siècle, Paris, Seuil, 2003, p. 39.

313

J.-M. de La Mure, Histoire des ducs de Bourbon…, op. cit., t. III, p. 324.

314

"Mémoires de Jean Foulquart procureur de l'échevinage à Reims (1479–1499)", Revue de Champagne et de Brie, t. I, 1877, p. 47–48.

315

Ibid., III, p. 468.

316

Ibid., II, p. 290.

317

Th. Godefroy, Le Cérémonial françois, Paris, S. et G. Cramoisy, 1649., p. 760.

318

AM Lyon, BB 20 fo 73.

319

Y. Cloulas, "Un caprice d'Anne de Beaujeu. La girafe de Laurent le Magnifique", Anne de Beaujeu et ses énigmes, op. cit., p. 75.

320

AN, X1a 1490, folo 283 et 306 vo.

321

J. de Roye, Journal, t. II, p. 132.

322

Th. Godefroy, Le Cérémonial françois, op. cit., p. 188–189.

323

A. Zvereva, "Chose qui me donne de la peine et continuel travail plus que je ne vous puis dire". Louise de Savoie et les portraits au crayon", dans Louise de Savoie (1476–1531), Rennes-Tours, Presses universitaires de Rennes-Presses universitaires François-Rabelais, 2015, p. 183–204.

324

"L'Ainsnée fille de fortune…", dans Mémoires…, op. cit., p. 601.

325

J.-M. de La Mure, Histoire des ducs de Bourbon…, op. cit., t. IV, pièce justificative no 132 bis, p. 221–229.

326

M. Gaude-Ferragu, D'or et de cendres: la mort et les funérailles des princes dans le royaume de France au bas Moyen Âge, Villeneuve-d'Ascq, Presses universitaires du Septentrion, 2005.

327

J.-M. de La Mure, Histoire des ducs de Bourbon…, op. cit., t. IV, pièce justificative no 132 bis, p. 228.

328

R. E. Giesey, Cérémonial et puissance souveraine. France XVe — XVIIe siècle, Paris, Armand Colin, EHESS, 1987.

329

D. Crouzet, "Désir de mort et puissance absolue de Charles VIII à Henri IV", Revue de synthèse, no 3–4, 1991, p. 424.

330

O. Mattéoni, "Pierre II de Bourbon et Anne de France. Le livre, la sagesse, le pouvoir", Princes et princesses dans leur bibliothèque. Les Bourbons et les livres (XIIIe — début XVIe siècle), Paris, Éditions de la Sorbonne, 2022.

331

BNF, ms. fr. 125.

332

BNF, ms. latin 8133.

333

BNF, ms. latin 3637.

334

Chantilly, musée Condé, ms. 153–154.

335

BNF, ms. fr. 1841.

336

BNF, ms. fr. 916.

337

BNF, ms.fr. 2234.

338

Pierpont Morgan Library, ms. m 677.

339

BNF, ms. fr. 4993.

340

Saint-Pétersbourg, Bibliothèque nationale de Russie, ms. fr. Q. v. IV, 2.

341

U. Baurmeister, "À propos de la librairie de la chambre du roi: livres imprimés de la bibliothèque personnelle de François Ier", Bulletin du bibliophile, 2014/2, p. 225–281.

342

Anne de France, Enseignements à sa fille…, op. cit.

343

L'Abrégé des Chroniques de France, BNF, ms. naf. 4517, folo 1 et 2.

344

Ibid., folo 14 vo–15.

345

P. Martin, Traité de l'érudition, folo 3 vo 20 et 38.

346

BNF, RLR, Vélins 1972.

347

S. Champier, La Nef des dames vertueuses, Judith Kem (éd.), Paris, Champion, 2007, p. 116–117.

348

Ch. de Pizan, Le Livre De la Cité des dames, op. cit., p. 44–45.

349

BNF, ms. naf. 4517.

350

Ibid., folo 4 vo.

351

352

D. Fraioli, "L'image de Jeanne d'Arc. Que doitelle au milieu littéraire et religieux de son temps", dans Jeanne d'Arc, une époque, un rayonnement, Paris, CNRS, 1982, p. 194.

353

J. Laidlaw, "Les belles dames sans mercy d'Alain Chartier", dans Autour de Marguerite d'Écosse…, op. cit., p. 43.

354

"L'Ainsnée fille de fortune…", dans Mémoires…, op. cit., vers 34, p. 586.

355

BNF, ms. fr. 2608.

356

BNF, ms. vélins 124 f, fonds Rothschild 3151 (2503a).

357

S. Champier, La Nef des dames vertueuses, op. cit., prologue, folo 1.

358

BNF, ms. fr. 5715.

359

C. J. Brown, The Queen's Library: Image-Making at the Court of Anne of Brittany, 1477–1514, Philadelphie, University of Pennsylvania Press, 2010.

360

"L'Ainsnée fille de fortune…", dans Mémoires…, op. cit., p. 592.

361

J. de Brézé, La Chasse, les dits du bon chien Souillard et les Louanges de madame Anne de France, op. cit., p. 66.

362

Ibid., p. 65.

363

Ibid.

364

BNF, ms. lat. 8133.

365

Ibid.

366

"L'Ainsnée fille de fortune…", dans Mémoires…, op. cit., p. 587.

367

Ibid., p. 581–582.

368

Ibid., p. 588.

369

J. de Brézé, La Chasse, les dits du bon chien Souillard et les Louanges de madame Anne de France, op. cit., p. 64.

370

Ibid.

371

J. de Brézé, La Chasse, les dits du bon chien Souillard et les Louanges de madame Anne de France, op. cit., p. 64.

372

J. Lemaire de Belges, Le Temple d'honneur et de vertus, p. 222.

373

D. Crouzet, Le Haut Cœur…, op. cit., p. 50.

374

J. de Brézé, La Chasse, les dits du bon chien Souillard et les Louanges de madame Anne de France, op. cit., p. 64.

375

J. Lemaire de Belges, Le Temple d'honneur…, op. cit., p. 222.

376

M. Deldicque, Le Dernier Commanditaire du Moyen Âge…, op. cit., p. 386.

377

A. Adrian, "Anne de France et le mécénat féminin en France à l'aube de la Renaissance", dans Brou, un monument européen à l'aube de la Renaissance, Paris, Éditions du Patrimoine, 2007, p. 21–26.

378

Compte de 1500–1501: AN P 1385/2 опубликовано вG. Grassoreille, "Un registre de comptes de la duchesse Anne", Revue bourbonnaise, 1887. Compte de 1496–1497: AN, P 1355, c. 120, "Comptes de recettes et dépenses par Hugues Pinelle pour Anne de France à ses châteaux de Beaumanoir et de Moulins, du 1er octobre 1496 au 30 septembre 1497", transcrit dans Jacques Monicat et Bernard de Fournoux, Chartes du Bourbonnais, 918–1522, Moulins, 1952, p. 401.

379

Ph. Lorentz, "Anne de France et son peintre", dans Anne de France (1522–2022). Femme de pouvoir, princesse des arts, A. David-Chapy et G. Longo (dir.), Dijon, Faton, 2022, p. 98–107.

380

J. Hey, Portrait de Marguerite d'Autriche, vers 1490, New York, Metropolitan Museum of Arts.

381

J. Hey, Triptyque eucharistique, Pierre II, sire de Beaujeu et duc de Bourbon présenté par saint Pierre et Anne de France, dame de Beaujeu, duchesse de Bourbon, présentée par saint Jean l'évangéliste, vers 1493, Paris, Louvre.

382

J. Hey, Triptyque de la Vierge en gloire, dit Triptyque du Maître de Moulins, vers 1498–1503, Moulins, cathédrale Notre-Dame.

383

Ordonnance de fondation de la collégiale de l'ordre de Saint-Michel, BNF, ms. fr. 14363 иM. Deldicque et M. Hermant, "Commande et production de manuscrits enluminés en Bourbonnais à l'époque d'Anne de France", dans Anne de France (1522–2022)…, op. cit., p. 86–87.

384

Fr. Gatouillat, "Les peintres verriers dans les territoires des Bourbons entre la fin du XVe et le début du XVIe siècle", dans Ibid., p. 127–133.

385

Ph. Lorentz, "Jean Hey à Paris", dans Anne de France. Art et pouvoir, op. cit., p. 156.

386

D. Rivoletti, "L'insaisissable Michel Colombe et la sculpture bourbonnaise au temps des ducs Jean II et Pierre II", dans La Sculpture bourbonnaise entre Moyen Âge et Renaissance, M. Leyoudec et D. Rivoletti (éd.), Dijon, Faton, 2019, p. 21.

387

Ibid., p. 22.

388

P. Pradel, "Le sculpteur Jean de Chartres et son atelier", Bulletin monumental, t. 104, no 1, 1946, p. 47–62.

389

Цитируется вD. Rivoletti, "Sculpter pour les ducs: Jean de Chartres", dans La Sculpture bourbonnaise…, op. cit., p. 31.

390

G. Grassoreille, "Un registre de comptes…", art. cité, p. 102.

391

A. Vauchez et B. Pierre, Saint François de Paule et les Minimes en France de la fin du XVe au XVIIIe siècle, Tours, Presses universitaires François-Rabelais, 2011.

392

F. Deshoulières, Souvigny et Bourbon-l'Archambault, Paris, 1935, p. 102–104;É. Hamon, "Les architectes des ducs de Bourbon (vers 1480-vers 1510)", dans Le Duché de Bourbon, des origines au connétable…, op. cit., p. 134;O. Mattéoni, Un prince face à Louis XI…, op. cit., p. 204.

393

Ibid., p. 213.

394

J. Teyssot, Riom, capitale…, op. cit.,

395

По этому вопросу см.J. Guillaume, "Anne de France à Gien. Le château d'une fille de roi", dans Anne de France. Art et pouvoir, op. cit., p. 173.

396

"Comptes de recettes et dépenses par Hugues Pinelle", art. cité, p. 401. Сведения о работах, проведенных в замках Анны, взяты из диссертацииC. Condello, Le Château ducal de Moulins (Allier) de Louis II de Bourbon à Anne de France: étude historique et archéologique d'une résidence princière (XIVe — XVIe siècle), thèse de doctorat sous la direction d'E. Chalmin-Sirot, Université Lyon 2, 2016.

397

France 1500…, op. cit., p. 128.

398

C. Condello, Le Château ducal de Moulins…, op. cit., p. 844.

399

Ibid., p. 849.

400

M. Mathon, Histoire de la ville et du château de Creil accompagnée des vues du château à différentes époques, Paris, 1861, p. 22–23.

401

C. Condello, Le Château ducal de Moulins…, op. cit., p. 864.

402

E. L'Estrange, "Sainte Anne et le mécénat d'Anne de France", dans Patronnes et mécènes…, op. cit., p. 144 et suivantes.

403

Th. Crépin-Leblond, "Anne de France, une princesse entre deux mondes", dans Anne de France (1522–2022)…, op. cit., p. 23.

404

N. Reynaud, "Les portraits des Bourbons au Louvre. Reconstitution d'un panneau du Maître de Moulins", Revue du Louvre, no 13, 1963, p. 159–166.

405

A. Châtelet, Jean Prévost: le Maître de Moulins, Paris, Gallimard, 2001, p. 177.

406

M. Wolff, "Anne de France et les artistes: princesse et commanditaire", dans Anne de France. Art et pouvoir, op. cit., p. 139.

407

O. Mattéoni, Servir le prince…, op. cit., p. 195.

408

AN, P 13552, no 120 et transcrit dans les Chartes du Bourbonnais…, op. cit., p. 410–411.

409

C. Condello, Le Château ducal de Moulins…, op. cit., p. 824.

410

Chartes du Bourbonnais…, op. cit., p. 395.

411

C. Klapisch-Zuber, Les Maîtres du marbre de Carrare 1300–1600, Abbeville, 1969, p. 225.

412

Chartes du Bourbonnais…, op. cit., p. 394.

413

G. Iacono et S. Furone, Les Marchands banquiers florentins et l'architecture à Lyon au XVIe siècle, Paris, Publisud, 1999, p. 27.

414

N. Dupont-Pierrart, Claire de Gonzague…, op. cit.

415

Ibid., p. 140 et suivantes.

416

D. Rivoletti, "Regards vers l'Italie", dans La Sculpture bourbonnaise…, op. cit., p. 42.

417

J.-M. de La Mure, Histoire des ducs de Bourbon…, op. cit., p. 453–454.

418

Lettres de Charles VIII, P. Pélicier et B. de Mandrot (éd.), op. cit., t. IV, p. 185–186.

419

C. Vrand, "Anne de Bretagne et les arts: expression et mise en scène du pouvoir", dans Anne de France. Art et pouvoir, op. cit., p. 104.

420

M. Wolff, "Anne de France et les artistes", art. cité, p. 140.

421

Th. Crépin-Leblond, "Anne de France, une princesse entre deux mondes", dans Anne de France (1522–2022)…, op. cit.

422

Завещание и дарственная принцессы Анны были опубликованы вJ.-M. de La Mure, Histoire des ducs de Bourbon…, op. cit., no 134c, 134d et 134e, p. 234–237. Завещание Сюзанны Бурбонской, Ibid., no 134b, p. 232–234.

423

Дарственная принцессы Анны Карлу де Бурбону, Ibid., no 134c, p. 234.

424

Предполагаемая измена коннетабля, его бегство и обвинение в оскорблении величества послужили последним предлогом для конфискации Бурбонне в пользу матери короля в 1527 году. После её смерти в 1531 году герцогство было включено в состав Короны.