Александр Сергеевич Лукомский

Добровольческая армия

Глава VII

Александр Лукомский

Художественное оформлениеАлександра Воробьева

Составление и предисловиеВладимира Черкасова-Георгиевского

В оформлении обложки использована фотография, предоставленная ФГУП МИА «Россия сегодня»

* * *

Крупнейший штабной деятель и энтузиаст армейского строительства

«При массе работы, личной жизни у меня было очень мало… Мои наблюдения больше относятся к официальным сферам, и отчасти источниками их являлись члены Государственной Думы и Государственного Совета»

Александр Сергеевич Лукомский был на высших штабных должностях русской армии на Великой войне, как и потом в Белой армии. С 1916 года генерал-квартирмейстер, а затем и начальник штаба Верховного главнокомандующего. При создании Добровольческой армии генерал Лукомский – начальник ее штаба, позже начальник Военного управления у главкома генерала А. И. Деникина, затем являлся председателем Особого совещания при этом главкоме ВСЮР – Вооружённых сил Юга России. Судьба генерала была предопределена: рожденный в семье военного инженера, он, подобно многим российским дворянам, с детства следовал по стопам отца.

Дворяне Лукомские получили свою фамилию от города Лукомль (ныне Витебская область Белоруссии), который с XII века являлся центром удельного Лукомского княжества, где правили представители полоцкой ветви Рюриковичей. Некоторые роды Лукомских были с княжеским титулом, а ветка генерала А. С. Лукомского известна по его предку Степану Ивановичу, имевшему в XVIII веке крупные землевладения на Черниговщине и Полтавщине. Александр Лукомский родился в 1868 году в Полтавской губернии и, как когда-то его отец, был определён в кадетское училище, только не в Киевское, как родитель, а в Петровское Полтавское. Потом А. Лукомский стал юнкером Николаевского инженерного училища в Петербурге вслед за учившимся там ранее отцом.

Это училище готовило офицеров инженерных войск. Среди его преподавателей был знаменитый Д. И. Менделеев, как и другие выдающиеся учёные-практики – академик Б. С. Якоби, занимавшийся исследованием электрического способа взрывания, П. Н. Яблочков, работавший над созданием дуговой электролампы. Такая среда создавала предметное, самое насущное восприятие армейских задач, что заложило в Лукомском вкус к созиданию воинской структуры. 11 августа 1888 года он был произведён в подпоручики. Служил в 11-м сапёрном Императора Николая I батальоне. Эти сапёры привыкли работать под огнём. В 1852 году батальону пожаловано Георгиевское знамя с надписью: «За отличие при переходе чрез Балканский хребет в 1829 г., за поход в Анди в июне и взятие Дарго 6 июля 1845 г.». Он участвовал в покорении Западного Кавказа и в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, брал штурмом крепость Геок-Тепе 12 января 1881 года.

Николаевское военно-инженерное училище в Петербурге, где обучался А. С. Лукомский

Урок фехтования в училище

Затем А. Лукомский поступил в петербургскую Николаевскую академию Генерального штаба, которую окончил в 1897 году и «за отличные успехи в науках» произведён в штабс-капитаны. Потом Лукомский служил в разных частях адъютантом, а в 1902 году женился на дочери командующего генерала М. И. Драгомирова Софье. Свадьбу сыграли в штабе Киевского военного округа. Тесть был крупнейший военный теоретик Российской империи 2-й половины XIX века, один из ведущих военных педагогов того времени: Драгомиров возглавлял в 1878 году Академию Генштаба, его «Учебник тактики» служил настольной книгой для нескольких поколений военачальников России. Лукомский попал в превосходное офицерское семейное окружение, братья жены – генералы Абрам и Владимир Драгомировы, полковник Александр Драгомиров. Несмотря на следующие невзгоды и испытания вплоть до смертного приговора у красных (см. в этой книге), Софья всегда старалась не разлучаться с мужем, жили дружно, вырастили сына и дочку. Софья Лукомская скончается в США в 1953 году, будет похоронена на кладбище при Успенском женском монастыре РПЦЗ в Ново-Дивееве.

Александр Лукомский и его супруга Софья Драгомирова (портрет работы В. Серова)

А. Лукомский постоянно исследовал армейское дело. С 1905 по 1908 год в военном и литературном столичном журнале «Разведчик» и газете «Русский инвалид» был помещён ряд его статей, посвящённых военным проблемам. На этом поприще генерал А. Лукомский пересекался с тогда штабс-капитаном А. Деникиным, его будущим ближайшим командиром. Деникин сотрудничал в «Разведчике», начиная со своей первой публикации в 1898 году юмористического рассказа «Старый генерал».

Выдающимся выделился А. С. Лукомский как руководитель мобилизации русской армии на Первую мировую войну. В 1910 году его произвели в генерал-майоры и назначили начальником мобилизационного отдела Главного управления Генерального штаба. Под руководством Лукомского ввели новое мобилизационное расписание, предусматривавшее как общую мобилизацию на случай войны с Германией и Австро-Венгрией, так и ряд частных при столкновениях с соседями на южных и восточных окраинах. Через законодательные учреждения под его началом провели законопроекты по изменениям Устава о воинской повинности, доведение до полных норм запасов военного времени. С началом мобилизации на Великую войну в 1914 году генерал Лукомский стал начальником канцелярии Военного министерства. По мобилизации было призвано из запаса 3 115 000 человек. Это ратники государственного ополчения I разряда 40–43 лет, отбывшие в свое время действительную военную службу. Они встали в строй уже на 5-й день общей мобилизации 22 июля (4 августа) 1914 года. Одновременно с ними была призвана часть ратников возраста 22–25 лет.

За отличие в проведении мобилизации А. С. Лукомский 8 ноября 1914 года был произведён в генерал-лейтенанты и получил уникальную в русской армии награду, о которой в указе императора от 6 декабря 1914 года говорилось:

«В воздаяние особых заслуг исправляющего должность начальника Канцелярии Военного министерства генерал-лейтенанта Лукомского, оказанных им делу блистательного выполнения мобилизации нашей армии, всемилостивейше соизволил пожаловать ленту ордена Св. Великомученика и Победоносца Георгия к имеющемуся у него ордену Св. Равноапостольного Князя Владимира 4-й степени».

В июне 1915 года генерал Лукомский назначен и помощником военного министра. На новом посту он провёл ряд важных мероприятий, начиная с обеспечения армии пулемётами, сапогами и заканчивая образованием районных подкомиссий по эвакуации. Генерал убедил Особое совещание империи развивать аэроплановое строительство и приёмку аэропланов фронтом, а также способствовал снабжению войск осветительными приборами. Поэтому деятельный Лукомский возглавил и канцелярию Особого совещания по обороне государства. Особые совещания были созданы с 28 июля 1914 года для руководства экономической жизнью Российской империи во время Первой мировой войны. Эти чрезвычайные органы по обороне, топливу, продовольствию, перевозкам, беженцам наделили широкими полномочиями. Они имели право требовать содействия всех общественных и правительственных организаций, устанавливать предельные цены, срок и очерёдность исполнения заказов,

Со 2 апреля 1916 года генерал А. С. Лукомский воевал начальником 32-й пехотной дивизии, с которой участвовал в Брусиловском прорыве, так же в Бессарабии. 15 июля 1917 года он награждён орденом Святого Георгия 4-й степени:

«За то, что… лично руководя в боях с 22-го мая по 8-е июня 1916 года действиями вверенной ему 32-й пехотной дивизии… он отличными действиями и личным мужеством своим достиг блестящего успеха боевой работы дивизии своей, приведшей к полному разгрому 6 австрийских дивизий, занятию города Черновиц и захвату в плен 729 офицеров, 28 021 солдата, а также 30 орудий, 92 пулеметов, 26 бомбомётов, 9 миномётов и множеству других трофеев».

Первая мировая война. Генерал Алексей Брусилов на станции Ровно

«Брусиловский прорыв», в котором участвовал А. С. Лукомский

14 октября 1916 года А. С. Лукомского назначили начальником штаба 10-й армии, затем он принял должность генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего. После Февральской революции 2 апреля 1917 года генерала Лукомского поставили командиром 1-го армейского корпуса, а со 2 июня 1917 года он стал начальником штаба Верховного главнокомандующего российской армии генерала Л. Г. Корнилова. В августе Лукомский поддержал его выступление против Временного правительства за установление твердой власти и военной диктатуры для подавления левых радикалов. Был снят с должности и 1 сентября арестован правительством А. Ф. Керенского вместе с Корниловым в Могилёве, заключён в тюрьму города Быхова.

Белые генералы Лавр Корнилов и Михаил Алексеев, которым А. С. Лукомский помогал формировать Добровольческую армию

Жена находившегося там с ним генерала Деникина Ксения Васильевна оставила описание Лукомского в заключении:

«Удивлял меня немножко А. С. Лукомский своим самоуверенным тоном. Говорил резко, отчетливо, внушительно… Меня он подкупил тем, что искренне любил покушать и делал это как-то особенно аппетитно и вкусно. Жена его, дочь знаменитого генерала Драгомирова, прямо очаровала меня. Представительная, умная, тактичная, она этим подкупала людей. Подмечала замечательно чутко слабые и чувствительные места и говорила каждому, что ему приятно».

* * *

30 октября 1917 года отряды А. Ф. Керенского и генерала П. Н. Краснова, сражавшиеся с петроградскими большевиками, были разбиты под Пулковым. 1 ноября Керенский скрылся из Гатчины. Краснова арестовали и доставили в Петроград, откуда он бежал в Великие Луки, потом на Дон.

Быховские узники к такому повороту событий были давно готовы. Для их побега были заготовлены револьверы и фальшивые документы. Симпатизирующий им председатель следственной комиссии Временного правительства Шабловский к этому времени успел добиться постепенного освобождения из тюрьмы большинства корниловцев. Там остались лишь генералы Корнилов, Деникин, Лукомский, Романовский и Марков. Их ждали соратники на Дону, чтобы начать всероссийскую борьбу с красными.

Быховская тюрьма

Группа арестованных генералов во главе с Л. Корниловым, А. И. Деникиным, А. С. Лукомским, И. П. Романовским, С. Л. Марковым в период Быховского заточения

Из Быхова А. С. Лукомский вместе с другими генералами скрылся 19 ноября 1917 года. Для этого в городской квартире они переоделись. Деникин, чтобы пробираться поездами на юг, выбрал роль «польского помещика». В элегантно подстриженном, породисто-горбоносом Романовском с черными стрелами усов за версту чувствовался офицер, поэтому он лишь сменил генеральские погоны на прапорщичьи. Громогласный, артистичный Марков нарядился в солдата, чтобы изображать «сознательного товарища». Лукомский, сходный с Деникиным темными усами и седой клиновидной бородкой, но более глубокой посадкой глаз, вырядился в «немецкого колониста». Изобретательный Александр Сергеевич решил ехать навстречу эшелону красного вождя Крыленко, где на пути точно искать не будут, а из Могилева пробираться через Оршу-Смоленск.

Прибыв в Новочеркасск, генерал А. С. Лукомский начал активно помогать бывшему начальнику штаба главковерха императора Николая II генералу М. В. Алексееву и Л. Г. Корнилову в формировании Добровольческой армии. Об этом периоде своей жизни и напряжённой деятельности Александр Сергеевич рассказывает в его мемуарах, опубликованных в этой книге.

Колыбелью будущей Добровольческой армии был бывший госпиталь на Барочной улице, где распоряжался генерал Алексеев. Под его командованием находилось уже три сотни офицеров и юнкеров, в «Алексеевской организации» действовал комитет по снабжению, занимавшийся поиском средств, прежде всего у местных богачей. Но в эту Русскую смуту «пожарским» «минины» неохотно и мало давали. 27 декабря 1917 года был отдан приказ о переименовании «Алексеевской организации» в Добровольческую армию. Родился триумвират первого антибольшевистского правительства: Корнилов – Алексеев – Донской атаман Каледин. Ему был предан «Гражданский совет», куда вошли М. Федоров, Г. Трубецкой, П. Струве, П. Милюков, Б. Савинков. В правительство также ввели генералов Лукомского и Романовского.

Добровольческая армия

На плечи Александра Сергеевича легли заботы по хозяйственному обеспечению войска. В своих воспоминаниях он рассказывает, как «недостаток финансовых средств крайне затруднял работу» по созданию Добровольческой армии. С декабря 1917 по февраль 1918 года Лукомский являлся начальником ее штаба. В феврале Лукомский был тайно направлен в Екатеринодар представителем добровольцев при Кубанском правительстве. Через несколько дней был арестован на этом пути большевиками, которые приговорили его к казни, что подробно им тут описано. Однако Лукомский сумел вырваться и выехал в Царицын, затем в Киев и Одессу, где устанавливал связь с офицерскими организациями.

Затем генерал Лукомский состоял представителем Добровольческой армии при Донском атамане генерале П. Н. Краснове. Это тоже была нелёгкая, сложная по своей дипломатичности доля. Атаман Краснов взял курс на полную автономию Дона от России и сотрудничал с немцами, считая, что они победят Антанту, не признавшую Брестского мира. Он, например, писал генералу Франше д'Эспере, командовавшему союзными войсками на востоке: «Впредь, до образования в той или иной форме Единой России, Войско Донское составляет самостоятельную демократическую республику, мною возглавляемую». Ему не нравилось, что Добровольческая армия ставила своей задачей, одновременной с борьбой с большевиками, «объединение осколков бывшей России в Единую, Неделимую Россию». Атаман видел в этом посягательство на автономию Дона. Посему Краснов не признавал генерала Деникина полноправным главноком, который после гибели генерала Корнилова в апреле 1918 года возглавил добровольцев, и смотрел на него только как на командующего союзной армией.

Главнокомандующий Добровольческой армией, ВСЮР Антон Деникин (верхнее фото, в первом ряду второй слева) и главком Русской Армии Петр Врангель (нижнее фото), под командой которых в разные годы служил А. С. Лукомский

Генерал Лукомский же всецело разделял

«Не должно быть армии Добровольческой, Донской, Кубанской, Сибирской. Должна быть единая Русская армия, с единым фронтом, единым командованием, облеченным полной мощью и ответственным лишь перед русским народом в лице его будущей законной верховной власти. Нужна единая временная власть и единая вооруженная сила, на которую могла бы опереться эта власть. Единение всех государственных образований и всех государственно мыслящих русских людей тем более возможно, что Добровольческая армия, ведя борьбу за самое бытие России, не преследует никаких реакционных целей и не предрешает ни формы будущего образа правления, и даже тех путей, какими русский народ объявит свою волю. Единение возможно и потому, что Добровольческая армия признаёт необходимость и теперь и в будущем самой широкой автономии составных частей Русского государства и крайне бережного отношения к вековому укладу казачьего быта».

Генералы А. И. Деникин, А. М. Драгомиров, A. C. Лукомский, И. П. Романовский, французский военный атташе капитан Фукс, адъютант Деникина ротмистр А. Г. Шапрон дю Ларре. Екатеринодар (Краснодар). 1918

В 1918 году А. С. Лукомский был назначен заместителем председателя Особого совещания при Верховном руководителе Добровольческой армии генерале Алексееве. Главной целью Совещания являлось объединение всех антисоветских сил для восстановления Единой Неделимой России в границах на 1 августа 1914 года. Потом у главкома А. И. Деникина Лукомский был начальником Военного и Морского управления, затем состоял председателем его Особого совещания, а с 30 декабря 1919 года он глава правительства при главнокомандующем ВСЮР.

Многознающий и опытный штабист А. С. Лукомский в последующем конфликте генералов Деникина и Врангеля, несмотря на своё долговременное сотрудничество с Деникиным плечом к плечу, всё-таки встал на сторону барона Врангеля. А разногласия у двух самых популярных белых вождей Юга России были сложными. Это разница в их видении выбора союзников, дальнейшей стратегии белых. Началось с того, что П. Н. Врангель считал необходимыми военные усилия по царицынскому направлению для соединения с Восточным фронтом адмирала А. В. Колчака. Но А. И. Деникиным была издана Московская директива наступления, которое потерпело неудачу. Врангелевцам так же не нравилась плохая организация тыла, кадровая политика ВСЮР, в чём Лукомский хорошо разбирался. Поэтому 8 февраля 1920 года генерал Лукомский, как сторонник назначения новым главнокомандующим генерала П. Н. Врангеля, был уволен от службы приказом генерала Деникина и выехал за границу.

В конце марта 1920 года А. С. Лукомский стал представителем главнокомандующего Русской армией генерала барона П. Н. Врангеля при союзном командовании в Константинополе.

В эмиграции Александр Сергеевич был помощником Великого князя Николая Николаевича, выполнял его секретные поручения. Этот бывший Верховный главнокомандующий сухопутными и морскими силами Российской империи в начале Первой мировой войны 16 ноября 1924 года принял общее руководство наиболее многочисленной русской военной организацией в эмиграции – Русским общевоинским союзом (РОВС). В 1924–1925 годах генерал Лукомский по поручению Николая Николаевича совершил длительную поездку в Японию и Китай для объединения под эгидой РОВС разрозненных эмигрантских организаций. С 1926 года Лукомскому подчинялись белоэмигрантские воинские союзы и организации Дальнего Востока и Америки. С 1928 года он стал начальником Дальневосточного отдела РОВС и его уполномоченным по делам Дальнего Востока.

Однако руководство А. С. Лукомского делами дальневосточных эмигрантов из Европы привело к расколу русской военной эмиграции в Маньчжурии по делу генерала А. И. Андогского. Генерал-майор Андогский (родился в 1876 г., Новгородская губерния, скончался в 1931 г., Харбин) был участником русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн, последним начальником Николаевской военной академии (1917–1922 гг.). После Октябрьского переворота сотрудничал с большевиками, а затем перешёл на сторону Белого движения. В 1922 году он являлся городским главой Владивостока, затем эмигрировал в Японию, позже в Китай.

Когда в 1926–1927 годах в среде русской военной эмиграции в Маньчжурии произошёл раскол, Андогский возглавил одну из группировок и претендовал на руководство всеми объединениями русских военных офицеров в Китае. Противники генерала обвинили его в сотрудничестве с большевиками в 1917–1918 годах, в работе на разведку СССР в эмиграции, в сотрудничестве с советской администрацией КВЖД и в финансовых растратах. Суд Центрального правления Общества русских офицеров Генерального штаба в Зарубежье в Белграде в 1930 году признал генерала Андогского виновным по всем пунктам и исключил его из списков офицеров Генерального штаба. Опубликованные в РФ документы подтвердили, что Андогский действительно одно время сотрудничал с советской военной разведкой, которая по своей инициативе прекратила работать с ним ввиду неактуальности и малой полезности получаемой от него информации.

После смерти Великого князя Николая Николаевича в 1929 году А. С. Лукомский отошёл от политической деятельности, состоял в распоряжении председателя РОВС. Он скончался в Париже в 1939 году.

Воспоминания А. С. Лукомского начали публиковаться в 1921 году в Берлине. Они включили в себя озаглавленные им разделы: «очерки из моей жизни» (с детства до 1912 года). «Период Европейской войны. Начало разрухи в России Борьба с большевиками». «Часть первая. Период, предшествовавший европейской войне, и подготовка к ней». «Часть вторая. Период европейской войны и государственный переворот». В этой книге опубликованы части, описывающие борьбу Белой армии Юга России.

В программной речи главкома А. И. Деникина на Кубани в 1918 году Александр Сергеевич обращает внимание на его заявление:

«От нас требуют партийного флага. Но разве трехцветное знамя Великодержавной России не выше всех партийных флагов?».

Далее Лукомский продолжает в своих мемуарах:

«Но это не удовлетворило – ни правых, ни левых. Правые говорили: “Без монархического лозунга вам не создать мощной армии. Офицеры должны знать, за что они проливают кровь и вы должны это определенно сказать”. Левые, наоборот, указывали, что неопределенность политического лица армии – отталкивает от нее симпатии массы; что надо провозгласить чисто демократические лозунги, подтвердить, что возврата к старому нет… Впоследствии… была составлена и подписана генералом Деникиным и членами Особого Совещания (правительства) политическая программа Добровольческой армии; в ней было указано, что армия должна довести Россию до национального собрания».

«Опасение, что многих документальных данных… может не оказаться, обязывает нас, современников, записать… всё, что мы знаем… Эти соображения заставили и меня взяться за перо»

Непременная национальная идея Единой Неделимой России всегда и во всём вела монархиста генерала А. С. Лукомского по его судьбе и деятельности.

Владимир Черкасов-Георгиевский

Добровольческая армия

Часть третья. Корниловское выступление и начало Добровольческой армии

[…]

Формирование и организация Добровольческой армии [в конце 1917 года в Новочеркасске] подвигались медленно. В среднем в день приезжало и записывалось в ряды армии 75–80 добровольцев. Солдат было мало; больше всего записывались в армию офицеры, юнкера, студенты, кадеты и

Орудий, винтовок и огнестрельных припасов в Донских складах почти не было. Приходилось их отбирать у проходивших через Ростов и Новочеркасск войсковых эшелонов, едущих «по домам»; покупать, через скупщиков, в эшелонах, проходящих через район Войска Донского, и, наконец, добывать небольшими экспедициями, посылаемыми в Ставропольскую губернию, где начали сосредоточиваться большевистски настроенные части с Кавказского фронта.

В Екатеринодаре производилось самостоятельное формирование Добровольческого отряда для защиты, главным образом, столицы Кубани от большевиков, начавших угрожать со стороны Тихорецкой и Новороссийска.

Формирование Донских частей подвигалось плохо. Возвращающиеся с фронта части не хотели воевать, стремились разойтись по станицам, и молодые казаки вступили в открытую борьбу со стариками. Во многих станицах эта борьба приобрела ожесточенный характер; расправы с обеих сторон были жестокие. Но пришедших с фронта казаков было больше, чем стариков, они все были хорошо вооружены, и в большинстве станиц победа осталась на стороне молодежи, проповедовавшей большевистские идеи.

Выяснилось, что и в Донском войске можно создать прочные части, только основываясь на принципе добровольчества. Формировать добровольческие (партизанские) Донские части вызывалось довольно много желающих из числа донских офицеров. Это дело в Донском штабе не было как следует налажено; разрешение на формирование партизанских отрядов давалось чуть ли не каждому просившему; появилось много авантюристов, иногда просто разбойников, которые с целью личной наживы грабили население.

Хорошими партизанскими начальниками оказались есаул Чернецов[1] и генерал Семилетов[2]. Особенно хорош был Чернецов, который своими молодецкими набегами на районы, занятые большевистскими отрядами, и рядом геройских дел скоро приобрел громадную популярность.

Недостаток финансовых средств крайне затруднял работу по формированию Добровольческой армии. Как я уже отметил, из-за недостатка денег генерал Алексеев затруднялся обратиться ко всему офицерству с призывом идти на Дон. Это было им сделано только в декабре; но к этому времени сообщения с различными районами России стало гораздо трудней, офицерам стало опасней пробираться по железным дорогам.

Первоначальные средства на формирование Добровольческой армии складывались из пожертвований, получаемых генералом Алексеевым, а затем и генералом Корниловым в Новочеркасске и в Ростове, и из присылок из Москвы; но этого было слишком недостаточно.

По соглашению с Донским атаманом Калединым и представителями Государственного банка, было выяснено, какая сумма может быть взята из отделений Государственного банка и казначейства на нужды армии. Если мне память не изменяет, всего было получено этим путем 30 млн руб., из коих пятнадцать пошли на нужды Дона, а пятнадцать были переданы в распоряжение генерала Алексеева.

Затем были составлены рисунки новых денежных знаков. Но машины были установлены и клише для печатания были готовы только в начале (середине) февраля 1918 г., когда обстановка заставила Добровольческую армию оставить Ростов.

В конце декабря 1917 г. (первой половине января 1918 г. по н. с.) в Новочеркасск приехали из Москвы два представителя великобританской и французской военных миссий. Эти представители интересовались тем, что сделано и что предполагается делать впредь, и заявили, что пока союзники могут нам помочь только деньгами. Они сказали, что есть полная надежда получить 100 млн руб., которые будут передаваться в распоряжение генерала Алексеева по 10 млн в месяц. Первая получка ожидалась в январе 1918 г., но запоздала, и от союзников в этот период мы ничего не получили.

К концу декабря / началу января был пополнен Корниловский полк, который был проведен на Дон с Юго-Западного фронта командиром полка капитаном Неженцевым; были сформированы офицерский[3], юнкерский[4] и георгиевский батальоны[5], четыре батареи артиллерии, инженерная рота[6], офицерский эскадрон[7] и рота из гвардейских офицеров[8].

К середине января составилась небольшая (всего около пяти тысяч человек), но очень сильная в моральном отношении Добровольческая армия.

Большевики, которые до декабря никаких сил на юге России, в районе Дона не имели, в декабре начали стягивать для ликвидации «контрреволюционеров» части с Западного фронта и формировать в районах Царицына, Ставропольской губернии и Терского казачьего войска части войск из состава войсковых частей бывшего Кавказского фронта.

Большевики стали угрожать со стороны Донецкого бассейна вдоль железных дорог, ведущих на Таганрог, на станции Зверево и Лихая; со стороны Воронежа и со стороны Торговой и Тихорецкой.

Если казачье население еще колебалось и в части станиц благоразумный голос стариков брал перевес, то иногороднее (не казачье) население целиком стало на сторону большевиков. Иногороднее население в казачьих областях всегда завидовало казачеству, владевшему большим количеством земли, и, становясь на сторону большевиков, оно прежде всего надеялось наравне с казачеством принять участие в дележе офицерских и помещичьих земель.

Ростов и Новочеркасск были переполнены большевиками. Теми небольшими силами, которые находились в распоряжении генералов Корнилова и Каледина, приходилось не только отбивать наступательные попытки большевиков, но и поддерживать порядок в Ростове и Новочеркасске.

Генералы Алексеев и Корнилов считали, что необходимо довести численность армии до десяти тысяч человек, а затем только начать расширяться и приступить к выполнению более крупных задач.

По соглашению с генералом Калединым было решено, что Алексеев и Корнилов перейдут в Ростов, который станет центром формирования Добровольческой армии[9]. Генерал Каледин принимал на себя охрану Дона с севера, но просил, чтобы как ядро для его формируемых частей в его распоряжении была оставлена часть Добровольческой армии. Генерал Корнилов согласился, и офицерский батальон с одной батареей был оставлен для прикрытия Новочеркасска с севера.

Около середины / конца января 1918 г. генералы Алексеев, Корнилов и штаб Добровольческой армии перешли в Ростов.

Положение между тем стало трудным. Все железные дороги, ведущие из Европейской России к Новочеркасску и Ростову, были в руках большевиков; приток пополнения к армии почти прекратился, – просачивались только отдельные смельчаки.

Большевики стали наседать с запада и с востока, и наши части начали нести крупные потери. Думать о какой-нибудь наступательной операции было трудно. Оставаясь же на месте и только отбивая наседавших большевиков, мы рисковали, что скоро будем совершенно окружены и истечем кровью.

У генерала Корнилова еще была надежда получить помощь от горцев Кавказа; туда были посланы офицеры с поручением войти в связь с лицами, стоявшими во главе горских народов, и набирать добровольцев. Эта же задача была дана генералу Эрдели, находившемуся в Екатеринодаре для связи с Кубанским правительством и атаманом.

Около 20 января / 2 февраля генерал Эрдели прислал телеграмму, что он приезжает в Ростов вместе с князем Девлет-Гиреем, который обещает выставить до десяти тысяч черкесов. Князь Девлет-Гирей, приехав в Ростов, подтвердил генералу Корнилову предложение, им сделанное генералу Эрдели, указав, что в течение двух недель он обязуется выставить две тысячи черкесов, а остальные им

Было очень сомнительно, чтобы князь Гирей был в состоянии выполнить свое обещание, но генерал Корнилов считал, что рискнуть надо. Генерал Алексеев категорически отказал в выдаче столь значительной суммы денег; он сказал, что совершенно не верит в выполнимость этого проекта, но что если генерал Корнилов все же хочет рискнуть, то он на это может дать всего двести тысяч рублей. Кн. Гирей не согласился и обиженный уехал в Екатеринодар.

Как показали последующие события, этот проект не был бы осуществлен и привел бы не к усилению черкесами Добровольческой армии, а в лучшем случае только к тому, что вооруженные черкесы, оставаясь в районах своих аулов, оказали бы на местах у себя более упорное сопротивление большевикам. Но этот случай вновь повел к очень резкому столкновению между генералами Алексеевым и Корниловым и к еще большему обострению их отношений.

К концу января / началу февраля большевики заняли Батайск[10], угрожая этим непосредственно Ростову, а на западе ими был занят Таганрог, и они стали и с этой стороны продвигаться к Ростову. С севера нажим большевиков вдоль железной дороги от Воронежа в направлении на Новочеркасск стал также увеличиваться. Появились конные части большевиков со стороны Донецкого бассейна и определилась угроза в направлении на Новочеркасск и Ростов. Положение становилось всё более и более серьезным; круг замыкался.

Генерал Корнилов считал, что дальнейшее нахождение Добровольческой армии в Ростовском районе бесполезно; что развалившееся Донское казачество не может оказать серьезной поддержки, а мы не в силах спасти его от большевиков; что необходимо двинуться к Екатеринодару на соединение с добровольческими частями, там формировавшимися, и с Кубанскими частями, не перешедшими на сторону большевиков. Казалось, что Кубань может избегнуть поголовной большевистской заразы.

Донской атаман, генерал Каледин, чувствуя всю серьезность положения и сознавая, что без Добровольческой армии он не в силах отстоять Дон от большевиков, проектировал сосредоточить главные силы Добровольческой армии к Новочеркасску. Генералы Алексеев и Корнилов против этого возражали, указывая, что тогда мы потеряем Ростов и Добровольческая армии попадет под Новочеркасском в ловушку; что этим мы не поможем Дону, а начатое дело погибнет.

26 января / 8 февраля генерал Каледин прислал телеграмму, прося генералов Алексеева и Корнилова немедленно приехать в Новочеркасск, чтобы присутствовать на заседании, которое он устраивает, вечером того же дня, с членами Донского правительства и Донского круга, вернувшимися после объезда станиц. Генерал Каледин указал в телеграмме, что этому совещанию он придает чрезвычайное значение и что на нем должен быть принят план дальнейшей борьбы с большевиками.

Но положение под Ростовом было настолько серьезно, что ни генерал Корнилов, ни генерал Алексеев не сочли возможным выехать в Новочеркасск. Поехал я как их представитель. На заседание были приглашены и московские общественные деятели. Доклады, сделанные на заседании председателем Донского правительства и членами Донского круга, обрисовали очень тяжелую картину. Дон окончательно разваливался, и спасти положение было трудно.

После моего заявления о невозможности что-либо дать из состава Добровольческой армии для непосредственной обороны Новочеркасска, а что, наоборот, генерал Корнилов просит возможно скорей вернуть ему офицерский батальон, большинство присутствовавших на заседании высказалось в том смысле, что удержать Новочеркасск будет невозможно и что атаману с правительством и войсковым кругом надо переехать немедленно в район еще крепких и стойких станиц, расположенных по р. Дон, и там постараться заставить казачество откликнуться на призыв атамана. Указывалось на то, что Новочеркасск слишком на отлете, что непосредственное общение атамана со станицами может исправить дело.

Генерал Каледин выслушал всех говоривших, а затем определенно заявил, что оставлять Новочеркасск он не может; что он считает недопустимым атаману бежать из столицы Донского края и скитаться по станицам; если ничего не выйдет, то он погибнет здесь, в Новочеркасске. После этого он закрыл заседание, и мы разошлись по домам.

Вернувшись на другой день в Ростов, я доложил генералу Корнилову, что, по моему впечатлению, генерал Каледин потерял веру в возможность что-либо сделать для спасения положения.

29 января / 11 февраля была получена телеграмма, что генерал Каледин застрелился. Не выдержал старый и честный Донской атаман, так горячо любивший Россию и свой Дон и так веривший прежде донцам!

Смерть атамана встрепенула на некоторое время Дон. Старики казаки громко заявили, что они повинны в смерти любимого атамана и что долг всех казаков, хоть после смерти атамана, выполнить его призыв и стать на защиту Дона от большевиков. Примолкла временно и молодежь. В Новочеркасск тысячами стали стекаться донцы для формирования новых частей. Казалось, что Дон ожил.

Но в значительной степени вследствие того, что штаб Донского войска оказался в это время не на должной высоте (не давали помещений для размещения прибывающих казаков; не наладили довольствие горячей пищей, не сумели наладить организационные вопросы), скоро подъем прошел, и казаки стали опять расходиться и разъезжаться по станицам.

2/15 февраля я сдал должность начальника штаба Добровольческой армии генералу Романовскому и был командирован генералом Корниловым в Новочеркасск быть в качестве его представителя при новом Донском атамане Назарове[11]. Главная задача, которая была на меня возложена, состояла в том, чтобы настаивать на более энергичном формировании новых частей и продолжении самой упорной борьбы с большевиками.

4/17 февраля в Новочеркасск пришел походным порядком от Екатеринослава в блестящем виде 6-й Донской полк. Просто не верилось глазам. Все офицеры на местах, полная дисциплина, никаких комитетов. Полк заявил, что он хочет сейчас же идти на фронт. Полку была устроена торжественная встреча. После молебствия на соборной площади атаман и председатель Донского правительства благодарили полк, прибывший в таком блестящем виде. Трогательно было видеть, как глубокие старики-донцы подходили к полку и, кланяясь до земли, благодарили славных станичников за то, что они поддержали честь и славу Дона и не поддались искушению большевистской пропаганды.

6/19 февраля полк был отправлен на фронт, а 8/21 февраля под влиянием агитаторов отказался сражаться… К северу от Новочеркасска, кроме небольших казачьих и партизанских частей, ничего не было. Большевики наседали, и было ясно, что дни Новочеркасска сочтены.

В ночь с 8/21 на 9/22 февраля 1918 г. генерал Корнилов, увидя, что для Дона уже все кончено и что дальнейшая оборона Ростовского района, не приведя ни к чему, погубит армию, вышел с добровольцами из Ростова на Аксай, а затем, переправившись через Дон, сосредоточил 10/23 февраля Добровольческую армию в районе станицы Ольгинской

10/23 февраля на лошадях с целью пробраться к железной дороге а затем проехать в Москву, выехали из Новочеркасска П. Б. Струве и князь Гр. Н. Трубецкой. В этот же день с той же целью выехали из Новочеркасска на лошадях моя жена и генерал Ванновский.

11/24 февраля большевики были уже совсем близко от Новочеркасска, и было ясно, что 12/25 февраля они займут город. Я с вечера заказал себе сани, чтобы ехать рано утром 12/25 февраля на соединение с армией.

В ночь с 11/24 на 12/25 февраля я в последний раз говорил по телефону с Донским войсковым атаманом генералом Назаровым. Он мне сказал, что решил вместе с войсковым кругом не уезжать из Новочеркасска; что, оставаясь, он этим спасет город от разграбления. Я ему советовал ехать в армию генерала Корнилова; сказал, что, оставаясь в Новочеркасске, он обрекает себя на напрасную гибель.

Генерал Назаров мне ответил, что большевики не посмеют тронуть выборного атамана и войсковой круг; что, по его сведениям, первыми войдут в Новочеркасск присоединившиеся к большевикам донские казаки под начальством Голубова; что этот Голубов, хотя и мерзавец, убивший Чернецова, но его, Назарова, не тронет, так как он за него как-то заступился и освободил из тюрьмы.

Я убеждал генерала Назарова не быть таким оптимистом и уехать. Закончил я так: «Если Вы останетесь, то Вас растерзают. Я понимаю, что можно было бы на это идти, если бы Вы этим что-нибудь спасали. А так гибнуть – совершенно бесцельно».

Но мои уговоры были напрасны; генерал Назаров еще раз сказал, что он убежден, что его не посмеют тронуть, а затем добавил, что если он ошибается и погибнет, то погибнет так, как завещал покойный атаман Каледин, сказавший, что выборный атаман не смеет покидать свой пост.

Во время моего пребывания в Новочеркасске меня беспокоил вопрос о том, как поступить с ранеными добровольцами, находившимися в лазаретах. Увозить их было некуда, а оставлять в лазаретах на растерзание большевиков было невозможно.

Снесясь с генералом Алексеевым, я получил от него деньги, которые мною были переданы образовавшейся в Новочеркасске организации. Было решено перед приходом большевиков – тем добровольцам, которые могут сами передвигаться, выдать на руки некоторую сумму денег и предоставить им самим как-нибудь устроиться в городе или в соседних станицах. Тяжело же раненых и больных частью разместить на окраинах города у надежных жителей, а часть под видом простых солдат оставить в лазаретах. Так и было сделано. Впоследствии выяснилось, что часть раненых офицеров из числа оставшихся в Новочеркасске была большевиками убита.

После оставления Ростова Добровольческая армия, насчитывая в своих рядах всего 2500 бойцов, совершенно оторвалась от внешнего мира.

Во время похода к Екатеринодару армия, перенеся все трудности зимней кампании, прозванной впоследствии «Ледяным походом»[13], непрерывно не только вела бои с преграждавшими ей путь большевиками, но отбивала атаки наседавших на нее банд и с флангов, и с тыла.

После смерти генерала Корнилова, убитого под Екатеринодаром 31 марта (13 апреля) 1918 г., армия опять после ряда боев пробилась обратно на территорию Дона, где к тому времени восставшее против большевиков казачество очистило от них большую часть своей территории. Армия только к маю 1918 г. попала в условия, позволившие ей отдохнуть и пополниться для продолжения борьбы с большевиками.

Маленькая армия генерала Корнилова могла совершить этот трехмесячный легендарный по своей трудности поход, причем в ее рядах, при полной вере в своего вождя, не было ни разу ни ропота, ни колебаний, – только благодаря высокому духовному подъему, который был в сердцах всех чинов армии от командующего до последнего солдата.

Этот первый период существования Добровольческой армии был чисто добровольческим периодом. В армии не было ни одного человека, который попал бы в ее ряды по набору или по принуждению.

Надо было видеть все это юношество, составлявшее армию; юношество, горевшее любовью к родине, мечтавшее положить свою жизнь за ее возрождение и отомстить предателям и насильникам за разрушение России и за поруганные идеалы, чтобы понять всю моральную силу, которую они представляли.

Весь Новочеркасско-Ростовский период был одновременно периодом формирования армии и периодом беспощадной борьбы. Непрерывная борьба на фронте с наседавшими большевиками, почти без смены, протекала в крайне тяжелых условиях: приходилось быть почти все время без крова, не имея по целым неделям горячей пищи, почти без теплой одежды. Денежное содержание выдавалось ничтожное, едва хватавшее на прокормление. Но и при этих условиях настроение в рядах армии было всегда бодрое.

Офицеров изредка, дня на два, на три, командиры частей отпускали передохнуть в Новочеркасск или в Ростов. Помывшись в бане, переодев чистое белье и раз-два хорошо пообедав, офицеры обыкновенно возвращались в части раньше срока, на который их отпускали.

За этот период не поступало жалоб от населения на какие-либо насилия или грабежи войсковых частей. Те части, которые после смены отводились на короткие сроки в резерв, в Ростов, несли и там непрерывную службу по охране и поддержанию порядка.

За период от начала формирования армии до выхода из Ростова поступило в ее ряды свыше 6000 человек; при оставлении Ростова, как я уже отметил, число бойцов не превышало 2500 человек. Размер общей потери говорит о той работе, которую делала армия. Был, конечно, небольшой процент добровольцев, которые стремились устроиться в тылу на более спокойных местах, но таких было мало.

Помню, что, отыскивая себе надежного адъютанта, я остановился на штабс-капитане Л.-Гв. Преображенского полка Владимире Ратькове-Рожнове[14]. В ответ на мою телеграмму на имя командира части я получил уведомление, что Ратьков-Рожнов командируется в Ростов.

Приехавший офицер явился ко мне и, поблагодарив за предложение, просил его оставить в строю на том основании, что ему будет совестно перед товарищами, что он не будет разделять с ними лишений и опасностей боевой жизни, занимая должность адъютанта.

Вскоре после этого он был убит, спасая в бою раненого товарища.

Узнав о его смерти, пошел в ряды Добровольческой армии его брат[15], тяжело контуженный во время Европейской войны и безусловно подлежавший освобождению от службы. Он также был убит. Третий их брат, и последний, был убит во время Европейской войны.

Из таких честных и доблестных бойцов была сформирована маленькая армия генерала Корнилова.

Глава VIII

В 6 ч утра 12/25 февраля я выехал на лошадях из Новочеркасска в станицу Ольгинскую, куда отходила Добровольческая армия из-под Ростова; Новочеркасск был занят 12/25

В Ольгинскую я приехал около десяти часов утра. По дороге едва переправился у Старочеркасска через Дон, так как начиналась оттепель и около берегов лед оттаял.

Генерал Корнилов, приняв меня, сказал, что, так как я уже не начальник штаба и моя миссия, с которой я ездил в Новочеркасск, закончена, он просит меня, как и генерала Деникина, оставаться при армии в непосредственном его распоряжении.

Общая численность всей Добровольческой армии не превышала трех с половиной тысяч человек, из которых не менее тысячи человек являлись не боеспособными. Обоз при армии был большой; раненых было более двухсот человек, и необходимо было везти с собой все боевые запасы и винтовки, которые удалось вывезти из Ростова. Обоз увеличивался еще группою гражданских лиц, которые хотели оставаться при армии (в том числе бывший председатель Государственной Думы М. В. Родзянко и бывший член Государственной Думы Н. Н. Львов), и довольно многочисленной политической канцелярии, состоявшей при генерале Алексееве; при нем, кроме того, состоял небольшой личный конвой.

В общем являлось опасение, что если в ближайший период армия не увеличится, то она явится лишь прикрытием к своему обозу.

Генерал Корнилов надеялся, что донцы и кубанцы станиц, через которые будет проходить армия, откликнутся на его призыв и это даст возможность сформировать конные части, а селения с не казачьим населением дадут укомплектования для пехоты.

Между генералами Корниловым и Алексеевым было окончательно установлено, что в смысле управления армией и постановки ей боевых задач будет управлять и распоряжаться генерал Корнилов, а генерал Алексеев будет руководить политической частью, сношением с внешним миром, и в его руках будет казначейская часть. Конечно, это не было разрешением больного вопроса о взаимоотношениях между ними, но другого выхода не было – раз один другому подчиниться не мог.

После разговора с генералом Алексеевым я вынес впечатление, что он считает положение серьезным и начинает думать о том, как бы спасти офицеров и дать им возможность «распылиться».

– Наша задача прежде всего должна заключаться в том, чтобы выбраться из кольца, которое образуют большевики. А там дальше будет видно: или будем продолжать борьбу, или распустим добровольцев, дав им денег и предложив самостоятельно, через Кавказские горы, пробираться кто куда пожелает или будет в состоянии», – так закончил свои слова генерал Алексеев.

13/26 февраля утром генерал Романовский зашел в хату, которую я занимал, и сказал, что в 12 ч. дня назначено совещание и генерал Корнилов просит меня на нем присутствовать; что ожидается генерал Попов, бывший походным атаманом Войска Донского.

К назначенному времени на совещание собрались: генерал Корнилов, генерал Алексеев, генерал Романовский, я, генерал Марков, генерал Попов, приехавший вместе с полковником Сидориным, и несколько строевых офицеров, позванных генералом Корниловым.

Генерал Попов доложил, что он с небольшим отрядом в общем около двух тысяч коней при двух конных батареях и группою донских офицеров оставил Новочеркасск около часу дня 12/25 февраля; что большевики при выходе его из города уже в него входили; что войсковой атаман генерал Назаров остался в Новочеркасске вместе с большей частью войскового круга и, как доложил прискакавший в его отряд из занятого большевиками Новочеркасска офицер, был арестован.

Затем на предложение генерала Корнилова присоединить его отряд к Добровольческой армии генерал Попов просил первоначально выяснить дальнейшие намерения генерала Корнилова и направление движения Добровольческой армии, но что он со своей стороны должен определенно заявить, что донской отряд не может покинуть территорию Дона и что он, генерал Попов, считает, что отряду лучше всего, прикрываясь с севера рекою Доном, который скоро станет трудно проходимым, переждать события в районе зимовников (поселки и хутора, к которым на зиму сгонялись табуны лошадей и скота), где много хлеба, фуража, лошадей, скота и повозок для обоза. Из этого района он мог бы развивать партизанские действия в любом направлении.

Генерал Корнилов сказал, что он, по соглашению с генералом Алексеевым, предполагал двинуться по направлению к Екатеринодару, где имеются добровольческие формирования, и движением на Екатеринодар есть надежда заставить Кубанское казачье войско подняться против большевиков и, усилив Добровольческую армию и находясь в богатом районе, продолжать борьбу. Но что вследствие заявления генерала Попова он предлагает еще раз обсудить этот вопрос и просит желающих высказаться.

Генерал Алексеев на это сказал, что вряд ли встречается надобность вновь дебатировать этот вопрос, но что, впрочем, если генерал Корнилов находит нужным еще раз поставить его на обсуждение, то он считает необходимым повторить то, что он уже говорил на бывшем уже заседании, т. е. что единственно правильным является направление на Екатеринодар, так как в этом направлении легче всего прорвать большевистское кольцо, окружающее Добровольческую армию; есть надежда на соединение с добровольческими отрядами, действующими в районе Екатеринодара; есть полное основание рассчитывать поднять Кубанское войско против большевиков, и, наконец, мы займем богатый во всех отношениях район, который даст нам возможность пополниться, привести себя в порядок, отдохнуть и с новыми силами продолжать борьбу. В случае же если полного успеха мы не добьемся, то Добровольческая армия, во всяком случае, будет в силах дойти до Кавказских гор и там, если обстановка потребует, можно будет ее распустить.

Я попросил дать мне слово.

Я сказал, что, не возражая по существу против того, что сказано генералом Алексеевым, я должен обратить внимание только на то, что уже теперь при нашей армии или, правильнее сказать, при нашем небольшом отряде, более двухсот раненых и чрезмерно большой обоз с боевыми припасами и ружьями, который бросить нельзя. Обозные лошади, набранные главным образом в Ростове, уже теперь имеют жалкий вид и еле тянут свои повозки и сани. Что при наступлении на Екатеринодар нам нужно будет два раза переходить через железную дорогу; в первый раз в районе близ ст. Кагальницкой, второй раз где-нибудь около ст. Сосыка. Что большевики, будучи отлично осведомлены о нашем движении, и тут и там преградят нам путь и подведут к месту боя бронированные поезда. Что трудно будет спасти раненых, которых будет, конечно, много. Начинающаяся распутица при условии, что половина обоза на полозьях, затруднит движение; заменять выбивающихся из сил лошадей другими будет трудно. Наконец, что мы совершенно не осведомлены о том, что происходит на Кубани; возможно, что наш расчет на восстание кубанских казаков ошибочен и нас там встретят как врагов.

Я выразил сомнение, вследствие причин мною изложенных, в правильности решения идти теперь прямо на Екатеринодар. Я высказал, что лучше всего поступить так, как предполагает сделать походный атаман Войска Донского, т. е. пока перейти в район зимовников и в этом

Я сказал, что большевики месяца два нам не будут страшны: они не посмеют оторваться от железной дороги. Если же рискнут на какую-нибудь против нас операцию, то будут разбиты. Месяца же через два с новыми силами мы в зависимости от обстановки, которая к тому времени выяснится, примем то или иное решение.

Генерал Алексеев заявил, что решение идти прямо на Екатеринодар является единственно правильным.

Генерал Романовский, соглашаясь с моими замечаниями, сказал, что, признавая правильным идти на Екатеринодар, он полагает необходимым учесть и мои указания и по пути к Екатеринодару постараться проделать в каком-либо районе все то, на что указывал я.

Генерал Корнилов сказал, что он не может не согласиться с правильностью моих замечаний, но не считает правильным идти в район тех зимовников у р. Дон, на которые указывал я, и объявил, что он решает идти пока с армией в район к западу от ст. Великокняжеской, который также богат лошадьми, скотом и хлебом, как и район северных зимовников, и что там он приведет армию в порядок и затем, вероятно, пойдет на Екатеринодар.

На этом совещание закончилось, и генерал Алексеев сейчас же ушел, а вслед за ним разошлись и другие.

Я прошел в комнату к генералу Романовскому, который мне сказал, что генерал Корнилов хочет командировать кого-нибудь в Екатеринодар, дабы подготовить приход Добровольческой армии и договориться с кубанским правительством, чтобы в будущем не было никаких недоразумений; но что генерал Корнилов не знает, на ком остановиться; командируемое лицо должно быть в курсе всех дел и достаточно авторитетное.

В тот же вечер, около восьми часов, я вновь пошел к генералу Романовскому, чтобы узнать, нет ли каких-либо интересных или важных донесений. Генерала Романовского в его комнате я не застал, и вестовой мне сказал, что он у генерала Корнилова; я пошел в помещение командующего армией.

Войдя в столовую, я невольно остановился: за столом сидели те же лица, кои были и на дневном совещании; не было только генерала Попова и полковника Сидорина, уехавших в свой отряд, и вновь отсутствовал генерал Деникин, который, как я потом узнал, был приглашен на заседание, но, будучи болен, прислал сказать, что прийти не может.

Увидев меня, генерал Корнилов поднялся, придвинул к столу стул и попросил меня сесть. При этом он сказал: «Очень рад, Александр Сергеевич, что Вы пришли. Генерал Алексеев попросил нас вновь собраться и обсудить вопрос относительно наших дальнейших планов»; и затем, обращаясь к генералу Алексееву, прибавил: «Прошу Вас, Михаил Васильевич, начать сначала; я хочу, чтобы генерал Лукомский выслушал то, что Вами было сказано до его прихода».

Генерал Алексеев начал так: «Сегодня днем генерал Лукомский сделал несколько замечаний относительно решения идти на Екатеринодар. Его замечания были приняты к сведению, и командующий армией изменил свое первоначальное решение идти прямо на Екатеринодар. Правильность нового решения, мне кажется, следует еще проверить, и я просил генерала Корнилова собрать нас снова. Затем генерал Алексеев вновь указал причины, по которым он считает необходимым идти на Екатеринодар. Нового он ничего не сказал и не сказал, в чем именно он не согласен со мной.

После этого генерал Корнилов предложил мне ответить генералу Алексееву. Я сказал, что я не могу прибавить ни одного слова к тому, что было мною сказано днем, и просил генерала Алексеева объяснить, в чем же он со мной не согласен. На этот вопрос я ответа не получил.

После непродолжительных прений генерал Корнилов сказал, что решения, принятого днем, он не меняет. Но что ко времени подхода армии к станице Егорлыцкой (решено было идти первоначально туда, так как были сведения, что там в складах имеются артиллерийские припасы), выяснится, идти ли к ст. Великокняжеской или повернуть на Екатеринодар. После этого члены совещания разошлись.

Я прошел в комнату Романовского и спросил его, почему я не был приглашен на совещание, на котором должно было разбираться мое заявление, сделанное днем.

Романовский сказал, что произошло простое недоразумение; что он получил записку от генерала Корнилова с перечислением тех, кого надо было пригласить, и что он, не проверив списка приглашенных на заседание лиц, приказал адъютанту сообщить всем о заседании; что, конечно, генерал Корнилов просто ошибся и что он просит считать его, Романовского, виновником случившегося.

Это мелкое недоразумение все же мне показало, что, после того как я был в армии начальником штаба, оставаться при ней без всяких определенных занятий будет трудно, и я решил просить о командировании меня в Екатеринодар.

Я попросил генерала Романовского сейчас же пойти к генералу Корнилову и доложить, что я предлагаю свои услуги для переговоров с кубанским правительством. Генерал Романовский пошел и, вернувшись минут через пять, сказал, что генерал Корнилов согласен и просит меня зайти к нему.

Генерал Корнилов долго со мной говорил, давая указания по интересовавшим его вопросам. Затем я прошел к генералу Алексееву и получил указания от него для разговоров с кубанским правительством.

С разрешения генерала Корнилова я предложил генералу Ронжину, бывшему при армии начальником судной части, ехать со мной. Затем поручил коменданту штаба купить для меня подводу и пару лошадей. В качестве подводчика предложил ехать вестовому генерала Эрдели (Эрдели был еще раньше командирован в Екатеринодар) Андрею (фамилию, к сожалению, забыл), которого знал давно и был вполне в нем уверен. Путешествие было очень рискованное, и я об этом предупредил моих спутников.

14/27 утром вместе с Добровольческой армией мы переехали в станицу Хомутовскую. Здесь мы окончательно пересмотрели наши вещи, чтобы не оказалось в них чего-либо указывающего на наше воинское звание; проверили документы, выданные на чужие имена; сговорились, какие давать показания на случай, если в пути нас будут задерживать и опрашивать, и выработали маршрут. Последнее было трудно, ибо, по имевшимся сведениям, пожар большевизма охватил весь район южной окраины Донской области и северную полосу Кубанской. Мы решили ехать проселочными дорогами, насколько возможно дальше от железной дороги, которая уже полностью была захвачена большевиками.

Около двух часов дня 14/27 февраля я прошел попрощаться с генералом Корниловым, и около 6 ч вечера мы выехали по направлению станицы Кагальницкой. В Кагальницкой переночевали и 15/28, рано утром, тронулись дальше на селение Гуляй-Борисов.

Выезжая из Кагальницкой, слышали артиллерийскую стрельбу в стороне ст. Хомутовской (как впоследствии узнали, конный отряд большевиков с 2 орудиями произвел нападение на наши части, бывшие в станице

Дорога была тяжелая, начиналась оттепель, а лошади оказались слабыми и, пройдя 12–15 верст, стали приставать. Не доезжая примерно 10 верст до селения Гуляй-Борисов, мы решили заехать на придорожный хутор и покормить лошадей. Войдя в хату, мы увидели там много народа; оказалось, что накануне была свадьба и по местному обычаю гости собрались на пиршество на другой день после свадьбы. Обыкновенно в подобных случаях каждый случайный гость принимается с радостью. Нас хозяева встретили очень холодно, и это сразу нам показало, что здесь что-то неладно.

Сели мы в угол хаты, достали свою провизию и стали закусывать. В это время один из бывших в хате, по виду богатый крестьянин, подсел к нам и сказал мне тихим голосом: «Я не знаю, кто вы, куда и зачем едете, но хочу вас предупредить, что большевиками отдано распоряжение задерживать всех едущих со стороны Корнилова и отвозить на ст. Степную, где, как говорят, всех расстреливают». Сказал и отошел. Я переглянулся с Ронжиным, и мы поняли, что дело плохо; решили закусить, обдумать положение, дать лошадям отдохнуть, а затем принять то или иное решение. Но через каких-нибудь десять минут хата оказалась окруженной вооруженными солдатами; трое из них вошли в хату и потребовали от нас документы и объяснение, куда и зачем едем. Разговор был короткий.

Солдаты объявили нам, что мы арестованы, что они должны доставить нас в с. Гуляй-Борисов, а там разберут, как с нами поступить дальше. Сопротивляться было бесполезно. Нам дали окончить нашу закуску, и мы под конвоем отправились в Гуляй-Борисов; ехали на своей подводе.

По приезде в Гуляй-Борисов нас доставили в волостное правление, где уже собрался местный революционный комитет и масса народа. Сначала нас допросили, затем обыскали. И члены революционного комитета, и собравшаяся публика ругали нас самыми последними словами. На наше заявление, что я еду по торговым делам, а мой спутник едет лечиться – отвечали: «Ладно, вот доставят вас на Степную, так там разберутся, а верней всего вас, подлых буржуев, просто расстреляют».

Нас допрашивали и поодиночке, и всех вместе. В промежутках между допросами мы сидели в карцере. В этом же карцере сидел казак, который накануне вез пятерых пассажиров; этих лиц, по словам казака, повезли на станцию Степную, а его оставили в карцере, сказав, что подвода и лошади от него отбираются, а что сделают с ним, – еще подумают: «Или хорошенько отдерем и выпустим, или расстреляем». Бедный казак страшно волновался и все время молился.

Отобрав все наши вещи и деньги (оставили только по десять рублей «на папиросы»), нас повезли в 11 ч вечера на другой подводе в сел. Глебовка (или, как они называли, Хлебовка). Нашу подводу, так же как и вещи, оставили у себя, сказав нам, что деньги, вещи и подвода будут доставлены на ст. Степную. У меня в Гуляй-Борисове было отобрано немного более двух тысяч рублей; не отыскали тысячерублевую бумажку, зашитую в куртку.

В Глебовском волостном правлении было много народа; нас вновь обыскали и начался бесконечный допрос. Обращались, конечно, грубо. После допроса повели в карцер. Сидя в карцере, мы наслушались всякой брани и угроз.

Перед рассветом местный революционный трибунал решил вновь нас допросить. После того как меня допросили, я был опять посажен в карцер, а Ронжина и Андрея повели на допрос.

Во время их допроса в другой комнате, в которую входила дверь из моего карцера, стала собираться толпа, и я услышал, что обсуждается вопрос о том, как с нами поступить. Слышались такие фразы: «Этих кадет все равно расстреляют на станции Степной. Теперь грязь и холодно; зачем мучить наших людей и гонять их на Степную сопровождать эту с…, когда с ними там сейчас же покончат». «Что это за порядки: на ст. Степной расправляются с буржуями, а нам нельзя позабавиться!» «Стоит ли из-за нескольких негодяев гонять своих людей» и т. п.

После долгих споров было произведено голосование и решено (я слышал только один протестующий голос): на ст. Степную буржуев не вести, а расстрелять тут же в огороде.

Сейчас же нашлось несколько нетерпеливых, которые требовали немедленного приведения приговора в исполнение. Но большинство запротестовало, и было решено подождать до рассвета и тогда с нами покончить; пока же было приказано вырыть в огороде яму.

Не мог успокоиться какой-то пьяный в солдатской форме. Он подошел к карцеру и хотел открыть дверь, говоря, что он покончит с одним из буржуев теперь же. На мое счастье, запор оказался прочным, а сторож, у которого был ключ от замка, отсутствовал. Не будучи в состоянии открыть дверь, пьяный солдат просунул винтовку в окошечко карцера, зарядил ее и требовал, чтобы я вышел на середину комнаты. Так как его уговоры меня не соблазнили и он никак не мог меня увидеть, то, по-видимому, ему это надоело, и, хорошенько меня выругав и обещав, что первый выпустит в меня пулю при моем расстреле, он ушел.

Обдумав всю обстановку, я пришел к заключению, что рассчитывать на благоприятный исход невозможно, и решил кончить дело самому.

Еще в Могилеве, когда я был арестован с генералом Корниловым по приказанию Керенского, доктор Козловский (старший врач Ставки) дал мне три пилюли с цианистым калием, сказав, что они могут мне пригодиться в случае, если мне будет угрожать самосуд. Давая мне эти три пилюли, он порекомендовал хранить их в разных местах, дабы, когда потребуется, хоть одна была при мне. К этому времени у меня сохранилось две пилюли (третья была в катушке ниток, отобранной при обыске в Гуляй-Борисове). Я достал обе пилюли; сначала думал одну дать Ронжину (за Андрея, как солдата, я не беспокоился, считая, что он вывернется), но потом передумал, решив, что не имею права толкать другого на самоубийство.

Перекрестившись, я проглотил обе пилюли, предварительно разломав капсюли, дабы они скорей подействовали.

Вынув часы, я стал следить по ним, прислушиваясь к тому, не начинает ли действовать яд. Через минуту, как мне показалось, у меня налились сосуды на руках и сердце как бы сжалось, но затем все прошло; прождав пять минут и убедившись, что нет никакого действия яда, я мысленно выругал доктора Козловского, давшего мне якобы яд, и спрятал часы[16].

Через несколько минут после этого я услышал в соседней комнате крик и споры. Прислушавшись, я разобрал, что кто-то вновь прибывший ругательски ругает моих тюремщиков за решение нас расстрелять: «Что это вы, мерзавцы, выдумали; разве не знаете, что сегодня в Ильинке расстреляли трех членов революционного комитета за неисполнение

После этого вернулись в карцер бывшие на допросе Ронжин и Андрей. Я им поведал, что проглотил яд. Они взволновались, но, видя, что я чувствую себя благополучно, понемногу успокоились.

Вскоре внимание наших тюремщиков было от нас отвлечено: привели двух новых арестованных; оба они были в солдатской форме и не скрывали свою принадлежность к Добровольческой армии, говоря лишь, что они еще не воевали. По-видимому, они были пойманы во время разведки. Одного из них узнали как местного жителя – сына богатого хуторянина. Фамилия его была, если не ошибаюсь, Белис или Бейлис. Оба были юноши 17–18 лет. Весь гнев толпы был направлен против них.

Часов в 8 утра нас пешком, под конвоем конных, отправили на ст. Степную, до которой было около 40 верст.

Выйдя на крыльцо и увидев, что нам предстоит по очень скверной дороге (была страшная грязь) идти пешком, я решил снять свой полушубок и попросил конного взять его к себе на седло, а вместо полушубка надеть пальто, бывшее на Ронжине (он, сверх своего, надел второе пальто – мое драповое). Но следствием моего решения было то, что у нас тут же отобрали и полушубок, и пальто. Пошел я месить грязь, имея на себе только кожаную куртку. На ногах у меня были бурочные сапоги, которые моментально промокли.

Толпа кругом галдела: «Гони их по середине улицы – где утки плавают; не позволять выбирать сухие места». Под гик и свист толпы прошли мы село. Дальше стало легче: и дорога была лучше, и отношение к нам наших конвойных оказалось хорошее.

Пройдя 15–16 верст, мы пришли в село Ильинку. Опять допрос, опять осмотр и обыск, опять ругань. В моей кожаной куртке отыскали зашитую тысячерублевую бумажку, отобрали часы, кошелек; оставили на брата по одному рублю «на папиросы». «Все равно вам деньги могут пригодиться только до Степной, а там… вам уже будет безразлично, будут ли у вас деньги или нет». Чувствовалось, что они были правы!

Продержав нас в Ильинке часа два, погнали дальше. Измучились мы изрядно. Подходя уже вечером в полной темноте к хутору, бывшему в верстах семи от Степной, мы взмолились перед конвойными, прося дать нам отдохнуть и дальше, до Степной, отправить на подводах. Я заявил категорически, что дальше идти не могу.

Конвойные оказались порядочными людьми и решили исполнить нашу просьбу. Забыл сказать, что, отправляя нас из Глебовки, председатель местного комитета дал конвойным следующий наказ: «Если кто-либо из этой с… пристанет по дороге, то пристрелить». Это напутствие нам в пути неоднократно приходило на ум и подбадривало наш шаг!

Хутор оказался латышский. Хозяин хаты даже не позволил нам сесть к столу, а нам был указан угол хаты, где мы и растянулись на грязном полу.

Часа в четыре нас подняли и уже на подводах повезли дальше. Подъезжая к Степной, еще при луне мы встретили группу всадников человек в 30, как оказалось, приезжавших из Гуляй-Борисова за оружием.

Узнав, что везут арестованных, они потребовали, чтобы нас ссадили и дали им попробовать полученные ими винтовки. На крики «Слезай с повозки!» – мы не реагировали. Всадники стали снимать и заряжать винтовки, крича, что расстреляют нас и так. Только благодаря решительному отпору со стороны наших конвойных нас пропустили.

При въезде в селение у станции нам показали кирпичный завод и пояснили: «Вот здесь около ямы вас расстреляют часа через два».

На станцию мы приехали до рассвета, но о нашем прибытии стало сейчас же известно, и зал 1-го класса, куда нас провели, быстро наполнился «товарищами».

Чувствовалось, что только чудо может спасти нас. Кругом были звери, которые требовали крови и не хотели дожидаться суда над нами. Требовали, чтобы нас сейчас же передали им. Пришедший «начальник сводного отряда на Степной», он же председатель военно-революционного суда, едва уговорил толпу допустить сначала суд. «Не беспокойтесь, вряд ли оправдаем, и вы свое получите».

Собрался суд: председатель – начальник сводного отряда на ст. Степной. Члены: какой-то еврей, затем комиссар станции (как потом оказалось, сын содержателя местного трактира, бывший фельдфебель) и какой-то солдат.

Начали с нас. Допрашивали и вместе, и отдельно. После довольно продолжительного судьбища признали, что документы наши в полном порядке, что мы к армии Корнилова не принадлежим и что мы едем по своим личным делам. Больше всего ко мне приставал еврейчик, уверяя, что видел меня в Ростове. Но прошло благополучно, и мои спокойные и твердые ответы, по-видимому, его убедили, что он ошибается.

Когда нас вывели из дамской комнаты, где происходил суд, и водворили обратно в зал 1-го класса, объявив толпе, что мы не виновны и оправданы, последовал взрыв возмущения и требование нас все же расстрелять.

Спасли нас начальник сводного отряда и какой-то латыш, назвавший себя командиром латышского эскадрона. Им стоило больших трудов нас отстоять; особенно помог латыш. Мое впечатление, что оба они были офицеры.

Но главное, что нас спасло, – это присутствие двух разведчиков Добровольческой армии. Ясно было, что их участь решена. Особенное негодование вызывал против себя юноша – сын местного хуторянина. Суд над ними был только для проформы. Через несколько минут их передали во власть толпы. Бедных юношей поволокли, избивая по дороге. Мы услышали несколько выстрелов, и немного погодя вернулись палачи, деля между собой одежду и обувь убитых!

Было уже светло. Утомленный от всего пережитого, я мрачно стоял у стены комнаты, в которой почти никого, кроме нас, не оставалось. Желая сесть и двинувшись от стены, я почувствовал, что что-то прилипло к моим ногам. Посмотрев, я увидел тряпку, всю пропитанную кровью.

Один из бывших в комнате солдат, заметив мое брезгливое движение, поспешил дать нам объяснение. Оказалось, что накануне сюда было приведено пять человек, и все были приговорены к расстрелу. Когда их повели, то один из них отказался идти и был тут же в комнате убит ударами штыков и прикладов.

«Вот этим и вытирали его кровь», – докончил рассказчик. Затем он еще добавил, что когда стали рассматривать вещи убитого, то в теплой шапке нашли его фотографическую карточку в форме полковника, снятого, вероятно, с женой и детьми.

«Значит, убили не напрасно», – добавил солдат.

Вероятно, это был один из братьев Бородиных, которые, как потом я слышал, были убиты на ст. Степной.

К нам добровольно прикомандировался солдат-армянин Паносов, чуя, что можно будет получить на чай. Нам он сказал так: «Пока вы отсюда не уедете, я буду около вас и буду вас защищать, а перед отъездом вы мне дадите столько, сколько можете». Мы поблагодарили и приняли его предложение.

Этот Паносов был довольно оригинальный тип. Крупного роста, очень широкоплечий, он производил впечатление человека большой физической силы. Охранял он нас очень добросовестно, и у меня сложилось впечатление, что он к нам привязался и готов исполнить всякое поручение. Он был крайне добродушным; говоря про «буржуев», не высказывал никакой злобы, выражал удивление, что люди так озверели; говорил, что пора «начальству» навести порядок и дать возможность всем людям жить мирно.

Но в то же время, когда приводимых на ст. Степную приговаривали к расстрелу, он всегда был одним из первых, вызывавшихся привести приговор в исполнение. После расстрела он непременно приносил в дамскую комнату какую-нибудь из принадлежностей костюма расстрелянного; то сапоги или ботинки, то брюки, то шинель или пальто, то рубаху или шапку. Я его спросил, как ему не жалко расстреливать людей, которых он сам считает невиновными. «Да я и не расстреливаю», – ответил он.

Я заинтересовался, в чем дело, и он неохотно, но все же объяснил. Оказалось, что в селении около станции жила его мать, которая требовала от него, чтобы он принимал участие в расстрелах и получал на свою долю часть одежды с убитых. Паносов объяснил, что он никогда не расстреливает сам, а на его обязанности лежит только достреливать тех, кто не убит наповал, и зарывать трупы. По утрам действительно на станцию приходила отвратительная старая армянка, получала от Паносова вещи, пришедшиеся на его долю, и ругала его за то, что он не умеет выбирать лучших.

[…]

Я еще вечером 17 февраля / 3 марта просил председателя суда потребовать вернуть отобранные у нас деньги и вещи. Он согласился и сказал, что пошлет за ними конного, снабдив его соответствующим предписанием. Мы же решили ждать на ст. Степной возвращения посланного за нашими деньгами и вещами.

Утром 18 февраля / 4 марта я вышел на перрон и прошел в уборную. Возвращаясь назад, я заметил, что на станции как будто несколько больше порядка, и дежурные солдаты разгоняют праздношатающихся.

Войдя в зал 1-го класса, я увидел начальника отряда на ст. Степной, разговаривающего с незнакомым мне человеком, бывшим в военной форме без погон, но при шашке. Незнакомец имел вполне интеллигентный вид и был хорошо одет. Лицо было выбрито; рыжие усы подняты а-ля Вильгельм.

Увидев меня, он обратился к начальнику отряда и спросил:

– Кто это?

– Это один из тех трех, о которых я вам докладывал, что они судом оправданы.

– Почему вы их не расстреляли?

– Я не получал приказания расстреливать всех арестованных и приводимых сюда на станцию. Вами было отдано приказание всех арестуемых предавать военно-революционному суду, что мною в точности и исполняется. За эти три дня сюда было приведено 22 человека и из них 18 расстреляно и только четверо оправданы: эта компания из трех лиц и еще один казак-хуторянин.

После этого незнакомец обратился ко мне с вопросом: «Почему после оправдания судом вы продолжаете оставаться на станции?» Я ответил, что у меня и у моих спутников отобраны все деньги; что за деньгами и за вещами начальник отряда послал конного и что до получения денег мы лишены возможности куда-либо направиться.

– А сколько у вас всех было денег?

– У меня было три тысячи с небольшим, а у моих спутников около двух тысяч.

– Кто вы такой?

– Я торговец; пробираюсь в Екатеринодар по своим делам.

– Вы лжете. Вы не купец и не торговец, а наверно состоите в армии Корнилова и, скажу больше, занимаете в ней не маленький пост.

Я увидел, что этот господин много опасней всех прежних судей, и стараясь сохранить полное самообладание, я ему ответил, что он заблуждается, что я действительно торговец.

– Я повторяю, что ты лжешь! Меня не обманешь! – и, обращаясь к начальнику отряда, сказал: – Корнилов всюду рассылает своих людей; ему особенно важно связаться с контрреволюционными организациями в Екатеринодаре. Вы же здесь ни в чем разобраться не можете. Этот господин мне кажется очень подозрительным. Поэтому приказываю считать, что над ним и его компаньонами никакого суда не было. Потрудитесь их вновь арестовать и сегодня же отправьте в мой штаб в Ростов, где их хорошенько допросят и решат, как надо с ними поступить. – Обращаясь ко мне, он добавил: – Не думаю, чтобы в Ростове вам удалось так же легко отделаться от должного возмездия, как это удалось здесь.

После этого незнакомец быстро вышел из комнаты.

Я обратился к начальнику отряда с вопросом:

– Кто это?

– Главнокомандующий Юго-Восточного фронта – Сиверс.

У меня похолодело сердце. Это был тот прапорщик Сиверс, который своей газетой «Окопная Правда» окончательно разложил армии Северного фронта.

Для меня стало ясно, что спасения для нас нет. Штаб Сиверса в Ростове, как я слышал, находился в том же особняке Парамонова, где был перед тем штаб генерала Корнилова, и находившиеся там в качестве прислуги австрийцы-военнопленные, конечно, немедленно меня должны узнать как бывшего начальника штаба Корнилова.

[…]

Вскоре, по распоряжению начальника отряда, мы были объявлены вновь арестованными, и в 3 ч. дня нас повели сажать на поезд, который пришел со станции Тихорецкой и направлялся в Ростов.

Поезд стоял на станции Степной более часа. Перед самым отходом поезда к нашему вагону прибежал начальник отряда и сказал старшему конвойному: «Сейчас получена телеграмма, что штаб главнокомандующего из Ростова перешел в Батайск (первая станция от Ростова, на левом берегу Дона), а потому арестованных везти в Ростов не надо, а надо высадить в Батайске, где и сдать председателю военно-революционного суда при штабе».

Я вздохнул облегченно и сказал Ронжину, что надежда на спасение есть; что в Батайске нас могут не узнать.

Начальник отряда затем передал какую-то записку старшему конвойному с приказанием передать ее в руки председателя суда. Обращаясь же ко мне, он тихо добавил: «Пишу, что вас уже судили и суд вас всех оправдал». Затем он дал нам десять рублей на расходы, и поезд тронулся.

Около шести часов вечера

Глядя на наших судей, я решил, что дело не безнадежное. Эта публика не производила впечатления кровожадной, и разговор, который они вели, был более чем фривольный. Вспоминали вчерашний ужин с артистками какого-то театра и восторгались одной из них.

Через несколько времени явился председатель суда, и нас вывели в другое помещение. Я попросил Ронжина, Андрея и казака-хуторянина, которого доставили в Батайск вместе с нами, воздержаться от лишних разговоров на суде и предоставить мне изложить всю нашу историю.

Нас позвали в комнату, где заседал суд. Никого посторонних, кроме конвоя, не было. Председатель суда, обращаясь ко всем нам, спросил, кто мы такие и в чем заключается наше дело.

Я подробно все рассказал; сказал, что мы уже судились на ст. Степной и оправданы, что я недоумеваю, почему нас вновь арестовали и доставили в Батайск. Затем я обратился к старшему конвойному и просил его передать председателю суда ту записку, которую он получил от начальника отряда на ст. Степной.

Записка была передана, и председатель суда прочитал ее вслух. Содержание записки было приблизительно следующее: «Препровождая по приказанию главнокомандующего Юго-Восточного фронта четырех арестованных, сообщаю, что все они судились военно-революционным судом на ст. Степной и оправданы. Считаю, что вторичному преданию суду они не подлежат. Подпись начальника отряда ст. Степной».

Судьи переглянулись между собой, и председатель приказал нас вывести в другую комнату. Минут через пятнадцать нас вновь позвали в помещение суда, и председатель, обращаясь к нам, объявил, что мы судом оправданы и что он очень извиняется за то, что нас, по недоразумению, вторично хотели судить.

Я обратился с просьбой выдать нам письменное удостоверение о нашем оправдании судом. Это было исполнено, и мы, весело настроенные, вышли из помещения суда.

[…]

Так как мой полушубок был у меня отобран по пути на ст. Степную, а холод давал себя чувствовать, то я решил достать себе что-либо теплое. Я купил за сто рублей старый полушубок и совсем перестал быть похожим на «буржуя».

Мы решили до поезда на станции не показываться. За час до прихода поезда мы, к нашему ужасу, узнали, что поезд воинский и пассажиров в него пускать не будут. Бросились к начальнику отряда. И на этот раз он нам помог. Взял для нас билеты и по приходе поезда, переговорив с начальником эшелона, устроил нас в маленьком купе 1-го класса. Через четверть часа поезд отошел от ст. Степной; мы облегченно вздохнули и перекрестились.

Вечером 21 февраля / 6 марта мы были на ст. Тихорецкой. Там мы узнали, что отряд генерала Корнилова взорвал мосты около Великокняжеской и сообщение с Царицыном прервано; что на Екатеринодар поезда не ходят, а около Екатеринодара идут бои большевиков с отрядами «белых» и казаков, сформированных в Екатеринодаре. Оставался свободный проезд только на Владикавказ и на Ростов.

Забираться во Владикавказ нам не хотелось, а ехать куда-либо через Ростов было для меня опасно (в Ростове многие меня знали). Кроме того, я хотел постараться опять попасть в армию Корнилова, а потому мы решили переждать в Тихорецкой и устроились в грязном маленьком номере местной гостиницы. Что касается Андрея, то мы оставили его на ст. Степной, решив, что он, как солдат, может пробраться обратно в Новочеркасск и там переждать события.

В местечке при ст. Тихорецкой мы прожили четыре дня. Выходить много из нашей грязной берлоги мы опасались и только два раза в день, утром и вечером, по очереди, ходили на вокзал справляться о поездах и узнавать слухи и новости о движении отряда генерала Корнилова.

Получавшиеся сведения ничего утешительного не приносили; получалось впечатление, что небольшая группа героев прорывается куда-то на юг; но там, на юге, нет никакой надежды найти опору и пристанище.

По всем же данным, которые мы видели и слышали, ясно было, что большевистские части начинают сорганизовываться, вновь проявляется дисциплина и начинает чувствоваться управление сверху. Корниловская Добровольческая армия была почти окружена, и кольцо вокруг нее начинало сжиматься.

За время пребывания в Тихорецкой гостинице я понял, почему при прежних продолжительных плаваниях под парусами, в конце концов, члены кают-компании становились врагами друг к другу. Я начал замечать, что мои отношения с Ронжиным начинают портиться, неотлучное совместное пребывание начинало раздражать, начинались мелкие придирки друг к другу. Мы спали на одной кровати. Он меня неоднократно будил, уверял, что я занимаю всю кровать, заставляя его спать на железном борту, что все его тело болит, что я эгоист и проч.

Постоянные ночные обыски и проверки документов нас раздражали все больше и больше. На пятый день нашего пребывания в гостинице Ронжин утром пошел на вокзал получить очередную информацию. Через полчаса он вернулся взволнованный и бледный.

«На вокзале я сейчас нарвался на командира латышского полка, с которым мы имели дело на ст. Степной. Этот господин меня узнал, остановил и спросил, что я тут делаю и где ты. На мой ответ, что мы ожидаем здесь поезд, чтобы проехать в Царицын, он мне сказал, что для него более чем подозрительно видеть нас каждый раз там, где начинается сосредоточение войск; что он меня арестует и прикажет выяснить более основательно, кто мы такие. К счастью, в это время подошли к нему какие-то солдаты, и началась ругань. Я воспользовался моментом и удрал. Надо спасаться».

Раздумывать было некогда. Расплатившись за номер, мы вышли из гостиницы и решили пройти, минуя станцию, на железнодорожные пути и первым же поездом отправиться в Ростов, а оттуда, через Лиски, в Царицын.

На наше счастье у вокзала стоял поезд, который должен был через час отойти на Ростов. Не беря билетов, мы забрались в товарный вагон и устроились в уголке за группой каких-то торговок.

До Ростова доехали благополучно. Но здесь на вокзале нужно было ожидать поезда более восьми часов. Ронжин, которого в Ростове знали меньше, рискнул пройти поесть в зал 1-го класса, а я забился в толпу в зале 3-го класса. Находясь в зале, я видел среди проходивших несколько знакомых лиц, в том числе моряка, которого мы видели на ст. Степной.

Ронжин поручил носильщику взять билеты до ст. Лиски. Поезд наконец был подан, и мы пошли садиться в вагон. По пути к вагону меня остановили двое штатских и, называя «ваше превосходительство», стали расспрашивать, откуда

Они, перешептываясь, отошли, но издали за нами следили. В одном из них я узнал офицера, служившего в штабе на маленькой должности и пользовавшегося неважной репутацией. Я опасался, как бы они нас не выдали, но все прошло благополучно, и наконец поезд тронулся. Мы перекрестились.

Ронжин еще с утра чувствовал себя плохо. К отходу же поезда у него, по-видимому, был сильный жар, и он жаловался на боль сердца. Когда поезд стал подходить к ст. Лиски, Ронжин мне категорически объявил, что с него довольно, в дальнейшие предприятия он не склонен пускаться, в Царицын не поедет, а поедет прямо в Петроград к своей жене, которая как-нибудь поможет ему там спрятаться.

– А если суждено погибнуть, то лучше погибнуть дома, а не шатаясь так, как мы теперь с тобой шатаемся, – прибавил он.

Я видел, что уговаривать его бесполезно, и в Лисках я с ним расстался: он тем же поездом поехал на север, а я остался на станции в ожидании поезда в Царицын.

Утром 2/15 марта я приехал в Царицын и отправился искать себе помещение. Нашел за десять рублей в сутки крошечную комнату в очень грязной гостинице. Все приличные гостиницы оказались реквизированными для надобностей большевистских штабов и учреждений. Я чувствовал, что на мне масса насекомых, а потому сейчас же отправился в магазин, купил смену белья и пошел в баню.

Прожив в Царицыне неделю, я увидел, что положение мое скоростанетдраматичным: деньги таяли, а надежды скоро соединиться с армией не было. Я решил отыскать какую-нибудь работу.

Пошел в контору местного купца Серебрякова и спросил хозяина. Мне указали на плотного старика, стоявшего в конторе в пальто и с шапкой на голове. Я подошел и сказал, что хорошо грамотен, знаю бухгалтерию и прошу дать мне работу. Он молча на меня посмотрел, а затем раздраженным тоном сказал: «Грамотных теперь не требуется. Да я, впрочем, теперь уже и не хозяин; хозяева – вот эта с…! – и указал на нескольких юношей, сидевших за столом. – Попробуйте обратиться к ним». Я повернулся и вышел из конторы.

На другой день, обедая в ресторане, я увидел за соседним столиком адъютанта генерала Корнилова – Толстова[17] и мужа дочери генерала Корнилова – моряка Маркова (как потом я узнал, они приехали из Владикавказа, куда сопровождали из Ростова семью генерала Корнилова).

По выходе из ресторана меня нагнал Толстов и спросил, когда и где он может меня увидеть. Я назначил ему свидание у себя в номере через час. Толстов, придя ко мне и увидев обстановку моего номера, сказал, что он постарается меня устроить лучше, и обещал зайти на другой день. На другой день, под вечер, он пришел и сказал, что меня просит сейчас же прийти его хороший знакомый X.

Я пошел. X. принял меня как родного. После всех мытарств я с наслаждением провел время в хорошей обстановке и был накормлен отличным обедом. На следующий же день X. меня устроил на квартире у своего тестя. Какое наслаждение было получить хорошую комнату, кровать с чистым бельем и иметь возможность пользоваться ванной! У милых и гостеприимных стариков я и обедал. Прожил я у них до половины марта. Сообщение с Тихорецкой не восстанавливалось, и я начал терять надежду на возможность соединиться с Добровольческой армией.

Однажды пришел ко мне Толстов и сообщил, что у местного комиссара Минина (он же был городским головой) начальником штаба состоит полковник Генерального штаба К., которого я за скандал, произведенный им в пьяном виде под Новый год в Новочеркасском офицерском собрании, отчислил от штаба Добровольческой армии.

На следующий день я получил сведение, что за мной начинают следить и что мне необходимо немедленно уезжать. Запасшись от X. рекомендательным письмом к одному из его знакомых в Харькове и взяв у него в долг триста рублей, я в тот же день отправился в Харьков. Выбрал Харьков потому, что, собственно, больше некуда было ехать, и, кроме того, надеялся разыскать там моих детей.

За время моего пребывания в Царицыне я выяснил, что большевиками прекращена была всякая коммерческая жизнь в городе. Местные купцы, домовладельцы и просто «буржуи» были сильно ограблены и очень немногим из них путем взяток удалось сохранить возможность вести сносную жизнь.

Постоянного террора еще не было. Периодически расправлялись с отдельными лицами, которых считали опасными. Серьезному же преследованию и расстрелу подвергались лишь те, коих заподазривали в причастности к Добровольческой армии.

Глава IX

До Харькова я добрался благополучно. Там я сначала поместился в гостинице, но затем, благодаря рекомендации X., я отлично устроился в богатом доме одной старушки, германской подданной.

Нельзя обойти молчанием, что при бывших в Харькове грабежах и уплотнениях квартир распоряжением большевиков, хотя этот дом был полной чашей, в него ни разу не заглянул ни один большевик. Как мне передавали, в период первого владычества большевиков в Харькове замечалось их крайне внимательное отношение вообще ко всем германским подданным. Хотя не трогали и швейцарских граждан, но отношение к ним все же не было таким предупредительным, как к германским подданным.

Своих детей (дочь 15 лет и сына 14 лет) я отыскал в Харькове. Устроились они в одном очень милом швейцарском семействе. Про свою же жену, выехавшую на лошадях из Новочеркасска 10/23 февраля вместе с генералом Ванновским, никаких сведений я не имел. Она предполагала на лошадях доехать до одной из станций железной дороги Царицын – Тихорецкая и оттуда, через Царицын, пробраться в Москву, чтобы постараться ликвидировать имущество нашей квартиры и спасти свои драгоценности, бывшие в банке.

Испытав на себе все прелести путешествия на лошадях из района, занятого Добровольческой армией, я решил, что моя жена погибла. Но через 2–3 дня после моего приезда в Харьков одной нашей знакомой, кн. Голицыной, было получено из Москвы письмо от моей жены. Я успокоился и решил, что в ближайшем будущем она сумеет как-нибудь пробраться из Москвы в Харьков на соединение с детьми.

С января 1918 г. я чувствовал себя отрезанным от мира и, в сущности говоря, ничего не знал о том, что происходит вне района, в котором я находился. Будучи в районе Добровольческой армии, окруженной большевиками со всех сторон, а затем оторвавшись от армии и попав в Царицын, я питался лишь слухами, и ничего верного до меня не доходило.

В распоряжении Харьковской военной организации имелось три тысячи винтовок с достаточным количеством патронов и около двадцати пулеметов. Была надежда в случае восстания получить четырехорудийную батарею; личный состав для батареи был подготовлен.

В батальоне, который, по словам полковника, стоявшего во главе организации, можно было бы собрать в любой момент, числилось около тысячи человек. Кроме того, в списке офицеров, живших в Харькове, числилось около двух тысяч человек. Эти последние не были помещены в существующую организацию. Каждый из офицеров батальона должен был в случае необходимости привести 2–3 офицеров, значившихся в списке и лично ему известных.

Такие же организации, но в меньших размерах, существовали в других городах Харьковской и Полтавской губерний.

Познакомившись с организацией дела в Харькове, я преподал некоторые организационные советы руководителям ее и затем указал, что никакие преждевременные выступления не допустимы. Необходимо выждать, пока окажется возможным иметь связь с генералами Корниловым и Алексеевым, и свои действия строго согласовать с указаниями, которые будут получены. При этом сказал, как свое личное мнение, что считаю наиболее правильным, чтобы все офицеры, которые это могут сделать, направлялись на усиление Добровольческой армии. На местах же могут оставаться лишь те, кои вследствие семейных или других причин в армию ехать не в состоянии. Эта группа офицеров может взяться за оружие лишь при подходе Добровольческой армии, дабы преждевременным выступлением не губить дела и не подвергать напрасно террору тех, которые сидят на месте.

В двадцатых числах марта меня в Харькове разыскал моряк, лейтенант Масленников[18], который служил для связи между генералами Корниловым и Алексеевым и Московским Национальным центром, в состав которого вошли представители всех антибольшевистских кругов от правых до социалистов включительно.

Этот центр, конечно, вел работу конспиративно; хотя, по-видимому, про его существование большевикам было известно, но они, по указке ли немцев или по своим соображениям, пока его не трогали и на его деятельность смотрели сквозь пальцы.

Масленников рассказал мне, что в Москве назревает восстание, что различные организации объединились и что руководители убеждены в полном успехе. Но что в Москве нет никого из авторитетных военных, который мог бы руководить военной стороной дела; что членов Московского Национального центра особенно беспокоит вопрос о том, кому можно поручить направление деятельности военных организаций; особенно важно, чтобы после намеченного переворота было лицо, которое твердо и правильно поставило бы дело и прибрало к рукам все разнообразные военные организации. Что он командирован в Харьков специально ко мне, чтобы от имени Национального центра предложить мне немедленно прибыть в Москву и принять руководство военной стороной дела.

Я его спросил, насколько справедливы слухи о том, что Московский Национальный центр раскололся; что часть членов приняла немецкую ориентацию, считая, что спасение от большевиков возможно лишь при соглашении с немцами; что другая часть членов остается верной союзу с Францией и Англией и не допускает мысли идти по пути соглашения с Германией.

Масленников, как мне показалось, несколько смазывал свои ответы. Он подтвердил, что действительно вопрос ориентации возник, но раскола не произошло; что группа, считающая возможным договориться с немцами, предварительно считает необходимым определенно и ясно поставить вопрос о помощи от англичан и французов; что только при отказе их оказать действительную поддержку – они считают возможным начать переговоры с немцами, которые действительно предлагают с ними договориться.

На мой вопрос – кем же он ко мне прислан, он ответил, что А. В. Кривошеиным и Вл. И. Гурко.

– Есть ли у вас какое-либо письмо ко мне или что-либо иное в письменной форме, что подтвердило бы мне, что вы действительно присланы ко мне указанными лицами?

– Нет, у меня ничего нет; мне поручено это передать вам на словах. Вы меня знаете, и мы считали, что у вас не будет никаких сомнений.

– Можете ли вы мне подробно рассказать про существующие в Москве военные организации? Что они из себя представляют по составу, численности, спайке и по обеспеченности военными припасами на период выступления?

– Нет, я этого не знаю.

После этого я сказал Масленникову, что согласием на подобное предложение ответить трудно. Что все это представляется мне довольно легкомысленным. Что ехать в Москву с тем, чтобы сейчас же быть повешенным на фонарном столбе, мне не хочется. Что если мне это суждено, то оно в свое время и случится, но ускорять ход событий я не намерен.

Передайте А. В. Кривошеину и Вл. И. Гурко, что если они действительно хотят моего приезда, то пусть мне об этом напишут и пришлют вас и какого-нибудь генерала, стоящего во главе одной из наиболее крупных организаций, чтобы он мог дать мне исчерпывающие ответы на все мои вопросы. А на предложение, делаемое в той форме, как делаете вы, я отвечаю определенным отказом.

[…]

Большевики отступали перед немцами почти без всякого сопротивления. Но при этом отступлении происходило что-то странное. Большая часть большевистских сил отступала не на север или северо-восток для прикрытия Великороссии, а на восток – для создания фронта для борьбы с казаками и добровольцами.

Чувствовалось, что для советского правительства немцы как будто не страшны и что между ними существует какое-то соглашение.

Все данные, поступавшие из разных источников, указывали на то, что немцы готовы были прекратить в России большевизм, ими же насажденный. Но, по-видимому, германские правящие круги сами не знали, как будет более правильно разрешить эту задачу. Несомненно, что были предположения принять меры к прекращению большевизма и воссозданию сильной России. Но для Германии было важно, чтобы эта Россия была для нее союзной или, в худшем случае, нейтральной.

Между тем существование на юге России Добровольческой армии, верной Англии и Франции, которая при возрождении России явилась бы естественно ядром русской армии, и существование в России политических групп, которые определенно высказывались за необходимость для России выполнить свой долг в совместной борьбе с союзниками против Германии до конца, заставляло германское правительство поддерживать связь с советским правительством и склоняться в сторону расчленения России и создания самостоятельной и послушной ей Украины.

События между тем на Украине развивались. В вербную субботу немцы вошли в Харьков и выдвинули авангарды к Белгороду и Чугуеву.

Большинство харьковского населения ликовало и благословляло немцев за освобождение от большевиков. Но через несколько дней многие, с которыми мне пришлось говорить, уже не чувствовали себя

Интеллигенция и помещики, в своей массе напуганные зверствами и расстрелами большевиков, выбитые из привычной колеи жизни и измученные постоянным ожиданием новых ужасов, новых преследований, готовы были броситься хоть черту на рога, лишь бы избавиться от большевиков.

Для немцев момент был подходящий, чтобы привлечь на свою сторону массу, жаждущую порядка и прекращения наступившей смуты.

Перед Пасхой я встретил в Харькове двух видных общественных деятелей, бывших членов Государственной Думы Н. И. Антонова и князя А. Д. Голицына. Оба они лихорадочно занимались подготовкой созыва съезда «хлеборобов» для выбора гетмана.

Немцы, заняв юго-западный край России, естественно, стремились создать в этом районе твердую власть и иметь прочный административный аппарат, который обеспечил бы порядок в стране и дал бы им возможность пользоваться этим аппаратом, чтобы богатый край действительно стал их продовольственной базой и они могли бы получать все предметы продовольствия быстро и без всяких затруднений. Для немцев было необходимо, чтобы эта власть была им дружественна и чувствовала, что она им обязана своим благополучием.

Правительство, которое немцы застали на Украине, их не могло удовлетворить: социалистическое правительство с некоторым уклоном в сторону большевизма, а главное, стремившееся провести немедленно земельную реформу с уничтожением крупного частновладения, совершенно не гарантировал скорого водворения порядка, не гарантировал возможности спокойно и планомерно начать вывоз в Германию всего необходимого.

Немцы были хозяевами только по линиям железных дорог и в городах, занятых их гарнизонами. Отсюда они вывозили все, что возможно, и, кроме того, организовали правильную ежемесячную отправку каждым своим солдатом к себе на родину посылок, по полпуда каждая. Солдаты должны были отправлять в посылках съестные припасы, главным образом муку, крупу, сахар, сало и колбасы.

Но этого для немцев было недостаточно; им, повторяю, надо было установить такой русский правительственный административный аппарат, который дал бы им возможность хозяйничать во всей стране, а не только по железнодорожным артериям.

На Украине, кроме крупного помещичьего класса, был недоволен создавшимся положением многочисленный класс довольно крупных крестьянских собственников – хлеборобов, которым проектируемые реформы украинского правительства грозили полным разорением.

Представители германских властей в оккупированном районе вошли в соглашение с видными представителями помещичьего класса и общественных организаций, несочувственно относившимися к намечавшимся реформам, и было решено созвать в Киеве съезд хлеборобов, который должен был выбрать гетмана, и затем старое правительство должно было быть ликвидировано. Все было обставлено так, что немцы якобы оставались в стороне, не вмешиваясь в то, что происходит.

Время (апрель месяц) для съезда хлеборобов из-за полевых работ было неподходящее. Чтобы съезд состоялся, надо было материально хорошо обставить крестьян-участников съезда и не только возместить им расходы, но и дать им некоторую денежную прибыль. По упорно циркулировавшим слухам, немцы на устройство съезда хлеборобов отпустили 15 млн руб.

Съезд состоялся; съехалось свыше девяти тысяч хлеборобов, и с феерической быстротой, 15/28 апреля, было произведено заранее подготовленное избрание в гетманы Украины генерала Скоропадского. Во время съезда хлеборобов в Киеве часть этого съезда отказалась от выбора гетмана, и образовалось другое собрание – «спилка». Но выбор украинским гетманом Скоропадского был признан немцами, и они, объявив об этом, заявили, что гетмана будут поддерживать, а всякие выступления против него они с целью поддержания порядка в оккупированном ими крае будут подавлять силой оружия. Спилка была разогнана, а наиболее непокорная из ее состава часть арестована немцами.

Гетман Скоропадский сформировал правительство и, опираясь на силу германских штыков, вступил в управление краем. Как показали дальнейшие события, власть, полученная из немецких рук и опиравшаяся на немецкие войска, стала непопулярной для массы населения.

Если бы правительство гетмана Скоропадского было более дальновидно, то правильно сорганизовав и вооружив крепких земельных собственников – крестьян (хлеборобов), оно, может быть, сумело бы создать такую обстановку, при которой после ухода немцев власть сохранилась бы в его руках и большевизм не охватил бы Малороссии.

Но гетманское правительство ничего реального не сделало для поддержания этого единственно надежного класса населения, а стремилось сначала создать крупную регулярную армию, а порядок поддерживать полицейскими мерами. Полицейских же мер оказалось недостаточно, а создать более или менее прочную регулярную армию не позволили немцы. Были созданы только штабы, назначены начальствующие лица, а солдат оказалось мало…

В двадцатых числах апреля я со своими детьми приехал в Киев. Решив оставить детей в Киеве у сестры моей жены, я сам хотел пробраться опять в Добровольческую армию.

К этому времени немцы продвинулись на восток до р. Дон и заняли Крым. При занятии Крыма немцами произошел интересный эпизод: первоначально германские части наступали на Крым совместно с украинской бригадой, бывшей под командой генерала Натиева[19]; но у ст. Джанкой головной эшелон этой бригады был остановлен немцами, а затем они потребовали удаления украинцев из пределов Крыма и заняли его самостоятельно. Впоследствии украинское правительство неоднократно возбуждало вопрос о присоединении Крыма к Украине, но немцы определенно отвечали, что Крым должен оставаться самостоятельным.

Приехав в Киев, я через одного моего знакомого попросил узнать, когда гетман Скоропадский может меня принять. В тот же день мне было сообщено, что гетман просит меня к себе на другой день.

К назначенному часу я пошел в так называвшийся гетманский дворец (старый генерал-губернаторский дом). Гетман сейчас же меня принял и, сказав, что ему хотелось бы со мной подробно поговорить, попросил подождать в кабинете его начальника канцелярии полтора часа, после чего «мы с вами позавтракаем и на свободе, после завтрака, поговорим; ждать же вам не будет скучно, так как здесь есть несколько генералов, ваших старых знакомых, которые хотели с Вами повидаться».

Я согласился. В час дня меня позвали в столовую. За стол село человек двенадцать, в их числе был новый председатель Совета министров Лизогуб и генеральный секретарь Игорь Кистяковский. Когда уже все сидели за столом, в комнату вошел германский офицер и, извинившись за запоздание, сел на свободное, оставленное для него место. По манере себя держать и по нескольким сказанным фразам мне стало ясно, что этот германский офицер – постоянный гость на гетманских завтраках.

Я спросил у моего соседа за столом: «Кто этот немец?» – «А это известный здесь и очень влиятельный гр. Альвенслебен».

Германский офицер за завтраком очень мало говорил, но очень внимательно слушал. Разговор шел на русском и частью на французском языке.

После завтрака гетман пригласил меня к себе в кабинет и очень горячо стал мне объяснять, что

Вот когда удастся создать прочную регулярную армию на Украине, тогда он иначе будет разговаривать и с немцами.

На это я ответил, что немцы все это понимают не хуже, чем он, и создать сильную армию на Украине они ему не позволят.

– Нет, я этого добьюсь; я получил уже принципиальное обещание, что мне будет разрешено сформировать девять корпусов.

– Обещаний немцы надают много, но настоящей армии сформировать Вам не позволят.

После этого гетман сказал, что хотя он получил принципиальное согласие немцев на сформирование девяти корпусов, но в действительности ему пока разрешено сформировать три корпуса; но что он надеется вскоре получить окончательное разрешение на сформирование всех девяти корпусов.

Затем он добавил, что все же учитывает возможность задержки в получении этого разрешения и что у него разработан проект сформирования в провинции особых частей для поддержания порядка в уездах; что эти части будут иметь в своем составе значительное число офицеров и, когда потребуется, могут послужить кадром для развертывания в более крупные войсковые части; что для немцев необходим на Украине полный порядок и что они поэтому дадут разрешение как на сформирование новых корпусов, так и на организацию проектируемых им отрядов для поддержания порядка в уездах.

Я пожелал ему успеха, но еще раз высказал сомнение относительно того, что немцы, разложившие русскую армию и выведшие ее из мировой борьбы, позволили ему создать новую армию, которая может обратиться против них же.

Затем гетман Скоропадский, совершенно для меня неожиданно, предложил мне быть военным министром в его правительстве.

«Я убежден, что мы с Вами скоро сформируем хорошую армию», – добавил он.

Я категорически отказался, сказав, что возвращаюсь в Добровольческую армию и, кроме того, никогда и ни при каких условиях не соглашусь работать с немцами, которые не в честном бою, а подлыми предательскими приемами погубили нашу армию и продали Россию в руки большевиков, главные из которых – евреи, преследующие не русские, а интернациональные цели.

Гетман Скоропадский высказал свое сожаление, что я не хочу с ним работать, и сказал, что он все же надеется, что я не откажу ему в совете, когда он ко мне обратится.

Больше мы с ним не виделись, и ни за какими советами он ко мне не обращался.

То, что я видел и слышал в этот период в Киеве, убедило меня в том, что политика Германии как в отношении России в целом, так и по отношению к Украине, была явно колеблющаяся, неопределенная.

Конечно, в руках у нас нет документальных данных относительно указаний германского правительства своим представителям в России, но о многом можно судить по фактам, по распоряжениям местных германских властей (представителей), по разговорам фельдмаршала Эйхгорна, по словам игравшего заметную роль гр. Альвенслебена, а также по разговорам германских офицеров с теми русскими, с которыми они сошлись и подружились. Наконец, политика правительства гетмана Скоропадского и донского представительства в Киеве отражала в себе колеблющуюся и неопределенную политику Германии.

Прежде всего, получалось впечатление, что между военными и гражданскими представителями Германии в России существует различие во взглядах на будущее России.

Маршал Эйхгорн неоднократно высказывал, что для Германии необходимо воссоздать сильную, единую и дружественную Германии Россию; но и здесь отражались колебания центрального правительства: то говорилось о необходимости воссоздать единую Россию, то о создании сильной Украины, независимой от Великороссии.

Что касается политического представителя Германии на Украине барона Мума, то в его словах явно чувствовалось нежелание принять решительные меры для воссоздания не только сильной единой России, но и сильной Украины.

Получалось отчетливое впечатление, что немцы хотят водворить порядок в России, пользуясь последней как своей базой для получения продовольствия и сырья, но, с другой стороны, не верят в то, что Россия превратится в их союзницу, и, напротив, опасаются, что водворение порядка в России и, в частности, на Украине и воссоздание ими только что разрушенной армии может грозить им опасностью и вновь может создать для них Восточный фронт.

Но вместе с этим, не имея Восточного фронта, немцы все же принуждены были ввести в пределы России около 600 000 человек войска и по мере продвижения на восток отлично сознавали, что их положение становится все менее и менее прочным, что требуется новое увеличение войска и что этому нет предела. Растущее против них возбуждение среди населения указывало, что хотя, занимая железные дороги и главные населенные центры, и можно поддерживать в стране сравнительный порядок, но близко то время, когда из глубины страны они ничего не будут в силах получать, близки восстания в отдельных районах и скоро предстоит новое увеличение их войск в оккупированной ими стране.

Получался заколдованный круг: с одной стороны, было опасно дать возможность сорганизоваться новой русской армии из-за опасения вновь создать для себя Восточный фронт, а с другой стороны, чтобы пользоваться Россией как продовольственной базой необходимо было в ее пределах держать сильную армию, ослабляя Западный фронт, в то время когда их противники там усиливались и назревали решительные бои, которые должны были решить участь всей борьбы и будущую судьбу Германии.

Что касается отношения немцев к Добровольческой армии, то и оно было крайне неопределенное. Когда я приехал в Киев, то застал там совершенно открыто функционировавшее бюро записи в Добровольческую армию. Никто не разрешал открывать это бюро, но никто против этого и не возражал. Запись шла открыто, и офицеры без всяких препятствий и затруднений отправлялись на Дон в состав Добровольческой армии.

В июне отношение к армии резко изменилось: бюро для

Вместе с этим из немецких кругов через представителей украинского военного министерства широко началось пропагандирование идеи создания особой Южной Добровольческой армии для борьбы против большевиков и с открытыми монархическими лозунгами.

На создание этой армии немцы обещали отпустить крупные суммы и широко снабдить ее всем необходимым из запасов бывших Киевского и Одесского военных округов. В Киеве и в Харькове были открыты бюро для записи в Южную армию; содержание офицерам и солдатам было назначено крупное, в несколько раз превышавшее получавшееся в армии генерала Деникина. Все, конечно, делалось не непосредственно немцами, а через украинское военное министерство.

Первоначально предполагалось создать две группы этой армии: одну на Дону на Воронежском направлении, а другую в районе Харькова. Но впоследствии остановились на формировании одной Южной армии[20] – в районе Дона[21].

Монархические лозунги и хорошее содержание первоначально привлекли многих, и запись началась очень успешно. Записавшихся отправляли эшелонами на Дон.

Но вскоре пыл создателей этой армии остыл: дело в том, что многие офицеры, не веря немцам и сознавая, что формирование армии, идущее с благословения немцев и на их деньги, может оказаться невыгодным русскому делу, и в то же время встречая серьезные затруднения к отправке в Добровольческую армию к генералу Деникину, скоро нашли способ обходить затруднения. Они записывались в Южную армию, а по прибытии на Дон уходили из состава своих эшелонов и пробирались в армию генерала Деникина.

В Харькове и особенно в Киеве начались серьезные репрессии по отношению к офицерам, которые проповедовали необходимость идти на пополнение армии Деникина; их начали арестовывать и содержали в тюрьме как важных государственных преступников.

Формирование Южной армии задержалось вследствие того, что не могли отыскать подходящего популярного генерала, которого можно было бы поставить во главе ее. Предложения (через военное министерство гетмана или через Донского атамана) делались многим; но желающих не находилось. Отказался граф Келлер[22], отказался князь Долгоруков[23]. Наконец, на предложение Донского атамана Краснова условно согласился бывший главнокомандующий Юго-Западного фронта – генерал Н. И. Иванов. Он ответил, что первоначально переговорит с генералом Деникиным. Впоследствии он принял эту армию, но к этому времени немцы уже перестали ею интересоваться, она была в полном развале, и генерал Иванов, убедившись в полной невозможности сформировать из нее что-либо крепкое и значительное, по указанию генерала Деникина ее переформировал в особый отряд, который и вошел в состав Добровольческой армии.

Таким образом, из этой затеи ничего серьезного не вышло, но Добровольческой армии был нанесен существенный вред: открытое провозглашение монархического лозунга было слишком заманчиво для большинства кадрового офицерства, которое революцией было выброшено за борт и превращено в париев. Очень и очень многие из хороших офицеров, стремившихся попасть в Добровольческую армию Деникина, пошли в Южную армию или, не идя ни туда, ни сюда, заняли выжидательную позицию, выясняя, какие же лозунги в Добровольческой армии. Это же послужило причиной задержать свой отъезд в Добровольческую армию и для менее устойчивой части офицеров, нашедших предлог и объяснение для неисполнения своего гражданского долга.

Наконец, надо откровенно сознаться, что и в рядах Добровольческой армии формирование «монархической» армии внесло разлад, и некоторый небольшой процент офицеров перешел в ряды Южной армии. В результате – формирование Южной армии безусловно задержало рост Добровольческой армии и внесло разлад в офицерскую среду.

Очень многие думали, что немцы искренно хотели создать прочную Добровольческую армию, но все их определенное и более чем двусмысленное поведение во весь период формирования Южной армии ясно указывает, что ими преследовались другие цели: внести разлад в среду русских офицеров; затруднить и задержать дальнейшее усиление Добровольческой армии генерала Деникина и, прельстив старое кадровое офицерство заманчивыми для офицеров лозунгами (в результате ничего им не дав), привлечь их симпатии на свою сторону и помешать идти туда, где они могли бы оказаться для немцев вредными.

Многие возражали против этих выводов, говоря, что немцам, если б они захотели, ничего не стоило уничтожить Добровольческую армию генерала Деникина и не было смысла прибегать к сомнительным для их выгоды мероприятиям.

Да, уничтожить Добровольческую армию генерала Деникина, может быть, было сравнительно легко, но обстановка для немцев была так сложна, что предугадать, что вышло бы из этого в результате, было очень трудно.

Нельзя забывать, что немцы рассчитывали получать хлеб и прочее сырье не только из района Украины, но и с Дона и Кубани; кроме того, для них важно было получить связь и с нефтяными районами Грозного и Баку. А для всего этого надо было прежде всего дружественно настроить к себе казачьи области. Иметь их врагами было опасно.

Между тем Донские и Кубанские казаки были кровно связаны с Добровольческой армией, и открытое преследование последней могло бы вызвать опасные для немцев осложнения в казачьих областях; да и на Украине действия против армии генерала Деникина могли вызвать осложнения для немцев, возбудив против них всех тех, кто сочувствовал этой армии.

В конце мая я получил известие, что мой отец, живший в Севастополе, очень плох. Без разрешения немцев ехать в Крым было нельзя. Я боялся было, что мне это разрешение не дадут, но я его получил и выехал в Севастополь через Одессу.

В Одессе, в Херсонской и частью Подольской губ. хозяевами были австрийцы. Картина здесь была иная, чем в Харькове и Киеве; видно было, что австрийские войска совершенно разваливаются и сами становятся опасными для своего командного состава.

Немцы видели, что на австрийские войсковые части рассчитывать нельзя, и стали вкрапливать в гарнизоны городов свои небольшие части. Австрийскому командованию такая опека была неприятна, но оно принуждено было согласиться. В день моего приезда в Одессу туда прибыл батальон германской пехоты.

На пароходе по дороге в Севастополь я обратил внимание, что почти все немецкие солдаты, бывшие на пароходе, принадлежали к различным войсковым частям. Я этим заинтересовался и, обратившись к какому-то немецкому лейтенанту, попросил его мне это объяснить. Он прежде всего заметил: «Видно, что вы военный; штатский на это не обратил бы внимания». Затем он объяснил, что у берегов

Невольно я подумал: трудно вас победить, но все же вы слишком зарвались и будете побиты!

Похоронив отца, я должен был зайти в Севастополе в комендантское управление, так как для получения разрешения на выезд из Крыма требовалась личная явка в комендатуру.

Войдя в комендантское управление, я увидел немецкого офицера, сидевшего за столом с задранными на соседний стул ногами и с сигарой во рту. Мне сказали, что надо обратиться к нему. Я подошел и сказал, что пришел за разрешением на выезд из Крыма.

– Как ваша фамилия?

– Лукомский.

Немецкий офицер сейчас же спустил ноги со стула, вынул сигару из зубов и спросил: «Вы не генерал?»

Да, генерал.

Он встал и, предлагая мне стул, сказал, что разрешение будет немедленно выдано. Он взял мои документы, и я действительно через пять минут получил разрешение на выезд из Крыма.

В Одессе мне пришлось задержаться из-за формальностей по отцовскому наследству. Зайдя как-то к моему знакомому Андреевскому, я встретил там командующего австрийскими оккупационными войсками. Нас познакомили. Начал он с того, что выразил удовольствие со мной познакомиться, хотя, как он выразился, «встреча с вашей дивизией, когда Вы в мае 1916 г. прорвали наш фронт и затем, заняв Черновицы, продвинулись в Карпаты, – была не из приятных».

Затем он начал ругать с пеной у рта Германию.

Мы уже почти погибли и гибнут германцы. Их продвижение в глубь России пагубно; это приведет к неминуемой катастрофе. Из-за непонимания Германией обстановки она погибнет сама и погубит окончательно нас.

Бедный старик впоследствии не перенес позора своей родины и в Одессе же застрелился.

В первых числах июля я закончил свои дела и собирался выехать в Киев, но получил телеграмму от сестры жены гр. Гейден, что она просит меня задержаться на несколько дней в Одессе. На другой день в Одессу приехал из Киева генерального штаба полковник Кусонский и сказал мне, что ему поручено предупредить меня о том, что мне ехать в Киев нельзя; что там идет серьезное преследование и аресты всех причастных к Добровольческой армии и что уже отдан приказ арестовать меня.

Я на это ответил, что в Одессе я не скрываюсь; что если немцы мною интересуются, то, конечно, отлично знают, где я нахожусь, и могут меня арестовать так же легко в Одессе, как и в Киеве, или по дороге в Добровольческую армию, куда я должен скоро ехать. Что я, наоборот, считаю, что в смысле ареста мой приезд в Киев скорей безопасен, так как вряд ли германское командование захочет нашуметь с моим арестом в Киеве, где меня почти все знают.

В Киеве я нашел мою жену, только что приехавшую из Москвы в так называвшемся украинском поезде (в этих поездах перевозили по соглашению между советским и украинским правительствами украинских граждан).

Благополучный приезд в Киев моей жены также показал влияние немцев: комиссариат по иностранным делам категорически отказал дать ей разрешение на выезд на Украину. Моя жена через своих знакомых обратилась за содействием к германскому консулу, и ей не только разрешили выехать, но позволили вынуть из сейфа ее драгоценности, как и другим уезжавшим с украинским поездом.

В Киеве я узнал о приезде П. Н. Милюкова. Бывшие члены Государственной Думы Демидов и В. В. Шульгин сказали мне адрес Милюкова и сообщили день и час, когда он будет дома и будет меня ждать. Я пошел к нему.

Наш разговор носил очень горячий характер. Милюков доказывал, что немцы выйдут победителями из мировой борьбы; что они единственная сила, на которую может опереться Россия; что только немцы, приславшие к нам в запломбированных вагонах руководителей большевиков, могут нас от них избавить; что Франция и Англия в таком положении, что от них помощи ожидать нельзя.

По мнению Милюкова, так как мы справиться с большевиками сами не можем, то должны обратиться за помощью к Германии – победительнице в мировой борьбе, к Германии – нашей соседке, которой Должно быть выгодно возможно скорей восстановить в России порядок. Немцы, добавил Милюков, люди практичные, и они поймут, что для их же пользы надо помочь России.

Я, со своей стороны, доказывал, что Германия будет разбита; что победителями, несмотря на выход из борьбы России, останутся наши союзники; что особенно для Франции выгодно, чтобы Россия была сильной; что соглашение России с Германией повергнет первую в экономическое рабство. Напомнил Милюкову, что до войны Германия всегда стремилась к тому, чтобы мешать у нас развитию промышленного производства. Доказывал Милюкову, что экономическая зависимость от Англии и Франции не так страшна; что они будут вкладывать капиталы в наши производства и этим подымать нашу промышленность; что Германия, в противоположность этим державам, будет почти исключительно пользоваться нашим сырьем для развития своей промышленности, всячески затрудняя ее развитие в России.

Милюков стоял на своем. Так как его лейтмотивом было уверение, что Германия выйдет победительницей из мировой борьбы, то я предложил ему поговорить еще с генералом Абрамом Михайловичем Драгомировым, авторитет которого в военном деле, по-видимому, Милюков признавал.

На другой день я устроил их свидание, присутствуя на нем сам; но из этого ничего не вышло: Милюков упорствовал на своем и не соглашался ни с какими доводами. В заключение он сказал, что он не приехал немедленно договариваться с немцами, а пока хочет повидаться в Киеве с представителями германского правительства, прозондировать почву, на каких условиях можно начать переговоры; выяснить, что именно предложат немцы, а затем в зависимости от этого принять окончательное решение. Насколько мне известно, это свидание не состоялось (германские представители отказались его принять).

Одновременно с Милюковым вновь приехал из Москвы в Киев лейтенант Масленников. Масленников не привез мне никаких подтверждений о вызове меня в Москву, и впоследствии я узнал, что предложение, которое он мне сделал в Харькове от имени А. В. Кривошеина и Вл. И. Гурко, не носило столь определенного характера, как мне это было передано Масленниковым.

Я узнал, что Масленникову было лишь поручено выяснить, соглашусь ли я на приезд в Москву и на принятие руководства военными организациями, если обстановка будет складываться для этого

Начиная со дня его возвращения в Киев, я почти ежедневно стал получать предупреждения о том, что буду арестован. Передавали мне об этом из гетманского штаба, из управления Донского представительства и даже якобы из германского штаба.

Насколько действительно были верны слухи о решении меня арестовать, я не знаю, но следить за мной были приставлены два филера, которых я скоро уже знал в лицо. Одна моя родственница, когда я иногда бывал у нее, смеясь говорила: «Ну, вам пора уходить, а то посмотрите в окно, ваш филер совсем уже измучился, скучает и сердится, сидя на тумбе».

Предупреждения о решении меня арестовать стали наконец столь упорны и исходили из столь высоких сфер, что я решил ускорить свой отъезд на Дон. Да и вообще пора было ехать. Чтобы не случилось какой-нибудь неприятности в дороге, я решил проехать в вагоне, который был предоставлен в распоряжение донского представителя. О том, что я поеду в этом вагоне, знали только представитель Войска Донского и моя семья.

В день моего отъезда мои вещи были отправлены на вокзал вместе с вещами уезжавшей в деревню сестры моей жены, а там перенесены в вагон донского представительства. Я же часа за полтора до отхода поезда прошел к своим родственникам, у которых часто бывал, а затем вышел оттуда в сопровождении моих детей, и мы пошли по направлению к дому. Филер, убедившись, что я иду домой, где-то отстал, а я, взяв извозчика, проехал несколько улиц и затем, пересев на другого, отправился на вокзал. На вокзал я приехал после первого звонка и, пробыв на нем до второго звонка, быстро прошел в вагон.

Никто на меня не обратил внимания, и я без всяких приключений доехал до Ростова, а оттуда проехал в Новочеркасск[24].

Я хотел, прежде чем ехать к генералу Деникину, повидаться с Донским атаманом генералом Красновым и вполне ориентироваться в той обстановке, которая сложилась в Новочеркасске.

По дороге на Дон, в Екатеринославе, ко мне подошли несколько офицеров и, жалуясь на то, что они уже несколько дней не могут попасть в поезда, идущие на Дон, просили взять их в вагон, в котором я ехал. Кое-как мы их устроили у себя. В пути я от многих слышал, что немцы всеми способами стараются не пропускать офицеров в Добровольческую армию.

Тяжело было увидеть и на Ростовском вокзале германские каски. Приехав в Ростов, я узнал, что германцы, достигнув Дона на участке Аксай – Ростов, дальше не продвигаются. На левом берегу Дона ими занимался лишь Батайск (предместье Ростова) и у Аксая (на полпути между Ростовом и Новочеркасском) мосты через Дон охранялись их караулами. В Новочеркасске жили лишь два германских офицера, являвшихся представителями германского командования при Донском атамане.

Часть пятая. Деникинский период

При составлении описания этого периода в моем распоряжении были дела политической канцелярии, состоявшей при председателе Особого Совещания.

Это, конечно, давало мне возможность составить подробное описание, пользуясь документальными данными; но, как я узнал, этот же период описывается генералом Деникиным. Поэтому я решил ограничиться кратким изложением, остановившись более подробно лишь на сложной внутренней обстановке, в которой пришлось вести работу на территории Донского и Кубанского войск.

Глава X

Приехав в Новочеркасск утром 29 августа / 11 сентября 1918 г., я прежде всего отправился к представителю Добровольческой армии при Донском атамане генералу Эльснеру.

От него я узнал: генерал Алексеев назвал себя «Верховным руководителем Добровольческой армии», но по-прежнему ведает только вопросами финансовыми и политическими. Добровольческая армия, пополнившись и отдохнув, совместно с кубанскими частями наступает на Екатеринодар. Значительно усилилась армия после присоединения к ней отряда полковника Дроздовского[25], прибывшего походным порядком с Румынского фронта. Тяжелую потерю понесла армия в лице убитого в бою генерала Маркова, командовавшего дивизией.

Атаманом Войска Донского, в мае месяце, кругом спасения Дона был избран генерал Краснов; но в конце августа / начале сентября будет собран большой войсковой круг, который должен переизбрать атамана; что идет предвыборная борьба; что главными противниками генерала Краснова являются Харламов[26][27], Агеев[28], Сидорин, Попов и Парамонов[29]; что генерал Краснов, считая Парамонова наиболее опасным, не допустит его пребывания на Дону.

Затем генерал Эльснер подтвердил мне чисто германофильскую ориентацию генерала Краснова и высказал предположение, что Краснов, с одной стороны, опираясь на немцев, а с другой стороны, имея много влиятельных сторонников среди донского казачества, будет вновь избран атаманом.

На другой день я пошел к генералу Краснову. Донской атаман стал говорить мне о несправедливом к нему отношении со стороны генералов Алексеева и Деникина, происходящем, как он выразился, вследствие того, что его не хотят понять. Что все его стремление заключается в том, чтобы иметь возможность сплотить и обучить молодую донскую армию и получить достаточное количество обмундирования, снаряжения, вооружения и боевых припасов. Что все это можно получить от гетмана Украины, но только с разрешения немцев. Что это его вынуждает поддерживать хорошие отношения с германцами. Что без этого Дон с Украины ничего не получит и вновь будет раздавлен большевиками. Что соглашение, которое он заключил с гетманом Скоропадским, и хорошие отношения, которые он поддерживает с германским командованием, дают ему возможность оборонять Дон; а этим он прикрывает от большевиков тыл Добровольческой армии и Кубанского казачества и, следовательно, этим помогает операциям генерала Деникина по очищению Кубани от большевиков. Что, наконец, его помощь Добровольческой армии и Кубанскому казачеству заключается в том, что уже много из вооружения и боевых припасов, полученных им от гетмана Скоропадского, передано в распоряжение генерала Деникина и что и впредь он будет делиться с Добровольческой армией всем, что будет получать от Украины.

«А ведь все это, – добавил генерал Краснов, – возможно только при моей германофильской политике, за которую так меня ругает генерал Деникин».

Затем генерал Краснов просил меня все то, что он мне сказал, передать генералу Деникину и сказать, что он вообще всем, чем только в силах, будет помогать Добровольческой армии, но просит оказывать ему доверие, не преследовать его за вынужденную германофильскую политику и при первой возможности оказать Дону помощь, прислав часть Добровольческой армии – с целью занять Царицын.

«Пока Царицын в руках большевиков – до тех пор постоянная опасность будет угрожать и Дону, и Добровольческой армии», – закончил Краснов.

Он не договаривал одного: кроме вынужденной политики по отношению к немцам, он шел гораздо дальше; он с ними заигрывал и, считая,

[…]

По своему содержанию это письмо не являлось указанием на что-либо новое, неизвестное командованию Добровольческой армии.

26 июня / 9 июля 1918 г. генерал Алексеев писал генералу Деникину:

«Что в лице генерала Краснова немецкие притязания нашли отзывчивого исполнителя, доказывается прилагаемой копией его инструкции, данной уполномоченному Войска Донского в Киеве – генералу Черячукину[30]. Побуждения этой инструкции слишком ясны:

а) При помощи немцев и из рук их получить право называть себя «самостоятельным государством, управляемым атаманом» (опыт Украины не смущает).

б) Воспользоваться случаем и округлить границы будущего «государства» за счет Великороссии присоединением пунктов, на которые «Всевеликое» отнюдь претендовать не может.

в) За эту… Родине (позволяю себе назвать так всю инструкцию) немцы должны снабдить войско боевыми припасами, принадлежащими всей России.

г) За будущие заслуги немцев Войско, в лице атамана, предоставит им выгоды торговые и “будет держать вооруженный нейтралитет по отношению ко всем Державам, не посягающим на неприкосновенность Войска и Юго-Восточного Союза, и не допустит никакой вражеской силы на его территории… ”

Это последнее столь определенное выражение должно остановить на себе особое внимание Добровольческой армии…»

1/14 августа я выехал из Новочеркасска и утром 2/15 августа приехал на станцию Тихорецкую, где со своей политической канцелярией находился генерал Алексеев. Я нашел генерала Алексеева сильно постаревшим за пять с лишком месяцев, что я его не видел. От него я узнал, что взятие Екатеринодара ожидается со дня на день.

В разговоре со мной генерал Алексеев затронул два вопроса, которые его сильно беспокоили. Один касался отношений, сложившихся у командования Добровольческой армии с Донским атаманом генералом Красновым, другой относительно правильности направления наступления Добровольческой армии на Кубань.

Касаясь генерала Краснова, генерал Алексеев сказал, что он меньше, чем кто-либо другой, склонен оправдывать политику Донского атамана, но что Добровольческая армия во многом зависит от Дона и просто неразумно напрягать и без того натянутые отношения.

Что касается наступления Добровольческой армии на юг на Екатеринодар, генерал Алексеев высказал сомнение в правильности выбранного направления, добавив, что одно время он настойчиво отговаривал от этого генерала Деникина, настаивая на необходимости выйти на Волгу; что теперь, конечно, об этом говорить уже трудно, так как в силу создавшейся обстановки Добровольческая армия надолго будет привязана к югу России, но что лично он, вероятно, скоро переедет в Сибирь.

Эти мысли вполне определенно были высказаны в письме генерала Алексеева на имя генерала Деникина от 30 июня 1918 г., выдержки из которого я и привожу:

«Должен откровенно сказать, что обостренность отношений (между генералом Красновым и командованием Добровольческой армии), достигшая крайних пределов и основанная менее на сути дела, чем на характере сношений, на тоне бумаг и телеграмм, парализует совершенно всякую работу…

Мы от Дона зависим еще во многом…

Если денег не получу… (от союзников), то единственный источник – снова идти к Дону, ибо Вы знаете, что на Кубани получить ничего нельзя. При наших отношениях я не знаю, каким придется мне идти путем, чтобы обеспечить существование еще на месяц (5 млн), необходимый для обязательного выхода нашего на Волгу. Только там я могу рассчитывать на получение средств.

Оставаясь в гнилом углу Кубани, мы должны через 2–3 недели поставить бесповоротно вопрос о ликвидации армии…»

«Мой вывод личный, что углубление наше на Кубань может повести к гибели, что обстановка зовет нас на Волгу, где, по-видимому, сосредоточатся, по указанию и при содействии немцев, все усилия большевиков, чтобы сломить чехословаков и тем разрушить план создания Восточного фронта.

Есть сведения, что немцы добиваются выдачи им чехословаков по мере ликвидации их сил.

Центр тяжести событий, решающих судьбы России, перемещается на восток; мы не должны опоздать в выборе минуты для оставления Кубани и появления на главном театре».

Переговорив с генералом Алексеевым, я в тот же день выехал по железной дороге к генералу Деникину, поезд которого подвигался непосредственно за войсками, наступавшими на Екатеринодар.

Вечером 2/15 августа я был уже у генерала Деникина. Он с минуты на минуту ожидал донесения о занятии Екатеринодара. В тот же вечер им был подписан приказ о назначении меня помощником командующего Добровольческой армии.

Рано утром 3/16 августа было получено донесение о занятии Екатеринодара, и наш поезд туда двинулся.

Генерала Деникина очень беспокоил вопрос о том, как сложатся отношения между командованием армии и Кубанским атаманом и правительством.

Чтобы понять причины, вызывавшие это беспокойство, надо вернуться несколько назад. Кубанский атаман полковник Филимонов[31], Кубанское правительство во главе с Л. Л. Бычем[32] и Кубанская законодательная Рада во главе со своим председателем Н. С. Рябоволом[33] с небольшим добровольческим и кубанским отрядами присоединились к Добровольческой армии еще в марте 1918 г. во время Первого Кубанского (названного «Ледяным») похода.

После неудавшейся попытки занять Екатеринодар и смерти генерала Корнилова вся перечисленная группа кубанских деятелей отошла вместе с Добровольческой армией на территорию Дона и с тех пор неотлучно находилась при Добровольческой армии.

Перед Вторым кубанским походом Добровольческой армии кубанские политические деятели (члены правительства и законодательной Рады) сами подняли вопрос о том, не лучше ли им сложить с себя полномочия, если командование армии считает, что они чем-либо могут затруднить его деятельность. Но генералы Алексеев и Деникин признали, что присутствие при армии не только Кубанского атамана, но и правительства с законодательной Радой Кубанского войска принесет пользу общему делу и будет способствовать организации восстания среди кубанских казаков против большевиков и формированию кубанских частей.

[…]

Имелось [у кубанцев] стремление договориться с Доном, Украиной и немцами с целью обеспечить себя от большевиков и получить возможность приступить к мирному строительству края.

На совещании в Новочеркасске 10/23 июня генерала Алексеева с кубанским правительством во главе с Л. Л. Бычем кубанцы допытывались, как отнесется командование Добровольческой армии к соглашению Кубани с Украиной, а через это и с немцами. Основной мотив был: «Добровольческая армия, вероятно, уйдет; мы ни с кем воевать не хотим, а хотим приступить к мирному строительству; большевики же, если Добровольческая армия уйдет и мы не сговоримся с Украиной и немцами, нас

Генерал Алексеев обрисовал всю обстановку и, не отрицая возможности ухода Добровольческой армии, если немцы займут Царицын, указал на то, что борьба с немцами будет, вероятно, продолжаться на территории России, так как союзники надеются создать по Волге новый восточный фронт, привлекая для этого и чехословаков; что тогда и Кубань, естественно, войдет в сферу борьбы, ибо кубанцы, которых будут грабить и обирать немцы, возьмутся за оружие.

Генерал Алексеев рекомендовал пока ни в какие разговоры с немцами не вступать, а если обстоятельства этого потребуют, то вступить лишь в торговое соглашение, но отнюдь не политическое или территориальное; указал, что Добровольческая армия с немцами ни в коем случае разговаривать не будет.

По мере очищения Кубани от большевиков, во время Второго кубанского похода, чувствовалось, что кубанское правительство и кубанская законодательная Рада будут покорными исполнителями требований командования армии лишь до освобождения края, а дальше возможны серьезные разногласия из-за полного расхождения во взглядах по некоторым вопросам.

Командование Добровольческой армии, имея целью бороться с большевиками до воссоздания Единой Великой России и считая своим долгом быть верным союзническим обязательствам России, решило освободить от большевиков Кубань и Северный Кавказ, как одну из составных частей России, и для получения возможности создать на освобожденной территории из местных жителей, как казаков, так и не казаков, прочную армию, с которой можно было бы приступить к выполнению главной задачи – освобождению от большевиков остальной России.

При этом освобождаемый район должен был бы явиться продовольственной базой как для армии, так и для снабжения голодающего населения Великороссии; в связи с общей задачей по подготовке к решительной борьбе с советской властью, а возможно, что и с Германией, представлялось необходимым обеспечить за собой порт на Черном море, через который после занятия союзниками Дарданелл и Босфора можно было бы получать от последних все необходимое.

Кубанские же деятели типа г.г. Быча, Рябовола и Макаренко[34], после очищения края от большевиков, прежде всего стремились обеспечить безопасность Кубани и приступить к мирному его благоустройству. В этом отношении крайне характерно заявление членов кубанского правительства на совещании с генералом Алексеевым 10/23 июня – «мы ни с кем воевать не хотим, а хотим приступить к мирному строительству».

Для многих политических деятелей Кубани соглашение с Украиной, Доном, Тереком и кавказскими народностями было необходимо лишь в целях самообороны, создания «суверенного» государства и установления у себя в крае покоя и благоденствия. Они не понимали, что соседство большевистской Великороссии этого покоя им не даст.

Хотя они равнялись «по Дону», но по существу их политика не вполне совпадала с донской.

Я глубоко убежден, что Донской атаман генерал Краснов, входя в соглашение с немцами, вел двойную игру и, страхуя Дон от всяких случайностей, лишь временно «по стратегическим (как он выразился) соображениям», хотел присоединить к Дону части соседних губерний. Конечно, в его письме к Германскому Императору и в сношениях с германским командованием есть много такого, чего даже при создавшейся обстановке нельзя было писать; его отношения к командованию Добровольческой армии зиждилось не на государственных соображениях, а на личных антипатиях или, может быть, на желании играть первую роль; но все же чувствовалось, что он, в конце концов, не отделяет Дон от России и на борьбу с советским правительством пойдет до конца и поведет за собой Дон.

Кубанские же «самостийники» явно отмежевывались от России. Чувствовалось, что после освобождения от большевиков Кубанского края присутствие в нем Добровольческой армии будет для этих деятелей стеснительным и нежелательным.

Было совершенно очевидно, что при существовании самостоятельного Войска Донского кубанские деятели захотят обособиться от командования Добровольческой армии; кроме того, было опасение, что члены кубанского правительства захотят совершенно обезличить войскового атамана.

Но генерал Деникин верил в разум кубанского казачества, ведущего такую решительную борьбу с большевиками, и надеялся, что Кубань не пойдет по пути самостийности.

Утром 3/16 августа генералом Деникиным было лично составлено письмо на имя Кубанского атамана, в котором указывалось, что обстановка требует, чтобы атаман являлся полноправным главой казачества, независимым ни от правительства, ни от законодательной рады; что командование Добровольческой армии не будет вмешиваться во внутреннее управление краем, но что кубанские части всецело должны быть подчинены командованию армии и что вопросы общегосударственного значения будут объединены общей правительственной властью (точного содержания этого письма я не помню и передаю по памяти суть его содержания).

Около 12 ч наш поезд подошел к вокзалу Екатеринодара. Через несколько времени генерал Деникин вышел на вокзал, где его приветствовали представители города, и после краткой речи он передал составленное им письмо атаману Кубанского казачьего войска, полковнику Филимонову.

4/17 августа состоялся торжественный выезд в город генерала Деникина в сопровождении Кубанского атамана и кубанского правительства. Генерал Алексеев приехал в Екатеринодар 5/18 августа.

Из территории, не входящей в состав казачьих областей, командованию Добровольческой армии была подведомствена только часть освобожденной Ставропольской губернии; при штабе армии была образована небольшая гражданская часть. Генерал Деникин поручил мне ведать гражданскими вопросами.

Вскоре после занятия Екатеринодара был освобожден от большевиков Новороссийск и вслед за этим Черноморская губерния, которая и вошла в ведение командования армии.

Хотя таким образом в управлении командования армии оказалась очень незначительная территория и не предвиделось, что она скоро значительно увеличится (так как подлежавшие освобождению от большевиков районы Северного Кавказа почти полностью входили в состав Кубанского и Терского казачьих войск, а, следовательно, подлежали управлению казачьих правительств), но с места возник ряд самых серьезных вопросов, от правильного разрешения которых зависело многое. Ошибки в принципиальном разрешении вопросов гражданского управления, особенно связанных с частной собственностью, и в установлении самоуправления (городского и земского), связанного с выборным законом, грозили очень серьезными последствиями.

Я доложил генералу Деникину, что разрешать эти вопросы кустарным способом, людьми, которые в этом мало понимают, невозможно; что я лично считаю себя совершенно неподготовленным для правильного их разрешения и считаю необходимым, чтобы при генерале Алексееве было образовано совещание по гражданским делам и были образованы соответствующие отделы по гражданскому управлению.

Генерал Деникин с этим вполне согласился, и по этому вопросу была подана генералу Алексееву особая записка.

Приехавший по вызову генерала Алексеева в Екатеринодар генерал А. М. Драгомиров, назначенный помощником Верховного Руководителя Добровольческой армии, при участии бывших в Екатеринодаре нескольких общественных деятелей составил Положение об Особом Совещании при Верховном Руководителе, которое и было утверждено генералом Алексеевым 18/31 августа 1918 г.

Главнейшие основания «Положения» были следующие:

Особое Совещание имеет целью: а) разработку всех вопросов, связанных с восстановлением органов государственного управления и самоуправления в местностях, на которые распространяется власть

Особое Совещание состоит из следующих отделов: Государственного устройства, Внутренних Дел, Дипломатическо-агитационного, Финансового, Торговли и Промышленности, Продовольствия и снабжения, Земледелия, Путей сообщения, Юстиции, Народного Просвещения и Контроля.

Впоследствии это положение было переработано и изменено. Отдела Государственного устройства не создавалось, а для агитационных целей был образован особый отдел пропаганды.

На первых же порах генерал Алексеев встретился с очень серьезным затруднением в вопросе выбора лиц для назначения на должности начальников отделов: в районе Добровольческой армии подходящих было мало, а ехали к нам с большой опаской, так как в успех дела еще мало кто верил и не хотели рисковать.

С образованием Особого Совещания надеялись добиться соглашения с казачьими правительствами относительно объединения в нем всех общегосударственных вопросов.

Представители кубанского правительства и законодательной рады с первых же дней после освобождения от большевиков Екатеринодара сначала осторожно, а затем все более и более настойчиво стали добиваться, чтобы командование Добровольческой армии предоставило им полную свободу во всех вопросах управления Кубанью.

Прежде всего они заговорили о выделении Кубанской армии.

Опираясь на то, что Дон имеет свою самостоятельную армию, представители кубанского правительства считали необходимым все кубанские части, входившие в состав Добровольческой армии, объединить в Кубанскую армию, каковую во всех отношениях подчинить Кубанскому атаману, а уже через него командующему Добровольческой армии. Затем они настаивали, чтобы все кубанские казаки, находящиеся в каких-либо частях Добровольческой армии, были немедленно из них выделены и из них сформированы чисто кубанские части, которые должны были бы быть включены в состав Кубанской армии. Для пополнения же рядов Добровольческой армии они предлагали из населения Кубанской области брать в войска лишь не казачье, так называемое иногороднее население.

Настаивая на немедленном создании отдельной казачьей армии, кубанский атаман Филимонов и председатель кубанского правительства Быч указывали на то, что, по их мнению, это должно быть вполне приемлемо для командования Добровольческой армии, так как они, нисколько не возражая против подчинения Кубанской армии в оперативном отношении командованию Добровольческой армии, этой мерой не уменьшают боеспособность армии.

На заседаниях, бывших 12/25 и 13/26 августа, под председательством генерала Алексеева, совместно с представителями кубанского правительства, командование Добровольческой армии отнеслось резко отрицательно к проекту, выдвинутому представителями Кубани.

Генерал Деникин на первом заседании очень резко возразил против домогательств кубанцев и на втором заседании участия не принимал.

Кубанским представителям было разъяснено, что если во время непрерывных боев с большевиками выделить из частей Добровольческой армии всех казаков, в них состоящих, то это поведет за собой дезорганизацию частей и ослабит боевую мощь армии; что в будущем, по мере призыва на службу новых военнообязанных – не казаков, казаки будут постепенно выделяться из состава Добровольческих частей, и из них будут формироваться чисто казачьи части.

Что касается образования отдельной Кубанской армии, командование Добровольческой армии категорически отвергло это предположение, указав, что Добровольческая армия может успешно вести борьбу лишь при условии, если кубанские части, в зависимости от обстановки, будут включаться в состав определенных отрядов, а не составлять отдельной армии, с отдельным составом и отдельными оперативными заданиями.

Кроме этих причин, о которых говорилось в заседаниях, были другие, о которых в этот период еще стеснялись определенно говорить представителям кубанского правительства, которые сами еще не высказывали определенно свое недоброжелательное отношение к Добровольческой армии. Дело в том, что среди членов кубанского правительства было несколько человек, которые вместе с председателем правительства Бычем явно стремились к образованию, по примеру Дона, вполне самостоятельного Кубанского государства и добивались отстранить командование Добровольческой армии от какого-либо влияния на Кубанские дела. Как первый шаг к достижению своей цели они и добивались образования отдельной Кубанской армии.

Но так как Кубань еще не вся была освобождена от большевиков и ссориться с командованием Добровольческой армии они не смели, то и проводили они свои мысли осторожно, не рискуя открыть все карты и высказаться откровенно.

Для командования же Добровольческой армии, находившейся на территории Кубани, было совершенно недопустимо пойти навстречу домогательствам кубанских самостийников.

Так как все кубанские части беспрекословно подчинялись генералу Деникину и так как все начальствующие лица из состава кубанского казачества совершенно не сочувствовали самостийным стремлениям своих представителей в составе кубанского правительства и законодательной рады, то это дало возможность генералам Алексееву и Деникину определенно отклонить попытки образования отдельной Кубанской армии. С этого времени начинается упорная, сначала скрытая, а затем открытая борьба кубанских самостийников с генералом Деникиным.

Другой вопрос, который с места надо было разрешить так или иначе, был вопрос финансовый.

Донское правительство устроило в Ростове, при отделении государственного банка, экспедицию заготовления денежных знаков. К этим денежным знакам уже привыкло население Дона, и они охотно принимались населением во всех районах, освобождаемых от большевиков. Кубанское правительство заявило, что оно хочет выпустить свои денежные знаки.

Добровольческая армия также должна была откуда-то их получать. Поставить себя в этом отношении в полную зависимость от донского или кубанского правительств было невозможно, а выпускать, в сущности говоря, на той же территории новый вид денежных знаков было нежелательно. Было опасно допустить, чтобы каждое из новых государственных образований для обращения в одном и том же районе выпускало столько денежных знаков, сколько пожелает.

Для разрешения финансовых вопросов и, в частности, для выяснения возможности устроить единый государственный банк, по инициативе генерала Алексеева под моим председательством была образована комиссия, в состав которой вошли представители донского и кубанского правительств и все более видные финансовые и банковые деятели, бывшие в это время на территории Дона и Кубани.

На заседаниях этой комиссии все принципиально высказывались, что необходимо образовать единый государственный

Но до каких-либо практических результатов не договорились. Представители донского и кубанского правительств, основываясь на том, что объединенного правительства еще нет и что основные вопросы правомочны будут разрешать лишь донской большой войсковой круг и кубанская краевая Рада, отказались принять какое-либо решение.

В сущности же дело заключалось в том, что донские представители не считали возможным отказаться от своего права выпускать сколько им вздумается своих денежных знаков, а кубанские представители, по примеру Дона, тоже хотели завести свою экспедицию заготовления денежных знаков.

Ясно было, что для правильного разрешения целого ряда вопросов государственной важности надо прежде всего договориться с Донским атаманом. До тех же пор, пока Дон будет совершенно игнорировать командование Добровольческой армии и не пойдет по пути объединения в одном общем правительстве всех общерусских государственных вопросов, до тех пор мы не договоримся ни с Кубанью, ни с Тереком, когда последний будет освобожден от большевиков.

Против Донского атамана Краснова на Дону была довольно сильная оппозиция за его германофильское направление, и считалось возможным, что большой войсковой круг, который должен был быть собран в Новочеркасске в конце августа / начале сентября, может высказаться против оставления Краснова атаманом, и тогда может измениться отношение донского правительства к Добровольческой армии, в смысле согласия образовать общее правительство, подчиненное генералу Алексееву.

Я был командирован в Новочеркасск в качестве представителя генералов Алексеева и Деникина ко времени открытия большого войскового круга.

Приехав в Новочеркасск, я переговорил со многими представителями донского казачества, съехавшимися к открытию круга, и вынес впечатление, что хотя оппозиция среди донской интеллигенции против генерала Краснова довольно сильна, но в массе казачества он пользуется популярностью и, вероятно, будет вновь выбран в атаманы.

Собравшийся войсковой круг (18/31 августа) выбрал своим председателем бывшего члена государственной думы – Харламова.

Круг был открыт речью атамана.

Генерал Краснов – прекрасный оратор, и, надо отдать ему справедливость, речь его была составлена мастерски.

Насколько помню, он кратко изложил все, что сделано для усиления Дона по день открытия круга, и перечислил то, что предстоит еще сделать. Не отрицая принятой им германской ориентации, он оправдывал ее невозможностью без этого получить для Дона от Украины вооружение, снаряжение и боевые припасы. Касаясь этого вопроса, он выразился, если не изменяет мне память, так: «Да, я принужден брать от немцев снаряды и патроны, но я обмываю их в чистых водах Тихого Дона и чистыми передаю нашей и Добровольческой армиям».

После ответной речи председателя круга и речи председателя правительства слово было предоставлено мне. Я сказал:

«Добровольческая армия братски приветствует большой круг Всевеликого Войска Донского.

По инициативе генерала Алексеева и с согласия покойного атамана Войска Донского, великого русского патриота генерала Каледина, в ноябре 1917 г. на территории Дона начала формироваться Добровольческая армия.

Цель, которую преследовали генерал Алексеев, генерал Каледин и вступивший в декабре 1917 г. в командование армией генерал Корнилов, была борьба с советской властью, разрушавшей государство, освобождение Дона от большевиков и образование на Руси твердого правительства, могущего объединить всех русских людей и положить предел разрухе в государстве и армии.

Господство большевиков не оказалось кратковременным, как то Думало большинство политических деятелей, а, наоборот, власть их крепла, и начавшееся сумасшествие стало охватывать все большие и большие районы. Печальной участи не избегли и казачьи области.

В течение 2 месяцев ничтожная по численности, но крепкая духом Добровольческая армия, шаг за шагом отстаивая территорию Дона, кровью своей с ним сроднилась.

В конце января этого года не стало генерала Каледина, а 10 февраля маленькая Добровольческая армия, не имея возможности оставаться в Ростове, перешла у Аксая на левый берег Дона.

14 февраля начался легендарный по своей трудности поход Добровольческой армии к Екатеринодару с целью освободить Кубань от власти большевиков и оттуда продолжать свою государственную работу.

Цель эта тогда достигнута не была.

В середине апреля Добровольческая армия, отойдя от Екатеринодара, где погиб генерал Корнилов, вновь вступила на территорию Войска Донского.

К этому времени началось оздоровление Дона от тяжкой большевистской болезни.

Добровольческая армия, найдя вновь приют на земле Тихого Дона, оправилась от трудного похода, окрепла и пополнилась.

Но и в этот период армия охраняла и очищала южные и юго-восточные окраины Дона от большевиков. Ряд боев с большевиками у Сосыки, Гуляй-Борисова, Егорлыкской, Целины – за это время стоили армии более 1500 убитыми и ранеными.

Затем, при поддержке кубанских казаков, Добровольческая армия пошла освобождать Кубань от большевиков.

Ныне сердце Кубани – Екатеринодар освобожден и очищен от большевиков весь правый берег Кубани; освобождается остальная часть Кубани и Ставропольская губерния; части Добровольческой армии заняли Новороссийск.

Таким образом, выполняя свою общую государственную задачу, своим походом Добровольческая армия непосредственно или косвенно помогала Донскому Войску, освобождая его земли и вместо большевистских позиций создавая ему прочные границы с замиренным и дружественным населением.

Со времени возникновения Добровольческой армии многое изменилось:

Большевиками заключен позорный Брестский мир; создалась самостоятельная Украина; Россия развалилась на ряд отдельных частей, некоторые из которых, позорно забыв единую Великую Россию, ради местных и личных интересов готовы идти в кабалу к кому угодно, лишь бы получить временное и обманчивое покойное существование.

Большевики продолжают разрушать Россию.

Измученное население северной и центральной России гибнет от голода, проклинает советскую власть, но, терроризованное, само ничего сделать не может и ждет помощи извне.

Дон и Кубань бьются с большевиками; восстания охватывают район Волги; Терек ждет поддержки, чтобы сбросить ненавистную власть. Но, к сожалению, и в этих районах не всеми сознается, что спасение и счастие заключаются не в создании отдельных, самостоятельных государств и областей, а в воссоздании Единой Великой России.

Добровольческая армия ставит своею задачею борьбу за объединение нашей оплеванной и попранной Матери – Родины, за воссоздание могучей, единой России.

Враги России, те, которым выгодно поддерживать разруху в нашем многострадальном отечестве, не стесняются никакими средствами, имеющими целью задержать рост Добровольческой армии и посеять рознь между нею и возрождающимися частями когда-то великого нашего государства.

Да не будет этого!

Мы верим, что разум русских людей возьмет верх, что все честные сыны нашего отечества объединятся в общей работе по воссозданию Единой Великой России, единой мощной русской армии.

Генералы Алексеев и Деникин, от имени Добровольческой армии, поручили мне приветствовать вас, представителей Всевеликого Войска Донского, и выразить глубокую уверенность армии в том, что все слухи о каких-то антирусских и сепаратных стремлениях отдельных лиц и групп на Дону являются злостной клеветой.

Добровольческая армия уверена,

Генерал Деникин, по поводу приветственной телеграммы от председателя круга Харламова и полученного им текста речи генерала Краснова прислал мне следующих два письма:

От 20 августа / 2 сентября:

«Генерал Алексеев получил сегодня телеграмму от председателя круга Харламова с выражением чувств, одушевляющих круг в отношении Добровольческой армии.

Между тем отношения к армии атамана были всегда совершенно отрицательными. Между прочим, в своей программной речи он счел возможным принятие немецкой ориентации оправдывать нежеланием моим идти на Царицын, хотя соглашение с немцами последовало ранее 15 мая (совещание в Манычской[35]). Точно так же звучит оскорбительно фраза его “частное предприятие”. Так названо освобождение Добровольческой армией трех русских областей Задонья.

Нахожу чрезвычайно желательным, чтобы Вы нашли способ через членов круга поднять вопрос о точном определении кругом отношений атамана к Добровольческой армии, которых он обязан был бы держаться в будущем».

От 22 августа / 4 сентября:

«В вопросе о конституции власти на Дону при тех исключительных условиях, в коих находится ныне область, Вам надлежит держаться следующих положений:

Единая твердая власть, не связанная никакими коллегиями, необходима.

Круг должен обязать будущего атамана к прямому, честному и вполне доброжелательному отношению к Добровольческой армии.

Раскол среди политических партий на Дону, новые потрясения, подрыв и умаление атаманской власти совершенно не желательны.

Поэтому, если оппозиция не имеет причинной почвы под ногами и сильных кандидатов и считает нужным поддержать кандидатуру ген. Краснова, возражений со стороны командования Добровольческой армии не будет, при соблюдении п. 2.

Так как личная политика генерала Краснова совершенно не соответствует позиции, занятой Добровольческой армией[36], тоактивной поддержки(например, публичное выступление с соответствующей речью, официозный разговор и т. п.) оказывать отнюдь не следует.

Изложенное в пункте 3 надлежит сообщить доверительно отдельным видным представителям оппозиции.

Выделение отдельных частей Добровольческой армии на Царицынский фронт пользы не принесет, а среди разнородных элементов донских ополчений, астраханских организаций – могло бы вызвать чреватые последствиями трения. На Дону остались неиспользованными части новой донской Армии; длительность их подготовки значительно больше, чем мобилизованных Добровольческой армии.

Во всяком случае Добровольческая армия, как только справится со своей задачей на Кубани, будет двинута безотлагательно на Царицын и поможет в полной мере Дону. При этом обязательно подчинение действующих на этом фронте донских частей командованию Добровольческой армии.

Незаконченность работы здесь подорвала бы в корне моральное значение Добровольческой армии и привела бы опять к “исходному положению”, т. е. окружению всех границ Дона большевиками.

После первого заседания круга выяснилось, что выборы нового атамана будут произведены в самом конце сессии, а первоначально будут происходить чисто деловые заседания, на которых члены донского правительства сделают доклады по своим ведомствам.

Оттяжка выбора атамана была сделана генералом Красновым, конечно, с целью выиграть время, дать перебродить страстям и убедить круг, что атаманом для пользы Дона может остаться только он, ген. Краснов.

Надо признать, что генерал Краснов очень ловко и очень умно направил работу войскового круга и достиг того, что оппозиция против него постепенно ослабевала.

В руках лидеров оппозиции, кроме копии с письма генерала Краснова на имя Германского Императора, были еще два документа, доставленных на войсковой круг и командованию Добровольческой армии из управления иностранных дел донского правительства: выдержки из письма генерала Краснова фельдмаршалу Эйхгорну и выдержки из протокола совещания Донского атамана с представителем германского командования в Ростове – майором фон Кохенгаузеном (совещание было 26 июня / 9 июля 1918 г.).

Письмо на имя фельдмаршала Эйхгорна заканчивалось так: “Я искренно желаю, в союзе с германским народом, не допустить чехословаков на донскую территорию, но исполнить это я смогу лишь тогда, когда все население будет видеть, что в лице германского народа мы имеем друзей и союзников, а не врагов, оккупировавших донскую землю.

Было бы самым выгодным и для вас, если бы вы помогли донскому войску окрепнуть в полной мере, дав при этом определенное заверение, что по достижении сего германские войска будут выведены из пределов Донской области. Тогда Вы могли бы быть уверены, что Донское войско, а за ним и весь Доно-Кавказский союз вам преданы, вам благодарны и вам никогда не изменят. Вы могли бы быть спокойны за Ваш тыл на Украине и за Ваш правый фланг в том случае, если бы Державы согласия восстановили восточный фронт…”

Совещание Донского атамана с майором фон Кохенгаузеном касалось, между прочим, Добровольческой армии, о которой майор фон Кохенгаузен хотел получить самые точные сведения.

Ответы генерала Краснова были очень сдержанны, и получается вполне отчетливое впечатление, что, не считая для себя возможным совершенно уклониться от ответов, Донской атаман старался не сказать чего-нибудь такого, что могло повредить Добровольческой армии.

Представитель германского командования, по-видимому, понял и учел затруднительное положение генерала Краснова и не наставил на более ясных и точных ответах.

В заключение майор Кохенгаузен выразил генералу Краснову заверения в том, что, после того что он слышал, германское правительство в его лице будет всячески поддерживать атамана, содействовать укреплению его власти в области, как в смысле престижа власти путем морального воздействия на население (возвращение военнопленных, вопрос о Таганроге и т. д.), так и в смысле поддержки таковой реальной силой, оружием и идя навстречу личным пожеланиям атамана.

Конечно, на круге генерал Краснов мог бы объяснить, что все это он принужден пока делать ради спасения и укрепления Дона, что цель оправдывает средства, но оппозиция вначале была сильна и, повторяю, оттяжка выборов была для генерала Краснова необходима.

К моменту выбора атамана единственным серьезным для него конкурентом был председатель донского правительства – генерал Богаевский[37].

Но перед выборами, на закрытом заседании круга, генерал Богаевский огласил телеграмму, полученную из штаба германского командования в Ростове, в которой совершенно определенно указывалось, что только при выборе войсковым кругом атаманом генерала Краснова германское командование будет по-прежнему относиться доброжелательно к Войску Донскому; в противном же случае это отношение изменится[38]…»

Генерал Богаевский сказал на круге, что по имеющимся у него сведениям, его выставляют как кандидата в атаманы; что он благодарит за честь, но вследствие необходимости прежде всего не осложнять трудное положение Дона вмешательством немцев, он заявляет о категорическом

Генерал Краснов был вновь выбран атаманом Войска Донского. Обстановка для Дона была действительно трудная и сложная; это решение круга для данного момента было единственно возможным.

Командование Добровольческой армии надеялось, что генерал Краснов постепенно изменит свою политику по отношению к армии и будут найдены пути соглашения для образования одного общего правительства. Но для установления соглашения с Кубанью выбор Донским атаманом опять генерала Краснова был крайне неприятен, так как знаменовал – на первое, во всяком случае, время – что политика Дона по отношению к командованию Добровольческой армии останется прежней. Кубань же, как я уже сказал, равнялась на совершенно независимое Донское государственное образование.

Командование Добровольческой армии стремилось договориться с Доном и Кубанью, но по некоторым вопросам существовали столь непримиримо противоположные взгляды между нами и представителями казачества, что трудно было надеяться добиться полного соглашения.

[…]

Оставалась надежда добиться соглашения с Кубанским казачеством, а затем и с Терским, в предположении, что впоследствии силою обстоятельств и генерал Краснов пойдет на уступки.

В то же время нельзя не отметить, что при остро сложившихся отношениях с командованием Добровольческой армии генерал Краснов не упускал случая делать официальные заявления о лучших чувствах, кои он питает к самой армии. Так, например, телеграммой на имя генерала Алексеева от 14/27 августа он опровергает слухи о скверном его отношении к «дружественной нам Добровольческой армии, которой Дон так многим обязан и в которой видит будущее России[39]».

Для точного определения наших отношений с казачьими областями и создания «гражданской конституции» представлялось необходимым выработать особое положение, которое по мере освобождения от большевиков частей государства Российского позволяло бы автоматически применять его к освобождаемым районам.

Генерал Алексеев считал необходимым, чтобы положение о конструкции власти и управлении в освобождаемых районах основывались на следующих принципах:

Армия – единая. Командование армией должно быть сосредоточено в руках командующего Добровольческой армией.

При Верховном руководителе Добровольческой армии образуется «Особое Совещание», которое и ведает всеми правительственными функциями. Начальники отделов назначаются Верховным руководителем армии.

Отрасли управления – внешняя политика, военное дело, суд, пути сообщений и финансы – должны быть общими для всего государства[40] и ведаться соответствующими отделами Особого Совещания, и в отношении их полнота государственной власти принадлежит Верховному руководителю Добровольческой армии.

Не казачьи территории и области подчиняются непосредственному Верховному руководителю, который и утверждает положение об их управлении.

Казачьи области и другие области, пользующиеся автономным устройством, в отношении частей управления, не находящихся в ведении общегосударственной власти, управляются на основании законов, вырабатываемых местными законодательными органами.

При Верховном руководителе, в качестве законосовещательного органа, может быть образован совет, в состав которого входят члены по выбору от освобождаемых областей и по назначению Верховного руководителя.

После смерти генерала Алексеева эта схема подверглась изменению лишь в том отношении, что функции Верховного руководителя и командующего армией должны были объединиться в руках главнокомандующего генерала Деникина.

Командование Добровольческой армии надеялось, что кубанские политические деятели пойдут в конце концов на соглашение добровольно, поняв, что этого требует государственная необходимость. Считалось, что при подобной «конституции» и конструкции высшей правительственной власти – широкая автономия казачьих областей будет вполне обеспечена и государственный разум казачества возьмет верх над «самостийными» тенденциями отдельных политических деятелей.

Создание проекта «конституции» было поручено К. Н. Соколову[41] с участием некоторых членов кадетской партии (впрочем, принимал участие в работе и В. В. Шульгин).

Прежде чем подвергнуть составленное «положение» официальному рассмотрению с представителями кубанского правительства, признано было желательным, чтобы представители политических кругов, поддерживавших Добровольческую армию, прозондировали почву частным образом. Но частные беседы показали, что на соглашение надежды мало. Кубанские деятели говорили, что предлагаемая «конституция» есть фактически диктатура, а на диктатуру главнокомандующего Добровольческой армией они добровольно не согласятся.

«Диктатура устанавливается силою, а не по соглашению. Если у вас есть сила проводить диктатуру – проводите; мы же на это согласия не дадим».

Генерал же Деникин считал необходимым действовать убеждением и добиться желательного результата путем соглашения.

Считалось, что если будет достигнуто соглашение с Кубанью, то это же будет принято и Тереком после освобождения Северного Кавказа от большевиков, и затем будет принято и Доном. На последнее надеялись особенно вследствие того, что в лице наиболее влиятельных политических деятелей Дона мы имели, как казалось, союзников.

На 26 октября / 8 ноября 1918 г., под моим председательством, было назначено согласительное заседание.

От командования Добровольческой армии на заседании присутствовали – А. А. Нератов[42], генерал Романовский и В. А. Степанов[43]. От Кубани – Л. Л. Быч, А. А. Намитоков, полковник Савицкий[44], Д. Е. Скобцов, полковник Успенский[45] и М. С. Воронков. Особо приглашенные донские политические деятели – В. Ф. Зеелер[46] и В. А. Харламов (председатель большого войскового круга).

Открывая заседание, я сказал, что еще в августе была попытка договориться о конструкции власти, не давшая никаких результатов; указал на невозможность вести работу при существующих трениях и предложил вновь попытаться договориться, взяв в основание проект конструкции власти, выработанный несколькими общественными деятелями. Мною было указано, что в вопросах военных и дипломатических вся полнота власти должна принадлежать главнокомандующему, а в области остальных вопросов надо договориться и выяснить, какие из них должны остаться общегосударственными и разрешаться правительством, подчиненным главнокомандующему, и какие вопросы должны считаться местными и разрешаться местной властью.

Л. Л. Быч указал, что возможен только один путь соглашения, по которому договаривающиеся стороны образуют союзный совет, который, как Верховная власть, выделяет правительство, облеченное большими полномочиями, и назначает командование, а также определяет организацию самой армии на началах воинской повинности.

С этими взглядами не согласились представители Добровольческой армии. Представители Дона (особо приглашенные) стали на сторону представителей Добровольческой армии, но представители Кубани категорически отказались рассматривать предложенный проект конструкции власти и обещали разработать и представить в ближайшем будущем, до начала работ Рады, свой контрпроект.

[…]

Обещанного контрпроекта кубанское правительство так нам и не прислало.

После занятия 2/15 августа Екатеринодара Добровольческая армия стала развивать операции против Таманской группы большевиков, а также действовавших в районе г. Новороссийска и на Черноморском побережье. Во время развития последней операции в штабе Добровольческой армии были получены сведения, что в районе Туапсе и Майкопа действуют против большевиков восставшие и ушедшие из своих станиц отряды кубанских казаков, которым помогают грузины. Вслед за этим с Туапсе была установлена связь, и в его районе был обнаружен небольшой грузинский отряд под начальством генерала Мазниева. При этом отряде находилось до 6 сотен казаков, бежавших из Майкопского отдела.

Грузины помогали казакам оружием и боевыми припасами; мы

К этому времени относятся первые переговоры по вопросам товарообмена с Грузией. Генерал Мазниев передал в распоряжение начальника отряда Добровольческой армии один броневой поезд и обещал передать санитарный поезд; с нашей стороны было обещано отпустить для Грузии хлеба на 250 тыс. руб.

В это время крупные силы большевиков, отступая под давлением Добровольческой армии от Новороссийска вдоль Черноморского побережья, вытеснили грузинский отряд генерала Мазниева из Туапсе и заняли город.

26 августа / 8 сентября большевики очистили г. Туапсе и отступили на север, надеясь соединиться со своими частями, действовавшими в районе Северного Кавказа. Наши части в тот же день заняли Туапсе.

Дружеские отношения, налаживавшиеся между нами и грузинами, резко изменились после занятия нами Туапсе и водворения там нашей власти.

Генерал Мазниев, как показавший себя расположенным к Добровольческой армии, был отозван и заменен генералом Кониевым[47].

В районе селения Лазаревского (в 60 верстах к юго-востоку от Туапсе) грузины стали сосредоточивать значительные силы (пять тысяч пехоты с 40 пулеметами и 18 орудиями) и приступили к укреплению позиций у Сочи, Дагомыса и Адлера. Одновременно в два последние пункта вступили германские отряды, и всякие сношения грузин с нашими войсками были прерваны.

По заявлению нашим представителям генерала Кониева, изменение отношения грузин к Добровольческой армии было основано на указании германского командования. К этому же периоду относятся сведения, полученные из Тифлиса, что русские, особенно офицеры и чиновники, подвергаются самому беспощадному гонению.

12/25 сентября в Екатеринодар прибыла грузинская делегация во главе с министром иностранных дел грузинского правительства Гегечкори; в состав делегации входил генерал Мазниев. Гегечкори заявил, что делегация прибыла с целью вести переговоры по вопросам товарообмена и для установления дружеских отношений между Грузией и Добровольческой армией, а также Кубанью.

Приезд этой делегации вполне совпадал с желанием командования Добровольческой армии договориться с грузинским правительством и установить дружеские отношения. Прежде всего представлялось крайне желательным получить уверенность, что ничто не может угрожать нашему тылу и явится возможность не держать на границе с Грузией войска, столь необходимые для борьбы с большевиками на Северном Кавказе.

Затем нужно было договориться по следующим вопросам:

В Грузии после ликвидации Кавказского фронта осталось большое интендантское, артиллерийское, инженерное и санитарное имущество, принадлежавшее Русскому государству. Представлялось желательным хотя бы часть этого имущества получить в распоряжение Добровольческой армии. Если бы не удалось договориться о получении этого имущества безвозмездно, то выработать условия, на которых Грузия согласилась бы это имущество передать нам.

В Грузии оставалось большое имущество, принадлежавшее Красному Кресту, Военно-промышленному комитету и всероссийским союзам земств и городов. Надо было добиться, чтобы Грузия признала право на это имущество образовавшихся при Добровольческой армии временных главных управлений этих организаций.

О прекращении преследования в Грузии русских граждан; о предоставлении права русским офицерам, находившимся в Грузии, отправляться на службу в Добровольческую армию, без опасения за участь их семейств, оставляемых в Грузии.

Те сведения, которые были получены из Тифлиса о преследовании всего русского, не давали надежды добиться полного соглашения и установить дружеские отношения. Грузинское правительство и грузинская пресса подвергали резкой критике Добровольческую армию и ее командование, называя их черносотенцами, контрреволюционерами. Наконец, на грузинское правительство оказывалось давление со стороны германского командования, которое естественно стремилось изолировать Добровольческую армию и поставить ее в трудное положение.

Но для нас было так важно достигнуть соглашения с Грузией, что генерал Алексеев решил пойти на все возможные уступки, лишь бы установить сносные отношения.

12/25 сентября генерал Алексеев, открывая заседание, начал свою речь следующими словами: «Разрешите от имени Добровольческой армии и кубанского правительства приветствовать представителей дружественной и самостоятельной Грузии. Я пожелаю, чтобы те весьма важные переговоры, которые нам предстоят, привели к удовлетворительным результатам. Разноречий быть не должно. С нашей стороны никаких поползновений на самостоятельность Грузии не будет – в этом отношении Грузия может считать себя обеспеченной; но дав такое обеспечение от Добровольческой армии и Кубанского правительства, которое, конечно, это подтвердит, мы должны ожидать равноценного отношения со стороны грузинского правительства к нам».

Из дальнейшего хода переговоров выяснилось, что грузинские представители заняли совершенно непримиримую, и притом необоснованную ни историческими, ни этнографическими, ни экономическими данными позицию в вопросе об установлении границы Черноморской губернии, настаивая на том, что Сочинский округ должен входить в состав Грузии.

Вторичное заседание совместно с представителями грузинского правительства состоялось 13/26 сентября. Во время обмена мнений членам грузинской делегации был предложен вопрос о тех гарантиях, которые могли бы быть даны грузинским правительством в том, что хлеб, направляемый в Грузию, не попадет к германцам. При этом были приведены факты отправки германцами хлебных грузов из Грузии в Констанцу на пароходах «Генерал», «Гамбург» и «Каркова». Представители Грузии от ответа уклонились.

В основном вопросе об установлении границы грузины отказались пойти на какие-либо уступки. В числе мотивов, вследствие которых Грузия настаивала на сохранении за собой Сочинского округа, Гегечкори выдвинул опасение Грузии, что сил Добровольческой армии недостаточно, чтобы защищать Сочинский округ от большевиков.

Генерал Алексеев указал, что, признавая в настоящее время существование самостоятельной Грузии, командование Добровольческой армии не может санкционировать и согласиться с расчленением чисто русской Черноморской губернии; что русское население Сочинского округа просит о возвращении округа в состав Черноморской губернии.

Дальнейшее обсуждение как этого, так и других вопросов приняло острый характер. Гегечкори в заключение заявил: «От Сочинского округа Грузия отказаться не может. Все сведения и слухи о преследовании русских в Грузии неверны. Все имущество, принадлежавшее прежде русскому правительству и различным организациям, работавшим на армию, грузинское правительство рассматривает как принадлежащее ныне Грузинской республике и может часть его дать Добровольческой армии лишь в обмен на хлеб и другие продукты, нужные Грузии».

Генерал Алексеев пытался повлиять на представителей Грузии, указав, что для самой Грузии необходимо установить дружеские и союзнические отношения с Добровольческой армией, так как если последняя не выйдет победительницей из борьбы с советской властью, то рано или поздно Грузия будет большевиками раздавлена.

Но все было напрасно, и переговоры были прерваны.

Как потом выяснилось, Гегечкори, ведя официальные переговоры в комиссии под председательством генерала Алексеева, вел частные, сепаратные переговоры с председателем кубанского правительства Бычем. Вполне возможно, что эти последние переговоры давали основание Гегечкори считать, что положение Добровольческой армии на Кубани недостаточно прочно, и повлияли в значительной степени на его несговорчивость.

Грузинская делегация уехала из Екатеринодара. После отъезда делегации командование армии заняло по отношению Грузии выжидательное положение, не предпринимая никаких враждебных военных действий. Но граница для пропуска товаров была закрыта.

В течение лета 1918 г. в Сибири стало организовываться антибольшевистское движение. Московский Национальный центр, по соглашению с представителями Сибирских политических партий, решил образовать в Сибири директорию[48], в которую из состава Московского Национального центра должны были войти Н. И. Астров (бывший Московский городской голова) и другие лица. Василий Александрович Степанов в состав Директории не вошел. Возможно, что я ошибаюсь, указывая на первоначальное предположение включить его в состав Директории, но, насколько помню, об этом генералу Алексееву было сообщено из Москвы.

При образовании этой Директории командующим Сибирской армией был назначен генерал Болдырев, а его заместителем – генерал Алексеев. Генерал Алексеев был назначен «заместителем», конечно, только потому, что был на Кубани. Все же считали, что если он приедет в Сибирь, то, естественно, примет командование армией.

Генерал Алексеев, как мною уже отмечено, в период «Кубанского похода» занимался почти исключительно вопросами финансового характера и политическими. После занятия Екатеринодара, несмотря на безукоризненно хорошие отношения, бывшие между ним и генералом Деникиным, все же чувствовалось, что в работе по гражданской части происходят трения, так как некоторые однородные вопросы разрешались по управлению генерала Алексеева, а другие по штабу генерала Деникина.

Чувствовалось, что во главе всего дела должен стоять один человек. Генерал Алексеев это сознавал и решил, передав все дело на юге России генералу Деникину, самому ехать в Сибирь. В качестве своего будущего начальника штаба он пригласил генерала Абрама Михайловича Драгомирова, который до их отъезда в Сибирь был назначен помощником к генералу Алексееву.

Отъезд в Сибирь генералов Алексеева и Драгомирова задержался вследствие болезни генерала Алексеева. Он не поправился и 25 сентября / 8 октября 1918 г. скончался.

После смерти генерала Алексеева генерал Деникин принял звание главнокомандующего Добровольческой армии, объединяя в своем лице высшую гражданскую и военную власть; генерал Драгомиров был назначен помощником главнокомандующего и председателем Особого Совещания (исполнявшего функции правительства), а я был назначен помощником главнокомандующего и начальником военного и морского управлений. Приехавший в Екатеринодар Н. И. Астров решил в Сибирь не ехать и вошел, без портфеля, в состав Особого Совещания.

1/14 ноября 1918 г. состоялось открытие Кубанской краевой рады. Я и еще два представителя от Добровольческой армии, по соглашению с кубанским правительством, вошли в состав рады как ее члены.

На открытии рады генерал Деникин произнес речь, из которой я привожу выдержки, указывающие программу дальнейшей работы командования Добровольческой армии.

«…В феврале месяце, видя полную невозможность оставаться и бороться на Дону, Добровольческая армия, предводимая генералом Корниловым, двинулась на Кубань. С тех пор судьбы ее тесно переплелись с судьбами Кубани и в боевом содружестве, и в перенесенных страданиях, и в тысячах братских могил, и в радости ратных побед.

Добровольцы шли в жару и стужу, переносили невероятные лишения, гибли тысячами… Шли бескорыстно: деревянный крест или жизнь калеки – были уделом большинства.

И только одна заветная мысль, одна яркая надежда, одно желание одухотворяло всех – спасти Россию…»

«…Может ли Кубань успокоиться и заняться только своими внутренними делами?

Нет. Пора бросить споры, интриги, местничество.

Все для борьбы. Большевизм должен быть раздавлен. Россия должна быть освобождена. Иначе не пойдет впрок ваше собственное благополучие, которое станет игрушкою в руках своих и чужих врагов России и народа русского.

Добровольческая армия, в рядах которой доблестно сражается множество кубанских казаков, явилась сюда не для завоеваний, а для освобождения…»

«…По мере роста сил Добровольческой армии и боевых успехов растет число ее друзей и крепнет злоба ее врагов.

Я с полным удовлетворением должен признать, что повсюду, по Кубанскому краю, среди родного нам по крови и по духу славного, приветливого, храброго кубанского казачества, Добровольческая армия встречала и встречает радушный сердечный прием и гостеприимный кров. Но в последнее время идет широкая агитация, отчасти оплачиваемая иноземными деньгами, отчасти подогретая людьми, которые жадными руками тянутся к власти, не разбирая способов и средств. Хотят поселить рознь в рядах армии и особенно между кубанскими казаками и добровольцами. Хотят привести армию в то жалкое состояние, в котором она была зимой 17 года. Это те самые люди, которые смиренно кланялись большевикам, скрывались в подполье или прятались за добровольческие штыки…»

«…В кровавой жестокой борьбе, близкого конца которой еще не видно, нельзя идти врознь…»

«…Не должно быть армии Добровольческой, Донской, Кубанской, Сибирской. Должна быть единая Русская армия, с единым фронтом, единым командованием, облеченным полной мощью и ответственным лишь перед русским народом в лице его будущей законной верховной власти».

«…я верую и исповедую, что великий русский народ, оправившись от болезни, стряхнув наваждение, станет вновь страшной силой, которая никогда не забудет ни тех держав, что в дни ее несчастия любовно, бескорыстно поддерживали его, ни тех, кто с небывалой жестокостью и эгоизмом, высасывали из него последние соки и толкали в бездну анархии».

«…нужна единая временная власть и единая вооруженная сила, на которую могла бы опереться эта власть…»

«…единение всех государственных образований и всех государственно мыслящих русских людей тем более возможно, что Добровольческая армия, ведя борьбу за самое бытие России, не преследует никаких реакционных целей и не предрешает ни формы будущего образа правления, «и даже тех путей, какими русский народ объявит свою волю.

От нас требуют партийного флага. Но разве трехцветное знамя Великодержавной России не выше всех партийных флагов?.. Единение возможно и потому, что Добровольческая армия признает необходимость и теперь и в будущем самой широкой автономии составных частей Русского государства и крайне бережного отношения к вековому укладу казачьего быта.

И с чувством внутреннего удовлетворения я могу сказать, что теперь уже, невзирая на некоторые расхождения, выяснилась возможность единения нашего с Доном, Крымом, Тереком, Арменией, Закаспийской областью. Возможно единение и с Украиной, когда, быть может, ценою тяжких внутренних потрясений она сбросит с себя иноземное иго и вспомнит о сыновних обязанностях перед общей Родиной; возможно и с мирным

«…Проходя свой крестный путь, считая себя преемницей Русской армии, Добровольческая армия в самых тяжелых, казалось, безвыходных обстоятельствах своей жизни, оставалась верной договорам с союзными державами и ни на одну минуту не запятнала себя предательством. События последних дней доказали, что прямая и честная политика вернее. И мы с открытой душой шлем свои сердечные пожелания доблестным войскам наших союзников…»

«…Я уверен, что Краевая Рада найдет в себе разум, мужество и силу залечить глубокие раны во всех проявлениях народной жизни, нанесенные ей изуверством разнузданной черни; создаст единоличную твердую власть, состоящую в тесной связи с Добровольческой армией; не порвет сыновней зависимости от Единой Великой России; не станет ломать основное законодательство, подлежащее коренному пересмотру в будущих Всероссийских законодательных учреждениях, и не повторит социальные опыты, приведшие к взаимной дикой вражде и обнищанию…»

В этой речи, как я уже отметил, изложены основания политики, которую проводил впоследствии генерал Деникин и состоявшее при нем Особое Совещание.

Надежда на то, что Кубанская краевая Рада поймет необходимость тесного общения с командованием Добровольческой армии для правильной конструкции власти и откажется от мысли создать самостоятельное Кубанское государство, не оправдалась.

Председатель кубанского правительства и его единомышленники проводили мысль, что Кубань должна быть самостоятельным государством, которое должно объединиться на федеративных основаниях с такими же самостоятельными государствами – Украиной, Крымом, Доном, Тереком, союзом Кавказских горских народов, Грузией, и сюда же должны постепенно примыкать и освобождаемые от большевиков части России; что во главе этого союза должен стать Верховный Совет.

Рада большинством голосов высказалась за самостоятельность Кубанского государства. Представители Добровольческой армии из состава рады были генералом Деникиным отозваны.

Руководители кубанской политики на открытый разрыв не пошли; была назначена особая согласительная комиссия, но и она ни до чего договориться не могла. С этого времени началась открытая борьба самостийных представителей кубанского казачества с правительством (Особым Совещанием) генерала Деникина.

Глава XI

После упорных боев, длившихся с июня до декабря 1918 г., Добровольческая армия, совместно с кубанскими казачьими частями, очистила от большевиков всю Кубанскую область, Черноморскую губернию с Новороссийским портом и большую часть Ставропольской губернии. Во время этих боев потери с обеих сторон были велики.

К осени 1918 г. стало замечаться среди большевистских войск проявление большей дисциплины, поддерживаемой самыми жестокими мерами. Большевистские части научились драться с большим упорством и стали проявлять большую наступательную энергию. В значительной степени этому способствовал страх попасть в плен, так как, несмотря на все меры, принимаемые высшим начальством, с пленными наши войска расправлялись с большой жестокостью. Кроме того, перспектива отхода, в случае неудачи, в глубь Астраханских степей, где их ожидала голодная смерть, придавала им стойкость и упорство в боях.

Затяжной характер операций являлся отчасти следствием крайнего утомления войск Добровольческой армии[49], ведших изо дня в день в течение 8 месяцев упорные бои и притом без всякой смены свежими частями. Даже очень успешные бои не заканчивались полным разгромом противника за отсутствием свежих сил для преследования. Наконец, хронически не хватало патронов и снарядов. В первый период Добровольческая армия добывала их путем захвата у тех же большевиков. Позднее стал приходить на помощь Дон, но в размерах, совершенно не соответствующих потребности. В течение сентября месяца были дни почти полного отсутствия патронов и снарядов.

В результате этой длительной и тяжелой операции силы большевиков, насчитывавшие не менее ста тысяч хорошо вооруженных и обильно снабженных припасами бойцов, были надломлены. Появились симптомы начавшегося разложения в их войсках. Начались массовые сдачи в плен, ссоры между старшими начальниками, обвинявшими Друг друга в неудачах, в предательстве и т. п.

В ноябре долгожданная эскадра союзников вошла в Черное море, и явилась надежда на скорое получение обмундирования, вооружения и боевых припасов.

Присланные к генералу Деникину военные представители Англии и Франции заявили от имени своих правительств, что Англия и Франция решили поддержать генерала Деникина в его борьбе против большевиков и что в ближайшем будущем в Новороссийск прибудут транспорты со всем необходимым для армий юга России.

Победа Держав Согласия в мировой войне, крушение Германии и в связи с этим уход немцев из районов как Европейской России, так и Кавказа, занятие англичанами Баку, появление флота союзников в Черном море и высадка англичан в Батуме, все это, казалось, должно было в недалеком будущем изменить как общую политическую обстановку на всем юге России, так, в частности, и в Закавказье.

Политика Германии после Брест-Литовского договора была построена на разделении России на отдельные части, на уничтожении ее как Великой Державы, на разжигании междоусобицы и поддержании искусственно вызванной классовой борьбы.

С победой Держав Согласия и с распадением Держав Центрального Союза надо было ожидать совершенно иного отношения со стороны союзников к России.

На основании заявлений прибывших к генералу Деникину военных представителей Великобритании и Франции, а также сообщений, получавшихся из Парижа и Лондона, создавалось вполне определенное впечатление, что союзники ясно определили свое отношение к России в смысле воссоздания ее как единой и неделимой. Представлялось, что только чисто Польские губернии отойдут от бывшей России для образования самостоятельной Польши.

Казалось, что только дабы облегчить переход к единому правительству и спасти части России от анархии, союзники выдвинули принцип временного поддержания в отдельных областях России образовавшихся правительств, стоящих на платформе воссоздания России.

Общее политическое состояние областей юга, юго-востока России и Сибири к началу / середине декабря 1918 г. было следующее:

Украина.После разгрома Центральных Держав на западе гетман Скоропадский изменил свою политику и призвал к власти новый русофильский кабинет с С. Н. Гербелем во главе.

После издания гетманом грамоты о федерации с Россией 5/18 ноября поднялось восстание украинских «самостийников», возглавлявшихся бывшими членами украинской центральной рады – Петлюрой, Винниченко и др. Целью восстания было свержение гетмана и провозглашение «социалистической Украинской народной республики» до прибытия союзников, дабы поставить их перед совершившимся фактом. Во главе республики была объявлена «директория» в составе Винниченко, Петлюры, Швеца и Андриевского.

В целях успешности восстания и привлечения в свои ряды широких народных масс «самостийники» вошли в контакт с местными большевиками и со всеми другими политическими организациями, недовольными деятельностью гетманского правительства.

В народных массах Украины «украинское самостийное» движение сочувствия не встречало, но на почве общего недовольства гетманским правительством, допускавшим при восстановлении прав помещиков на землю самые жестокие репрессии по отношению

В германских войсках, еще бывших на Украине, началось разложение и образовались свои «советы солдатских депутатов». Эти «советы», провозгласившие социалистические лозунги, конечно, всячески поддерживали движение, возглавляемое Петлюрой и Винниченко. Но и отношение к этому движению со стороны представителей германского командования, принявшего участие в переговорах с Петлюрой, давало основание предполагать, что создание анархии на Украине – в интересах германцев. Получалось впечатление, что германское командование способствует анархии, распространение которой может поставить в тяжелое положение войска Держав Согласия, если они прибудут в Малороссию.

Германия, лишенная возможности открыто продолжать борьбу с Державами Согласия, естественно, стремилась создать в России обстановку, при которой возможно было бы ей в скрытом виде продолжать эту борьбу.

Отряды украинской Директории под предводительством Петлюры быстро заняли Харьков, Екатеринослав, Полтаву, Одессу и ряд важных железнодорожных станций, окружив кольцом и Киев.

Гетман, находясь в Киеве, передал всю полноту власти на Украине генералу графу Келлеру, принявшему, с согласия генерала Деникина, незадолго до того командование Северной армией (в районе Пскова) и не успевшему выехать из Киева. Порядок в Киеве и других крупных центрах до их падения поддерживался почти исключительно малочисленными добровольческими дружинами. Сформированные при гетмане на Украине воинские части совершенно разложились.

Через несколько дней граф Келлер отказался от этого поста, мотивируя тем, что совет украинских министров не захотел ему подчиниться. Его место занял генерал-лейтенант князь Долгоруков, а 1/14 декабря 1918 г. гетман Скоропадский, не будучи в состоянии справиться с движением, отрекся от гетманства и, при содействии немцев, выехал из Киева.

4/17 декабря Киев был занят войсками Директории. Директория принялась за гонение всего русского. Отношение Директории к идее федерации с Россией определилось в следующем приказе: «Предоставляя украинскому рабочему народу полное обеспечение независимости национального развития, Директория решительно будет бороться с провозглашенными бывшим гетманом лозунгами федерации с Россией. Директория всеми силами будет отстаивать независимость республики украинского народа. Всякая агитация и пропаганда лозунгов бывшего гетмана о федерации будет Директорией караться по законам военного времени».

Издав декларацию о «земле и воле», восстановив действие универсалов бывшей Центральной Рады о социализации земли, новое правительство, как я уже сказал, привлекло первое время на свою сторону крестьянские массы и городскую чернь. Начались вновь разгромы экономий помещиков и владений зажиточных крестьян и казаков по всей Малороссии.

Для свержения гетмана Директория стала на путь, близкий к большевизму, и вскоре стала подпадать под влияние большевизма сначала внутреннего, а затем и внешнего. Всюду появились Советы рабочих и крестьянских депутатов и возобновился красный террор по отношению к офицерам и интеллигенции. Со всех мест, угрожаемых анархией, к командованию Добровольческой армии стали поступать просьбы о помощи.

Для обеспечения от захвата большевиками Донецкого угольного района, а также обеспечения от анархии северного побережья Азовского моря, в начале / середине декабря в Донецкий бассейн была двинута из состава Добровольческой армии одна пехотная дивизия.

6/19 декабря в г. Одессе высадился десант союзников (части 56-й пехотной французской дивизии) под начальством генерала Бориуса. При поддержке огня с французских судов отряд русских добровольцев-офицеров под начальством генерал-майора Гришина-Алмазова очистил город Одессу от банд петлюровцев. Генерал-майор Гришин-Алмазов был назначен военным губернатором Одессы.

Высадка союзных десантов в Одессе, а затем в Крыму и освобождение, по их настоянию, г. Николаева от петлюровских банд германскими войсками, поставили перед Украинской директорией вопрос об отношениях их к союзникам. Это в Директории вызвало раскол; во главе партии непримиримого отношения к союзникам стал Винниченко, а за соглашение с союзниками – Петлюра.

Крым.Как самостоятельное государственное новообразование начал существовать с прихода немцев и изгнания ими большевиков. Образовавшееся правительство генерала Сулькевича определенной политики не вело; под давлением немцев оно поддерживало местные татарские элементы во вред русскому большинству. Образовавшийся татарский парламент «Курултай» придерживался туркофильской ориентации. В августе и сентябре была сделана попытка объединиться с Украиной; однако требования последней о полном подчинении Крыма встретило отказ последнего. Разрыв с Украиной привел к таможенной войне.

Правительство Сулькевича, не пользовавшееся в стране популярностью, пало с оставлением Крыма немцами. Новое правительство во главе с С. С. Крымом[50] обратилось к командованию Добровольческой армии с просьбой прислать войска для обеспечения края, как от вторжения большевиков извне, так и для ограждения от восстаний местных большевиков. Просьба была исполнена, и небольшие отряды высажены в Керчи и в Севастополе.

В Крым был назначен особый командующий войсками; ему было поручено объявить мобилизацию в Крыму офицеров и приступить к формированию местных добровольческих отрядов. С крымским правительством установились вполне согласованные действия.

Дон.После геройской, упорной восьмимесячной борьбы донское казачество очистило от большевиков всю свою область, и к середине декабря 1918 г. были даже заняты южные уезды Саратовской и Воронежской губерний.

С выдвижением части Добровольческой армии в Донецкий бассейн возник вопрос о необходимости образовать единый фронт в направлении на север и в связи с этим осуществить идею единого командования.

Благодаря воздействию на атамана Войска Донского начальника британской миссии при Добровольческой армии генерала Пуля, генерал Краснов наконец согласился на подчинение Донской армии главнокомандующему Добровольческой армии, и 26 декабря 1918 г. / 8 января 1919 г. генерал Деникин отдал приказ, что по соглашению с атаманами Войск Донского и Кубанского он вступил в командование всеми сухопутными и морскими силами, действующими на юге России.

Терская область.В конце октября около пяти тысяч казаков, не желавших признать большевистскую власть, пройдя через Кабарду, присоединились к Добровольческой армии. К концу декабря Терская область находилась еще под властью большевистского правительства, образовавшегося во Владикавказе; многие районы области к этому времени находились в полной анархии, вытекавшей из сложных взаимоотношений между казаками и горцами.

Закавказье.Образовавшийся в 1917 г. в Закавказье высший орган власти – Закавказский сейм не признал советскую власть и заключенный ею Брестский договор, по которому к Турции должны были отойти Карская область и Батумский округ. Для заключения мира с Турцией 17 февраля / 2 марта 1918 г. в Трапезонд сеймом была командирована делегация с Чхенкели во главе. Переговоры затянулись, и 28 марта / 10 апреля турки предъявили делегации Чхенкели ультиматум: признать Брестский договор или провозгласить отделение от России как основу для начала переговоров о перемирии. Первоначальное согласие Чхенкели признать Брестский договор вызвало раскол в Закавказском сейме. После этого, по инициативе того же Чхенкели, сейм

Провозглашение независимости Закавказья развязало руки Турции, она отказалась признать Брестский договор и предъявила новые требования. Она потребовала присоединения к ней половины Эриванской губернии и части Тифлисской и Кутаисской губерний. В подкрепление ультиматума турки двинули войска в Закавказье.

Грузинское правительство, заручившись согласием Германии обеспечить охрану границ Грузии немецкими войсками, объявило независимость Грузии. 13/26 мая, по предложению грузинского правительства, Закавказский сейм объявил себя распущенным, и Закавказье распалось на три самостоятельных республики: Грузию, Азербайджан и Армению.

Грузия.13/26 мая Грузия объявила себя самостоятельной социалистической республикой под протекторатом Германии. Деятельность грузинского правительства с первых же дней его существования ознаменовалась преследованием всего русского. Все оставшееся имущество Кавказского фронта было объявлено собственностью Грузии. Гонению подверглось в первую очередь русское офицерство и русские чиновники. Был проведен закон о принудительном гражданстве в Грузии. Пользуясь поддержкой Германии, Грузия заняла против воли населения Абхазию и Сочинский округ Черноморской губернии, откуда начался вывоз продуктов в Грузию и в Германию.

Азербайджан.Азербайджанская республика занимала Елисавет-польскую губернию, Бакинское градоначальство и Закатальский округ. С распадением общего закавказского правительства власть перешла в Азербайджанской республике к Национальному мусульманскому совету, выделившему из своего состава правительство из партии Муссават (буржуазно-умеренная, туркофильского направления) во главе с ханом Хойским[51]. С углублением турок в Закавказье оно потеряло свое значение, и власть в стране фактически перешла к турецкому командованию в Елисаветполе.

Армения.Несмотря на оккупацию Армении турками, она неизменно стремилась сохранить верность России и имела своего представителя при Добровольческой армии.

Сибирь.На Государственном совещании в Уфе, с 26 августа по 23 сентября / 8 сентября по 6 октября, в котором участвовали представители всех восточных частей России, освобожденных от власти большевиков, члены Учредительного Собрания 1917 г. и представители различных политических партий и организаций, было избрано и назначено «всероссийское» правительство. В состав провозглашенной директории вошли: Н. И. Астров[52], Н. Д. Авксентьев, генерал Болдырев, П. В. Вологодский и Н. В. Чайковский. Заместителями им были выбраны: А. А. Аргунов, М. В. Алексеев, В. В. Сапожников, В. М. Зензинов и В. А. Виноградов.

18 ноября / 1 декабря нами было получено известие от Русского посла в Афинах о происшедшем государственном перевороте в Омске. Директория была распущена, и вся полнота власти перешла к адмиралу Колчаку.

В середине декабря 1918 г. командование Добровольческой армией ставило себе первой задачей очистить от большевиков Северный Кавказ и Ставропольскую губернию. Представлялось необходимым прежде всего установить в этом крае полный порядок и нормальные условия жизни.

Обеспечив себе таким образом тыл и получив в этом районе вместе с Кубанской и Донской областями богатейшую продовольственную базу как для армии, так и для голодающих районов центральной России, было решено приступить к операциям для освобождения от большевиков Европейской России.

Командование Добровольческой армией всегда считало, что освобождение России от большевиков должно быть сделано русскими руками при помощи исключительно русской вооруженной силы. Участие военной силы союзников признавалось крайне желательным лишь для поддержания порядка на той территории юга и юго-запада России, которая будет очищена для формирования русской армии.

Считалось, что занятие на этой территории главнейших центров вооруженными силами союзных держав дало бы возможность имевшимися в распоряжении командования Добровольческой армии силами обеспечить эту территорию от покушений большевиков извне, а на ней спокойно произвести мобилизацию и формирование новой армии. Присутствие союзных вооруженных сил должно было ускорить восстановление нормальной и спокойной жизни, а также работу торгово-промышленного аппарата.

Командование Добровольческой армией рассчитывало, что при получении от союзников необходимой материальной части в течение января и февраля 1919 г. и при обеспечении ими при помощи своих вооруженных сил порядка и спокойствия в тылу Добровольческой армии, формирование и организацию новой армии можно закончить к маю месяцу 1919 г. и затем приступить, в полном согласии с адмиралом Колчаком, к последовательному очищению России от большевиков.

В середине декабря начались крупные успехи на Терском фронте Добровольческой армии. После ряда блестящих побед была захвачена железнодорожная линия Святой Крест – Георгиевск. 7/20 января 1919 г. была занята группа Минеральных Вод. Удар, нанесенный по важнейшим коммуникационным сообщениям противника, привел к полному разгрому его армии. Она разбилась на отдельные группы, лишенные единства командования и связи между собой.

Большая часть расстроенных большевистских частей бросилась на юго-восток вдоль железной дороги на Владикавказ, где была встречена терскими войсками генерал-майора Колесникова[53].

Одновременно колонна англичан, высадившаяся в Петровске, была направлена вдоль железной дороги на Грозный, который большевики начали эвакуировать. 26 января / 8 февраля был занят войсками Добровольческой армии Владикавказ и Грозный и фактически закончилось очищение от большевиков Северного Кавказа.

В связи с очищением от большевиков Северного Кавказа, намечавшейся переброской частей Добровольческой армии в Малороссию и распространением влияния на запад, было предположено Ставку и центральные управления перевести в феврале месяце в Севастополь. Этот перевод признавался желательным и по внутренним политическим соображениям. Нахождение Ставки и центральных управлениий Добровольческой армии в Екатеринодаре создавало все более и более тяжелую атмосферу в отношениях с кубанскими политическими деятелями. Была уверенность, что при переходе на не казачью территорию повседневные мелкие дрязги и недоразумения отпадут и отношения наладятся.

Но, с одной стороны, встретился совершенно неожиданный протест против перехода Ставки в Севастополь со стороны французского командования, а с другой стороны, что главным образом и изменило первоначальное намерение, этому помешали события на фронте.

На Донецком фронте неудачи начались еще в середине / конце декабря 1918 г., когда после ряда серьезных боев донцам пришлось очистить почти полностью занятые ими раньше уезды Воронежской и Саратовской губерний. В течение января неуспехи на Донском фронте продолжались, и донцы, под давлением большевиков, отошли на своих северном и восточном участках фронта, а также очистили ст. Миллерово и г. Бахмут.

Собравшийся в Новочеркасске большой войсковой круг выразил недоверие командующему Донской армии, и войсковой атаман генерал Краснов, считая, что этим выражается недоверие и ему, подал 1/14 февраля в отставку. 6/19 февраля Донским атаманом был выбран генерал Богаевский.

В течение февраля и марта усиленные бои продолжались по всему фронту Донской армии, которая постепенно отходила к югу, и на фронте Добровольческой армии в Донецком угольном бассейне, которым большевики стремились овладеть. Угольный Донецкий бассейн частям Добровольческой армии удалось отстоять; донцы же к концу марта принуждены были отойти к переправам на р. Маныч.

Большевистское командование, сумевшее к этому времени создать значительную по численности армию, одновременно с направлением главных сил против казачества и Добровольческой армии повело наступление от Екатеринослава и Харькова на Крым и приступило к очищению правобережной Малороссии от петлюровских банд.

Ошибочная политика французского командования в Одессе, не допустившего командование Добровольческой армии создать в районе

При наступлении большевиков на Украину, украинская Директория объявила войну советской России и через командированного в Одессу генерала Грекова[55] вступила в переговоры с французским командованием. Последнее, запутавшись в сложной политической обстановке в Одессе, поверило заявлению Директории (находившейся в то время в Виннице), что она, опираясь на доверие к ней крестьянства, выставит пятисоттысячную армию. Но Директория ничего серьезного создать не могла, и выставленное ею ополчение почти без сопротивления отходило перед войсками советского правительства.

26 февраля / 11 марта большевики атаковали французские войска у города Херсона. Французы и небольшой греческий отряд очистили Херсон и Николаев и на транспортах отошли к Одессе. Директория переехала в Тарнополь. Неудача под Херсоном, где союзники потеряли 400 человек (в том числе 14 офицеров), произвела тяжелое впечатление на французское командование.

К этому времени в Одесском районе находились: а) Части Вооруженных сил юга России: бригада генерала Тимановского – 3350 штыков, 1600 сабель, 18 легких орудий, 8 гаубиц и 6 броневых машин.

б) Союзные войска: две французских, две греческих и часть румынской дивизии, всего 30–35 тыс. штыков и шашек. Против этих сил со стороны большевиков действовало два советских полка местного формирования и ряд многочисленных, наскоро организованных отрядов, всего не более 15 тыс. штыков и сабель.

После занятия большевиками Херсона, вследствие неудачных действий местного французского командования, большевики одержали ряд частных успехов, несмотря на численное превосходство войск союзников. Опасаясь потерь, и, по-видимому, не вполне уверенное в устойчивости своих войск, французское командование решило, по опыту Салоникского укрепленного района, создать в Одесском районе «укрепленный лагерь». 15/28 марта было приступлено к инженерным работам.

До 20 марта / 2 апреля не было абсолютно никаких признаков, которые могли бы указать на возможность экстренной эвакуации союзных войск из Одесского района. Вечером 20 марта / 2 апреля французское командование в Одессе получило директивы из Парижа и 21 марта / 3 апреля заявило начальнику штаба русских войск в Одессе, что от г. Пишона получена телеграмма о выводе всех войск из пределов России в трехдневный срок. Генерал Д’Ансельм, командовавший союзными войсками в южной России, приказал закончить эвакуацию Одессы в 48 ч.

Эвакуация как русских учреждений, бывших в Одессе, и гражданского населения, так и французских войск, началась 21 марта / 3 апреля и носила сумбурный, панический характер. 23 марта / 5 апреля в Одессе уже хозяйничал местный Совет рабочих и крестьянских депутатов. Последние французские суда покинули рейд Одессы 26 марта / 8 апреля; таким образом, закончить эвакуацию в 48-часовой срок, естественно, оказалось невозможным.

Назначенный чрезмерно короткий срок эвакуации Одессы отнюдь не вызывался обстановкой – ни военной, ни политической и мог быть смело увеличен до недели, в течение которой, при спокойных и надлежащих распоряжениях, можно было бы упорядочить эвакуацию, вывезти всех беженцев и наиболее ценное имущество.

При этой же эвакуации, носившей характер панического постыдного бегства, тяжело пострадало лояльное население города, и в особенности семьи чинов Добровольческой армии. Брошенные на произвол судьбы, потеряв последнее свое достояние, они в небольшом лишь числе, голодные и нищие, спаслись на транспортах. Большая же часть их была брошена и обречена на все ужасы большевистского насилия.

Бригада генерала Тимановского принуждена была отойти в Румынию, где по распоряжению французских властей была обезоружена и затем, испытав массу унижений и оскорблений, была на транспортах доставлена в Новороссийск.

Из английских источников мы впоследствии получили сведения, что эвакуация Одессы, вопреки мнению англичан, последовала по постановлению Совета «Десяти» в Париже, на основании донесений генерала Д’Ансельма и полковника Фрейденберга (начальника штаба при генерале Д’Ансельме) о катастрофическом продовольственном положении и «прекрасном» состоянии большевистских войск.

Еще в конце декабря 1918 г. небольшие части Добровольческой армии были выдвинуты на север Таврической губернии для прикрытия северных уездов Таврии, сохранение которых за нами представлялось крайне важным, так как в них имелись богатые продовольственные запасы.

С оставлением союзными войсками Херсона и Николаева положение частей Вооруженных сил юга России, действовавших в трех северных уездах Таврии и защищавших Крымский полуостров, стало крайне тяжелым. На левом берегу нижней части Днепра появились регулярные советские войска, и бывшие в этом районе разрозненные грабительские банды начали принимать правильную организацию; украинские войска атамана Григорьева перешли на сторону большевиков.

Под давлением превосходных сил противника слабые части Крымско-Азовской Добровольческой армии принуждены были отойти на Крымский полуостров. Прорыв нашего фронта у Перекопа и десант противника, произведенный у Геническа, заставил части армии продолжать отход, и к 1/14 апреля они заняли у Феодосии Акманайскую позицию, фланги которой обеспечивались огнем судовой артиллерии русских, французских и британских кораблей.

Непрочность положения в Крыму сознавалась и прибывшим в Севастополь 13/26 марта генералом Франше Д’Эспере, который тогда указал, что надо постараться продержаться в течение двух недель, после чего французами будет оказана помощь.

Гарнизон Севастополя состоял из двух батальонов 175-го пех. французского полка, одного батальона греков, двух батарей и небольшого числа вспомогательных французских войск; на берегу находился экипаж севшего на мель французского корабля «Мирабо». На рейде были французские, британские и греческие суда. Со дня на день ожидалось прибытие колониальных французских войск.

Французское командование заявило, что Севастополь ими оставлен не будет. 30 марта / 12 апреля прибыло 2000 алжирцев, а 1/14 апреля столько же сенегальцев. Командовал всеми союзными частями Французской службы полковник Труссон.

30 марта / 12 апреля полковник Труссон и адмирал Амет (командующий французской эскадрой) предложили коменданту крепости генералу Субботину и командующему русским флотом адмиралу Саблину отдать распоряжение, чтобы все добровольцы, находящиеся в Севастополе, и все учреждения Добровольческой армии немедленно покинули Севастополь.

Эвакуация гражданского населения началась еще 20 марта / 2 апреля. Около 2 ч ночи со 2/15 на 3/16 апреля адмирал Амет потребовал, чтобы все суда, которые предположено было увести в Новороссийск, вышли в море в течение ночи и утра 3/16 апреля. Днем 3/16 апреля ушел из Севастополя последний русский пароход «Георгий», на котором был штаб крепости, и крейсер «Кагул» под флагом командующего флотом.

После этого французы заключили с большевиками недельное перемирие, в течение которого закончили снятие с мели корабля «Мирабо» и затем оставили Севастополь.

В связи с неудачами на фронте начались волнения в Сочинском округе Черноморской губернии, а 4/17 апреля и грузинские войска перешли р. Бзыбь.

Главнокомандующий английскими силами генерал Мильн пригрозил грузинскому правительству, что если наступление не будет прекращено, то он

В этот тяжелый для Вооруженных сил юга России период положение на главном фронте было спасено благодаря тому, что весь Северный Кавказ был очищен от большевиков и явилась возможность освободившиеся части Добровольческой армии, Кубанского и Терского казачьих войск сосредоточить к угрожаемым районам.

Большевики к апрелю месяцу, сломив сопротивление донских частей, подошли к Манычу. Это направление наступления большевиков, грозившее разрезать на две части Вооруженные силы юга России, было наиболее опасно. Генерал Деникин все, что только возможно, сосредоточил на этом направлении. Положение было настолько серьезно, что в Екатеринодаре, как общий резерв, было приказано сформировать из тыловых учреждений офицерский отряд, к которому должны были быть приданы недавно перед тем привезенные англичанами танки.

Группа войск, сосредоточенная на Маныче, под начальством генерала барона Врангеля и под непосредственным руководством генерала Деникина, должна была решить участь всей операции. После ряда ожесточенных боев, преимущественно кавалерийских, генералу Врангелю удалось 7/20 мая сломить противника, который стал отходить. Явилась возможность усилить части, действовавшие в Донецком угольном районе.

В середине / конце декабря 1918 г. в Батуме высадилась английская дивизия под начальством генерала Форестье Уоккера, продвинувшаяся до Тифлиса. Бакинский район был занят английским отрядом под начальством генерала Томсона, подчиненного генералу Форестье Уоккеру. В Батумскую область в качестве генерал-губернатора был назначен британский генерал Кук-Коллис.

Отношение этих начальствующих лиц к Вооруженным силам юга России было различное. В Баку наш представитель встретил к себе сначала самое корректное отношение, и получалось впечатление, что с русскими интересами в Бакинском районе англичане считаться будут. В Тифлисе генерал Форестье Уоккер с самого начала своего там пребывания стал определенно на сторону грузинского правительства, поддерживая его в разногласиях с командованием Вооруженных сил юга России из-за Сочинского округа.

В Батумской области для управления областью был образован при генерал-губернаторе «Совет» в составе 9 лиц. Права Вооруженных сил юга России на Батумскую область англичанами совершенно не признавались, и ясно было, что они, оккупировав область, впредь до выяснения в будущем вопроса о ее судьбе Державами Согласия, считают только себя хозяевами в ней.

Получалось отчетливое впечатление, что англичане собираются в Закавказье вести особую политику, поддерживая отделение от России образовавшихся там республик, а Батум, как вывозной порт для нефти, насколько возможно дольше сохранить в своих руках.

Весенний период 1919 г. ознаменовался не только крупными неудачами на фронте Вооруженных сил юга России, но и полным разочарованием в размерах той помощи, которую мы ожидали от союзников, основываясь на заявлениях их представителей при армии. Несмотря на ряд телеграмм, посылавшихся в Англию военным представителем Британии генералом Пулем, транспорты с обещанным материалом и вооружением не приходили.

3/16 февраля 1919 г. прибыл генерал Бригс, заменивший генерала Пуля. 6/19 февраля прибыл в Новороссийск первый транспорт с вооружением, снаряжением, одеждой и другим снабжением; вслед за этим транспортом должны были прийти другие и доставить все необходимое по расчету на 250-тысячную армию.

Еще в ноябре 1918 г., согласно заявлению, сделанному генералом Вертело (был главнокомандующим армиями союзников в Румынии, Трансильвании и на юге России) генералу Щербачеву (был военным представителем генерала Деникина сначала в Румынии, а затем адмирала Колчака и генерала Деникина в Париже), для занятия важнейших центров на юге России было предположено двинуть двенадцать дивизий союзных войск (французских и греческих). Присылка союзных войск в Одессу и Крым рассматривалась как начало проведения в исполнение намеченного плана. После же эвакуации Одессы и Крыма стало ясно, что на новую присылку союзных войск мы рассчитывать не можем.

Намеченный первоначально план спокойного формирования армии в районах, обеспеченных союзными войсками и прикрытых со стороны большевиков Вооруженными силами юга России, рухнул. После приезда в Екатеринодар главнокомандующего британскими войсками на Ближнем Востоке генерала Мильна (весной 1919 г.) стало ясно, что помощь союзников ограничится присылкой снабжения для армии и моральной поддержкой.

Размер снабжения по расчету на 250-тысячную армию, на первый взгляд, казался достаточным, но если принять во внимание, что это снабжение должно было прибывать постепенно, на протяжении долгого времени, то при громадной убыли в армии (ранеными, убитыми, пленными и дезертирами) ясно было, как это впоследствии и подтвердилось, что некоторых категорий снабжения, особенно обмундирования, должно было не хватить.

Перед командованием Вооруженных сил юга России стала задача выполнить тот же план по освобождению от большевиков России, но в несравненно более трудных условиях, чем это намечалось первоначально. Положение затруднялось еще тем, что с потерей Одессы, северного побережья Черного моря и Крыма и невозможности рассчитывать на скорое возвращение обратно оставляемых районов, утрачивалась надежда на скорое восстановление нормальной торгово-промышленной жизни края, а вместе с этим терялась возможность получить от союзников кредит, без которого являлось почти безнадежным воссоздать и наладить нормальную жизнь в России.

Одесская добровольческая бригада генерала Тимановского, отошедшая в Румынию при оставлении Одессы французами, стала прибывать на судах в Новороссийск 21 апреля / 4 мая. В результате своих мытарств прибывшие части бригады не имели ни одной лошади, ни одной походной кухни, ни одной повозки, ни одной палатки. Артиллерия представляла только один личный состав. Люди два месяца не были в бане и многие два месяца не меняли белья. Вообще вид людей был самый жалкий, ободранный. Надо сказать правду – прибытие в таком виде бригады, работавшей под Одессой совместно с французами, отошедшей по их же требованию в Румынию и там разоруженной, произвело удручающее впечатление и вызвало взрыв негодования против французов.

К маю вся Малороссия снова превратилась в театр гражданской войны. В ней боролись самые разнообразные течения, объединенные лишь общей ненавистью к советской власти и к установленному ею режиму.

Наиболее крупными восстаниями против советской власти руководили на юге Малороссии – Григорьев (первоначально ставший на сторону советской власти) и Махно. Восстания в Екатеринославской губернии облегчали боевую работу Добровольческой армии в Донецком каменноугольном районе.

Появление в первых числах мая в этом районе танков произвело ошеломляющее впечатление на дрогнувшие советские войска. В общем, период с 21 апреля / 4 мая по 15/28 мая ознаменовался полным разгромом красных на р. Маныч и в каменноугольном Донецком районе. Кавказская армия, под начальством генерала Врангеля, одержала ряд серьезных успехов на Царицынском направлении.

После 15/28 мая боевые успехи продолжали развиваться на всех фронтах армий юга России. Преследуя разбитого на линии Манычских озер противника, части Кавказской армии к 31 мая / 12 июня подошли к самому городу Царицыну. После упорных боев 17/30 июня заранее укрепленная красными позиция была взята, и г. Царицын был занят армией генерала Врангеля. На фронте Донской армии донцы вошли в связь

К этому же времени были очищены от большевиков большая часть губерний Харьковской (Харьков был нами занят 11/24 июня) и Екатеринославской и почти вся территория Крыма. Развивая достигнутые успехи, наши части вступили в пределы Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Полтавской губерний.

Столь успешному продвижению наших войск в значительной степени способствовала начавшаяся деморализация советских войск. Получалось впечатление, что сопротивление большевиков окончательно сломлено и что они не в силах сдерживать наступление наших войск на север.

Но главнокомандующий и его штаб отлично понимали, что наше положение недостаточно прочно, так как фронт Добровольческой армии страшно растянулся, везде был слаб и не было свободных резервов.

С одной стороны, требовалось остановиться, пополнить убыль в рядах, образовать резервы, привести в порядок тыл; но, с другой стороны, рискованно было давать противнику передышку, являлся соблазн развивать успех, не давать оправиться расстроенным частям войск советского правительства.

После занятия Харькова и Царицына для развития дальнейших операций можно было поступить двояко:

Перейдя к обороне у Царицына взять из состава Кавказской армии генерала Врангеля все, что только возможно (считали, что можно взять 3–4 конных дивизии), перевезти их на Харьковский фронт и развивать наступление по кратчайшему направлению на Москву.

Или же, перейдя к обороне на Харьково-Московском направлении, развивать операции от Царицына на Саратов, с целью занятия этого важного пункта и затем уже, с юго-востока, перейти в наступление на Москву.

Первое решение, по мнению некоторых, сулило более быстрое занятие Москвы и скорейшее завершение борьбы. Другие же считали, что лучше принять второе решение, которое даст возможность оказать более действительную помощь армиям адмирала Колчака и, кроме того, облегчить пополнение и приведение в порядок Добровольческой армии, которая, когда обстановка потребует, перейдет в наступление на Москву с юга.

Генерал Деникин приказал командующему Кавказской армией генералу Врангелю начать операции в направлении на Саратов. Командующему Добровольческой армией генералу Май-Маевскому приказано было, не зарываясь вперед, продвинуть к северу и западу авангарды для надежного прикрытия Харьковского района и принять самые энергичные меры для пополнения армии и для устройства ее тыла.

Несмотря на благоприятное развитие военных операций на всех фронтах армий юга России, внутреннее политическое состояние к 1/14 июня приняло крайне тревожное положение.

По мере отдаления большевистской опасности политические деятели казачьих областей стали проявлять все большее и большее стремление отделаться от какого бы то ни было вмешательства генерала Деникина и состоящих при нем органов власти в государственную жизнь казачьих областей. Затем политические деятели казачьих областей указывали, что так как казачество в рядах Вооруженных сил юга России является по численности главной силой, на которую опирается главное командование, то оно не только имеет право, но должно принимать непосредственное участие в государственном строительстве в освобождаемых от большевиков районах России.

Будучи совершенно несогласными с конструкцией власти, установленной генералом Деникиным, и отрицая правильность назначения министров (начальников управлений) единоличной властью главнокомандующего, они продолжали настаивать на создании юго-восточного союза, со включением в него и Кавказских государственных новообразований. Добровольческая же армия, по их мнению, могла войти в состав союза лишь как равноправный член.

При этих условиях значение командования Добровольческой армии совершенно обезличивалось бы, и являлось серьезное опасение, что цели и идеи борьбы с большевиками, по воссозданию Единой Великой России, провозглашенные адмиралом Колчаком и генералом Деникиным, будут совершенно извращены.

Генерал Деникин, не отрицая необходимости договориться с казачеством и устранить все трения, не соглашался на разрешение вопроса в том виде, как предлагали представители казачества, и отношения между ними и командованием все более и более портились.

Не возражали представители казачества лишь против полного подчинения казачьих войск генералу Деникину в оперативном отношении. Но и здесь чувствовалась возможность в будущем серьезных недоразумений: среди политических деятелей казачества было много таких, которые свои личные и местные интересы ставили выше интересов государственных и которые не возражали против полного подчинения казачьих воинских частей ген. Деникину только вследствие того, что знали, что весь казачий командный состав будет подчиняться генералу Деникину и что этот вопрос открыто они поставить не могут. Эти господа начали агитацию и пропаганду в казачьих войсках и пытались проводить мысль, что казачество должно вести борьбу с большевиками лишь до полного освобождения казачьих областей от посягательств со стороны советской власти.

Особое неудовольствие и даже ненависть политических деятелей казачьих войск было направлено против Особого Совещания, состоявшего при генерале Деникине и проводившего в жизнь программу, им провозглашенную. Интересно отметить, что этими лицами Особое Совещание никогда гласно не отождествлялось с генералом Деникиным, как будто это был какой-то совершенно обособленный, зловредный орган, проводивший свою, а не генерала Деникина, политику.

Но это понятно. Большинство из этих «политиков» были мелкие местные деятели, не отличавшиеся достаточным гражданским мужеством и не смевшие вступить в открытую борьбу с генералом Деникиным, за которым стояла не только Добровольческая армия, но и казачьи войска.

Зато Особое Совещание и его отдельные члены мешались с грязью и против них велась открытая и непримиримая борьба как путем выступлений в казачьих законодательных учреждениях, так и путем печати и пропаганды в районах казачьих областей. Особенно старались представители так называемых «самостийных» кругов Кубанского казачьего войска.

Серьезность создавшегося положения в тылу борющихся за освобождение России армий не могла не беспокоить главное командование. Прибывшая к этому времени (25 мая / 7 июня) из Парижа делегация от политического совещания, в составе генерала Щербачева, Аджемова и Вырубова, осветила положение русского вопроса на мирной конференции в смысле возможности признания единого Всероссийского правительства в лице Верховного Правителя адмирала Колчака, в случае признания его всеми борющимися против большевиков в России силами.

Подобное признание, несомненно, повлияло бы на отношение правительств Держав Согласия к домогательствам отдельных государственных новообразований в отрицательную для них сторону и тем самым вырвало бы почву из-под их ног.

Генерал Деникин решил признать адмирала Колчака и 30 мая / 12 июня отдал следующий приказ:

«Безмерными подвигами Добровольческой армии, Кубанских, Донских и Терских казаков и Горских народов освобожден юг России, и русские армии неудержимо движутся вперед к сердцу России.

С замиранием сердца весь русский народ следит за успехами русских армий, с верой, надеждой и любовью.

Но, наряду с боевыми успехами, в глубоком тылу зреет предательство на почве личных честолюбий, не останавливающихся перед расчленением Великой, Единой России.

Спасение нашей Родины заключается в единой Верховной власти и нераздельном с нею едином Верховном командовании.

Исходя из глубокого убеждения, отдавая свою жизнь служению горячо любимой Родине и

Да благословит Господь его крестный путь и да дарует спасение России».

К сожалению, начавшиеся неудачи на Сибирском фронте аннулировали значение этого приказа.

Военный представитель Великобританского правительства при генерале Деникине Бригс был заменен генералом Хольманом. Мы все были крайне огорчены отъездом генерала Бригса, показавшего себя искренним другом России и помогавшего Вооруженным силам юга России всем, чем только он мог. На прощальном обеде, дававшемся в честь генерала Бригса 30 мая / 12 июня, он между прочим сказал: «Здесь в Екатеринодаре творится великое дело. Дела на всех фронтах блестящи. Не то в тылу. Здесь мелкие политиканы занимаются мелкими интригами, в то время как необходимо единство… Я надеюсь, что смогу принести Добровольческой армии в Лондоне большую пользу, чем я мог бы сделать, оставаясь в Екатеринодаре».

Генерал Хольман привез генералу Деникину письмо от военного министра Великобритании Винстона Черчилля, в котором, между прочим, было сказано: «Цель приезда генерала Хольмана – всяческим образом помочь Вам в Вашей задаче сломить большевистскую тиранию». Генерал Хольман, как и французские военные представители, до самого конца самым горячим образом поддерживал генерала Деникина.

С продвижением наших армий в глубь России стал на очереди вопрос о восстановлении в освобождаемых районах органов администрации и разрушенных в корне аппаратов местного городского и земского самоуправлений. Было отдано распоряжение, чтобы немедленно после освобождения от большевиков новых территорий назначалась на места губернская и уездная администрация, устраивался судебный аппарат, формировались в каждой губернии бригады государственной стражи и восстанавливалась деятельность органов городского и земского самоуправлений.

Отчасти недостаток выбора для назначения подходящих лиц, а отчасти ничтожное денежное содержание, установленное для оплаты служащих, крайне затрудняло назначение на должности, и на ответственные места часто попадали совершенно неподходящие люди, или не справлявшиеся со своим делом, или бравшие с населения взятки и допускавшие всевозможные злоупотребления. По этим же причинам, а также вследствие недостатка вооружения и обмундирования формирование государственной стражи встретило большие затруднения, и порядок в тылу не налаживался.

Некоторые затруднения и недоразумения вызвала попытка донского войскового круга установить свой порядок управления в тех районах России, которые занимались Донской армией. Это было тем опасно, что законы, проводившиеся через донской круг, были отличны от законов, проводимых главнокомандующим через Особое Совещание.

Не допуская установления разнообразного порядка управления в освобождаемых смежных губерниях, генерал Деникин принужден был 6/19 июня отдать следующий приказ: «Все занимаемые на юге России территории, лежащие вне пределов областей казачьих войск, в границах их существования до 28 октября / 10 ноября 1917 г., поступают в управление Верховного Правителя России, а временно – в управление главнокомандующего Вооруженными силами на юге России».

Крупные успехи армий на фронте омрачались донесениями, что крестьяне освобожденных от большевиков районов начинают изменять свое первоначальное отношение к армии вследствие того, что во многих местах началось, при помощи войск, восстановление в правах помещиков.

Генерал Деникин 9/22 июня обратился к командующим армиями со следующей телеграммой: «Подошедшим сведениям, вслед за войсками при наступлении в очищенные от большевиков места являются владельцы, насильственно восстанавливающие, нередко при прямой поддержке воинских команд, свои нарушенные в разное время права, прибегая при этом к действиям, имеющим характер сведения личных счетов и мести.

При том смятении и путанице, которые внесены в жизнь гражданской войной и большевистским владычеством, при полном разрушении судебного и административного аппаратов воинские части не могут принимать на себя обязанности разбираться с должными гарантиями справедливости в спорных правовых взаимоотношениях.

Власти обязаны в переходное время, впредь до установления законного порядка, предупреждать всякие новые очевидные захваты прав, не разрешая прежних споров и не допуская насилия с чьей бы то ни было стороны и во имя чего бы оно ни делалось.

Урегулирование этого вопроса принадлежит законодательной власти.

Насильников как с той, так и другой стороны буду привлекать к суду. Всякие направленные к тому самочинные, путем насилия, действия отдельных лиц или групп должны пресекаться самым настойчивым образом. Иначе порядку не скоро суждено восстановиться; взаимное ожесточение будет расти, авторитет и популярность армии падет; вместо одного насилия появится другое, население не будет видеть в войсках Добровольческой армии избавителей от произвола, а пристрастных заступников за интересы одного класса в ущерб другим».

В связи с признанием генералом Деникиным власти адмирала Колчака у главнокомандующего состоялось заседание при участии атаманов и председателей правительств казачьих войск.

Представители казачьих войск не возражали против признания адмирала Колчака Верховным Главнокомандующим, но относительно признания его Верховным Правителем России высказались, что решение этого вопроса принадлежит компетенции законодательных учреждений областей. Вместе с этим представители казачества указали на то, что при создании Всероссийской власти и определении ее задач казачество считает необходимым руководствоваться декларацией Донского Войскового круга, объявленной 1/14 июня.

[…]

Ясно было, что никакое признание адмирала Колчака не изменит запутанного положения на юге России до тех пор, пока нам не удастся договориться с казачеством. Совещание, собранное генералом Деникиным, признало необходимым в возможно ближайшее время достигнуть соглашения между казачеством и представителями главного командования по вопросам о создании на юге России единой правительственной власти.

Для участия в работах конференции казачьих войск по созданию Южно-Русской власти представителями от главного командования были назначены: М. М. Федоров, Н. В. Савич, В. Н. Челищев, А. С. Щетинин и В. П. Носович.

Представители политических групп (Союза Возрождения, Совета государственного объединения и Всероссийского Национального центра), с целью поддержать генерала Деникина и укрепить его положение, на объединенном заседании 5/18 июня приняли следующую резолюцию:

«Пятого июня, собравшись в торжественном объединенном заседании, значительнейшие русские политические организации: Союз Возрождения России, Совет Государственного Объединения России и Всероссийский Национальный центр засвидетельствовали общее согласие взглядов и полное единодушие в высокой оценке исторического акта, изданного генералом Деникиным 30 сего мая.

Названные организации, объединяющие в своем составе представителей самых различных партий и групп и имеющие свои разветвления по всей стране, сомкнутым национальным фронтом встречают радостную и волнующую весть о воскрешении Русского государства как Единого Целого. Видя в этом событии залог дальнейшего исцеления, возрождения и преуспеяния России, русские политические организации приветствуют генерала Деникина, в самозабвенном подвиге служения России неуклонно сохранившего идею единства России и провозгласившего ее государственное объединение под властью Верховного Правителя.

Политические организации, собравшиеся в настоящем заседании, выражают твердую уверенность, что Верховный Правитель России, торжественно возвестивший о своем обязательстве довести страну до Учредительного Собрания, имеющего заложить основы новой жизни согласно воле народа, будет приветствован широкими народными массами как избавитель от тирании большевиков и глава объединенной России; Всероссийское

Да здравствует воскресшая Россия. Да здравствует Единое Русское Государство и его доблестные вожди адмирал Колчак и генерал Деникин, взявшие на себя подвиг возрождения России к новой свободной жизни. Подписали: Председатель Национального центра Федоров, Председатель Совета Государственного Объединения России Кривошеин, Председатель Союза Возрождения Мякотин».

Признание власти адмирала Колчака вызвало необходимость разрешения ряда вопросов первостепенной государственной важности. Главнокомандующим 8/21 июня была командирована в Париж специальная делегация в составе председателя Особого Совещания генерала А. М. Драгомирова и членов Особого Совещания Н. И. Астрова, К. Н. Соколова и А. А. Нератова. Впоследствии к ней должен был присоединиться М. В. Бернацкий.

Делегации было поручено передать из Парижа адмиралу Колчаку подробный доклад об организации управления на юге России и получить от Верховного Правителя соответствующие указания. Затем на делегацию была возложена задача постараться познакомить политических деятелей в Париже и Лондоне с истинным положением дел на юге России и разрешить ряд экономических, финансовых и торговых вопросов, не терпящих отлагательства.

На время отсутствия генерала Драгомирова я был назначен временно исполняющим обязанности председателя Особого Совещания с оставлением в должности начальника военного управления.

В ночь на 14/26 июня в Ростове был убит председатель краевой кубанской рады Н. С. Рябовол, бывший членом конференции по созданию Южно-Русского союза. Убийца не был открыт, но упорно распространялись слухи, что он офицер Добровольческой армии, гвардеец-монархист.

В кубанском официальном органе «Вольная Кубань» появилась статья за подписью «Ю. Разумовский», которая кончалась так: «Говорят о возможности ухода кубанцев с фронта. Говорят и сами пугаются, так как все отлично сознают, что на фронте, там далеко – кубанцы, терцы, Донцы, а добровольцы ютятся в штабах, театрах и интендантствах».

На торжественном заседании в Екатеринодаре двух кубанских рад (краевой и законодательной), посвященном памяти Н. С. Рябовола, некоторые ораторы, определенно намекая, что убийство совершено офицером Добровольческой армии – монархистом, открыто возбуждали против Особого Совещания, проводящего якобы преступную помещичью политику и стремящегося, вопреки воле народа, вернуть Россию к «старому режиму».

Начиная с этого времени, агитация на Кубани и среди кубанских частей, направленная против идей, проводимых главным командованием, а в частности, против Особого Совещания, – усилилась.

Успехи Добровольческой армии, занятие Харькова и Екатеринослава, вступление передовых отрядов в Полтавскую губернию – серьезно отразилось на положении советской власти в Малороссии. В Полтавской губернии после 15/28 июня восстание против «советов» охватило весь район губернии. Повстанческое командование предъявило Украинскому советскому правительству ультиматум, требуя немедленно отказаться от власти.

Советская власть объявила Киев, Одессу, Херсон и Николаев на осадном положении. В то же время Петлюра, учитывая возможность занятия в ближайшее время всей Малороссии войсками Добровольческой армии, собрал остатки своих войск и повел решительное наступление от Галицийской границы на Киев. Разложившиеся большевистские войска не могли дать отпора даже петлюровским, почти неорганизованным войскам, и 26 июня / 9 июля войска Петлюры прервали сообщение Киева с Одессой, заняли Жмеринку и повели наступление на Киев. В этот же период, 16/29 июня, нашими войсками было закончено очищение от большевиков Крыма.

Несмотря на первоначальное решение не зарываться вперед и не растягивать свои и без того слабые силы, слагавшаяся обстановка на правом берегу Днепра соблазняла отступить от первоначального плана. Занятие таких центров, как Одесса и Киев, представлялось слишком заманчивым. 29 июля / 11 августа был занят Кременчуг, 1/14 августа части Добровольческой армии подошли к Курску, а затем были заняты Одесса и Киев (18/31 августа). Кавказская армия после занятия 15/28 июля Камышина приблизилась на 60 верст к Саратову. Дальнейшие операции в направлении на Саратов успехом не увенчались.

Противник понял всю серьезность угрозы коммуникационным путям своего Восточного фронта и, временно пренебрегая продвижением Добровольческой армии от Харькова к северу, сосредоточил все, что мог, к Саратову и перешел в наступление против Кавказской армии. Значительные силы противник перевел к Саратову с Сибирского фронта.

Обрушившись на Кавказскую армию, ослабленную тысячеверстным походом и выделением части своих сил на Харьковский фронт, противник отбросил ее к югу. Отошедшие к Царицыну части Кавказской армии были настолько ослаблены, что не представляли из себя уже серьезной силы, и на армию была возложена задача удержать Царицын и способствовать с севера операциям генерала Эрдели против Астрахани (развивались вдоль побережья Каспийского моря).

С освобождением от большевиков Крыма, Екатеринославской и Харьковской губерний признано было возможным осуществить прежде намечавшийся перевод штаба главнокомандующего и Особого Совещания с территории Кубанского казачьего войска.

Было стремление расположить эту учреждения вообще вне территории казачьих войск. Но вследствие невозможности иметь достаточно помещений в небольших городах юга России, пришлось остановиться на выборе Таганрога для штаба и Ростова для учреждений Особого Совещания. Ставка 15/28 июля перешла в Таганрог, а центральные управления Особого Совещания несколько позже в Ростов.

Размещение главнокомандующего со штабом в одном месте, а управлений Особого Совещания в другом, при скверном железнодорожном сообщении, вызывавшем на поездки главнокомандующего в Ростов или начальников управлений в Таганрог потерю целого дня, было более чем неудачно.

Правда, главнокомандующий при этих условиях имел возможность располагать большим временем для работ с начальником штаба, но дело гражданского управления от этого страдало. Если прибавить к этому, что у нас вообще не была строго разграничена компетенция штаба и некоторых центральных управлений, то станет понятно, что с размещением их в разных пунктах стали возникать различные трения и недоразумения.

24 августа / 6 сентября вернулась из Парижа делегация во главе с председателем Особого Совещания. Генерал Драгомиров был назначен главноначальствующим и командующим войсками Киевской области, а мне было указано продолжать исполнять обязанности председателя Особого Совещания.

С переходом штаба в Таганрог я видел главнокомандующего только раз в неделю и не был поэтому в курсе всех текущих ежедневных оперативных распоряжений.

Издали получалось впечатление, что основная директива не зарываться вперед, а заняться приведением в порядок войск и устройством тыла, нарушалась войсками Добровольческой армии самовольно; причем с продвижением войск вперед и занятием все новых и новых пунктов штаб мирился как с совершившимся, и притом приятным, фактом.

Курск был занят для более надежного прикрытия Харькова и обеспечения железнодорожного сообщения в пределах Харьковской области. Части же войск, выдвинутые для обеспечения Курска, как магнитом тянулись к северу. Противник серьезного сопротивления не оказывал, и части постепенно продвигались вперед, стараясь скорее приблизиться к Москве. В октябре был занят Орел.

Но наряду с успехами на фронте из тыловых районов армии все чаще и чаще стали поступать сведения о возрастающем неудовольствии среди крестьян и рабочих. Неудовольствия и возмущения среди крестьян происходили вследствие участившихся случаев бесплатных реквизиций, грабежей и поддержки войсками помещиков, вымещавших на крестьянах

В конце сентября генералу Деникину была представлена следующая справка:

«Всюду, куда приходит Добровольческая армия, крестьянство – и великорусское и малорусское – встречает ее с радостью, как избавительницу от бесчинств, творимых до нее большевиками, петлюровцами и различными атаманами и батьками. Крестьяне ждут от Добрармии внесения в их жизнь начал правопорядка, считая ее большой силой, которая все устроит и все наладит.

К укреплению указанных начал направлены все стремления центральной власти. Однако на местах далеко не все администраторы исполнены тех же стремлений. Некоторые из них придают всей своей деятельности характер защиты интересов одного, немногочисленного и непопулярного в широких кругах населения класса, а именно – крупных землевладельцев. Другие, получив видное место, стараются как можно скорее вознаградить себя сторицею за месяцы вынужденной нищеты и унижения, проявляя «полноту власти», причем, идя по линии наименьшего сопротивления, начинают с того, что обращают свое особенное внимание на крестьянство, начинают извлекать из его среды виновных в преступлениях, совершенных еще в 1917 г., заставляют крестьян платить убытки, причиненные когда-то, по ценам, существующим в настоящее время, и пр. Наконец, администраторы третьего типа уклоняются от вмешательства во взаимоотношения между возвращающимися в свои имения помещиками и крестьянами, предоставляя событиям идти своим порядком. В результате страдательной стороной являются опять-таки крестьяне.

Среди крестьян найдутся, быть может, лишь ничтожные единицы, не принимавшие активного участия в разорении и обезземеливании помещичьих хозяйств. Это – истина непреложная. Но вычитыванием всех вин крестьянству в настоящее время, немедленным наложением на него, быть может вполне им заслуженных кар, местная администрация содействует в значительно большей мере, чем чья угодно агитация, необеспеченности тыла Добрармии.

Общий голос с мест: крестьяне встретили Добрармию очень хорошо, сейчас отношение к ней в корне изменилось. Конечно, в этом виноваты не одни администраторы, виноваты также и те войсковые единицы и отдельные воинские чины, особенно из числа обозных и туземцев, которые позволяют себе совершенно откровенный грабеж населения, но при благожелательной администрации это зло было бы и легче устранимо и не играло бы роли последней капли, переполняющей чашу крестьянского долготерпения, каковую оно играет сейчас.

Полковник, недавно приехавший в Ростов из Острогожского уезда, сам крупный помещик, рассказывает, что крестьяне в этом уезде, вооружившиеся против большевиков и имеющие хорошо спрятанными где-то не только винтовки и пулеметы, но даже орудия, теперь готовы пустить все это в ход против Добрармии, доведенные до этого грабежами, чинимыми войсками, а также безудержно разыгравшимися аппетитами помещиков, поощряемых местной администрацией. Составленным большевиками в тылу наших войск ячейкам для организации восстаний, таким образом, задача донельзя облегчается, а насколько банды в тылу наших войск обещают быть хорошо организованными, может служить доказательством то, что в Острогожском уезде у крестьян, в укромных уголках, скрыты отличные верховые лошади с полной конной амуницией. Помощник уездного начальника одного из уездов Тамбовской губернии, ныне возвратившийся в Ростов, так как его уезд снова занят большевиками, говорит, что уйдет в отставку, так как вся администрация и войска наперерыв стараются возбудить против себя население, и он чувствует свою полную беспомощность. Бывший предводитель дворянства, крупный помещик пишет из Курска: “У нас в губернии благодаря… администрации царит полный кавардак, который выльется не сегодня-завтра в махновщину и зеленых. Предела аппетитам помещиков не существует, при этом все это делается черт знает как”.

Все вышеизложенное побуждает прийти к заключению, что без оздоровления администрации и принятия реальных мер против грабительства отдельных представителей армии все успехи Добрармии на фронте будут аннулированы созданием в тылу новых кадров махновцев, зеленоармейцев и прочих банд, пополняемых, главным образом, отчаявшимися во внесении в его жизнь начал права и порядка, так как вера в организацию и силу Добрармии утеряна крестьянством».

Главнокомандующим приказано было вновь подтвердить войскам и гражданской администрации о необходимости не допускать в тылу каких-либо злоупотреблений. Были командированы в тыловые районы фронта особые комиссии, на обязанности коих было разбирать все случаи злоупотреблений и привлекать виновных к ответственности. Но это мало чему помогло. Неустройство тыла армии становилось все более и более грозным.

Командование советской армии еще зимой 1918 г. поняло, что без конницы оно потерпит поражение, и в течение зимы 1918/19 г., весны и лета 1919 г., настойчиво и крайне энергично приступило к ее формированию. В октябре 1919 г. сформированные конные части, усиленные пехотой, посаженной на подводы, и сильными пулеметными командами, были выдвинуты против Добровольческой армии, очень растянутой по фронту и не пополненной в должной степени.

Успехи большевиков против армий адмирала Колчака и отступление Кавказской армии генерала Врангеля к Царицыну дали возможность советскому командованию сосредоточить главные силы против Добровольческой армии и левого фланга Донской армии.

Когда противник стал теснить части Добровольческой армии от Орла, 20 октября / 2 ноября, было приказано из Кавказской армии перебросить в район Харькова сначала две кубанских конных дивизии, а затем еще полторы конных дивизии. Но время уже было упущено, да и перевозимые дивизии, сильно потрепанные в боях к северу от Царицына, были слабого состава.

Под натиском противника Добровольческая армия стала отходить к югу. Командующий Добровольческой армией генерал Май-Маевский был смещен, и на его место был назначен командующий Кавказской армией – генерал Врангель[56].

Генерал Врангель прибыл в Добровольческую армию 26 ноября / 9 декабря, после оставления Харькова, и нашел армию в полном отступлении. В своем донесении на имя главнокомандующего генерал Врангель указывал, что ко дню его приезда в армию в боевом составе числилось всего около 3600 штыков и 4700 сабель и в тылу находилась отведенная для пополнения Алексеевская дивизия, насчитывавшая не более 300 штыков. Силы противника, по данным разведки, состояли из 51 000 штыков, 7000 сабель и 205 орудий.

Генерал Врангель доносил: «Войска, вследствие беспрерывных переходов и распутицы, переутомлены до крайности; лошади изнурены совершенно, и артиллерия и обозы сплошь и рядом бросаются, так как лошади падают на дороге. Состояние конницы самое плачевное. Лошади, давно не кованные, все подбиты. Масса истощенных с набитыми холками. По свидетельству командиров корпусов и начальников дивизий боеспособность частей совершенно утеряна. Вот горькая правда. Армии, как боевой силы, – нет…»

Касаясь причин развала армии, генерал Врангель в своем рапорте излагает так:

«Беспрерывно двигаясь вперед, армия растягивалась, части расстраивались, тылы непомерно разрастались. Расстройство армии увеличилось еще и допущенной командующим армией[57] мерой «самоснабжения» частей. Сложив с себя все заботы о довольствии войск, штаб армии предоставил войскам довольствоваться исключительно

Война обратилась в средство наживы, а довольствие местными средствами – в грабеж и спекуляцию… Каждая часть спешила захватить побольше. Бралось все; что не могло быть использовано на месте, отправлялось в тыл для товарообмена и обращения в денежные знаки… Подвижные запасы войск достигли гомерических размеров, – некоторые части имели до двухсот вагонов под своими полковыми запасами… Огромное число чинов обслуживало тыл. Целый ряд офицеров находился в длительных командировках по реализации военной добычи частей, для товарообмена и т. д. Армия развращалась… В руках всех тех, кто так или иначе соприкасался с делом «самоснабжения», оказались бешеные деньги, неизбежным следствием чего явились разврат, игра и пьянство… К несчастью, пример подавали некоторые из старших начальников, гомерические кутежи и бросание бешеных денег которыми производилось на глазах всей армии…»

Большевики, сломив сопротивление Добровольческой армии решительно и настойчиво развивали преследование. Остатки Добровольческой армии, теряя артиллерию и обозы, обходимые с флангов конницей противника, безостановочно отходили. Поражение Добровольческой армии немедленно отразилось на других фронтах. Царицын был оставлен. Стала отступать по всему фронту Донская армия; пришлось эвакуировать Киев… Добровольческая армия была переименована в Добровольческий корпус[58]. Для этого корпуса было два направления отступления: или на Крым, или на Ростов.

Преимущество первого заключалось в том, что остатки Добровольческой армии можно было оттянуть туда с гораздо меньшими потерями и спасти большее количество имущества. Но при этом направлении отступления Добровольческий корпус терял непосредственную связь с казачьими областями и бросались на произвол судьбы все семейства служащих.

Второе направление, на Ростов, было более трудное, при наседании с флангов конницы противника; но связь с казачеством не терялась.

Генерал Деникин выбрал второе направление. Он сказал: «Я бросить казачество не могу. Мы совместно с ним начали борьбу и должны ее вместе и продолжать».

Я совершенно упускаю описание хода переговоров с представителями казачества о конструкции Южно-Русской власти и не останавливаюсь на переформировании Особого Совещания в правительство. Председателем правительства был назначен я. Приказ о преобразовании Особого Совещания в правительство состоялся 17/30 декабря 1919 г.

[…]

Приказом о преобразовании Особого Совещания в Правительство клался предел неопределенному положению, которое получилось вследствие того, что вопрос об образовании Правительства откладывался до соглашения с казачеством о создании Южно-Русской власти. Преобразованное правительство в своей деятельности должно было руководствоваться «Наказом» от 14/27 декабря 1919 г.

Но под влиянием неуспехов на фронте и настояний представителей казачества, с 28 декабря 1919 г. / 10 января 1920 г., генерал Деникин постепенно идет на уступки и соглашается на образование коалиционного правительства с участием социалистов и на образование при нем законодательного, а не законосовещательного органа, перед которым правительство, конечно, является уже ответственным.

Никто из нас, членов бывшего Особого Совещания и Правительства, к разрешению этих вопросов не привлекался.

К 25 декабря / 7 января 1920 г. части Добровольческого корпуса уже заняли позицию непосредственно у Ростова. Генерал Деникин надеялся удержать Ростов и переправы через Дон, затем, удерживая примерно линию долины р. Маныч, переформировать и пополнить части. 26 декабря / 8 января 1920 г. пал Новочеркасск. Штаб главнокомандующего перешел в Батайск на левый берег Дона, а 27 декабря / 9 января – на станцию Тихорецкую.

Я выехал из Ростова 27 декабря / 9 января вечером. К этому времени уже шла перестрелка на северной окраине города. 28 декабря / 10 января я был на ст. Тихорецкой у главнокомандующего.

Генерал Деникин мне сказал, что представители казачества настаивают на изменении состава правительства и на назначении председателем правительства одного из общественных деятелей казачьих войск; но что он пока никаких перемен в составе правительства делать не предполагает.

29 декабря / 11 января, будучи в Екатеринодаре, я получил телеграмму, что мне надо подождать приезда Донского атамана генерала Богаевского (я хотел ехать в Новороссийск, куда эвакуировались гражданские управления), который везет мне письмо от главнокомандующего.

Генерал Деникин в письме на мое имя сообщал о том, что обстановка его заставила согласиться на назначение председателем правительства Донского Войскового атамана генерала Богаевского; меня же он просил остаться в составе правительства в качестве начальника военного управления.

Для меня было ясно, что в состав коалиционного правительства от Кубанского казачьего войска войдут представители «самостийного» течения, работа с которыми у меня не пойдет. Поэтому я категорически отказался от сделанного мне предложения. После этого состоялось мое назначение главнокомандующим и командующим войсками Черноморской губернии, и генерал Деникин предложил, впредь до образования нового правительства, старому правительству продолжать работу.

Вскоре после моего приезда в Новороссийск генерал Врангель, не получая никакого назначения в армию, подал прошение об увольнении его в отставку и временно, до приказа об увольнении, взял отпуск.

Положение в Черноморской губернии, и в частности в Новороссийске, было тяжелое. Большая часть губернии была охвачена восстанием; восстанием руководили большевики, свободно пропускавшиеся в губернию из Грузии. Из Грузии же в Черноморскую губернию проник небольшой большевистский отряд, ставший ядром для формировавшихся повстанческих отрядов.

Войск в моем распоряжении для подавления восстания, в сущности говоря, не было; бывшие в губернии войсковые части были совершенно деморализованы. На мои просьбы прислать хоть какую-нибудь надежную часть была прислана 2-я пехотная дивизия. Но она была в таком виде, что ее нужно было сначала пополнить, а только потом пустить в дело. Состав всей дивизии не превышал одного батальона мирного времени. Надежных пополнений на месте не было.

Между тем положение в Туапсе было критическое, и я, влив в один из полков дивизии 400 человек пополнения, перевез этот полк на пароходе в Туапсе. Но через несколько дней, во время боя под Туапсе, этот полк потерял почти всех офицеров, а пополнение, влитое в полк, перешло к повстанцам.

В самом Новороссийске творилось что-то неописуемое. Все лечебные заведения были переполнены большей частью сыпнотифозными, а раненых, привозимых с севера, некуда было размещать. В Новороссийск направилась лавина семейств служащих и беженцев, подлежавших эвакуации, а союзники для эвакуации прислали крайне ничтожное число судов. Своими же судами из-за недостатка угля мы воспользоваться не могли.

Вследствие полной невозможности выполнить некоторые получавшиеся мною распоряжения, на выполнении которых настаивал штаб главнокомандующего, несмотря на мои протесты, я просил об освобождении меня от должности Черноморского главноначальствующего и об увольнении в отставку. Получив в конце января / начале февраля телеграмму из Севастополя о том, что моя мать при смерти, я, с разрешения генерала Деникина, выехал туда.

В Севастополе я застал полный развал среди офицерской среды. В крайне неудачной эвакуации Одессы, произведенной

Общее положение осложнялось еще тем, что на южном берегу Крыма появился отряд капитана Орлова, поднявшего восстание против существовавшего строя. Восстание носило явно большевистский характер, но лозунгами была выставлена необходимость бороться с разрухой тыла и добиться улучшения положения строевого офицерства. При начавшемся развале армии и действительной разрухе тыла лозунги капитана Орлова находили много сочувствующих, и являлось серьезное опасение, что движение может разрастись.

Познакомившись с обстановкой, я пришел к убеждению, что совершенно независимо от правильности или неправильности обвинений, которые предъявлялись к генералу Шиллингу, он при создавшейся обстановке не будет в силах восстановить порядок в Крыму и что ему нельзя оставаться главнокомандующим.

В Севастополе был в это время генерал Врангель, который, по общему в Севастополе, а также и по моему мнению, мог остановить развал Крымских войсковых частей и водворить порядок в тылу. Генерал Врангель соглашался принять должность главнокомандующего.

Переговорив с генералом Шиллингом и убедившись в том, что и он видит и понимает всю трудность для него наладить порядок в Крыму, я условился с ним, что он переговорит по прямому проводу с генералом Деникиным, очертит ему всю обстановку и испросит разрешение передать свою должность генералу Врангелю.

Он так и сделал; но в ответ получил указание, что он должен оставаться на своем посту и что на назначение генерала Врангеля согласие не может быть дано[60].

Утром 8/21 февраля я получил телеграмму от генерала Деникина с предложением «всей силой вашего авторитета», как было сказано в телеграмме, поддержать престиж генерала Шиллинга, который остается главноначальствующим в Крыму. Я ответил, что чувствую себя в этом отношении совершенно бессильным, и в тот же день отправился на пароходе обратно в Новороссийск.

Прибыв в Новороссийск, я узнал о последовавшем приказе об увольнении в отставку меня, генералов Врангеля и Шатилова, а также командующего Черноморским флотом и его начальника штаба. Телеграмма о нашем увольнении в отставку была «срочная» и разослана штабом главнокомандующего по всем инстанциям.

Всеми было понято, что перечисленные в телеграмме лица увольняются в отставку якобы за то, что интригуют против генерала Шиллинга и вмешиваются не в свое дело, возбуждая вопрос о назначении генерала Врангеля.

Оставшись не у дел и получив право на эвакуацию, я решил с семьей не ехать на иждивение союзников, а устроиться где-либо поближе к России. Выбрали г. Самсун на Черноморском побережье Малой Азии, где, по слухам, жизнь была очень дешева. С небольшой компанией, подходящей для устройства маленькой сельскохозяйственной колонии, я и моя семья 21 февраля / 6 марта отправились сначала в Батум. Оттуда, воспользовавшись случаем бесплатного проезда на моторной шхуне, груженной керосином, отправились в Самсун.

Устроились на шхуне на палубе, соорудив из парусов подобие палаток. До Самсуна дошли благополучно, но тамошний британский комендант, под предлогом, что турецкие власти категорически не разрешают русским селиться в Малой Азии, не только не позволил нам высадиться, но даже не разрешил съехать на берег на короткий срок. Мои спутники, смеясь, говорили, что англичане боялись, чтобы я не поступил на службу к Кемаль-Паше в качестве начальника штаба.

Пришлось направиться в Константинополь. После целого ряда злоключений и чуть не погибнув в море во время шторма, в ночь на 26 марта / 9 апреля мы пришли в Константинополь. На другой день после прихода нашей шхуны в Босфор на нее прибыл флаг-офицер главнокомандующего британской эскадры в Средиземном море адмирала де Робека (бывшего в то же время Верховным Великобританским комиссаром в Константинополе) и, от имени адмирала, пригласил меня отправиться с ним к адмиралу на флагманский корабль.

Адмирал де Робек встретил меня крайне любезно и сказал, что меня уже несколько дней разыскивают по всему Черному морю. От него я узнал, что после эвакуации Новороссийска (14/27 марта) войска Добровольческого корпуса и часть казачьих войск сосредоточены в Крыму; что генерал Деникин отказался от звания главнокомандующего и уезжает в Англию; что главнокомандующим Вооруженных сил юга России, приказом генерала Деникина, назначен генерал барон Врангель; что генерал Врангель предлагает мне быть его представителем в Константинополе. От него же я узнал об убийстве в Константинополе, в здании русского посольства, бывшего начальника штаба генерала Романовского.

С броненосца меня доставили в русское посольство. Здесь я встретился с новым помощником главнокомандующего генерала Врангеля – генералом Шатиловым, который от имени генерала Врангеля предложил мне быть представителем главнокомандующего при союзном командовании в Константинополе. Я согласился.

Глава XII

Если всякая крупная государственная или общественная работа и при нормальных условиях вызывает критику, то естественно, что в условиях гражданской войны деятельность командования Добровольческой армии и Особого Совещания (правительства) вызывали постоянную, как доброжелательную, так и недоброжелательную критику.

В работе как командования Добровольческой армии, так и Особого Совещания, конечно, было много крупных ошибок. Но, как мне представляется, если в настоящее время для беспристрастного критика и возможно правильно разобрать и указать ошибки политические, правильно оценить еще не возможно.

Ни один добросовестный политический деятель, к какой бы он партии ни принадлежал, не может еще сказать, какой политический лозунг, какая линия поведения были нужны и нашли бы отклик в массе русского народа, чтобы он за ними пошел.

Необходимо иметь в виду, что на юге России до конца 1918 г. рабочие и крестьяне еще не испытали на себе полностью всех прелестей большевистского режима. В казачьих областях иногороднее, не казачье население, во время владычества большевиков в конце 1917 и в 1918 гг. было, в массе, на их стороне и при богатстве края также не испытало серьезных лишений.

При этих условиях лозунги «земля и воля», «диктатура пролетариата» и самоуправление через «советы рабочих и крестьянских депутатов» – для массы знаменовали еще истинное народоправство, избавление от помещиков и правительственной администрации, право на казенные монастырские и помещичьи земли, право устраивать жизнь по собственному желанию, а главное – безнаказанно грабить и распоряжаться награбленным, как своей собственностью.

Всякое возвращение к государственному порядку для значительной массы населения знаменовало собой стеснение прав и страх ответственности за те грабежи и насилия, в которых был повинен громадный процент населения. Только испытав на себе ужасы советской власти, крестьяне и рабочие стали сознавать необходимость возвращения государственного порядка.

Если теперь, в 1922 г., судя по сведениям, поступающим из России, крестьянство в своей массе мечтает о «хозяине», то в

Провозглашение же республиканских лозунгов не дало бы возможность сформировать мало-мальски приличную армию, так как кадровое офицерство, испытавшее на себе все прелести революционного режима, за ними не пошло бы.

Надо было идти по пути, который был приемлем для главной массы населения и для офицерства.

Будущий историк подробно разберет причины неуспеха «белых армий». Теперь это преждевременно, а нам, участникам борьбы с советской властью, совершенно и не под силу.

Я остановлюсь лишь на главнейших нападках на деятельность командования Добровольческой армии и Особого Совещания, которые приходилось слышать и встречать в печати.

Программа Добровольческой армии(политическое лицо армии; партийный флаг).

Впервые о необходимости объявить программу Добровольческой армии, открыть свое политическое лицо – заговорил в Новочеркасске, в декабре 1917 г., Б. Савинков. Он убедил тогда генералов Алексеева, Корнилова и Каледина заявить с целью опровергнуть слухи о реакционных замыслах, что Добровольческая армия имеет целью, свергнув большевиков, довести Россию до Учредительного Собрания.

Генерал Деникин, в своей программной речи, на открытии 1/14 ноября 1918 г. Кубанской краевой рады, заявил, что «армия не преследует никаких реакционных целей и не предрешает ни формы будущего образа правления, ни даже тех путей, какими русский народ объявит свою волю».

Но это не удовлетворило – ни правых, ни левых. Правые говорили: «Без монархического лозунга вам не создать мощной армии. Офицеры должны знать, за что они проливают кровь, и вы должны это определенно сказать».

Левые, наоборот, указывали, что неопределенность политического лица армии – отталкивает от нее симпатии массы; что надо провозгласить чисто демократические лозунги, подтвердить, что возврата к старому нет.

Генерал Деникин твердо стоял на своем мнении, указывая, что никто из нас не может предрешать ни будущей формы правления, ни того, будет ли собрано учредительное или национальное собрание, или земской собор, или, наконец, может быть воля народа выльется в такой форме, которую мы теперь и не предвидим.

Впоследствии, в значительной степени по настоянию представителей союзного командования, была составлена и подписана генералом Деникиным и членами Особого Совещания (правительства) политическая программа Добровольческой армии; в ней было указано, что армия должна довести Россию до национального собрания.

Представители «демократии» уверяли, что только определенное указание на республиканскую форму правления привлечет сердца народа к Добровольческой армии; другие не менее подлинные демократы (как писатель Наживин) указывали, что народ жаждет только порядка, ждет «хозяина земли русской», т. е. Царя.

В казачьих хатах при первом господстве большевиков с риском для жизни казачки сохраняли под половицами портреты Царской Семьи. Махно (разбойник и народный атаман, действовавший в районе Екатеринославской, Полтавской и Харьковской губерний), по доходившим до нас слухам, то провозглашал лозунг «земля и воля народу», то «земля крестьянам, а Царь народу». Из центральных губерний шли разнообразные сведения; в одних районах мечтали о «Хозяине земли русской», а в других провозглашали тот же лозунг, который был объявлен и восставшим Кронштадтом против советской власти (в марте 1921 г.): «Против коммунистов, но за советы».

Наконец, лицам, обвиняющим командование Добровольческой армии в неправильном направлении политики, надо вспомнить, что были «белые армии» и с определенными политическими лозунгами.

Армия Учредительного Собрания, созданная на Волге Самарским правительством, имела чисто демократические – социалистические лозунги, но успеха никакого не имела. Самарское правительство было заменено сначала Уфимской директорией, а затем адмиралом Колчаком.

Савинков, формируя части для борьбы с большевиками, провозглашал чисто демократические лозунги. Правительства генералов Миллера и Юденича были также достаточно демократичны. Южная армия и Астраханский корпус, формировавшиеся на германские деньги на территории Дона, имели чисто монархические лозунги. Но ни одна из этих армий и ни одно из их возглавлявших правительств успеха не имели. Добровольческая армия оказалась все же наиболее жизнеспособной.

Все это показывает, что горе не в том, что генерал Деникин не провозгласил того или иного лозунга, а, скорее, в том, что наши политические партии, преследуя свои партийные программы, не объединились для достижения первой и главнейшей цели – ниспровергнуть советскую власть.

Конструкция власти.Генерал Деникин в своей программной речи 1/14 ноября 1918 г. заявил: «Должна быть единая русская армия, с единым фронтом, единым командованием, облеченным полной мощью и ответственным лишь перед русским народом в лице его будущей законной верховной власти». «Нужна единая временная власть и единая вооруженная сила, на которую могла бы опереться эта власть…»

В своем последнем наказе «Особому Совещанию» (14/27 декабря 1919 г.) накануне краха и коренного изменения своей программы главнокомандующий определенно указал на необходимость проведения военной диктатуры.

В первый период после занятия Екатеринодара, т. е. в течение второй половины 1918 г., генерал Деникин не допускал и мысли, чтобы рядом с его правительством (Особым Совещанием) был какой-нибудь орган с законодательными или законосовещательными функциями (законосовещательный орган намечался лишь в случае достижения соглашения с казачеством и образования единого правительства).

Первым поднявшим вопрос об образовании при генерале Деникине законосовещательного органа был бывший председатель Государственной Думы – М. В. Родзянко. Он несколько раз просил генерала Деникина согласиться образовать такой орган, в состав которого вошли бы члены четырех Государственных Дум и Государственного Совета.

Генерал Деникин эти предложения отклонил, указывая, что бывшие члены прежних русских законодательных учреждений не могут считаться правомочными представителями народа; а относительно других предложений представителей различных политических партий образовать при нем законодательный орган – ответил, что образовавшиеся на юге России различные политические союзы – являются опять-таки выразителями взглядов отдельных партий, относящихся нетерпимо к программам других политических партий, не вошедших в состав их союза, и не могут претендовать быть выразителями мнения страны. Все эти проекты отвергались в надежде достигнуть соглашения с казачеством и создать «южное объединение».

На поднятый мною вопрос о желательности, не дожидаясь соглашения с казачеством, образовать при Особом Совещании, первоначально из состава членов Государственного Объединения, Государственного Совета и Государственных Дум, законосовещательный орган, генерал Деникин запиской от 24 октября / 6 ноября 1918 г. мне ответил: «Добровольческая армия отнюдь не может стать орудием политической партии, особливо с шаткой ориентацией. Строить «южное объединение» и бросить его на полпути, чтобы начать новую комбинацию, – нельзя. То, что предлагают теперь, было предложено Родзянкой еще в Мечетке, строилось ими в Киеве, но неудачно. Противополагать эту комбинацию всем другим – нецелесообразно. Вооруженная сила никогда не «останется в одиночестве (это последнее выражение взято из моего доклада). Ее всегда пожелают! Во всяком случае, до решения вопроса об «южном объединении» нельзя

В начале 1919 г. явилась надежда добиться скорого соглашения с казачьими войсками и образовать общее правительство. Предполагалось в состав его привлечь по одному представителю от казачьих войск и при главнокомандующем образовать законосовещательный орган, члены которого выбирались бы как населением казачьих областей, так и других районов государства, освобождаемых от большевиков; предполагалось, что часть членов законосовещательного органа будет назначаться главнокомандующим.

В течение всего 1919 г. велись переговоры с представителями казачьих войск, но ни до чего договориться не могли. И только в декабре 1919 г., в период серьезных неудач на фронте, соглашение было близко к осуществлению; но разразившаяся катастрофа, как мною уже было отмечено в одиннадцатой главе, повлияла на полное изменение взгляда генерала Деникина на конструкцию власти.

Нападок на генерала Деникина и на состоявшее при нем Особое Совещание было много; указывали, что законодательная работа ведется в замкнутом небольшом кружке членов Особого Совещания людьми, недостаточно понимавшими окружающую обстановку, и что издаваемые законы не жизненны и не отвечают интересам населения.

Трудно, конечно, сказать, насколько более жизненна была бы работа Особого Совещания при существовании законосовещательного органа, но несомненно, что если б он существовал, то работа Особого Совещания была бы более на виду, и оно, вероятно, не стало бы столь «одиозно».

Работой Особого Совещания были недовольны все – и правые, и левые; это надо признать откровенно. Если б существовал законосовещательный орган и была бы кафедра, с которой раздавалась бы критика законопроектов или деятельности начальников управлений, а последние могли бы давать свои объяснения или разъяснения, то работа Особого Совещания от этого только бы выиграла.

Особое Совещание (правительство).Представители левых партий обвиняли генерала Деникина в том, что он сформировал чуть ли не черносотенное правительство, которое не могло вызвать доверия народной массы. Представители правых течений, наоборот, указывали на то, что деятельность Особого Совещания, при разрешении некоторых вопросов, носила слишком левое направление.

Генерал Деникин неоднократно говорил: «Во главе правительственных учреждений должны ставиться люди по признаку деловитости, а не по признаку партийности. Недопустимы лишь изуверы справа и слева».

Включать в состав Особого Совещания социалистов признавалось недопустимым; они и в период борьбы с большевиками пытались неоднократно продолжать свою разрушительную работу, начатую с первых дней революции.

Из членов Особого Совещания к партии к. д. принадлежало пять-шесть человек, т. е. половина из числа гражданских членов совещания. Но правда, что к их голосу прислушивалось главное командование, а потому и было распространено мнение о якобы «кадетском» засилии. Летом 1919 г. некоторые члены «кадетской» партии несколько раз возбуждали вопрос о слишком правом составе Особого Совещания.

При рассмотрении однажды в заседании Особого Совещания вопроса о привлечении в состав Совещания кандидата из более правого крыла один из видных представителей партии к. д. сказал: «Нас и так упрекают, что состав Особого Совещания слишком правый; ничего не возражая против предложенного кандидата, которого я знаю как безукоризненно чистого и высокопорядочного человека и отличного работника, я только позволяю себе поставить вопрос: не слишком ли мы сильно перегружаем наш правый борт?»

Но в начале декабря 1919 г. тот же представитель партии к. д. сказал: «Я пришел к убеждению, что нам надо вести более левую политику, но более правыми руками». И после этого представители партии к. д. просили генерала Деникина о включении в состав Особого Совещания А. В. Кривошеина.

В январе 1920 г., когда разразилась катастрофа, генерал Деникин, надеясь спасти положение и устранить все бывшие трения с представителями казачества, согласился на образование национального министерства и на образование при себе законодательного органа. Но это, конечно, положения не спасло и, вероятно, если бы это было сделано раньше, то и тогда пользы не принесло бы; а раскол в армию внесло бы наверное, так как и без того Особое Совещание за свою якобы левизну не пользовалось популярностью среди офицерства.

Очень многие (в том числе и некоторые видные военные деятели) объяснили неудачу борьбы на юге России прежде всего тем, что мы вели слишком правую политику.

Безусловно верно, что Особое Совещание в общем и начальники отдельных управлений в частности, не справились с задачей. Но думаю, что «политика» в этом отношении менее всего виновата. Обстановка была слишком сложна, работу приходилось вести в неимоверно тяжелых условиях, и конечный неуспех явился следствием целого ряда других причин.

Отдел пропаганды.Для широкого распространения среди населения идей, проводимых командованием армии, для привлечения симпатий населения на свою сторону, для освещения вопросов в желательном для командования смысле было образовано летом 1918 г. осведомительное отделение, преобразованное потом в осведомительное агентство («Осваг»). Оно должно было вести работу при посредстве прессы, выпуска отдельных брошюр, театра и кинематографа и, наконец, устной пропагандой. Для ориентирования заграницы постепенно открывались заграничные осведомительные пункты. Кроме центрального управления, по мере освобождения районов Государства от большевиков, открывались осведомительно-агитационные пункты в городах и крупных селениях.

16/29 января 1919 г. осведомительное агентство было преобразовано в отдел пропаганды, и во главе его стал донской общественный деятель Н. Е. Парамонов. Центральное управление отдела открыло свою деятельность в Ростове. Средства на деятельность отдела пропаганды были отпущены большие, и надеялись, что дело будет поставлено хорошо.

К этому времени деятельность осведомительного агентства («Освага») вызывала уже много нареканий: одни указывали на привлечение к работе совершенно неподходящих лиц, которые стали вести чуть ли не большевистскую пропаганду; другие указывали на погромное направление, проводимое некоторыми местными агентами «Освага»; представители кубанского правительства указывали на то, что на Кубанской территории агенты «Освага» проводили идеи, которые находились в резком противоречии со взглядами кубанского правительства.

Надежда на то, что новый начальник отдела пропаганды наладит работу, не оправдалась; да и взгляды на работу отдела у главного командования и у Парамонова были различны. Парамонов считал необходимым сильный уклон «влево» и не желал особенно считаться с Особым Совещанием, полагая, по-видимому, что он должен иметь дело с генералом Деникиным. 24 февраля / 9 марта, в письме на имя генерала Деникина, Н. Е. Парамонов писал: «Я очень огорчен, что у меня туго подвигается набор видных сотрудников, стоящих теоретически в рядах социалистических партий. Окружение себя сотрудниками из кадет и направо будет коренной ошибкой. Привлечение видных более левых элементов – необходимое условие успеха…»

Генерал Деникин, в ответном письме от 25 февраля / 10 марта, между прочим, написал: «Вашу программу – вести дело

Вследствие принципиальных несогласий между Особым Совещанием и Парамоновым относительно направления деятельности отдела пропаганды и некоторых трений, возникших на почве взаимоотношений, Парамонов 4/17 марта отказался от должности, и профессору К. Н. Соколову было предложено стать во главе отдела пропаганды.

К. Н. Соколов согласился принять эту должность временно, с тем что после своего ознакомления с деятельностью отдела и с постановкой дела он сделает подробный доклад Особому Совещанию и только после этого решит, может ли он принять на себя руководство отделом пропаганды.

Примерно через месяц Соколов сделал Особому Совещанию более чем безотрадный доклад. Приведя целый ряд фактов, иллюстрирующих совершенно неправильную постановку дела, он доложил, что исправить работу отдела пропаганды невозможно, что выход один: немедленно совершенно расформировать весь отдел пропаганды со всеми его местными отделениями и поставить дело наново. «Но на это потребуется, вероятно, 1–2 месяца», – добавил Соколов.

Генерал Деникин и Особое Совещание признали невозможным на такой срок оказаться без органа пропаганды. К. Н. Соколов сказал, что брать на себя безнадежное исправление совершенно испорченного дела он не может и просит его от этого назначения избавить. После настояний генерала Деникина К. Н. Соколов принял должность, но предупредил: «Я определенно заявляю, что вполне исправить дело нельзя. Постараюсь сделать – что могу, но заранее прошу быть готовыми к тому, что из этого ничего не выйдет».

Он оказался прав. Нападки на отдел пропаганды не только не прекращались, но все более и более усиливались. Начиная с самого начальника отдела, все видели и сознавали, что дело идет более чем неудовлетворительно, и исправить его не могли. В декабре 1919 г. генерал Деникин даже хотел совсем закрыть отдел и перестроить его наново; т. е. сделать то, что предлагал сделать К. Н. Соколов в начале 1919 г.

Надо откровенно признаться, что с делом постановки «пропаганды» и правильного осведомления населения мы совсем не справились и наша «пропаганда» пользы никакой не принесла. Состав же сотрудников на местах был так слаб и так не подготовлен к работе, что их деятельность часто была явно вредна.

Земельный вопрос.Вокруг земельного вопроса страсти разгорались. Одни считали, что генерал Деникин и Особое Совещание ведут слишком левую политику и разоряют прочные помещичьи хозяйства, что, с государственной точки зрения, преступно; другие, наоборот, указывали, что политика командования Добровольческой армии слишком правая, «помещичья», которая отталкивает от армии крестьянское население.

Многие указывали, что получается совершенно ненормальное положение: генерал Деникин через Особое Совещание проводит земельный закон для неказачьих районов иной, чем законы, проводимые на Дону, Кубани и Тереке; что это подрывает значение вырабатываемого закона и вызывает на него нападки масс как на «контрреволюционный». Последнее указание было совершенно справедливо, но командование Добровольческой армии и Особое Совещание не считали возможным базироваться на законы, проводимые казачьими правительствами, а последние, считая себя независимыми от командования Добровольческой армии, в проведении своего законодательства не находили нужным считаться с законопроектами, вырабатываемыми Особым Совещанием.

В основание земельного закона, разрабатывавшегося особой комиссией при Особом Совещании, были положены следующие указания генерала Деникина (23 марта / 5 апреля 1919 г.), данные председателю Особого Совещания:

«Государственная польза России властно требует возрождения и подъема сельского хозяйства. Полное разрешение земельного вопроса для всей страны и составление для всей необъятной России земельного закона будет принадлежать законодательным учреждениям, через которые русский народ выразит свою волю.

Но жизнь не ждет. Необходимо избавить страну от голода и принять неотложные меры, которые должны быть осуществлены незамедлительно. Поэтому Особому Совещанию надлежит теперь же приступить к разработке и составлению положений и правил для местностей, находящихся под управлением главнокомандующего Вооруженными силами на юге России.

Считаю необходимым указать те начала, которые должны быть положены в основу этих правил и положений:

Обеспечение интересов трудящегося населения.

Создание и укрепление прочных мелких и средних хозяйств за счет казенных и частновладельческих земель.

Сохранение за собственниками их прав на землю. При этом в каждой отдельной местности должен быть определен размер земли, которая может быть сохранена в руках прежних владельцев и установлен порядок перехода остальной частновладельческой земли к малоземельным.

Переходы эти могут совершаться путем добровольных соглашений или путем принудительного отчуждения, но обязательно за плату.

За новыми владельцами земля, не превышающая установленных размеров, укрепляется на правах незыблемой собственности.

Отчуждению не подлежат земли казачьи, надельные, леса, земли высокопроизводительного сельскохозяйственного назначения, но составляющие необходимую принадлежность горнозаводских и иных промышленных предприятий; в последних двух случаях – в установленных для каждой местности повышенных размерах.

Всемерное содействие землевладельцам путем технических улучшений земли (мелиорация), агрономической помощи, кредита, средств производства, снабжения семенами, живым и мертвым инвентарем и проч.

Не ожидая окончательной разработки земельного положения, надлежит принять теперь же меры к облегчению перехода земель к малоземельным и поднятию производительности сельскохозяйственного труда.

При этом власть не должна допускать мести и классовой вражды, подчиняя частные интересы благу Государства».

Приезжавший на юг России чешский профессор Крамарж указывал, что правильное и срочное разрешение земельного вопроса явится одним из способов привлечь к себе симпатии крестьянского населения и должно помочь свергнуть советскую власть. Профессор Крамарж говорил так: крестьяне должны получить землю и быть уверенными, что ее у них никто не отнимет. Но при этом нельзя вышвырнуть за борт и разорить культурный помещичий класс, который в будущем будет необходим для улучшения и развития в России культурного хозяйства.

По мнению Крамаржа, надо было при усадьбах оставить помещикам минимальное, необходимое для культурного хозяйства, количество земли, а остальную землю, дав обязательство помещикам, что она будет У них выкуплена государством на золото, немедленно передать крестьянам. При подобном разрешении вопроса помещики не оказались бы разоренными и впоследствии сели бы опять на землю. При этом профессор Крамарж указывал на то, что передачу помещичьей земли в руки крестьянства должна взять на себя правительственная власть, так как в противном случае отношения между помещиками и крестьянами еще более обострятся.

Не будучи совершенно компетентным в этом вопросе, не берусь судить о правильности того или иного его разрешения, но должен отметить, что фактически никакого земельного закона (или положения) командованием Добровольческой армии издано не было. Закон был выработан (он даже не рассматривался Особым Совещанием) незадолго до катастрофы, случившейся на фронте в декабре 1919 г.; но если бы катастрофы и не случилось, то на проведение его в жизнь потребовалось, вероятно, не менее года. А в этом вопросе, как правильно было указано профессором Крамаржем, срочность его разрешения должна была играть существенную роль.

В освобождаемых от большевиков районах крестьяне относились

К сожалению, при продвижении армии на север, как мною уже было указано, были случаи, когда помещики под прикрытием войск и при помощи сочувствовавших им офицеров и местной администрации не только отбирали у крестьян скот и инвентарь, награбленный в их экономиях, но и расправлялись с крестьянами, мстя за свое разорение. Эти случаи обобщались, быстро распространялись между крестьянами и возбуждали полное недоверие к заявлениям и обещаниям, объявлявшимся от имени генерала Деникина.

Выборный закон.При восстановлении городского и земского самоуправлений необходимо было установить порядок производства выборов, т. е. выборный закон. Вопрос был очень серьезный, так как определение порядка выборов в городские и уездные земские самоуправления предрешал общий выборный закон.

Споров было много. Одни указывали на недопустимость применять систему выборов – всеобщих, прямых, равных и тайных, справедливо доказывая, что при этой системе будут проводиться крайние левые элементы, не исключая и большевиков. Другие признавали совершенно недопустимым идти по определенно контрреволюционному пути (многие говорили – по черносотенному пути) и вводить в выборы какие-либо ограничения. Эта группа указывала, что должно быть только одно ограничение – совершеннолетие. Все же граждане, достигшие совершеннолетия и не лишенные по суду своих прав, должны быть правомочными избирателями.

Особое Совещание решило необходимым, признавая всеобщее избирательное право, внести в него ограничение в смысле возрастного ценза (25 лет) и времени проживания в данном городе, уезде (не менее двух лет).

Отношение к новым государственным образованиям на территории России.Польша, конечно, признавалась как самостоятельное государство, но генерал Деникин категорически отвергал возможность санкционировать захват Польшей исконных русских земель и указывал, что границы с ней будут установлены впоследствии, когда в России будет законная всероссийская власть.

Польша же добивалась получить от генерала Деникина вексель вперед и определенно уклонялась оказать помощь в борьбе с большевиками до соглашения с ним относительно ее границ с Россией.

Относительно фактического признания самостоятельности правительств Грузии, Азербайджана и Армении возражений не было – до решения этого вопроса будущей всероссийской властью. Под давлением союзников такое признание пришлось сделать и относительно прибалтийских государственных новообразований.

Что же касается Украины, Дона, Кубани, Терека, то против признания полной их самостоятельности определенно высказывались генерал Деникин и Особое Совещание. Считая, что указанные части государства Российского должны будут получить широкую автономию, мы все боролись против домогательств расчленять Россию и создавать новые «суверенные» государства.

За эту политику нас многие упрекали. Даже многие из тех, которые были против расчленения России, говорили, что эта прямолинейная политика неразумна; что надо идти на соглашения лишь бы объединить все силы для борьбы против большевиков; что для возрождения России не будут опасны никакие обещания генерала Деникина и что Россия, когда придет время, во всем разберется, и каждый будет поставлен на свое место. Но генерал Деникин на это не шел, говоря, что это путь опасный, нечестный и недопустимый.

Торговля и промышленность.Что касается промышленности, то, конечно, не было ни времени, ни возможности ее наладить, как следует. Ограничились лишь тем, что все, что можно было, приспосабливали для обслуживания армии, флота и железных дорог.

Серьезные упреки делались относительно того, что не сумели добиться большой добычи угля в Донецком бассейне и подачи излишка угля к портам. Эти обвинения действительно справедливы, но финансовые затруднения не позволили идти на установление цен за уголь в том размере, как на этом настаивали углепромышленники.

С правильным разрешением вопросов торговли мы совсем не справились. Обстановка была крайне сложная. Дон, Кубань и Терек окружили себя таможенными рогатками и пропускали через них беспрепятственно только грузы, предназначаемые на довольствие армии и ее надобности и все проходящие через их районы транзитом. Всё же, не предназначавшееся непосредственно для армии, правительства Дона, Кубани и Терека соглашались выпускать за свои пределы только на товарообмен.

На этой почве возникало много трений и недоразумений. Получались иногда самые невероятные положения. Кубань была полна хлебом и другими продовольственными продуктами, а население прилегавшей к ней Черноморской губернии, в некоторые периоды, буквально голодало; бывали случаи, когда нам приходилось посылать поезда с продовольствием с Кубани в Черноморскую губернию в сопровождении военной охраны, чтобы продовольствие не было задержано таможенной заставой.

Создавшееся положение особенно тягостно отражалось на правильном разрешении вопросов внешней торговли. Генерал Деникин и Особое Совещание не считали возможным допустить, чтобы каждое из казачьих правительств вело самостоятельную внешнюю торговлю. В результате же получалось то, что на их территориях имелось не использованным большое количество хлеба и сырья, а управление торговли и промышленности не могло подать к портам, находившимся в ведении командования армией, продукты, которые можно было бы направить за границу для получения столь необходимой валюты или для товарообмена.

Но, кроме того, и Особое Совещание, отвергая первоначально принцип свободной внешней торговли и желая ее монополизировать в руках правительства, с этим вопросом не справилось.

Только осенью 1919 г., убедившись, что казенный аппарат не может как следует наладить внешнюю торговлю и товарообмен, решили объявить свободу торговли, отчисляя за вывозимые товары известный процент в валюте в пользу государственной казны.

В связи с вопросом о внешней торговле неоднократно поднимался вопрос о предоставлении нашим союзникам различных концессий. Сторонники концессий указывали, что это единственный способ получить значительные средства в иностранной валюте; что это экономически затянет союзников в русские дела и они будут более решительно помогать в деле свержения советской власти и установления в России порядка.

Генерал Деникин определенно был против концессий, считая, что он не имеет права связывать будущее всероссийское правительство какими-либо долгосрочными обязательствами и заниматься распродажей России по частям. Только в декабре 1919 г. генерал Деникин, с большой неохотой, дал согласие на предоставление союзникам концессий на эксплуатации лесов в Черноморской губернии. Но это предположение, вследствие развернувшихся событий, не было осуществлено.

Гражданская администрация в тылу.Генерал Деникин постоянно требовал, чтобы на подбор администрации обращалось самое серьезное внимание. Требовалось, чтобы в распоряжении начальника управления внутренних дел были заранее намеченные кандидаты на должности начальников губерний и уездов, которых можно было бы посылать на места немедленно по освобождении районов от власти большевиков.

Но для занятия этих должностей не было много охотников,

Плохой подбор служащих и ничтожное жалованье, дававшееся им и обрекавшее их на полунищенское существование, привело скоро к тому, что среди младших служащих стали процветать взятки и поборы с населения. А это, естественно, способствовало развалу тыла и возбуждало население против администрации.

Контрразведка.Задача органов контрразведки, бывшей в подчинении штабу главнокомандующего, заключалась: в аресте большевистских агитаторов и видных большевистских деятелей, оставляемых большевиками в районах, которые они принуждены были очищать при наступлении нашей армии; в производстве предварительного дознания относительно тех местных жителей, которые во время господства большевиков в данной местности своей деятельностью особо способствовали укреплению советской власти; в аресте в войсковых районах вновь проникавших туда большевистских агентов. В приморских пунктах органы контрразведки обязаны были наблюдать за всеми въезжающими и выезжающими, вылавливая и передавая следственным властям большевистских агентов.

Деятельность органов контрразведки вызывала не только серьезные жалобы, но и всеобщее возмущение.

На службу в контрразведку, нормально, шел худший элемент, а соблазнов было много: при арестах большевистских деятелей обыкновенно находили много награбленных драгоценностей и крупные суммы денег; так как ответственным большевистским деятелям грозила смертная казнь, то за свое освобождение многие из них предлагали крупные взятки; за получение разрешения на выезд за границу многие также предлагали крупные суммы. Наконец, вообще характер деятельности органов контрразведки открывал широкое поприще для всевозможных злоупотреблений и преступных действий.

Многие из членов контрразведки были отданы под суд, но общее мнение было, что это дела не изменило, и грабеж, и взяточничество среди членов контрразведки продолжали процветать.

Особое Совещание несколько раз возбуждало перед главнокомандующим ходатайство о передаче функций контрразведки в уголовнорозыскную часть управления внутренних дел, состав чинов которой (преимущественно судебного ведомства) в значительной степени гарантировал честное отношение к делу.

Но штаб главнокомандующего доказывал, что без органов контрразведки он обойтись не может, и дело осталось без изменения до конца. Суровые же меры, которые генерал Деникин требовал применять по отношению к преступным элементам контрразведки, ни к каким положительным результатам не привели.

Снабжение армии.Снабжение армии производилось, главным образом, двумя способами: через союзников и заготовлением через органы снабжения. Был еще третий способ – это захват «военной добычи» от большевиков.

Союзники (привозили англичане, а французы принимали на себя половину стоимости предметов, доставляемых англичанами) доставляли предметы вооружения, снаряжения, боевые припасы, авиационное имущество, предметы инженерного снабжения и обмундирование.

По численности армии, на первое время доставляемых предметов снабжения было достаточно, но обмундирования было совершенно недостаточно; при постоянной перемене личного состава (убитые, раненые, больные, пленные, дезертиры; во время Гражданской войны, в период неудач, особенно велик процент убыли сдающимися в плен и дезертирами) армия не могла быть одета даже сносно.

Заготовление предметов снабжения на своей территории средствами органов снабжения мы наладить как следует не могли. Отчасти, конечно, это происходило вследствие неналаженности работы управления снабжения, но главная причина заключалась в недостатке денежных средств и невозможности приобретать за границей то, чего нельзя было достать на месте.

С денежным довольствием также происходили постоянные задержки, и части войск по 2, по 3 месяца не получали денег для выдачи жалованья чинам и на текущее довольствие.

Что касается так называвшейся «военной добычи», то с ней дело обстояло совсем плохо. Хотя в тылу армий имелись особые комиссии, которые должны были принимать все захваченное имущество и его сортировать (для выдачи на довольствие войск; для возвращения владельцам, у которых оно было отобрано большевиками; для продажи), но фактически в эти комиссии попадали жалкие остатки.

Части войск, захватившие то или иное имущество, прежде всего старались устроить свои собственные запасы, а часть посылали в тыл для продажи или обмена на что-нибудь другое, нужное для них. При этом, конечно, были злоупотребления, и многие чины, занимавшиеся «товарообменом» и продажей имущества, старались обогатиться сами. Все это являлось как следствие плохо организованного снабжения и попустительства со стороны командного состава.

А если к этому добавить, что командование армий совершенно не считалось с общим органом снабжения, а считало, что все захваченное на фронте принадлежит по праву «военной добычи» данной армии (Донское командование перевозило к себе на Дон даже станки с заводов не-Донской территории), то ясна будет та картина безобразия, которая происходила при продвижении армии вперед, вызывая со стороны населения и владельцев различного имущества жалобы и нарекания.

Вследствие неналаженности снабжения и несвоевременного получения всего необходимого командный состав армий и войсковые части прибегали к реквизициям у населения.

Платные реквизиции в этих случаях были вполне законными; но так как были часто случаи, что войсковые части не получали своевременно причитавшихся им денежных средств, то реквизиции производились и бесплатные. Сначала случаи бесплатных реквизиций были редкие и при производстве их выдавались населению квитанции на забранные продукты, но впоследствии, к концу лета 1919 г., они не только участились, но стали обыденным явлением. Войска называли это «самоснабжением», а фактически эти реквизиции превратились просто в грабеж, возбуждавший население против армии.

Финансовый вопрос.Между главным командованием и казачеством состоялось соглашение о необходимости образовать единый государственный банк и перейти к единому денежному знаку, но фактически это не было проведено в жизнь.

Ростовская экспедиция заготовления денежных знаков осталась в ведении донского правительства, которое согласилось часть выпускаемых денежных знаков передавать в распоряжение управления финансов Добровольческой армии, а также кубанскому и терскому правительствам. Но количество получаемых денежных знаков совершенно не удовлетворяло потребности в них.

Управление финансов Добровольческой армии хотя и оказало помощь донскому правительству по лучшему оборудованию Ростовской экспедиции, но параллельно с этим принуждено было оборудовать в Киеве, Одессе и Новороссийске (впоследствии и в Феодосии) свои экспедиции. Кроме того, в Англии были заказаны, по особому образцу, денежные знаки различных достоинств. Заграничный заказ стал выполняться незадолго до катастрофы 1919 г., и эти денежные знаки не были пущены в обращение.

Киевская и Одесская экспедиции вскоре после их оборудования должны были быть эвакуированы; Новороссийская и Феодосийская экспедиции были окончательно оборудованы к концу 1919 г.

В результате мы почти все время ощущали острую нужду в денежных знаках, и из-за этого генерал Деникин не мог своевременно увеличить содержание служащим (плохо были обеспечены не только младшие, но и старшие чины) в соответствии с вздорожанием жизни.

При первоначальном формировании Добровольческой армии в 1917 г., когда жизнь уже сильно вздорожала, оклады были приняты минимальные. Генерал Корнилов получал 1000 руб. в месяц, а ближайшие его сотрудники, генерал Деникин и я, по 700 руб. в месяц.

Разбирая документы, я нашел следующего содержания записку

Значительное повышение окладов содержания последовало только осенью 1919 г. Летом же 1919 г. моя, например, семья хотя я тогда получал уже 1800 руб. в месяц, едва сводила концы с концами, и то только благодаря тому, что жена и дочь сами готовили обед и стирали белье.

Один из губернаторов жаловался мне на то, что он не только не может пригласить к своему столу кого-либо из вызванных к нему из уездов по делам службы, но и сам с семьей буквально голодает.

Недостаточное же содержание и жизнь впроголодь толкали очень многих на преступные поступки; поборы и взяточничество развивались. Конечно, нельзя говорить, что это единственная причина, развившая взяточничество и поборы, но при вообще значительно понизившемся моральном уровне за период войны и революции это было одной из главных причин.

Недостаток денежных знаков влиял на скупку зерна, на широкие угольные заготовки и на развитие работ по заготовкам всего необходимого для армии. Несвоевременные переводы денег на довольствие войск, как я уже отметил, вызывали производство бесплатных реквизиций.

Управление финансов доказывало, что делало все, что только было возможно, для получения большого числа денежных знаков, но обстановка не позволяла как следует наладить дело. Судить не берусь, можно ли было сделать больше, но все обвиняли управление финансов в неумении наладить печатание достаточного количества денежных знаков, в то время когда большевики налаживали печатание чуть ли не в вагонах.

Положение управления финансов было чрезвычайно трудное. Но думаю, что если б ему вначале и удалось наладить работу печатного станка, то надолго этого не хватило бы, и это, конечно, не было разрешением вопроса. Курс бумажных денег так катастрофически падал, что как бы много ни печаталось денег – их все равно скоро перестало бы хватать.

Заем за границей или значительный кредит получить не удалось, а наладить вывоз хлеба и сырья мы не сумели.

Из русских средств, находившихся за границей, Добровольческая армия получила право располагать сравнительно незначительной суммой, которой было недостаточно, был еще способ получить в распоряжение казны значительное количество ценностей – путем скупки золота и драгоценностей у частных лиц и в магазинах. На это несколько раз обращали внимание управления финансов; было предположено поручить это дело нескольким агентам, но, насколько мне известно, это осуществлено не было. Думаю, что если бы это было организовано и за драгоценности казна платила бы несколько выше рыночной цены, то можно было бы скупить их очень много и образовать довольно значительный валютный фонд. Надо иметь в виду, что как ни грабили большевики, но беженцы все же умудрялись провозить с собой много драгоценностей, и их на юге России накопилось немало.

Очень сложным был вопрос с признанием или непризнанием советских денег.

Население, у которого скопилось много этих денег, было недовольно отказом командования их признавать, войска при продвижении вперед, при захвате военнопленных, советских штабов и различных учреждений, насыщались этими деньгами и также были недовольны их непризнанием.

Особое Совещание считало недопустимым признать эти деньги, хотя бы и временно (исключение из этого правила, в смысле временного признания советских денег, насколько помню, было допущено только для района Северного Кавказа). При временном их признании, т. е. назначении срока для обмена их на денежные знаки, имеющие хождение на освобожденной от большевиков территории, у нас не хватило бы денег для производства этой операции. Свободное же допущение в обращении советских денежных знаков давало бы в руки советского правительства слишком могучее оружие для борьбы с нами.

Генерал Деникин при объезде фронта прислал мне из Харькова (24 июня / 7 июля 1919 г.) телеграмму, в которой между прочим, указывая, что распоряжение о непризнании советских, в частности «пятаковских», денег волнует население, в которое выпущено их около миллиарда, сообщил, что генерал Май-Маевский это распоряжение приостановил, и просил дать объяснения.

В ответ на эту телеграмму я послал (23 июня / 7 июля) главнокомандующему следующий ответ:

«Вопрос о советских деньгах, в частности, «пятаковских», подробно обсуждался Особым Совещанием и с практической и с научной точек зрения. Единогласно признано, что если допустить и признать эти деньги, то мы оставляем страшное орудие в руках советской власти и ведем Россию к верному банкротству. Ведь при дальнейшем продвижении мы встретим еще большее количество миллиардов этих денег. То, что население, имеющее, конечно, и романовские и керенки, и украинские, выбрасывает на рынок именно советские, прежде всего указывает на то, что оно само сознает непрочность этих денег. Конечно, и у войск советских денег оказалось много. Характерен один из мотивов Май-Маевского, что на армию жертвуется много этих денег. Конечно, эта операция (т. е. непризнание советских денег) болезненная, но Особое Совещание и управляющий финансами другого выхода не видели. Постановлено предложить все советские деньги сдавать на текущий счет, объявив населению, что пока их судьба не решается; но выдавать можно каждому, независимо от принесенной суммы, не более пятисот рублей признаваемыми знаками (эту уступку, т. е. незначительный размен, признано было необходимым сделать, так как действительно городское население, а особенно рабочие, при полном непризнании советских денег ставились в очень тяжелое положение) с отметкой на виде на жительство. Единственно, что возможно, – это несколько увеличить выдачу, но вряд ли допустимо эти деньги признавать».

Генерал Деникин согласился с этим объяснением, и были преподаны соответствующие указания. Но эта мера, особенно среди рабочих, вызвала большое неудовольствие против «белой армии».

Вопросы организационные и оперативные. Вести правильно работу по формированию и организации армии в условиях гражданской войны, не имея устроенного тыла и не будучи хозяевами на территории казачьих войск, было крайне трудно.

В этой области ошибок было, конечно, много, но я остановлюсь только на вопросе формирования новых войсковых частей, и в частности на создании регулярной кавалерии.

От «добровольческого» принципа генерал Деникин отказался с началом 2-го Кубанского похода, т. е. примерно с мая 1918 г. Хотя армия и продолжала называться «Добровольческой», но как на территории Кубанского казачьего войска, так и в освобождаемых неказачьих районах были образованы управления уездных воинских начальников, и военнообязанные, как запасные,

С расширением территории в распоряжении командования армии оказался значительный контингент военнообязанных и явилась возможность приступить к значительному увеличению армии.

Увеличение армии могло производиться двумя путями: или развертыванием существующих полков в бригады, бригад в дивизии, дивизий в корпуса; или формированием новых полков и сведением их в новые более крупные соединения. У нас были применены оба способа, но первому, как обеспечивающему более прочные части, было отдано преимущественное предпочтение.

Увеличение армии путем новых формирований производилось в районах, где не было старых частей Добровольческой армии (в Крыму, в Новороссии, в Киевской области, на Северном Кавказе) и при воссоздании старых полков Императорской армии.

Эти решения не вызывали сомнения, да и других решений быть не могло; но способ формирования частей вызывал критику. Дело в том, что вследствие растерянности фронта и его слабости штаб главнокомандующего применял способ формирования новых частейна фронте.Получая укомплектование, скажем, Корниловский полк – выделял кадр и тут же на фронте формировал новый 3-й или 4-й Корниловский полк.

Вновь сформированный полк, в который на укомплектование поступали и присланные пополнения из запасных батальонов, и только что взятые в плен красноармейцы, в ближайшие же дни попадал в бой и, как недостаточно сплоченный, при малейшей боевой неудаче нес большие потери дезертирами и пленными.

Противники развертывания частей на фронте указывали и на другой существенный недостаток этой системы, а именно, начальники дивизий, желая скорее развернуть свои части, скрывали от органов снабжения число захваченных у большевиков орудий, пулеметов, винтовок и боевых припасов; образовывали свои запасы, и это при общем недостатке всяких запасов, естественно, отражалось на планомерности формирований. А захваченное имущество, без должного ремонта, который произвести на фронте было невозможно, скоро приходило в полную негодность.

Штаб главнокомандующего не соглашался на выделение кадров из действующих частей и на отправку их для формирований новых частей в глубокий тыл, указывая на невозможность ослаблять фронт.

Конечно, при формировании новых частей в глубоком тылу фронт усиливался бы новыми частями значительно позже, и это, естественно, должно было бы уменьшить темп развития операции и не позволяло бы сильно растягивать фронт. Но, по мнению многих, при формировании новых частей в глубоком тылу – усиление армии было бы поставлено более основательно и более прочно, а новые части были бы крепче.

Что касается развития формирований частей регулярной кавалерии, то на это не было обращено должного внимания. Командование Добровольческой армии отлично понимало, что в гражданской войне, при сравнительной слабости пехоты противника, конница должна играть громадную роль. Но у нас на развитие формирований регулярной конницы было обращено большее внимание лишь летом 1919 г., но и то не в достаточной степени. Между тем если б этот вопрос был правильно поставлен с осени 1918 г., то при наличии большого числа кавалерийских офицеров можно было бы преодолеть все трудности и к осени 1919 г. иметь значительную регулярную конницу.

Оперативные планы главного командования подвергались также критике.

Я остановлюсь только на тех нападках, которые, по моему мнению, заслуживают внимания.

Указывалось на то, что весной 1919 г., после очищения от большевиков Северного Кавказа, было бы более правильно, не занимая Донецкого бассейна и лишь удерживая в правом берегу Дона плацдарм у Ростова, все силы сосредоточить на Царицынском направлении и, заняв Царицын, развивать операции вдоль Волги, что нарушило бы операции большевиков против армий адмирала Колчака и дало бы возможность войти в связь с последним.

Трудно сказать, конечно, насколько такая операция была бы удачна. Если бы удалось удержать Ростов и Новочеркасск, то она могла дать блестящие результаты; но если б линию Дона удержать не удалось и если б большевики, опрокинув заслон и потеснив Донскую армию, отрезали группу войск, оперирующую на Царицынском направлении, от ее базы на Кубани, то это могло бы окончиться плохо.

Затем многие обвиняли главное командование, что оно, гонясь за захватом большей территории, не сообразуясь с наличными силами, слишком продвинуло армию вперед, растянуло войска и в результате, не имея нигде резервов, потерпело поражение. Этот упрек, в связи с общим неустройством тыла, надо признать правильным.

В главе X я, может быть, излишне подробно остановился на несогласиях, существовавших между главным командованием и представителями казачьих войск. Чтобы не было никаких недоразумений – я еще раз должен подчеркнуть, что все эти несогласия зиждились на непримиримом расхождении во взглядах на государственное строительство России.

Небольшая группа политических деятелей в казачьих войсках, сумевшая влиять на большинство в собираемых представительных органах (Круг, Рада), добивались образования самостоятельных государств: Дона, Кубани, Терека; а затем уже объединения России на федеративных началах.

Главное же командование армии и Особое Совещание, нисколько не посягая на самобытный уклад казачьей жизни, говорили: вы – прежде всего русские. Вы должны составлять единое с Россией, но пользоваться самой широкой автономией.

Многие нас упрекали за нашу непримиримую в этом отношении позицию, указывая, что, в сущности говоря, безразлично как называть – «федерация» или «автономия», лишь бы было единое командование и единые – внешние сношения, финансы, контроль и таможенная политика.

К сожалению, деятельность некоторых ярых самостийников показывала, что это не безразлично, и если бы командование Добровольческой армии на эту уступку пошло, то могли получиться самые невероятные результаты.

Что же касается всего простого казачества (Донского, Кубанского, Терского и Астраханского) и всего командного казачьего состава, то они, кровно спаянные с Добровольческой армией, совместно с ней, совершенно не занимаясь политикой, которую вела небольшая кучка людей, безропотно и самоотверженно делали великое дело спасения России от ига насильников и вели борьбу до конца.

Значительный процент преступного элемента среди воинских чинов, как офицеров, так и солдат, объясняется, прежде всего, тем, что с лета 1918 г. Вооруженные силы юга России фактически перестали быть Добровольческой армией.

Ряды армии пополнялись не только идейными людьми, как это было в первый период существования армии, а также по набору, по принуждению, по повинности; много в армию попадало и из числа военнопленных и перебежчиков красной, большевистской армии. При общем понижении морального уровня за период Европейской войны и русской смуты, естественно, что и в ряды Вооруженных сил юга России попадал значительный процент преступного элемента.

Но те преступные деяния, которые омрачали деятельность Вооруженных сил юга России, тонули в геройском поведении и самоотверженной работе русского офицерства, русской молодежи (студентов, гимназистов, юнкеров и кадет) и многих простых казаков и солдат, которые, неся страшные тяготы и лишения,

Конечную неудачу так называемого «Деникинского периода» большинство приписывает тому, что руководители армии и Особое Совещание совершенно не справились с устройством тыла и не уберегли армию от развала.

Как конечный вывод – это верно. Но обстановка была так сложна, условия работы по государственному строительству были так трудны, что неудачи этого периода вряд ли можно объяснить только неправильной политикой генерала Деникина и его правительства, ошибками последнего и неудачным подбором сотрудников. Не знаю, насколько удачно, но в своем изложении я хотел очертить ту совокупность условий, которые и привели к конечной неудаче.

Что касается собственно Добровольческой армии, то, несмотря на многие теневые стороны, ее самоотверженная и патриотическая работа будет отмечена историей.

В заключение я позволю себе привести выдержки из статьи «Победа духа» (газета «Свободная Речь» от 30 марта [12 апреля 1919 г. № 71]) чистого сердцем, большого русского патриота профессора князя Евгения Трубецкого:

«Главное отличие Добровольческой армии от большевистской – диаметрально противоположный жизненный уклад… у них (добровольцев) есть то, чего нет у большевиков. Есть воинская честь и несокрушимая сила духа.

В дни всеобщего унижения и разложения Добровольческая армия явила эту силу. В этом ее заслуга, которая больше всех одержанных ею побед. В эпохи национального упадка самое ужасное – это тот духовный паралич, который наступает, когда народ утрачивает веру в себя. Сколько раз Россия переживала это мучительное состояние! С него началась русская история, когда, отчаявшись в себе, наши предки послали за варягами. Потом то же отчаяние – в дни татарщины и в тяжкое лихолетье Смутного времени.

Чем спасаются в такие времена? Конечно, не какими-либо великими делами масс, которые всегда серы, бесцветны и малодушны, а героическими подвигами избранных, лучших людей…

А народ был тогда, как и теперь, все та же колеблющаяся, изменчивая масса, которая то звереет и неистовствует, то кается в своих грехах и подчиняется национальному инстинкту, то коснеет в тупом равнодушии. Не масса делает историю, а личность. Она зажигает массы; от нее рождаются стихийные, неудержимые народные движения.

Вот почему нам так бесконечно дороги те героические подвиги, которые были явлены на Кубани и на Тереке. Они пробуждают в нас веру в Россию…

В заключение помянем еще заслугу, за которую мы должны отвесить земной поклон Добровольческой армии. Мы живем в эпоху неслыханного упадка патриотизма. Одни меняют родину на выгоду личную, другие на выгоду классовую. Третьи делают вид, что ее любят, но на самом деле делают карьеру на патриотизме.

И вот теперь, среди этой деморализации и разложения – ясный проблеск национального возрождения. Мы видим людей, которые любят Россию беззаветно и безгранично, ради нее самой, как любят бесконечно дорогого человека. Ибо какой корысти ждут от России те, кто добровольно, без принуждения, жертвуют для нее жизнью или становятся ради нее калеками.

В минуту, когда мы не знали, жива Россия или мертва, – добровольцы явили горячую, пламенную любовь к родине и тем засвидетельствовали о таящейся в ней жизненной силе.

Нет того народа, который в течение многих веков своей истории не переживал бы критические, страшные дни упадка и смуты.

Но отличие великого народа – в его способности подниматься из глубины падения на высоту, недоступную слабым и малодушным.

Теперь мы видим начало такого подъема, он засвидетельствован не словами, а делами, которые перейдут в историю и останутся навсегда предметом восхищения и гордости».

Глава XIII

После всякой крупной боевой неудачи, следствием которой является не частичное поражение какой-нибудь группы войск, находящихся на фронте, а отступление по всему фронту и общая потеря армией способности оказывать сопротивление преследующему противнику, всегда наступает, за развалом фронта, развал тыла. Восстановить боеспособность армии возможно в этих случаях только при условии, если удастся вывести войска из-под ударов противника и затем пополнить их и привести в порядок.

Но приведение в порядок расстроенной армии и восстановление правильной деятельности армейского тыла является всегда операцией очень сложной и трудной. Нормально это достижимо лишь при условии наличия здорового глубокого тыла, сохранения армией веры в своих вождей и имения достаточных и хорошо подготовленных укомплектований, а также запасов для пополнения в армии всего недостающего.

Ни одного из этих обязательных условий для восстановления боеспособности армии, после ее эвакуации в Крым, в наличности не было. Как мною было отмечено в пятой части моих «Воспоминаний», здорового тыла у нашей армии не было. Развал тыла начался задолго до развала армии.

После занятия большевиками в конце декабря 1919 г. Ростово-Новочеркасского плацдарма Вооруженные силы юга России, на главном театре военных действий, для прикрытия Кубани и Северного Кавказа, были отведены за реки Маныч и Дон. В половине января противник вновь повел наступление, но был встречен контрударом, и нами было захвачено свыше 5000 пленных, 65 орудий, 100 пулеметов и много другой военной добычи.

Для многих казалось, что в ходе операций может произойти перелом; но этот успех в действительности был лебединой песней Вооруженных сил юга России.

Привожу краткий обзор военных действий Вооруженных сил на юге России с 15/28 января по 1/14 февраля 1920 г.

«Противник, заняв в конце декабря Ростово-Новочеркасский плацдарм и сосредоточив в низовьях Маныча и Дона свои лучшие – конную, 8-ю и 9-ю – армии, поставил себе целью прорваться здесь на Кубань.

Одиннадцатая и десятая его армии получили задачу овладеть Ставрополем и Торговой, а 13-я, 14-я и 12-я – наступать на Крым и Одессу.

Вооруженные силы юга России, с задачей прикрывать Северный Кавказ, Кубань, Крым и Одесский район, отошли – на восток за Маныч и Дон, а на западе на северное побережье Крыма, Перекоп на правый берег Буга и Саврани.

В половине января противник, пользуясь тем, что реки замерзли, переправившись в низовьях Маныча и Дона, повел наступление на юг.

Наши части встретили его контрударом.

Конница наша разбила конную армию красных, которая в панике, оставив в наших руках всю артиллерию, бежала за Маныч; пехота также не вынесла нашего стремительного удара и повернула назад, бросая пушки и целыми частями сдаваясь в плен.

Последующие попытки противника наступать окончились для него также неудачно. Всюду противник отброшен за Маныч и Дон.

Нами захвачено свыше 5000 пленных, 65 орудий, 100 пулеметов и много другой военной добычи.

Наступательный

В тылу у них начались восстания казаков и рабочих Ростова.

Повстанцы в Новочеркасске и прилежащих станицах разогнали совдепы и перебили комиссаров. О дальнейшем ходе восстаний пока новых сведений нет.

В то же время на флангах – на правом наши войска сдерживают красных в Кизлярском, Свято-Крестовском и Ставропольском районах; на левом – в Крыму наступление советских войск на Чонгар и Перекоп отбито нами, красным нанесен тяжелый урон; нами захвачено свыше 2000 пленных, пушки и пулеметы.

Одесский район эвакуирован нами.

В ближайшее время заканчиваются организационные работы в тылу и армии юга перейдут в наступление. Подписал: Начальник штаба генерал-лейтенант Романовский».

Хотя и после этого было несколько удачных дел, но армия быстро разваливалась, и взоры громадного большинства офицеров обращались назад, где находились их жены, дети, родители, за участь которых они беспокоились, опасаясь, что их не эвакуируют.

Железная дорога от армии к Новороссийску была забита поездами с ранеными, больными, эвакуируемыми и беженцами. В тылу царил хаос, а в Новороссийске чуть не штурмом брались на пароходах места, предоставленные для эвакуируемых.

К концу февраля (по старому стилю) командованию Вооруженных сил на юге России стало ясно, что армии больше нет и что для возможности дальнейшей борьбы с большевиками надо сохранившиеся части эвакуировать в Крым.

В Крым было эвакуировано то, что отошло на Новороссийск. Значительное же число казачьих частей (Донских, Кубанских, Астраханских и Терских), отошедших на Туапсе и далее на Сочи, эвакуировать не удалось (впоследствии часть из них, распоряжением генерала Врангеля, была перевезена из Сочи в Крым). Перевезены были в Крым и 3000 человек из состава группы войск, отошедшей через Владикавказ на Тифлис и интернированной грузинами в Поти.

Эвакуация войск из Новороссийска в Крым была произведена крайне беспорядочно, и вследствие недостатка угля для имевшихся транспортных средств пришлось бросить в Новороссийске колоссальное количество материальной части и боевых припасов. Почти вся конница была перевезена в Крым без лошадей.

С первых же дней после эвакуации армии в Крым резко определилось самое ужасное, что может случиться с армией, – это недоверие к командованию. Очень многие из командного состава и рядового офицерства в неудачах, постигших армию, обвиняли начальника штаба генерала Романовского. Генерал Деникин, чтобы успокоить взволнованные страсти, решился на смену начальника штаба, но затем решил и сам уйти.

Для всех в армии было ясно, что единственным авторитетным заместителем генерала Деникина мог быть генерал барон Врангель.

Иначе ли думал генерал Деникин, или у него были какие-либо другие причины, чтобы отстранить от себя единоличный выбор себе заместителя, но он приказал генералу А. М. Драгомирову собрать совещание из старших начальников и предложить им высказаться о желательном кандидате на пост главнокомандующего Вооруженными силами юга России.

Со слов участников этого совещания я знаю, что командующие корпусами прибыли в сопровождении значительно большего числа лиц, чем это было указано. Получилось впечатление, что со стороны некоторых лиц имелось намерение путем увеличения числа участников совещания провести желательных для них кандидатов. Генерал Драгомиров удалил из совещания всех тех, которые не были приглашены.

После обсуждения возникшего положения совещание постановило обратиться к генералу Деникину с просьбой самому назначить себе заместителя, а не решать этот вопрос, вводя опасный и чреватый последствиями принцип выборного начала.

Как мне потом передавали, генерал Деникин все же выразил желание узнать мнение старших начальников о желательном кандидате, сообщив, что окончательное решение о назначении того или иного лица он, во всяком случае, оставляет за собой.

На совещании определенно выяснилось, что только назначение генерала Врангеля может успокоить взбудораженные страсти. Генерал Деникин приказал вызвать генерала Врангеля из Константинополя, где последний находился после своей отставки и собирался, как частный человек, переехать в Сербию.

Ко времени приезда генерала Врангеля в Севастополь генералом Деникиным был отдан приказ о назначении его своим заместителем.

Что же застал генерал Врангель в Крыму? Вооруженных сил юга России как армии не существовало. Было только несколько отдельных частей, но слабого состава, сохранивших полную боеспособность. Остальные части, при колоссально разросшихся тыловых учреждениях, были в полном расстройстве.

Как среди старших, так и среди младших чинов был большой процент потерявших всякое понятие о воинской дисциплине. Как следствие более чем распущенной жизни предыдущего периода, в армии был значительный процент преступного элемента.

Но вместе с этим эти остатки Вооруженных сил юга России, по своей доблести и по своим основным качествам, лишь затемненным и загрязненным за период развала армии, являлись великолепным материалом для создания отличной армии. Для этого требовалась твердая рука, железная дисциплина и время.

Рассчитывать, что противник даст много времени на приведение армии в порядок – было трудно. Но, кроме этого, для приведения армии в порядок требовалось обмундирование, вооружение, боевые припасы и конский состав. Всего этого в Крыму было очень мало. Даже вопрос продовольствия встречал серьезные затруднения: в Крыму совсем не было сахару и ничтожное количество жиров и мяса.

Тыл был – море и Константинополь, поддерживать связь с которым, вследствие отсутствия угля, было трудно. Для приобретения же всего необходимого из-за границы требовались деньги в иностранной валюте, а их в распоряжении командования армии было немного.

Крым был переполнен беженцами, настроенными, естественно, панически; тыловые учреждения бывшего крымского корпуса находились в полном расстройстве, а в Крымских горах бродили шайки так называемых «зеленых», наводивших страх на мирных жителей.

Общая обстановка усложнялась ультимативным требованием Великобритании не выдвигать войска к северу от Перекопского перешейка и явным ее стремлением заставить прекратить дальнейшую борьбу Вооруженных сил юга России против советской власти.

Генерал Врангель, приняв командование при такой, почти безнадежной, обстановке поставил себе первоначальной задачей удержать Крым от натиска большевиков, восстановить боеспособность армии и установить порядок в Крыму.

В письме на мое имя от 2/15 апреля 1920 г. он сообщил: «Насущнейших вопроса два: 1) срочная доставка в возможно большом количестве угля, дабы поставить на рейсы флот и 2) открытие границ Сербией и другими государствами для беженцев, без чего мне не разгрузить Крыма от всего лишнего и не восстановить порядка и спокойной работы в тылу. Эти два вопроса требуют незамедлительного решения, и я очень прошу Вас мне в этом помочь».

В другом письме на мое имя, от 19 апреля / 2 мая, генерал Врангель более подробно останавливается на том, что необходимо сделать и что уже было сделано со времени принятия им главнокомандования.

Привожу выдержки из этого письма:

«1) Армия спешно приводится в порядок; бесчисленные мелкие части с громоздкими тылами сведены в 2 корпуса (1-й

Из Сочинского округа, где борьба подходит к концу, перебрасываются наиболее боеспособные части – пока прибыли части: Терцы, Астраханцы и ожидаются 2-я и 3-я кубанские дивизии… Из района Поти переброска закончена и прибывшие войска (около 3000) укомплектуют части 1-го и 2-го корпусов.

Под общим руководством генерала Юзефовича спешно укрепляется Перекопский и Чонгарский районы; вторая укрепленная позиция подготовляется близ г. Севастополя.

Командный состав значительно обновлен…

Предпринять ряд мер по борьбе с грабежами и для поднятия дисциплины в войсках.

Все дело снабжения армии и населения сосредоточено в одних руках начальника снабжений…

Принять ряд мер для облегчения торговли… Заключен контракт по реализации старых судов, портового лома и т. д., что обещает дать значительный доход. В видах сокращения расходов пересмотрены и сокращены до минимума штаты по всем отделам. Разрабатывается вопрос о налогах.

Производится парцелляция земель, числящихся за Крестьянским банком, государственных и т. д.; учреждаются комиссии для облегчения передачи земли мелким землевладельцам и т. д. – делается все возможное для повышения производительности края.

Предпринять ряд мер для пропаганды в тылу противника…

…Англичане определенно выходят из игры… Чрезвычайно благоприятно, по-видимому, отношение к нам американцев – их помощь могла бы быть весьма существенна, как в смысле дипломатической поддержки, так в случае благоприятного оборота вещей, и в смысле финансовой поддержки…

В наших переговорах с Польшей и Румынией большую роль должны играть французы, позиция коих отлична от англичан.

Мой план – держать Крым, приводя в порядок армию и тыл, поддерживать борьбу на Кавказе и в Новороссии и ждать благоприятной обстановки, которую можно было бы использовать.

Уголь, уголь и уголь – вот что надо прежде всего; затем обеспечение боевыми припасами в случае прекращения снабжения Англией. И одновременно со всем этим политическая работа в Европе с целью доказать, что не миром с большевиками прекратится анархия в России, а созданием такого ядра, вокруг которого могли бы объединиться стихийные народные противоболыиевистские силы, не могущие вынести советской тирании. Таким ядром был бы Крым.

Готовясь к продолжению борьбы и не теряя веры в успех, делаю все возможное, дабы в случае неудачи не быть застигнутым врасплох. И здесь, прежде всего, надо иметь уголь, и создание его запаса на случай эвакуации – моя задача.

Тоннажем мы сейчас обеспечены, план эвакуации разработан во всех деталях, но угля пока еще недостаточно.

Подготовка на случай неудачи базы в Сербии, о которой Вы мне писали, необходима…»

Последнее письмо, как заключающее в себе определенный план действий, представляет интерес для сравнения с тем, что в действительности было достигнуто генералом Врангелем, и для исторической оценки так называемого «Крымского периода».

Генерал Шатилов, передавая мне предложение генерала Врангеля быть представителем главнокомандующего в Константинополе, сказал, что признается необходимым подчинить мне всех, как военных, так и гражданских русских представителей (не исключая и дипломатических), в Румынии, Сербии, Болгарии, Греции и Турция.

Но письмом от 1/14 апреля 1920 г. генерал Врангель, изменяя свое первоначальное решение, сообщил мне об этом так:

«Тщательно обсудив, вместе с П. Н. Шатиловым, А. А. Нератовым и П. Б. Струве, которому я поручил Управление Иностранных Дел, всю политическую и иную обстановку, создавшуюся для нас в Константинополе, я пришел к следующему решению о том, как в настоящий момент должно быть поставлено представительство Вооруженных сил юга России в Константинополе.

Одновременно с назначением Вас главным военно-морским представителем Вооруженных сил юга России в Константинополе и прилегающих к нему странах (Греция, Сербия, Болгария и Румыния), я возлагаю на А. А. Нератова управление дипломатической миссией в Константинополе и руководство работой наших дипломатических представителей в Греции, Сербии, Болгарии и Румынии.

Это решение представляет несколько иную конструкцию Константинопольского представительства и означает иной объем Ваших полномочий, чем тот, который Вы предполагаете в Вашем письме и который имелся в виду при Ваших беседах с П. Н. Шатиловым. Но прошу Вас верить мне, что повелительные соображения делового характера продиктовали мне это решение вопроса.

Привлечение таких крупных лиц, как Вы и А. А. Нератов, исключающее подчиненное соотношение между ними, требуется обстановкой, в которую мы поставлены. Необходимо поднять престиж наш, который был уронен не только нашими военными неудачами, но и неудачным представительством как военным, так и дипломатическим.

Дипломатическое представительство в Константинополе поставлено, в формальном отношении, независимо от представительства союзников. Военное представительство состоит при союзном командовании.

Отсюда вытекает необходимость при определении компетенции и взаимоотношений дипломатического и военного представительств исходить из той точки зрения, что вопросы внешнеполитического характера должны вестись органом, независимым от союзников, а военно-морские вопросы и вопросы снабжения, а равно все, что касается беженцев, эвакуации и проч., должны находиться в ведении военно-морского представителя.

При этом возможность сношений по вопросам этого рода с иностранными представительствами, не участвующими в оккупации Константинополя, требует в этих случаях предпринимать все сношения и действия по соглашению между военным и дипломатическим представителями нашими в Константинополе.

Та же общая точка зрения на разграничение компетенции должна проводиться и в вопросах, возникающих в сношениях с Балканскими государствами, в коих представители военные и дипломатические подчиняются руководству – первые Вашему, а вторые А. А. Нератова.

Не сомневаюсь, что в стремлении помочь Вашим опытом русскому делу Вы сотрудничество с А. А. Нератовым в областях, хотя и трудно поддающихся разграничению, но различных по характеру и требующих совершенно различной подготовки, поставите плодотворно и без всяких трений, тем более что А. А. Нератов лично хорошо Вам известен и обладает счастливыми в этом отношении свойствами».

Новое решение генерала Врангеля, на мой взгляд, было неправильно, но просить вернуться к прежнему решению я считал неудобным, так как это могло иметь характер, что я хочу играть первенствующую роль. Кроме того, личные свойства А. А. Нератова давали мне действительно полное основание считать, что у меня с ним не будет никаких недоразумений и мы с ним как-нибудь размежуемся.

По существу же дела, повторяю, новое решение было не правильно. Действительно, собственно «дипломатическое» представительство имело для нас серьезное значение лишь в Сербии и Болгарии, правительства которых считались с правительством юга России и фактически нас признавали. В Румынии и в Греции сохранение дипломатического представительства имело лишь политическое значение.

В Константинополе дипломатическое представительство, конечно, имело значение, но собственно «дипломатических» вопросов почти не было, а ежедневно возникали вопросы, связанные со снабжением армии, беженцами и эвакуацией. Все же эти вопросы в Константинополе с нашей стороны были сосредоточены в моих руках, а не дипломатического представителя; а у англичан и французов, с которыми и приходилось иметь больше всего дела, были сосредоточены в руках Верховных комиссаров,

Командующие союзными войсками ведали чисто военными вопросами и имели отношение к снабжению нашей армии лишь в случае выдачи предметов снабжения из складов, находившихся в их распоряжении.

А так как союзные Верховные комиссары считали возможным для себя поддерживать непосредственные официальные сношения лишь с дипломатическим представителем главнокомандующего А. А. Нератовым, то во всех тех случаях, когда мне нужно было к ним обращаться по вопросам, находившимся в моем и их ведении, приходилось эти обращения делать или через А. А. Нератова, или ездить к ним совместно с нашим дипломатическим представителем и в его присутствии вести переговоры. Все это, конечно, затрудняло ведение дела и создавало ненужные трения.

Впоследствии я с фактами в руках докладывал это генералу Врангелю и председателю правительства А. В. Кривошеину, указывая на то, что при создавшемся положении нужно иметь в Константинополе единого представителя. А так как считали необходимым иметь в Константинополе настоящего дипломата, то следовало подчинить ему военного представителя. Так в конце и было решено сделать; но разрешение этого вопроса затянулось до Крымской катастрофы.

Обстановка, которую я застал, вступив в должность представителя Главнокомандующего при союзном командовании в Константинополе, была следующая:

Беженский вопрос. При эвакуации Одессы в январе и Новороссийска в феврале и марте 1920 г. гражданское население, опасавшееся остаться во власти большевиков, семейства служащих Вооруженных сил юга России, а также больные и раненые были эвакуированы частью в Крым, а частью в Болгарию, Сербию, Константинополь, Грецию, на острова Лемнос и Кипр и в Египет. Часть гражданского населения Крыма, в период эвакуации Новороссийска, также была вывезена англичанами в Константинополь и размещена частью на Принцевых островах на Мраморном море, а частью размещена в лагерях в Египте.

В Болгарии первоначально осело около 4000 беженцев, в Сербии около 10 000, в Греции около 2000, в Константинополе и на Принцевых островах около 10 000, на островах Лемнос и Кипр и в Египте около 10 000 (считая в этих цифрах раненых и больных).

В Болгарии первоначальное отношение к эвакуированным русским как со стороны правительства, так и со стороны населения было хорошее, но помощь была оказана крайне незначительная: было отведено несколько помещений для их размещения, но почти не оборудованных, было оказано содействие для получения на льготных условиях некоторого количества продовольствия и выдано незначительное количество обмундирования. Большая часть эвакуированных оказалась в Болгарии в очень тяжелом материальном положении. Только отдельная группа эвакуированных из Одессы была до некоторой степени обеспечена заботой штаба Новороссийского края.

В Сербии, благодаря исключительно сердечному и братскому отношению к русским со стороны Королевича, сербского правительства и народа, было сделано все, что только было возможно, для лучшего их размещения, и был установлен льготный размен денег Вооруженных сил юга России на сербские динары.

В Греции русским оказывалась небольшая благотворительная помощь и поддерживалось содержание больных и раненых в лазаретах в Пирее и Салониках.

Беженцы, осевшие в самом Константинополе, никакой помощи от союзников не получали; неимущие просили кров и пищу у представителей командования Вооруженных сил юга России.

На Принцевых островах беженцы были приняты на полное содержание союзников, предоставивших им кров и пищу: на острове Принкипо заведовали англичане, на Халки – французы, на Антигони – итальянцы и на Проти – американцы.

Эвакуированные, направленные на острова Лемнос и Кипр и в Египет, находились на иждивении у англичан.

Для заведования беженскими вопросами, еще при генерала Деникине, в Сербию и в Константинополь были назначены особые уполномоченные. Уполномоченный, назначенный в Белград, должен был ведать беженскими вопросами в Сербии и Болгарии и организовать прием беженцев, направлявшихся через Салоники. Константинопольский уполномоченный должен был ведать беженскими вопросами, возникавшими в Константинополе, на Принцевых островах, в Греции, на Лемносе, Кипре и в Египте. Средства как тому, так и другому были отпущены очень незначительные, а расходы требовались большие.

В Болгарии из размещенных там беженцев многие оказались совершенно без всяких средств. В Сербии, хотя и был установлен для беженцев льготный размен, но требовались значительные расходы на содержание лазаретов, кадетского корпуса и двух девичьих институтов. В Константинополе нужно было устроить для беженцев общежития и столовые.

Многие из беженцев, находившихся на Принцевых островах и на Лемносе, не имея никаких средств, просили выдавать им хоть самые незначительные пособия, чтобы иметь возможность приводить в порядок платье и обувь, а семейные умоляли им помочь для улучшения питания детей.

С Лемноса доходили письма, в которых беженцы рисовали в самых мрачных красках свое существование: лагерь оказался совершенно не устроенным, пресной воды чувствовался недостаток, спали в палатках на земле из-за отсутствия кроватей, и среди детей стали развиваться эпидемические заболевания, вызвавшие большую смертность. Беженцы жаловались на бессердечное и грубое отношение английской администрации. Относительно условий размещения беженцев на Кипре и в Египте никто ничего определенного не знал, но слухи доходили самые ужасные.

В Крыму были определенно недовольны деятельностью уполномоченного по беженской части в Константинополе, которого обвиняли в том, что он не сумел добиться хорошего устройства беженцев союзниками на Принцевых островах и англичанами на островах Лемнос и Кипр и в Египте и что он сам не устроил сносно тех беженцев, которые осели в Константинополе.

В действительности константинопольский уполномоченный ничего серьезного и сделать не мог; в его распоряжении, если не ошибаюсь, было отпущено всего 20 000 турецких лир, а союзное командование совершенно не допускало его вмешательства в устройство беженцев, принятых ими на свое попечение.

Что касается уполномоченного по беженской части в Сербии, то поступало много жалоб и на него. Указывалось, что он совершенно не заботится о беженцах, находящихся в Болгарии, а беженское управление, устроенное им в Сербии, слишком громоздко, составлено из людей, заботящихся лишь о своем благополучии, а не о беженцах; его управление, действовавшее в Белграде, иначе не называли, как «чрезвычайка».

Серьезной заботы о беженцах, попавших в Болгарию, он не мог проявить опять-таки вследствие недостатка средств; а нападки на деятельность беженской организации в Сербии имели под собой основания, вследствие неудачного назначения некоторых лиц и нескольких случаев злоупотреблений со стороны исполнителей, причастных к выдаче пособий (льготного размена). Но после эвакуации у всех было такое повышенное настроение, что отдельные случаи злоупотреблений и невнимания обобщались.

Заготовки для надобностей Крыма. Еще в январе 1920 г., после потери Донецкого угольного бассейна, командование Вооруженными силами юга России командировало в Константинополь одного морского офицера и одного инженера с поручением закупить уголь и направить его в Новороссийск и в Крым. На эту операцию было ассигновано 200 000 турецких лир. Этот уголь требовался в дополнение к 12 000 тонн, обещанных англичанами. Командированные лица, совместно с представителем от

К началу апреля в распоряжении этой комиссии не было средств, а потребность в угле предвиделась большая. Надо было достать необходимые денежные средства и работу комиссии поставить на более прочные начала, так как до моего вступления в должность ее работа протекала без участия представителя государственного контроля.

После эвакуации Новороссийска и переброски войск в Крым возникал ряд существенных вопросов по заготовкам всего необходимого для армии. На первое время хлеба в Крыму должно было хватить, но с первых же дней выяснилась необходимость купить за границей и направить в Крым жиры и консервы, так как мяса и жиров в Крыму почти не было.

Я застал в Константинополе помощника начальника управления продовольствия кн. Трубецкого, которому еще правительством генерала Деникина были ассигнованы крупные суммы и было дано поручение заготовить жиры и мясные консервы.

Я предвидел, что в ближайший же период получу требования на заготовку бензина, керосина, нефти и обмундирования. Все это требовало средств и создания органа, который мог бы ведать этим делом.

Главнейшей моей задачей, таким образом, являлось наладить заграничное снабжение армии и упорядочить беженский вопрос. Успешное же выполнение этой задачи всецело зависело от того, будут ли в мое распоряжение отпущены достаточные денежные средства.

Бывший в Константинополе проездом в Париж начальник управления финансов в новом правительстве генерала Врангеля М. В. Бернацкий сделал распоряжение об ассигновании на первое время в мое распоряжение 200 000 фунтов стерлингов и обещал принять меры, чтобы по мере израсходования кредита он пополнялся. Но он, да и я, зная обстановку, отдавали себе отчет в том, что рассчитывать на значительные средства бывшего Императорского правительства, оставшиеся за границей, не приходится. М. В. Бернацкий ехал в Париж в надежде добиться кредита и, кроме того, надеялся, что меры, принимаемые по продаже в Севастополе излишнего портового имущества, металлического лома и старых судов, дадут казне значительные средства.

Для проверки и выдачи разрешений на испрашиваемые расходы при мне было образовано совещание с участием представителей управления финансов и государственного контроля. По предварительному подсчету получалось, что на беженскую часть, т. е. на помощь беженцам, школы, общежития, столовые и прочее нельзя расходовать много, так как большая часть отпущенной суммы должна была пойти на удовлетворение потребностей армии.

Правильная же постановка беженского вопроса была необходима не только в целях улучшить бедственное положение значительной части беженцев и эвакуированных, ради них самих, но и для внесения успокоения в ряды армии. Слухи о безотрадном положении эвакуированных семей офицеров страшно волновали оставшихся в Крыму глав семейств, и это затрудняло работу генерала Врангеля по приведению в порядок армии.

К работе по оказанию помощи беженцам были привлечены общественные организации – Красный Крест и всероссийские Земский и Городской союзы. Заботу по устройству санитарной и медицинской части принял на себя Красный Крест; устройство гимназий, школ и детских домов для детей дошкольного возраста было передано Городскому союзу; забота о непосредственной помощи беженцам, главным образом трудовой, была передана Земскому союзу.

С одной стороны, вследствие недостатка средств, а с другой стороны, вследствие того, что оказание денежных пособий на жизнь способствует лишь развитию дармоедства, было проведено как принцип, что денежные пособия Земским союзом должны выдаваться как ссуды на создание различных предприятий, а отдельным лицам – лишь при наличии гарантий, что отпускаемые им деньги будут употреблены на устройство какого-нибудь дела.

Забота об эвакуированных воинских чинах, поддержание кадетских корпусов, институтов, устройство общежитий и столовых, оказание, в исключительных случаях, персональной денежной помощи или помощи выдачей предметов одежды было сохранено в руках заведующих беженской частью, назначенных генералом Врангелем.

Таких заведующих было назначено три – в Константинополе, в Сербии и Болгарии; при них были образованы советы с участием представителей общественных организаций, финансов и государственного контроля. Совет по беженской части, образованный в Константинополе, носил характер центрального, и через него проходили все представления и ходатайства, поступавшие из Сербии и Болгарии.

Разрешение же всех сметных ассигнований и принципиальных вопросов производилось лишь после рассмотрения представлений в совете, состоявшем под моим председательством.

Несколько сложная постройка всех организаций беженского дела и доминирующее значение представителей правительства генерала Врангеля объясняется тем, что общественные организации фактически своих капиталов не имели и все расходы относились на средства казны.

Содержание беженцев на Принцевых островах, принятое на себя французами, англичанами, американцами и итальянцами, было вполне удовлетворительно. Только питание детей, вследствие несоответствующего состава выдаваемого пайка, было поставлено крайне неудовлетворительно, и беженская организация приняла на себя обязанность по улучшению детского питания.

Беженцы, находившиеся на попечении англичан на острове Лемнос, первоначально, вследствие полного неустройства беженского лагеря, находились в неимоверно тяжелых условиях. Среди детей, как мною уже было отмечено, стали распространяться эпидемические болезни, и опять-таки вследствие более чем плохого устройства лазарета и отсутствия должного ухода среди них началась большая смертность. Британская администрация на острове, вероятно, ради предупреждения распространения эпидемии, затруднила сообщение между лагерем и лазаретом, часто не допуская родителей к больным детям.

Все это служило основанием для присылки беженцами самых отчаянных писем.

Главы семейств, находившиеся в Крыму, страшно волновались и настаивали на спасении их семейств, которые, как им казалось, оставаясь на попечении у англичан, обрекались на гибель. С острова Кипр и из Египта получались письма, рисовавшие еще более ужасное положение эвакуированных туда беженцев.

Верховный комиссар Великобритании в Константинополе адмирал де Робек, к которому я обратился с заявлением о необходимости улучшить положение беженцев, находившихся на попечении англичан, и с настоянием послать на острова Лемнос и Кипр, а также в Египет, моих представителей, которые могли бы на месте ознакомиться с действительным положением вещей, ответил, что против посылки моего представителя на Лемнос он ничего не имеет и что для улучшения положения беженцев на острове Лемнос он принимает ряд мер; что же касается улучшения положения беженцев на острове Кипр и в Египте, а также посылки туда моих представителей, он ничего сделать не может и не может дать согласия на эти командировки, так как администрация на Кипре и в Египте не подчинена ему; что он сделает необходимые сношения и сообщит мне ответы, которые получит.

Относительно улучшения содержания беженцев на острове Лемнос адмиралом де Робеком были действительно приняты необходимые меры, и через несколько времени находившиеся там беженцы были устроены сравнительно сносно. Что же касается Кипра и Египта, то, несмотря на самые решительные меры, чтобы получить разрешение послать туда моих представителей, я его не мог добиться в течение почти четырех месяцев.

Впоследствии подтвердилось, что как беженцы, так и эвакуированные воинские чины на Кипре

Правда, было много случаев дурного и даже преступного поведения, проявленного беженцами и эвакуированными воинскими чинами, но, к сожалению, местная английская администрация на прибывших на попечение Великобританского правительства беженцев и эвакуированных раненых и больных офицеров и солдат смотрело не как на «гостей Английского Короля», как они были названы британским военным представителем при эвакуации из Новороссийска, а скорее, как на военнопленных. Отдельные случаи дурного и преступного поведения среди них обобщались, и принимаемые суровые и предупредительные меры распространялись на всех.

Много недоразумений происходило вследствие грубого и нетактичного поведения младших чинов британской администрации. Я не буду здесь касаться подробно всех жалоб на дурное обращение и плохое содержание, об этом писалось много и в будущем, на основании имеющихся документальных данных, вопрос о содержании англичанами беженцев и эвакуированных будет, вероятно, освещен всесторонне.

Но должен сказать, что постепенно содержание их на Кипре и в Египте улучшалось, и осенью 1920 г., когда англичанами был решен вопрос о перевозке всех оставшихся на их попечении в Сербию, я получил из Александрии от имени всех оставшихся к этому времени в Египте беженцев телеграмму с просьбой их в Сербию не перевозить; в телеграмме указывалось, что содержание их в Египте отличное и что отношение к ним британской администрации самое лучшее.

К концу лета 1920 г. в пределах скромных средств, отпускаемых на улучшение положения беженцев, было сделано все, что только возможно. К осени выяснилось, что на удовлетворение различных потребностей армии средств не хватает, и я получил указание постепенно сокращать расходы на беженцев, а с 1 октября прекратить отпуск новых средств в распоряжение общественных организаций.

Требование генерала Врангеля добиться широкого открытия границ Сербией и другими государствами для приема новых беженцев, дабы разгрузить Крым, провести не удалось. Сербское правительство ответило, что оно радо помочь, но не в силах принять на себя новые расходы, а другие государства ответили простым отказом.

Первоначальные требования из Крыма поступали главным образом на уголь, бензин и керосин. Заготовительному органу, находившемуся в моем распоряжении, удалось наладить покупку и регулярную доставку всего этого в Севастополь. Что касается удовлетворения армии предметами артиллерийского и интендантского довольствия, то до осени 1920 г. я не получал значительных заказов на их заготовку.

Объяснялось это отчасти тем, что в крымских складах оказались довольно значительные запасы, и отдел снабжений предполагал, что он будет в состоянии наладить изготовление необходимые предметов на месте, а отчасти тем, что из Франции, Америки, Румынии и Дальнего Востока было направлено в Крым значительное количество материалов и вещей, принадлежавших русскому правительству, что также давало основание считать, что большая часть потребности будет удовлетворена.

Из константинопольских турецких складов сначала при помощи англичан, а потом французов удалось направить в Крым значительное количество боевых припасов, принадлежавших русской армии и захваченных турками в Трапезунде, Батуме и в передовых складах бывшего Кавказского фронта.

Для меня было ясно, что при увеличении армии и в случае, если не удастся захватить у большевиков каких-либо крупных складов артиллерийского и интендантского имущества, потребность армии, тем что имелось в Крыму и получалось из-за границы из прежних русских складов, не будет удовлетворена. Я предвидел, что ко мне будут предъявлены требования на крупные заграничные закупки, а по данным, бывшим в моем распоряжении, наши заграничные денежные средства начинали иссякать.

Я писал об этом председателю правительства генерала Врангеля А. В. Кривошеину, указывая, что если не будет найден источник для получения достаточных денежных средств, то к январю 1921 г. может наступить полный крах, и как бы ни были блестящи победы армии на фронте, наше дело будет проиграно из-за недостатка денежных средств. Мне ответили, что меры для получения кредита во Франции принимаются, а из Крыма налаживается отправка за границу зерна, вина и портового металлического лома из Севастополя.

К осени действительно выяснилось, что расчеты управления снабжений на удовлетворение армии местными средствами не оправдались, и в Константинополь была прислана особая заготовительная комиссия, а я получил приказание передать в ее распоряжение все свободные средства, имевшиеся у состоявшего при мне представителя управления финансов; вместе с этим я получил новое приказание сократить до крайних пределов расходы на беженскую организацию.

Новые наряды на заготовки за границей всего необходимого для армии явно превышали имевшиеся в нашем распоряжении средства, и пришлось, по соглашению с начальником снабжений, отказаться от заготовки многого из того, что было намечено. Несмотря на сокращение намеченных заказов для армии, к середине октября выяснилось с полной очевидностью, что если не удастся получить крупного кредита во Франции или Америке, должна через 2–3 месяца наступить полная финансовая катастрофа.

Находясь в течение всего Крымского периода в Константинополе и не принимая непосредственного участия в напряженной и трудной работе, которой руководил генерал Врангель, я не берусь дать подробное описание всех тех мероприятий, которые велись по воссозданию армии, укреплению тыла и по продолжению борьбы с большевиками, а ограничусь лишь общим кратким очерком.

Работа по воссозданию боеспособной армии генералу Врангелю блестяще удалась. Уже 23 апреля / 10 мая я получил из Севастополя письмо, в котором мне сообщалось: «Общее настроение крепнет. Надежда удержать Крым – полная. Мира с большевиками, по счастью, кажется, не будет, ибо сами инициаторы сего предложения – союзники – чувствуют всю тщету надежд сговориться с этими бандитами. Фронт держится хорошо. К кавалерии, которая долго одна держала подступы к Крыму, ныне подошла хорошая пехота в лице 1-го (бывшего Добровольческого) корпуса, которая сильно подняла настроение».

Но, укрепив положение в Крыму и вернув боеспособность армии, генерал Врангель, естественно, стал перед дилеммой: или покориться ультимативному требованию англичан не переходить к северу от Крымского перешейка и тем поставить себя в невозможность не только произвести дальнейшее усиление армии и получить необходимый конский состав, но и обречь все предпринятое им дело на постепенную и скорую гибель вследствие отсутствия в Крыму достаточного количества хлеба, фуража, мяса и жиров; или – пренебречь сделанным ему заявлением и занять северные уезды Таврической губернии, которые своим богатством обеспечивали бы содержание армии и населения и дали бы возможность получить столь необходимый конский состав и пополнить ряды армии новым контингентом бойцов.

Генерал Врангель принял второе решение, и оно было выполнено успешно. Союзники, как это и надо было ожидать, признали совершившийся факт.

Укрепив положение в Крыму и обеспечив его продовольствием занятием трех северных уездов Таврической губернии, генерал Врангель поставил себе новую задачу: расширить противобольшевистский фронт, не

Для осуществления этой задачи требовалось объединение всех противобольшевистских сил, и генерал Врангель пошел по пути, вызвавшему впоследствии столько критики, – соглашения с Грузией, украинцами, поляками и проч. Для достижения той же цели было необходимо поддержать восстания, начавшиеся в казачьих областях и на правом берегу Днестра.

В июле месяце были получены сведения, что противобольшевистское движение на Дону и на Кубани разрастается и нужна лишь небольшая внешняя поддержка и объединение этого движения, чтобы советская власть в этих областях была свергнута. Генерал Врангель решил воспользоваться создавшейся обстановкой; для действия на Кубани был направлен отряд под начальством генерала Улагая (в составе 8000 человек, из коих 2000 было конных) и для действий на Дону, на Азовском побережье был высажен небольшой донской отряд под начальством полковника Назарова.

Первоначальный успех предпринятых операций был очень крупный: генерал Улагай разбил дивизию советских войск, и к 5/18 августа им были заняты станицы Брюховецкая и Тимашевская (60 верст севернее Екатеринодара), со дня на день ожидалось занятие Екатеринодара и Новороссийска. Полковник Назаров, поднимая восстание против большевиков среди донцов, продвигался успешно вперед.

Но большевики успели сосредоточить к угрожаемым районам значительные силы, а восставшие казаки испытывали большой недостаток в вооружении и боевых припасах. Десантные отряды оказались в тяжелом положении.

Между тем определилось, что противник сосредоточивает против Крымских войск большие силы. Чтобы не разбрасываться и иметь на Крымском фронте достаточный кулак, а также вследствие начавшей выясняться неудачи на Кубани, генерал Врангель решил отозвать обратно отряд генерала Улагая.

Как мне сообщил начальник военного управления (письмом от 22 августа / 4 сентября), отряд Улагая, отправленный на Кубань в составе 8000 человек (в том числе 2000 конных), вернулся в составе 20 000 людей и 5000 лошадей. Такой случай возможен лишь во время гражданской войны.

К сентябрю месяцу (эти данные были мне сообщены начальником военного управления) общий состав армии, по числу состоявших на довольствии, определялся в 50 000 офицеров и 270 000 солдат; из них на фронте было 19 000 офицеров и 152 000 солдат, причем из последних бойцов было – 6000 офицеров и 52 000 солдат; следовательно, ближайший тыл армии обслуживало 13 000 офицеров и 100 000 солдат, а глубокий тыл – 31 000 офицеров и 118 000 солдат. Другими словами, считая кругло, на офицера бойца приходилось 7 офицеров в тылу и на одного солдата бойца – 4 солдата в тылу[61].

Это соотношение, при отсутствии глубокого тыла и значительных запасных частей, надо признать ненормальным и показывающим, что и в Крымский период борьбы с большевиками организация тыла была поставлена неправильно и тыловые учреждения чрезмерно разбухли.

Все письма, которые я получал как из армии, так и из Севастополя давали совершенно определенное впечатление, что настроение фронта прекрасное, а в тылу начинает портиться. Жизнь в Крыму дорожала со дня на день, жалованья служащим не хватало, и, несмотря на самые суровые репрессии, в тылу началась очень сильная спекуляция.

Настроение в Крыму ухудшалось еще вследствие переполнения городов, так как генералу Врангелю не удалось как он хотел, разгрузить тыл, отправив из него за границу всех излишних; наоборот, вследствие ходатайств чинов армии пришлось согласиться на возвращение в сентябре в Крым значительного числа семейств служащих из Константинополя, из островов Лемнос и Кипр и из Египта.

Но несмотря на нездоровую атмосферу тыла, положение на фронте было крепкое. Некоторое беспокойство командованию армии доставлял так называемый Каховский тет-де-пон(франц. уст.tête de pont – предмостное укрепление. –Ред.),занятый большевиками и позволявший им, владея переправой на Днепре у Каховки, постоянно угрожать ударом в направлении на Перекоп.

С целью ликвидировать эту угрозу и заставить противника очистить низовья Днепра, а, с другой стороны, действиями на правом берегу Днепра поднять и поддержать восстания в районе правобережной Малороссии, командование армией в октябре предприняло крупную операцию, с переброской на правый берег Днепра значительной конной массы, поддержанной пехотой. Но операция не удалась, и войска, выдвинутые за Днепр, пришлось оттянуть обратно.

Противник же, сосредоточивший к октябрю значительные силы против нашей армии, повел наступление, как с севера на Мелитополь, так и от Каховки на Перекоп. После ряда тяжелых боев, при неожиданно наступивших суровых морозах, генерал Врангель приказал армии отойти на Крымский полуостров.

От 23 октября / 5 ноября я получил из Севастополя сообщение, что наша армия очистила северную Таврию и сравнительно благополучно заняла перешейки; сообщалось, что положение прочно, но большое беспокойство вызывает то, что Крым не обеспечен достаточным количеством продовольствия.

Крым столько раз видел у своих перешейков врага, что и на этот раз отход армии на полуостров не вызвал ни в ком серьезного опасения. Все были убеждены, что укрепленная позиция, построенная на севере Крыма, очень сильна, армия вполне боеспособна и никакой серьезной опасности не угрожает. Но поехавший на фронт генерал Врангель, ознакомившись со всей обстановкой, приказал отступать армии к портам и начать эвакуацию.

Крым был оставлен; армия, семьи служащих и значительное число гражданского населения в ноябре были эвакуированы в Константинополь.

К 6/19 ноября на Босфоре сосредоточилось 127 вымпелов, имея на борту 140 000 человек как чинов русской армии, так и гражданского населения, искавшего на чужбине временного убежища от кошмара красного рабства и террора.

Поразительную картину в это время представлял Константинополь и Босфор. Древний Царьград еще со времени Новороссийской эвакуации 1919 г. обратился в полурусский город; много появилось над магазинами русских вывесок, открылись русские рестораны, на улицах всюду была слышна русская речь.

В эти же ноябрьские дни, когда улицы Константинополя заполнились массой русских офицеров и солдат, а Босфор был покрыт судами под русскими флагами – военным Андреевским и национальным трехцветным, и, когда с Босфора доносились приветствия русских солдат начальствующим лицам, объезжавшим приходившие суда, а по вечерам разносилась по водам Босфора русская православная вечерняя молитва, казалось, что исполнялась старинная русская мечта, и Царьград стал русским городом.

Но эта мечта, долженствовавшая осуществиться, если бы Россия не была потрясена революцией в 1917 г. и не вышла бы из Европейской борьбы, заменилась суровой действительностью, прибившей к берегам Босфора осколки русской государственности: не победителей и хозяев, а несчастных эмигрантов, покинувших родину и ищущих временного приюта на чужбине.

Сердце сжималось, глядя на армаду русских судов, сбившихся в кучу на указанном им месте – при выходе из Босфора в Мраморное море. Ничтожный процент из них был в полном порядке или не перегружен до чрезвычайности (был пароход, на

Как все эти суда благополучно дошли от Крыма до Константинополя, – одному Богу известно (не дошел, пропав без вести, только один неисправный контрминоносец!). К счастью, в течение эвакуации Крыма стояла хорошая погода. В противном случае – много судов не дошло бы по назначению и много тысяч воинов и беженцев нашли бы свой конец на дне Черного моря.

При объезде Главнокомандующим генералом Врангелем судов навстречу ему неслось могучее, громовое «ура», ясно показывающее, что вера в вождя не ослабела, что надежда на светлое будущее армией не потеряна.

Чувствовалось, что душа армии осталась непобежденной, и это подкрепляло решение генерала Врангеля добиться во что бы то ни стало спасения многострадальной армии и сохранения ее для будущей России.

Крымский период борьбы с большевиками закончился; и закончился не поражением на Крымских полях битвы, а совершенно неожиданным для большинства – «исходом» из Крыма еще вполне боеспособной армии и всей русской интеллигенции, которая жила в Крыму, веря в армию, ей помогая в борьбе против советской власти, и которая не могла оставаться в России под властью большевиков.

Прекращение борьбы на фронте и эвакуация армии вызвала среди многих военных, как русских, так и иностранных, резкую критику, основанную на том, что эвакуация Крыма не соответствовала обстановке на фронте и что Крым удержать в своих руках – для армии была полная возможность.

Борьба в течение еще некоторого времени была, конечно, возможна. Но обстановка была более сложная, чем представляют себе те, которые говорят о том, что борьбу необходимо было продолжать.

Прежде всего укрепленная позиция, приготовленная на северной окраине Крыма и преграждавшая подступы через Перекопский перешеек и у Чонгарского моста, не была обеспечена достаточным количеством убежищ для войск, укрывающих их от огня тяжелой артиллерии и от мороза, а теплой одежды было недостаточное количество; наконец, не было за позицией устроено необходимых складов продовольствия, обеспечивающих правильное и своевременное питание войск. Удержать эту позицию, особенно после замерзания Сиваша, было более чем трудно.

Основывать же оборону Крыма на полевых боях, дав противнику перейти через укрепленную позицию, было бы слишком рискованно.

В случае неуспеха на фронте уже нельзя было бы думать о планомерной эвакуации, и погибла бы не только армия, но и все те, кого армия прикрывала.

Нельзя забывать, что тыл был переполнен различными тыловыми учреждениями, семьями служащих и беженцами со всей России, скопившимися на последнем клочке русской земли, неподвластном большевикам. При естественно панически настроенном тыле не была бы возможна спокойная работа и на фронте. Наконец, многие из офицеров, семьи которых были в тылу, как это было и при эвакуации Новороссийска, в случае неудачи на фронте бросились бы спасать своих близких, и это расстроило бы боеспособность частей.

Приходилось еще слышать мнение, что генералу Врангелю нужно было при отходе армии к Крымским перешейкам немедленно эвакуировать за границу все семьи служащих и беженцев, а с армией оставаться в Крыму и продолжать борьбу с большевиками. Но надо сказать, что вследствие недостатка продовольствия в Крыму и отсутствия денежных средств для приобретения всего необходимого для армии из-за границы, борьбу с большевиками пришлось бы все равно прекратить. Учтя всю эту обстановку, генерал Врангель и решился на эвакуацию армии и всех тех, кто с нею был связан.

Нападок на направление политики генерала Врангеля и на деятельности его гражданского управления было, конечно, много. Особенно нападали на него за политику «соглашения». Вот выдержка из письма, которое я получил из Крыма и которое ясно определяет сомнения, волновавшие многих:

«Общая наша политика соглашений с расчленителями России (Грузией, Украинцами, Поляками и проч.) пока реальных результатов не дала, но зато грозит поставить нас в дикое положение. Мы незаметно меняемся ролями с большевиками: последние стали мощными “собирателями земли Русской” и покоряют под нози всю бывшую Империю, а мы вынуждены поощрять “самостийности”, ибо иного пути для соглашений не имеется. Но страшно подумать, что эта политика может испортить окончательно нашу работу…»

Но, допуская даже некоторую справедливость высказанных в этом письме опасений, необходимо отметить, что другого выхода у генерала Врангеля не было, а допущенные ошибки сторицею покрываются громадными заслугами, за которые Россия всегда будет благодарна генералу Врангелю: после эвакуации Новороссийска он возродил армию и, эвакуировав ее из Крыма, сумел ее сохранить для работы по воссозданию Великой России и как бесценный национальный кадр будущей Русской Армии.

Сноски

Чернецов Василий Михайлович, р. 22 мар. 1890 в ст. Калитвенской. Из казаков ст. Усть-Белокалитвенской Области Войска Донского. Обр.: Каменское реальное училище 1907, Новочеркасское ВУ 1909. Офицер 9-го Донского каз. полка. Есаул, командир сводной казачьей партизанской сотни при 4-й Донской казачьей див., комендант Макеевских рудников. В нояб. 1917 организовал и возглавил партизанский отряд своего имени, с которым совершил ряд успешных рейдов на Новочеркасском направлении. Полк, (с янв. 1918). Взят в плен и убит 21 янв. 1918 подст. Глубокой.

Семилетов Эммануил Федорович, р. 16 июня 1873. Из казаков ст. Богоявленской Области Войска Донского. Обр.: Новочеркасское каз. юнкерское училище 1893 (офицером с 1894). Офицер 12-го Донского каз. полка. Войсковой старшина (из отставки; 1917) 15-го Донского каз. полка. В Донской армии; с конца 1917 командир партизанского отряда, полк. Участник Степного похода, нач. собственного отдельного отряда, с 11 апр. 1918 командующий Северной группой. Вышел в отставку 8 мая 1918. В Добр. армии и ВСЮР; с 10 окт. 1918 в резерве чинов при штабе Главнокомандующего, с 6 дек. 1918 командир Донского пешего батальона, с 11 янв. 1919 и на 22 янв. 1919 в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР, с 6 фев. 1919 командующий партизанскими отрядами Донской армии, с апр. 1919 нач. Сводно-Партизанской див., с мая по окт. 1919 нач. 3-й отдельной Донской добровольческой бригады. Г.-майор (с 27 апр. 1918). С окт. 1919 в отставке. Ум. от тифа 9 дек. 1919 в Новочеркасске.

Имеется в виду Сводно-Офицерская рота. Первая воинская часть Добровольческой армии. Создана 4 нояб. 1917 в Новочеркасске в лазарете № 2 в доме № 39 по Барочной улице при посещении ген. Алексеевым первых добровольцев. Первоначально насчитывала ок. 40 чел.: с ген. Алексеевым в Новочеркасск 2 нояб. прибыло 6–12 чел., на следующий день еще несколько офицеров, и 4

Юнкерский батальон. Одна из первых частей Добровольческой армии, созданных в Новочеркасске. 15 нояб. 1917 г. юнкера, кадеты и учащиеся были выделены из Сводно-Офицерской роты в Юнкерскую роту (шт. – кап. В. Д. Парфенов) и переведены в лазарет № 23 на Грушевскую ул. 1-й взвод состоял из юнкеров пехотных училищ (главным образом Павловского), 2-й – артиллерийских, 3-й – морских и 4-й – из кадет и учащихся. 19 нояб., по прибытии большой партии юнкеров-артиллеристов, 2-й взвод был развернут в отдельную часть – Сводную Михайловско-Константиновскую батарею, а сама рота развернулась в батальон (две юнкерских и «кадетская» роты). Во второй половине нояб. насчитывал св. 150 чел. В нач. дек. сведен в двухротный состав («юнкерская» и «кадетская»). Ко времени выступления в 1-й Кубанский поход насчитывал 120 чел. При реорганизации армии в нач. 1-го Кубанского похода 11–13 фев. 1918 в ст. Ольгинской вошел в состав Особого юнкерского батальона. Командир – шт. – кап. В. Д. Парфенов; командиры рот: 1-й – ротм. Скасырский, 2-й – шт. – кап. М. В. Мезерницкий.

Имеется в виду Георгиевская рота. Одна из первых частей Добровольческой армии, созданных в Новочеркасске. Формировалась с середины нояб. из кадра Георгиевского полка, насчитывая тогда 50–60 чел. С начала дек. при формировании 5 Офицерских рот, получила № 1-й, с 13 дек. – снова Георгиевская. При реорганизации армии в нач. 1-го Кубанского похода 11–13 фев. в ст. Ольгинской вошла в состав Корниловского ударного полка. Командир – полк. И. К. Кириенко.

Имеется в виду Техническая рота. Одна из первых частей Добровольческой армии. Сформирована в дек. 1917 (3 фев. 1918) Ростове и пополнена добровольцами, записавшимися в ростовском Бюро Записи добровольцев. Послужила впоследствии кадром для Марковских железнодорожной, инженерной и телефонографной рот. Насчитывала ок. 120 чел. Участвовала в 1-м Кубанском походе. С середины мар. 1918 – 1-я инженерная рота. Командиры: полк. Н. И. Кондырин, полк. Банин (с 21 фев. 1918).

Имеется в виду 1-й кавалерийский дивизион (дивизион полк. Гершельмана). Первая кавалерийская часть Добровольческой армии. 18 дек. 1917 полк. Лейб-гвардии Уланского Его Величества полка В. С. Гершельману было разрешено приступить в Ростове к формированию 1-го кав. дивизиона. 6 янв. 1918 переведен в Таганрог. К 30 дек. в 1-м эскадроне было 18 офицеров, во 2-м – 26 добровольцев при 4-х офицерах, к 10 янв. 1918 дивизион насчитывал 138 чел. (63 офицера, 2 врача, сестра милосердия и 2 добровольца в 1-м и 62 добровольца при 5 офицерах во 2-м эскадронах). Среди офицеров было 3 полк., 3 подполк., 6 ротмистров (и им равных), 18 шт. – ротм., 13 поручиков, 24 корнета и 4 прапорщика, представлявших 5 драгунских, 8 уланских, 7 гусарских полков и другие части; 5 офицеров были из л. – гв. Уланского Его Величества полка, по 4–4 Харьковского и 15 Татарского уланских, по 3 – 17 уланского Новомиргородского, 11 гусарского Изюмского, 2 драгунского Псковского и 1 Заамурского полков, 6 – пограничной стражи и 10 – казачьих частей. С 13 янв. 1918 – в боях под Таганрогом и при отходе к Ростову (потеряв убитыми 8 офицеров и 6 добровольцев и ок. 30 чел. ранеными и обмороженными), после чего, сведенный в офицерский эскадрон (63 чел.), принял участие в 1-м Кубанском («Ледяном») походе. 26 мар. 1918 влит в 1-й конный ген. Алексеева полк. Командиры эскадронов: 1-й – подполк. Селиванов. 2-й – подполк. Балицкий.

Имеется в виду 3-я Офицерская (Гвардейская) рота. Одна из первых частей Добровольческой армии. Создана в Новочеркасске в нач. дек. 1917 из кадра расформированной Сводно-Офицерской роты. Состояла из офицеров гвардейских полков. В конце дек. переведена в Ростов и пополнена добровольцами, записавшимися в Бюро Записи добровольцев в Ростове. Тогда же выделена в Отряд полк. Кутепова, составив его ядро. 29 янв. 1918 влита в 3-й Офицерский батальон. Насчитывала 70 чел. При выходе из Ростова 9 фев. потеряла 16 чел. Командир – полк. А. П. Кутепов.

На решение перейти со штабом в Ростов в известной степени повлияло стремление генерала Корнилова отделаться от постоянного вмешательства в дела представителей Национального центра. Он думал, что в Ростов, находившийся в более опасной зоне, общественные деятели не переедут.

Против Ростова – на левом берегу Дона.

Назаров Анатолий Михайлович, р. 12 нояб. 1876 в ст. Константиновской Области Войска Донского. Обр.: Донской КК 1894, МАУ 1897, АГШ 1903. Офицер 16-й Донской каз. батареи, затем на должностях Генштаба. Капитан с 1905, подполк. с 1908, полк, с 1912, ген. – майор с 1915. С 1909 преподаватель Одесского, а с 1912 Тифлисского воен. училищ, с 6 авг. 1914 командир 20-го Донского каз. полка, с 9 дек. 1915 в резерве чинов при штабе Петроградского ВО, с 4 фев. 1916 нач. 2-й Забайкальской каз. бригады, с 24 мар. 1917 командующий 8-й Донской каз. дивизией, с 18 апр. 1917 – Кавказской кав. дивизией, с 27 авг. 1917 нач. штаба 7-го Кавказского арм. корпуса, с нояб. 1917 нач. гарнизона Таганрога, с 15 дек. 1917 походный атаман Донского каз. войска, с 29 янв. 1918 войсковой атаман Донского каз. войска. Расстрелян большевиками 18 фев. 1918 в Новочеркасске.

В самом нач. похода в ст. Ольгинской армия, состоявшая до того из 25 отдельных частей, была реорганизована (батальоны превратились в роты, роты – во взводы) и стала включать: Сводно-Офицерский, Корниловский ударный и Партизанский полки, Особый Юнкерский батальон, 1-й легкий артиллерийский дивизион, Чехословацкий инженерный батальон, Техническую роту, 1-й кавалерийский дивизион, Конный отряд полк. Глазенапа, Конный отряд подполк. Корнилова, Охранную роту штаба армии, конвой командующего армией и походный лазарет (доктор Трейман).

1-й Кубанский («Ледяной») поход. Первый поход Добровольческой армии с Дона на Кубань. Продолжался с 9 фев. по 30 апр. 1918. Оставив Ростов, армия пошла на Екатеринодар, имея целью соединиться с кубанскими белыми частями. Однако после начала похода выяснилось, что он уже оставлен Кубанским отрядом. Соединившись с последним в сер. мар., армия 30–31 мар. предприняла неудачную

Ратьков-Рожнов Владимир Александрович, р. 1894. Капитан л. – гв. Преображенского полка. В Добровольческой армии; дек. 1917 в 3-й Офицерской (гвардейской) роте. Убит 9 фев. 1918 в Ростове (Нахичевань) при начале 1-го Кубанского («Ледяного») похода.

Ратьков-Рожнов Николай Александрович. Штабс-капитан л. – гв. Преображенского полка. В Добровольческой армии с лета 1918 в 6-й (гвардейской) роте 1-го Офицерского (Марковского) полка. Убит 15 (22) июля 1918 у Кореновской.

Впоследствии от одного офицера, приехавшего из Могилева, я слышал, что д-р Козловский подтверждает, что он дал мне настоящий цианистый калий. Я решил, что, вероятно, яд был старый и недействительный. Но затем, разговаривая как-то с одним химиком, я от него услышал, что будто бы прием соды перед приемом цианистого калия – нейтрализует последний. Я же действительно за полчаса до приема яда, вследствие сильной изжоги, принял значительное количество соды. В чем истина, – не знаю до настоящего времени.

Толстов Николай. Обр.: Тверское кавалерийское училище 1915. Офицер Туркменского кон. дивизиона. Штабс-ротмистр Текинского кон. полка. 1918 в Быхове, адъютант ген. Корнилова. В мар. 1918 в Царицыне.

Масленников Сергей Александрович, р. 1891. Офицере 1914. Лейт. в Добровольческой армии; в мар. – мае 1918 на связи между армией и Национальным центром в Москве. Арестован в 1918.

Натиев Александр, р. 1873. Константиновское арт. училище 1894, МАА. Ген. – майор, командир 4-й арт. бригады. 1918 в гетманской армии; с весны до 17 окт. 1918 командир Запорожской див. (15 окт. 1918 утвержден в чине генерального хорунжего со старшинством с 20 мая). В Добровольческой армии с осени 1918, инспектор формирования войск на Кавказе. Убит 16 июня 1919 в Батуме.

Южная армия. Формировалась летом 1918 в Киеве союзом «Наша Родина» (герц. Г. Лейхтенбергский и М. Е. Акацатов), имела монархическую и прогерманскую ориентацию. В июле 1918 при союзе в Киеве было образовано бюро (штаб) армии, которым руководили полк. Чеснаков и Вилямовский, имевшее целью вербовку добровольцев и отправку их в Богучарский и Новохоперский уезды Воронежской губ., где формировалась 1-я дивизия ген. – майора В. В. Семенова, нач. штаба армии был приглашен ген. – майор К. К. Шильдбах, нач. контрразведки армии в Киеве в авг. 1918 был будущий создатель Русской Западной армии подполк. П. Р. Бермондт (кн. Авалов). В авг. началось формирование 2-й див. ген. – лейт. Г. Г. Джонсона в Миллерово и штаба корпуса. В течение 3 месяцев по всей Украине было открыто 25 вербовочных бюро, через которые отправлено в армию около 16 тыс. добровольцев, 30 % которых составляли офицеры, и около 4 тыс. в Добровольческую армию через Донского атамана П. Н. Краснова. В Пскове вербовочное бюро армии возглавлял подполк. Бучинский. В конце авг. были сформированы эскадрон 1-го Кон. полка (полк. Якобсон) в Чертково и пех. батальон в Богучаре. В штаб армии начали поступать предложения от целых офицерских составов кавалерийских и пехотных полков, сохранивших свои знамена и штандарты, вступить в армию при условии сохранения их частей. Идею создания армии активно поддерживал гетман П. П. Скоропадский. Именно он передал в армию кадры 4-й пех. див. (13-й Белозерский и 14-й Олонецкий полки), из которых планировалось еще весной создать Отдельную Крымскую бригаду украинской армии. Кроме того, Южной армии были переданы кадры 19-й и 20-й пехотных дивизий, почти не использованные в гетманской армии. Именно они послужили основой для 1-й и 2-й дивизий Южной армии. Немецкое командование, видя в Добровольческой армии силу себе враждебную, препятствовало поступлению в нее добровольцев, поощряя, напротив, комплектование Южной армии, в результате чего многие офицеры были дезориентированы и в итоге не попали ни в одну из них. Предполагалось, что Южная армия будет действовать вместе с Донской, и П. Н. Краснов требовал перевода этих формирований в Кантемировку. 30 сен. 1918 Донской атаман издал приказ о формировании Особой Южной армии из трех корпусов: Воронежского (бывшая Южная армия), Астраханского (бывшая Астраханская армия) и Саратовского (бывшая Русская народная армия) во главе с ген. Н. И. Ивановым (нач. штаба ген. Залесский). Осенью 1918 она насчитывала более 20 тыс. чел., из которых на фронте находилось около 3 тыс. бойцов. После перевода частей Южной армии в район Чертково и Кантемировки обнаружилось, что их насчитывается едва 2000 чел., в т. ч. не более половины боеспособных. К октябрю боевой элемент Южной армии исчислялся всего 3,5 тыс. чел. К концу окт., после четырех месяцев формирования армия насчитывала едва 9 тыс. шт. она (теперь под названием «Воронежский корпус»; ген. – лейт. кн. Н. П. Вадбольский) была передана Северо-Восточному фронту Донской армии, и 7 нояб. 1918 ген. Семенов со своей дивизией выступил на фронт. Однако в нояб. при 3000 шт. на фронте армия имела в тылу более 40 штабов, управлений и учреждений и в ней числилось около 20 тыс. чел. Части армии, действовавшие на Воронежском направлении, понесли большие потери. В фев. – марте 1919 они были переформированы и вошли в состав 6-й пех. див. ВСЮР.

Я ничего здесь не говорю про формирования на Дону так называемых Астраханского [Астраханская армия. Формировалась рядом организаций крайне правого направления в Киеве летом 1918 независимо от Южной армии, но одновременно с ней и в отличие от последней была очень тесно связана с германским командованием. Одним из ее организаторов был полк. Потоцкий. Как и Южная, формировались при непосредственном участии гетмана П. П. Скоропадского: ей были переданы значительные суммы из украинской казны.

Граф Келлер Федор Артурович, р. 12 окт. 1857 в Курске. Обр.: Приготовительный пансион НКУ 1877, офицерский экзамен при Тверском кав. юнкерском училище, ОКШ. Произведен в офицеры за боевое отличие 1878. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878. Ротмистр с 1887, подполк. с 1894, полк, с 1901, ген. – майор с 1907, ген. – лейт. с 1913, ген. от кавалерии с 1917. С 1904 командир 15-го драгунского полка, с 1906 командир л. – гв. Драгунского полка, с 1910 командир 1-й бригады Кавказской кав. див., с 1912 нач. 10-й кав. див., с 3 апр. 1915 командир 3-го кавалерийского корпуса. С 5 апр. 1917 в отставке. Во время Гражданской войны – предполагаемый возглавитель Северной Армии. 19–26 нояб. 1918 главнокомандующий всеми вооруженными силами на территории Украины в гетманской армии. Убит петлюровцами 21 дек. 1918 в Киеве.

Князь Долгоруков Александр Николаевич, р. 27 дек. 1872 в Санкт-Петербурге. Из дворян Московской губ. Обр.: ПК 1893, Курс восточных языков, АГШ 1905. Офицер Кавалергардского полка. Ротмистр гвардии с 1905, полк, с 1908, ген. – майор с 1912, ген. – лейт. с 1917. Участник Русско-японской (ранен) и 1-й мировой войн. С 1912 командир Кавалергардского полка, с 10 нояб. 1914 нач. 3-й Донской каз. див., с 1917 командир 1-го кав. корпуса. Летом 1918 член антисоветской организации в Петрограде. Во время Гражданской войны – в гетманской армии, с 26 нояб. 1918 главнокомандующий всеми воор. силами на территории Украины. С дек. 1918 в Германии, затем в Северо-Западной армии (с 6 сен. 1919). В эмиграции в Эстонии, затем во Франции (Париж), с фев. 1924 в Бельгийском Конго, с 1929 в Марокко, нач. отдела РОВС. Ум. 17 янв. 1948 в Рабате (Марокко).

Новочеркасск был освобожден от большевиков вслед за занятием Ростова немцами; Новочеркасск был занят Донскими казаками и отрядом полковника Дроздовского, пришедшим с Румынского фронта.

Отряд начал формироваться 15 дек. 1917 в Яссах (где размещался штаб фронта и куда стекалось много офицеров, покинувших свои разложившиеся части) нач. 14-й пех. див. полк. М. Г. Дроздовским при поддержке офицеров штаба фронта кап. Федорова и полк. Давыдова. Первыми добровольцами стали 9 офицеров 61-й артиллерийской бригады во главе с капитаном С. Р. Ниловым. Поступавшие в 1-ю бригаду Русских Добровольцев давали подписку сроком на 6 мес. Первое время бригада существовала неофициально: штаб фронта лишь закрывал глаза на ее деятельность, но 24 янв. 1918 ген. Щербачев решился открыто поддержать формирование добровольческих частей. Решено было сформировать 2-ю бригаду в Кишиневе и 3-ю в Болграде. 2-я бригада ген. Белозора в Кишиневе (около 1000 чел.) была распущена, но Дроздовский отказался подчиниться и, пробившись сквозь заслоны румынских войск, пытавшихся разоружить отряд, со своей бригадой и присоединившимися к ней офицерами 2-й бригады (60 чел.) и других частей 26 фев. 1918 вышел в поход на Дон. Командир 2-го Балтийского морского полка в Измаиле полк. Жебрак, собрав всех своих офицеров, выступил на соединение с Дроздовским. Пройдя с боями 1200 верст, отряд 21 апр. 1918 взял Ростов и соединился с восставшими казаками, 24 апр. освободив вместе с ними Новочеркасск. В Новочеркасске в результате активной записи добровольцев через 10 дней Офицерский полк развернулся из одного батальона в три, а численность отряда возросла до 3 тыс. чел. 27 мая отряд полк. Дроздовского торжественно соединился с Добровольческой армией и был преобразован в 3-ю пех. дивизию. Приказом Главнокомандующего от 25 нояб. 1918 за № 191 для участников похода была установлена особая медаль.

Харламов Василий Акимович, р. 1875. Член Гос. Думы. 1918 председатель Донского Войскового Круга. Эвакуирован из Феодосии. Летом 1920 на о. Лемнос. 1920–1921 член Земгора. В эмиграции в Аргентине, член правления Союза Российских Антикоммунистов. Ум. 13 мар. 1957 в Буэнос-Айресе.

Харламов– бывший член Государственной Думы; видный донской общественный деятель; член партии ка-де; Агеев – социалист, донской общественный деятель; Сидорин – полковник Генерального штаба, принимал участие в борьбе при освобождении Дона от большевиков; Попов – генерал, бывший походный атаман Войска Донского; Парамонов – член партии ка-де; крупный донской общественный и промышленно-финансовый деятель.

Агеев Н. П. Товарищ председателя Донского войскового Круга, член Южнорусского правительства. Расстрелян большевиками по делу «Казачьего блока» 3 апр. 1931 в Москве.

Парамонов Николай Елпидифорович, р. ок. 1872–1876. Донской промышленник. В Добровольческой армии; в его доме в Ростове располагался штаб армии; с 16 янв. 1919 – мар. 1919 управляющий отделом пропаганды (нач. Освага), член Особого Совещания при Главнокомандующем ВСЮР, председатель

Черячукин Александр Васильевич, р. 18 мар. 1872 в ст. Константиновской. Обр.: Донской КК 1890, МАУ 1893, АГШ 1899. Офицер л. – гв. 6-й Донской каз. батареи. Войсковой старшина с 1904, полк, с 1908, ген. – майор с 1915. С 1910 нач. штаба 10-й кав. див., с 1913 командир 11-го Донского каз. полка, с 3 июня 1915 нач. штаба 4-й кав. див., с 26 сен. 1917 командующий 2-й каз. сводной дивизией. Во время Гражданской войны – в Донской армии, ВСЮР и Русской Армии; с мар. 1920 директор Донского КК до его расформирования в 1923, эвакуирован с корпусом в Египет. Ген. – лейт. (30 сен. 1918). В эмиграции во Франции, председатель Союза Донской артиллерии. Ум. 12 мая 1944 в Ницце (Франция).

Филимонов Александр Петрович, р. 1866 ст. Григорополисской. Обр.: Киевский КК 1884, Александровское ВУ 1886, Военно-юридическая академия, Археологический институт. Полк., атаман Лабинского отдела Кубанского казачьего войска, с 1917 председатель Кубанского правительства, с 12 окт. 1917 войсковой атаман Кубанского казачьего войска до 10 нояб. 1919. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. Ген. – лейт. Эвакуирован из Новороссийска. В эмиграции в Югославии, председатель Союза Первопоходников. Ум. 4 авг. 1948 в Осеке (Югославия).

Быч Лука Лаврентьевич, р. 1870 в ст. Павловской Кубанской обл. Обр.: Московский ун-т. Бакинский городской голова. С мар. 1917 нач. снабжения Кавказской армии. В Добровольческой армии и ВСЮР. Председатель Кубанского правительства 1917–1918. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в Кубанском отряде. В эмиграции в Чехословакии. Ум. 1945 в Праге.

Рябовол Николай Степанович, р. 17 дек. 1883. Из казаков ст. Динской Кубанской обл. Обр.: Екатеринодарское реальное училище, Киевский политехнический институт (не окончил), Алексеевское инженерное училище 1915. Прапорщик саперного батальона. Председатель правления Черноморско-Кубанской железной дороги. Председатель Кубанской законодательной Рады. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в отряде Кубанской рады. Убит 13 июня 1919 в Ростове.

Макаренко Иван Леонтьевич, р. 1882. Из казаков ст. Новощербиновской Кубанской обл. Обр.: Кубанская учительская семинария, НКУ 1915. Хорунжий Кубанского казачьего войска, член Кубанского правительства. Участник 1 – го Кубанского («Ледяного») похода в отряде Кубанской рады. С лета 1918 уполномоченный Кубанского правительства при правительстве ВВД, окт. 1918 председатель Законодательной рады, лидер «черноморцев». В нояб. 1919 скрылся. В эмиграции с апр. 1920 в Чехословакии. Убит 7 мая 1945 в Праге при взятии Праги частями РОА.

На котором генералом Красновым возбуждался вопрос о направлении части Добровольческой армии на Царицын.

Т. е. невозможность какого-либо соглашения с немцами.

Богаевский Африкан Петрович, р. 27 дек. 1872. Из дворян Области Войска Донского, ст. Каменской. Обр.: Донской КК 1892, НКУ 1892, АГШ 1900. Офицер л. – гв. Атаманского полка, затем на должностях Генштаба; подполк. с 1904, полк, с 1908, ген. – майор с 1915. С 1909 нач. штаба 2-й гвард. кав. див., с 18 окт. 1914 командир 4 гусарского полка, с 14 янв. 1915 командир л. – гв. Сводно-каз. полка, с 4 окт. 1915 нач. штаба походного атамана всех казачьих войск, с 7 апр. 1917 командующий 1-й Забайкальской каз., а с 19 авг. 1917 – 1-й гвард. кав. дивизиями. Во время Гражданской войны – в Донской армии; янв. 1918 командующий войсками Ростовского района. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: командир Партизанского полка и с 17 мар. 1918 2-й бригады. В Донской армии; с 4 мая 1918, председатель Совета управляющих отделами ВВД (Донского правительства) и управляющий иностранным отделом, с 6 фев. 1919 войсковой атаман Донского казачьего войска. Ген. – лейт. (с 27 авг. 1918). В эмиграции с нояб. 1921 в Софии, с окт. 1922 в Белграде, с нояб. 1923 в Париже, к 1 янв. 1934 член Общества офицеров Генштаба. Автор воспоминаний. Ум. 21 окт. 1934 в Париже.

Я прошу Ваше Превосходительство сообщить об этом еще сегодня же Его Высокопревосходительству донскому атаману, к которому высшее германское командование питает самое полное доверие, а также сообщить господину председателю совета министров генерал-лейтенанту Богаевскому.

Подписал: фон Кохенгаузен.

Насколько ненормальны были и впоследствии отношения Донского атамана к командованию Добровольческой армии, показывает ответ генерала Краснова, 9/22 января 1919 г. № 92, на запрос, нет ли препятствий к устройству в Ростове отдела Пропаганды, в котором, между прочим, было сказано: «Я категорически возражаю против устройства его в Ростове. На земле Войска Донского не может и не должно помещаться ни одно из учреждений общерусских. Это требование автономии Войска». По примеру же Донского атамана и кубанские политические деятели, после освобождения их территории от большевиков под Руководством командования Добровольческой армии и беззаветной боевой работы Добровольческой армии, стремились удалить от себя всё «общерусское»!

Были перечислены лишь те отрасли управления, кои бесспорно должны были быть общегосударственными. Относительно других надо было договориться и решить, что должно быть отнесено к общегосударственному управлению и что могло остаться в ведении местных законодательных органов и правительств.

Соколов Константин Николаевич. Профессор Петроградского ун-та. В Добр, армии и ВСЮР; с мар. 1919 нач. Освага. Эвакуирован в начале 1920 из Новороссийска в Константинополь на корабле «Константин». Летом 1920 в Константинополе, на о. Лемнос и в Сербии.

Нератов Анатолий Анатольевич, р. 1863. Обр.: Александровский лицей 1883. Гофмейстер, товарищ министра иностранных дел. В Добровольческой армии и ВСЮР; с осени 1918 управляющий ведомством внешних сношений Особого Совещания ВСЮР министр иностранных дел, в начале 1920 товарищ мин. ин. дел Южнорусского правительства. Эвакуирован в начале 1920 из Новороссийска. Летом 1920 в Константинополе в управлении иностранных дел правительства ген. Врангеля, 1921–1924 посол в Турции. В эмиграции в Париже. Член правления лицейского объединения во Франции. Ум. после 1929.

Степанов Василий Александрович, р. 1872. Из дворян. Обр.: 1-я Тифлисская гимназия, СПб. горный институт 1897. Член Госдумы (кадет), управляющий Министерством торговли и промышленности Вр. пр-ва. 1917–1918 член Правого центра, в мар. 1918 осуществлял связь центра с воен. организации в Москве, летом 1918 член Правого центра и Национального центра в Москве. Во ВСЮР; член Особого Совещания при Главнокомандующем ВСЮР. В эмиграции во Франции. Ум. 1920 в

Савицкий Вячеслав Дмитриевич, р. 7 марта 1880 в Екатеринодаре. Оренбургский КК, СПб. технологический институт (не окончил), НКУ. Есаул Собственного Е. И. В. конвоя. В нояб. 1917 глава воен. ведомства Кубани, в конце 1917–1918 советник Кубанского правительства. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в Кубанской дружине. С 12 мар. 1918 полк., член Кубанского краевого правительства по воен. делам, затем командирован во Францию, член Кубанской делегации в Париже, где остался; с 2 дек. 1919 исключен из списков Кубанского казачьего войска. Ген. – майор (с осени 1918). Ум. 12 фев. 1963 в Голливуде (США).

Успенский Николай Митрофанович, р. 1875. Из казаков ст. Каладжинской Кубанской обл. Обр.: Ставропольская гимназия 1894, МАУ 1897, АГШ 1905. Полк., командир Кубанской казачьей бригады в Персии, с 1 нояб. 1917 управляющий Кубанским воен. ведомством. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, с 6 дек. 1918 и на 22 янв. 1919 в резерве чинов при штабе Главнокомандующего, с 23 мая 1919 нач. 1-й конной див., командир бригады Кавказской конной див. под Царицыном до 5 сен. 1919 (с июня 1919 врид командира 4-го кон. корпуса), на 5 окт. 1919 нач. 1-й конной див., с 23 окт. 1919 в распоряжении Кубанского атамана, член Кубанского правительства, с 11 нояб. 1919 Кубанский войсковой атаман. Ген. – майор (с 18 дек. 1918). Ум. от тифа 17 дек. 1919 в Екатеринодаре.

Зеелер Владимир Феофилович (Феофилактович), р. 27 июня 1874. В янв. 1918 градонач. Ростова. В Добровольческой армии и ВСЮР. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, затем председатель Донского краевого комитета, с фев. 1920 министр вн. дел Южнорусского правительства. В эмиграции во Франции, 1920–1921 член Земгора, член редкол. газеты «Русская мысль». Ум. 27 дек. 1954.

Кониев Александр Григорьевич, р. 1873. В службе с 1891, офицером с 1898. Капитан с 1910.

Летом 1918 г. (в июне) М. В. Алексеев получил от Национального центра из Москвы письмо (за подписями: М. М. Федорова, Н. И. Астрова, П. Б. Струве, Д. Н. Шипова, А. С. Белорусова, Н. К. Волкова, П. В. Герасимова, В. А. Степанова, Четверикова, Галяшкина, А. В. Карташева, Н. Н. Щепкина, В. И. Арандаренко, А. А. Червин-Водали, проф. Колокольцова, Н. А. Бородина), в котором указывалось на то, что, по-видимому, скоро наступит момент, когда Добровольческой армии нужно будет отойти на Волгу, чтобы стать там руководящей частью нового фронта, и выражалась надежда увидеть Алексеева во главе общего командования военными силами, под прикрытием которых должна образоваться русская национальная власть. В письме между прочим было сказано:

«Когда мы говорим об образовании власти, мы ставим себе форму раньше содержания. Мы думаем, что историческая Россия должна для своего воссоздания и воссоединения иметь монарха. Но из этого мы не строим себе кумира. Мы полагаем, что для переходного времени нужна сильная власть диктатора, но чтобы эта диктатура была приемлема для беспокойно и подозрительно настроенных масс, мы готовы принять предлагаемую «Союзом Возрождения» форму Директории с военным авторитетным лицом во главе. Для нас Вы, Михаил Васильевич, представляетесь и в этом качестве. Эта директория должна очистить территорию, установить порядок, подготовить население и дать ему новое основание для выборов в народное собрание, которое и должно установить окончательно форму правления».

При дальнейшем изложении, говоря «Войска Добровольческой армии», я буду подразумевать также кубанские, терские и астраханские казачьи части, а также горские части, как составлявшие одно целое с Добровольческой армией.

Крым Соломон Самойлович, р. 1867. Обр.: Сельскохозяйственная академия. Член Государственной Думы и Госсовета, председатель Таврического губернского земства, кадет. 15 нояб. 1918 – апр. 1919 предс. и министр земледелия Крымского Краевого правительства. В эмиграции во Франции. Ум. 1936.

Хан Хойский Фатали Искендер-оглы, р. 7 дек. 1875 в с. Шеки Елисавет-польской губ. Обр.: Московский ун-т 1901. Чиновник Мин. юстиции. 1917 глава Бакинской гор. думы, с 26 мая 1918 по 1920 председатель Совета министров Азербайджана, мин. вн. и ин. дел. Убит 19 июня 1920 в Тифлисе.

Н. И. Астров в Сибирь не поехал, а, прибыв в Екатеринодар, вошел в состав Особого Совещания при генерале Деникине. Н. В. Чайковский был потом в составе правительства при генерале Миллере.

Войска генерал-майора Колесникова [Колесников Иван Никифорович, р. 7 сен. 1860. Обр.: Владивкавказская воен. прогимназия 1877, Ставропольское КзЮУ 1880. Офицер 1-го Горско-Моздокского полка Терского каз. войска. Есаул с 1899, войсковой старшина с 1908, полк, с 1911, ген. – майор с 1916. С 1912 командующий льготным составом 2 – го Горско-Моздокского полка, с 30 июля 1914 командир того же полка, с 30 апр. 1915 – 1-го Запорожского полка Кубанского каз. войска, с 8 фев. 1916 – бригады 5-й Кавказской каз. див. В Добровольческой армии и ВСЮР с 4 марта в Екатеринодаре; с 25 октября 1918 командующий войсками Терского каз. войска, 25 ноября 1918 во главе отряда отступил в Дагестан, янв. 1919 нач. терских войск в районе Петровска, после возвращения на Терек, с 28 фев. (с 7 апр.) нач. 4-й Терской казачьей див.; в июне – окт. 1919 также нач. Грозненского отряда Войск Сев. Кавказа, затем нач. 1-й Терской казачьей див., с 3 дек. 1919 нач. 2-й Терской казачьей див. Ум. янв. 1920.], оперировавшие в районе Петровска и к югу от Кизляра и Грозного, состояли из бывшего отряда полковника Бичерахова и различных местных Терских и Туземных формирований. Генерал-майор Колесников, еще до соединения с Добровольческой армией, прислал донесение, что он с отрядом считает себя подчиненным генералу Деникину.

Имеется в виду Одесская стрелковая бригада (с 27 янв. 1919 – Отдельная Одесская стрелковая бригада) Добровольческой армии Одесского района. В Одессе в нояб. 1918 на пароходе «Саратов» под началом ген. А. Н. Гришина-Алмазова из войск 3-го Одесского гетманского корпуса были сформированы офицерские добровольческие части, которые освободили город от петлюровцев. В нач. 1919 ген. Тимановским из них была сформирована Одесская стрелковая бригада. К марту бригада насчитывала 5 тыс. чел. (3350 шт. и 1600 саб.). До 20 мар. 1919 обороняла Одесский район, после чего отошла по Днестру на юг и была переброшена в Новороссийск. В апр. 1919 включала Сводный полк 15-й пех. див., 42-й пех. Якутский полк, стрелковый и сводный кавалерийский полки и 4-юстр. арт. бригаду. 18 мая 1919 развернута в 7-ю пех. дивизию. Командир – ген. – майор Н. С. Тимановский (с 31 янв. 1919). Нач. штаба – кап. К. Л. Капнин.

Греков Александр Петрович, р. 21 нояб. 1875 в Черниговской губ. Обр.: гимназия в Москве, Московский ун-т 1897, офицерский экзамен при Московском ПЮУ 1899, АГШ 1905. Офицер л. – гв. Егерского полка, по окончании академии – на должностях Генштаба. Подполк. с 1911, полк, с 1914, ген. – майор с 1917. С 1914 нач. штаба 74-й пех. див., с 14 июня 1915 – 1-й гвард. пех. див., с 5 апр. командир л. – гв. Егерского полка, с 28 авг. 1917 нач. штаба 6-го арм. корпуса. С мар. 1918 пом. воен. министра Украинской Директории, затем в гетманской армии. Нач. Главного штаба в гетманской армии, 2 янв. – 12 фев. 1919 воен. министр УНР. В эмиграции в Австрии. Арестован в 1948, до 1956 в советских лагерях. Ум. 2 дек. 1959 в Вене.

«самостийников», были арестованы. И. Л. Макаренко успел скрыться. Калабухов, по приговору военно-полевого суда, был 7/20 ноября повешен в Екатеринодаре, а остальные арестованные члены рады были высланы за границу.

Генералом Май-Маевским.

Генерал Врангель получил особое назначение на Кубань – принять меры по подъему казачества и руководить укреплением Новороссийского района.

Шиллинг Николай Николаевич, р. 16 дек. 1870. Обр.: Николаевский КК 1888, ПВУ 1890. Офицер л. – гв. Измайловского полка. Подполк. с 1902, полк, с 1909, ген. – майор с 1915, ген. – лейт. с 1917. С 1913 командир 5-го Финляндского стр. полка, с 16 мар. 1916 – бригады 2-й Финляндской стр. див., с июля 1916 —л. – гв. Измайловского полка, с 1917 командир 17-го арм. корпуса. в гетманской армии в распоряжении Главнокомандующего. В Добр. армии и ВСЮР, нояб. – дек. 1918 зам. представителя Добр. армии в Киеве. С 10 июля командир 3-го арм. корпуса, с 26 авг. 1919 командующий войсками Новороссийской области, освобожден 18 мар. 1920. В эмиграции в Чехословакии. Арестован НКВД в мае 1945. Ум. в начале 1946 в Праге. Орлов Николай Иванович. Обр.: Симферопольская гимназия, Варшавский ветеринарный ин-т (не окончил). Штабс-капитан 60-го пех. полка. В дек. 1917 командир офицерской роты Крыма, летом 1918 председатель Общества взаимопомощи офицеров в Симферополе, сформировал Симферопольский офицерский батальон. Весной 1920 поднял мятеж против командования в Крыму. Расстрелян красными в Симферополе вместе с братом Борисом дек. 1920.

Захвативший в это время Ялту капитан Орлов объявил, что он беспрекословно подчинится только одному генералу Врангелю. В ответ на это воззвание генерал Врангель послал капитану Орлову (копии генералу Шиллингу и мне) следующую телеграмму: «Мне доставлено воззвание за вашей подписью, в коем вы заявляете о желании, минуя всех ваших начальников, подчиниться мне, хотя я ныне не удел. Еще недавно присяга, обязывая воина подчинению начальникам, делала Русскую армию непобедимой. Клятвопреступление привело Россию к братоубийственной войне. В настоящей борьбе мы связали себя вместо присяги добровольным подчинением, нарушить которое без гибели нашего общего дела не можете ни вы, ни я. Как старый офицер, отдавший Родине двадцать лет жизни, я горячо призываю вас, во имя блага ее, подчиниться требованиям ваших начальников. 8/21 февраля 7 ч. № 627 Врангель».

В действительности число обслуживающих тыл было несколько меньше, так как в число тыловых включены раненые и больные, которые были эвакуированы в тыловые лечебные заведения.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге