Лукиан Самосатский

Разговоры в царстве мертвых

Лукиан

Разговоры Богов

Зевс – Прометей

Прометей. Освободи ты меня, Зевс! Много уж я выстрадал!!

Зевс. Освободить тебя?! Да на тебя надо бы наложить цепи еще потяжелее, весь Кавказ навалить тебе на голову надо, чтоб дюжина коршунов не только печенку твою трепала, а и глаза тебе выклевала за то, что ты поднес нам этих скотов – людей, – огонь у нас стащил и женщину создал!.. А как ты меня обманул при дележке мяса: кости, обернутые в говядинку, мне подсунул, а лучшую-то часть себе припрятал – об этом что скажешь? А?..

Прометей. Да уж довольно я за это поплатился: столько времени я на Кавказе прикован и печенкой своей прокармливаю этого проклятого орла…

Зевс. Да это ничтожная доля того, что следовало бы тебе испытать!

Прометей. Да и не даром ты отпустишь меня, Зевс, – я тебе открою очень важную штуку!

Зевс. Надуть ты меня хочешь, Прометей!

Прометей. А какая мне от этого выгода? Ведь Кавказ никуда не уйдет, да и цепей у тебя хватит, если окажется, что я вру!

Зевс. Ну, говори наперед, чем это ты важным мне заплатишь?

Прометей. Если я теперь тебе скажу, куда ты идешь, будешь ли ты верить и другому, что я скажу?

Зевс. Ну, пожалуй…

Прометей. Ты идешь к Фетиде, которая готова тебе отдаться.

Зевс. Это ты угадал… Ну, а дальше-то что? Я начинаю думать, что ты скажешь правду.

Прометей. Не связывайся ты с Нереидой, Зевс… Если она от тебя родит, тот, кто родится, сделает то же, что ты сам сделал когда-то!

Зевс. Престола меня лишит?! Ты это хочешь сказать?!

Прометей. Избавь от этого, Бог, но чего же другого ждать от вашей связи?!

Зевс. Ну, так пусть себе остается Фетида подобру-поздорову!.. А Гефест тебя за совет отвяжет…

Зевс – Эрот

Эрот. Если я в чем и провинился, прости меня, Зевс, я ведь еще маленький и глупенький!

Зевс. Ты маленький, Эрот?! Да ты гораздо старше Япета! Только потому, что у тебя нет бороды и седых волос, ты думаешь, надо считать тебя за младенца, хоть ты старый и злой хитрец!

Эрот. Да что же такого сделал этот старик, как ты меня называешь, что ты хочешь меня заковать?

Зевс. А этого мало, негодный, что ты меня так оборачивал, что нет уж того, чем бы ты меня не делал: и сатиром, и быком, и золотом, и лебедем, и орлом? А ни одной женщины ты не заставил любить меня самого; из-за тебя я спокойно не имел дела ни с одной, всегда мне нужно их обманывать и от них скрываться. Любят они быка или, там, лебедя, а меня, как только увидят – умирают от страху.

Эрот. Это понятно: они как смертные не выносят твоего лика, Зевс.

Зевс. А как же Аполлона любят Браих и Гиацинт?..

Эрот. А Дафна и от него убежала, хоть у него роскошные волосы и нет еще бороды… Если ты хочешь, чтоб тебя любили, не тряси своей эгидой, не носи с собой молнии, а стань хорошеньким, нежным: завей себе волосы, подбери их под шапочку, надень порфиру, подвяжи позолоченные сандалии, ходи, словно приплясываешь под флейты и тимпаны, – и увидишь, что за тобой побежит больше, чем менад у Диониса!

Зевс. Ну тебя! Не хочу я, чтоб меня любили, если я таким стану!

Эрот. Ну, Зевс, так и не ищи любви, это проще!

Зевс. Нет! Любить я хочу, но хочу достигать и цели без особых хлопот – только с этим уговором я тебя и отпускаю…

Зевс – Гермес

Зевс. Гермес, знаешь ты хорошенькую дочь Инаха?

Гермес. Да! Ты об Ио говоришь?

Зевс. Она уж больше не де́вица, а корова.

Гермес. Дивное дело! Как же это случилось?

Зевс. Гера из ревности оборотила ее… Да мало того, у этой злючки и еще придумано: она приставила к ней ужасно глазастого пастуха, Аргуса, и он ни днем ни ночью не спит, все корову сторожит.

Гермес. Что ж нам теперь делать?

Зевс. А лети-ка ты в Немею, где-то там пасет Аргус нашу Ио, и убей его, а Ио переправь за море в Египет. А там сделай ее Изидой. Пусть она там будет богиней, пусть управляет водами Нила, ветрами и пусть спасает плавающих…

Зевс – Ганимед

Зевс. Ну, Ганимед, мы теперь на месте, обними же меня и увидишь, что у меня нет ни птичьего клюва, ни острых когтей, ни перьев, как я тебе представился, обернувшись в птицу.

Ганимед. Дяденька, разве не ты был давеча орлом, что с налету унес меня от животин?! Куда же перья-то девались? И как это ты уже совсем другим объявился?

Зевс. Не человека ты видишь, малыш, не орла – я царь всех богов, на время переменивший свой вид.

Ганимед. Что ты?! Так ты, стало, Пан?! А почто же у тебя нету ни дудки, ни рогов, ни ног козлиных?

Зевс. Ты думаешь, что бог только он один?!

Ганимед. Вестимо. Мы ему и жертвы приносим: по цельному козлу в пещеру его отводим, где он и стоит… А ты, мне сдается, просто ребят крадешь?..

Зевс. Скажи мне, неужели ты не слыхал имени Зевса и не видел на Гаргаре его алтаря? Зевса, который дает дождь, гром, молнию?

Ганимед. Ты говоришь, дедушка, что это ты тот, что нам намедни послал большущий град, что ты живешь высоко-высоко, делаешь гром, что это тебе батька мой недавно принес в жертву целого барана?.. Царь богов, нешто я провинился в чем, что ты меня схватил?! А тамотко волки набросятся на стадо, да без призору-то и уволокут всех…

Зевс. Что тебе до стада, когда ты станешь бессмертным и с нами здесь будешь жить?!

Ганимед. Как? Нешто на Иду-то ты не отнесешь меня сегодня?!

Зевс. Ну нет! Этак-то я даром бы из бога в орла обращался!

Ганимед. Ой, да взыщется меня батька, осерчает, коли не найдет, да и отдерет, что стадо-то я бросил!

Зевс. Да где же он тебя увидит?

Ганимед. Нет! Хочу к нему!.. Отнеси меня, и обещаюсь тебе, что в выкуп за меня он тебе пожертвует и еще барана: у нас есть большущий трехлеток, все стадо водить…

Зевс. Как мальчик мил и прост, совсем дитя! Миленький Ганимед, оставь ты все это

Ганимед. А как мне захочется поиграть, кто будет со мной играть? На Иде нас много товарищей…

Зевс. С тобой будет здесь играть Эрот, будут у тебя и бабки, сколько хочешь, только будь весел, здоров, и не печалься о том, что на земле.

Ганимед. Да на что я вам нужен-то? Или и здесь надо пастуха?

Зевс. Нет! Ты будешь разливать вино, подносить нектар, услуживать на пирах.

Ганимед. Ну это не трудно! Я знаю, как разливать молоко и подавать чашки.

Зевс. Смотри! Опять он вспоминает о молоке и воображает, что будет служить людям! Ведь здесь небо, и пьем мы, как я сказал тебе, нектар!..

Ганимед. А он слаще молока, Зевс?

Зевс. А вот скоро увидишь и, попробовавши, никогда уже не захочешь молока…

Ганимед. А где я буду спать ночью? Верно с мальчиком Эротом?

Зевс. Ну нет! Я тебя для того унес, чтоб нам спать вместе.

Ганимед. А один разве ты не можешь заснуть или лучше тебе спать со мной?

Зевс. Конечно, лучше с таким, как ты, Ганимед, с таким красивым…

Ганимед. Да на что же тебе красота моя во сне-то?

Зевс. Ты ужасно мил, и сон мой станет слаще…

Ганимед. А вот батюшка сердился на меня, когда мы спали вместе, и поутру журил меня, что я мешал ему спать: все вертелся, бился, говорил громко во сне, – так что чаще он отсылал меня спать к мамке… И лучше тебе, если ты на то меня унес, чтобы спать со мной, скорее отнести меня на землю, а то возня тебе не даст уснуть, я тебе наскучу, как буду постоянно вертеться…

Зевс. Этим сделаешь ты мне еще больше удовольствия: если я буду меньше спать с тобой, чаще я буду тебя обнимать и целовать.

Ганимед. Ну, увидишь: я сейчас засну, как только ты меня станешь целовать.

Зевс. Тогда увидим и мы, что делать… А теперь, Гермес, возьми его и, напоив его бессмертием, приводи разливать вино, только сначала немного подучи подавать кубок…

Зевс – Гера

Гера. Как принес ты сюда, Зевс, этого фригийского мальчишку с Иды, на меня почти уж и не смотришь…

Зевс. И к нему ты меня уже ревнуешь, Гера, и на него злишься, хоть он совсем ни при чем, а я-то думал, что ты злишься только на женщин, с которыми я имею дело.

Гера. И то уж не хорошо и неприлично было, что ты, царь богов, бросаешь меня, законную жену, и идешь безобразничать на земле, оборачиваясь то в золото, то в сатира, то в быка. Да хоть те все остаются на земле. А этого мальчишку ты притащил сюда с Иды – ишь, превосходнейший орел какой! – и живет он у нас, чуть не на голове у меня, виночерпий, вишь, он! Виночерпиев у тебя было мало!!! Геба, что ли, или Гефест отказались у тебя служить?! У него же ты чашу берешь не иначе, как расцеловав его на глазах у всех, и поцелуи эти тебе слаще нектара! И часто ты, хоть тебе вовсе не хочется, спрашиваешь нектара, иногда только пригубишь и отдаешь ему снова! А когда он пил, ты берешь чашу и тоже, что осталось, пьешь и именно оттуда, откуда мальчишка этот пил, и приближаешь губы так, чтобы вместе пить и целовать… А недавно! Царь и отец всех, отложив в сторону эгиду и молнию, с этакой-то бородой, в бабки с ним играл! Я все это вижу, ты и не думай, будто это незаметно!

Зевс. Что же удивительного, Гера, такого хорошенького мальчика целовать, пока пьешь, и наслаждаться тем и другим: поцелуями и нектаром?! Если бы я позволил ему, чтобы он раз тебя поцеловал, ты не стала бы бранить меня, что я нахожу поцелуи его слаще нектара…

Гера. Ну, чисто речи влюбленного в этого мальчишку! Я не с ума сошла, чтобы целоваться с этим изнеженным слюнтяем, похожим на бабу…

Зевс. Ну, ты, матушка, не очень приставай ко мне с этим мальчишкой! Этот изнеженный чужой слюнтяй мне милее и дороже… не хочу уж и говорить кого, чтобы тебя еще больше не взбесить!

Гера. Так и женился бы на нем вместо меня!.. Попомнишь ты у меня, как меня обидел из-за этого виночерпия!..

Зевс. Да, вот нужно, небось, чтобы Гефест, твой хромой сын, разливал нам вино?! Только что вернется от своего горна, весь в железных опилках, только что оставит свои щипцы – из его-то лап нужно нам брать чаши, иногда притягивать к себе и целовать его, которого и ты сама, мать, не особенно-то охотно целуешь, с его запачканным сажей рылом?! Так лучше, не правда ли?! Конечно, такой виночерпий куда приличнее для пира у богов! Ганимеда надо немедленно отослать на Иду: он слишком чист, руки у него слишком белы, он слишком ловко разливает и, что тебя особенно злит, целует он так, что слаще нектара!..

Гера. Вот теперь и Гефест хром, и пальцы у него не достойны твоей чаши, и лицо у него в саже, и смотреть на него тебе противно с тех пор, как ты своего завитого прислужника принес к нам с Иды. Раньше ты этого не видал и опилки и кузница не мешали тебе пить из рук Гефеста.

Зевс. Себя только, матушка, расстраиваешь, а у меня своей ревностью лишь разжигаешь эту любовь. Если тебе не доставляет удовольствия принимать чашу из рук этого хорошенького мальчика, так пусть тебе и наливает твой сын… Ганимед! Ты мне одному подавай чашу и с каждой чашей по два раза целуй меня: тогда, когда будешь подавать мне полную, и тогда опять, когда будешь у меня брать… Да что это? Ты плачешь?!.. Не бойся! Сам будет у меня плакать всяк, кто попробует тебя обидеть!

Зевс – Гера

Гера. Как думаешь ты, Зевс, вообще об Иксионе?

Зевс. Я нахожу, что он человек порядочный, приятный собеседник. Да ведь если бы он того не стоил, так не бывал бы у нас.

Гера. Но… он не стоит… он нахал… он не должен бывать…

Зевс. Он чем-нибудь тебя оскорбил?.. Думаю,

Гера. Да, видишь… мне просто неловко сказать… вот на что он решился.

Зевс. Так теперь тем больше говори, что это он такое выкинул? Что он какую-нибудь богиню… того… Воображаю, что это такое, о чем ты даже говорить затрудняешься…

Гера. За мной самой, Зевс, он приударил, не за кем другим, и уже давно! Сначала я не понимала, что это он не сводит с меня глаз, иногда вздыхает, и даже слезы у него на глазах… Бывало, когда я, выпив чего-нибудь, отдавала кубок Ганимеду, он просил, чтоб ему дали пить из этого же самого кубка, и, взявши его, как бы целовал, подносил к глазам и опять глядел на меня – так всегда выражается влюбленность. Я уж давно хотела и сказать тебе, да все думала, что пройдет у него эта блажь. Но когда он решился заговорить, бросившись на колени, я оттолкнула его, заткнула уши, чтобы не слышать таких дерзостных речей, и вот пришла к тебе, чтобы ты все узнал и решил, что с ним делать!..

Зевс. Каково! Негодяй!.. Меня самого!.. Геру!.. Вот до чего нектару допился!.. Да мы сами виноваты: слишком уж к людям снисходительны, вон в гости к себе принимаем! Вот они, зазнавшись, что пьют то же, что мы, и видят красу небесную, какой на земле-то никогда не видывали, вздумали обманывать нас, амурами заняться… Амур силен и не людьми только, но подчас и нами распоряжается…

Гера. Тобой-то уж особенно! Прямо за нос тебя, как говорится, водит, и ты бежишь за ним всюду, куда он тебя тащит, и обращает он тебя свободно во что захочет – игрушка ты просто в руках Эрота и малый ребенок!.. Вижу я, что ты и Иксиону подыскиваешь извинение, потому что сам-то, помнишь, с женой его слюбился, еще она тебе Пирифой родила…

Зевс. Все еще ты поминаешь, чем я забавлялся, сходя на землю!.. А знаешь, что я придумал? Не наказывать Иксиона никак и не разрывать знакомства: неловко это… Ну, он влюблен и, как сама ты говоришь, плачет, сильно убивается…

Гера. Да что ты, Зевс!.. Боюсь я, что ты неприличное скажешь…

Зевс. Да нисколько… А сделаем мы из облака куклу, совсем похожую на тебя, а как разойдемся от ужина, и он, как все влюбленные, не будет спать, так принесем да и подложим ему – вот он и перестанет вздыхать, подумав, что достиг желаемого… Хо-хо-хо!..

Гера. Да ну тебя! Чтоб тебе пусто было, вишь чего захотел!..

Зевс. Да ну, Гера, погоди! Что с тебя-то убудет, если Иксион с облаком станет возиться?

Гера. Да ведь облако-то будет на меня похоже, на меня и стыд падет из-за сходства!

Зевс. Пустое говоришь! Ни облако тобой не станет, ни ты облаком, только Иксиона мы обманем…

Гера. Но люди все очень хвастливы, и он, как только сойдет вниз, сейчас расславит и всем расскажет, что он, дескать, любовник Геры, совместник Зевса, и все заговорят тотчас же, что и я влюблена в него, а иные и поверят, не зная, что он был с облаком.

Зевс. Да если он что-нибудь такое скажет, так я его швырну в Аид, привяжу к колесу, и он будет вечно и беспрерывно с ним вертеться, наказанный не за амуры – это вина не великая, – а за хвастовство!

Аполлон – Гефест

Гефест. Видел ты, Аполлон, новорожденного Майиного сынка? Какой он хорошенький, всем улыбается, и видно, что выйдет из него нечто превосходное!

Аполлон. Как назвать, Гефест, младенцем и ждать добра от того, который, что касается плутней, словно Аридовы веки прожил?!

Гефест. Но что же мог худого сделать новорожденный?

Аполлон. А вот спроси Посейдона: у него он украл трезубец, – или Арея: у него он незаметно вытащил из ножен меч, – не говорю уж о себе: у меня он утащил стрелы и лук!

Гефест. Это новорожденный-то, который еще едва стоит, еще в пеленках?

Аполлон. А вот увидишь, Гефест, как только он к тебе подойдет.

Гефест. Да он уж подходил.

Аполлон. Ну и что же? Все у тебя инструменты, ничего не пропало?

Гефест. Все, Аполлон.

Аполлон. А посмотри-ка хорошенько…

Гефест. Господи! Клещей не нахожу!

Аполлон. Ну, так вот поищи их в пеленках у новopожденного.

Гефест. Зацепистая же у него ручка… Что он, во чреве матери, что ли, уж упражнялся в воровстве?!

Аполлон. Ты еще не слышал, как проворно он болтает и остриг! Он хочет и прислуживать нам… А вчера вызвал Эрота бороться, тотчас же повалил его, ужасно ловко дав ему подножку. И тут же под шумок похвал стянул у Афродиты пояс, когда она хотела поцеловать его за победу, а у Зевса, который начал хохотать над этим, утащил скипетр! Не будь молния так тяжела и так горяча, он бы и ее украл…

Гефест. Ловкий, выходит, паренек-то!

Аполлон. Мало того, он еще и музыкант!

Гефест. Это ты откуда знаешь?

Аполлон. А нашел он где-то мертвую черепаху и сделал себе из нее инструмент! Стянул ее концы как у лиры, укрепил колки, подставил кобылку, натянул семь струн и наигрывал, Гефест, очень стройно и красиво, так что мне просто завидно стало, а я уж давно играю. А Майя говорит, что ночью он еще и на небе не остается, а по проворству своему в Аид бегает, вероятно, и там хочет что-нибудь стащить! У него ведь крылья и какой-то удивительный жезл, которым он повелевает душами и возит мертвых.

Гефест. Это я ему дал как игрушку.

Аполлон. Ну, вот он за это и стянул у тебя клещи.

Гефест. Спасибо, что напомнил! Пойду и отниму их у него, может, и впрямь, как ты говоришь, в пеленках отыщутся…

Зевс – Гефест

Гефест. Что же, Зевс, делать-то? Я принес, как ты велел, топор такой острый, что камень можно перерубить с одного удара.

Зевс. Вот и прекрасно, Гефест, ну, раскрои ты мне голову!..

Гефест. Ты хочешь просто узнать, не спятил ли я… Вели мне то, что тебе надо.

Зевс. Сделай именно это: разруби мне голову!.. Станешь спорить – не в первой испытаешь мой гнев… Соберись с духом – и разом! Я не могу больше терпеть этих страданий: голова у меня прямо лопается…

Гефест. Смотри, Зевс, не наделать бы нам бед! Топор у меня больно остер, не умереть бы тебе от потери крови!..

Зевс. Руби только, Гефест, скорее, я знаю, что делаю!..

Гефест. Очень неохотно повинуюсь… Что с тобой делать, если ты так велишь. Что это?! Девица!.. И вооруженная!.. Вот,

Зевс. Невозможного ты просишь, Гефест, она хочет оставаться в девицах, впрочем, я со своей стороны ничего не имею против.

Гефест. Только мне и надо. Остальное мое дело, уж она будет моею…

Зевс. Если не боишься, делай, как хочешь, но я знаю, что ты желаешь невозможного…

Посейдон – Гермес

Посейдон. Нельзя ли мне, Гермес, видеть Зевса?

Гермес. Невозможно, Посейдон…

Посейдон. Доложи все-таки ему.

Гермес. Не настаивай, пожалуйста, сейчас не время… Нельзя его видеть…

Посейдон. Значит, он с Герой?

Гермес. Совсем напротив…

Посейдон. Понимаю, у него Ганимед.

Гермес. Тоже нет. Он… нездоров…

Посейдон. Что же с ним, Гермес? Надеюсь, ничего опасного…

Гермес. Мне совестно сказать… Тут нечто особенное…

Посейдон. Неужели же нельзя сказать мне, его брату?!

Гермес. Он только что родил, Посейдон.

Посейдон. Что такое?! Он родил?! От кого? Что он «обоего пола особа» – это новость! Да и брюха-то у него совсем не было заметно…

Гермес. Да это и понятно: не там был у него ребенок.

Посейдон. А, понимаю! Опять он родил из головы, как Афину!.. Плодовитая же у него голова!..

Гермес. Да нет, он в бедре выносил Семелины недоноска!..

Посейдон. Ну, и молодец же! Везде ребят носит и изо всех мест родит!.. А Семела кто такая?

Гермес. А фивянка, дочь Кадма. Зевс к ней ходил и вот сделал ребенка.

Посейдон. А родил его за нее сам, Гермес?

Гермес. Действительно так, хоть ты и сомневаешься. К Семене подобралась Гера и подбила ее – ты ведь знаешь, как она ревнива – просить Зевса, чтобы он показался ей с громом и с молнией. А как Зевс согласился и пришел с молнией, дом-то и загорелся; Семена в пламени погибла, а он велел мне сделать кесарево сечение и вынуть недоношенного семимесячного младенца. Я это устроил, а он разрезал себе бедро, зашил туда младенца и доносил его, и вот на третьем месяце родил его и теперь сам не здоров.

Посейдон. А новорожденный где?

Гермес. Я отнес его в Ниссу и отдал нимфам, назвав его Дионисом.

Посейдон. Так что Дионису этому братец мой и отец, и мать вместе?!

Гермес. Пожалуй, что так. Однако я пойду к нему воды додать, да и все нужное сделать.

Гермес – Гелиос

Гермес. Солнышко, вот что велел тебе передать Зевс: не выезжай ты ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, а оставайся-ка дома и пусть все время будет одна долгая ночь. Часы пусть выпрягут коней, ты загаси свой огонь и сам это время отдохни.

Гелиос. Вот тебе раз! Что за чепуха?! Уж не ошибся ли я немного в дороге или во времени так, что он на меня рассердился и придумал устроить вместо дня тройную ночь?

Гермес. Ничего подобного не было, да, даст Бог, и не будет никогда. Самому нужно, чтобы теперь ночь была подлиннее.

Гелиос. Да где же он и откуда ты послан с такими вестями?

Гермес. Из Беотии, Солнышко, из дому Амфитриона, он с его женой…

Гелиос. Так что же? Простой-то ночи недовольно?!

Гермес. Недовольно. Нужно ему теперь родить особенного, великого и мощного бога, ну, а такое дело сделать в одну ночь невозможно…

Гелиос. Пусть их там работают в час добрый… Только, Гермес, не бывало ничего такого при Кроносе, ведь мы с тобой одни: никогда Кронос не гулял на стороне от Реи, не бросал неба, чтобы кутить в Фивах. День – так день и был, ночь – так ночь, длиной как следовало по времени года, ничего чуднόго и несуразного не заводилось, со смертными женщинами он не связывался. А теперь из-за какой-то лядащей бабенки изволь все поворачивать вверх дном: кони останутся попусту непроезженными, дорога станет труднее, как без прокату-то пробудет три дня, люди понапрасну проживут во тьме кромешной… Вот что они потеряют из-за Зевсовых амуров, да будут ожидать, сидя в этакой тьме, пока сделает он там того богатыря, о каком ты говоришь!..

Гермес. Помалкивай-ка, Солнышко, чтоб чего худого не вышло из этаких речей! А я пойду к Луне и Сну, сказать им от Зевса: Луне, чтоб шла с прохладцем; а Сну, чтоб он не отпускал людей, чтоб они и не заметили, что ночь что-то длинновата…

Афродита – Луна

Афродита. Что это про тебя рассказывают, милая Луна? Говорят, будто ты, когда бываешь в Карии, останавливаешь свою колесницу, чтобы полюбоваться на одного охотника, Эндимиона, когда он спит под открытым небом, а иногда среди дороги даже и спускаешься к нему?

Луна. Спроси, Афродита, своего сына… Он тут виноват…

Афродита. Ах, уж не говори! Он становится просто невыносим! Чего он только со мной не проделывал, со своей матерью: то на Иду водил из-за илионца Анхиза, то, вон, на Ливан из-за молоденького-то ассирийца, а потом влюбил в него Персефону и наполовину отнял у меня милого! Сколько уж раз я ему грозила, если не исправится, сломать его лук и колчан, крылья у него выдрать! Нашлепаешь его сандалией – на минуту уймется он с испугу, прощенья просит, а потом вскоре же опять за старое!.. А скажи ты мне, он красив, твой Эндимион? Ведь это самое лучшее утешение…

Луна. Ах, Афродита! Мне он кажется ужасно хорош! А особенно, когда спит среди скал на простом плаще… Левой рукой он придерживает свои стрелы, а правая у него закинута за голову – ну просто картина! Дышит он во сне так спокойно, точно амброзией… Тогда я спускаюсь со своей высоты, подхожу на цыпочках, чтоб его не разбудить, не испугать… Ты сама это знаешь, что мне говорить тебе об этом… Я влюблена в него до безумия!..

Афродита – Эрот

Афродита. Подумай, Эротик, что ты делаешь! Я уж не говорю, что на земле ты бог знает что внушаешь людям – и против самих себя, и против других, – но ведь и на небе-то!.. Зевса ты нам выводишь в самых разных видах, обращаешь его во что тебе вздумается, Луну снимаешь с неба, Солнце заставляешь иногда бегать к Климове,

Эрот. Не бойся, матушка! Львы ко мне привыкли, я часто сажусь к ним на спину и, держась за гриву, на них катаюсь. А они виляют хвостами или берут руку в рот, полижут – и ничего… А Рее – где ей теперь думать обо мне, когда она только и занята своим Атисом! Да и что же я худого сделал – показал красивого?! Вы ведь не пропускаете сами красавцев, так и меня за это не вините!.. Или ты, мамушка, уж не хочешь больше любить, не хочешь любить Арея и хочешь, чтобы и он тебя не любил?..

Афродита. Ах, какой ты проказник, какой разбойник! Но не забывай моих слов все-таки!

Зевс – Асклепий – Геракл

Зевс. Да перестаньте, Асклепий и Геракл, ссориться точно мужики! Неприлично это и неуместно на пире у богов!

Геракл. Что же, Зевс? По-твоему, мне сесть ниже этого лекаришки?!

Асклепий. Конечно! Я выше тебя.

Геракл. Чем это, глупая твоя голова?! Тем, что ли, что Зевс тебя за пакости громом убил, а потом ты получил бессмертие по снисхождению?!

Асклепий. Позабыл ты, видно, Геракл, что и сам сгорел на Эте, что меня коришь смертью от огня?

Геракл. Да равно ли мы прожили-то?! Я, сын Зевса, бог знает какие труды понес, очищая землю, чудовищ истребляя, наказывая разных злодеев, а ты корешки какие-то выкапывал, фокусы разные выделывал! Хворым людям лекарства подавать ты умеешь, а богатырского ничего ты не сделал…

Асклепий. Верно, брат, верно, я и тебя вылечил, когда ты недавно явился сюда полуизжаренным, подгорев с обоих боков: с одного – от платьица, а с другого – от костра. Если бы и ничего другого за мной не было, так я хоть рабом не был, как ты, не прял в Лидии, сидя в красном сарафане, не получал колотушек золотой туфлей от Омфалы и в белой горячке не убивал жены и детей…

Геракл. Отвяжись ты или узнаешь сейчас, что не очень-то поможет тебе бессмертие, как схвачу тебя да швырну вниз головой с неба, так что сам Пэон не залечит тебе расшибленной башки!..

Зевс. Перестать, говорю вам! Не расстраивайте вы нашего пира, или выгоню я вас обоих!.. Геракл, ты должен уступить место Асклепию: он раньше тебя умер…

Аполлон – Гермес

Гермес. Что ты грустен, Аполлон?

Аполлон. Все в любви мне неудача, Гермес.

Гермес. Да, из-за этого стоит грустить. Но что ты? Все еще о Дафне скучаешь?

Аполлон. Нет, я скорблю о своем милом лаконце, сыне Эбала.

Гермес. А что с ним? Гиацинт умер?!

Аполлон. Да, и не своей смертью!

Гермес. Что же такое, Аполлон? Неужели же кто-нибудь был так жесток, что убил такого красивого мальчика?!

Аполлон. Моих собственных рук это дело…

Гермес. Да что ты, с ума сошел, Аполлон?!

Аполлон. Нет, это несчастный случай…

Гермес. Что же такое? Расскажи, пожалуйста.

Аполлон. Гиацинт учился бросать диск, и я с ним бросал. А проклятый Зефир – пропади он пропадом! – давно был тоже в него влюблен, но Гиацинт на него и не глядел. И вот Зефир, взбешенный презрением, лишь только я метнул диск, как обыкновенно, высоко, вдруг как задует с Тайгета и понес диск прямо в голову моему мальчику… Кровь хлынула ручьем… И он тут же умер. Я кинулся на Зефира – он удирать в горы… Я пустил ему вдогонку несколько стрел. А моему мальчику в Амиклах, где его сразил диск, я насыпал большой курган. Земле же велел из его крови вырастить цветок, прекраснейший из всех цветов, а на лепестках у него слова, говорящие о моей скорби по покойнику… Ну, как по-твоему, неужели же я понапрасну грущу?

Гермес. Да что же делать, Аполлон! Ведь ты же знал, что любимчик твой смертен, так нечего и печалиться, что он умер…

Аполлон – Гермес

Гермес. Вон, Аполлон, хромой-то наш, и по ремеслу кузнец, а женился на каких красавицах – Афродите и Харите!

Аполлон. Да, счастье ему, Гермес! Дивлюсь я, что они терпят его ласки, а особливо когда видят его всего в поту, разопревшего у своего горна, с лицом сплошь в саже… И вот такого-то они обнимают, целуют и спят с ним!

Гермес. Я и сам не понимаю этого и завидую Гефесту… Украшайся тут, играй на кифаре, заботься о красоте, как ты, Аполлон, или как я, будь недурен и на лире поигрывай, а как отдохнуть – мы с тобой спи себе в одиночестве!..

Аполлон. Я ужасно несчастен в погоне за любовью… Уж как любил я Дафну и Гиацинта… И вот Дафне был я так противен, что она захотела лучше обратиться в дерево, чем принадлежать мне, а Гиацинта я сам убил диском, и теперь вот вместо них у меня одни венки.

Гермес. Ну, а я во время оно и с Афродитой… Впрочем, не след болтать.

Аполлон. Знаю, говорят, от тебя у нее Гермафродит. А скажи-ка ты мне, как это не ревнует Афродита к Харите, а Харита к Афродите?

Гермес. Да ведь, Аполлон, одна живет с ним на Лемносе, а другая – на небе. А кроме того, ведь Афродита ужасно влюблена в Арея, только о нем и думает и о кузнеце своем почти уж не вспоминает!

Аполлон. А как ты думаешь, знает про это Гефест?

Гермес. Знает, но что же он может поделать, видя, какой это молодой человек интересный, да еще и воин! Вот он и представляется спокойным. Но он задумал устроить какие-то сети и поймать их en flagrant délit[1]…

Аполлон. He знаю, как другие, а я ужасно хотел бы быть

Гера – Латона

Гера. Хороших деток родила ты Зевсу, Латона, нечего сказать!..

Латона. Не всем, Гера, рожать таких, как твой Гефест!

Гера. Да он хоть и хром, а очень полезен. Такой искусник: небо нам все разукрасил, женился на Афродите, а как для нее старается! А из твоих? Дочь совсем и не похожа на девицу: дикая, ушла, в конце концов, к скифам и там, всем известно, что она ест, убивая путников и подражая скифам, которые людоеды!.. А Аполлон за все хватается: он и стрелок, он и музыкант, он и лечит, он и предсказывает! Устроил заведения для гаданий в Дельфах, в Кларе, в Дидимах и надувает себе всех, кто к нему обращается: на всякий вопрос отвечает уклончиво и двусмысленно, так что нет опасности ошибиться. И наживается он от этого, ведь много дураков, которые ищут, чтобы их обманывали, хоть для тех, кто поумнее, ясно, что он большею частью путает. Вот он предсказатель, а не знал, что убьет диском своего любимчика, не предвидел, что Дафна от него убежит, хоть он и красив, и наряден. Уж я не знаю, с чего это ты вообразила, что дети твои лучше Ниобиных?!

Латона. Знаю я, почему для тебя эти дети людоедка и лжепророк, знаю я, почему они тебя злят, потому что все боги на них любуются: одну хвалят все за красоту, а другому дивятся, когда он на балах играет…

Гера. Ха-ха-ха! Это он-то хороший музыкант? Он, с которого Марсий должен был бы содрать кожу, победив его в состязании, если бы Музы по совести решили?! Напрасно Марсий погиб, несправедливо осужденный… А красавица твоя так-то уж красива, что она, как только увидал ее Актеон, со страху, что он расскажет всем о ее уродстве, затравила его собаками!.. Я уж не говорю, что не была бы она такой повитухой, будь она действительно девицей…

Латона. Загордилась ты, Гера, что с Зевсом живешь и царствуешь, вот и лаешься… Погоди-ка! Ужо и я увижу тебя в слезах, как он, бросив тебя, уйдет на землю, обернувшись в быка или в лебедя!..

Аполлон – Гермес

Аполлон. Чего хохочешь, Гермес?

Гермес. Больно смешную штуку видел я, Аполлон!

Аполлон. Расскажи, поделись…

Гермес. Афродиту застали в объятиях Арея, и Гефест связал их, поймавши!..

Аполлон. Да что ты?! Действительно, смешной анекдот!..

Гермес. Давно уж, кажется, он знал и подстерегал их, вот и устроил он западню, разложив вокруг постели невидимые сети, а сам ушел себе в кузницу. Вскоре Арей пробрался, уверенный, что никто его не видит, но Солнышко видело и сказало Гефесту… Лишь только они улеглись, ну… и прочее… и очутились под тенетами, сеть их охватывает, а Гефест уж тут! Жена его – вся голая! Нечем ей прикрыться, сгорела со стыда!.. Арей же сперва попробовал улепетнуть, думал сети разорвать, но, видя, что уж не убежишь, стал просить прощения…

Аполлон. Ну и что же? Гефест его отпустил?

Гермес. Как бы не так! Он созвал всех богов и показывал, как его обманывали! А они-то оба, голые, лица прячут, связанные, краснеют… Потеха да и только!.. Смеху-то что было! Чуть не все на глазах и происходило!..

Аполлон. Не стыдно это кузнецу-то выставлять напоказ свою обиду?

Гермес. Господи! Да он тут же, со всеми стоя, хохотал… А я, если сказать откровенно, завидовал Арею не только когда он ласкал прелестную, но даже когда он был и связан с ней…

Аполлон. И за это ты согласился бы, чтобы и тебя связали?

Гермес. А ты бы, небось, не согласился?! Пойдем-ка, посмотри! Подивлюсь я, если, взглянув, ты не пожелаешь того же.

Зевс – Гера

Гера. Мне, Зевс, было бы стыдно, если бы у меня был такой сын. Какая-то рохля, от пьянства совсем размяк, ходит с митрой на голове, возится постоянно с сумасшедшими бабами и сам хуже их всех: кривляется под тимпаны, флейты и кимбалы и на кого угодно больше похож, чем на тебя, отца!

Зевс. Ну, однако, Гера, этот «рохля в митре» не только прибрал к своим рукам Лидию, покорил обитателей Тмола и подчинил себе фракийцев, но со своим бабьим войском ходил и в Индию, слонов там забрал, земли завоевал и рабом увел царя, который попробовал было восстать. И все это сделал он, прогуливаясь и забавляясь со своим тирсом, увитым плющом, пьяный и не в своем уме, по-твоему… А кто осмеливался перечить ему или насмехаться над его таинствами, так он всякого наказывал: кого связывал лозами, на кого напускал собственную мать, и она их потрошила, как ягнят!.. Видишь? Это довольно мужественно и вовсе не недостойно отца! А что ему нравятся игры да выпивка – беда не велика, и даже скорее можно сказать: каков был бы он трезвым, коли и пьяный такие дела делает?!

Гера. Да ты, пожалуй, станешь хвалить и выдумку его – виноград и вино, – словно не видишь, что люди делают от вина: здравый ум теряют, безобразничают, просто бешеными становятся от винопития. Икара-то, первого, кому он подарил лозу, его же работники насмерть заколотили лопатами…

Зевс. Пустое, матушка! Не вино это делает, и не Дионис, а неумеренность в питье и безобразный обычай пить вино слишком крепкое. А кто пьет в меру, делается только веселее и живее, и тогда никто из собутыльников ничего такого другому не устроит. Это ты, Гера, просто злишься из ревности, вспоминая Семелу, и ругаешь Диониса за то, что но-настоящему очень хорошо…

Афродита – Эрот

Афродита. Отчего это ты, Эротик, всех богов перетревожил: и Зевса, и Посейдона, и Аполлона, и Рею, и меня, свою мать, – а Афины не трогаешь, и для нее словно факел твой без огня, колчан без стрел и сам ты без оружия?

Эрот. Боюсь я ее, мамушка… Очень уж она страшная, серьезная, строгая. Иной раз я натяну лук и прицелюсь в нее, она как потрясет шлемом, испугает меня, я просто задрожу, и стрелы падают у меня из рук!..

Афродита. А Арей что же, не страшнее, что на него ты напал и победил его?

Эрот. Да он сам ко мне подходит и меня подзывает, а Афина глядит все так сердито… Раз я как-то летел близко от нее со своим факелом, так она: «Если только подлетишь, – говорит, – ей-богу, пырну тебя копьем, либо за ногу схвачу да швырну в тартарары, либо руками разорву!» Вон как она говорит! И смотрит так сердито, и на груди у нее такое страшилище со змеями вместо волос… Его я ужасно пугаюсь, страшно мне, и я бегу!..

Афродита. Вот

Эрот. Не смею я их трогать: они такие серьезные, всегда думают или поют, – и я часто стою и слушаю их пение…

Афродита. Ну, бог с ними, если они такие серьезные. А Артемиды почему ты не трогаешь?

Эрот. Да попасть в нее нелегко: она все бегает по горам. У нее своя особая любовь.

Афродита. Что же она любит, милый?

Эрот. Охоту на оленей, на ланей, ловить их или стрелять – этим она ужасно увлекается. А вот брата ее, хоть он тоже стрелок и охотник…

Афродита. Знаю-знаю, милый, его ты частенько подстреливал…

Суд Париса

Зевс – Гера – Афина – Афродита – Гермес – Парис

Зевс. Иди-ка ты, Гермес, с этим яблоком во Фригию к пастуху, Приамову сыну, он бродит около Иды в Гаргарии, и скажи ты ему, что, дескать, Зевс велит тебе, Парис, так как ты молодец красивый и в делах любовных опытен, рассудить этим богиням, которая всех лучше. Победительница в этом споре в награду и получит яблоко. Ну, и вам самим надо пойти к этому судье. Я люблю вас всех одинаково и отказываюсь тут решать, если бы можно было, с удовольствием видел бы я победительницами вас всех, ведь, признавший одну красивейшей, неизбежно станет страшно ненавистен обеим другим, так что я и не берусь быть вам судьей. Молодой же фригиец, к которому вы пойдете, – царевич и милому нашему Ганимеду родня, и хоть человек он простой и малообразованный, но никто не может признать его недостойным предстоящего ему зрелища.

Афродита. Если бы ты, Зевс, самого Мома назначил нам в судьи, и пред ним бы я выступила смело. Сам Мом, со всем своим злым умом, что мог бы во мне осудить?.. Но нужно, чтоб выбранный тобой человек был угоден и этим!..

Гера. Да и я, Афродита, не побоялась бы, хоть бы твоего Арея назначили нам судьей, и согласна и на этого Париса, каков бы он там ни был.

Зевс. Согласна и ты на это, дочка? Что ты говоришь?.. Отворачиваешься и краснеешь… Это уж ваше девичье дело стыдиться таких разговоров! Но ты соглашаешься все-таки. Ну, так идите же, только проспорившие уж не сердитесь на своего судью и не напускайте каких-либо бед на этого молодца. Ведь нельзя же всем быть совсем одинаково красивыми.

* * *

Гермес. Ну, так марш сейчас во Фригию, я вас поведу, а вы не отставайте… Не бойтесь, я Париса знаю. Молодец он красивый, женский пол любит и спор ваш разрешить отлично может. Он уж худо не рассудит.

Афродита. Очень это хорошо, и, по мне, ты это говоришь, что судья он справедливый. А что, он холостой или есть у него жена?

Гермес. Ну, не совсем холостой…

Афродита. Как это?

Гермес. Кажется мне, что живет он с одной женкой с Иды, она ничего себе, но деревенщина и совсем не образованная. Только, кажется, не очень-то он к ней льнет… А на что ты это спрашиваешь?

Афродита. Так себе.

Афина. Не по-посольски поступаешь, Гермес. Что ты с ней шепчешься?

Гермес. Да пустяки, Афина, не о вас. Она спрашивала, холост Парис или женат?

Афина. А ей какое до этого дело?

Гермес. Не знаю. Она говорит, что так себе, вдруг спросила…

Афина. Ну что же? Холостой он?

Гермес. Кажется, что нет.

Афина. Ну, а любит он войну? Любит славу? Или он настоящий пастух?

Гермес. Не могу тебе сказать хорошенько, а думаю, что как молод он, то должен он и этого желать, думать, как бы быть ему первым и в битвах.

Афина. Ага! Ну, я ничуть не беспокоюсь и не сержусь, что ты с ней шептался. Дела Афродиты не важны!..

Гермес. И она почти так же говорила. Так ты не гневайся и не дуйся, что я и ей попросту отвечал. Однако в разговорах-то мы порядком отошли от звезд и уж почти во Фригии. Я уже хорошо вижу и Иду, и Гаргар, да, если не ошибаюсь, вон и сам ваш судья Парис.

Гера. Где? Я не вижу.

Гермес. Вон там, Гера, смотри налево: не у вершины, а внизу. Вон! Где пещера, где видно стадо…

Гера. Не вижу я стада…

Гермес. Как?! Неужели ты не видишь, вон там, куда я показываю пальцем, что меж камнями пробираются коровы, не видишь и человека, который с рожком в руках смотрит с камня, чтобы стадо не разбрелось?..

Гера. Теперь вижу… Так это он?

Гермес. Да, он. Так как мы уже близко, то, я думаю, не пойти ли нам лучше по земле, чтобы не испугать его, если вдруг сверху явимся пред ним.

Гера. Хорошо, пойдемте… Мы спустились, Афродита, и я думаю, ты теперь отлично можешь идти вперед и указывать дорогу. Ты ведь, кажется, знаешь эти места, частенько ты, говорят, спускалась сюда к Анхизу.

Афродита. Я и внимания не обращаю, Гера, на твои задиранья…

Гермес. Да я вас проведу. Я ведь бывал во Фригии, когда Зевс увлекся фригийским мальчиком! Я частенько приходил сюда от Зевса наблюдать за ним. И когда он обернулся в орла, я ведь тоже летел вместе с ним и помогал ему уносить красавчика. Помнится, вон с того утеса он его и подхватил. Мальчуган в это время подыгрывал на дудочке своему стаду, Зевс налетел на него сзади, легонечко обхватили его когтями, а клювом придерживал ему на голове шапочку. Понес мальчика, который страшно перепугался и, обернувшись, смотрел, кто это его… Я тогда его дудочку подхватил: со страху он ее бросил… Однако вон уж Парис совсем близко. Заговорим с ним. Здравствуй, пастух!

* * *

Парис. Здравствуй и ты, молодец. Чей ты? Откуда? И что это за женщин ты ведешь? Нездешние они, не деревенские, больно уж они красивы.

Гермес. Не женщины это, Парис! Это Геру, Афину и Афродиту, да и меня, Гермеса, Зевс послал к тебе… Что ты дрожишь и бледнеешь? Ты не бойся, ничего страшного нет: велит он тебе рассудить их красу. «Он, – говорит, – сам всем хорош и дела любовные знает, ему и книги в руки». А решив спор, в награду лучшей дай это яблоко.

Парис. Дай-ка посмотреть, что такое… «Отдать прекраснейшей…» Но где же мне, господин Гермес, смертному и совсем простому человеку, быть судьей в таком удивительном споре, решить который совсем не по силам пастуху! Тут еще могут рассудить люди опытные, городские, а мое дело –

Гермес. Ну, что уж делать! А нельзя не исполнить веление Зевса.

Парис. Так-то вот что, Гермес, ты их уговори, чтобы две, которые яблока не получают, на меня уж не сердились, а решили бы, что просто глаза мои худо видят.

Гермес. Они так и обещались… Но пора тебе разбирать.

Парис. Ну, попробуем! Что будет, то будет! Но еще вот что, хотел бы я знать, надо ли их рассматривать, как они сейчас, или они могут и раздеться для верности разбора?

Гермес. Это уж дело судьи. Ты сам приказывай.

Парис. Мое?! Так я хочу видеть их безо всего.

Гермес. Тогда раздевайтесь! Ты смотри, а я отойду в сторону…

* * *

Гера. Ну хорошо, Парис… И я первая разденусь, чтобы ты видел, что не только грудь у меня белая и не только глаза такие большие, но и вся я одинаково хороша.

Парис. Раздевайся и ты, Афродита!

Афина. Смотри, Парис, чтоб она разделась совсем и пояс чтоб сняла! Он у нее волшебный, и им она тебя околдует! Пусть явится без всяких украшений и не нарумяненная, точно кокотка, а нагой покажет свою красу…

Парис. Верно она говорит, снимай и пояс!

Афродита. Так и ты, Афина, сними шлем и явись простоволосой, зачем потрясать его гривой и судью пугать?! Боишься, видно, что, если он будет смотреть без перепугу, так не очень-то поразит его взгляд твоих очей…

Афина. Смотри, вот он шлем, я его сняла.

Афродита. Смотри и ты, вот пояс.

Гера. Ну, разделась и я…

Парис. Боже ты мой! Что за картина, что за красота, что за прелесть! Ну и девица!.. А эта – какая царственная, блестящая, поистине достойная Зевса! А эта… как нежно глядит, какая у нее сияющая и задорная улыбка! Я захлебываюсь от восторга… Ну, знаете, я должен рассмотреть вас каждую особо, иначе у меня совсем кружится голова, и я не знаю, на что мне и глядеть, глаза мои разбегаются.

Афродита. Хорошо…

Парис. Вы обе отойдите, а Гера, ты останься…

* * *

Гера. Ладно… А теперь, когда ты меня хорошо видел, можешь судить и о том, хорошо ли я тебя отблагодарю за решение в мою пользу, если ты признаешь меня первой, Парис, ты будешь владыкой всей Азии!

Парис. Подарками меня не подкупить… Ну, довольно. Я скажу по совести. Афина, подойди.

* * *

Афина. Вот я… Если меня признаешь красивейшей, Парис, то никогда не выйдешь из битвы побежденным, а всегда будешь победителем, я сделаю тебя постоянным победоносцем!..

Парис. Да нисколько мне не нужно, Афина, ни войны, ни битв. Ведь видишь, что теперь во Фригии и в Лидии царит мир, батюшка правит спокойно… Впрочем, не бойся, я твоих прав не забуду, а за взятки решать не стану… Ну, одевайся и надевай свой шлем, я посмотрел хорошо… Ну-ка, Афродита…

* * *

Афродита. Ну, вот и я, близехонько… Ты смотри хорошенько, ничего не пропуская, разглядывая каждое местечко… А кроме того вот что, красавец, я уж давно, вижу, что ты молод и так хорош, что другого такого и во Фригии нет, радуюсь на твою красоту и очень жалею, что ты не живешь в городе, бросив эти скалы и утесы, а здесь, в пустыне, губишь свою молодость. Какая тебе радость от этих гор, а коровам на что твоя красота?! Да пора бы тебе и жениться, но не на такой грубой деревенщине, как все бабы здесь на Иде, а на ком-нибудь из Греции, из Аргоса, из Коринфа или из Спарты. Например, на Елене: она молода и хороша, просто ничуть не хуже меня, и что всего важнее – сердце у нее горячее. Она, уж я наверняка знаю, если бы только увидала тебя, все бы оставила, чтоб отдаться тебе, пошла бы за тобой и была бы тебе хорошею женой… Да ты, наверное, слыхал о ней…

Парис. Ничего не слыхал, Афродита, но твои речи слушаю с большим удовольствием!..

Афродита. Она дочь Леды, известной красавицы, той, к которой летал Зевс, обращаясь в лебедя.

Парис. А какова она собой?

Афродита. Да уж белая, как настоящая лебедь, нежная, точно в яичке выхоленная, одевается отлично, статная… И до того она очаровательна, что из-за нее была война, когда Тезой увез ее подростком. А когда она стала невестой, то все самые лучшие ахейцы искали ее руки, и она вышла за Менелая, Пелопида. Вот, если хочешь, я обделаю дело, и она будет твоей женой.

Парис. Да как же это?.. Ведь она же замужем!..

Афродита. Молод ты, милый, и прост, а уж я знаю, как обделать такое дельце…

Парис. Как же? Мне это очень интересно!..

Афродита. Ты поезжай как будто для того, чтобы посмотреть Грецию. А когда будешь в Лакедемоне, Елена тебя увидит, и тут уж мое дело, чтобы она влюбилась в тебя и уехала бы с тобой.

Парис. Вот это-то и кажется мне совсем невероятным, чтобы она решилась, покинув мужа, вдруг бежать с чужим неизвестным ей человеком!..

Афродита. Об этом не беспокойся! Есть у меня два сына, прехорошенькие, Страсть и Эрот. Я их дам тебе в провожатые, когда ты поедешь, и Эрот проберется к Елене и влюбит ее в тебя, а Страсть охватит самого тебя и сделает тебя самым влюбчивым и обольстительным… Да я и сама с Харитами бу-ду там и постараюсь, и вместе мы живо ее уговорим…

Парис. Выйдет ли что из всего этого, я не знаю, Афродита, но сам я и теперь уж совсем влюблен в Елену… Мне просто кажется, что я ее уже вижу… Мне кажется, будто я уж плыву в Элладу… Будто я уж уезжаю с красавицей, и мне досадно даже, что все это еще лишь в мечтах!..

Афродита. Но, Парис, любим ты будешь

Парис. Боюсь я, как бы после моего решения ты и не позабыла обо мне…

Афродита. Хочешь побожусь?!

Парис. Не надо, не надо… а пообещай еще раз…

Афродита. Обещаюсь, что дам тебе в жены Елену, тебя к ней буду провожать и ее в Илион привезу, сама с вами буду и все дело устрою!

Парис. И возьмешь с собою и Эрота, и Ладу, и Xарит?..

Афродита. Непременно… Возьму с собой и Преданность, и Гименея…

Парис. Ну, с этим даю тебе яблоко!

Афродита. С этим и беру!

Арей – Гермес

Арей. Слышал ты, Гермес, чем грозил нам Зевс? Какие неслыханные и невероятные вещи! «Если, – говорит, – захочу, спущу с неба цепь, а вы старайтесь, ухватившись за нее, стащить меня. Даром будете биться, не стащите. А если я захочу втащить, подниму не только нас, но и землю с морем вместе…» И другое в том же роде, да ты слышал?! Я не стану спорить: он сильнее, здоровее каждого из богов, но чтобы нам всем его не перетянуть, особенно если мы возьмем и Землю, и Море? Не поверю!

Гермес. Поосторожнее, Арей, такие речи говорить небезопасно… Не случилось бы нам худа за болтовню…

Арей. Да ты думаешь, что я со всеми так разговариваю? Нет, брат, только с тобой одним, зная, что ты умеешь держать язык за зубами… Но не могу удержаться, чтобы не высказать тебе, что всего смешнее казалось мне, когда я слушал это хвастовство! Помню я, как не очень давно, когда Посейдон, Гера и Афина, восставши против него, решили его схватить и связать, как он струхнул, а их было всего трое! И если бы Фетида, сжалившись, не позвала ему на помощь сторукого Бриарея, быть бы ему связанным даже с громом своим и с молнией!.. Когда я об этом вспомнил, смеяться мне захотелось на его хвастовство!..

Гермес. Да потише, осторожно! За этакие речи и влететь может и тебе, да и мне…

Гермес – Пан

Пан. Здравствуй, батюшка!

Гермес. Здравствуй, братец. Только какой же я тебе отец?

Пан. Да ведь ты же Гермес Килленский?

Гермес. Да, я. Но ты-то как мне сын?

Пан. Я незаконный, я «плод любви несчастной»!

Гермес. Черт побери! От козла ты какого-нибудь родился и от козы! Какой ты мне сын – с рогами, с этаким-то носом, с долгой бородой, с козлиными копытами, с хвостом?..

Пан. Что бы ты во мне ни ругал, батюшка, ты себя больше вини, что такого сына сделал, я тут не виноват.

Гермес. А кто же твоя мать? Уж не пошалил ли я как ненароком с козой?

Пан. Не с козой ты пошалил, а припомни-ка, как ты в Аркадии… благородную девушку… Что это ты кусаешь ногти и озираешься? Я говорю о Пенелопе, дочери Икара.

Гермес. Но как это она от меня?.. И родила тебя похожим не на меня, а на козла?!

Пан. Вот тебе ее собственные слова. Когда она произвела меня на свет в Аркадии, она сказала: «Дитятко, мать твоя – это я, Пенелопа, спартанка. А отец твой, знай это, – Гермес, сын Зевса и Майи. Ты уж не огорчайся, что у тебя рога и козлиные ноги: когда отец твой подобрался ко мне, он, чтобы обмануть, обернулся в козла, потому и вышел ты похожим на козла».

Гермес. Ах, господи… Помню-помню, что-то такое было… А я-то горжусь своей красотой – сам еще бороды не имею, – и вдруг теперь прослыву твоим отцом! Да меня теперь все засмеют за этакое дитятко!..

Пан. Я тебя не осрамлю, батюшка. Я ведь отличный музыкант, играю на флейте, Дионис без меня шагу ступить не может, я ему друг и приятель, я и хором у него заведую. А если посмотришь ты на мои стада, сколько их у меня в Тегее и на Партение, истинно порадуешься. Я ведь в Аркадии просто царствую! И афинянам в Марафонскую битву я так помог, что мне на Акрополе посвящен особый грот, – вот будешь в Афинах, увидишь, как там Наново имя почитается.

Гермес. Скажи-ка, ты женат, Пан? Так, кажется, тебя звать?

Пан. Нет, батюшка. Больно я сладострастен и одной женщиной не мог бы удовольствоваться.

Гермес. Что ж ты? С козами, так сказать, пошаливаешь?

Пан. Ну, зачем с козами, я имею дело и с Эхой, и с Громой, да и со всеми дионисовыми менадами, и много у меня с ними дел бывает.

Гермес. Вот что, сынок, хочешь сделать мне удовольствие?

Пан. Приказывай, батюшка.

Гермес. Вот мы с тобой обо всем переговорили, подойди ты ко мне, я тебя поцелую, но, пожалуйста, не называй ты меня отцом при других…

Аполлон – Дионис

Аполлон. Удивительно, Дионис, до чего не похожи друг на друга и с лица, и по замашкам – Эрот, Гермафродит и Приап, дети одной матери! Один – такой красавец, отличный стрелок, бойкий, всеми вертит; другой – какой-то рыхлый, что-то в нем бабье, да и на вид ни то ни сё: не поймешь, девчонка это или подросток. А вот Приап – этот мужествен больше, чем надо.

Дионис. Что ж удивляться, Аполлон, не Афродита этому причина, а отцы, совершенно различные. Бывают часто различными и дети одного отца и одной матери, родные брат и сестра, как, например, вы.

Аполлон. Да, но мы похожи, и занятия у нас одинаковые: мы оба стрелки.

Дионис. Относительно стрельбы верно, но в другом, Аполлон, не схожи вы: Артемида, вон, у скифов убивает всех чужестранцев, а ты здесь прорицатель и врач.

Аполлон. А ты думаешь, сестре приятно у скифов? Да она только и мечтает, как бы уехать ей из Тавриды, только бы заехал туда какой-нибудь грек, опротивели ей убийства-то.

Дионис. И хорошо сделает. Но Приап… смешное я тебе о нем расскажу. Недавно был я в Ламисаке… Иду себе по городу, вдруг навстречу мне Приап, зовет к себе. За отличным ужином немножко мы выпили, затем улеглись себе спать. Вдруг в самую полночь наш милейший встал… Право, мне стыдно говорить…

Аполлон. К тебе стал подбираться, да?

Дионис. …Да, в таком роде…

Аполлон. А ты что же?

Дионис. Да что же… расхохотался…

Аполлон. Ну конечно, и не стоило оскорбляться или сердиться. Да ему можно и простить, он стал подбираться к тебе, потому что очень уж ты красив.

Дионис. Так

Аполлон. Ну, на это он не решится, Дионис, у меня ведь не только волосы хорошие, но и стрелы тоже…

Майя – Гермес

Гермес. Есть ли, матушка, на небе бог, больше задерганный, чем я?!

Майя. Ну что ты, Гермес…

Гермес. Как что?! Сколько у меня работы – один я выбиваюсь из сил и разрываюсь на столько дел! Утром, только встанешь, изволь столовую подметать, ковры там расстилать… Только что все устроишь – к Зевсу являйся, а потом это день-деньской: бегай вверх и вниз с его поручениями… Только что вернешься, весь еще в пыли, амброзию ему подавай, а раньше, пока не взяли этого мальчишку виночерпия, я еще и нектар разливал. А всего хуже, что и ночью мне одному из всех нет покою: а изволь-ка я тогда души к Плутону отводить, мертвецов туда сопровождать и в судилище их являть. Мало мне днем-то дела: в палестрах быть, на собраниях действовать – мне и ораторов подучивать, мне и похороны устраивать надо!.. Вон оба сына Леды сидят себе по очереди каждый на небе или в аду целый день, а я каждый день изволь быть и тут и там… Вон, сын Алкмены и сын Семены, хоть оба от простых женщин родились, преспокойно себе пируют, а я, сын Майи, внук Атланта, им служу!.. Вот и сейчас, только что я пришел из Сидона от Кадмовой дочери, к которой он посылал меня посмотреть, что она поделывает, и передохнуть я не успел, а он уж опять посылает в Аргос поглядеть, что Даная. «А оттуда, – говорит, – по дороге зайди в Беотию, посмотри, что Антиона!..» Измучился я совсем. Хоть бы продали меня куда-нибудь, как на земле худых рабов продают!..

Майя. Перестань, дитятко! Всячески надо стараться для отца, пока молод… Беги же, голубчик, как послали, в Аргос и в Беотию, да не мешкай, чтобы не попало тебе, чего доброго… Сердиты бывают, кто втюрившись…

Зевс – Гелиос

Зевс. Ты что это наделал, негодяй! А?! Все как есть на земле сгубил, давши колесницу в руки этому дурню! То он сжег, слишком близко подъехав, другое – заморозил, отъехавши с огнем очень далеко, все он перепутал, все перепортил! Если бы я, заметив, что там делается, не сшиб бы его молнией, ни одного бы человека не осталось! Выпустил ты нам кучера!

Гелиос. Виноват, Зевс! Но уж ты не гневайся очень, что я уступил сыну на великие его просьбы… Мог ли я думать, что такая беда приключится?!

Зевс. Да разве ты не знал, какое тут нужно внимание и что чуть немного свернуть с пути, как все и поехало?! Разве ты не знал норова своих коней, не знал, как крепко нужно держать вожжи?! Ведь им чуть отпустишь вожжи, сейчас они взбесятся, так что их и не удержишь, и понесут налево, направо, назад, вверх, вниз – куда вздумается… Он совсем ничего с ними поделать не мог…

Гелиос. Все это я знал и долго ему отказывал и не давал править… Но когда он, заливаясь слезами, стал целовать меня, да и Климена с ним, я пустил его, но наказал ему, как ему ехать, насколько ослаблять вожжи, пока поднимается вверх, и как сейчас же их подобрать, когда пойдет на спуск, и как крепко держать все время вожжи и не давать воли коням. Я говорил, как опасно, если не прямо он направит… А он ведь еще дите!.. Как с этаким-то огнем взъехал да глянул в бездонную глубину, понятно, и испугался… А кони-то как почуяли, что не я с ними еду, на юнца-то и не глядя, вынеслись из дороги, вот и наделали бед!.. А он-то с перепугу, чтобы самому не упасть, ухватился, как видно, за обод, вожжи же выпустил… Он уж и наказан, Зевс, да и мне-то довольно горя…

Зевс. Довольно за этакое-то дело?.. На этот раз я тебя прощаю, но впредь, если что-нибудь такое сделаешь или кого подручного вместо себя пошлешь, узнаешь немедля, насколько моя молния сильнее твоего огня… Ну, а его пусть сестры похоронят у Эридана, где он упал, пусть оплачут его и пусть с горя по нем обратятся в черные тополи… Ты почини колесницу – у нее ведь ось сломалась и одно колесо слетело – и опять езди, но хорошенько помни, что я сказал!..

Аполлон – Гермес

Аполлон. Не можешь ли ты, Гермес, объяснить мне, который Кастор, а который Полидевк? Я никак не могу их различить…

Гермес. Который был с нами вчера, тот Кастор, а этот Полидевк…

Аполлон. Как ты их различаешь? Они совсем одинаковы!

Гермес. А вот как: у Полидевка на лице шрамы от ударов, которые он получил в драке, а особенно заметен след от раны, которую ему нанес Бебрик Амиков, когда они ездили с Язоном, а у того нет ничего такого, лицо у него чистое и без изъянов.

Аполлон. Спасибо за эту примету, а то все остальное у них так одинаково: и по половине яйца, и по звезде во лбу, и по копью в руке, и кони у обоих белые, так что я зачастую Кастора называл Полидевком, а Полидевка – Кастором. А скажи-ка ты мне еще, почему они никогда не бывают у нас оба вместе, а всегда они пополам – один бог, а другой покойник?

Гермес. А это они из дружбы, так как одному из сыновей Леды было суждено умереть, а другому стать богом, то они таким-то образом и делят бессмертие.

Аполлон. Странный дележ, Гермес! Ведь так они никогда не видятся, чего они, вероятно, всего более желали бы, коли всегда один с богами, другой с мертвецами?! А кроме того, я вот прорицатель, Асклепий – врач, ты отличный учитель по части борьбы, Артемида – повитуха, и вообще мы, боги, все занимаемся каким-нибудь ремеслом, полезным или людям, или богам… А они – что они делают? Или сидят себе просто за столом, этакие-то лентяи?

Гермес. Вовсе нет, у них тоже есть дело: они служат у Посейдона, объезжают море, смотрят, не гибнут ли где корабельщики от бури, и тогда садятся на судно и спасают его.

Аполлон. А… Ну, это хорошее ремесло, полезное…

Морские разговоры

Дорида и Галатея

1. Дорида. Прекрасный поклонник, Галатея, этот сицилийский пастух! Говорят, он без ума от тебя.

Галатея. Не дразни меня, Дорида, повторяя чужие шутки. Все же

Дорида. Так что же? Если бы сын самого Зевса оказался таким волосатым дикарем и к тому же, что хуже всего, одноглазым, то неужели ты думаешь, происхождение могло бы хоть сколько-нибудь скрасить его безобразие?

Галатея. Ни его волосатость, как ты выражаешься, ни дикость нисколько не портят его: все это свойственно мужчине. А что касается его глаза, то он очень хорош посреди лба, и видеть им можно не хуже, чем если бы их было два.

Дорида. Кажется, Галатея, что не Полифем влюблен в тебя, а ты сама любишь его, так ты его расхваливаешь.

2. Галатея. Вовсе не люблю, но не переношу ваших грубых насмешек, и мне кажется, что вы делаете это просто из зависти! Ведь однажды, пася свое стадо и видя с вершины скалы, как мы играем у подножия Этны – там, где берег тянется между горой и морем, – Полифем не обратил внимания на вас, меня же счел самой красивой и только на меня направлял взгляд своего глаза. Это-то вас и огорчает, так как доказывает, что я прекраснее вас и более достойна любви, а вами пренебрегают.

Дорида. Если пастуху с плохим зрением ты и показалась красивой, так неужели этому можно завидовать? Ведь в тебе ему нечего хвалить, разве что белизну кожи, да и это, я думаю, понравилось ему, потому что он постоянно возится с сыром и молоком. Ну и конечно, все, что их напоминает, он считает прекрасным.

3. А если ты хочешь изучить себя подробнее – какова ты на самом деле, – то, наклонившись в тихую погоду над водой со скалы, присмотрись к своему отражению и увидишь, что в тебе нет ничего привлекательного, кроме нежно-белого цвета кожи, но ведь этого не любят, если нет в должной мере румянца.

Галатея. И все же моя неподражаемая белизна дала мне хоть этого поклонника, тогда как у вас нет никого – ни пастуха, ни моряка, ни корабельщика, – кому бы вы понравились. А Полифем к тому же еще и музыкант.

4. Дорида. Помолчи, Галатея! Мы слышали, как он недавно пел, прославляя тебя в песенке. О милая Афродита! Казалось, будто ревет осел. А лира-то у него какая? Череп оленя, очищенный от мяса, оленьи рога вместо рогов лиры. Связав их, он прикрепил к ним струны и, даже не настроив лиры повертыванием колков, затянул что-то нескладное и безобразное. Сам он вопил одно, другое подыгрывал на лире, так что мы не могли сдержать смеха, слушая его любовную песнь. Сама Эхо, уж на что она болтлива, не захотела отвечать на его мычание, стыдясь подражать этой дикой и смешной песне.

5. А этот прелестник, играя, держал на руках лохматого медвежонка, своего вылитого двойника. И в самом деле, Галатея, кто не приревнует твоего любовника?

Галатея. Так покажи нам своего, Дорида, уж, наверное, он красивее и музыкальнее моего и лучше владеет лирой.

Дорида. Но у меня нет любовников, да я и не считаю себя стоящей чьей-либо любви, а такого, как твой Киклоп, с козлиным запахом, пожирающего, говорят, сырое мясо, питающегося прибывшими к нему чужестранцами, оставь себе и сама отвечай на его любовь.

Киклоп и Посейдон

1. Киклоп. Отец, смотри, что сделал со мной проклятый чужестранец! Он напоил меня и выколол глаз, напав на меня во время сна.

Посейдон. Но кто же осмелился сделать это, Полифем?

Киклоп. Сначала он назвался «Никем», а потом, когда убежал так далеко, что я не мог его уже ранить, сказал, что его зовут Одиссеем.

Посейдон. Знаю, о ком ты говоришь. Это Одиссей, итакиец. Он плыл из-под Илиона. Но как же он изувечил тебя? Ведь он не очень-то храбр.

2. Киклоп. Вернувшись с пастбища, я застал в пещере многих людей, очевидно, замышлявших что-то недоброе против моих стад. Я заложил вход в пещеру – для этого у меня припасен огромный камень, – развел огонь, поджегши принесенное в горы дерево, и вижу, пришельцы стараются куда-нибудь спрятаться. Схватив несколько человек, я, как и подобало, съел этих разбойников. Тут-то вот этот негодяй – уж не знаю, «Никто» или Одиссей, – налил какого-то зелья и подал мне его выпить. Зелье было сладкое и благовонное, но коварнейшее и путающее мысли. Не успел я еще его выпить, как все передо мной закружилось, сама пещера перевернулась – словом, я был сам не свой, и в конце концов меня одолел сон. А тот, заострив бревно и зажегши его, ослепил меня, пока я спал, и с тех пор я ничего не вижу, Посейдон!

3. Посейдон. Как глубоко ты спал, дитя, если не вскочил, пока тебя ослепляли! Ну, а тот, Одиссей, как же он убежал? Я не пойму, как он мог отодвинуть от выхода камень.

Киклоп. Я сам отвалил камень, рассчитывая легче поймать его при выходе. Я сел у двери и, протянув руки, охотился за ним, пропуская лишь овец на пастбище, поручив барану позаботиться обо всем, что обычно лежало на мне.

4. Посейдон. Понимаю! Твои гости незаметно вышли из пещеры, подвесившись снизу к овцам, но ты должен был позвать на помощь других киклопов.

Киклоп. Я их созвал, отец. Они сбежались и стали спрашивать, кто обидчик. Когда же я ответил: «Никто», они приняли меня за сумасшедшего и ушли. Так-то перехитрил меня этот проклятый, назвавшись таким именем. Но всего больше огорчило меня то, что он, издеваясь над моим несчастьем, крикнул мне: «Сам отец твой, Посейдон, не вылечит тебя!»

Посейдон. Не унывай, сын мой, я отомщу ему! Пусть он узнает, что если и не в моей власти возвращать зрение, то судьба моряков в моих руках. А он еще плавает по морю.

Посейдон и Алфей

1. Посейдон. Что это значит, Алфей, что из всех рек ты один, впадая в море, не сливаешься с ним, как это делают все реки, и не прекращаешь своего течения, растворившись в соленой морской влаге, а напротив, сохраняя свои воды неизменно пресными, течешь несмешанный и чистый. И кажется, что ты, словно чайка или цапля, то скрываешься, ныряя в глубину, то снова появляешься, выплывая на поверхность.

Алфей. Это делает любовь, Посейдон, и не тебе меня укорять, ведь ты и сам часто влюбляешься.

Посейдон. Кем же ты пленен, Алфей: женщиной, или нимфой, или одной из нереид?

Алфей. Нет, Посейдон, она речка.

Посейдон. По какой же земле она протекает?

Алфей. В Сицилии. Она островитянка, а зовут ее Аретузой.

2. Посейдон. А, знаю, она очень мила, Алфей! Лучи солнца пронизывают ее, она весело вытекает, и вода ее поблескивает над

Алфей. Как хорошо, Посейдон, ты знаешь мою речку! К ней-то я и спешу.

Посейдон. Что ж, ступай и будь счастлив в любви. Только скажи мне вот что: откуда ты знаешь Аретузу? Ведь сам-то ты житель Аркадии, а она сиракузянка!

Алфей. Я тороплюсь, Посейдон, а ты меня задерживаешь пустыми вопросами.

Посейдон. Верно, ты прав. Беги к своей возлюбленной и, вынырнув из моря, слейся с ней в дружном созвучии, и пусть ваши воды смешаются воедино.

Менелай и Протей

1. Менелай. Я охотно верю, Протей, что ты превращаешься в воду, ведь ты морское существо, и даже в дерево – это тоже можно допустить… Наконец, что ты принимаешь вид льва, хоть это и удивительно – все же не выходит за пределы вероятного. Но если ты действительно способен, живя в море, превращаться в огонь, то этому я весьма удивляюсь и просто отказываюсь верить.

Протей. Не стоит удивляться, Менелай, ведь это несомненно так.

Менелай. Не спорю, я и сам это видел, но, говоря между нами, мне кажется, что в этом деле замешано какое-то колдовство, то есть ты, оставаясь все тем же, лишь обманом зрения действуешь на зрителя.

2. Протей. Но о каком же обмане можно говорить при столь очевидных явлениях? Разве не с открытыми глазами ты наблюдал за всеми моими превращениями? А если ты все-таки не веришь и думаешь, что все это обман, какое-то видение, встающее перед глазами, то приблизься ко мне, когда я превращусь в огонь, и коснись меня рукой. Вот ты и узнаешь, имею ли я только вид огня или обладаю также его свойством обжигать.

Менелай. Этот опыт, Протей, не совсем безопасен!

Протей. Ты, Менелай, говоришь так, словно никогда не видел полипа и не знаком со свойствами этой рыбы.

Менелай. Полипа, положим, я видел, но о его свойствах охотно бы послушал твое повествование.

3. Протей. Так вот. К какой бы скале полип ни приблизился и ни приладил к ней, присосавшись, чашечки своих щупальцев, он становится подобен ей и меняет свою кожу, делая ее похожей на цвет камня. Таким образом полип укрывается от рыбаков, совсем не выделяясь на скале и обманывая ловцов своим полным сходством с ней.

Менелай. Это я слышал, но ведь твое превращение в огонь куда менее вероятно, Протей!

Протей. Уж не знаю, Менелай, кому ты и веришь, если не доверяешь своим глазам.

Менелай. Да, я сам видел твое превращение, но уж слишком оно изумительно. Ты и вода, и огонь в одно время!

Панопа и Галена

1. Панопа. Ну как, Галена, видела ты, что вчера во время обеда в Фессалии устроила Эрида в отместку за то, что ее не пригласили на пир?

Галена. Нет, Панопа, ведь я не обедала с вами. Посейдон приказал мне следить, чтобы море не разбушевалось. Так что же устроила Эрида, которую обошли приглашением?

Панопа. Фетида и Пелей уже удалились в опочивальню в сопровождении Амфитриты и Посейдона, когда Эрида, никем не замеченная – это ей не стоило большого труда, потому что одни пили, другие рукоплескали игре Аполлона на кифаре или прислушивались к пению Муз, – вдруг бросила в помещение яблоко, удивительно красивое, все из золота, милая Галена, и с надписью: «Прекрасная да возьмет себе!» Яблоко покатилось и, словно нарочно, остановилось там, где возлежали Гера, Афродита и Афина.

2. Гермес взял его и прочел надпись. Ну конечно, мы, нереиды, молчим: что нам было и делать в присутствии богинь?! А они… каждая из них стремилась получить яблоко, считая себя достойной его. И дело у них дошло бы до драки, если бы не Зевс, который разнял их, сказав: «Я сам не хочу быть вашим судьей, – а они уже предлагали ему их рассудить, – отправляйтесь лучше на Иду, к сыну Приама. Он хорошо умеет ценить все прекрасное, а потому и вас неплохо рассудит».

Галена. Ну и что же богини?

Панопа. Да они, кажется, сегодня пошли на Иду, и уж кто-нибудь скоро сообщит нам имя победительницы.

Галена. Я и сейчас скажу, что никому не устоять в борьбе с Афродитой, лишь бы только судья не страдал глазами.

Тритон, Амимона и Посейдон

1. Тритон. Посейдон! К Лерне каждый день приходит за водой девушка. Прекраснейшее создание! Я, по крайней мере, никого не встречал красивее ее.

Посейдон. Что ж, она свободная, Тритон, или чья-нибудь рабыня, которую посылают за водой?

Тритон. Нет, она дочь известного Даная, одна из пятидесяти, по имени Амимона. Я уже справился о ее имени и происхождении. Оказывается, Данай сурово обращается со своими дочерьми: заставляет выполнять тяжелую работу, посылает черпать воду и вообще не позволяет сидеть без дела.

2. Посейдон. Она совершает в одиночестве весь длинный путь из Аргоса в Лерну?

Тритон. Да, одна. И, как ты знаешь, Аргос «многожаждущ», так что приходится постоянно носить туда воду.

Посейдон. О Тритон! Ты ужасно взволновал меня рассказом об этой девушке. Пойдем к ней!

Тритон. Идем. Как раз в это время она ходит за водой, и теперь она уже, пожалуй, на полдороге к Лерне.

Посейдон. Ну так закладывай колесницу! Впрочем, пока лошадей будут запрягать да готовить колесницу, пройдет много времени – лучше подай мне одного из самых быстрых дельфинов. Верхом на нем я доплыву скорее всего.

Тритон. Изволь, вот самый быстроходный дельфин!

Посейдон. Хорошо. Ну, в путь! Ты, Тритон, плыви рядом. Когда мы будем в Лерне, я спрячусь куда-нибудь в засаду, а ты следи… И как только заметишь, что она идет…

Тритон. Вот она, совсем близко!

3. Посейдон. Да ведь это красавица, Тритон, и в самом прелестном возрасте! Нужно похитить ее.

Амимона. Эй, отпусти меня, куда ты меня влечешь? Работорговец, ты подослан нашим дядей Египтом. Я крикну отца на помощь!

Тритон. Молчи, Амимона! Это Посейдон.

Амимона. При чем тут Посейдон? Зачем ты прибегаешь к силе и тащишь меня в море? Ах, я несчастная! Ведь я задохнусь, захлебнувшись в море.

Посейдон. Не бойся, я не причиню тебе никакого вреда. На этом месте, близ пены прибоя, я ударом трезубца заставлю бить ключ из скалы, и он будет носить в твою честь имя, созвучное твоему. А ты сама будешь блаженна и после смерти одна среди сестер не будешь носить воду.

Нот и Зефир

1. Нот. Правда ли, Зефир, что Зевс сочетался в любовном порыве с телкой, которую Гермес ведет теперь через морскую пучину в Египет?

Зефир. Правда, Нот. Только это была не телка, а дочь реки Инаха, теперь же Гера обратила ее в телку из ревности к Зевсу, воспылавшему к ней сильной страстью.

Нот. Что

Зефир. И даже очень! Ведь поэтому он и отправил ее в Египет, а нам велел следить, чтобы море было спокойно, пока она не кончит своего плавания. Там, в Египте, она должна будет родить: она уже беременна. А потом и мать, и дитя станут богами.

2. Нот. Телка станет богиней?

Зефир. Вот именно, Нот, и будет, как говорил Гермес, владычицей моряков и нас, ветров: будет посылать из нас кого захочет или, напротив, запрещать нам дуть.

Нот. К ней следовало бы подслужиться, Зефир, раз она наша повелительница.

Зефир. Ты прав, клянусь Зевсом, ведь тогда она будет к нам благосклонна!.. Смотри, она кончила свое путешествие и вышла на землю. Но что это? Она уже не ходит на четырех ногах! Неужели Гермес выпрямил ее и снова сделал прекрасной женщиной?

Нот. Все это невероятно, Зефир! Исчезли рога, хвост, ноги с раздвоенными копытами, и перед нами снова прелестная девушка! Но что это с Гермесом? Он изменяется и вместо юноши делается похожим с лица на собаку.

Зефир. Не вмешивайся в чужие дела, он лучше нас знает, что ему надлежит делать.

Посейдон и дельфин

1. Посейдон. Хорошо это, дельфины, что вы всегда человеколюбцы. Некогда вы доставили к Истму сына Ино, упавшего вместе с матерью в воду со Скиронидских скал, вот и теперь ты донес на своей спине до Тенара кифареда из Метимны с его одеждой и лирой, не допустив его гибели по жестокому умыслу моряков.

Дельфин. Не удивляйся, Посейдон, нашему сочувствию людям, ведь сами мы превратились в рыб из людей.

Посейдон. Знаю и порицаю за это Диониса. Зачем после морской победы над вами он превратил вас в дельфинов? Довольно было подчинить вас, как он это сделал с другими людьми. Но расскажи, дельфин, каким образом ты оказал услугу Ариону?

2. Дельфин. Арион нравился, по-видимому, Периандру, и тот частенько посылал за ним ради его искусной игры. И вот, разбогатев от подарков тирана, Арион захотел вернуться морем к себе домой в Метимну, чтобы похвастаться своим богатством. Он сел на первый попавшийся корабль, принадлежавший, очевидно, каким-то разбойникам, и дал им понять, что у него много золота и серебра. И вот, когда корабль достиг середины Эгейского моря, мореходы задумали против него злое дело. Тогда Арион, я все это слышал, плывя рядом с кораблем, сказал: «Если вы решили погубить меня, то позвольте мне, по крайней мере, одеться в платье певца, спеть себе напутственную погребальную песнь и затем добровольно броситься в море». Матросы согласились на его просьбу. Тогда он надел платье, пропел звучную песнь и бросился в море навстречу близкой и неминуемой смерти. Но я подхватил его, посадил к себе на спину и доплыл с ним до Тенара.

Посейдон. Хвалю твою любовь к Музам. Ты достойно отплатил Ариону за его пение, прослушанное тобой.

Посейдон и нереиды

1. Посейдон. Пусть пролив, в который упала эта девушка, зовется отныне в ее честь морем Геллы. А вы, нереиды, возьмите ее тело и перенесите в Троаду, пусть его погребут местные жители.

Амфитрита. Нет, Посейдон, пусть она лучше будет похоронена в названном по ее имени море! Мы тронуты ее горькими страданиями, которые причиняла ей мачеха.

Посейдон. Это невозможно, Амфитрита: нехорошо, если Гелла останется лежать где-нибудь на песке… Она, как я уже сказал, должна быть погребена или в Троаде, или в Херсонесе. К тому же немалым утешением для нее будет то, что Ино в скором времени подвергнется тем же страданиям: преследуемая Атамантом, она бросится в море с нависших над водой высот Киферона, держа в объятиях своего сына. Впрочем, следовало бы все же ее спасти ради Диониса, ведь она была его нянькой и кормилицей.

2. Амфитрита. Совсем не стоит спасать эту негодную женщину.

Посейдон. Но ведь неудобно же причинять огорчение Дионису, Амфитрита!

Нереида. Но скажи, Посейдон, каким образом Гелла упала с барана? Ведь брат ее, Фрикс, благополучно доехал на нем.

Посейдон. Очень просто! Ведь Фрикс – юноша, и ему удавалось справляться со скоростью движения, тогда как Гелла, непривычная к столь странному способу передвижения, неосторожно взглянула в разверстую под нею бездну и была охвачена страхом: ее бросило в жар, голова закружилась от быстроты полета, руки выпустили рога барана, за которые она до того времени держалась, – и девочка упала в море.

Нереида. Но ведь должна же была ее мать, Нефела, оказать ей помощь, когда она падала.

Посейдон. Конечно! Но Мойра куда могущественнее Нефелы.

Ирида и Посейдон

1. Ирида. О Посейдон! Блуждающий подводный остров, оторвавшийся от Сицилии и все еще свободно плавающий, – этот остров Зевс повелевает остановить, сделать видимым и поместить в середине Эгейского моря, прикрепив его твердо и надежно. Этот остров нужен Зевсу!

Посейдон. Воля Зевса будет исполнена, Ирида! Однако скажи, Ирида, на что может пригодиться Зевсу этот остров, когда он сделается видимым и перестанет блуждать с места на место?

Ирида. На нем должна будет разрешиться от бремени Латона. Она уже чувствует болезненное приближение родов.

Посейдон. Так что же? Разве небо неудобно для родов? А если не небо, то неужели мало всей земли, чтобы принять ее плод?

Ирида. Мало, Посейдон, потому что Гера связала землю великой клятвой в том, что она не даст Латоне никакого пристанища во время родов. Между тем этот остров не включен в клятву, так как он был до сих пор невидим.

2. Посейдон. Понимаю… Стой, остров! Вынырни из водной пучины, более не двигайся под волнами, но твердо пребывай на месте, и прими, о наиблаженный, двух младенцев моего брата, прекраснейших среди богов. А вы, Тритоны, переправьте Латону в ее новое жилище, и пусть повсюду на море наступит затишье. А что касается дракона, который теперь устрашает и преследует ее, то новорожденные, лишь только появятся на свет, настигнут его и отомстят за мать. Ты же, Ирида, возвести Зевсу, что все готово, Делос водружен! Пусть прибудет Латона и родит детей.

Ксанф и Море

1. Ксанф. О Море, прими меня, несчастного страдальца, и успокой мои раны от ожогов!

Море. Что это, Ксанф? Кто опалил тебя?

Ксанф. Гефест! Я весь обуглился, горе мне! Во мне все кипит.

Море. Но за что же он низвел на тебя огонь?

Ксанф. Из-за этого самого сына Фетиды. Он умерщвлял фригийцев, моливших о пощаде, и мои попытки смягчить его гнев ни к чему не приводили – он продолжал заваливать мое течение трупами. Сжалившись над несчастными, я бросился топить его, рассчитывая, что он в страхе оставит людей в покое.

Море. Ты весь замутился, Ксанф, и разгорячился. В тебе кровь от убитых и жар от огня. Но ведь ты пострадал справедливо, зачем было бросаться на моего внука, забыв должное уважение к сыну нереиды?

Ксанф. Так неужели же мне не следовало пожалеть своих соседей, фригийцев?

Море. А Гефест? Разве не должен он был сжалиться над сыном Фетиды, Ахиллом?

Дорида и Фетида

1. Дорида. О чем ты плачешь, Фетида?

Фетида. Знаю все. Ах, Дорида, я только что видела молодую красивую женщину, запертую отцом в ящик, и с ней ее новорожденного младенца. Отец велел мореходам взять ящик, отъехать с ним далеко от берега и сбросить его в море, чтобы погибли и женщина, и ее сын.

Дорида. За что же это, сестрица? Скажи, если знаешь что-нибудь достоверное.

Фетида. Акрисий, ее отец, видя, что она красавица, воспитал ее в строгом целомудрии, заключив в обитую медью горницу. Тогда – уж не знаю, верно ли, но так, по крайней мере, рассказывают, – Зевс спустился к ней под видом золота через крышу, а она, приняв в свое лоно падавшего золотым дождем бога, забеременела от него. Заметив это, отец, жестокий и ревнивый старик, разгневался и, убежденный, что она согрешила со смертным, запер ее немедленно после родов в этот ящик.

2. Дорида. Что же она делала, Фетида, когда ее сажали туда?

Фетида. О себе она не заботилась, Дорида, и терпеливо снесла приговор, но молила за ребенка, прося пощадить его, и вся в слезах показывала младенца дедушке, надеясь смягчить его красотой ребенка. Малютка, не подозревая о своем несчастии, приветливо улыбался морю. Слезы застилают глаза, когда вспомнишь обо всем этом.

Дорида. Ты и меня своим рассказом довела до слез! Но что же, они уже умерли?

Фетида. Никоим образом. Ящик все еще плавает возле Серифа, сохраняя их в живых.

Дорида. А что, не спасти ли нам их, загнав ящик в сети к серифийским рыбакам? Они его вытащат и спасут таким образом несчастных!

Фетида. Ты права! Мы так и сделаем. Не дадим погибнуть ни ей самой, ни ее прелестному ребенку.

Энипей и Посейдон

1. Энипей. Говоря правду, Посейдон, это нехорошо с твоей стороны. Приняв мой образ, ты подкрадываешься к моей возлюбленной и овладеваешь ею, а она, думая, что отдается мне, нисколько не сопротивляется твоим ласкам.

Посейдон. А все потому, Энипей, что ты слишком надменен и в то же время медлителен! Ты пренебрегал этой прекрасной девушкой, хотя она и приходила ежедневно к тебе, изнемогая от любви, – тебя же только радовали ее страдания. А она бродила в тоске по твоим берегам, входила иногда к тебе в воду, купалась – и все это лишь из желания твоей близости, тогда как ты только жеманился перед ней.

2. Энипей. Так что же? Неужели из этого следует, что ты должен был похитить мою возлюбленную, превратить Посейдона в Энипея и обмануть таким образом неопытную девушку?

Посейдон. Поздно ты начал ревновать, Энипей! Зачем было раньше пренебрегать ею? Впрочем, Тиро нисколько не пострадала! Ведь она думала, что разделяет любовь не со мной, а с тобой!

Энипей. Да нет же! Ведь, расставаясь с ней, ты назвал себя своим именем, Посейдон! И это причинило ей большое огорчение. Да и я тобою обижен, так как ты насладился моей радостью, облекшись в высоко набежавшую блещущую волну, скрыл под ней себя и Тиро и соединился с нею вместо меня.

Посейдон. Да, но ведь ты не хотел, Энипей!

Тритон и нереиды

1. Тритон. Ваше чудовище, нереиды, которое вы послали на Андромеду, дочь Кефея, не только не причинило ей никакого зла, но, вопреки вашим ожиданиям, само погибло.

Нереида. От чьей руки, Тритон? Или Кефей посадил свою дочь в виде приманки, а сам, выждав со своими товарищами чудовище, убил его из засады?

Тритон. Нет, Ифианасса! Но, я думаю, вы помните сына Данаи Персея, который вместе с матерью был заключен в ящик и брошен в море своим дедом, а вы еще спасли их, сжалившись над несчастными?

Ифианасса. Конечно, помним. Теперь Персей должен быть уже юношей, и притом весьма благородным и красивым.

Тритон. Вот он-то и убил ваше чудовище!

Ифианасса. Но за что же, Тритон? Плохую благодарность за свое спасение воздал он нам этим убийством.

2. Тритон. Я вам расскажу, как все случилось. Персей снарядился в поход против Горгон, на этот подвиг он шел по приказанию царя, и уже прибыл в Ливию…

Ифианасса. Как, Тритон? Один? Или с ним были соратники? Ведь дорога туда очень тяжела.

Тритон. Он переправился по воздуху: Афина дала ему крылья. Так вот, прибыв туда, где жили Горгоны, Персей застал их, по-видимому, спящими, отрубил Медузе голову и полетел обратно.

Ифианасса. Но как же он смотрел на них? Ведь это невозможно: раз увидавший Горгон не в состоянии потом что-либо видеть.

Тритон. Афина поставила перед его глазами щит – так, по крайней мере, я слышал, он рассказывал Андромеде, а затем Кефею – и дала ему возможность видеть в гладкой задней стороне щита, как в зеркале, отражение Медузы. И вот, схватив ее левой рукой за волосы, видимые ему в щите, и держа кривой нож в правой, Персей отсек ей голову и улетел, прежде чем сестры успели проснуться.

3. Когда он уже пролетал над эфиопским берегом и начинал спускаться на землю, он увидел лежащую Андромеду, пригвожденную к высокому утесу. Боги! Как она была хороша со своими развевавшимися волосами, обнаженная значительно ниже грудей! Охваченный вначале состраданием, Персей спросил о причине ее наказания, а вскоре, охваченный любовью, – девушка должна была быть спасена, – решил помочь ей. Как только появилось страшное чудовище, чтобы проглотить Андромеду, Персей поднялся в воздух с обнаженным оружием, одной рукой поразил чудовище, а другой, показав ему Горгону, превратил его в камень. Чудовище погибло, а большая половина его, обращенная в сторону Медузы, совершенно закоченела. Затем Персей развязал на девушке оковы, протянул руку и помог ей спуститься на кончиках пальцев со скользкой скалы. И вот теперь они празднуют свадьбу в доме Кефея, а оттуда Персей уведет ее к себе в Аргос, так что Андромеда вместо смерти нашла себе мужа, и притом не первого встречного.

4. Ифианасса.

Дорида. Нет, но ведь в таком случае страдала бы мать, видя несчастие дочери.

Ифианасса. Не будем вспоминать, Дорида, о том, что наболтала о себе не по заслугам эта варварка. Она достаточно наказана всем тем, что перестрадала в страхе за свою дочь. Будем лучше радоваться брачному союзу Персея и Андромеды.

Зефир и Нот

1. Зефир. Нет, никогда еще с тех пор, как я живу и дышу, не видел более прекрасного шествия на море! А ты, Нот, видел его?

Нот. Нет, Зефир! О каком это шествии ты говоришь и кто принимал в нем участие?

Зефир. Ну, значит, ты пропустил приятнейшее зрелище, какое вряд ли удастся тебе еще когда-нибудь увидеть!

Нот. Я был занят на Черном море и захватил своим дуновением также часть Индии, ту, что ближе к морю, поэтому совершенно не знаю, о чем ты говоришь.

Зефир. Но ты ведь знаешь Агенора из Сидона?

Нот. Как же! Отец Европы. Так что же?

Зефир. Вот о Европе-то я и хочу рассказать тебе!

Нот. Уж не то ли, что Зевс давно уже любит эту девушку? Это я и сам давно знаю.

Зефир. Раз ты знаешь о любви к ней Зевса, то послушай, что было дальше.

2. Европа прогуливалась по берегу моря, играя со своими сверстницами. Зевс, приняв вид быка, подошел к ним будто для того, чтобы поиграть с ними. Бык был прекрасен: безукоризненно бел, рога красиво изгибались и взор был кроток! Он прыгал по берегу и так сладко мычал, что Европа решилась сесть к нему на спину. Как только она это сделала, Зевс бегом устремился с ней к морю, бросился в воду и поплыл. Европа, испуганная таким оборотом дела, схватилась левой рукой за рог быка, чтобы не упасть, а правой сдерживала раздуваемую ветром одежду.

3. Нот. О Зефир, что за сладостное и любовное зрелище! Плывущий Зевс, несущий свою возлюбленную!

Зефир. Но то, что последовало за этим, было во много раз приятнее, Нот! Внезапно улеглись волны, и мягкая тишина спустилась на море. Мы все, сдерживая дыхание, в качестве простых зрителей сопровождали шествие. Эроты же, едва касаясь воды ногами, летели над самым морем с зажженными факелами в руках и пели свадебные гимны. Нереиды вынырнули из воды, сидя на дельфинах, все наполовину обнаженные, и рукоплескали шествию. А Тритоны и все остальные морские существа, на которых можно смотреть с удовольствием, составили хоровод вокруг девушки. Впереди всех мчался на колеснице Посейдон с Амфитритой, прокладывая дорогу плывшему за ним брату. Наконец, на двух Тритонах, лежа в раковине, ехала Афродита и осыпала всевозможными цветами невесту.

4. В таком порядке шествие двигалось от Финикии до самого Крита. Когда вступили на остров, бык внезапно исчез, и Зевс, взяв Европу за руку, ввел ее, краснеющую и опускающую глаза, в диктейскую пещеру – она уже знала, что ее ожидало. А мы все разбежались в разные стороны и подняли бурю на море.

Нот. Какое счастье было видеть все это, Зефир! А я-то тем временем видел грифов, слонов и чернокожих людей!

Харон, или наблюдатели

1. Гермес. Что ты смеешься, Харон? Ради чего оставил ты свое суденышко и поднялся в нашу сторону на землю? Не слишком-то часто ты наведываешься к нам посмотреть, что происходит здесь наверху.

Харон. Захотелось, Гермес, взглянуть, что такое жизнь, что делают в течение жизни люди и чего такого они лишаются, что все, спускаясь к нам, горько плачут, ведь еще никто из людей не переправлялся на ту сторону без слез. Вот я и выпросил себе у Аида позволения, как тот молодой фессалиец, покинуть на один день свою барку, вышел на свет и, думаю, очень кстати повстречался с тобой. Я знаю, ты, как любезный хозяин, проводишь меня сам и покажешь все достопримечательности. Тебе, наверное, все очень знакомо.

Гермес. Недосуг мне, перевозчик, сейчас иду дальше: надо услужить всевышнему Зевсу по одному земному его делу. А нравом он горяч, и боюсь замешкаться: как бы он не изъявил согласия на окончательный переход мой к вам, отдав меня во власть подземного мрака. Или поступит со мной, как на днях с Гефестом: схватит за ногу да и «ринет с небесного прага», – и придется мне похрамывая разносить вино на смех всем.

Харон. Итак, ты спокойно допустишь, чтобы я без толку бродил по земле, невзирая на то, что мы с тобой товарищи, вместе плаваем, вместе перевозим души. А неплохо было бы тебе, чадо Маи, вспомнить, что ни разу еще я не заставил тебя вычерпывать воду или сесть со мною за весла. Вместо этого ты, обладая такими могучими плечами, храпишь себе, растянувшись на палубе, или, когда встретится какой-нибудь разговорчивый покойник, болтаешь с ним всю дорогу, а я, старик, гребу один в два весла. Нет, во имя твоего отца, миленький Гермес, не покидай меня, проводи и покажи все, что называется жизнью. Мне хочется повидать что-нибудь, прежде чем уйти обратно. Если ты меня бросишь, я останусь совсем как слепой, только слепые скользят и падают, бродя во тьме, а я, напротив, лишаюсь зрения на свету. Помоги же, Килленец, и я всегда буду помнить о твоем одолжении.

2. Гермес. Быть мне битым за это дело: я уже наперед вижу, что в награду за руководство никак нам не миновать кулаков. А услужить все-таки надо, стоит даже и потерпеть, если друг так настойчиво просит. Но, конечно, посмотреть тебе все по порядку, в подробностях – это, перевозчик, вещь неосуществимая: на это надо было бы затратить много лет. Пришлось бы тогда глашатаям Зевса объявлять обо мне как о беглом. Да и ты сам не сможешь у Смерти продолжать работу и владычеству Плутона причинишь ущерб, прекратив на долгое время переправу покойников. Наконец, и сборщик Эак будет очень недоволен, не получая ни обола… Как бы тебе увидеть самое главное из того, что делается на земле, – вот о чем нужно подумать.

Харон. Ты сам уже сообрази, Гермес, как это сделать получше. Я чужой на земле и ничего здесь не понимаю.

Гермес. Вообще говоря, Харон, нам нужно для этого только какое-нибудь высокое место, с которого можно было бы все увидать. Мы бы не испытывали затруднений, если б ты мог подняться на небо: с такой высоты ты хорошо бы все рассмотрел. Но поскольку тебе, постоянно имеющему дело с тенями, воспрещен доступ в чертоги Зевса, мы должны сейчас облюбовать

3. Харон. Помнишь, Гермес, что я обычно говорил вам во время переправы? Налетит порыв ветра, ударит в парус, накренит лодку, и волны вздымутся высоко, а вы, бывало, по своей неопытности начнете советовать: кто говорит – убрать паруса, кто – отпустить немного снасти, кто – идти по ветру, – я же в ответ приказываю вам сохранять спокойствие, так как сам же я знаю лучше, что делать. Вот точно так же и ты: делай все, что сочтешь нужным, ведь сейчас ты у руля. А я, как полагается путнику, буду сидеть и помалкивать, подчиняясь всем твоим распоряжениям.

Гермес. Правильно сказано: я сам соображу, что делать, и отыщу подходящую вышку. Вот, например, не пригодится ли нам Кавказ? Или Парнас будет повыше? Или, может быть, еще выше обоих вот тот Олимп? А кстати, при взгляде на Олимп мне пришла в голову недурная мысль, только придется и тебе потрудиться и помочь мне.

Харон. Приказывай, я помогу по мере сил.

Гермес. Гомер в своей поэме рассказывает про сыновей Алоея, которые еще детьми вдвоем, как мы с тобой, захотели однажды поднять с основания Оссу и водрузить ее на Олимп, а на нее еще Пелион, надеясь, что по этакой лестнице они смогут взобраться на небо. Конечно, эти двое мальчишек были просто до безумия заносчивы и понесли наказание, но мы ведь не во зло богам замышляем это, так почему бы нам не прибегнуть к подобному же построению и не взгромоздить горы одна на другую? Чем выше будет вершина, тем будет с нее виднее!

4. Харон. А сможем мы, Гермес, вдвоем-то поднять и взгромоздить Пелион или Оссу?

Гермес. Почему же нет, Харон? Или, по-твоему, мы хуже тех двух младенцев? А мы ведь боги.

Харон. Нет… Но мне кажется, есть что-то невероятное в самом великолепии этого предприятия.

Гермес. И естественно, что кажется, потому что ты ограниченный человек, Харон, и менее всего поэт. А вот благородный Гомер двумя стихами сразу доставил нам доступ на небо: с такою легкостью сложил он эти горы. Но меня удивляет, что это может казаться чем-то чудовищным тебе, знакомому, разумеется, с Атлантом, который один несет на себе весь небосвод и держит нас всех. Точно так же ты знаешь, хотя бы понаслышке, о брате моем, о Геракле, как он однажды сменил этого самого Атланта и дал ему немного отдохнуть от тяжкого бремени, подставив собственные плечи под его ношу.

Харон. Слышал и про это… А правда ли оно – о том лучше знать тебе, Гермес, да поэтам.

Гермес. Чистейшая правда, Харон! Подумай сам, чего же ради мудрые люди стали бы говорить неправду?.. Ну, давай-ка прежде всего вывернем Оссу, как учат нас строки поэмы и сам архитектор:

…после на Оссу

Взбросим шумящий листвой Пелион…

Ну что? Видишь? Справились легко и вместе – поэтично… Дай-ка теперь я поднимусь и посмотрю, может быть, этого будет мало, и придется еще надстраивать…

5. Тю-ю-ю… Как мы еще низко! Мы стоим только у подошвы неба: на восток едва видно Ионию и Лидию, на запад – не дальше Италии и Сицилии, на север – лишь то, что находится по эту сторону Истра, а с этой стороны виден Крит, да и то не очень ясно. Придется нам, по-видимому, перевозчик, передвинуть Эту, а потом поверх всего сдвинуть еще Парнас.

Харон. Сделаем так… только смотри, не вышло бы чересчур уж тонким наше построение, если мы вытянем его ввысь за границы правдоподобного. А потом, обрушившись вместе с постройкой, испробуем на себе горечь гомеровского зодчества, раскроив себе череп.

Гермес. Дерзай! Все будет прочно. Передвигай-ка Эту… И пусть будет наворочен сверху Парнас!

Харон. Готово!

Гермес. Взберусь опять… Хорошо, все видно. Подымайся теперь и ты.

Харон. Протяни мне руку, Гермес. Не на малое сооружение ты меня сейчас заставляешь подняться.

Гермес. Но как же иначе, Харон, если ты хочешь все видеть? Нельзя одновременно и в безопасности быть, и любознательность удовлетворять. Держись же за мою правую руку и остерегайся ступать где скользко… Прекрасно!.. И ты наверху. А поскольку у Парнаса две вершины, займем каждый одну из них и сядем. Вот так. Теперь гляди себе по сторонам и наблюдай все происходящее.

6. Харон. Вижу я обширную землю и вокруг нее какое-то огромное озеро. Горы и реки больше Кокита и Пирифлегетона, а люди совсем крошечные, и вижу что-то вроде их нор.

Гермес. Города это, а вовсе не норы, как ты думаешь.

Харон. А ты знаешь, Гермес, что мы ничего не добились и только зря сдвинули с места Парнас с самим Кастальским источником, Эту и прочие горы?

Гермес. Это почему же?

Харон. Что касается меня, я ничего с такой высоты не могу разглядеть как следует. А мне хотелось увидеть не только города и горы, как на рисунке, но рассмотреть самих людей, поглядеть на их дела, услышать разговоры. Да вот, хотя бы перед самой нашей встречей, когда ты увидел, что я смеюсь, ты спросил о причине смеха. А дело было в том, что я услыхал одну вещь, которая развеселила меня чрезвычайно.

Гермес. Что же это такое было?

Харон. Речь шла, если не ошибаюсь, об обеде. Один человек, приглашенный кем-то из друзей на завтра, ответил: «Буду непременно». Не успел сказать, как с крыши слетела черепица, неведомо по какой причине, и убила его. Так вот я рассмеялся над тем, как он не исполнил своего обещания. Думаю, что и сейчас надо нам спуститься пониже, чтобы лучше видеть и слышать.

7. Гермес. Сиди спокойно, и это я тебе устрою. Не пройдет мгновения, как ты окажешься самым зорким человеком. Заклинание и на этот случай возьмем у Гомера. Когда я произнесу эти стихи, помни, что ты уже больше не близорук и все видишь отлично.

Харон. Знай говори только.

Гермес.

Се отвожу от очей твоих мрак, покрывавший их ране,

Да различишь безошибочно бога от смертного мужа.

Ну как? Уже видишь?

Харон. И даже сверх возможного! Сам Линкей слеп по сравнению со мной. Так что тебе остается добавить к сделанному свои пояснения и отвечать на мои вопросы. Да кстати, не хочешь ли, я стану спрашивать тебя тоже по-гомеровски? Тогда ты увидишь, что и я в нем несколько сведущ.

Гермес. Но как ты мог познакомиться с его произведениями, когда ты, будучи всегда перевозчиком, сидел на веслах?

Харон. Ишь ты, вздумал поносить мое ремесло! А я, когда перевозил Гомера после кончины, много слышал,

8. Так вот, скажи мне:

Кто же такой сей претолстый мужчина, могучий

и доблий,

Выше других людей головою и шире плечами?

Гермес. Милон это, атлет из Кротона. А рукоплескания эллинов вызваны тем, что он поднял быка и несет его на руках через весь стадион.

Харон. А куда справедливее было бы с их стороны, Гермес, чествовать меня за то, что спустя немного я заберу этого самого Милона и унесу в мое суденышко, когда он явится к нам, побежденный неодолимейшим из противников – Смертью, – сам не зная, как получил от него подножку. То-то будет он потом у нас сетовать, вспоминая о венках и рукоплесканиях! А сейчас он мнит о себе так много, потому что люди дивятся, как это он несет быка. Но как по-твоему, думает ли он, что когда-нибудь умрет?

Гермес. А с какой стати вспоминать ему о смерти сейчас, в полном расцвете сил?

Харон. Ну, оставим пока Милона. Скоро он насмешит нас, когда поплывет в моем челне, не имея силы даже, чтобы поднять комара, не то что быка.

9. А сейчас скажи мне вот про того, другого:

Кто этот муж величавый?

Не эллин, судя, по крайней мере, по одежде.

Гермес. Это, Харон, Кир, сын Камбиза. Он устроил так, что власть и земли, принадлежавшие издревле мидянам, ныне находятся в руках персов. И Ассирией Кир недавно завладел, и Вавилон подчинил, а сейчас, кажется, собирается идти на Лидию, чтобы низложить Креза и соединить в своих руках всю власть.

Харон. А Крез где? Покажи мне и его.

Гермес. Взгляни туда, вон на ту твердыню, что обнесена тройной стеной. Это Сарды, а вон, видишь, и сам Крез возлежит на золотом ложе, ведя беседу с Солоном-афинянином. Хочешь, послушаем, о чем они говорят?

Харон. Очень даже хочу.

10. Крез. Афинский гость! Итак, ты видишь мое богатство: собранные сокровища и золото в слитках, – сколько его лежит у меня, и всю эту роскошь. Так скажи мне, кого ты считаешь из всех людей самым счастливым?

Харон. Что-то скажет на это Солон?

Гермес. Не беспокойся! Ответ будет достоин его.

Солон. О Крез! Мало на свете счастливых. Но из тех, кого знаю, я лично считаю счастливейшими Клеобия и Битона, сыновей аргосской жрицы.

Харон. Это он про тех, что недавно умерли оба вместе, после того как впряглись в колесницу своей матери и доставили ее к храму.

Крез. Пусть так. Да будет им первенство в счастье. Ну, а кто бы мог оказаться вторым?

Солон. Афинянин Телл, который жил прекрасно и умер за родину.

Крез. А я, нечисть ты этакая, счастливым тебе не кажусь?

Солон. Еще не знаю, Крез, пока ты не дойдешь до конца своей жизни, ибо смерть и до предела проведенная в счастье жизнь – вот неложные свидетельства в этом вопросе.

Харон. Молодец Солон, ты не забыл про нас и без напоминания знаешь, что решать эти вопросы нужно только у перевоза…

11. Но что это за люди, которых отправляет Крез, и что они несут на плечах?

Гермес. Золотые кирпичи, которые он посвящает пифийцу, желая отплатить за его прорицания, за те самые, от которых он в недалеком будущем погибнет. Этот человек – необыкновенный любитель гадать.

Харон. Так вот оно, золото, светлое и блестящее, желтоватое с красноватым отливом! Я сейчас впервые его увидал, хотя слышу о нем постоянно.

Гермес. Оно самое, Харон, прославленное в песнях и желанное.

Харон. А, право, я не вижу, что в нем хорошего, разве только то, что несущие его страдают от тяжести.

Гермес. О, ты не знаешь, сколько из-за золота происходит войн, сколько обманов, грабежей, ложных клятв, убийств, тюрем, заморской торговли и рабства!

Харон. Из-за него, Гермес, хотя его почти и не отличишь от меди? Медь-то я хорошо знаю, взимая, как тебе известно, обол с каждого переезжающего на ту сторону.

Гермес. Вот именно, только меди много, и поэтому к ней люди не очень стремятся, а золота добывается рудокопами с больших глубин немного. Впрочем, и золото происходит из земли, как свинец и другие металлы.

Харон. Ты говоришь о какой-то неслыханной глупости людей, если они такой любовью любят это бледное и тяжелое сокровище.

Гермес. Что касается Солона, то он, кажется, не принадлежит к таким влюбленным. Он, как видишь, смеется над Крезом и над его варварской хвастливостью и, как мне кажется, собирается о чем-то его спросить. Прислушаемся-ка.

12. Солон. Скажи мне, Крез, ты, значит, думаешь, что пифийский бог в какой-то мере нуждается в этих кирпичах?

Крез. Клянусь Зевсом, да, потому что у него в Дельфах нет ни одного такого посвящения.

Солон. Следовательно, ты думаешь сделать бога счастливым, если, сверх всего прочего, он приобретет еще золотые кирпичи?

Крез. А почему же нет?

Солон. Великая же бедность царит на небе, судя по твоим словам, Крез, если даже боги, когда им захочется золота, вынуждены посылать за ним в Лидию.

Крез. Так. Но где же в другом месте найдется столько золота, как у нас?

Солон. Скажи, пожалуйста, а железо водится в Лидии?

Крез. Не очень-то.

Солон. Значит, что получше, тем вы и бедны.

Крез. Каким же это образом железо оказывается лучше червонцев?

Солон. Если ты будешь отвечать мне совершенно спокойно, узнаешь это.

Крез. Спрашивай, Солон.

Солон. Кто лучше: те, кто спасает других, или те, кого они спасают?

Крез. Конечно, те, которые спасают.

Солон. Так вот, если Кир, как поговаривают, нападет на лидийцев, сделаешь ли ты мечи для войска из золота или тебе понадобится железо?

Крез. Ясно, что железо.

Солон. Но раз ты его не заготовишь, твое золото будет взято на копье и уйдет к персам.

Крез. Говори благоприятное, мой милый!

Солон. Пусть не сбудутся мои слова, но в итоге ты, как кажется, уже

Крез. Значит, ты хочешь, чтобы я богу посвятил железные кирпичи, а золото приказал сейчас же отправить обратно?

Солон. И железо самому богу не потребуется. Посвятишь ли ты медь или золото – все равно дар, посланный тобой богу, явится лишь приятной неожиданностью для других, которые рано или поздно им завладеют: для фокейцев, или беотийцев, или для самих дельфийцев, или для какого-нибудь тирана, или разбойника. Бога мало касаются дела твоих золотых дел мастеров.

Крез. Постоянно ты нападаешь на мое богатство и завидуешь ему.

13. Гермес. Не выносит лидиец, Харон, речи свободной и правдивой. Крезу кажется неслыханным делом, что бедный человек не раболепствует, а свободно высказывает приходящие в голову мысли. Но пройдет немного времени, и Крез, конечно, вспомнит Солона, когда сам должен будет как пленник взойти на костер по распоряжению Кира. Я на днях слышал, как пряха Клото сматывала каждому надлежащее количество пряжи. Между прочим, там стояло написанным, чтобы Крезу быть плененным Киром, Киру же самому найти смерть вон от той массагетки. Видишь эту скифскую женщину?.. Вот ту, что несется на коне, на белом?

Харон. Да-да!

Гермес. Это Томирида. Она отрубит голову Киру и бросит ее в наполненный кровью мех. А вон, видишь, сын его, юноша? Это Камбис. Он будет царем после своего отца и, наделав тысячи ошибок в Ливии и Эфиопии, кончит тем, что умрет сумасшедшим, убив Аписа.

Харон. Смех, смех да и только! А сейчас-то – кто на них взглянет, так высокомерны они с окружающими! Не поверишь, что скоро один превратится в пленника, а голова другого очутится в кровавом мешке.

14. Ну, а кто такой, Гермес, вон тот, застегнувший пряжками свой пурпурный плащ, в диадеме, которому повар подносит перстень из только что разрезанной рыбы:

В море, на острове, кажется, царь он, по гордой осанке.

Гермес. Ты уже хорошо подражаешь Гомеру, Харон. А тот, кого ты видишь, это Поликрат, тиран самосский, который считается наисчастливейшим человеком. Но даже и этот счастливец будет предан своим слугою Меандрием, вон тем, что стоит рядом с ним, сатрапу Орэту. Несчастный в несколько мгновений, упав с вершины счастья, будет распят на кресте. И об этом я слышал, как говорила Клото.

Харон. Здорово, почтенная Клото! Жги их! Режь им головы, добрейшая, распинай их, чтобы не забывали, что они люди. А покамест чем поднимаются они выше, тем большее будет потом их падение. То-то посмеюсь я, когда в голом путнике на моем челноке узнаю того или другого из них без порфиры, без венца, без золотого ложа.

15. Гермес. С этими так оно и будет. Ну, а рядовую толпу, Харон, ты видишь? Всех этих плавающих, воюющих, тяжущихся, возделывающих землю, наживающих проценты, просящих милостыню?

Харон. Я вижу какую-то пеструю сутолоку и жизнь, исполненную суматохи, и города их, похожие на ульи, в которых каждый обладает особым жалом и жалит соседа, а незначительное меньшинство, подобно шмелям, обижает и грабит слабейшего. Но это еще что за рой, незримо для них летающий вокруг?

Гермес. Это Надежды, Харон, и Страхи, Неведение и Наслаждение, Жадность, Гнев, Ненависть и тому подобное. Что касается Неведения, то оно живет на земле, замешавшись в среду людей, и поистине является полноправным членом их общежития. Также и Ненависть, Гнев, Зависть, Невежество, Нужда и Корыстолюбие. Страх же и Надежды носятся в воздухе: Страх обрушивается на людей и поражает их, иногда заставляя прятаться от ужаса, а Надежды витают над головой людей, но лишь кто-нибудь собирается схватить их – они, взлетая кверху, устремляются прочь и оставляют людей стоять с раскрытыми ртами, совсем как изнывающий по воде Тантал, которого ты видишь там, внизу…

16. Вглядись теперь пристальнее: ты различишь вверху и Мойр, прядущих каждому его веретено, на котором каждой судьбе приходится быть подвешенной на тонкой нити. Видишь, на каждого человека спускается с этих веретен словно какая-то паутина?

Харон. Я вижу над каждым чрезвычайно тонкую нить, но по большей части они переплетаются между собою: эта с той, та – с другой.

Гермес. Совершенно верно, перевозчик, ибо Рок судил одному быть убитым этим, а этому – другим. Или этому – наследовать имущество того, чья нить покороче, а тому, в свою очередь, – имущество вот этого. Нечто подобное этому показывает сплетение нитей. Итак, все висят, как видишь, на волоске. И вот этот, высоко подтянутый кверху, парит между небом и землей, но в скором времени пряжа, не выдержав долее тяжести, порвется, и он в своем падении наделает много шума, а другой, покачивающийся над самой землею, если и упадет, то растянется без шума, так что даже соседи еле расслышат его падение.

Харон. Как это все смехотворно, Гермес!

17. Гермес. До такой степени смешно, Харон, что сказать нельзя, слов не подобрать, в особенности когда видишь, как люди хлопочут сверх меры и среди своих ожиданий вдруг уходят прочь, похищенные добрейшей Смертью. Вестники и слуги Смерти весьма многочисленны, как ты сам видишь: лихорадки, горячки, чахотка, воспаления легких, кинжалы разбойников, чаши с ядом, судьи, тираны. Однако об этом совсем ни одной мысли не приходит на ум человеку, пока дела обстоят хорошо, но стоит человеку поскользнуться, и начинаются охи, ахи и вздохи. А если бы люди с самого начала поняли, что они смертны и что, проведя в жизни свой недолгий срок, они уйдут, ничего земного не захватив с собой, как будто пробудившись ото сна, люди и жили бы скромнее, и меньше печалились, умирая. Ныне же они возымели надежду вечно пользоваться настоящим, и, когда слуга Смерти, представ, позовет их и уведет, окованных горячкой или чахоткой, люди негодуют на увод, потому что вообразили заранее, будто их никогда не оторвут от этого настоящего. Иначе в какое смятение пришел бы вон тот человек, хлопотливо отстраивающий свой дом и понукающий рабочих, если бы узнал, что постройку-то он доведет до конца, но, настлав крышу, уйдет прочь и оставит наследника наслаждаться домом, не успев, бедняжка, пообедать в нем? А вот другой, который радуется, что жена родила ему сына, угощает по этому случаю друзей и дает сыну имя своего отца, как ты думаешь, если бы он знал, что мальчик, достигнув семи лет, умрет, стал бы он радоваться его рождению? А причина в том, что он видит вон этого отца, счастливого своим сыном-атлетом, победителем на олимпийских играх, соседа же его, который хоронит своего ребенка, не видит и не знает, на какой ниточке висит его собственный сын! А те, что спорят о межевых камнях, –

18. Харон. Смотрю я на все это и спрашиваю себя: что же за сладость людям в жизни и что именно они в ней теряют с таким неудовольствием? Ведь вот поглядеть на царей, которые кажутся еще наиболее счастливыми, и что же? Помимо непрочности и, можно сказать, двусмысленности их судьбы, найдешь, что неприятностей у них больше, чем радостей: все виды страха, волнений, ненависти, покушений, гнева и лести – вот среди чего живут они все. Я уж не говорю о печалях, болезнях, страданиях – они, конечно, властвуют над всеми людьми одинаково. А теперь посуди сам: какова должна быть жизнь простых смертных, если даже царям скверно живется?

19. Мне хочется, Гермес, тебе сказать, что напомнили мне люди и вся их жизнь.

Ты, наверное, не раз видел пузыри, вскакивающие на воде под падающим сверху источником. Я говорю про те пузыри, из которых образуется пена. Так вот, одни из них невелики, сразу же лопаются и исчезают, иные же держатся дольше и, поглощая другие, приближающиеся к ним, сами раздуваются чрезмерно и достигают больших размеров, однако рано или поздно и они обязательно лопаются, так как иначе и быть не может. Такова и жизнь человеческая. Все люди надуты воздухом – кто больше, кто меньше. Для одних краткосрочным и быстротечным является это дуновение, другие же исчезают вместе с возникновением. Ведь лопнуть неизбежно должны все.

Гермес. У тебя, Харон, сравнение получилось ничуть не хуже, чем у Гомера, который уподобляет род людской листьям.

20. Харон. Так вот каковы они, эти люди, Гермес, и тем не менее ты видишь сам, что они делают и с каким честолюбием оспаривают друг у друга власть, почести и богатство, хотя им придется все это оставить и явиться к нам только с одним оболом. И знаешь, раз уж мы забрались на такую высоту, я, пожалуй, крикну во все горло и посоветую людям не трудиться по-пустому, а жить, имея постоянно перед глазами Смерть. Я закричу им: «Пустые люди! Чего вы хлопочете? Не выбивайтесь из сил, ведь не всегда вы будете жить! И все, что кажется для вас важным здесь, не является постоянным, и, умирая, никто ничего не унесет с собой. Голым уйдет отсюда он сам, – так суждено роком, – а его дом, поле и золото всегда будут переходить из рук в руки, меняя хозяев». Как ты думаешь, если я крикну им во всеуслышание что-нибудь в этом роде, разве не принесет это большой пользы им в жизни и не сделает людей более благоразумными?

21. Гермес. О, мой дорогой! Ты не знаешь, что Неведение и Обман привели их в такое состояние, что им и буравом не просверлить ушей – так они забили уши воском, совсем как Одиссей своим товарищам из страха перед пением Сирен! Где же им услышать тебя, хотя бы ты лопнул от крика! Ибо то самое, в чем у вас проявляется сила Леты, здесь производится Неведением. А впрочем, есть среди людей небольшое число и таких, которые не наполнили уши воском, но, стремясь к истине, зорко вглядываются в происходящее и понимают, каково оно действительно.

Харон. Так крикнем хоть им?

Гермес. И это лишнее – говорить им то, что они сами знают. Посмотри, как в стороне от толпы они насмехаются над происходящим. Нигде и никогда эти люди не находят в нем удовлетворения, но явно собираются уже бежать от жизни к вам, ибо остальные ненавидят их за то, что они обличают их невежество.

Харон. Превосходно! Вот славные люди! Но только как их мало, Гермес!

Гермес. Довольно и этих… Однако пора. Давай спускаться.

22. Харон. Еще одну вещь, Гермес, хотелось мне видеть. Покажи, и задача проводника будет выполнена тобой в совершенстве! Хотелось посмотреть склады тел, места, где люди их зарывают.

Гермес. Могилами, Харон, курганами и кладбищами называются эти места. А впрочем, вон они, видишь перед стенами городов эти холмики, плиты и пирамиды? Это все и есть склады мертвых и телохранилища.

Харон. Зачем же эти украшают камни венками и мажут их миррой? А те так даже сложили перед насыпью костер и, вырыв какое-то углубление, сжигают роскошные яства и льют в эту яму, по-видимому, вино и молоко с медом.

Гермес. Не знаю, перевозчик, к чему это тем, кто в Аиде. Впрочем, люди верят, что выпущенные из-под земли души, летая кругом, вкушают, насколько возможно, запах сжигаемого жира и пьют из ямы молоко и мед.

Харон. Пьют и едят те, чьи черепа совершенно иссохли? Впрочем, смешно говорить об этом тебе, который ежедневно сводит умерших вниз! Ты, стало быть, знаешь, могут ли они снова подняться наверх, очутившись под землей. Забавно было бы твое положение, Гермес, если бы ты, и без того имея немало хлопот, должен был не только сводить умерших вниз, но и снова выводить наверх, чтобы они могли напиться. Ах, глупцы! О безумие! Не знаете вы, какими пограничными знаками разграничены мир мертвых и мир живых и что значит быть у нас! Не знаете вы, что

Мертв одинаково легший без гроба и гроб получивший,

Та же здесь честь и Иру, и сильному Агамемнону,

Равным стали Ферсит и сын лепокудрой Фетиды.

Все одинаково – только усопших бессильные тени,

Голые бродят и тощие по асфоделову лугу.

23. Гермес. Геракл! Сколько же вычерпал Гомера! Но раз уже ты напомнил мне, я хочу еще показать тебе курган Ахилла. Видишь, вон тот, у моря? Это Сигей троянский, а как раз напротив в Ретее похоронен Аякс.

Харон. Невелики, Гермес, их курганы… А заодно уж покажи мне знаменитые города, о которых идет молва у нас внизу: Ниневию Сарданапала, Вавилон, Микены, Клеоны и самый Илион. Да, помню, много народу я оттуда перевез! Столько, что целых десять лет не мог вытащить на берег и проветрить мое суденышко.

Гермес. Ниневия, перевозчик, уже погибла, и следа от нее больше не осталось, не скажешь даже, где она и была. Вавилон же – вон тот город с прекрасными башнями и высокой стеной вокруг. В недалеком будущем и его придется разыскивать, как Ниневию. Ну, а Микены, Клеоны и в особенности Илион мне и показывать тебе стыдно. Я уверен, спустившись вниз, ты задушишь Гомера за велеречивость его поэм. А между тем в старину города эти были богаты, нынче же умерли и

Харон. Вот тебе и слава, Гомер, и громкие имена «Широкие стогна святого Илиона» и «крепкозданные Клеоны»!..

24. Но, между прочим, что это там за люди ведут войну? Из-за чего они убивают друг друга?

Гермес. Перед тобой аргосцы и лакедемоняне, Харон. А это вот полумертвый стратег Офриад, который собственной кровью делает надпись на памятнике победы.

Харон. Из-за чего ж у них война, Гермес?

Гермес. Из-за этой самой равнины, на которой происходит битва.

Харон. Что за глупость! Они не знают, что у Эака каждый получит едва лишь пядь земли, хотя бы он приобрел весь Пелопоннес, а равнину эту в другие времена другие люди не раз еще будут вспахивать и плугом до основания снесут победный трофей.

Гермес. Да, так оно и будет… Ну, а нам с тобой пора спускаться. Поставим все горы снова на место и разойдемся. Я пойду, куда меня посылали, а ты – к своему перевозу. Немного погодя я и сам явлюсь, тебе ведя покойников.

Харон. Доброе дело ты сделал, Гермес! Навсегда запишу тебя в число моих благодетелей. Благодаря тебе я много приобрел, путешествуя на землю…

Так вот она, жизнь этих злосчастных людей: цари, золотые кирпичи, гекатомбы, сражения! А о Хароне никто ни слова не сказал!

Про Геракла

1. Геракла кельты называют на своем местном языке Огмием, причем изображают этого бога в очень странном виде: он у них оказывается глубоким стариком с плешью на темени, с совершенно седыми остатками волос на затылке, с кожей, сморщенной и загорелой до черноты, как у старых мореходов. Скорее можно было бы предположить, что перед нами один из подземных обитателей Тартара, какой-нибудь Харон или Иапет, – словом, кто угодно, только не Геракл. Но и в таком образе Огмий сохраняет все же снаряжение Геракла: львиная шкура накинута, палицу держит в правой руке, колчан подвешен, и натянутый лук выставляет вперед левой рукой – словом, что касается снаряжения, это настоящий Геракл.

2. Я думаю, признаться, что кельты в насмешку над эллинскими богами придают Гераклу столь противный обычаю вид и подобным изображением бога мстят ему за то, что он однажды совершил нападение на землю их и угнал добычу, когда в поисках стад Гериона он пробежал большую часть западных стран.

3. Впрочем, самое непонятное в этом изображении – еще впереди. Дело в том, что этот Геракл, хотя и старик, влечет за собой целую толпу людей, причем все привязаны за уши. А привязью служат тонкие цепочки из золота и электрона, сработанные и подобные прекраснейшим ожерельям. И вот, люди, увлекаемые столь слабой цепью, даже не помышляют о бегстве, хотя они могли бы легко убежать. Вообще не сопротивляются и ногами не упираются, не откидываются всем телом назад, борясь с увлекающей цепью, напротив, со светлыми и радостными лицами они следуют за уводящим их богом и, славословя его в один голос, сами спешат и, желая забежать вперед, ослабляют узы и, кажется, опечалены будут, если получат свободу. Не премину я рассказать и о том, что показалось мне в этом изображении всего неуместней: не зная, куда прикрепить концы цепочек, – так как правая рука Геракла уже занята палицей, а левая – луком, – художник просверлил кончик языка, заставив бога языком увлекать пленников, и он ведет их таким образом, повернув к ним лицо и улыбаясь им.

4. Я долго стоял, глядя на это изваяние, дивясь, недоумевая и возмущаясь. Тогда один кельт, стоявший рядом со мной, не чуждый, как обнаружилось, эллинской образованности, – один из местных философов, я полагаю, – обратился ко мне на безукоризненном греческом языке и сказал: «Я разрешу тебе загадку этого изображения, чужестранец. Я вижу по тебе, что ты совершенно сбит с толку. Мы, кельты, в отличие от вас, эллинов, не думаем, что Слово – это Гермес, но Гераклу его уподобляем, так как последний гораздо сильнее Гермеса. Не дивись и тому, что бог изображен стариком, ведь одно только Слово имеет склонность в старости как раз являть совершенный расцвет, если, конечно, не лгут ваши поэты, говоря, что

…в сердце у юноши ветер гуляет,

старик же

Всегда найдет слова мудрее, чем юнец.

Так точно и у вашего Нестора течет мед из уст, и троянские старцы рассыпают лилейные цветы красноречия, насколько я помню, поэт называет лилиями цветы.

5. Таким образом, если этот старик, Геракл, – Слово, увлекает людей, за уши привязанных к его языку, то и в этом ты не найдешь ничего странного, зная близкое родство ушей с языком. И ничуть это не оскорбительно для бога, что язык у него просверлен. Вот, я припоминаю ямбы одной из ваших комедий, которые тоже мне знакомы:

…да, да: всегда

У болтунов просверлен кончик языка.

6. Вообще мы полагаем, что и сам Геракл, бывший человеком мудрым, при помощи слова совершил все свои деяния и побеждал большей частью силой убеждения. Например, стрелы его – это, по-моему, острые слова, меткие, быстрые, пронзающие сердце. Недаром и вы утверждаете, что слова «крылаты».

7. Так говорил этот кельт. И вот, когда я по случаю нынешнего моего выступления здесь перед вами спрашивал самого себя, прилично ли будет мне, человеку уже таких почтенных лет, давно переставшему говорить перед слушателями, снова отдавать свои речи на голосование столь многочисленного судилища, мне как раз пришло на память это изваяние. Я очень боялся, что, пожалуй, кому-нибудь из вас мой поступок покажется мальчишеским, не по возрасту легкомысленным и что после него какой-нибудь начитанный в Гомере юноша выбранит меня, сказавши:

Сила твоя сокрушилась, теснит тебя тяжкая старость,

На ноги слаб твой слуга, и медлительны сделались кони,

– насмешливо намекая последним стихом на мои ноги. Но, как вспомню о моем старике – Геракле, – чувствую себя способным все сделать и не стыжусь отважиться на столь великий подвиг, ровесником будучи тому изваянию.

8. Итак, прощайте и сила, и быстрота ног, красота и все, чем мило нам тело! И Эрос, твой Эрос, теосский певец, поглядев на меня, на мою бороду с проседью, пусть улетает прочь, взмахнув золотыми отливами крыльев, – я отвечу: «Что до того Гиппоклиду?»

Но в слове разумном теперь мне было бы самое время стать вновь молодым, и зацвести, и заколоситься, и увлекать как можно больше людей за собой,

Видите, как я уговариваю себя не огорчаться моими годами, моей старостью. И поэтому отважился ныне спустить на воду давно уже стоявшее на суше суденышко, оснастив его, насколько позволили средства, и снова выйти в открытое море.

Будьте же и вы благосклонны, о боги, и наполните парус, ибо сейчас всего больше нуждаемся мы в крепком попутном и дружеском ветре, чтобы о нас, если достойны того окажемся, кто-нибудь сказал словами Гомера:

Вот так бедра – глядите – старик под лохмотьями

прятал!

Про Диониса

1. Когда Дионис повел свое войско против индусов (почему бы и мне, в самом деле, миф не рассказать вам вакхический), говорят, с таким пренебрежением на первых порах встретили бога тамошние жители, что смеялись над наступлением и, пожалуй, даже жалели храбреца, который немедленно, конечно, будет растоптан слонами, если вздумает оказать им сопротивление. И неудивительно, по-моему, ведь от лазутчиков жители слышали о войске Диониса странные сообщения: его боевые силы целиком-де состоят из женщин, потерявших рассудок и охваченных буйным помешательством. Эти женщины увенчаны плющом, одеты в оленьи шкуры, в руках у них небольшие копья без железных наконечников, сплетенные из плюща, и какие-то легкие маленькие щиты, издающие гул, едва только к ним прикоснешься (за щиты они принимали бубны), кроме того, в этом войске, говорили, имеются в небольшом числе какие-то голые деревенские парни, отплясывающие весьма неприличную пляску, хвостатые и с прорезывающимися рожками, как у только что появившихся на свет козлят.

2. А сам военачальник едет на колеснице, запряженной леопардами, совершенно безбородый, не имея даже признака пушка на щеках, рогатый, виноградными гроздьями увенчанный, повязкой по кудрям повитый, в пурпурном плаще и в золотых сандалиях. У полководца два помощника. Один приземистый старик, несколько тучный, пузатый, курносый, с большими торчащими кверху ушами, с неверной походкой, опирающийся на дроковую трость и почти все время верхом на осле разъезжающий. Помощник тоже в плаще шафранного цвета и, по-видимому, как военачальник, пользуется чрезвычайным доверием верховного вождя. Второй – чудовищный человек: снизу он похож на козла, с косматыми бедрами, с рогами на голове, длиннобородый, гневный и страстный; в левой руке у него – пастушья свирель, а в правой – поднятая кверху кривая палка. В таком виде он прыжками носится по всему лагерю, женщины боятся его, встряхивают при его приближении летящими по ветру волосами и кричат: «Эв-ое! эв-ое!» – по-видимому, призывая этим своего властелина. Женщины уже расхитили мелкий скот, ягнята растерзаны живьем, так как они пожирают мясо сырым.

3. Такие получая вести, жители Индии во главе с царем смеялись, разумеется, и даже войско собирать и двигать навстречу наступлению не считали нужным, и самое большее – намеревались выслать против войска женщин, если враги подойдут ближе. Жителям Индии одерживать победу казалось стыдно: убивать обезумевших женщин, вождя в женской повязке, маленького пьяного старика, того, второго, полувоина, и голых плясунов – весь этот смешной сброд. Но когда пришли вести, что бог огнем уже опустошает страну и города вместе с жителями выжигает, что леса горят, что скоро вся Индия будет одним сплошным пожаром, ибо оружие Диониса – огонь, от отца им воспринятое, от его перуна, тут уже все поспешно схватились за оружие, слонов оседлали и взнуздали, башни на них боевые поставили и выступили навстречу врагу, все еще насмехаясь над ним, но уже испытывая гнев, спеша в порошок стереть вместе со всем войском этого безбородого воителя.

4. Когда войска сошлись ближе и увидали друг друга, то индийцы поставили слонов впереди и двинули фалангу на неприятеля. Дионис же сам повел в бой середину своих сил, поручив начальство над правым крылом Силену, а над левым – Пану. Во главе отдельных отрядов и отделений были поставлены сатиры. Общим боевым кличем было «эв-ое!» Тотчас загудели тимпаны, а кимвалы подали знак к бою. Один из сатиров, схватив рог, затрубил пронзительно, осел Силена воинственно взревел, менады завыли и прыжками ринулись вперед, опоясавшись змеями и обнажив железные наконечники тирсов. Индийцы же и слоны немедленно повернули обратно и в полном беспорядке бросились бежать, не дождавшись даже, пока сойдутся с врагом на расстояние пущенной стрелы. И кончилось дело тем, что индийцы оказались побежденными, были схвачены и уведены в плен теми, над кем до сих пор смеялись, на деле уразумев, что не следует по первым слухам проникаться презрением к незнакомому врагу.

5. «Но, ради Диониса, скажи, к чему нам твой Дионис?» – спросят, пожалуй, меня. «А к тому, отвечу я, что, по-моему…» Но будьте милостивы, во имя Харит, не предполагайте, будто я потерял рассудок или совершенно пьян, если мои дела уподобляю божественным! Люди очень часто перед новыми для них речами – вот и перед моими, например, – оказываются в положении, напоминающем моих индийцев: слушатели думают, что они всегда услышат какие-нибудь насмешливые, шутливые и вообще очень забавные речи, и уверены в этом, не знаю какое создав себе о нас мнение. Одни поэтому вовсе не приходят, считая совершенно ненужным утруждать свой слух распевающими менадами и прыгающими сатирами и спускаться ради этого со своих слонов. Другие, явившись в надежде послушать нечто в указанном роде и обнаружив вместо плюща железное острие, не решаются и при таком повороте дела выразить свое одобрение, приведенные в смятение неожиданным открытием. Но я смело заявляю: если и сейчас, как когда-то раньше, угодно вам будет присутствовать при наших таинствах, если пришедшие старинные сотрапезники припомнят наши общие веселые песни былых времен и не станут презирать сатиров и силенов, но начнут пить из этого кубка вдосталь, то они и сами преисполнятся Дионисом и не раз вместе с нами воскликнут «эв-ое!».

6. Однако пусть слушатели поступают, как им приятнее: каждый волен слушать или не слушать, – я же, поскольку мы продолжаем находиться в Индии, хочу рассказать вам и еще одно происшествие, тоже имеющее кое-какое отношение к Дионису и не чуждое тому, чем мы занимаемся сейчас. Есть в Индии племя махлеев, что живет по левому берегу реки Инда и, если смотреть по течению, доходит вплоть до самого океана. У этих-то махлеев находится роща, обнесенная оградой, не слишком обширная, но образующая густую сень: пышно разросшийся плющ и виноград образуют вместе густую тень. В роще – три источника самой прекрасной и прозрачной воды: один источник – Сатира, другой – Пана, и третий – Силена. И раз в году приходят индусы в эту рощу, когда справляют

7. Что происходит с юношами, когда они выпивают этой воды, и на что взрослые мужи отваживаются, одержимые Паном, долго было бы рассказывать. Но что делают старцы, опьянившись водой источника, – об этом будет не лишним сказать. Итак, когда старик напьется из источника и Силен овладеет им, тотчас на долгое время он становится безгласным и похожим на человека, у которого отяжелела голова после изрядной попойки, затем вдруг в нем рождается ясность речи, громкий голос и звонкий звук, и он, только что бывший совершенно немым, становится чрезвычайно разговорчивым: даже зажав ему рот, ты, пожалуй, не помешаешь ему болтать не переставая и сплетать бесконечные речи. Впрочем, все разумно и прилично, и, как у того гомеровского оратора, слова из него как «снежные хлопья зимою» летят друг за другом.

И мало будет сравнить старцев с лебедями. Есть еще что-то напоминающее стрекотание кузнечиков, чистое и проворное, в тех разговорах, которые они заводят до глубокого вечера. Позднее, когда опьянение уже оставит их, они замолкают и возвращаются в свое прежнее состояние. Однако о самом удивительном я еще не сказал, а именно: если старик остановится в середине речи, которую произносил, не закончив ее, так как закатившееся солнце помешало ему дойти до последнего слова, то на следующий год, напившись из источника, он снова начинает говорить с того самого места, на котором в прошлом году опьянение покинуло его.

8. Пусть теперь, следуя Мому, моя насмешка обратится на меня самого, и, клянусь Зевсом, я не стану присоединять еще и нравоучение, вы ведь и сами уже видите, чем я напоминаю эту басню. Итак, если я в моей речи иной раз сбивался с пути, опьянение повинно в этом. Если же разумным показалось вам то, что я говорил, значит, Силен был ко мне милостив.

О сирийской богине

1. В Сирии неподалеку от реки Евфрат находится город, называется он «священным» и посвящен Гере ассирийской. Как мне кажется, имя его возникло не при заселении города, и в древности он имел другое имя. Современное же нам наименование возникло лишь после того, как в городе стали справляться великие празднества.

Вот об этом городе я хочу рассказать и о том, что в нем находится; рассказать о правилах, которыми руководствуются при священнодействиях, о празднествах, которые там совершаются, и жертвоприношениях, которые там выполняются. Расскажу также и предания об основании святилища, об условиях, при которых оно возникло. Пишу я, будучи ассирийцем, и передаю то, что видел своими глазами, а все, что произошло до меня, я рассказываю со слов жрецов.

2. Первые из народов, которых мы знаем, – египтяне – как говорят, получили представление о богах, основали святилища, устроили священные участки и празднества. Они первые узнали святые имена и священные предания. От египтян спустя некоторое время сказания о богах перешли к ассирийцам. Они также построили святилища и храмы, воздвигли в них статуи и поставили священные изображения.

3. Однако в глубокой древности у египтян храмы были без изображения богов, и в Сирии находятся святилища, почти одновременные египетским. Большинство из них я сам видел, например, храм Геракла в Тире, но не того Геракла, которого воспевают эллины, тот, о котором я говорю, гораздо древнее, – это тирский герой.

4. В Финикии есть также и другое великое святилище, которым владеют сидоняне, как говорят местные жители, оно посвящено Астарте. Мне кажется, что Астарта – это та же Селена. Впрочем, один из финикийских жрецов мне рассказывал, что храм этот посвящен Европе, сестре Кадма и дочери царя Агенора. После исчезновения Европы финикияне выстроили ей храм, они рассказывают священное предание о том, как красота Европы возбудила в Зевсе любовь и как он, превратившись в быка, похитил ее и прибыл с нею на Крит. То же слышал я и от других финикиян. И на сидонских монетах постоянно встречается изображение Европы, сидящей на быке-Зевсе. Тем не менее сидоняне отрицают, что храм их посвящен Европе.

5. Есть у финикиян и еще одно святилище, уже не ассирийское, а египетское. Оно было перенесено в Финикию из Гелиополя. Сам я его не видел, но слышал, что оно большое и очень древнее.

6. Видел я в Библе великое святилище Афродиты библосской, в котором справляются оргии в честь Адониса. Я ознакомился и с ними. Говорят, что оргии эти установлены в честь Адониса, раненного в этой стране вепрем. В память о его страданиях местные жители ежегодно подвергают себя истязаниям, оплакивают Адониса и справляют оргии, а по всей стране распространяется великая печаль. Затем, когда прекращаются удары и перестают плачи, приносят жертву Адонису как умершему и на следующий день рассказывают, что он жив и удалился на небо. В то же время они бреют себе головы, как египтяне, когда умирает Апис. Если же какая-нибудь женщина не хочет остричь свои волосы, то ее подвергают следующему наказанию: в течение одного дня она должна стоять на площади и продаваться, доступ на площадь открыт тогда только иностранцам, а плата, получаемая от них женщиною, приносится в дар Афродите.

7. Некоторые из жителей Библа говорят, что египетский Озирис погребен у них и что оргии и траур совершаются не в честь Адониса, а в честь Озириса. Я расскажу, на каких основаниях они считают себя вправе утверждать это.

Каждый год из Египта в Библ прибывает голова, плывущая по морю в течение семи дней. Ветры сами направляют ее в чудесном плавании. На своем пути она никогда не сворачивает в сторону, а приплывает прямо в Библ. Все это похоже на настоящее чудо. Это происходит каждый год. Случилось и при мне, когда я был в Библе. Я сам видел эту библосскую голову.

8. В стране Библа есть еще и другое чудо – это река, текущая с Ливанских гор в море. Имя ее – Адонис. Каждый год она меняет свой цвет, делаясь кровавой. Впадая в море, она окрашивает его на далекое пространство и тем указывает библосцам время великой печали. Рассказывают, что в эти дни на Ливане получает рану Адонис и что его кровь, стекая в реку, меняет ее цвет. Отсюда река и получила свое имя. Так думает большинство. Мне же один библосец указал на другую, по его мнению, истинную причину этого явления. «Чужестранец, – сказал он мне, – Адонис-река протекает по Ливану, почва которого имеет красноватый оттенок. Свирепые ветры, поднимающиеся в эти дни, несут эту землю с большою примесью сурика

9. Я поднялся также на расстояние однодневного перехода вверх на Ливан из Библа, так как узнал, что там находится древний храм Афродиты, построенный Киниром. Я осмотрел его, и он действительно оказался древним. Таковы великие древние святилища Сирии.

10. Из всех этих великих святилищ ни одно не является таким, как, мне кажется, то, которое находится в Гелиополе; ни одно святилище и ни одну местность вокруг не считают более почитаемыми и священными. В святилище находится много драгоценных вещей, древних посвящений, много удивительных предметов и божественных изображений. В нем часто бывает заметно присутствие богов, ибо изображения в нем покрываются путом, двигаются и дают прорицания. Когда святилище закрывается, то в самом храме часто раздается крик, – это многие слышали. Также и по богатству святилище это среди всех известных мне занимает первое место, так как к нему стекаются деньги из Аравии, Финикии, Вавилона и Каппадокии, приносят их также киликийцы и ассирийцы. Я осматривал в храме и тайные его хранилища, в них я видел много одежд и прочее, что сделано одно из серебра, другое из золота. Ни в одной стране я не наблюдал столь многолюдных празднеств и торжеств.

11. О том, сколько лет святилищу и какой богине оно посвящено, мне случалось слышать много преданий – священных, светских и наконец совершенно сказочных. Одни из них напоминают сказания варваров, другие – рассказы эллинов. Я передам содержание всех этих преданий, хотя сам не приемлю ни одного из них.

12. Большинство считает, что это святилище основано Девкалионом Сисифейским, тем самым, при котором произошел великий потоп. В Греции я слышал предание о Девкалионе, которое рассказывают о нем эллины. Оно заключается в следующем. Теперешние люди, наше поколение, не есть первое, так как первое поколение все погибло. Люди нашего времени принадлежат ко второму поколению, родоначальником которого был Девкалион. О первых людях рассказывают, что они были гордыми и надменными, творили беззакония, не соблюдали клятв, не оказывали гостеприимства чужеземцам, не помогали ищущим защиты. За эти преступления их постигло великое бедствие. Внезапно из недр своих земля извергла огромное количество воды, разразились страшные ливни, разлились реки, море высоко поднялось. От всего этого все покрыла вода, и все погибли. Девкалион один только из всех людей был спасен для второго поколения за свою мудрость и благочестие. Спасся же он следующим образом. У него был большой ковчег, в него Девкалион заставил войти своих детей и жен и сам вошел туда. Пока он входил, к нему пришли свиньи, лошади, львы, змеи и другие твари, живущие на земле, – все попарно. Девкалион принял их в свой ковчег, и они ему не причинили вреда, а между собою жили, по божьему велению, в великой дружбе. Все вместе они плавали до тех пор, пока вода покрывала всю землю. Вот что о Девкалионе рассказывают эллины.

13. Относительно дальнейшего удивительную историю передают жители Гелиополя. Они говорят, что в их стране образовалась огромная расселина в земле и поглотила всю воду. После того как это случилось, Девкалион поставил алтарь и воздвиг над расселиной храм Гере. Я сам видел эту расселину, которая находится под храмом. Она очень мала. Была ли она больше в древности и лишь теперь уменьшилась, я не знаю. Во всяком случае, та, которую я видел, очень невелика. В память об этом событии установлен следующий обряд. Дважды в год в этот храм доставляется вода с моря, ее несут не только жрецы, но также и многие жители Сирии и Аравии. Иные даже из-за Евфрата отправляются к морю, чтобы нести воду. Сначала ее выливают в храме, потом она стекает в расселину, которая хоть и невелика, но все же поглощает большое количество воды. Совершающие этот обряд говорят, что он установлен Девкалионом в память о постигшем его несчастьи и чудесном спасении. Таково их древнее предание о святилище.

14. Другие думают, что это святилище основала Семирамида Вавилонская, от которой осталось много сооружений в Азии. Но она построила его не в честь Геры, а в честь своей матери Деркету. Я видел в Финикии изображение этой Деркету – странное зрелище: верхняя часть представляет собою женское туловище, тогда как нижняя, от бедер до ног, сделана в виде рыбьего хвоста. Но изображение Деркету, находящееся в Гелиополе, выполнено целиком в виде женщины. Основания для этого предания не вполне ясны. Жители Гелиополя считают рыб священными и никогда к ним не прикасаются, птиц они едят всех и не употребляют в пищу только голубя, так как его они считают священным. По-видимому, это делается ради Деркету и Семирамиды, так как Деркету имеет форму рыбы, а Семирамида под конец своей жизни превратилась в голубя. Я охотно соглашаюсь, что храм этот сооружен Семирамидою, но мне не верится, чтобы он был посвящен Деркету, ведь и некоторые египтяне не едят рыбы, однако они делают это вовсе не в угоду Деркету.

15. Существует и другое священное предание, я слышал его от одного мудрого мужа, а именно: богиня – Рея, а храм – произведение Аттиса. Аттис был родом из Лидии и первый научил людей справлять оргии в честь Реи, и все, что совершают на этих оргиях фригийцы, лидийцы и самофракийцы, они узнали от Аттиса. Когда Рея его оскопила, он перестал быть мужчиной, стал похож на женщину, одевался в женскую одежду и, скитаясь по всей земле, справлял оргии, рассказывая о постигшей его участи и воспевая Рею. Между прочим побывал он и в Сирии, и так как живущие по ту сторону Евфрата не оказали ему должного гостеприимства и не приняли его оргий, то он основал святилище в Гелиополе. За достоверность этого предания говорит то, что изображение богини гелиопольского храма во многих отношениях похоже на Рею: богиню несут львы, в руках у нее – тимпан, на голове – башня. Подобным образом Рею изображают лидийцы. Там же мудрый муж в подтверждение своего мнения указывал на галлов, которые служат в святилище и вовсе не в честь Геры изувечивают себя, а в честь Реи и в подражание Аттису.

Все это мне кажется довольно правдоподобным, хотя и не достоверным. Я знаю другую, гораздо более вероятную причину этого оскопления.

16. Больше доверия внушает мне воззрение тех, которые, в согласии с эллинами, считают, что храм этот посвящен Гере и воздвигнут Дионисом, сыном Семелы. Действительно, Дионис по дороге в Эфиопию проходил и через Сирию. Да и

17. Вот что говорят о строении храма, как он возник и кто его соорудил.

Говорят, что в древности на месте современного храма стоял другой, впоследствии разрушенный временем. Нынешний же храм построен Стратоникой, женой ассирийского царя.

Мне кажется, это была та самая Стратоника, которую любил ее пасынок, чья страсть была открыта проницательным врачом царя. Когда на юношу обрушилась эта беда, он в безвыходном положении подчинился тяжелому злу, молча заболел. Он лежал, не чувствуя никакой боли, но лицо его побледнело, а тело чахло день ото дня. Врач не видел никаких признаков болезни и догадался, что юноша болен от страсти. Затаенную же любовь можно распознать по слабости глаз, по голосу, цвету лица, слезам. Зная это, врач сделал следующее: положив правую руку на сердце юноши, он призывал по очереди всех домашних. Кто бы ни входил в комнату больного, он оставался спокоен, но лишь только вошла мачеха, он весь задрожал, покрылся потом, изменился в лице, и сердце его усиленно забилось. По этим признакам врач угадал тайную страсть юноши.

18. Его он излечил следующим образом. Врач позвал сильно встревоженного отца и сказал ему: «Твой сын страдает не от болезни, а от греховного чувства. Он ничем не болен, но одержим безрассудной страстью. Страсть эта никогда не будет удовлетворена, так как он любит мою жену, которую я ни за что не отдам ему». Врач с умыслом придумал эту ложь.

Отец тотчас же стал просить его: «Ради мудрости твоей и ради врачебного искусства, не губи моего сына. Ведь не по собственному желанию подвергся он этому несчастию, он не волен в своей болезни. Не навлекай же из ревности к нему горе на все царство и, будучи сам врачом, не губи его» – так говорил отец, не зная истины. «Ты совершишь беззаконие, – отвечал ему врач, – если отнимешь у меня жену и тем нанесешь обиду врачу. Как бы ты сам поступил, если бы сын твой полюбил твою жену? Ведь подобной жертвы требуешь ты от меня». Отец ему на это ответил, что он ни за что не оставил бы у себя жены, если бы ему пришлось из-за нее потерять сына, когда бы тот полюбил собственную мачеху, ибо далеко не одно и то же несчастье – потерять жену или сына. Услышав эти слова, врач сказал: «Не меня ты должен просить, ведь это твою жену он любит. То, что я говорил прежде, было лишь хитростью». Эти доводы убедили царя. Он отдал сыну и жену, и царство, а сам ушел в Вавилонию. Там он основал город, названный по его имени, где и скончался.

Вот что рассказывают о враче, который открыл любовь юноши и так искусно вылечил ее.

19. Эта-то вот Стратоника, живя еще с первым мужем, увидела однажды во сне, что Гера дает ей приказание построить в Гелиополе храм в ее честь и угрожает в случае неповиновения страшными бедствиями. Стратоника сначала не обратила на это внимания, но, когда ее постигла тяжелая болезнь, она рассказала свой сон мужу и, желая умилостивить Геру, дала обет выстроить ей храм. После этого она немедленно выздоровела, и муж послал ее в Гелиополь. Он дал ей много денег на постройку и большой отряд войска для охраны. Признав к себе одного из своих друзей, очень красивого юношу по имени Комбаб, царь сказал ему: «За твою доблесть, Комбаб, я люблю тебя больше всех наших друзей и высоко ценю тебя за мудрость и привязанность к нам, которую ты всегда проявлял. Теперь мне нужна твоя верность, так как я хочу, чтобы ты сопровождал мою жену и вместо меня построил бы святилище и распоряжался войском. Когда ты вернешься, ты будешь у нас в великом почете». В ответ на это Комбаб стал умолять царя не посылать его, не поручать ему непосильного дела, не доверять ему жены и постройки святилища. Комбаб боялся этого поручения из-за того, чтобы впоследствии царь не стал ревновать его к Стратонике, которую он должен был сопровождать один.

20. Но так как царь был непреклонен, то Комбаб попросил отсрочки на семь дней, как бы для одного очень важного дела, после исполнения которого он мог бы свободно отправиться в путь. На эту просьбу он легко получил согласие царя. Придя домой, он бросился на землю и стал горько жаловаться: «О, я, несчастный! К чему мне это доверие? Зачем мне это путешествие, злополучный конец которого я предвижу? Ведь я молод, мне придется сопровождать красивую женщину. Мне предстоят страшные несчастия, если только я не уничтожу самую возможность их возникновения. Я должен принести тяжелую жертву, которая вполне освободит меня от страха».

Решив так, Комбаб оскопил себя и отсеченную часть тела положил вместе с миррой, медом и другими благовониями в небольшой сосуд, приложив печать, которую всегда носил при себе. Потом он принялся лечить рану и вскоре оправился настолько, что был в состоянии предпринять путешествие. Тогда он пошел во дворец и в присутствии многих дал царю сосуд и сказал: «Господин мой, этот драгоценный сосуд лежал у меня в доме, и он мне очень дорог. Теперь, отправляясь в далекий путь, я поручаю его тебе. Сохрани мне его в безопасном месте. Мне он дороже золота и милее жизни. Когда я вернусь, я хочу получить его целым и невредимым». Царь взял сосуд, запечатал его также и своей печатью и отдал на сохранение казначеям.

21. После этого Комбаб благополучно совершил путешествие и, прибыв в Гелиополь, усердно принялся за постройку храма. Дело это длилось три года, в течение которых и произошло то, чего опасался Комбаб. Стратоника, проводившая вместе с ним много времени, постепенно влюблялась в него, и в конце концов любовь эта превратилась в бешеную страсть. Жители Гелиополя говорят, что это произошло по воле Геры: она знала, что Комбаб чист, но хотела наказать Стратонику за то, что она неохотно обещала ей выстроить храм.

Как она задумала, так и сделала. Встав после обеда, она пошла в дом, где жил Комбаб, с мольбами охватила его колени и призналась в любви. Но он сурово выслушал ее слова, отказал ей в просьбе и упрекнул ее за опьянение. Тогда Стратоника стала угрожать, что наложит на себя руки. Комбаб в испуге рассказал ей о своем несчастье и открыл ей всю истину. Эта неожиданность успокоила страсть Стратоники, но любовь свою она не могла забыть. Проводя целые дни с Комбабом, она утешала этим свое безнадежное чувство.

Подобную же любовь и теперь еще можно встретить в Гелиополе. Женщины страстно влюбляются в галлов, которые, в свою очередь, безумно к ним стремятся, такая любовь не вызывает ничьей ревности и почитается даже священною.

23. Однако то, что произошло в Гелиополе со Стратоникой, не осталось скрытым от царя. Многие, вернувшись домой, обвиняли ее и рассказывали обо всем царю. Страдая от этого, царь еще до окончания постройки отозвал Комбаба.

Другие рассказы об этом событии нельзя считать правдой. Стратоника будто бы, не достигшая того, к чему стремилась, сама написала мужу, обвиняла Комбаба в покушении на ее честь. Рассказы эллинов о Сфенебее и Федре кносской ассирийцы относят к Стратонике. Я же сомневаюсь, чтобы Сфенебея или Федра могли так поступить, особенно если Федра действительно любила Ипполита. Впрочем, пусть все будет так, как оно было.

24. Когда приказ царя пришел в Гелиополь и Комбаб узнал причину своего отозвания, он спокойно отправился в путь, так как знал, что дома у него оставалось доказательство его правоты. Когда он явился к царю, то тотчас же был связан и взят под стражу. Потом царь созвал друзей, которые присутствовали при отправлении Комбаба, вывел последнего на середину и стал обвинять его в прелюбодеянии и распущенности. Горько жалуясь на злоупотребление доверием и дружбой, он упрекал его в трех преступлениях: в совершении прелюбодеяния, в нарушении верности и в нечестии по отношению к божеству в то время, когда он строил храм. Многие из присутствующих свидетельствовали, что видели Стратонику и Комбаба в объятиях друг друга. Под конец всем было ясно, что Комбаб будет умерщвлен как совершивший преступление, наказуемое смертью.

25. До сих пор он стоял, не сказав ни одного слова. Но лишь только его повели на казнь, он заговорил и попросил вернуть ему его сосуд, добавив при этом, что царь убивает его не за своеволие и преступление по отношению к Стратонике, а лишь из желания овладеть тем, что Комбаб передал ему перед отправлением в путь. Тогда царь призвал казначеев и приказал им принести то, что они хранили. Когда принесли сосуд, Комбаб сломал печать и показал то, что в нем находилось. «Царь, – сказал он, – именно этого обвинения боялся я, когда ты посылал меня в путешествие. Я не хотел идти, но ты принудил меня, и потому я совершил над собой это насилие, которое должно было обеспечить честь моего господина, но которое было так тяжело для меня. Несправедливо поэтому обвинять меня в преступлении, совершить которое мог только мужчина». Тогда царь обнял его и со слезами воскликнул: «О, Комбаб! Какой ужасный поступок ты совершил. Зачем ты, а не кто-нибудь другой нанес себе это позорное увечье! О несчастный! Не могу же ведь я хвалить тебя за это. Лучше бы не было твоих страданий, лучше бы мне их не видеть. Ведь мне не надо было такого оправдания. Но если уж бог так судил, то пусть мщение постигнет клеветников. Они будут преданы казни, тебя же я осыплю дарами: ты получишь груды золота и серебра без счета, ассирийские наряды, царских коней. Входи ко мне без доклада, никто тебе не запретит видеть меня, даже когда я возлежу с женой».

Как царь сказал, так и сделал. Доносчиков тотчас повели на казнь. Комбаб же получил богатые подарки и стал лучшим другом царя. Казалось, что никто в Ассирии не был равен ему по мудрости и богатству.

26. Когда же Комбаб пожелал достроить храм, который он бросил неоконченным, царь тотчас отпустил его. По окончании постройки Комбаб остался на всю жизнь в Гелиополе. В награду за его доблесть и добрые дела царь разрешил Комбабу воздвигнуть себе в святилище статую, и до сих пор там стоит эта бронзовая статуя, работы Гермокла родосского, с телом как бы женщины, но в мужской одежде. Говорят, что самые близкие друзья Комбаба из сочувствия к его горю захотели разделить с ним его участь. Они подвергли себя тому же увечью и вели одинаковый с ним образ жизни. Другие же объясняют их поступок участием богов: они говорят, что Гера полюбила Комбаба и, чтобы не оставлять его одиноким в горе, внушила многим желание последовать его примеру.

27. Вскоре это вошло в обычай, который сохранился и до наших дней. Каждый год многие оскопляют себя и становятся похожими на женщин, желая этим утешить Комбаба или умилостивить Геру. Они никогда не надевают мужской одежды, но носят женское платье и исполняют женские работы. Я слышал, что и этот обычай следует приписать Комбабу. С ним однажды случилось следующее. Прибывшая на праздник чужестранка увидела его в мужской одежде и, пораженная его красотой, страстно в него влюбилась. Но, узнав об его увечье, она с горя покончила с собой. После этого случая Комбаб, убедившись, что в делах Афродиты его преследуют несчастья, решил одеваться в женскую одежду, чтобы никогда больше не вводить женщин в заблуждение. По той же причине и галлы не носят мужской одежды.

Это все, что я хотел рассказать о Комбабе. О галлах я упомяну далее, когда буду говорить об их оскоплении и о том, как они его совершают, каким образом их хоронят и почему они не входят в храм. Но сначала я хочу рассказать о расположении и величине храма.

28. Воздвигнутый на холме, который находится в самой середине города, храм окружен двойными стенами, из которых одна сооружена в древности, а другая – незадолго до нашего времени. Пропилеи храма повернуты

29. Взбирается же этот человек следующим образом. Обвязав себя и фалл небольшой веревкой, он постепенно поднимается по выступам фалла, на которые легко можно опереться кончиком ноги. По мере того как человек поднимается, он подтягивает к себе с обеих сторон веревку вроде того, как это делают возницы, натягивая вожжи. Если же кто-нибудь не видел, как это делается, но видел людей, взлезающих на пальмы в Аравии, Египте или в другой стране, тот поймет, о чем я говорю. Поднявшись наверх, человек спускает вниз другую длинную веревку, заранее припасенную, и на ней подтягивает все, что ему нужно: дерево, одежды, орудия. С их помощью он устраивает себе шалаш, где и сидит, оставаясь на фалле в течение упомянутого числа дней. Многие приносят ему золото, серебро и медь, оставляют их в ящике неподалеку от него и, сказав свое имя, уходят. Человек, стоящий внизу, сообщает имена жертвующих верхнему, и тот творит за каждого молитву. Молясь, он ударяет в медный инструмент, приведенный в движение, он издает громкий и резкий звук. Человек этот совсем не спит, если же дремота одолеет его, то к нему влезает скорпион, пробуждает его и причиняет ему нестерпимую боль, и это ему наказание за сон. Вот какое святое и благочестивое предание существует о скорпионе, но насколько оно достоверно, я не могу сказать. Мне лично кажется, что этому человеку мешает заснуть главным образом страх перед падением. Но довольно о людях, влезающих на фалл.

30. Храм обращен в сторону восходящего солнца. По своим формам и по роду постройки он похож на храмы в Ионии. На две сажени от земли возвышается площадка, на которой стоит самый храм. К нему ведет неширокая лестница, сделанная из камня. Входящего в храм прежде всего сильно поражает переднее помещение, снабженное золотыми дверьми. Внутри весь храм сверкает золотом, и даже потолок весь золотой. Пахнет здесь тонким ароматом, подобным тому, которым, говорят, насыщена вся Аравия. Уже издали навстречу струится дивное благоухание, и даже по выходе из храма оно не покидает посетителя, пропитывая насквозь одежду, и ты всегда будешь его помнить.

31. Внутренность храма не состоит из одного помещения, но в нем сделано особое отделение. Вход в это отделение невелик, он не закрывается дверьми и постоянно остается открытым. В самый храм все могут входить, тогда как отдельное помещение доступно только жрецам, да и то не всем, а лишь особенно близким к богам и заведующим богослужением. В храме находятся изображения Геры и Зевса. Последнего, однако, здесь зовут другим именем. Оба изображения сделаны из золота, причем Геру несут львы, а Зевс восседает на быках. Бог всеми своими чертами напоминает Зевса: и головой, и одеждой, и троном. Его нельзя даже при желании спутать с другим богом.

32. Гера же, если ее внимательно рассматривать, представляет многообразный вид. В общем она все же напоминает Геру, хотя у нее и есть и от Афины, и от Афродиты, и от Селены, и от Реи, и от Артемиды, и от Немезиды, и от Мойр. В одной руке она держит скипетр, в другой – веретено. На голове ее, украшенной лучами, находится башня и повязка – последней украшают лишь Афродиту-Уранию, – изображение выложено золотом и украшено драгоценными камнями. Одни из них светлы и прозрачны, как вода, другие искрятся подобно вину, а третьи горят, как огонь. Среди них много сердоликов, гиацинтов и смарагдов, принесенных египтянами, индийцами, эфиопами, мидянами, армянами и вавилонянами. Несколько подробнее стоит остановиться на камне, который находится на голове Геры. Его зовут «светочем», и это имя вполне соответствует действию, производимому им: ночью он светит так ярко, что освещает собой весь храм как бы множеством светильников. Днем, когда этот свет ослабевает, камень по внешнему виду становится похож на огонь. Изображение Геры обладает еще и другим чудесным свойством: когда стоишь перед ней, то кажется, что она смотрит прямо на тебя, но и когда ты отойдешь, ее взгляд следует за собой. Если же кто другой посмотрит на изображение, хотя бы и с иного места, то же повторяется и с ним.

33. Между обоими изображениями стоит другая золотая статуя, ничем не похожая на них. Собственного вида она не имеет и свои черты заимствует у прочих богов. Ассирийцы зовут ее «знаменьем», не прибавляя никакого собственного имени. Они не объясняют ни ее происхождения, ни странности ее внешнего вида. Одни сближают ее с Дионисом, другие с Девкалионом, а третьи даже с Семирамидой, ибо, действительно, на голове статуи находится золотой голубь. Поэтому-то и говорят, что «знаменье» есть указание на Семирамиду. Дважды в год изображение это носят к морю за водой, о котором я уже говорил.

34. В самом храме слева от входа стоит прежде всего трон Гелиоса, но самого бога на нем нет. Вообще ни Гелиос, ни Селена не имеют своих изображений в храме. Мне удалось узнать причину этого. Здесь считают, что создавать изображения всех других богов благочестиво, так как не всякий может их лицезреть, тогда как Гелиос и Селена непосредственно знакомы и видимы всем. Для чего же делать изображение богов, видимых в воздухе?

35. Дальше за троном находится статуя Аполлона, далеко не обычного вида: на всех изображениях Аполлон представляется обычно в образе совсем молодого юноши. Только здесь, в Сирии, его изображают бородатым и очень гордятся этим, порицая эллинов и других, которые думают угодить Аполлону, изображая его в виде мальчика. Причина в этом следующая: по их мнению, неразумно делать изображения богов несовершенными, молодость же они считают несовершенством. Сверх того в их изображении Аполлона видна и другая особенность: только они представили его одетым.

37. Опишу теперь один случай, который произошел при мне. Поднявши, по обычаю, бога, жрецы несли его. Он же, оставив их на земле, отделился и сам поднялся на воздух.

38. Рядом со статуей Аполлона стоит изображение Атланта, далее следуют статуи Гермеса и Илифии.

39. Таково внутреннее украшение храма.

Вне храма находится бронзовый алтарь, на котором стоят десятки тысяч бронзовых изображений царей и жрецов. Я перечислю только самые любопытные из них. Слева от храма стоит изображение Семирамиды, указывающей правой рукой на храм. Поставлено это изображение по следующей причине. Однажды Семирамида издала закон, по которому все люди, населяющие Сирию, должны почитать ее как богиню, презрев всех богов, даже Геру. Согласно с этим они и поступили. Тогда боги наслали на Семирамиду болезнь, несчастья и страданья, которые заставили Семирамиду отказаться от ее безумного решения, царица признала себя смертной, а подданным приказала снова почитать Геру. Поэтому-то Семирамиду изобразили в таком виде, указывающей приходящим в храм, что следует чтить Геру и что богиней царица считает ее, а не себя.

40. Там же я видел изображения Елены, Гекубы, Андромахи, Париса, Гектора и Ахилла. Видел, далее, изображение Нирея – сына Аглаи, Филомелу и Прокну в образе женщин, а Терея в виде птицы; видел также другие изображение Семирамиды, Комбаба, о котором я уже говорил, прекрасное изображение Стратоники и Александра, очень похожего на него. Рядом с последним стоит Сарданапал, отличаясь и видом, и одеждой.

41. Во дворе храма пасутся на свободе крупные быки, кони, орлы, медведи и львы, они никогда не причиняют вреда людям, так как все они приручены и посвящены богам.

42. При них состоит много жрецов, из которых одни закалывают жертвенных животных, другие совершают возлияния, третьих зовут огненосцами, некоторых – алтарниками. При мне во время жертвоприношений было свыше трехсот жрецов. Одежда у них белая, на голове – войлочная шляпа. Главный жрец меняется ежегодно, только он один носит пурпурное платье и золотую тиару.

43. Сверх того при храме имеется еще множество священнослужителей, флейтистов, свирельщиков, галлов, исступленных и поврежденных разумом женщин.

44. Жертвоприношения совершаются два раза в день, при них все могут присутствовать. Зевсу приносят жертвы в безмолвии, без пенья и игры на флейтах, а при служении Гере поют, играют на флейтах и щелкают кроталами. Относительно этого мне никто не мог сказать ничего ясного.

45. Есть там и озеро неподалеку от святилища. В нем прикармливается много рыб самых разнообразных пород. Некоторые из них вырастают до очень больших размеров. Все рыбы имеют имена и приплывают на зов. При мне у одной из них было украшение, прикрепленное к плавнику. Я часто видел ее с этим украшением.

46. Глубина озера очень значительна. Сам я его не измерял, но говорят, в нем более двухсот саженей глубины. Посредине озера возвышается каменный алтарь. На первый взгляд кажется, будто он плавает и двигается на воде, и многие этому верят. Мне же представляется, что алтарь просто стоит на большом, поддерживающем его столбе. Алтарь всегда украшен венками и покрыт курильницами. Каждый день много украшенных венками людей направляется к нему вплавь по обету.

47. На озере происходят большие празднества, которые называются «Спуском к озеру», так как во время них все священные изображения спускаются к озеру. Первой приходит Гера, чтобы Зевс не увидел рыб раньше ее. Если бы это случилось, то, говорят, погибли бы все рыбы. Затем спускается Зевс, тоже чтобы посмотреть на рыб, но Гера становится перед ним, удерживая его, и мольбами склоняет удалиться.

48. Наиболее торжественные празднества справляются у моря. Но о них я не могу сказать ничего определенного, так как сам я никогда не ходил к морю и не участвовал в шествии. Все же, что совершается при возвращении с моря, я видел и могу описать. Все участники шествия несут сосуды с водою, запечатанные воском. Сами они их не открывают, а делает это священный петух, живущий у озера. Он принимает сосуды, осматривает печати и, взимая плату, развязывает веревки и снимает восковую печать. Петуху за эту работу достается много денег. После этого принесшие сосуды относят их в храм, где совершают возлияния и жертвоприношения, после чего возвращаются обратно.

49. Но самый большой среди известных мне праздников справляется в начале весны. Одни зовут его «Костром», другие «Светочем». Жертвоприношение тогда совершается следующим образом. Срубаются большие деревья и складываются в костер во дворе храма, затем пригоняют коз, овец и других животных и вешают их живьем на срубленные деревья, сюда же помещают птиц, платья, золотые и серебряные вещи. Когда все готово, вокруг сложенного костра обносят священные изображения, после чего в костер бросают огонь, и тотчас все загорается. На это празднество стекается множество народа из Сирии и соседних стран, каждый несет с собою свои священные предметы, и каждый имеет отличительные значки, изготовленные для этого.

50. В установленные дни толпа собирается в святилище, чтобы присутствовать при оргиях: множество галлов и священнослужителей, которых я уже назвал, справляют оргии, причем режут себе руки и бьют друг друга по спинам. Находящиеся тут же многочисленные музыканты играют на флейтах, бьют в тимпаны и поют боговдохновенные священные песни. Все это происходит вне храма, и никто из участников оргий в него не вступает.

51. В эти дни многие становятся галлами. В то время как одни играют на флейтах и

52. Галлов хоронят не как обыкновенных людей. Если умирает галл, товарищи его относят за город. Положив его там вместе с носилками, на которых его принесли, они бросают на него камни, после чего возвращаются назад. От посещения храма они воздерживаются в течение семи дней. Если бы они пришли в храм до установленного срока, то совершили бы нечестие.

53. При подобных обстоятельствах они руководствуются следующими правилами: если кто-либо из галлов видел покойника, он не должен входить в этот день в святилище, на следующий день он может вернуться туда, но лишь после очищения. Родственники умершего строго соблюдают это запрещение в течение тридцати дней, кроме того, прежде чем войти в святилище, они должны обрить себе головы, ибо в противном случае вход в храм был бы нечестием.

54. В жертву приносятся быки, коровы, козы и овцы, только свиньи считаются нечистыми: их не приносят в жертву и не употребляют в пищу, но другие почитают их не только чистыми, но и священными. Из птиц самым священным считается голубь – к нему запрещено прикасаться, а если кто тронет его, хотя бы случайно, тот на этот день делается нечистым. Поэтому голуби живут вместе с людьми, влетают в их дома и водятся в Сирии в огромном количестве.

55. Я расскажу еще о том, что делают посетители празднеств. Когда человек приходит в Гелиополь, он прежде всего бреет себе волосы и брови и, принося в жертву овцу, отделяет мясо и вкушает от него. Затем, разостлав на земле шкуру овцы, он становится на нее на колени и поднимает над своей головой ноги и голову овцы. В то же время он молится и просит богов милостиво принять его жертву, обещая в следующий раз принести большую. Сотворив обет, паломник кладет себе на голову венок, причем увенчивает также и всех тех, кто прибыл вместе с ним. С самого начала в дороге он пользуется для омовения и питья только холодной водою и спит всегда на земле, так как нечестиво для него спать на ложе прежде, чем он окончит свое паломничество и вернется обратно домой.

56. В Гелиополе паломник останавливается у незнакомого ему лично хозяина. В Гелиополе для каждого города имеются определенные странноприимные дома, где останавливаются паломники в зависимости от их происхождения из того или иного города. Ассирийцы зовут этих хозяев «наставниками», так как они дают чужестранцам все нужные указания.

57. Приносят жертву вновь прибывшие не в самом святилище: они ставят жертвенное животное у алтаря и совершают только возлияние. Затем уводят жертву домой, где закалывают ее и молятся.

58. Есть еще и другой обряд жертвоприношения. Он состоит в следующем: увенчав животное, сбрасывают его живьем вниз из пропилеи, так что оно умирает при падении. Некоторые бросают вниз своих детей, но поступают при этом несколько иначе, чем с животными: посадив детей в мешок, они приводят их в храм за руку, дорогою детей ругают и твердят, что это не дети, а быки.

59. Все здесь покрывают себя уколами: одни – руки, другие – шею. Вот почему ассирийцы имеют на своем теле следы уколов.

60. Существует у них еще один обычай, который из всех эллинов соблюдают одни только трезенцы. Расскажу теперь о том, что они делают. Трезенцы некогда установили закон для девушек и юношей, чтобы они вступали в брак не прежде, чем остригут себе волосы для Ипполита. Так они поступают. Этот обычай существует и в Гелиополе. Юноши посвящают божеству свой первый пушок на лице, а девушкам со дня рождения отпускают волосы и считают их священными. Впоследствии, придя в святилище, они срезают несколько прядей своих волос, кладут их в серебряный сосуд, а часто и в золотой, и гвоздями прикрепляют его в храме. Затем, написав на сосуде имя, уходят.

Я также сделал это, будучи еще молодым, и до сих пор в храме находятся мои волосы и мое имя.

Сатурналии

1. Жрец. О Крон! Ты, кажется, правишь миром, по крайней мере, сейчас в твою честь совершаем мы заклания и тебе приносим благоприятные жертвы. О чем же мне, заведуя жертвоприношениями, лучше всего попросить? Что я могу получить от тебя?

Крон. Это уж тебе самому лучше обдумать, что тебе желательно приобрести. А то ты хочешь как будто, чтобы царь и был вместе с тем пророком, и знал, какая просьба доставят тебе больше удовольствия. Я же, насколько смогу, не отвергну твоей молитвы.

Жрец. Я давно все обдумал. Я хочу того, что желают все, что нужно каждый день: богатства, золота побольше, владеть полями, получить много рабов, разноцветного тонкого платья, серебро, слоновую кость и разные другие драгоценности. Итак, добрейший Крон, даруй мне все это, чтобы и мне хоть немножко насладиться плодами твоего управления и не оставаться одному всю жизнь обездоленным.

2. Крон. Видишь ли! Ты попросил у меня того, что не от меня зависит, так как не мое дело распределять подобные вещи. А потому не посетуй, если не получишь их. Попроси у Зевса, когда к нему перейдет власть, через несколько дней. Я же принимаю правление на определенных условиях: в течение семи дней у меня вся полнота царской власти, но, как только перейду свой срок, тотчас же становлюсь частным лицом, одним из большой толпы. Но и в эти семь дней мне не предоставлено права устраивать никаких важных общественных дел. Пить и напиваться, кричать, шутить, играть в кости, назначать царей праздника, угощать рабов, петь, скинув одежды, и бить с опаской в ладоши, а подчас быть сброшенным головой вниз в холодную воду, с лицом, вымазанным сажей, – вот что мне дозволено делать. А такие значительные вещи, как богатство и деньги, Зевс раздаст кому пожелает.

3. Жрец. Да и от него, Крон, тоже нелегко и нескоро получишь. Я, по крайней мере, уже перестал добиваться и просить его во весь голос: Зевс совершенно не внемлет мольбам, но, потрясая эгидой и простирая перун, глядит угрюмо и поражает страхом докучных просителей. Если же

4. Крон. В целом немало, и все вещи, которыми совсем не стоит пренебрегать, принимая во внимание размеры моей власти и продолжительность правления. Разве мало, по-твоему, победить при игре в кости, когда для других они выпадают единицей, а для тебя постоянно оказывается сверху шестерка? Немало людей таким образом вволю запаслись всем нужным, оттого что кость была к ним милостива и послала выигрыш. Другие же, напротив, выплыли голыми после того, как корабль их разбился вдребезги о такую маленькую, как игральная кость, скалу. И далее, пить в свое удовольствие и во время пирушки быть признанным голосистее любого другого певца, затем при раздаче вина, когда другие за свою неловкость при выполнении обязанностей летят – таково наказание – в воду, быть провозглашенным победителем и унести с собой как награду колбасу… Посуди сам, разве это не великие блага? Затем стать одному царем над всеми, получив власть благодаря счастливо выпавшей кости, и уже не быть обязанным исполнять смехотворные приказания, а самому иметь право приказывать: одному – прокричать что-нибудь непристойное о себе самом, другому – проплясать голым и, схватив на руки флейтистку, трижды обойти с ней дом. Разве и это все не доказательства моей щедрости? Если же ты станешь жаловаться на то, что это власть не настоящая и не прочная, ты проявишь неблагодарность, ибо сам я, податель всех этих благ, управляю, как видишь, лишь короткое время. Так вот, того, что в моих силах: выигрыша в кости, права праздничного царя, успеха в песнях и всего перечисленного мной выше, – проси смело и знай, что я ни за что не стану пугать тебя эгидой или перуном.

5. Жрец. Но, лучший среди Титанов, я не нуждаюсь в таких дарах! Ответь мне на несколько вопросов, которые мне очень хотелось бы разрешить. Если ты ответишь на это, то тем самым вознаградишь меня в достаточной мере за жертву, и на будущее время я отпускаю тебе долги.

Крон. Спрашивай! Что буду знать – отвечу.

Жрец. Итак, первое: правда ли, что о тебе рассказывают, будто ты поедал то, что рождала тебя Рея, и будто она, выкрав Зевса, подменила младенца камнем и дала тебе проглотить? А Зевс, придя в возраст, прогнал тебя с престола, победив на войне? Потом без стеснений сбросил тебя в Тартар, заключив в оковы и тебя самого, и всех союзников, которые стояли на твоей стороне?

Крон. Ну, знаешь ли, не справляй мы сейчас праздник, не будь разрешено пить и бранить господ, сколько захочется, ты узнал бы у меня, что мне разрешено также и гневом разражаться. Ведь этакое спросил! И не стыдно тебе такого седого и старого бога!

Жрец. Но я это, Крон, не от себя говорю. Ведь и Гесиод, и Гомер, и, я не решаюсь этого сказать, почти все остальные люди верят рассказу о тебе.

6. Крон. Значит, ты думаешь, что этот пастух, этот пустозвон имел хоть сколько-нибудь здравое обо мне представление? Ну, сам посуди. Есть ли на свете такой человек, я уж не говорю – бог, который позволил бы себе, сам, по доброй воле, пожрать собственных детей? Надо быть новым Фиестом и попасть, подобно ему, в руки нечестивого брата, чтобы так поступать. Но пусть даже так. Можно ли, однако, съесть камень вместо младенца и не заметить этого, если, конечно, не обладаешь зубами, совершенно не чувствительными к боли? Нет. И не воевали мы вовсе, и Зевс не отнимал у меня власти силой, но я сам добровольно передал ему ее и отказался от управления миром. А что я не в оковах и не в Тартаре – это, я думаю, ты и сам видишь, если ты не слеп, как Гомер.

7. Жрец. Что же случилось с тобой, Крон, почему ты сложил с себя власть?

Крон. Изволь, я тебе расскажу. Все дело в том, что я был уже стар и страдал вследствие своего возраста подагрой, отсюда и возникло у людей предположение о моих оковах, так как я был не в силах, меня не хватало на все преступления нынешнего поколения. Вечно приходилось бегать то вверх, то вниз с поднятым перуном и поджигать им разных клятвопреступников, святотатцев и насильников. Дело было хлопотливое, тягостное и подстать только молодому. Вот я и уступил мое место Зевсу и очень рад, что так сделал. Вообще я решил, что неплохо будет разделить мое царство между сыновьями, благо они у меня имеются, а самому на покое наслаждаться, лежа целые дни за столом, и не возиться больше с молящимися, не выслушивать докучных просьб, одна с другой несовместимых, не греметь громами, не сверкать молниями и не оказываться больше никогда вынужденным прибегать подчас к градобитию. Вместо всего этого я веду сейчас стариковскую жизнь, чрезвычайно приятную: пью нектар покрепче да разговоры разговариваю с Япетом и другими моими сверстниками. А Зевс царствует, испытывая бесчисленные затруднения.

Впрочем, для этих вот нескольких дней я решил сделать исключение на условиях, которые тебе перечислил. В эти дни я снова принимаю власть, чтобы напомнить людям, каково жилось им при мне, когда все рождалось несеянное, невспаханное и не то что колосья, а были готовыми и печеный хлеб, и мясо, когда вино текло реками, а ручьи бежали медом и молоком. А все потому, что люди тогда были добрые, золотые люди… Так вот по какой причине я на этот короткий срок принимаю правление и вот почему повсюду веселый гам, песни, шутки и общее равенство всех: и рабов, и свободных, – потому что при мне вовсе не было рабов.

8. Жрец. А я, Крон, твое дружелюбие к рабам и узникам объяснял все тем же мифом, думал, что ты делаешь это, желая почтить товарищей по несчастью, так как ты и сам был рабом и не забыл об оковах.

Крон. Да перестанешь ли ты наконец нести этот вздор?

Жрец. Правильно! Сейчас перестану. Только на один вопрос еще ответь мне: игра в кости и в твое время была в употреблении среди людей?

Крон. Еще как! Но, конечно, играли не на таланты, не на десятки тысяч драхм, как у вас, а самое большее – на орехи. Так что проигравший даже не огорчался и не лил слез о том, что навсегда один остался без хлеба.

Жрец.

9. Но вот что еще скажи: почему в конце концов ты, бог, привыкший к такой роскоши и притом уже старик, выбрал самое неприятное время года, когда снег покрывает все, ветер дует с севера и нет ничего, что не было бы сковано холодом, а деревья стоят сухие, голые, с опавшими листьями, луга безобразны и отцвели, когда сами люди гнут спины, будто глубокие старцы, собираясь около очага, – и в такое-то время ты справляешь свой праздник? Совсем это не стариковское время и не годится для тех, кто хочет понежиться.

Крон. Ну, знаешь ли, ты уж очень много у меня спрашиваешь! Пора выпить. Ты у меня и без того отнял немалую часть праздника, приставая ко мне со своими мудрствованиями, не очень-то мне нужными. Оставь сейчас все это. Будем есть в свое удовольствие, бить в ладоши и почувствуем себя свободными на нашем празднике. Потом сыграем в кости по-старинному – на орехи, – поставим себе царей и будем их слушаться. И постараемся оправдать пословицу, которая гласит: «Старый что малый».

Жрец. Ну, Крон, пусть никогда не сможет утолить жажду тот, кому не нравятся твои слова! Выпьем же! Ибо довольно с меня и первых твоих ответов. И я твердо решил записать в книгу бесед нашу: о чем я спрашивал и что ты милостиво мне отвечал, – и дать записанное для прочтения тем из друзей, кто достоин внимать речам твоим.

Кроно-Солон

10. Так говорит Кроно-Солон, жрец и пророк Крона, учредитель всех законов, относящихся к его празднику, что подобает беднякам творить, о том я им самим послал особую книгу, все нужное вписав в нее. Я уверен, что пребудут они в тех законах, в противном случае они немедленно подвержены будут карам, которые против непокорных с великой строгостью определены. Вы же, богачи, смотрите, чтобы не поступить как-нибудь вопреки законам и не ослушаться нижеследующих установлений. Посему всякий, кто не будет поступать согласно законам, пусть знает, что он окажется неисполнителен не предо мной, законодателем, но перед самим Кроном, который меня избрал для установления законов о празднестве, мне представ не во сне, но недавно воочию явившись мне бодрствующему. Крон же был вовсе не в оковах, вовсе не преисполнен был всякой нечистоты, каким его изображают живописцы, позаимствовавшие от болтливых стихотворцев подобный образ. Напротив, Крон имел в руке остро отточенный серп. Вообще он был светел, могуч и в царственные облачен одежды. Таков был зримый облик его. То же, что сказал Крон, было равно преисполнено божественной силы и подобает вам выслушать его слова.

11. Увидев меня, угрюмо шагавшего в раздумье по дороге, Крон, согласно божественной природе своей, уразумел тотчас, какова причина моей скорби и как тягощусь я нищетой, одетый не по времени года в один лишь хитон. На дворе холод, ветер суровый, лед и снег, я же весьма скудно был защищен от всего этого. К тому же и праздник приближался, и я видел, как другие люди приготовляются, чтобы жертвы принести и попировать, а мое положение не слишком-то было праздничным. И вот, подойдя ко мне сзади и за ухо меня схватив и подергав – так обычно поступает бог, приближаясь ко мне, – Крон сказал: «Что это ты словно бы запечалился, Кроно-Солон?»

«Да как же тут не огорчаться, господин мой, – ответил я, – когда я вижу, что только одни негодяи и нечестивцы богатеют сверх меры и роскошествуют, а я и многие другие ученые люди в нужде и недостатке живем. И ты сам, господин, не хочешь положить этому конец и переустроить жизнь, уравняв доли всех».

«В других отношениях, – ответил бог, – нелегко изменять то, что вы терпите от Клото и от прочих Мойр, что же касается моего праздника, то я исправлю ваше бедственное положение и пусть исправление заключается в следующем: ступай, Кроно-Солон, и запиши несколько моих законов о том, что надлежит делать во время праздника. Пусть не сами с собой наедине богачи празднуют, но разделят с вами свои блага».

«Но я не знаю, что писать», – ответил я.

12. «Я сам, – молвил Крон, – научу тебя».

И вслед за этим, приступив к делу, он стал наставлять меня. Затем, когда я все понял, он добавил: «И скажи богачам, что, если они не будут всего сказанного выполнять, пусть берегутся: не напрасно я серп этот острый при себе ношу. Смешно было бы, если я, сумев отца моего, Урана, в скопца обратить, богачей, которые вопреки моим законам действовать станут, не сделал бы евнухами, чтобы они собирали подаяния для Великой Матери с флейтами и бубнами, превратившись в скопцов, посвященных богине».

Такую произнес Крон угрозу. А потому лучше будет вам не преступать сих установлений.

ЗАКОНЫ КРОНА

Раздел первый.

Законы общие

13. – Никому никаких – ни общественных, ни частных – дел не делать в течение праздника, за исключением того, что имеет отношение к шутке, забаве и радости: только повара и пекари пусть работают. Пусть господствует для всех равенство: и для рабов, и для свободных, и для бедняков, и для богатых. Сердиться, раздражаться, грозить никому не дозволяется. Счета принимать от управителей – и того не дозволяется во время Кроновых празднеств. Никто пусть не проверяет в праздник и не записывает ни своих денег, ни одежд и пусть не занимается в Кроновы дни никакими гимнастическими упражнениями. Речей не слагать и не произносить, кроме забавных каких-нибудь и веселых, содержащих насмешку и шутку.

Раздел второй.

Законы частные

14. – Задолго до праздника богатые пусть запишут на табличке имена всех своих друзей – каждого особо! И пусть имеют наготове денежки в количестве одной десятой годового дохода и одежду, какая окажется у

15. – Распределив сами, каждому по достоинству, пусть богачи еще до захода солнца разошлют подарки своим друзьям. Посыльных не должно быть более трех-четырех из самых надежных слуг и уже не молодых. Надлежит все написать на записке, сколько чего посылается, чтобы у обеих сторон не могло возникнуть подозрений против рабов, доставляющих посылку. Сами же рабы могут выпить по одной чаше вина каждый и должны поспешно возвращаться обратно, ничего более не требуя. Людям ученым все нужно посылать в двойном количестве, ибо они достойны получить двойную долю. Словесные дополнения к дарам должны быть предельно краткими и сдержанными. Неприятного пусть никто ничего не присылает и отнюдь не расхваливает посылаемые подарки.

– Богач богачу ничего не должен посылать, равно воспрещается богачу в Кроновы дни угощать человека равного ему достатка.

– Из того, что приготовлено к рассылке, не оставлять для себя ничего. И раскаяния не должно возникать по поводу подарков.

– Если кто-нибудь в прошлом году, находясь в отъезде, остался обделенным, пусть получит свою прошлогоднюю долю вместе с нынешней.

– Пусть уплатят богачи долги за своих друзей-бедняков, а равно и плату домохозяину, если кто-нибудь, задолжавши, не имеет возможности внести платы сам. И вообще вменяется богатым в обязанность знать, в чем всего более нуждаются их друзья.

16. – И у получающих не должно быть недовольства своей долей. Присланный подарок, каков бы он ни был, пусть кажется большим. Однако кувшин вина, заяц или жирная курица не могут быть признаны подарком на праздник Крона. И пусть не обращают в насмешку Кроновы приношения.

– Бедняк, если он человек ученый, пусть пошлет в ответ богатому или книгу одного из древних писателей (только не сулящую ничего дурного: веселую, застольную), или собственное сочинение, какое сможет. Богач же должен этот подарок принять со светлым лицом, а принявши – прочесть немедля. Если же какой-либо богач оттолкнет или выбросит подарок, пусть знает, что подлежит он грозному серпу Крона, хотя бы даже и послал друзьям что следовало. Прочие же бедняки пусть посылают: кто венок, кто немножко воскурений.

– Если же бедняк через силу пошлет богачу платье, серебра или золота, то посланное им подлежит отобранию в казну и продаже со внесением денег в сокровищницу Крона. Бедняк же должен получить от богача на следующий день не более двухсот пятидесяти ударов тростью по рукам.

Раздел третий.

Законы застольные

17. – Мыться – когда тень на часах будет в шесть футов. Перед купаньем – играть в кости на орехи. Возлежать каждому где придется: высокое положение, знатность и богатство не должны давать никаких преимуществ.

– Вино всем пить одно и то же. И пусть не отговаривается богатый болезнью желудка или головной болью, чтобы одному на этом основании пить лучшее вино.

– Мясо делить на всех поровну. Слугам угодливости ни к кому никакой не проявлять, но не замедляться перед одним и не пролетать мимо другого, когда им заблагорассудится, во время подачи того, что нужно.

Равным образом воспрещается перед одним класть огромный кусок, а перед другим – такой, что меньше и быть не может, или одному – окорок, другому – челюсть свиную. Напротив, должно соблюдаться полное равенство.

18. – Виночерпий, как внимательный страж, пусть зорко следит за каждым гостем, всего менее за хозяином, и еще внимательней прислушивается.

– Чаши для вина одинаковые.

– Разрешается предлагать здравицы, если кто-нибудь пожелает.

– Пусть все пьют за всех, если пожелают, а первым пусть пьет за других сам богач.

– Не принуждать пить того, кто не сможет.

– На попойку не разрешается никому приводить ни танцовщиков, ни кифаристов настоящих. Можно привести только что начавшего учиться, если кто пожелает.

– В остротах да будет мерой их безобидность для всех.

– Ко всему этому играть в кости на орехи. Если кто-нибудь станет играть на деньги, пусть на следующий день ему не дают есть. Оставаться или уходить каждому разрешается сколько хочется, когда вздумается.

– Когда же рабов начнет богач угощать, пусть прислуживают друзья его вместе с ним.

– Законы эти каждому из богатых людей записать на медную доску, выставить их на самой середине двора и перечитывать постоянно. Надлежит помнить, что, до тех пор пока будет стоять эта доска, ни голод, ни мор, ни пожар, ни другое какое-нибудь несчастье не войдут в жилище богача. Но если когда-нибудь – да не случится этого – доска будет уничтожена, тогда пусть богачи попробуют отвратить то, что им придется испытать.

Переписка с Кроном

Письмо первое

ПРИВЕТ ОТ МЕНЯ КРОНУ

19. Я уже и раньше писал тебе откровенно о моем положении и о том, что по бедности моей мне одному лишь угрожает опасность не получить своей доли в том празднике, о котором ты возвестил людям. Я, помнится, присовокупил, что бессмысленнейшим считаю такой порядок, когда одни из нас, людей, богатеют сверх меры и живут в роскоши, не делясь тем, что имеют, с более бедными, а другие от голода погибают – и все это накануне Кроновых праздников. Но поскольку ты мне на то письмо ничего не ответил, я счел нужным снова напомнить тебе о том же самом. Дело в том, любезнейший Крон, что тебе следовало бы сначала уничтожить это неравенство и все блага предоставить на общее пользование, а потом уже давать приказ относительно праздника. А так, как сейчас обстоит дело, муравью с верблюдом не тягаться, по пословице. Или еще лучше: вообрази себе трагического актера, который одной ногой стоит на подножье, которое представляют трагические котурны, другую же ногу оставим ему босой. Так вот, если актер вздумает в таком виде передвигаться, ты сам понимаешь, ему придется делаться попеременно то высоким, то низким, смотря по тому, на какую ногу он ступит. Такое же точно неравенство существует в нашей жизни: одни, подвязав котурны, выступают перед нами в торжественном хоре, ведомые счастливой Судьбой, а мы, большинство, собственной подошвой на землю ступаем, хотя, будь уверен, могли бы не хуже тех играть и двигаться, если бы кто-нибудь нас снарядил подобно актерам.

20. Однако от поэтов слыхал я рассказ,

21. Вот это нас всего больше душит, Крон, и невыносимым нам представляется такое положение, когда один, развалясь на пурпурных покрывалах, среди множества благ нежится, рыгает и, друзьями славословимый, справляет беспрерывный праздник, а я и мне подобные лишь во сне грезим, не удастся ли откуда-нибудь достать четыре обола, чтобы можно было хотя бы хлебом или горстью муки ячменной наполнить желудок и лечь спать, пощипывая на закуску кардамон, кресс-салат или грызя головку лука. Итак, Крон, если бы это изменить и переделать на жизнь для всех равную или, в крайности, самим богачам приказать, чтобы они не в одиночку наслаждались благами, но из множества мер золота одну щепотку на нас на всех отсыпали и из одежды хотя бы ту, что молью поедена, выдали, право же, это бы их не обидело. Ведь все это гибнет и от времени портится. Лучше было бы отдать это нам, чтобы было что на себя накинуть, чем гноить в ящиках и сундуках, покрытое густой плесенью.

22. Да и обедать каждому из богачей следовало бы, приглашая к себе кто – четвертых, кто – пятерых из бедняков. Однако обращаться с простыми людьми на обеде не по нынешнему обыкновению, но более демократично, чтобы все получали долю равную, а не так, как теперь: одни набивают желудок яствами, и слуга стоит перед ним, дожидаясь, пока тот не откажется есть, а как к нам подойдет, едва мы приготовимся протянуть руку, так слуга уже спешит пройти мимо, только показав нам миску или то, что осталось от пирога. И когда подают жареного кабана, не следовало бы кравчему класть перед хозяином полсвиньи целиком вместе с головой, а остальным подносить кости, во что-нибудь завернутые. Надо было бы и виночерпиев предупредить, чтобы не дожидались, чтобы семь раз попросил пить каждый из нас, но, если раз велит – тотчас и наливали бы, и чашу подавать большую, наполнив доверху, как и хозяину. И самое вино должно быть для всех пирующих одно и то же. В самом деле, где, в каком законе написано, чтобы один напивался благоухающими винами, а у меня желудок разрывался от неперебродившего сока.

23. Если ты все сказанное исправишь и переустроишь, Крон, ты сделаешь так, что жизнь станет действительно жизнью и праздник – настоящим праздником. В противном случае пусть богачи празднуют, мы же ляжем спать, от всей души желая им, когда придут после купанья к столу, чтобы раб опрокинул у них амфору и разбил ее, чтобы у повара пригорела похлебка и по рассеянности он положил в чечевицу соленую рыбу, чтобы забежавшая собака сожрала всю колбасу, пока повара заняты другим делом, и полпирога в придачу. А свинья, лань, поросята в то время как будут жариться, пусть учинят то же, что Гомер о быках Гелиоса рассказывает, или, еще того лучше, пусть не поворачиваются медленно, но, вскочив, убегут в горы, унося с собой и вертелы. Откормленные же птицы, хотя уже ощипанные и приготовленные, пусть вспорхнут и тоже унесутся прочь, чтобы богачи без нас их и не попробовали бы.

24. А чтобы наибольшее испытать огорчение, пусть какие-нибудь муравьи, вроде индийских, вырыв из сокровищниц богачей их денежки, унесли ночью в народную казну. И одежды по небрежности смотрителей пусть будут уничтожены и в решето превращены любезными мышами, чтобы нельзя было отличить одежду от рыбацкой сети. И отроки у богачей цветущие и кудрявые, которых они Гиацинтами, Ахиллами и Нарциссами величают, пусть, протягивая им кубок, вдруг станут лысыми, пусть исчезнут их кудри и борода вырастет острая, как у тех клинобородых, что выступают в комедиях, а на висках щетина появится не в меру густая и очень колючая, середина же вся гладкой и голой останется.

Такие-то пожелания и еще того больше мы выскажем богачам, если они не решат, оставив свое чрезмерное себялюбие, на общую пользу употребить свое богатство и уделить нам из него хоть малую часть.

Письмо второе

ПРИВЕТ ОТ КРОНА МНЕ, ВЫСОКОЧТИМОМУ

25. Что ты за вздор болтаешь, милейший, излагая мне в своем письме нынешнее положение и предлагая произвести передел благ. Это скорее дело другого, ныне правящего миром. Дивлюсь я, право, если ты один из всех людей не знаешь, что я, хоть и был в старину царем, уже давно перестал им быть, между сыновьями разделив царство. Теперь Зевс более других подобными делами занимается. Наша же власть не идет дальше игры в кости, веселого шума, песен и пьянства – да и то на срок не более семи дней. Так что в более важных случаях по вопросам, тобой затронутым: о том, чтобы уничтожить неравенство и всем одинаково быть либо бедняками, либо богатыми, – пусть уже Зевс ведет переговоры с вами. Если же в чем-нибудь праздничном кто-нибудь обижен будет или получит лишнее, в этом случае, пожалуй, мне принадлежит решение. И я отправляю письмо богатым о пирушках, о мере золота и об одеждах, чтобы и вам они что-нибудь посылали к празднику. Ибо справедливо и достойно богачам так поступать, как вы говорите, если нет у них никакого разумного возражения.

26. А в целом да будет вам, беднякам, ведомо, что вы в заблуждении пребываете и неправильно судите о богатых. Вы уверены, что богачи всячески блаженствуют и одни только этакую сладкую ведут жизнь, поскольку возможно им и обедать роскошно, и напиваться сладким вином, и с отроками цветущими и с женами иметь общение, и одеждами мягкими облекаться. А о том и знать не знаете, каково это все на

27. В самом деле, если бы так прекрасно жилось богачам и царям, что же ты думаешь, неужели я такой неистовый безумец, чтобы отказаться от всего и уступить другим, а самому сидеть частным человеком и терпеть подчиненное положение. Нет, зная многочисленные бедствия, которые неизбежно сопутствуют богачам и властителям, я отказался от власти – и хорошо сделал.

28. Вот и то, о чем ты ныне так жалобно взывал ко мне: что одни-де свининой и пирогами наполняют желудки, а вы, бедняки – кресс-салат, дикий лук и чеснок грызете ради праздника, – пораздумай-ка, каково это все в действительности. В настоящее время каждый из богачей чувствует себя приятно и нисколько, может быть, не обременительно, но некоторое время спустя обратной стороной поворачивается дело. Когда на другой день вы встанете, то ни головной боли не будет у вас, как у тех после пьянства, ни тяжелой перегарной отрыжки от чрезмерного пресыщения. А богачи и этих благ отведывают большую часть ночи, пропутавшись с мальчиками, либо с женщинами, либо еще как-нибудь, по указке своей козлиной похоти, – глядишь, и нажили без труда кто истощение, кто чахотку, кто водянку от избытка наслаждения. А кого из них ты мог бы, не задумываясь, указать, кто бы не был весь желтым, не выглядел совсем как труп? Кто из них до старости дошел на собственных ногах, а не доставлен четырьмя рабами на носилках, весь в золоте снаружи и в лохмотьях изнутри, словно наряды актеров, сшитые из самых дешевых лоскутков? А вы правда редких рыб не пробуете и не кушаете, но неужели вы не видите, что зато ни подагра, ни чахотка вам тоже неведомы, или разве уже приключится что-нибудь по какой-либо иной причине. Впрочем, и для богачей не представляет приятности изо дня в день вкушать яства до полного пресыщения, напротив, ты увидишь иной раз, что богачи с такой же жадностью тянутся за простыми овощами или луковицей, с какой ты смотришь на их зайцев и жареную свинину.

29. Я не стану говорить, сколько у богачей еще разных горестей: сын беспутный, или жена, в раба влюбленная, или любовник, поддерживающий связь больше по необходимости, чем ради удовольствия, – и вообще много есть такого, чего вы как раз не знаете, а смотрите только на их золото да пурпур. Когда случается увидеть богачей, выезжающих на белой упряжке, вы раскрываете рты от изумления и склоняетесь перед ними. А вот если бы вы глядели на них свысока, презирали их, не оглядывались на серебряную повозку, не засматривались во время беседы на украшающий их палец смарагд и, случайно коснувшись плаща, не удивлялись его мягкости, но оставили бы богачей один на один с их богатством, поверьте, они сами бы пришли к вам и просили с ними откушать, чтобы выставить вам напоказ свои ложа, столы и посуду, ибо во всем этом нет никакой пользы, если обладание происходит без свидетелей.

30. И конечно, нетрудно обнаружить, что большинство вещей богачи ради вас приобретают: не для того, чтобы самим ими пользоваться, а для того, чтобы вы удивлялись им.

Все это я говорю вам в утешение, зная и, ту и другую жизнь. И следует вам справлять мой праздник, держа в памяти, что немного спустя всем придется уйти из жизни: и богачам, оставив свое богатство, и вам, оставив свою бедность. Но тем не менее я, согласно обещанию, отправляю богачам письмо и убежден, что они не пренебрегут написанным мною.

Письмо третье

ПРИВЕТ БОГАЧАМ ОТ КРОНА

31. Бедняки недавно прислали мне письмо, в котором жаловались, что вы не уделяете им ничего из вашего имущества, и в общем просили меня общими для всех сделать блага жизни, чтобы каждый бедняк имел в них свою долю; справедливо, по их словам, установить полное равенство и уничтожить такое положение, когда один получает удовольствий больше, чем нужно, а другой совсем ничего не получает. Я со своей стороны ответил им, что эти вопросы лучше разберет Зевс. Относительно же настоящего праздника и тех обид, которым они, по их мнению, должны на нем подвергнуться, я видел, что тут мне принадлежит решение, и обещал написать вам. Требования, которые выставляют бедняки, по-моему, умеренны. «Как, – заявляют они, – замерзая на холоде, голодом одержимые, мы можем при этом праздновать». А потому, если я хочу, чтобы и бедняки участвовали в празднике, они предлагают мне заставить вас выдать им из одежды, у вас имеющейся, ту, что окажется лишней и будет погрубее, чем для себя приготовленная, равно и несколько зерен золота уделить. Если вы это сделаете, говорят они, то и бедняки со своей стороны не будут дальше оспаривать у вас ваше добро судом Зевса. В противном случае они грозят, что потребуют передела в первый же день, когда Зевс будет разбирать дела. Таковы условия бедняков, не слишком-то для вас тяжелые по сравнению с огромными состояниями, которыми вы обладаете, успешно ведя свои дела.

32. Зевс! Чуть не забыл, и относительно обедов – хотелось бы им обедать с вами, и об этом они настоятельно просили упомянуть в этом письме, так как ныне-де вы одни роскошествуете, заперев свои двери, а если иногда и подумаете угостить кого-нибудь из бедняков, то больше неприятностей, чем радости оказывается в этом обеде, и чуть не все совершающееся превращается для них в оскорбление, например, им не дают пить вино, одинаковое с другими гостями, как будто они, о заступник Геракл, люди несвободные. И осуждения они достойны за то, что не решаются среди обеда встать и уйти, оставив вас со всем вашим пиршеством. Но уж хоть бы вволю напиться, а то, по их словам, и того не бывает, ибо у ваших виночерпиев, как у спутников Одиссея, воском заткнуты уши. Остальное настолько позорно, что я даже не решаюсь говорить о нем, взять хотя бы их жалобы на способ, каким делится мясо, и на слуг, которые подле вас стоят, пока вы переполнитесь снедью, и пробегают мимо них, и много еще

33. Итак, примите меры, чтобы бедняки больше не обвиняли вас, но почитали и любили, получив то немногое, что для вас будет расходом неприметным, а для них в черный день подарком навсегда памятным. Иначе вам не придется и в городах обитать, если бедняки не будут вместе с вами согражданами, бесчисленную со своей стороны внося дань на процветание городов. Некому будет восхищаться вашим богатством, если вы будете богачами сами по себе и под покровом темноты. Нет. Пусть увидят многие и подивятся вашему серебру и столам, их поддерживающим, пусть пьют за ваше здоровье и, осушая кубок, осматривают его со всех сторон и в тяжести его убеждаются, собственными взвесивши руками, любуются тонкостью рисунка и заключенным в нем повествованием и количеством золота, расцветшего на кубке под рукой художника. Ведь мало того, что вы прослывете людьми добрыми и человеколюбивыми, так вы и от зависти со стороны бедняков избавитесь, ибо кто из людей умеренных станет завидовать богачу, который не забывает других и готов с ними поделиться, кто не пожелает ему прожить долгие годы, наслаждаясь благами жизни. А так, как вы живете сейчас, счастье не находит свидетелей, богатство порождает зависть, жизнь протекает безрадостно.

34. Никогда, я уверен, не сравняются между собой удовольствия тех, кто в одиночестве, словно львы или угрюмые волки, набивают себе желудок, и тех, кто пирует среди разумных гостей, готовых всяческую оказать услугу: они не позволят пирушке оставаться немой и безгласной, но наполнят беседу застольными рассказами, безобидными шутками и всяческим весельем, предаваясь приятнейшим развлечениям, что любезны Дионису и Афродите, любезны и Харитам. После, на следующий день, везде рассказывая о вашем радушии, бедняки заставят всех полюбить вас. Это и дорогой ценой купить стоило бы.

35. Ответьте мне, если бы бедняки при встрече с вами, зажмурив глаза, проходили мимо, допустим это, разве не огорчило бы вас отсутствие людей, которым вы могли бы показать ваши пурпурные одежды, многочисленную толпу, сопровождающую вас, и перстни огромные. Я уже не буду говорить о том, что злые замыслы и ненависть против вас неизбежно зарождаются в бедняках, если вы предпочтете одинаково наслаждаться своей роскошью. Ибо пожелания, которыми они вам угрожают, чудовищны. Да минуют они вас, и да не будут бедняки поставлены в необходимость произнести эти пожелания. Ибо вам уже не придется тогда отведать ни колбасы, ни пирога, но разве только огрызков собаки, в чечевицу у вас попадет соленая рыбешка, а кабан и лань, когда их будут жарить, задумают бежать из кухни в горы, а куры, гони-погоняй, без крыльев полетят прямо в руки к этим самым беднякам. И хуже всего то, что самые цветущие виночерпии во мгновение ока станут лысыми после того, как они вдобавок разобьют кувшин с вином.

Вот об этом всем подумайте и решите, что бы сделать для праздника приличествующее и для вас наибезопаснейшее. Облегчите великую бедность этих людей и ценой небольших издержек вы превратите бедняков в безупречных друзей.

Письмо четвертое

ПРИВЕТ ОТ БОГАЧЕЙ КРОНУ

36. Итак, ты думаешь, Крон, что только к тебе одному бедняки обратились с этим письмом, и ты не знаешь, что Зевс уже оглох от их воззваний, от требований, все того же самого передела, от жалоб на судьбу, которая-де неравное учинила распределение, и на нас за то, что мы будто бы не считаем нужным ничем поделиться с бедняками. Но на то он и Зевс – знает, что за люди обращаются к нему с жалобой, и потому большей частью пропускает их слова мимо ушей. Но перед тобой все-таки мы хотим оправдаться, поскольку сейчас ты как-никак над нами царствуешь.

Дело в том, что мы со своей стороны все приняли во внимание, о чем ты нам пишешь: что хорошо из большого достатка помогать нуждающимся и что приятнее иметь и бедняков в своем обществе, за своим столом.

И мы всегда жили и поступали именно таким образом, назначенные равнодавцами, чтобы ни один сотрапезник наш не мог ни на что пожаловаться.

37. А бедняки вначале уверяют, что лишь в немногом нуждаются, но стоит нам раз распахнуть перед ними свои двери, и они начинают, не переставая, требовать одно за другим. И, если случится им получить все не сразу по первому слову, тут уже и гнев, и ненависть, и всегда у бедняков готовое злоречье. И они могут прилгнуть сколько им будет угодно: слушатели все-таки поверят им как людям, точно о нас осведомленным по личному знакомству. Так что имеется лишь два выхода: или ничего не давать и стать с бедняками в отношения совершенно враждебные, или отдать все и немедля превратиться в бедняка, самому сделаться одним из попрошаек.

38. Но все остальное еще полбеды. На самом же обеде, когда беднякам самим лень станет обжираться и набивать свой желудок, после того как выпьют более, чем достаточно, они то мальчика красивого, подающего им кубок, украдкой за руку ущипнут, то к наложнице или к законной супруге хозяина подбираются. Потом их рвет по всей столовой. А на другой день, вернувшись домой, бедняки бранят нас, повествуя о том, как они жаждали и мучились голодом. И если тебе кажется, что мы это понапрасну на них наговариваем, вспомни вашего прихлебателя, Иксиона: вы удостоили его приглашения к своему столу, дали ему равную с вами честь, а он напился и на Геру покусился, милый человек.

39. По этим-то и подобным им причинам мы решили на будущее время безопасности нашей ради совершенно закрыть беднякам доступ в наши дома. Если же в твои дни бедняки соберутся на пирушку с тем, чтобы проявить в просьбах умеренность, как они сейчас об этом заявляют, и не будут чинить на пирах никаких оскорблений хозяевам, что же, в добрый час пусть войдут в наше общество и вместе с нами пируют. И кое-что из одежды мы пошлем им, как ты велишь, и золота, сколько можно, и даже еще приплатим, и вообще ничего не забудем. А бедняки, со своей стороны, отбросив всякие хитрости в общении с нами, пусть из льстецов и прихлебателей превратятся в друзей. Таким образом ни в чем ты не сможешь упрекнуть нас, если бедняк согласится поступать как должно.

Народное собрание богов

Зевс – Гермес – Мом

Зевс. Не ворчите больше, господа боги, и не шепчитесь по углам, жалуясь, что в

Гермес. Господа! Молчание! Кто хочет говорить из имеющих на то право взрослых богов? Вопрос о чужих и новопоселенцах!

Мом. Я, Мом! Если позволишь, Зевс…

Зевс. Приглашение дает уже тебе право, так что от меня ничего не нужно.

Мом. Я хочу сказать, что худо делают те из нас, которые, не довольствуясь, что сами из людей стали богами, думают еще, что ничего важного и существенного не достигнуто, если они не сделают равными нам по почету и своих слуг и спутников, Зевс! Я прошу дать мне позволение говорить с полною свободою. Иначе я не могу, а все знают, как я невоздержан на язык и что ни о чем я не умолчу, что делается не хорошо. Я все изобличаю и говорю открыто то, что думаю, не опасаясь никого и стыдясь скрывать свое мнение. За это я многим и кажусь невыносимым, прирожденным доносчиком, за это меня я называют фискалом. Но если уж позволено, если мы приглашены и если ты сам, Зевс, даешь позволение, я выскажусь, ничего не скрывая.

Я говорю, что многие, не довольствуясь тем, что допущены к участию во всех наших пирах и равно с нами почитаются, хотя наполовину они смертные, привели еще с собой на небо и вписали в число богов целые артели слуг и теперь, ни гроша не заплатив, принимают участие в жертвоприношениях и все разделяют наравне с нами.

Зевс. Да говори, Мом, без намеков, открыто и прямо, называй имена, теперь твои замечания слишком общи, они могут касаться многих, того или другого. Надо быть смелым и говорить без стеснений.

Мом. Спасибо, Зевс, что ты меня еще и вызываешь на откровенность! Ты поступаешь царственно, празднолюбиво, великодушно, требуя от меня и имен. Ну-с, вот наш благороднейший Дионис, получеловек, даже по женской линии не грек, а внук какого-то сирофиникийского торгаша Кадма. Раз уж он удостоился бессмертия, не стану я говорить, каков он, не стану говорить о его митре, о его пьянстве, о его ухарстве. Все вы, я думаю, видите, как мало он похож на настоящего мужчину, какая это баба, видите, что он полоумный и что с утра уже от него разит винищем… Но ведь он ввел к нам всю свою братию, целую орду, и сделал богами Пана, Силена и сатиров, этих мужланов, скотников, буянов и с этакими харями! У одного из них рога, ноги от колена козлиные, и со своей длинной бородой он почти совсем похож на козла; другой – лидиец-то этот – плешивый, курносый старик, вечно на осле… Сатиры – точно фригийцы: уши у них острые, сами они плешивые, рогатые, да и рога-то у них точно у новорожденного козленка. У всех у них хвосты. Вот каких богов наделал нам его благородие! Удивительно ли, что презирают нас люди, видя богами таких уродов и чудовищ?! Я уж не говорю, что он привел и двух баб: одну свою любовницу Ариадну, да еще ее венок поместил в число звезд, другую, дочь мужика Икара. И что уж совсем смешно, боги, и собаку-то Эригоны – и ту он ввел на небо, чтобы, видите ли, девка-то эта не огорчилась, что не взят на небо ее любимый пес! Что это, боги, не обида?! Не пьяный дебош?! Не насмешка?! Но послушайте о других…

Зевс. Об Асклепие и о Геракле, Мом, не говори! Вижу я, что ты туда гнешь речь! Из них один лечит и поднимает от одра болезней, и один он стоит многих других, а Геракл – мой сын, и не малыми трудами купил он себе бессмертие, так что их ты уж не тронь!

Мом. Для тебя, Зевс, я о них умолчу, хотя имею многое сказать, хотя бы одно то, что оба они огоньком клеймлены… Если мне можно говорить о тебе самом, я бы многое имел сказать?

Зевс. Обо мне всего больше можешь говорить. Но что же, ты и меня будешь обвинять в том, что я чужой?

Мом. Ну, на Крите не только это можно о тебе услышать. Там говорят о тебе кое-что, а еще и могилу твою показывают. Впрочем, я не верю ахейским эгейцам, которые болтают, что ты подкидыш, я скажу то, что, по-моему, гораздо более заслуживает порицания. Ведь дал повод для всех этих безобразий и был причиною того, что у нас завелось это скопище незаконнорожденных, ты сам, Зевс, связываясь с смертными женщинами, пробираясь к ним и тут, и там в разных видах. Мы положительно трепетали, чтобы кто-нибудь не заколол тебя как жертвенную скотину, когда ты обратился в быка, или чтобы какой-нибудь золотых дел мастер не переплавил тебя, когда ты обращался в золотой дождь, так что вместо Зевса вдруг бы у нас оказались брошка, браслет или сережки… А потом ты набил небо этими полубогами, иначе не могу я их назвать. Ведь это же потеха слышать, что Геркулес оказался богом, а Эврисоей, который им командовал, простой смертный и что рядом – храм Геркулеса, холопа, и могила Эврисеея, его хозяина. И опять в Фивах: Дионис – бог, а его двоюродные братья – Пентей, Актеон, Леарх – самые обыкновенные люди! С того времени, как ты, Зевс, для всех таких открыл сюда двери и связался со смертными женщинами, все бросились тебе подражать – и не только боги, но, что уж совсем позор, и богини. Кто не знает Анхиза, Тнеона, Эндимиона, Ясиона и остальных?! Впрочем, это уж лучше опустить: слишком долго было бы рассказывать все их вины.

Зевс. Мом, ничего не говори о Ганимеде. Я рассержусь, если ты огорчишь этого мальчика, ругая его родню!

Мом. Пожалуй, и про орла ничего не говорить, ибо и он на небе, сидит на царском скипетре, чуть не на голове у тебя гнезда вьет и тоже на бога походит?! И его оставить из-за Ганимеда?.. Ну, а эти, Корибант, Сабазий, эти откуда затесались в наш круг? А этот мидиец, Мифра, в кандисе и тиаре, даже по-гречески не разумеющий, так что он ни «здравствуй», ни «прощай» не понимает! И вот геты и скифы, видя такие штуки, говорят, что немного мы значим, и сами делают бессмертными и богами кого им вздумается, например, Замодксис, простой раб, вписался в боги, не знаю уж, как волгавшись. Да все это, боги, еще бы ничего себе. Но ты, египтянин, запеленанный, с собачьей мордой!

Зевс. Все, что ты говоришь о египтянах, и верно, и стыдно. Только ведь, Мом, многое тут загадочно, и не надо очень смеяться над этим, если не посвящен в таинства…

Мом. Да уж, действительно, надо быть очень посвященным, чтобы понимать, что боги – боги и есть, а псоголовые – так псоголовые…

Зевс. Оставь, пожалуйста, вопрос о египтянах… Мы рассмотрим это в другое время на досуге… Говори дальше…

Мом. Тогда я скажу о Трофонии и, что всего более меня бесит, об Амфилохе, который, сын окаянного матереубийцы, предсказывает себе, как настоящий бог, в Киликии, жестоко надувая и шарлатанствуя из-за двух грошей… Теперь уж не ты, Аполлон, славишься, а любой камень, любой алтарь подает оракулы, если его помазать маслом да положить на него венков, лишь бы при нем оказался какой-нибудь шарлатан, а их много! Вон статуя борца Полидаманта исцеляет горячечных в Олимпии, статуя Феагена – на Наносе, Гектору приносят жертвы в Илионе, а насупротив в Херсонесе – Протезилаю. Стало нас так много, больше стало и клятвопреступлений, и святотатств, и хорошо люди делают, что нас презирают!..

Ну, я кончил о богах незаконно рожденных и незаконно вписавшихся. Очень смеюсь я также, Зевс, слыша какие-то странные слова для вещей, которых нет у нас, слова, которые ничего и не могут заключать. Где, в самом деле, Многославные Доблесть, и Природа, и Судьба, и Счастье – эти пустые, ничего не обозначающие слова, выдуманные болтунами-философами?! И вот, появившись ни с того ни с сего, они так овладели умами безумцев, что никто не хочет приносить нам жертв, зная, что хоть тысячу гекатомб сожги он нам, а Судьба все равно сделает то, что предопределено каждому из веку Роком! Позволь тебя, Зевс, спросить: да ты сам-то видел когда-нибудь Добродетель, Природу или Судьбу? А ведь ты вечно слышишь эти слова в философских рассуждениях, и я знаю, что ты ведь не какой-нибудь глухарь, и, наверное, слышишь их громкие вопли. Однако я прерываю свою речь, хотя имел бы еще многое сказать. Я вижу, что многие сердятся на меня и даже посвистывают, особенно те, кого затронули мои смелые слова. Если хочешь, Зевс, я прочту уже заготовленную резолюцию по этому вопросу?..

Зевс. Читай. Я не скажу, чтобы все у тебя было неверно, и надо в самом деле многое устранить, чтобы не разнилось еще большего…

Мом. Резолюция: «В час добрый. На законно состоявшемся собрании в 7-й день месяца почетным председателем был Зевс, председательствовал Посейдон, товарищем председателя был Аполлон, секретарем был Мом, сын Ночи. Сонь внес предложение. Так как многие посторонние, не только эллины, но даже варвары, никоим образом недостойные быть членами нашей общины, незаконно вписались в наше число и объявились богами, переполнили небо, так что пиры богов стали полны шумной толпой, разноголосой и разноязычной, а нектар и амброзия, вследствие множества потребителей, стали истощаться, так что стакан стоит уже мину, да они же по дерзости, постолкавши с седалищ старинных и настоящих богов, заняли первые места не по отчине и не по дедине и стремятся на земле получить особое почитание, то совет и народ постановили: в день зимнего солнцестояния созвать на Олимпе общее собрание и избрать семь нарослых богов в комиссию, трех из старого совета, что был при Кроносе, и четырех из двенадцати, в числе их Зевса. Комиссия эта имеет работать, дав узаконенную клятву Стиксом. Гермес, как глашатай, пригласит всех, кто претендует на право участвовать в собрании, а они соберут свидетелей, которые бы клятвенно засвидетельствовали их происхождение. Затем они будут поодиночке представлены в комиссию, и комиссия, допросив свидетелей, решит, признавать их богами или должно их отправить на их кладбища и положить под фамильными памятниками. И если потом кто-нибудь из этих недостойных и обличенных комиссией полезет на небо, того схватить и бросить в Тартар. Богам же каждому заниматься своим делом, и Афине не лечить, Асклепию не давать оракулов, Аполлону не делать сразу столько дел, а, избрав что-нибудь одно, быть или вещуном, или врачом, или певцом. Философам же подтвердить, чтоб не выдавали пустые звуки за божества и не пустословили о том, чего не знают. А которые из исключенных богов имеют храмы и жертвенники, тех изображения изъять из обращения и заменить их статуями Зевса, Геры, Аполлона или кого из остальных богов, а тем города могут насыпать курганы и вместо жертвенников поставить им надгробные плиты. А если кто не послушает приглашения и не явится в комиссию, о том будет постановлено заочное решение». Таково постановление.

Зевс. Совершенно верно, Мом! Кто согласен, поднимите руку… Впрочем, пусть лучше так будет исполнено, я знаю, что много тут таких, которые бы не подняли руку. Теперь ступайте, а Гермес позовет вас, приходите же каждый с подлинными документами и ясными доказательствами, кто его отец и мать, когда и как сделался кто богом, кто его родня и свойственники. И как кто таких доказательств не представит, комиссия не будет обращать внимания на то, что кто-либо имеет на земле пышный храм или что люди считают его богом!

Зевс в трагическом положении

Зевс – Гера – Посейдон – Аполлон – Афина – Афродита – Гермес – Статуя Гермеса с афинского рынка – Мом – Геракл – Колосс Родосский – Тимокл – Дамис

Гермес. Чтó ты, о Зевс, размышляя, все что-то шепчешь?

Что ты так бледен, с лицом, как философ, серьезным?

Ты мне откройся, приказывай мне что угодно.

Вверься ты мне, уж я тебя, право, не выдам!

Афина. Да, мой отец, Кронид, владыка бессмертных!

Молит тебя светлоокая дщерь твоя Тритогенейя,

Выскажись, душу свою облегчи, пусть знаем мы также,

Чтó за печали грызут тебе сильно и душу, и сердце,

Чтó ты глубоко вздыхаешь, зачем твои бледны ланиты?

Зевс. Можно сказать, что нет таких бедствий ужасных,

Нету несчастий, нет потрясающих душу событий,

Бремя которых теперь бы роду богов не грозило!..

Афина. Господи! Чтó за ужасное речи начало!

О Прометей! Что за беды ты нам приготовил!!

Афина. Что же такое? Ведь ты говоришь о живущих?!

Зевс. Молнии быстротекущей гроза, чтó будешь ты делать!

Гера. Перестань ты пыхтеть! Ты думаешь, что, если я не могу отвечать тебе из комедий да из былин, как вон они, или разыгрывать с тобой целые сцены из Еврипида, так я не понимаю, чтó это у тебя за печаль?!

Зевс. Не знаешь, а то заголосила бы ты!

Гера. Знаю я, чтó, вправду тебя мучит! Любовные какие-нибудь шашни! Да уж по привычке не жалуюсь, часто я от тебя эту обиду терпела!.. Вестимо, опять нашел Данаю какую-нибудь, или Семелу, или Европу – ну и бесишься от любви да придумываешь, как бы, обернувшись в быка, сатира или в золото, пробраться сквозь крышу в объятия любезной. Все эти вздохи слезы, бледность, но чего другого это знаки, как влюбленности.

Зевс. Ах матушка! Ты думаешь, что все еще у меня мысли о любви и о других таких же пустяках?!

Гера. Да что же другое, если не это, так расстроило тебя, Зевса?!

Зевс. В отчаянном положении, Гера, дело богов, и на волоске, как говорится, висит: пользоваться ли нам еще почетом и получать ли на земле дары, или о нас совсем позабыть и почитаться нам за ничто.

Гера. Так, стало, Земля опять родила каких-нибудь Гигантов или Титаны разбили свои оковы, вырвались из-под стражи и опять подняли против нас оружие?!

Зевс. Ну-у! С этой стороны дело богов в безопасности.

Гера. Что же другое может быть страшно? Не понимаю я, что же, если не нечто подобное, так преогорчило тебя, что ты не Зевсом кажешься, а дрожишь, как осинов лист.

Зевс. Вот что, Гера: вчера стоик Тимокл и эпикуреец Дамис, не знаю уж, с чего начав речь, спорили о промысле в присутствии множества почтенных и известных людей, это-то меня и огорчило ужасно. И Дамис говорил, что богов нет, что они не блюдут и не устраивают ничего в мире, а почтенный Тимокл старался стоять за нас. Потом подвалила толпа, и спор ничем не решился. И вот они сошлись сегодня обсудить до конца, и вон сколько собралось послушать, кто победит и чья правда. Видите, какова опасность, в каком трудном положении наше дело: оно зависит от удачи одного человека. И вот, одно из двух: или мы останемся в презрении, если признáют, что мы только одни слова, или будем почитаться по-прежнему, если переспорит Тимокл.

Гера. Это взаправду страшно, и не попусту ты, Зевс, говорил все по трагедиям…

Зевс. А ты вздумала, что в такой серьезный момент я стану думать о какой-нибудь Данае или Антиопе! Почто же нам, Гермес, Гера и Афина, делать, а? Подумайте-ка и вы хоть малость.

Гермес. По-моему, надо обсудить дело по обычаю всем вместе, созвав собрание.

Гера. И по-моему – тоже.

Афина. А по-моему, батюшка, напротив, не надо смущать небо, не надо показывать, что ты этим встревожен, а прямо сделать так, чтобы Тимокл переспорил и чтобы Дамис ушел из собрания осмеянным.

Гермес. Но, Зевс, ведь это же не останется в секрете: спор философов шел явно, и покажется, что ты уж слишком много на себя берешь, если не сообщить всем о таком важном вопросе.

Зевс. Ну, так скликай, и чтобы собрались все, ты правду сказал.

Гермес. Эй! Боги! Сходитесь на совет! Не мешкайте! Идите, все собирайтесь! Советовать будем не о пустяке!

Зевс. Что ты, Гермес, так сухо, грубо, прозаически сзываешь и на такое-то важное совещание!

Гермес. А как же по-твоему надо, Зевс?

Зевс. Как по-моему? А надо, я думаю, приглашение сделать в стихах, поэтически, погромче, чтобы побольше пришло.

Гермес. Да, Зевс, только ведь это дело поэтов да певцов, а я плохой поэт, так что испорчу все приглашение: либо в размере ошибусь, либо стопу пропущу, – и станут смеяться моей речи. Я видал, как Аполлон посмеивается над иными ответами оракулов, хотя в оракулах все позволительно и слушающим не до того, чтобы проверять стихи.

Зевс. Так ты вставь в приглашение побольше гомеровского. Гермес, как он нас созывал. Ты помнишь же, вероятно…

Гермес. Не так, чтобы очень уж ясно и точно, но попробую.

К Зевсу в чертоги сбирайтеся боги все и богини,

Также и нимфы, и реки, кроме одного Океана. Все собирайтесь, кто только когда вкушал гекатомбы, Все, кто только сидит над какими-нибудь алтарями!

Зевс. Ладно, Гермес, отлично у тебя вышло, вон уж и собираются. Ты их принимай и рассаживай всякого по достоинству, по материалу и по работе: вперед золотых, затем серебряных, за ними из слоновой кости, потом бронзовых и мраморных. Из этих последних вперед надо ставить Фидиевых или работы Алкамена, Мирона и Евфранора и тому подобных художников, а разная там дрянь, безобразные, пусть так, где-нибудь подальше в молчании постоят на совете, лишь бы в собрании побольше народу было…

Гермес. Слушаю. Рассажу их как следует. Но вот что не худо бы мне знать: если кто-нибудь из них золотой и массою своею стоит много талантов, а по работе плох, безобразен и нелепого вида, сажать ли его выше бронзовых работы Мирона и Поликлета, или мраморных работы Фидия и Алкамена, или должно отдать предпочтение работе?

Зевс. Да, следует так, но золото все-таки нужно предпочитать…

Гермес. А, значит по стоимости и по пышности надо рассадить, а не по божественному достоинству. Ну, так идите вперед, вы, золотые!.. Ой, Зевс, кажется, что вперед-то сядут одни чужие боги, потому что греческие, видишь, какие они: изящные, красивые, превосходно сделанные, – но только все бронзовые, или мраморные, или уж самое большее из слоновой кости, кой-где только тронутые позолотой – так, в виде подкраски, чтоб немножечко блестело, – внутри-то они деревянные, и в них целые тысячи мух, а вон эта Бендис, или вон тот Анубис, а за ними вон Аттис, Митра, Мен – эти сплошь из чистого золота, тяжелые и действительно драгоценные.

* * *

Посейдон. Это, Гермес, справедливо, что тот псоголовый египтянин сидит выше меня, Посейдона?

Гермес. Да ведь тебя, потрясатель земли, Лизипп сделал из бронзы, дешевеньким, так как у коринфян тогда золота не было, а этот очень ценен, он весь литой. Так уж приходится потерпеть, что тебя и отодвинут и что выше, чем ты, будет цениться тот, у кого этакий золотой нос!

Афродита. Тогда, Гермес, возьми меня и посади где-нибудь впереди.

Гермес. Нет, Афродита, по крайней мере, сколько я вижу, если я не ослеп, ты из белого мрамора, кажется пентелийского, обращенного в Афродиту Праксителем, так ты и отдана была в Книд.

Афродита. Я приведу тебе очень достоверного свидетеля, Гомера. Он постоянно называет меня «золотой» Афродитой.

Гермес. Ну, так ведь он и Аполлона называл «многозлатым, богатым», а вишь, и он теперь сидит где-то в третьем ряду, после того как разбойники стащили у него венки, а разные вертуны отобрали у него лиру, так что, уж будь добра, сядь и ты подальше.

Колосс Родосский. А со мной кто посмеет спорить, когда я солнце и такой величины?! Ведь если бы родосцы не решили сделать меня непременно колоссальных размеров, так на мою цену можно было бы сделать 16 золотых богов – полагаю, меня так и ценить надо! Да при такой-то величине у меня и работа отличнейшая!..

Гермес. Что тут делать, Зевс? Положительно я не могу решить! Если смотреть на материал, он бронзовый, но если же посмотреть, чего он стоит, то его надо посадить впереди первого ряда…

Зевс. Ах, да зачем было и приходить сюда этому… Смеется над малым ростом остальных и всю эстраду завалил… Э-э-э… Вот что, великий родосец! Если и надо ценить тебя выше, чем золотых, то где ты тут сядешь, если только не заставить всех стоять? Один ты будешь сидеть, и то целый Пникс займешь своею одною половиною. Лучше уж ты постой, наклонившись…

Гермес. Погляди-ка еще, чего тут делать станешь? Вон двое: оба бронзовые, оба одной работы Лизиппа, одинаковой величины, оба одинаково почитаются по рождению, как дети Зевса, – Дионис и Геракл. Кому из них сидеть выше? Видишь, они спорят…

Зевс. Ах, Гермес, мы теряем время, а давно бы уж пора нам открыть заседание… Ну, пусть теперь сядут вперемешку, где кто хочет, а потом мы обсудим это, и я тогда посмотрю, какой установить для них порядок…

Гермес. Святители, как они шумят! И орут, как всегда… «Подавай! Подавай! Где нектар? Где нектар? Амброзии не хватило! А где гекатомбы? Общих жертвоприношений!»

Зевс. Скажи ты им, Гермес, чтобы они замолчали… Пусть-ка бросят они эти пустяки и узнают, зачем они собраны.

Гермес. Да ведь не все понимают, Зевс, по-гречески, а я не полиглот, чтобы говорить и по-скифски, и по-персидски, и по-фракийски, и по-кельтски, так что я думаю просто подать знак рукой, чтобы они замолчали…

Зевс. Ну, ладно.

Гермес. Ну, вот, они стали безгласны, что твои софисты, так что пора и говорить… Видишь, они глядят на тебя, ожидая, чтό ты скажешь.

Зевс. Э-э-э… Послушай, Гермес, чтό со мной, тебе-то я как сыну могу это сказать… Ты ведь знаешь, как я всегда говорил на собраниях смело и решительно…

Гермес. Знаю, я всегда трепетал, слушая твои речи, а особливо когда ты грозил, спустив золотую цепь, поднять из глубины море и землю со всеми богами…

Зевс. Да… А теперь, сынок, не знаю уж, от важности ли вопроса или от многолюдства собрания, которое, как видишь, очень многочисленно, но растерялся я: не соберусь с мыслями, прилип язык у меня к гортани, а что всего нелепее – я позабыл начало речи, которую приготовил и которая мне казалась всего подходящее для них…

Гермес. Ты, Зевс, все испортил… А они уж обратили внимание, что ты молчишь, и ожидают услышать что-то очень неприятное, если ты медлишь…

Зевс. Как ты думаешь, Гермес, что, если я обращусь к ним с гомеровским обращением?

Гермес. С каким это?

Зевс. «Слушайте слово мое, вы, боги, и вы все, богини!»

Гермес. Нет, брось! Довольно, что ты давеча нам продекламировал! Знаешь что? Оставь ты стихотворную напыщенность, а возьми какую-нибудь из демосфеновых речей против Филиппа, изменив кое-что, так теперь делают очень многие ораторы!

Зевс. Дело! Для того, кто затрудняется, самое подходящее такие риторические заимствования и такая поддержка!

Гермес. Ну, начинай же!..

Зевс. Я уверен, господа боги, что вы дорого бы дали, чтобы вам стало вполне ясным то дело, решить которое вы собрались нынче. Ввиду этого вам надлежит внимательно выслушать мою речь. Ведь настоящий случай, боги, таков, что чуть голосом, но вопиет, что его надо особенно обсудить сравнительно со всеми другими. Мы же относимся к нему со странным пренебрежением. И вот я хочу (ну, теперь я буду говорить уж не по Демосфену)… и вот я хочу рассказать вам обстоятельно, чем, встревоженный, я созвал собрание.

Вчера, как вы знаете, мы по приглашению судохозяина Мнеситея были в гостях в Пирее, где этот Мнеситей приносил жертву в благодарность за то, что корабль его около Каферея спасся от большой опасности. После возлияния вы все разошлись кто куда, как каждому вздумалось, а я – было еще не поздно – пошел в город прогуляться вечерком по Керамику, размышляя все время о скаредности Мнеситея, который на угощение шестнадцати богов принес в жертву одного петуха, да и то совсем старого и хриплого, да четыре кусочка ладану, совершенно заплесневевшего, так что он сейчас же и гас на угольях, и дыму от него не удавалось понюхать ни кончиком носа – и это все после того, как он обещал целые гекатомбы, когда корабль был уже меж камнями и его несло на скалу… Ну-с, так вот, думая об этом, вхожу я в галерею картин и вижу, что стоит великое множество народу: одни под портиком, другие под открытым небом, а еще какие-то, сидя на стульях, громко и горячо спорят. Посмотрев, в чем дело, и узнав, что спорщики эти – философы, я вздумал послушать, что они говорят. Дождался я тучи, завернулся в нее и обратился в подобие их: и бороду отпустил, и стал совсем похожим на философа. Порастолкавши кой-кого локтями, я вошел, сохраняя incognito, и нашел эпикурейца, проклятого Дамиса и стоика Тимокла, почтеннейшего человека, спорящих с великим азартом. Тимокл просто вспотел, и голос у него осип от крика, а Дамис, язвительно поддразнивая, еще более горячил его. Речь же у них шла о нас. Мерзавец Дамис говорил, что мы не промышляем о людях, не бдим над тем, что у них совершается, говорил даже, что нас вовсе и нет, – таков был смысл его речи. И находились такие, которые одобряли его. Тимокл же держал нашу сторону и спорил с ним, возражал и всячески стоял за нас, восхваляя наш промысл, доказывал, что мы всем в мире руководим и устраиваем в надлежащем порядке. Были такие, что и его одобряли, только он уже утомился и говорил

Вот это-то и есть то дело, по которому я вас пригласил, господа боги. Не пустяшное оно, если вы обратите внимание, что вся нам честь, слава и выгода – люди, и, если они придут к убеждению, что нас вовсе нет, или что мы хоть и существуем, да о них совсем не думаем, быть нам от земли без жертв, без приношении, без почета, и будем мы сидеть на небе безо всего: впроголодь, лишившись празднеств, торжеств, состязаний, жертв, служений и приношений. Вот я и говорю, что теперь надо нам всем подумать: где нам спасение, как бы Тимокл победил и признан был говорящим правду, а Дамис был бы осмеян слушателями. А я что-то не совсем уверен, что Тимокл победит, если ему не будет помощи от нас. Ну, Гермес, подавай как следует знак, чтобы встали желающие подать совет.

Гермес. Господа! Молчание! Не шумите! Кто хочет говорить из имеющих право голоса совершеннолетних богов?! Что же это? Никто не встает… Все молчат, пораженные важностью предложенного вопроса…

Мом. Ну, будьте вы все тише воды ниже травы, а я, Зевс, имею много сказать, если только мне будет позволено говорить.

Зевс. Говори, Мом, совершенно свободно. Ты, наверное, скажешь что-нибудь дельное.

Мом. Ну-с, послушайте же боги, что, как говорится, наболело у меня на сердце. Я давно предвидел, что дела наши придут в такое безотрадное положение, что народится множество таких умников, которые от нас же самих заимствуют основание для своей дерзости. И, говоря по правде, не на Эпикура надо нам сердиться, не на учеников его и последователей, если они так говорят о нас. Да и что же о нас думать, когда все видят, что на земле такие беспорядки, что на честных людей никто не обращает никакого внимания, что они гибнут в бедности, болезнях, в рабстве, а что самые негодные и скверные люди почитаются, богатеют, повелевают несравненно достойнейшими, что святотатцы не несут наказаний и остаются неоткрытыми, а что иногда люди, ни в чем не повинные, подвергаются наказаниям и даже жестоким казнями. Совершенно естественно, если, видя все это, люди решают, что нас вовсе и нет, а особенно когда они слышат, что оракул говорит: «Крез, через Гали с реку перейдя, великое царство разрушит», – и не сказано, свое или вражеское. Или вот еще: «О Саламин священный, ты чада женщин погубишь», – хотя ведь, кажется, и персы, и греки одинаково чада женщин. Или еще, когда они слышат от рапсодов, что мы и любим, и раны получаем, и связывают нас иногда, что мы и служим, и ссоримся, и имеем тысячи дел, и что при всем этом мы, дескать, и блаженны и невредимы, – чтό же им остается, как не смеяться и не ставить все, нас касающееся, ни во что?! И нам негодовать, что иные люди, не совсем глупые, все это изобличают и отвергают наш промысел?! Да мы должны радоваться, что еще хоть некоторые приносят нам жертвы, когда вины наши так велики! Да скажи ты мне, Зевс, здесь ведь мы одни, на нашем совете нет никого из людей, кроме Геракла, Диониса, Ганимеда и Асклепия, которые уже приняты в нашу общину, скажи ты мне по совести, ты подумал когда-нибудь хоть настолько разобрать, кто из людей хороший и кто худой? Не станешь ты этого утверждать! И если бы Тезей, проходя из Трезены в Афины, между прочим не убил нескольких злодеев, ты бы, насколько это зависело от тебя и от твоего промысла, и пальцем не пошевелил, чтобы помешать Скирону, Питиокамиту, Керкиону и остальным жить себе грабежом. И если бы Эврисфей, человек почтенный и умный, не позаботился бы из человеколюбия о своей земле и не послал бы вить этого своего раба, мужика дюжего и трудолюбивого, на разные работы, тебе, Зевс, и горюшка мало было бы, и не думал бы ты ни о гидре, ни о стимфалийских птицах, ни о фракийских конях, ни о пьянстве и буянстне кентавров. И если говорить правда, все мы только сидим здесь, поджидая, не принесет ли кто жертвы, не покурит ли перед нами ладона, а все остальное идет само собой, как придется, вперемешку. И терпим по заслугам и еще будем терпеть в скорости, как только люди поймут, что нет им никакой пользы от жертвоприношений и устроения нам празднеств. Вот скоро ты и увидишь, что Эпикуры, Митродоры, Дамисы нас осмеивают, а наши защитники разбиты и загнаны. И придется вам все это терпеть и допускать, сами вы до итого довели. А Мому не велика беда, что он останется не в почете: он не был никогда в числе почитаемых и раньше, когда вы были еще в полном благополучии и только и делали, что угощались жертвами.

Зевс. Ну, боги, оставим его с его воркотней. Он всегда был желчен и резок. Еще Демосфен отлично сказал, что обвинять, бранить, порицать – дело легкое и всякому желающему доступное, а вот посоветовать, как поправить дело, для этого, поистине, нужен мудрый советник. И я уверен, что вы все остальные это и сделаете, хотя этот и будет молчать.

Посейдон. Я, собственно, как вы знаете, человек подводный, и у себя в глубине морской свое дело делаю: спасаю по мере возможности плавающих, перевожу их корабли и унимаю ветры. А теперь, ведь и меня это дело касается, я полагаю, что надо, прежде чем дойдет до этого спора, извести этого Дамиса молнией там или иным каким способом, чтобы не одержал он верху в споре, ты ведь говоришь, Зевс, что похоже, будто он убедит. Этим мы в то же время и людям покажем, как наказываем мы тех, кто против нас поднимается.

Зевс. Шутишь ты, Посейдон, или в самом деле позабыл, что не в нашей власти такие дела, а что Судьба решает заранее, кому быть убитым молнией, кому погибнуть от меча, кому умереть от горячки или чахотки? Если бы от меня зависело, да неужели же ты думаешь, что я не хватил бы молнией, а позволил бы еще недавно уйти ворам из Нисы, когда они стянули у меня две кудри, каждая но шести мин?! А ты сам потерпел

Посейдон. А я так думал бы, что это кратчайший путь к победе.

Зевс. Да совсем это плохая выдумка, Посейдон, совсем неспособная. Погубить врага заранее… Тогда он умрет непобежденным, его доказательства останутся неразбиты, не опровергнуты…

Посейдон. Ну, придумывайте что-нибудь другое, если мое, по-вашему, не подходит.

Аполлон. Если можно говорить нам, еще молодым, безусым, может быть, я бы и сказал нечто не лишнее для решения вопроса…

Мом. Вопрос, Аполлон, так важен, что тут уж надо говорить не по возрасту – всем одинаково принадлежит теперь право голоса. Вот было бы прекрасно, кабы мы, находясь в крайней опасности, занялись мелочными формальностями! Ты же имеешь и все права говорить: давным-давно уж ты вышел из недорослей, по всем правилам записан в число двенадцати. Чуть-чуть что в совете Кроноса не участвовал. Не мальчишествуй, пожалуйста, говори прямо, что думаешь, не стесняясь, что, дескать, не на законном основании ты ораторствуешь. Это ты-то, у которого такой почтенный, бородатый сын, как Асклепий?! Наконец, теперь особенно прилично тебе показать свою мудрость, если ты недаром сидишь на Геликоне, рассуждая с Музами.

Аполлон. Не тебе это, Мом, разрешать, а Зевсу. Коли он велит, я скажу нечто не пустое, а достойное моей деятельности на Геликоне.

Зевс. Говори, сын мой, я разрешаю.

Аполлон. Тимокл этот – человек хороший и почтенный. Он отлично знаком с учением стоиков, читает лекции по философии многим молодым людям и получает за это изрядные денежки. Он говорит очень убедительно, когда говорит только с учениками. Но в больших собраниях он ужасно конфузится, и голос у него слаб, и слова он путает, так что в собраниях он всегда вызывает смех: он не может тогда говорить плавно, а волнуется и заикается, особенно когда старается быть красноречивым. В частном разговоре он остроумен и находчив, как говорят люди, наилучше знакомые со стоическою философией, но, излагая свою мысль и развивая ее, он сам все и запутывает, ослабляет свои доказательства и не выясняет то, что хочет доказать: говорит словно загадками, уподоблениями и отвечает на поставленные вопросы, еще далеко не выяснив их, так что слушатели не убеждаются им, а насмехаются над ним. Я думаю, что надо непременно говорить ясно и особенное внимание обращать на то, чтобы слушатели понимали речь…

Мом. Вот это ты отлично сказал, Аполлон, выхваляя говорящих ясно, хотя в своих оракулах ты не очень-то придерживаешься этого правила: там ты двусмыслен и загадочен, большею частью говоришь осторожно – и вашим и нашим, – так что слушающим нужно другую Пинию для объяснения оракулов. В настоящем-то случае ты что же советуешь? Какое же средство исправить неспособность Тимокла к ясному изложению?

Аполлон. Вот, Мом, если бы мы могли дать ему в затруднении какого-нибудь советника, который бы хорошенько излагал то, что этот придумает в возражение…

Мом. Вот рассуждает-то совсем как мальчишка! Дядьку ему какого-то нужно?! На диспут философов посылать какого-то советчика, который будет разжевывать слушателям то, что Тимокл будет молоть! Дамис будет говорить самолично, а наш должен будет своему подставному на ухо шептать, что надо, а этот будет ораторствовать, а что услышать от противника – сам к тому будет безучастным! Не потеха ли это всем выйдет?! А мы вот что посмотрим: ты, умник наш, ты ведь говоришь, что ты прорицатель и денег за это получаешь немало, тебе когда-то золото кусками приносили, что, чтобы тебе не явить нам в эту нужную минуту свое искусство?! Предскажи, кто победит! Ты ведь как прорицатель, конечно, знаешь результат.

Аполлон. Как же это сделать, Мом! Здесь нет ни треножника, ни фимиама, ни пророческого источника Кастальского…

Мом. Вишь! Чуть его прижмут, он и увертывается!

Зевс. А ты все-таки предскажи, сын мой, чтобы не давать этому каверзнику клеветать на тебя и издеваться, будто все твое искусство зависит от треножника, источника, курений, а как только итогов нет, так и все искусство твое тю-тю…

Аполлон. Лучше бы, батюшка, сделать это в Дельфах или в Колофоне, где все, что нужно, как следует. Впрочем, попробую предсказать, чья возьмет, и так, без всего, без приготовлений, извините только, если стихи будут не очень хороши.

Мом. Ничего, говори только, Аполлон, ясно, а не разводи так, что нужно еще толкований. Теперь ведь не кусочек баранины получать тебе или не черепашку, как в Лидии, сам знаешь, какое дело!

Зевс. Ну, что же, говори, сынок! А как все это страшно пред прорицанием! Лицо бледное, взгляд блуждает, волосы дыбом, какие-то судороги, все так вдохновенно, страшно, мистично…

Аполлон.

Дивный внемлите оракул вещателя Феба, Чем разрешится ужаснейший спор меж мужамиГромкоголосыми, с множеством слов изощренных! Семо-овамо мне слышится шум ужасающий, Будто как буря громовая по лесу мчится… Только сверчка изловил орел острокогтый, Громко вороны закаркали, дождь навлекая… Мул победил – осел своих чад созывает!

Зевс. Что ты там прыскаешь со смеху, Мом! Ничего тут смешного нет! Перестань, черт тебя дери! Лопается со смеху!

Мом. Да как не смеяться при таком ясном и понятном прорицании!

Зевс. Ну так ты нам и разъясни, что это и что он сказал.

Мом. Очень-очень ясно, так что мы обойдемся без Фемистокла! Прорицание говорит совершенно прямо, что он шарлатан, а мы попросту совершенные ослы и вороны, если ему верим, а мозги у нас воробьиные…

Геракл. А я, батюшка, хоть и пришлец здесь, позволю себе все-таки сказать, что надо просто, как только они сойдутся и заспорят, пока Тимокл будет одерживать верх, оставить идти этому спору, а чуть что иначе, я тряхну их портик и задавлю Дамиса, чтобы он, проклятый, нас не ругал.

Зевс. Ах, Геракл, Геракл! Дико ты судишь, как сущий неотес! Столько народу погубить из-за одного пакостника да еще и этот портик, память Марафона. Мильтиада, Кинегира! Да кроме того, если падет этот портик, как ораторы будут витийствовать, лишившись самого необходимого для произнесения своих речей. Наконец, пока ты жил на земле, чего доброго ты бы и смог выкинуть такую штуку. Но с тех пор, как ты стал богом, ты ведь, я думаю, должен бы знать, что только Парки могут сделать что-нибудь подобное, а мы беccильны…

Геракл. Так когда я убивал льва и гидру, это Парки за меня делали?

Зевс. Конечно.

Геракл. И теперь, если кто станет меня

Зевс. Ничего.

Геракл. Ну, так позволь тебе сказать откровенно, я, как говорится в комедии, человек простой, я лодку лодкой и называю… Если таково наше положение, так бог с вами, с вашими почестями, поклонениями, с кровью жертвенных животных! Я ухожу в ад, там меня безо всего, с одним моим луком будут бояться хоть души убитых мною чудовищ…

Зевс. Ну и прекрасно, и проваливай! И сору из избы выноситься не будет! Ты словно дамисовы речи говоришь… Но кто это там так бежит: бронзовый, отлично сделанный, изящный, с высоко подвязанными волосами?.. Ах, да это ты, Гермес, с площади от Портика! Весь он в гипсе, вечно его копируют! Что это ты, братец, так бежишь? Какие новости с земли?

* * *

Статуя Гермеса. Очень важные, требующие немедленных мер…

Зевс. Ну, говори, что такое там еще…

Статуя Гермеса.

В отличном панцире, работы дивной,

На медное копье опершися,

Я, как живой, из меди вылитый,

Стою себе давно и на площади.

Вдруг вижу я: валит толпа,

В ней два, от крика хриплые,

Ожесточенно спорятся.

Один Дамис…

Зевс. Пожалуйста, без стихов, милейший. Я знаю, про что ты говоришь… Что же? Давно уж у них начался спор?

Статуя Гермеса. Нет. У них пока еще перестрелка, они еще задирают друг друга, перекидываясь ругательствами.

Зевс. Ну, так чего же нам, боги, лучше? Послушаем их тайком! Ну-ка пусть Часы отодвинут запоры, разгонят облака и откроют двери неба… Святители! Сколько их набралось послушать! Тимокл-то наш что-то не очень мне нравится: робеет, смущается… Не устоять ему против Дамиса, сгубит он все сегодня! Сколько будет можно, помолимся за него сами себе втихомолку, чтобы Дамис не заметил…

* * *

Тимокл. Так как же ты говоришь, безбожник Дамис: богов нет, и они не промышляют о людях.

Дамис. Нет, сначала скажи ты, из чего ты узнал, что они есть.

Тимокл. Нет-нет, сначала ты, проклятый, ответь!

Дамис. Нет-нет! Ты!

Зевс. Пока наш говорит лучше и громче. Так его, так его, Тимокл! Осыпай его ругательствами! В этом твоя сила, и во всем остальном ты покажешься сильным, коли зажмешь ему рот.

Тимокл. Клянусь Афиной, первым я не буду доказывать!

Дамис. Ну, так спрашивай, Тимокл. Твоя взяла в этом. Согласен. Только, пожалуйста, без руготни.

Тимокл. Ну, ладно. Скажи ты мне, несчастный, ты думаешь, что боги не промышляют?

Дамис. Ничуть.

Тимокл. Как же? Обо всем никто не печется?

Дамис. Разумеется.

Тимокл. И никакой бог не заботится об общей гармонии?

Дамис. Hе заботится.

Тимокл. И все совершается так себе, бессмысленною силой?

Дамис. Да.

Тимокл. Ужели же вы, господа, слыша это, утерпите и не побьете каменьями этого разбойника?!

Дамис. Зачем ты, Тимокл, возбуждаешь против меня других? Да и кто ты, что стараешься за богов? Они ведь вот не сердятся и ничего не сделали мне, слыша все это, если только они слышат.

Тимокл. Слышат, Дамис, слышат, и когда-нибудь после зададут тебе!

Дамис. Да где им время-то на меня выбрать, когда у них столько забот, как ты говоришь, когда они устраивают все бесконечное множество дел в этом мире. А так как они никогда не наказывали ни тебя, ни других за клятвопреступления, то нечего и бранить меня против уговора. А я уж и не знаю, какое бы лучшее доказательство своего промысла могли они дать, как если бы они погубили позорной смертью такого негодяя, как ты. Но, очевидно, они просто забились себе за Океан, вероятно, к «непорочным» эфиопам, ведь они любят ходить туда на пиры иногда и без зову!

Тимокл. Ну что сказать на такую бесстыдную речь?!

Дамис. Вот именно то, Тимокл, что я давно желаю от тебя услышать: как ты пришел к убеждению, что боги промышляют над миром?

Тимокл. Прежде всего меня убедил в этом порядок всего существующего. Солнце всегда идет тем же путем, так же и луна, часы сменяются, растения растут, животные рождаются – все это так прекрасно устроено, что питается, движется, мыслит, ходит, строится, одевается. Все это и другое многое, по-твоему, не есть дело промысла?!

Дамис. Ты допускаешь petitio principii. Ни из чего я не вижу, что это действие промысла, а что все это так, это сказал бы и я сам, и нет необходимости сейчас же признавать, что это совершается по какому-то предоставленному порядку. Возможно, что когда-то было иначе, а теперь так, и устроилось мало-помалу. А ты этот-то порядок и называешь необходимостью. И ясно, что ты окажешься в затруднении, как только кто-нибудь не последует за тобой в признании, что все существующее, каково бы оно ни было, целесообразно и превосходно, и в твоем заключении, что это есть доказательство, что все устроено неким промышлением. Так что это, как говорится в комедии, «слабо», и ты представь другое доказательство.

Тимокл. А я думаю, что не нужно других доказательств, но я их сейчас все-таки приведу. Скажи мне, ты согласен, что Гомер – великий поэт?

Дамис. Конечно.

Тимокл. Ну, так я убежден им: он мне раскрывает промысл богов!

Дамис. О, друг любезный, что Гомер – великий поэт, в этом все с тобою согласятся, но, что он или какой-либо другой поэт раскрывает истину в такого рода вопросах, в этом никто не согласится. Ведь неоспоримо, что поэты не об истине заботятся, а о том, чтоб увлечь слушателя. Для этого они пишут стихами, повторяют мифы и вообще особенно заботятся о приятном. Впрочем, я с удовольствием послушал бы, чем это ты убедился у Гомера? Не рассказом ли его о Зевсе, как дочь, брат и жена задумали его связать, так что если бы Фетида, встревоженная происходящим, не призвала Бриарея, сидеть бы нашему милейшему Зевсу в холодной? А в отплату за это он из признательности к Фетиде обманул Агамемнона ложным сном, из-за чего погибло множество ахейцев? Ну, что? Разве не мог он хватить молнией и сжечь Агамемнона, а не оказываться самому плутом?! Или тебя особенно заставило верить, когда ты услышал, как Диомед ранил Афродиту, а потом по приказу Афины ранил и самого Арея и как почти тотчас же бросились врукопашную и сами боги: тут и боги-мужчины, и боги-женщины, и Афина одолела Арея, вероятно, ослабевшего от раны, которую он получил от Диомеда, – «а против Латовы стоял благодетельный Гермес крылатый»? Или тебя убедил рассказ об Артемиде, как она,

Зевс. Ай-ай, как все вскричали, одобряя Дамиса! А наш-то, кажется, в затруднении: волнуется он, жмется. Похоже, что запросит он пардону: он уж высматривает, как бы незаметно улепетнуть…

Тимокл. Так, по-твоему, и Еврипид не говорит здраво, когда выводит на сцену самих богов и показывает, как они спасают благородных героев и низвергают негодяев и нечестивцев?!

Дамис. Ах, Тимокл, величайший из философов! Если трагики, изображая это, убедили тебя, то одно из двух: либо ты должен думать, что Пол, Аристодем, Сатир – тоже боги, либо понять, что все это лишь маски богов да костюмы – долгополые кафтаны, хламиды, рукавицы, поддельные животы, подкладки и т. д., и т. д. А когда Еврипид, не стесняемый требованиями сцены, говорит именно то, что он думает, то послушай-ка, как он рассуждает:

Ты зришь над собой беспредельное небо.

Зришь землю в границах ее водяных?

Зови это Зевсом, считай это богом.

И еще:

Зевс, кто бы ты ни был! Я имя твое только знаю!

Тимокл. Итак, все люди и все народы ошибаются, почитая и прославляя богов?

Дамис. Я очень рад, что ты заговорил о «мнении» народов, Тимокл: именно из них всего яснее, что рассказы о богах но содержат ничего основательного. Великая тут путаница, и все разное почитают: скифы поклоняются одному мечу; фракийцы Замолксису, беглому рабу, пришедшему к ним, говорят, с Самоса; фригийцы – Мену; эфиопы – дню; килленцы – Фалету; ассирийцы – голубю; персы – огню; египтяне – воде. Вода у них общий предмет поклонения, но поклоняются и особо: мемфисцы – быку; пелузиоты – луку; другие – ибису, крокодилу; третьи – павиану, кошке, мартышке. В деревнях у одних – бог просто правое плечо, у их соседей – левое или полголовы, наконец, глиняные кружки и чашки. Что же это такое, а? Не потеха это, милейший Тимокл?!

Мом. Не говорил я вам, боги, что все это выплывет наружу и что нам здорово за это достанется?!

Зевс. Говорил, Мом, говорил и совершенно справедливо, и я постараюсь все это исправить, лишь бы нам избавиться от настоящей сейчас беды…

Тимокл. Но, богопротивник ты этакий, а изречения оракулов, предсказания будущего – чьим же делом назовешь ты их, как не богов и их промысла?!

Дамис. Помалкивай уж, друг любезный, об оракулах, не то я тебя спрошу, какой это из них ты особенно имеешь в виду. Не тот ли, который дал пифийский бог лидийскому царю? Он сказал в высшей степени и так, и этак и был двуличен, как вот иные гермы – двуликие и похожие с обеих сторон, как их ни поверни. Чего еще лучше, Крез, через Галис перейдя, разрушит царство – свое или Кира? А не малыми денежками купил этот двусмысленный ответ несчастный повелитель Сард.

Мом. Ах, боги! Он того самого как раз и касается, чего я особенно опасался! Где же милейший наш певец? Пускай он и отвечает, когда до этого дошло.

Зевс. Зарезаешь ты нас, Мом, не вовремя начиная ругаться…

Тимокл. Смотри, что ты делаешь, Дамис, разбойник! Только что не разрушаешь своими речами храмы богов и их алтари!

Дамис. Не против всех я алтарей, Тимокл! Да что нам до них за дело, пускай они себе завалены фимиамом и благовониями! А вот те, которые посвящены Артемиде у тавроскнеов, – те охотно бы я перекувырнул: там девица рта угощается такими жертвоприношениями.

Зевс. За что на нас такая напасть?! Никого из богов этот господин не щадит, «а настигает карающий всех: и виновных, и правых»!

Мом. Немного ты найдешь меж нами невиноватых-то, Зевс! А так пойдет, скоро он доберется и до кого-нибудь из самых первых!

Тимокл. Не слышишь ты, как Зевс гремит, Дамис богомерзкий?!

Дамис. Что гром гремит, как этого не слыхать, Тимокл, а Зевс ли это гремит, то тебе лучше знать, Тимокл: ты пришел к нам из общества богов. Жители же Крита другое нам говорят и показывают какую-то там могилу и памятник, которые свидетельствуют, что Зевс не может греметь, так как он давно уже умер.

Мом. Ах, я давно знал, что он про это заговорит! Что это ты, Зевс, побледнел и зуб на зуб у тебя не попадает?! Надо быть смелым и презирать этих людишек!

Зевс. Презирать! Как это ты говоришь, Мом?! Не видишь разве, сколько народу слушает и как они возбуждены против нас? Видишь, как Дамис отводит их от нас, наполняя им уши такими речами!?

Мом. Да ведь, Зевс, если ты, рассудивши за благо, цепь золотую потянешь, поднимешь ты вместе и землю, и море!..

Тимокл. Скажи мне, проклятый, ты ездил когда по морю?

Дамис. Очень часто, Тимокл.

Тимокл. Ну и двигал все ветер, надувая разные паруса, или гребцы, а правил и вел корабль кто-нибудь один?

Дамис. Да.

Тимокл. Итак, корабль не плыл без управителя, а ты утверждаешь, что все это идет без правителя и вождя?!

Зевс. Вот это ловко сказано, Тимокл! Сравнение твое превосходно!

Дамис. Но, любезнейший мой Тимокл, ведь этого-то кормчего можно было видеть, можно было видеть, как он постоянно заботился о необходимом, все время все приготовлял и распоряжался матросами, и ничего у корабля не было бесполезного, ничего такого, что не было бы необходимо для плавания. А твой-то правитель, которого ты поставляешь во главе великого корабля, и его помощники ведь ничего не устраивают хорошенько и как следует. Снасти у них перепутаны: что надо к носу, идет к корме и наоборот; якори у них вдруг золотые, а рукоятки – свинцовые; подводная часть разукрашена, а наружная безо всякой отделки. И из матросов – кто хуже, ленивее, трусливее, те получают двойную и тройную плату, а кто отлично плавает и ныряет, умеет хорошо реи подбирать, знает все, что нужно, тот приставлен только воду отливать. Так же и с пассажирами: сидит рядом с кормчим и пользуется всяким вниманием негодяй; в почтении какой-нибудь срамник, отцеубийца, святотатец; они-то и сидят выше других, а множество добрых набиты в трюме и попираются теми, кто поистине-то гораздо хуже их. Припомни-ка, как проплыли этот путь Сократ, Аристид, Фокион! Да у них не было хлеба насущного, они ног не могли вытянуть на голой лавке нижней палубы. А с какими удобствами – Каллий, Мидий, Сардапапал! Эти наслаждались чрезмерно и плевали на

Мом. Ну, Дамис, теперь понес и победил он…

Зевс. Правда твоя, Мом: ничего Тимокл сильного не привел, а говорил только банальности, ежедневно повторяемые в спорах.

Тимокл. Ну, если тебе и пример с кораблем не убедителен, так слушай: вот тебе, как говорится, священный якорь, его уж ты никакою хитростью не вырвешь.

Зевс. Что же это он скажет?!

Тимокл. Ну, следи, верно ли я заключаю и возрази, если где возможно. Если есть алтари богов, есть и боги. А алтари есть. Значит, есть и боги. Ну, что против этого скажешь?!

Дамис. А вот нахохочусь… Тогда и отвечу!..

Тимокл. Да ты, кажется, никогда не перестанешь ржать?! Говори, что тебе показалось в моих словах смешного?

Дамис. Да уж больно тоненькой ниточкой привязал ты свой якорь, а еще священный! Ну, уж если ты существование богов доказываешь существованием алтарей и думаешь, что это сильное доказательство… если лучшего ты не имеешь, так… лучше разойдемся…

Тимокл. Так ты соглашаешься, что уходишь побежденным?

Дамис. Да-да, Тимокл! И когда ты, словно те, кому грозит наказание, ищешь убежища у алтарей, я хочу – клянусь твоим священным якорем! – присягнуть у твоих же алтарей, что никогда не стану спорить с тобой о таких вещах!..

Тимокл. Да ты издеваешься надо мной?! Ах ты, разбойник! Негодяй! Мерзавец, каналья, сволочь! Разве мы не знаем твоего отца, твою мать?! Ты брата-то удавил! Развратничаешь, молодых людей портишь! Мерзейший ты и подлейший человечишко! Постой-ка, вот я тебя тресну, башку твою поганую расшибу вот камнем!!!

* * *

Зевс. Со смехом, боги, тот уходит, а этот-то вслед ругательски его ругает… Не может он стерпеть насмешек Дамиса и, право, вот-вот раскроит он ему голову!.. Ну, а нам-то, боги, что же теперь делать?

Гермес. Да ведь, как говорится, кто на побои не жалуется, тому, значит, не попало. Ну, велика беда, что кое-кто уйдет отсюда убежденный Дамисом?! Гораздо больше тех, кто думает иначе, даже и из эллинов, а варвары – так и все.

Зевс. Да, Гермес… А верно сказал Дарий о Зопире, и я сам бы лучше хотел иметь одного Дамиса союзником, чем тысячу вавилонян подданными.

Переправа, или Тиран

1. Харон. Ну вот, Клото! Лодка давно уже у нас в порядке и вполне готова к отъезду: вода выкачана, мачта поставлена, парус натянут и каждое весло привязано. Что касается меня – ничто не мешает поднять якорь и отплыть. А Гермес медлит, хотя ему давно пора быть здесь, и вот наше судно, как ты видишь, еще пусто, хотя сегодня можно было бы уже три раза совершить переезд. Время подходит к вечеру, а мы еще не заработали ни обола. Потом, я отлично знаю, Плутон будет меня обвинять в небрежности, хотя виноват другой. Наш милейший проводник душ сам выпил, вероятно, как это делают другие, воды земной Леты, забыл о возвращении к нам и, наверное, или борется с юношами, или играет на кифаре, или произносит какие-нибудь речи, выставляя напоказ свою болтливость, а то, пожалуй, наш почтеннейший ворует где-нибудь по дороге, ведь и это одно из его занятий. Во всяком случае, он не стесняется с нами, а ведь он наполовину считается нашим.

2. Клото. Почем знать, Харон? Быть может, ему некогда, так как он понадобился Зевсу для выполнения его земных дел. Ведь он тоже его хозяин.

Харон. Но не настолько, Клото, чтобы распоряжаться сверх меры нашим общим достоянием. Ведь мы никогда не задерживали Гермеса, когда ему надо было уходить. Нет, я знаю истинную причину: у нас только асфодел, возлияния, лепешки и заупокойные приношения, а все остальное – мгла, туман и мрак. На небе же все блестит, там много амброзии и в изобилии нектара – немудрено, что он с большим удовольствием задерживается там. И от нас Гермес мчится, словно вырвавшись из тюрьмы, а когда наступает время отправляться к нам, он тащится шагом и приходит с опозданием.

3. Клото. Не сердись, Харон! Как видишь, он уже приближается и ведет нам много каких-то незнакомцев. Гермес точно гонит их своим жезлом, как стадо коз. Но что это? Кто-то из них, я вижу, связан, другой смеется, один повесил на себя суму, смотрит сердито и с палкой в руке подгоняет других. Не видишь ли ты, что и сам Гермес обливается потом, его ноги в пыли и он тяжело дышит? Ведь он просто задыхается! Что такое, Гермес? Что за спешка? Ты чем-то расстроен?

Гермес. Чем еще, кроме того, что, преследуя вот этого плута, пытавшегося убежать, я сегодня едва совсем не пропустил вашей лодки, Клото?

Клото. Кто он? Из-за чего хотел убежать?

Гермес. Очевидно, он очень хотел остаться в живых. Это какой-то царь или тиран, судя по его рыданьям, воплям и словам о потере какого-то большого счастья.

4. Клото. Значит, глупец пытался бежать, надеясь, что ему еще можно будет пожить, хотя спряденная для него нить была уже на исходе?

Гермес. Ты говоришь: «пытался»! Да если бы этот почтеннейший, вот этот с палкой, не помог мне и мы, схватив, не связали бы его, он, пожалуй, и совсем бы удрал от нас. С того часа, как мне его передала Атропос, он всю дорогу сопротивлялся, тянул в сторону, упирался ногами в землю, и вести его было не совсем-то легко. Иногда он умолял, неотступно прося отпустить его на короткое время и обещая за это много заплатить. Я, конечно, не отпускал, зная невозможность этого. А когда мы находились уже у самого входа – в то время как я по обычаю отсчитывал Эаку покойников, а он их принимал по счету, присланному ему твоею сестрою, – этот треклятый, скрывшись не знаю как, ушел. Поэтому в счете не хватило одного покойника, и Эак,

5. Клото. А мы, Харон, уже порицали невнимание Гермеса.

Харон. Так чего же медлить? Как будто нами мало потеряно времени!

Клото. Хорошо. Пусть влезают! Я, сидя у сходней со списком, стану по обыкновению спрашивать у каждого входящего, кто, откуда и каким образом он умер. А ты, принимая покойников, собирай в лодку и рассаживай по порядку. Ты, Гермес, сначала сажай этих новорожденных – что они могут мне сказать!

Гермес. Получай, перевозчик. Их триста вместе с подкидышами.

Харон. Ба! Удачная охота! Ты нам привел недозрелых покойников.

Гермес. Хочешь, Клото, после этих посадим неоплаканных.

Клото. Ты говоришь про стариков? Пусть так. Чего мне хлопотать, расспрашивая про доевклидовские времена? Идите же, которым за шестьдесят! Что это? Они не слышат, уши им заложило от старости. Пожалуй, их тоже придется принести на руках.

Гермес. Вот тебе еще эти. Без двух четыреста, все мягкие, зрелые, сорванные вовремя.

Харон. Ну вот, они все уже теперь в изюм превратились.

6. Клото. За ними, Гермес, веди умерших от ран. Скажите-ка мне сначала, как вы умерли. А то лучше я сама посмотрю, что о вас написано. Вчера в Мизии должны были пасть в битве восемьдесят четыре человека, и в их числе Гобар, сын Оксиарта.

Гермес. Есть.

Клото. Покончили с собой из-за любви семеро, и философ Феаген из-за мегарской гетеры.

Гермес. И эти здесь.

Клото. А где те, которые убили друг друга из-за царской власти?

Гермес. Вот.

Клото. А убитый женой и ее любовником?

Гермес. Вот, недалеко от тебя.

Клото. Приведи теперь осужденных к смерти, я разумею умерших под пыткой и распятых. Где, Гермес, шестнадцать убитых разбойников?

Гермес. Вот эти раненые, как ты видишь. Не хочешь ли, я приведу и женщин?

Клото. Отлично, да заодно захвати погибших при кораблекрушениях, ведь и они умерли таким же образом, да присоедини умерших от лихорадки и с ними врача Агафокла.

7. А где философ Киниск, который должен был умереть, съев обед Гекаты: яйца из очистительных приношений и сырую каракатицу?

Киниск. Я давно уже стою возле тебя, милейшая Клото. За какую мою вину ты оставляла меня так долго наверху? Ты напряла на мою долю почти целое веретено. Хотя я часто пытался, перерезав пятку, прийти сюда, но, не знаю, почему-то это мне не удавалось.

Клото. Я оставила тебя быть наблюдателем и врачом человеческих проступков. Ну, полезай, в добрый час!

Киниск. Ни за что, пока не посадим вот этого связанного. Я боюсь, как бы он не убедил тебя своими просьбами.

8. Клото. Ну-ка посмотрю, кто он.

Гермес. Тиран Мегапенф, сын Лакида.

Клото. Садись, ты!

Мегапенф. Нет, владычица Клото! Раньше позволь мне на короткий срок уйти наверх, потом я сам приду без всякого зова.

Клото. Зачем ты хочешь удалиться?

Мегапенф. Дай мне окончить дом: постройка ведь доведена до половины.

Клото. Не болтай вздора! Влезай.

Мегапенф. Я прошу, Мойра, небольшой срок: дозволь мне остаться только на сегодня, пока я дам жене одно поручение относительно денег… Я там на земле закопал большое сокровище.

Клото. Кончено! Не получишь его.

Мегапенф. Значит, погибать такому количеству золота?

Клото. Не погибнет! Не бойся! Его захватит твой двоюродный брат Мегакл.

Мегапенф. Что за обида! Враг, которого я по лености не убил раньше?

Клото. Он самый. И переживет он тебя на сорок лет с небольшим, получив твоих любовниц, одежду и все твои деньги.

Мегапенф. Ты несправедлива, Клото, распреде-ляя мое достояние между моими злейшими врагами.

Клото. А разве ты, почтеннейший, не захватил такого же имущества у Кидимаха, убив его и зарезав детей, пока он еще дышал?

Мегапенф. Да, но ведь теперь оно было мое.

Клото. Ну, а теперь уже прошло время для тебя владеть им.

9. Мегапенф. Послушай, Клото, я хочу сказать тебе одно слово, чтобы никто не слыхал. Отойдите немного. Если ты мне позволишь убежать, я тебе обещаю сегодня же выплатить тысячу талантов чистым золотом.

Клото. Ты все еще, чудак, помнишь о золоте и талантах!

Мегапенф. Хочешь, прибавлю еще захваченные после убийства Клеокрита две чаши по сто талантов чистого золота каждая?

Клото. Тащите его, по-видимому, добровольно он не влезет.

Мегапенф. Будьте свидетелями, у меня остается неоконченной стена и верфь. Я бы их окончил, проживи я еще пять дней.

Клото. Не заботься: другой достроит.

Мегапенф. Ну, а вот эта моя просьба вполне разумна.

Клото. Что за просьба?

Мегапенф. Прожить до тех пор, пока я не покорю писидийцев, не наложу податей на лидян и, поставив себе огромный памятник, не напишу, какие военные подвиги я совершил при жизни.

Клото. Экий ты: просишь уже не один день, а отсрочки почти на двадцать лет.

10. Мегапенф. Я готов вам представить поручителей в моем скором возвращении. Если хотите, я отдам даже вместо себя моего любимца.

Клото. За которого ты, безбожник, молился, чтобы его оставить на земле?

Мегапенф. Раньше я об этом не раз молился, теперь же я вижу, что лучше.

Клото. И он придет спустя недолго после тебя, убитый новым царем.

11. Мегапенф. Ну, а в следующем, конечно, ты мне не откажешь, Мойра?

Клото. Что такое?

Мегапенф. Я хочу знать, в каком положении очутится государство после меня.

Клото. Что ж, послушай, но, узнав, больше будешь мучиться. Твою жену возьмет раб Мидае, он давно тебя обманывал с ней.

Мегапенф. Ах, проклятый! Я отпустил его на волю по ее просьбе.

Клото. Твоя дочь окажется в числе наложниц теперешнего тирана. Изображения и статуи, которые город прежде воздвиг в твою честь, – все будут уничтожены на потеху зрителям.

Мегапенф. Скажи мне, неужели никто из моих друзей не будет негодовать из-за этих дел?

Клото. А кто был тебе другом и почему? Разве ты не знаешь, что только страх или

Мегапенф. А во время пиров, совершая возлияния, они ведь громко желали мне всего лучшего, и каждый готов был, если нужно, умереть за меня, и они даже клялись моим именем.

Клото. Поэтому ты и умер, поужинав вчера у одного из них: последнее поданное питье и отправило тебя сюда.

Мегапенф. То-то я почувствовал какой-то горький вкус. Зачем он это сделал?

Клото. Ты очень много меня расспрашиваешь. Пора влезать.

12. Мегапенф. Больше всего меня давит одно, Клото, ради чего я бы желал хоть ненадолго опять выглянуть в свет.

Клото. Что это такое? По-видимому, что-то очень важное?

Мегапенф. Мой раб Карион лишь только увидел, что я умер, и поздно вечером пришел в комнату, где я лежал, – это было легко сделать, ибо меня даже не караулил никто, – и привел мою наложницу Гликерию (я думаю, они уже давно сошлись), запер дверь и так обошелся с ней, как будто в помещении никого не было. Удовлетворив свою страсть, он посмотрел на меня и со словами: «А ты, безбожный человечишка, много меня бил, хотя я ни в чем не провинился» – подергал меня за бороду и надавал пощечин. Наконец, посильнее откашлявшись, плюнул на меня и удалился, сказав на прощанье: «Иди в места нечестивых». Внутри у меня все горело от оскорбления, но я все-таки не мог ничего ему сделать, так как закостенел и застыл. А подлая девчонка, заслышав шум чьих-то шагов, намазала слюнями глаза, притворившись плачущей, и убежала, произнося с воплями мое имя. Ах! если бы я их поймал…

13. Клото. Перестань грозиться! Влезай лучше, пора уже тебе явиться в суд.

Мегапенф. Кто же осмелится судить тирана?

Клото. Тирана никто, но труп – Радаманф, который, как ты скоро увидишь, очень справедлив и каждому назначает достойное наказание, поэтому не медли.

Мегапенф. Сделай меня частным человеком, Мойра: нищим или рабом вместо царя, – только позволь мне еще пожить.

Клото. Где палка? Гермес, тащите его за ноги: добровольно он не влезет.

Гермес. Пошел ты, беглец! Получай его, перевозчик. Да вот еще, смотри, чтобы его надежно…

Харон. Не беспокойся, его привяжут к мачте.

Мегапенф. Мне надлежит, конечно, сидеть на первом месте?

Клото. Почему это?

Мегапенф. Потому что, клянусь Зевсом, я был тираном и имел тысячу копьеносцев.

Киниск. Ну, разве не справедливо издевался над тобой, глупцом, Карион? Отведав этой палки, ты испытаешь всю горечь тирании.

Мегапенф. Киниск посмеет поднять на меня палку? Не я ли недавно, когда ты слишком много себе позволил и грубо порицал других, чуть-чуть не пригвоздил тебя к кресту?

14. Киниск. Тебя-то вот и пригвоздят теперь к мачте.

Микилл. Скажи мне, Клото, а обо мне вы совсем не думаете? Или, потому что я беден, я и влезать должен последним?

Клото. А ты кто такой?

Микилл. Сапожник Микилл.

Клото. Чего же ты сердишься на промедление? Не слышишь разве, сколько обещает дать тиран, если его отпустят ненадолго? Удивляюсь, что отсрочка тебе неприятна.

Микилл. Послушай, лучшая из Мойр, не очень-то меня радует милостивое обещание Киклопа: «„Никого“ я съем последним». Ведь первых и последних ждут те же самые зубы. Мое положение совсем не похоже на жизнь богачей, ведь, как говорится, наши жизни – «диаметральная» противоположность. Тиран, который при жизни, по-видимому, был счастлив, внушал всем страх и удивление, оставил такое количество золота и серебра, одежду, лошадей, яства, красивых мальчиков и миловидных женщин, понятно, огорчался и негодовал, лишаясь всего этого: не знаю как, но к подобным благам душа пристает, как птица к клейкой ветке, и она не может легко оставить их, так как с ними давно слилась. Похоже на то, что есть какая-то неразрывная связь, которой такие люди бывают связаны с жизнью, и вот, если кто-нибудь станет их насильно разлучать, они плачут, умоляют и, будучи в других отношениях дерзкими, становятся трусами перед дорогой, ведущей в Аид. Они обращаются поэтому назад и хотят, как несчастные любовники, хоть издали посмотреть на происходящее на свете, как делал и этот глупец, убегая с дороги и здесь умоляя тебя.

15. Я же, как не имеющий ничего такого, что бы привязывало меня к жизни, – ни земли, ни дома, ни золота, ни утвари, ни славы, ни каменных изваяний, был наготове, и лишь только Атропос подала мне знак, с удовольствием отбросил сапожный нож и подошву, – в руках у меня был тогда какой-то сапог, – вскочил и, даже не обувшись и не смыв ваксы, последовал за Мойрой, вернее даже вел ее, смотря вперед, ведь ничто оставляемое мною не привлекало к себе, и, клянусь Зевсом, у вас я все нахожу прекрасным. А самым приятным мне, конечно, кажется то, что здесь для всех один почет и никто не отличается от своего соседа. Думается мне, здесь и долгов с должников не спрашивают, и податей не платят, а самое главное – не коченеют от холода, не болеют и не получают затрещин от более сильных. Здесь полнейший мир, и все идет наоборот: мы, бедняки, смеемся, а богачи огорчаются и рыдают.

16. Клото. То-то я вижу, Микилл, что ты уже давно смеешься. Что же тебя так развеселило?

Микилл. Послушай, самая для меня почтенная из богинь. Живя на земле рядом с тираном, я с точностью видел все, что у него происходило, и мне тогда он казался равным богам, ведь я считал его счастливейшим смертным с его нарядной порфирой, толпой окружающих, золотом, украшенными камнями кубками и ложами на серебряных ножках, кроме того, запах от приготовляемых ему на обед кушаний мучил меня. Словом, я считал его каким-то сверхчеловеком, счастливейшим, чуть ли не красивее, чуть ли не на целый «царский» локоть выше других, когда он, гордясь своим счастьем, важно выступал, приводя в трепет встречных. После смерти, лишенный всей роскоши, он показался мне очень смешным, но еще больше смеялся я над самим собою: над тем, какие пустяки возбуждали мое удивление, как я измерял его счастье по запаху кушаний и считал счастливым на основании одежды, окрашенной кровью раковин из Лаконского залива.

17. А когда я увидел, кроме него, ростовщика Гнифона, стонущего и раскаивающегося в том, что он не воспользовался деньгами и умер, не насладившись ими, оставив все имущество распутному Родохару, – он ведь был его ближайший родственник и первый законный наследник, – я не мог удержаться от смеха, особенно припоминая, как он был всегда бледен и суров, с нахмуренным от заботы лбом и был богат только

Клото. Влезай, чтобы перевозчик мог наконец поднять якорь.

18. Харон. Ты куда идешь? Лодка уже полна – жди здесь до завтра, на заре мы тебя перевезем.

Микилл. Ты, Харон, поступаешь несправедливо, оставляя перезрелого мертвеца, право, я обвиняю тебя перед Радаманфом в незакономерном поступке. Вот горе-то! Они уже отплывают, а я один остаюсь здесь. Ну нет! Поплыву-ка я вслед за ними. Как мертвецу мне нечего бояться утонуть, да к тому же у меня нет даже обола для уплаты за перевоз.

Клото. Что это? Подожди, Микилл, так тебе нельзя переправиться.

Микилл. А может быть, я приплыву даже раньше?

Клото. Нет. Захватим его. А ты, Гермес, помоги его вытащить.

19. Харон. А где же он сядет? Ты видишь, все полно.

Гермес. Если вы ничего не имеете против, то на плечи тирану.

Клото. Хорошо придумал, Гермес!

Харон. Ну, влезай и взбирайся на затылок негодяя. Поплывем, в добрый час!

Киниск. Сказать правду, Харон, я не буду в состоянии заплатить тебе обол за перевоз. Ведь у меня ничего нет, кроме сумки и вот этой палки. Впрочем, если бы ты захотел выкачивать воду, я готов стать гребцом. Тебе не придется бранить меня, дай только мне крепкое и доброе весло.

Харон. Греби. С тебя и этой платы довольно.

Киниск. Не нужно ли подавать знак гребцам?

Харон. Понятно, если только знаешь какую-нибудь песню гребцов.

Киниск. Знаю, и не одну, но, видишь ли, плач заглушает и расстраивает наше пение.

20. Богачи. «Увы, мое имущество!» «Увы, мои поля!» «Ай-ай, какой дом я оставил!» «Сколько талантов получил и промотает мой наследник!» «Бедные новорожденные детки!» «Кто соберет виноград, который я посадил в прошлом году!..»

Гермес. А ты, Микилл, ни о чем не плачешь? Никому не полагается плыть без слез.

Микилл. Поди ты прочь! О чем мне плакать? Ехать хорошо.

Гермес. Все-таки хоть немножко поплачь, соблюдая обычай.

Микилл. Ну, если хочешь, поплачу. Увы, подошвы! Увы, старые сапоги! Увы, дырявые сандалии! Я, несчастный, больше не буду оставаться без еды с утра до вечера, не буду зимой расхаживать босиком и полуголым, щелкая зубами от холода! Кому-то достанется мой нож и шило!

Гермес. Довольно, поплакал. Да мы почти уже и приплыли.

21. Харон. Ну, давайте-ка сначала нам плату за перевоз. Все ли заплатили? Давай и ты свой обол, Микилл.

Микилл. Ты шутишь, Харон, или, как говорится, пишешь по воде, ожидая от Микилла обола. Я вообще не знаю, какого он вида: четырехугольный или круглый.

Харон. Вот так прибыльная сегодня поездка! Вылезайте все-таки, а я поеду за лошадьми, быками, собаками и прочими животными: надо ведь и их перевезти.

Клото. Забирай их, Гермес, и уводи, а я поплыву на тот берег, чтобы перевезти серов: Индопатра и Гарамитру. Они умерли, сражаясь друг с другом из-за границ своих владений.

Гермес. Ну, вы! Пойдем вперед, а то лучше в порядке следуйте за мной.

22. Микилл. О Геракл, что за тьма! Где же теперь красавец Мегилл? Кто может отличить, красивее ли Симмиха Фрины? Все здесь имеет один цвет – нет ни красивого, ни красивее. Даже мой потертый плащ, до сих пор казавшийся мне безобразным, одинаков с царской порфирой: ничего не видно, ибо они погрузились в одну и ту же темноту. Ты где, Киниск?

Киниск. Тут я, Микилл, если хочешь, пойдем вместе.

Микилл. Хорошо, давай руку. Скажи мне, Киниск, ты ведь, очевидно, посвящен в элевсинские таинства, не похоже ли здесь и там?

Киниск. Да!.. Посмотри-ка, вон подходит какая-то женщина с факелом со страшным, угрожающим видом. Не Эриния ли это?

Микилл. Да, похожа по виду.

23. Гермес. Получай их, Тисифона: тысяча четыре человека.

Тизифона. Радаманф уже давно вас ожидает.

Радаманф. Подводи их, Эриния. А ты, Гермес, выкликай и подзывай их.

Киниск. О Радаманф, ради твоего отца начни суд с меня!

Радаманф. Почему?

Киниск. Потому что я во что бы то ни стало хочу обвинять одного тирана, за которым знаю много позорных дел, совершенных при жизни. Но мои слова не покажутся достойными доверия, если не выяснится раньше, каков я и как прожил мою жизнь.

Радаманф. А ты кто?

Киниск. Киниск, почтеннейший, по убеждению – философ.

Радаманф. Ну, иди сюда и становись на суд. Вызывай, Гермес, обвинителей!

24. Гермес. Если кто-нибудь обвиняет этого Киниска, пусть подойдет сюда!

Киниск. Никто не подходит.

Радаманф. Этого, Киниск, еще недостаточно. Разденься, я посмотрю клейма.

Киниск. Откуда быть на мне клеймам?

Радаманф. Каждое нехорошее дело, которое кто-либо из вас совершил при жизни, оставляет след на вашей душе.

Киниск. Ну вот, я голый стою возле тебя – ищи пятна, о которых ты говоришь!

Радаманф. Он почти чист, за исключением вот этих трех или четырех очень слабых и незаметных пятен. Но что это? Следы и знаки большого числа ожогов, я не знаю, каким путем сглажены или, лучше сказать, вырезаны. Как это случилось, Киниск, и как ты снова сделался чистым?

Киниск. Я могу объяснить это. Благодаря отсутствию воспитания я стал дурным человеком и имел много пятен, но, занимаясь философией, понемногу смыл этим хорошим и весьма действенным средством все пятна души.

Радаманф. Когда обвинишь тирана, о котором ты говорил, ступай на Острова Блаженных, чтобы быть там вместе с лучшими. Зови других!

25. Микилл. Мое дело, Радаманф, тоже незначительно и не требует долгого внимания. Я давно уже стою перед тобой обнаженным – рассмотри меня.

Радаманф. А кто ты такой?

Микилл. Сапожник Микилл.

Радаманф. Хорошо, Микилл. Ты совсем чист и не запятнан: иди и ты вместе с этим Киниском. Призови тирана!

Гермес. Пусть придет Мегапенф, сын Лакида. Куда ты сворачиваешь? Подходи, я тебя, тиран, зову. Подтолкни его, Тизифона, в шею.

Радаманф. Ну, Киниск, обвиняй его и изобличай: этот человек уже здесь.

26. Киниск. Без лишних слов, ты по пятнам сам узнаешь, каков он. Я только яснее раскрою тебе его жизнь и покажу ее. Я пропущу все, что совершил этот треклятый, будучи простым гражданином… Довольно того, что он, подобрав себе в товарищи самых отчаянных людей и вооружив их, восстал против города и стал тираном, без суда убил больше чем десять тысяч человек, забирая себе их имущество, а когда он достиг высшей степени богатства, то предался всякому распутству, со всею грубостью и дерзостью относясь к несчастным гражданам, позорил девушек и мальчиков и, как пьяный, неистовствовал над подчиненными! А уж

27. Радаманф. Что можешь ты, нечестивец, возразить на это?

Мегапенф. Убийства, про которые он говорит, я совершил, а все прочее – развратную жизнь, насилие над мальчиками и девушками – ложно возводит на меня Киниск.

Киниск. А не хочешь ли, Радаманф, я представлю тебе свидетелей и этих поступков?

Радаманф. Про кого это ты говоришь?

Киниск. Позови мне, Гермес, его лампу и кровать, пусть они придут и засвидетельствуют, что о нем знают.

Гермес. Пусть явится сюда кровать и лампа Мегапенфа! Вот, они послушно явились сюда.

Радаманф. Скажите, что вы знаете за этим Мегапенфом! Ты, кровать, говори первой.

Кровать. Киниск во всем обвинял правильно. Мне стыдно, владыка Радаманф, сказать, какие дела он на мне совершал.

Радаманф. Воздерживаясь от рассказа, ты самым ясным образом свидетельствуешь против него. Давай теперь ты, лампа, свое показание.

Лампа. Дневных его деяний я не видала, ибо не присутствовала при них, а того, что он делал и позволял себе ночью, я не решаюсь сказать. Я видела, кроме того, много, чего нельзя сказать, и что превосходит всякое бесстыдство. Хотя я часто нарочно не впитывала в себя масла, желая погаснуть, но он придвигал меня ближе, освещая свои деяния, и всячески грязнил мой свет.

28. Радаманф. Довольно и этих показаний. Ну-ка сними порфиру, чтобы нам посмотреть число пятен. Ой-ой! Он весь разрисован, весь потемнел и прямо даже посинел от пятен. Какому же наказанию его подвергнуть по заслугам? Не бросить ли его в Пирифлегетон или, быть может, отдать Керберу?

Киниск. Нет, если хочешь, я предложу тебе новое и достойное его наказание.

Радаманф. Говори, я тебе за это буду очень благодарен.

Киниск. Насколько мне известно, все умершие должны выпить воды Леты?

Радаманф. Конечно.

Киниск. Так вот пусть он один из всех умерших ее не выпьет!

Радаманф. Почему?

Киниск. Тогда он будет переносить самое жестокое наказание, постоянно вспоминая, каким могуществом пользовался он на земле, и сожалея о роскошной жизни, утерянной навсегда.

Радаманф. Твоя правда. Пусть ему вечным наказанием будут жизненные воспоминания. Отведите его к Танталу.

Разговоры в царстве мертвых

Плутон – Персефона – Протезилай

1[2] (23)

Протезилай. Владыка ты наш, государь, Зевс ты наш, и ты, Деметрина дочь, не откажите в просьбе любовной…

Плутон. Чего тебе? И кто ты такой?

Протезилай. Я Протезилай, сын Ификла, филакиец, я ходил с ахейцами и первым умер под Итоном. Прошу же, отпустите меня ожить ненадолго!

Плутон. Этого, Протезилай, всем мертвым хочется, однако никому этого не дается.

Протезилай. Да не к жизни я стремлюсь, Аидоней, а к молодой жене, которую, только что женившись, оставил я в чертоге и ушел на корабле, а там, злосчастный, и погиб при самой-то высадке от руки Гектора… Безмерно терзает меня, батюшка, любовь к жене: я бы, немного поглядев на нее, снова вернулся бы!

Плутон. А воды из Леты ты не пил, Протезилай!

Протезилай. Пил, господин, да тоска-то уж больно сильна!

Плутон. Да ты подожди, когда-нибудь ведь и она придет, и тебе не надо будет уходить на землю.

Протезилай. Не вынести мне разлуки, Плутон! Сам ты любил и знаешь, что такое любовь!

Плутон. Да что тебе пользы-то: на один день ожить, а потом опять тем же томиться!

Протезилай. А я надеюсь и ее уговорить, чтобы она пошла со мной к вам, так что вместо одного ты в скорости получишь двух мертвецов.

Плутон. Нельзя этому быть, и не бывало никогда…

Протезилай. А как же, Плутон, выдали же вы Орфею по такой же причине Эвридику, да и родственницу мою, Алкесту, отпускали для Геракла!

Плутон. Ну чего ты хочешь – показаться своей милой в этаком виде: с голой головой, без тела? Как она бросится к тебе? Ей и не узнать тебя! Она перепугается, я, наверное, знаю, и убежит, и ты даром проделаешь такое путешествие!

Персефона. Ну, да устрой ты ему и это, муженек: вели Гермесу, как только будет Протезилай на белом свете, обратить его своей волшебной палочкой в красивого юношу, каким он был на свадьбе!..

Плутон. Ну, если Персефоне так угодно, так отведи его на землю и сделай снова женихом… А ты помни: на один день…

Ахиллес – Антилох

2 (15)

Антилох. Как это было бы неприятно и даже стыдно твоим наставникам, Ахиллес, Хирону и Фениксу, что ты недавно говорил Одиссею о смерти! Я слышал, как ты сказал, что лучше хотел бы служить у последнего мужика в батраках, чем царствовать над всеми мертвыми?! Такие недостойные речи приличны, пожалуй, какому-нибудь робкому фригийцу, тому, кто до неприличия цепляется за жизнь. Сыну же Пелееву, бесстрашнейшему из всех героев, – великий срам так низко о себе думать! Да такие речи противны и тому, как ты поступал в жизни: ты, который не пожелал долго, но бесславно царствовать во Фтиотиде, а добровольно предпочел раннюю смерть с громкой славой.

Ахиллес. Ах, сын Нестора! Тогда я еще не знал, что здесь, не понимал, что из двух лучше, и эту несчастную их славишку предпочел жизни! Теперь же я вижу, что нет мне от нее никакой пользы, сколько бы ни воспевали ее все поэты земли: меж мертвыми все равны. Нет здесь, Антилох, ни красоты, ни силы, лежим мы все здесь, в этом мраке, один как другой, ничем не отличаясь друг от друга. Мертвые троянцы меня не боятся, а мертвые ахейцы мне не услуживают, здесь полное равенство и каждый мертвый похож на другого: и благородный, и подлец… Это меня терзает, и я жалею, что я не в работниках, лишь бы быть живым…

Антилох. Да чего ж об этом жалеть-то, Ахиллес? Ведь таков уж закон природы, чтобы все непременно умирали, и надо уж подчиниться общей участи и не прать против рожна… А кроме того, видишь, сколько нас у тебя товарищей! Вскоре, во всяком случае, придет и Одиссей… Есть своего рода утешение в

Ахиллес. Успокаиваешь ты меня по дружбе… Не могу я тебе высказать, до чего мучит меня воспоминание о земле! Да мне кажется, и каждого из вас! А если вы в этом не признаетесь, то вы еще хуже меня, что спокойно это переносите…

Антилох. А не лучше ли, Ахиллес? Мы видим, что говорить бесполезно, и мы решили молча терпеть и страдать, чтобы жалобами своими не стать, как вот ты, посмешищем.

Агамемнон – Аякс

3 (29)

Агамемнон. Аякс, коли ты в припадке сумасшествия убил самого себя, а готовил смерть нам всем, так зачем ты винишь в этом Одиссея? И недавно, когда он приходил сюда посоветоваться с прорицателем Тиресием, даже не взглянул на него, ни слова не сказал товарищу и соратнику, а, широко шагая, надменно прошел мимо…

Аякс. Понятно это, Агамемнон: он один вина моего сумасшествия, он затеял со мной спор из-за оружия…

Агамемнон. А ты хотел бы, чтобы соперников тебе не являлось, хотел бы, чтоб тебя признали выше всех без спору?

Аякс. Да, конечно! Оружие это мое родовое, оно моего двоюродного брата. Да и все вы остальные хоть гораздо лучше его, а отказались от состязания и уступили мне наследство… А этот сын Лаерта, которого я столько раз спасал в сильнейшей сече от фригийцев, захотел быть выше меня и заявил, что он достойнее получить это оружие!

Агамемнон. Так вини, любезнейший, Фетиду: она должна была передать тебе как родственнику наследство, а она вынесла его для состязания…

Аякс. Нет, виноват Одиссей, он один заспорил…

Агамемнон. Да это же простительно, Аякс, что человек искал славы, этой увлекательнейшей вещи, из-за которой каждый из нас подвергался опасностям, а к тому же он ведь и победил тебя по решению даже троянцев.

Аякс. Знаю я, кто решил против меня! Не след только говорить чего-либо про богов, Одиссея же я не могу не ненавидеть, хоть бы сама Афина мне велела…

Эак – Менелай – Парис – Протезилай

4 (19)

Эак. Что ты, Протезилай, схватил и душишь Елену?

Протезилай. А то, что из-за нее я погиб, оставив неоконченным свой дом и молодую жену вдовой!..

Эак. Так вини скорее Менелая, который повел вас на Трою из-за этой женщины!

Протезилай. Это правда! Ему надо задать!

Менелай. Не мне, друг мой! А лучше Парису, который, поправ все святое, бежал, похитив жену у меня, своего друга! Его надо душить не только тебе, но и всем грекам, и варварам, которые в таком огромном числе погибли из-за него…

Протезилай. Правда! Ну, тебя, Парис проклятый, я не выпущу из рук!

Парис. Несправедливо это, Протезилай, несправедливо! Мы с тобой – два сапога пара. И я был так же страстно влюблен, тому же богу, что и ты, покорствовал и я! Сам знаешь, тут уж ничего не поделаешь, знаешь, что бог этот вертит нами и что противиться ему невозможно!

Протезилай. А ведь правда твоя! О-о! Если бы мне можно было поймать здесь Эрота!!!

Эак. А я и Эрота пред тобой стану защищать! Он ведь скажет, что, поддавшись любви, ты так же виноват, как и Парис, и в смерти своей не вини никого другого, кроме себя, за то, что, позабыв молодую жену, ты под Троей так безрассудно и неосторожно бросился вперед, жаждая славы, – за то первым и погиб при самой высадке!..

Протезилай. А я и себя стану пред тобой оправдывать Эак: виноват в этом не я, а Судьба, и извеку так было предопределено!

Эак. Вот это так! Так за что ты этих-то обвиняешь?!

Диоген – Геракл

5 (16)

Диоген. Не Геракл ли это?! Ей-богу, он! Лук, палица, львиная шкура, его рост… Это действительно Геракл! Так ты умер, хоть и сын Зевса? Скажи ты мне, детинушка, ты мертв? А я-то на земле приносил тебе жертвы, как богу!..

Геракл. И законно приносил: сам-то Геракл на небе, с богами, и женат на лепоногой Тебе, а я – его тень…

Диоген. Как ты говоришь? Тень бога? Да разве возможно кому-нибудь наполовину быть богом, а другой половиной умереть?

Геракл. Конечно, не он умер, а я – его образ.

Диоген. А, понимаю! Он тебя подсунул Плутону вместо себя: ты вместо него умер.

Геракл. Да-да, в таком роде.

Диоген. Но как же Эак, такой внимательный, не досмотрел, что ты не он, и принял тебя, поддельного Геракла, за настоящего?!

Геракл. Да я очень похож на него.

Диоген. А, вот что! Как две капли воды?! Но послушай-ка, не наоборот ли, может быть, ты-то и есть Геракл, а тот, твоя тень, на небе женат на Тебе?

Геракл. Нахал ты и болтун. Если не перестанешь шпынять меня, сейчас узнаешь, чья я тень!..

Диоген. Вижу я твой лук… Да мне чего бояться, раз я уже умер? А лучше скажи-ка, ты вместо того-то твоего Геракла, когда он был жив, ты тоже был с ним как его тень? В жизни, может быть, вы оба были одно, а когда умерли, так и поделились: один вознесся к богам, а ты, тень, как и следовало, в ад проследовал?

Геракл. Не след бы и разговаривать с такой придирой, но, уж так и быть, слушай: что в Геракле было амфитрионово, то и умерло, и я и есть это все, а что зевсово – то на небе с богами.

Диоген. А, теперь понимаю хорошо! Значит, Алкмена родила вас двух, составивших одного Геракла: одного – от Амфитриона, другого – от Зевса, только не заметили, что тут два близнеца!

Геракл. Да нет, дурак! Оба мы вместе были он сам!

Диоген. Да очень это нелегко понять, что два Геракла были один, разве вот вы были вроде как бы кентавры, так сказать: сросшийся бог и человек.

Геракл. А разве не видишь ты, что все так же сросшись: из души и тела? И что же тогда мешает душе, так как она от Зевса, быть на небе, а мне, смертному, быть с мертвыми?

Диоген. Но, милейший мой Амфитрионыч, это было бы хорошо, если бы ты был телом, а то, так как ты теперь уже бестелесная тень, то выходит, что ты сделал Геракла уже тройственным.

Геракл. Как тройственным?

Диоген. Да так: один на небе, ты вот – с нами, тень, а

Геракл. Шпынь ты и крючок… Да кто ты такой?

Диоген. А я тень Диогена синопца. И сам я постоянно не с богами, славу Богу, а с лучшим из мертвых – с Гомером – и смеюсь над всякой болтовней…

Антисфен – Диоген – Кратес – Нищий

6 (27)

Диоген. Антисфен! Кратес! Делать нам нечего – не пойти ли нам прогуляться к воротам? Посмотрим на входящих: каковы они и что каждый делает?

Антисфен. Пойдем, Диоген! Интересное, в самом деле, зрелище глядеть, как одни плачут, другие упрашивают, чтоб их отпустили, третьи еле-еле ноги переставляют, так что Гермес их в шею толкает, а они упираются и даже на землю ложатся!..

Кратес. А по дороге я вам расскажу, что я видел, когда я сходил.

Диоген. Расскажи, Кратес! Кажется, ты что-то очень забавное видел.

Кратес. Много шло с нами разного народу, в числе других выделялись Исменодор, наш известный богач, мидийский военачальник Арсак и армениец Орет. Исменодор – он был убит разбойниками около Киферона на пути, кажется, в Элевзин – стонал, руками прижимал рану, горевал по малым своим детям и упрекал себя в неосторожности, что вздумал, имея с собою пять золотых фиалов и четыре чаши, перевалив Кноерон, проходить всего с двумя рабами Елевееры, совсем опустошенными войною. Арсак – человек уже пожилой и, правду сказать, на вид почтенный, – как истый варвар, сердился и ворчал, что идет пешком, и требовал, чтоб ему подвели коня. С ним в самом деле пал и его конь. Они были убиты оба одним и тем же ударом, который ему нанес какой-то фракиец в схватке на Араксе против каппадокийцев: Арсак, как он рассказывал, ехал, слишком опередив всех остальных, и какой-то фракиец, появившись вдруг пред ним, щитом отвел удар копья Арсака, а своим копьем убил сразу его и его коня.

Антисфен. Кратес, могло ли это быть с одного удара?

Кратес. Совершенно свободно, Антисфен: Арсак полетел, выставив вперед свое копье в 20 локтей длины, а фракиец отклонил этот удар щитом, так что копье в него не попало, а сам, припав сию же секунду на колено, выставил свою сариссу, и удар пришелся в грудь коня, который с разбегу пронзил самого себя да так, что и Арсаку копье угодило в пах и проткнуло его насквозь. Видишь, как это вышло: устроила это более лошадь, чем человек. Так вот он и досадовал, что ему такой же почет, как и всем другим, и просился ехать верхом. А Орет так и совсем пал на обе ноги, так что он и стоять не мог, не то что идти. Это у всех мидян: как только они сойдут с коней, они еле идут, как-то на цыпочках, словно меж терновника ступают… Напоследок он бросился наземь, лег и ни за что вставать не хотел, так что Гермес подхватил его да и донес до лодки. Вот я смеялся!

Антисфен. И я, когда сходил, не пристал к другим, но бросил их и, пока они все вопили, побежал себе в лодку и занял там место получше, чтобы удобнее ехать… В дороге те плакали, их рвало, а я-то над ними подтрунивал.

Диоген. Вот какие были у вас спутники, Антисфен и Кратес. А со мной шли ростовщик Блепсий, знаете, из Писы, акарнанец Лампис, предводитель наемников, и Дамис из Кориной, богач. Дамис умер от яду, поднесенного ему сынком, Лампис зарезался от любви к красавице Миртии, а Блепсий, говорят, умер – несчастный! – от голода, да на то и похоже, потому что он шел бледнее смерти и тощ был до последней степени. Я же, хоть знал все это, стал их спрашивать, отчего они умерли. И когда Дамис стал жаловаться на сына, я ему и говорю: «Поделом, брат, ты пострадал: из-за самого себя, если, имея чуть не тысячу талантов и проживая в роскоши девяностый год, восемнадцатилетнему сыну давал по четыре обола к день! А ты, брат, акарнанец, – он стонал и вздыхал по своей Миртии, – что ты обвиняешь Эрота? Себя вини! Как ты, который никогда не трепетал пред врагами и бесстрашно сражался за других, из-за какой-то встречной девчонки плачешь и вздыхаешь?! Да ты притворяешься, милейший!» А Блепсий сам себя винил, что ускорил смерть своею глупостью, что все берег свое золото черт знает для каких наследников, словно по глупости думал жить вечно. Большую они мне забаву доставили своими стонами!.. Но вот мы уж и у ворот. Ну и посмотрим, посмотрим, как сюда издали подходят… Господи! Сколько тут их, какая пестрая толпа. И все-то плачут: кроме вот этих новорожденных младенцев, плачут и глубокие старики… И что это у них такая любовь к жизни?! Спрошу-ка я вот этого старика… Чего ты плачешь, умерши в таких годах? О, чем ты жалеешь, друг любезный, приходя сюда в таких летах?! Или ты был где-нибудь царем?

Нищий. Какое!

Диоген. Ну, сатрапом?

Нищий. Да нисколько!

Диоген. Ну, так ты был богат и тебе жалко, что, умерши, ты потерял свою роскошную жизнь?

Нищий. Да ничего подобного… А лет мне под 90, жил я бедно, рыбачил кой-как – просто сказать, нищий я, бездетен, да еще и хром я и еле вижу…

Диоген. И ты все-таки желал жить?

Нищий. Вестимо… Любо жить и видеть свет… а умирать страшно неохота…

Диоген. В детство ты, старик, впадаешь и судишь как ребенок, хоть ты почти ровесник перевозчику этому!.. Ну что же сказать о молодых, если и такие старики любят жизнь, хоть бы им следовало гнаться за смертью, как за лекарством от бед старости!.. Но пойдем-ка назад, чтобы кто-нибудь не подумал, что мы хотим улизнуть, что все у ворот вертимся…

Диоген – Кратес

7 (11)

Кратес. Знавал ты, Диоген, Мериха, очень богатого человека, из Коринфа, у которого целый караван торговых судов? Еще его родственник, Аристей, очень богатый человек, ему постоянно приговаривал гомеровский стих: «Иль ты меня срази, иль я тебя»!

Диоген. А почему, Кратес?

Кратес. Они друг за дружкой ухаживали, каждый из-за наследства другого. Они оба были в одних годах, и завещания свои они утвердили: Мерих сделал наследником всего своего состояния Аристея, если сам умрет раньше, а Аристей – Мериха, если этот его переживет. Так они и написали, и ужасно ухаживали один за другим, стараясь друг друга превзойти в лести. И не только гадатели, по звездам ли предсказывающие будущее, или по снам, как

Диоген. Ну, а каков же был этому конец, Кратес? Интересно послушать.

Кратес. Оба умерли в один день, и наследства их перешли к Эвномию и Фразиклу, их родственникам, которые ни о чем подобном не думали, не гадали. Те-то оба поехали из Сикиона в Кирру, а посреди пути их и опрокинуло неожиданным порывом ветра!

Диоген. Вот и прекрасно!.. Мы, пока были в живых, ничего подобного друг другу не замышляли: ни я никогда не молил смерти Антисоену, чтобы унаследовать его батог – у него был здоровенный, оливковый, – ни ты, Кратес, надеюсь, не мечтал наследовать от меня мое имущество: ни глиняную мою бочку, ни мою суму, в которой у меня бывало бобов на целых два дня!

Кратес. Ничего этого мне не нужно было, да и тебе тоже, Диоген… А что было нужно, ты унаследовал у Антисоена, а у тебя я, и это больше и важнее царства Персидскаго!

Диоген. Ты о чем это говоришь?

Кратес. О мудрости, умеренности, правдивости, прямодушии, свободе…

Диоген. Вот это верно, ей-богу! Это богатство я получил от Антисоена и тебе передал, еще увеличив его!

Кратес. А все прочие об этом богатстве не думали, и никто за нами не увивался, чтобы получить часть в таком наследстве, – все на золото зарились.

Диоген. Да и понятно! Что стали бы они делать, получив от нас такое наследство?! Они так от изнеженной жизни испорчены, что словно дырявые мешки: если и всыпать им мудрости, прямодушия, истины – все сейчас просыплется и пропадет, кишка, как говорится, не выдерживает! Словно, как Данаиды, возятся, наливая продырявленную бочку… А золото они и зубами, и когтями, и всякими способами берегут!

Кратес. И вот у нас и здесь остается наше богатство, а они пришли сюда с одним оболом, да и его-то донесли только до Харона!

Диоген – Мавзол

8 (24)

Диоген. Кариец, чем ты так гордишься, что считаешь себя выше всех нас?

Мавзол. И царской властью, синопец: я царствовал над всей Карией, над частью Лидии, покорил несколько островов, до Милета доходил, подчиняя себе большую часть Ионии. И красив я был, и велик, и мощен в битвах. А всего более горжусь я тем, что в Галикарнасе мне воздвигнут огромнейший памятник, и никому другому нет памятника столь большого и столь изукрашенного превосходными изображениями людей, коней, сделанных как живые из такого красивого камня, что не часто и для храмов такой употребляется. Неужели, по-твоему, я не должен всем этим гордиться?

Диоген. Гордиться царскою властью, красотою и большим памятником?

Мавзол. Ну да, конечно.

Диоген. Но, любезнейший Мавзол, теперь у тебя ведь нет ни прежней силы, ни прежней красоты. Если мы теперь пригласим кого-нибудь судьей красоты, я не знаю, почему бы он предпочел твой череп моему: у обоих у нас голова безволосая, голая, оба мы одинаково оскалили зубы, у обоих нас нет ни глаз, ни носа. А твой памятник и превосходный тот камень Галикарнасцам решительно все равно было бы показывать чужестранцам и хвастаться всем этим, какое бы здание ни было из него сооружено. И ты, милейший, кажется, ничего от всего этого не получаешь, разве что вот только говоришь нам, что ты лучше других, потому что на тебя давят такие отличные камни.

Мавзол. Так это для меня бесполезно, и Мавзол равен Диогену?!

Диоген. Не равен, друг любезный, не равен! Мавзол пойдет стонать, вспоминая то, что на земле и в чем он почитает благо, а Диоген станет смеяться над ним, Мавзол всем будет говорить, что над ним поставлен памятник Артемизией, его сестрою и супругой, а Диоген говорит, что он не знает, есть ли над его телом какой памятник – это его нимало не заботило, – но что он оставил по себе отличную память, прожив честно жизнь, память, которая попрочнее твоей, жалчайший из карийцев, хотя ты и похоронен в таком надежном месте.

Александр – Диоген

9 (13)

Диоген. Что это, Александр? И ты умер, как мы все?!

Александр. Как видишь, Диоген. Да и неудивительно, что я умер, раз я человек.

Диоген. Так оракул Зевса-Аммона соврал, сказав, будто ты его сын? Ты был сыном Филиппа?

Александр. Значит, Филиппа: будь я сын Зевса, я бы не умер.

Диоген. Значит, и на Олимпиаду тоже наврали, будто она жила с драконом, будто его даже видали у нее на ложе, и что ты от этого явился на свет, и что будто Филипп обманывался, полагая, что ты его сын.

Александр. Слыхал я все это, как вот и ты, – теперь же вижу, что не говорили правды ни мать моя, ни пророки Аммона…

Диоген. Но их обман был не бесполезен для тебя, Александр, в твоих делах: многие тебя трепетали, считая тебя за бога… А скажи-ка ты мне, кому ты оставил свою огромную державу?

Александр. А не знаю, Диоген! Я не успел о ней распорядиться или, лучше сказать, только передал, умирая, перстень Пердикке… Чему же ты смеешься, Диоген?!

Диоген. Да как мне не смеяться? Я вспомнил, что выделывала Греция, когда ты только что захватил власть: как тебе льстили, и главою тебя выбирали, и вождем против варваров, иные причисляли тебя к сонму верховных богов, и храмы тебе воздвигали, и жертвы тебе приносили, как сыну дракона!.. А скажи-ка, где тебя македонцы похоронили?

Александр. Лежу я еще в Вавилоне вот уж тридцатый день… Но мой оруженосец, Птолемей, обещается, как только ему удастся восстановить спокойствие вместо продолжающих еще смут, перевезти меня в Египет и похоронить там, чтобы мне стать одним из египетских божеств!..

Диоген. Ну как не смеяться, Александр, видя, что ты еще и в аду-то глупишь и надеешься стать Анубисом или Озирисом! Не надейся, мой божественный! Кто раз переехал через наше озеро и вступил во врата адовы, не выйти тому никуда! Эак не беcпечен, а Цербер не смирен!.. А вот что я хотел бы от тебя услышать, как ты себя чувствуешь, когда вспоминаешь, какое богатство и величие покинул ты, ушедши сюда: телохранителей, оруженосцев, сатрапов, массу золота, порабощенные народы, Вавилон, Бактру, редкостных зверей, почет, славу, весь этот блеск, когда ты появлялся с блестящей диадемой на голове, облеченный в порфиру?.. Тебя не огорчает это, когда приходит тебе на память?.. Что? Ты плачешь, глупенький?! Неужели мудрый Аристотель не выучил тебя не почитать за верное дары счастья?!

Александр. Он-то! Этот льстивейший из всех философов?! Позволь уж мне знать, что сделал Аристотель, что он у меня выпрашивал, чему

Диоген. Знаешь, что тебе надо сделать? Я тебе дам средство от этой печали. Лекарства от глупости здесь нет, а ты пей воду из Леты и пей почаще, почаще да побольше. Тогда перестанешь печалиться об аристотелевских благах… Но я вижу Клита, Каллисфена и еще кого-то, которые хотят тебя схватить, чтобы растерзать в отплату за то, что ты с ними сделал… Так ты уж уходи другой дорогой да пей побольше здешней водицы, как я тебе сказал.

Филипп – Александр

10 (14)

Филипп. Ну, Александр, теперь ты не станешь отрицать, что ты мой сын: будь ты сыном Зевса, ты бы не умер?!

Александр. Да сам-то я отлично знал, что я сын Филиппа и внук Аминты, я признал пророчество оракула верным, находя, что это полезно для меня…

Филипп. Что такое? Ты думал, что полезно дать себя в обман жрецам?!

Александр. Не в этом дело, а в том, что варвары трепетали предо мною и никто не противостоял мне, думая, что это значит сражаться с богом, и я легче их покорил.

Филипп. Да кого ты и победил-то из людей, достойных внимания? Ты имел всегда дело с дрянью, которая вооружена луками, маленькими щитами, иногда просто плетеными из ивовых прутьев. Победить эллинов, беотийцев, фокейцев, афинян – это другое дело! Разбить аркадских гоплитов или фессалийскую конницу, элейских или мантинейских копейщиков, фракийцев, иллирийцев, пеонов – это не шутка! А как победили твои войска под начальством Клеарха мидян, персов, халдеев, этих раззолоченых и разряженных воинов, ты разве не знаешь? Они в рукопашную даже и вступать не решились, а бежали прежде чем стрелять в них стали.

Александр. Ну, батюшка, скифы и индейские слоны – это тоже не пустяки! А кроме того, я ведь побеждал без интриг, на измену не надеялся и не покупал победы деньгами. Я ради победы никогда никого не подводил, не нарушал клятв, ничего подозрительного не делал. Эллинов я подчинил себе без пролития крови, а как я наказал фиванцев, ты поди-ка знаешь…

Филипп. Знаю, все знаю: мне рассказал Клит, которого ты дротиком хватил на пиру за то, что он осмелился меня восхвалять по сравнению с твоими делами. Да ты еще, оставив македонскую хламиду и одевшись, как говорят, по-персидски, требовал земных поклонов от македонян, свободных людей, а что уж всего смешнее – стал подражать побежденным!! О другом я уж и не говорю: как ты львами травил благородных людей, как много раз женился, как влюбился в Гефестиона… Слыша рассказы о тебе, я одно только одобрил, именно, что ты не коснулся красавицы жены Дария и позаботился о его матери и сестрах. Это ты сделал по-царски.

Александр. А отваги моей ты не хвалишь, отец? В Оксидраке я первым взошел на стену, а ранен я был много раз!

Филипп. Этого я не похвалю, Александр, не потому, чтобы я думал, что нехорошо иногда царю и получить рану, и подвергаться опасности во главе войска, но потому, что именно для тебя это менее всего подходило, ведь раз тебя считали богом, то видеть, что ты ранен, что тебя выносят из строя истекающим кровью и стонущим от боли, было очень смешно, и оракул Аммона оказывался шарлатаном и вралем, а жрецы его – льстецами. Кто бы мог удержаться от смеха, видя сына Зевса в беспамятстве и нуждающимся в помощи врачей? А теперь, когда ты уже умер, как ты думаешь: немного есть таких, которые глумятся над подделкой, видя хладный труп бога, который уже гниет и смердит, как все тела вообще?! А кроме того, твое признание, что потому ты с большею легкостью побеждал, очень уменьшает славу твоих дел: если это сделано богом, то это вовсе не много.

Александр. Не так думают обо мне люди: они ставят меня вровень с Гераклом и Дионисом. Я покорил страны, куда до меня никто и не проникал!

Филипп. Вот опять ты заговорил как сын Зевса и равняешь себя с Гераклом и Дионисом!.. Не стыдно ли тебе, Александр, что ты не избавился от своей надменности, не познал самого себя и не одумался даже после смерти-то?!

Минос – Александр – Аннибал – Сципион

11 (12)

Александр. Меня должно почитать больше, чем тебя, ливиец! Я выше!

Аннибал. Нет, меня!

Александр. Пусть нас рассудит Минос!

Минос. Вы кто такие?

Александр. Это карфагенянин Аннибал, а я Александр, сын Филиппа.

Минос. Ого… оба вы знамениты! А спор у вас о чем?

Александр. О превосходстве: он говорит, что он был лучший полководец, чем я, а я говорю, что всем известно, что не только его военные подвиги, но подвиги всех далеко ниже моих.

Минос. Ну, говорите, только не оба вместе: говори первым ты, карфагенянин!

Аннибал. Я, Минос, здесь извлек ту выгоду, что выучился по-гречески, и в этом-то уж он не выше меня. Я говорю, что наибольшей похвалы заслуживают те, кто, будучи первоначально ничем, затем выдвинулись своими дарованиями и были признаны достойными власти. И вот я, явившись в Иберию во главе незначительного отряда и быв сначала помощником брата, затем, признанный всеми за замечательнейшего человека, достиг высших почестей, покорил кельтиберов, победил западных галатов, перешедши огромные хребты гор прошел по всей Эридапской области, сровнял с землею множество городов, овладел равнинною Италией, дошел до предместий знаменитого города и убил в один день столько воинов, что мерами мерили их перстни, а реки были запружены телами мертвых… И все это я совершил, не называясь сыном Зевса, не представляя себя богом, не ссылаясь ни на какие сны своей матери, а признавая, что я человек, и сражаясь против отличных полководцев и храбрейших солдат, а не против каких-нибудь мидян или ассирийцев, которые бегут еще прежде, чем их погонят, и почти не оспаривают победы у смело нападающего. Александр же, унаследовав власть от отца, распространил ее и усилил, опираясь преимущественно на счастливый случай. Когда он окончательно разбил при Иссе и при Арбелах несчастного этого Дария, он, презрев обычаи родины, потребовал себе поклонения, стал вести развратный индийский образ жизни и на пирушках стал убивать и отсылать на казнь своих друзей.

Минос. А ведь не дурно он сказал, хоть бы и не ливийцу впору!.. Что ты, Александр, скажешь против?

Александр. Не следовало бы мне просто и говорить с таким наглецом, Минос: общая молва вполне достаточна, для того чтобы ты мог судить, какой я был царь, какой он – разбойник. Но слушай, вкратце возражу ему.

Юношей я выступил на поприще общественной деятельности, я унаследовал колеблющуюся власть, но наказал убийц отца и, быстро устрашив Элладу разорением Фив, был избран греками в предводители. Я не счел достойным себя печься только о Македонском царстве и довольствоваться властью над теми, кого оставил мне отец, – я задумал покорить весь мир. Мне казалась невыносимой мысль, что я не одержу верха над всеми. С небольшим войском переправился я в Азию, выиграл блестящее сражение при Грани и овладел Лидией, Ионией, Фригией и всеми ближайшими областями, затем я подошел к Иссе, где ожидал меня Дарий со многими десятками тысяч войска. И вы знаете здесь, Минос, сколько я вам прислал мертвых в один день!.. Говорят ведь, что перевозчик не успевал всех перевозить в лодке и что многих переправил на наскоро сколоченных плотах. И совершил я это, лично подвергаясь опасности, и даже был ранен. И не говоря уже о том, что совершил я при Тире и при Арбелах, я ведь дошел до Индии, океан сделал я границею своих владений, забрал там слонов, царя Пора взял в плен, конных скифов, народ не незначительный я разбил, перешедши Танаис, в огромном сражении. Друзьям я благодетельствовал, недругов защищал. А если я и казался людям богом, то простительно, что пораженные величием моих дел они этому верили. И в конце концов, я и умер царем, а этот, как, впрочем, и следовало ему, этому кровожадному злодею, жалким беглецом у Прузия во Внеинии. Я не буду говорить, как он покорил италийцев: не силою, а разными пакостями, хитростью, вероломством. Блестящего же и достойного ничего тут не было. А если он меня порицает за роскошный образ жизни, то значит, он забыл, что делал в Капуе, где он проводил все время с развратницами и достойным удивления образом погубил то, что приобрел войной. Если бы я не стремился преимущественно на восток, считая, что запад слишком для меня ничтожен, то неужели же для меня представило бы малейшее затруднение покорить Италию почти без пролития крови, взять Ливию и дойти до Гадеса?! Мне просто казалось это недостойным битв: там и так меня трепетали и называли господином… Я сказал свое, Минос, теперь решай. Довольно того, что сказано!..

Сципион. Решай, однако, не прежде, чем меня выслушаешь.

Минос. А ты кто, любезнейший? Откуда ты, чтобы здесь говорить?

Сципион. Я римлянин Сципион, полководец, покоривший Карфаген и разбивший ливийцев в больших сражениях.

Минос. Ну, что же ты скажешь?

Сципион. Скажу, что я ниже Александра, но выше Аннибала, так как я его, разбив, обратил в постыдное бегство. Как же он нагл, что спорит с Александром, с которым равняться не смею я, его победитель!..

Минос. Вот умно говоришь, Сципион, ей-богу! Итак, первым признается Александр, за ним – ты, а ты, Аннибал, уже затем, третьим. Да и это не мало!..

Полидевк – Диоген

12 (1)

Диоген. Полидевк, ты ведь скоро уходишь, – если не ошибаюсь, завтра твоя очередь оживать, – так скажи ты, пожалуйста, Мениппу, цинику, если увидишь его где-нибудь, а найти его ты можешь в Коринфе у Краниона или в Ликее, он там смеется над философами, вечно спорящими между собою, скажи ты ему, что, дескать, Диоген зовет тебя, если уж ты довольно насмеялся над тем, что на земле, идти к нему, там ты еще более найдешь того, что достойно смеху! На земле-то у тебя смех еще с сомнением, особенно когда ты касаешься того, что ждет нас за гробом, а в Аиде ты, наверное, будешь беспрерывно хохотать, как вот я теперь, особенно когда увидишь богачей, сатрапов, тиранов такими-то жалкими, такими-то скромными, выделяющихся только своими стонами, когда они бессильно и униженно вспоминают то, что на земле. Скажи ему это да напомни еще, чтобы он приходил сюда, захватив в котомку побольше бобов, да может, найдет он где-нибудь на перекрестке ужин Гекаты, или очистительное яйцо, или что-нибудь в этом роде.

Полидевк. Хорошо, передам, Диоген, только бы мне знать, каков он из себя?

Диоген. Он лысый старик в отрепанном плаще, который разлетается на нем от легкого ветерка, с заплатами всех цветов. Он вечно смеется, особенно над философами-пустозвонами.

Полидевк. По этим признакам найти его легко…

Диоген. Может быть, позволишь дать тебе поручение и к этим философам?

Полидевк. Пожалуйста, мне не трудно…

Диоген. Посоветуй ты им бросить пустословие, не спорить об общих понятиях, не подносить друг другу рогатых силлогизмов, не пускать «крокодилов» и не заниматься такими бессмыслицами, когда учат молодых людей.

Полидевк. А они скажут, что я, порицая их мудрость, сам невежда и неуч.

Диоген. А ты скажи, что бранишь их от меня.

Полидевк. Хорошо, Диоген, скажу.

Диоген. А богачам, милый Полидевк, скажи от меня так: «Что вы, безумцы, бережете золото? Что вы себя мучите, подсчитывая барыши и наживая талант за талантом? Вы, кому скоро придется явиться сюда всего с одним оболом!»

Полидевк. Сказано будет им и это.

Диоген. А силачам и красавцам, коринфцу Мегиллу и борцу Дамоксену, скажи, что у нас здесь нет ни русых волос, ни голубых или черных глаз, ни румянца на щеках, ни крепких мускулов, ни мощных плеч, а все один прах, головы голые и безобразные…

Полидевк. Не трудно и это сказать красивым молодцам.

Диоген. Наконец, скажи ты бедным, ведь много их и всегда они горюют о своих несчастиях и жалуются на нищету, чтобы они не плакали и не вздыхали. Объясни им равенство, какое здесь, скажи, что здесь

Полидевк. О спартанцах не говори так, Диоген, мне это очень неприятно. А все, что ты сказал о других, я передам.

Диоген. Ну, оставим их в покое, если ты так хочешь… А что те ответят тебе, ты мне после расскажи…

Гермес – Харон – Менипп – Хармолей – Лампих – Демасий – Критом – Воин – Философ – Ритор

13 (10)

Харон. Послушайте-ка, господа, вот в чем дело. Лодчонка у нас, как видите, маленькая, гнилая, течет она порядком, и коли качнуть ее посильнее, пойдет она вверх дном, а вас вон сколько сразу пришло, и каждый с поклажей… Если со всем этим вы сядете, боюсь, как бы потом вам не пожалеть, а особливо тем, кто плавать не умеет…

Гермес. Так что же нам сделать, чтобы переехать благополучно?

Харон. А вот что я вам скажу. Надо садиться безо всего: все лишнее оставить на берегу. Еле-еле и так моя лодчонка вас поднимет… Гермес, уж ты позаботься, чтобы никто не сел в лодку, кто не гол и не оставил всех вещей, как я говорю. Стань, вон, у сходни да и осматривай, лишнее снимай и заставляй входить голыми.

Гермес. Ладно, сделаем так. Эй ты, первый! Ты кто?

Менипп. Я Менипп. Смотри, Гермес, у меня только котомка, я и батог в озеро кинул, а плаща я, к счастью, и не брал.

Гермес. Ну иди, Менипп, молодец, хороший ты человек. И место занимай возле рулевого, повыше, чтобы тебе за всеми смотреть. А этот красавец кто?

Хармолей. Я Хармолей из Мегары, меня очень любили и за ласки мои платили по два таланта.

Гермес. Бросай ты свою красоту, и свои губы с их поцелуями, и густые свои волосы, и румянец щек, и всю кожу. Ну, вот так, теперь ты готов, иди. А ты кто, сумрачный такой, в порфире и диадеме?

Лампих. Я Лампих, властитель Гелойский.

Гермес. Зачем же ты, Лампих, явился сюда со всем этим?!

Лампих. Затем, Гермес, что нельзя же властителю явиться голым!

Гермес. Властителю конечно, но мертвецу отлично можно. Скидывай-ка все это…

Лампих. Смотри, брошены все украшения…

Гермес. И спесь свою оставь, Лампих, и надменность. Тяжело будет лодчонке, если все это в нее попадет…

Лампих. А диадему-то позволь мне оставить и мой плащ?!

Гермес. Никоим образом! Скидывай и это.

Лампих. Я бросил… Еще что-нибудь?.. Я все скинул, сам видишь…

Гермес. И кровожадность свою, и взбалмошность, и наглость, и гнев – все оставь!

Лампих. Гляди, я совсем гол…

Гермес. Иди, садись!.. А ты кто, махи и ища?!

Дамасий. Я Дамасий, атлет.

Гермес. Оно и видно! Я часто встречал тебя в палестрах.

Дамасий. Верно, Гермес. Пусти же меня голого.

Гермес. Какого голого, милейший, когда на тебе столько мяса?! Скидывай его, не то потопишь ты лодку, едва лишь одной ногой в нее ступишь… И венки эти бросай, и все награды…

Дамасий. Ну, смотри, видишь, я совсем гол, совсем такой, как все другие мертвецы…

Гермес. Так вот лучше: налегке. Ну, ступай. А ты, Кратон, оставь свои изнеженность, богатство, роскошь и пиры, не тащи с собой ни пышных похорон, ни заслуг предков. Оставь свой род и его славу, не вспоминай, что город когда-то тебя чествовал, не вспоминай ни надписей на статуях, ни высокого кургана в твою честь: воспоминания обо всем этом тяжелы.

Кратон. Бросаю, хоть и с сожалением, что поделаешь!..

Гермес. Э-э-э, а ты зачем с оружием? Что это за трофей несешь ты?

Воин. А это за то, что я победил и отличился, город меня почтил.

Гермес. Кидай ты на землю свой трофей! В аду мир, и оружие там не нужно… А это кто с виду такой суровый, строгий, с нахмуренными бровями, с думой на челе и с длинной бородой?

Менипп. А это, Гермес, какой-то философ или, лучше сказать, вместилище пустословия и надувательства. Раздень-ка его, увидишь под одеянием много смешного…

Гермес. Ну, скидывай свой внешний вид, а потом и все прочее… Господи! Сколько он тащил с собой шарлатанства, сколько невежества, задора, сколько тщеславия!.. Сколько пустых вопросов, придирок, запутанных понятий!.. Какое множество бесплодной работы. Господи!.. Болтовни, вздоров, споров о пустяках!.. Да тут и сребролюбие, и сладострастие, и бесстыдство, и гнев, и объедение, и роскошь! Не скроешь, братец, от меня этого, как ты ни прячь! Оставляй и лживость свою, и гордость, и мысль, что ты лучше остальных… Ведь с такою кладью – какую нужно лодку, чтобы тебя поднять?!

Философ. Все это я оставляю, если ты велишь…

Менипп. Да и бородищу свою пусть он оставит, Гермес, долгую, густую! Тут ведь мало-мало мин на пять волосу!

Гермес. Верно-верно, оставляй и бороду!

Философ. А кто же мне ее сбреет?

Гермес. А вот Менипп возьмет плотничий топор, да и отрубит, подложив тебе под бороду сходню…

Менипп. Нет, Гермес, дай-ка я пилой, так будет смешнее…

Гермес. Хорошо и топором… Вот так. Ты теперь стал гораздо человекообразнее без козлиной своей бороды…

Менипп. Хочешь, немного подрежу я ему и брови?!

Гермес. Валяй! Слишком уж он их насупливает, словно невесть бог о чем размышляет… Это что такое? Ты еще и плачешь, сволочь несчастная? Робеешь пред смертью?.. Ну, пошел!..

Менипп. Он украдкой несет еще одну штуку очень тяжелую!..

Гермес. Что такое?

Менипп. Лесть, которая бывала ему очень полезна на земле.

Философ. Ах, Менипп, так и ты оставь свою независимость, свободу речи, свою беспечальность, вольность, смех… Ты из всех один смеешься здесь…

Гермес. Нет-нет, держи все это: это легко, отлично переносимо и даже полезно в нашем пути. А ты, ритор, бросай все свои обороты, свою широковещательность, свои антитезы и уподобления, периоды, варваризмы и вообще всю тяжеловесность речи…

Ритор. Ну смотри, все бросаю.

Гермес. Ну, готово! Отдавай причалы, снимай сходни, принимай якорь… Ставь парус, правь, перевозчик!.. В добрый путь! Что вы стонете, несчастные, а особливо ты, философ, что только что бороды своей лишился?!

Философ. Потому стону, Гермес, что я считал душу бессмертной!..

Менипп. Врет он, врет, кажется, другое его печалит!..

Гермес. А что?

Менипп. А то, что больше не будет он есть роскошных обедов, а потом потихоньку ото всех не выйдет ночью, закрыв голову плащом, чтобы шататься всю ночь но всяким вертепам, а поутру не будет опять, надувая юношество якобы мудростью, собирать с них деньги – вот что его печалит…

Философ. А

Менипп. Я?! Да я сам, никто меня не звал, бросился навстречу смерти!.. А что это? Сквозь наши разговоры шум какой-то слышится, словно с земли кричат?..

Гермес. Да, Менипп, да и не с одного места, а там люди, сами собой сбежавшись на сходку, радуются лампиховой смерти: жену его схватили другие женщины, а в детей его, совсем еще маленьких, другие дети швыряют камнями. В Синопе хвалят ритора Диофанта, выступившего с речью в честь нашего Кратона… А там убитая горем мать Дамасия начинает с другими женщинами надгробные ему причитания. О тебе, Менипп, никто не плачет, один ты лежишь себе спокойно!..

Менипп. Нет! Ты сейчас услышишь, как жалобно-жалобно завоют собаки, как вороны станут хлопать крыльями – это они, собравшись, хоронят меня.

Гермес. Молодец ты, Менипп!.. Но вот, мы уже переехали, так вы идите теперь в судилище прямо вон по той дороге, а мы с перевозчиком будем перевозить других…

Менипп. Счастливого пути, Гермес!.. Ну, пойдем и мы!.. Чего вы еще мешкаете?! Всем нужно судиться, и наказания, говорят, жестокие! Кому – колесо, кому – камни, кому – коршуны!.. Все-все будет на совесть разобрано!..

Гермес – Харон – Менипп

14 (22)

Харон. Давай за перевоз деньги, паршивый…

Менипп. Кричи себе, дядя, если тебе это приятно…

Харон. Деньги давай, говорю, за перевоз!

Менипп. С того, у кого нет ничего, ничего ты не получишь…

Харон. Да разве есть человек, у которого бы обола не было?!

Менипп. Не знаю, есть ли другой, а у меня нет.

Харон. Разорву тебя, сволочь, ей-богу, если не заплатишь!

Менипп. А я тебе башку батогом прошибу!

Харон. Так задаром ты столько проехал?!

Менипп. Вон пускай Гермес за меня заплатит, он меня сюда привел.

Гермес. Черт побери! Мне-то что?! Стану я еще и платить за мертвых!

Харон. Не отстану я от тебя!

Менипп. Тогда вытаскивай свою лодку и жди. Но все-таки, коли у меня ничего нет, так что ты возьмешь?

Харон. Не знал ты, что ли, что придется платить?!

Менипп. Знал, да нет у меня ничего… Что же? Из-за этого мне было не умирать, что ли?

Харон. Ишь ты, один ты будешь хвастать, что даром переехал!

Менипп. Нет, брат, не даром: я воду отливал, я и веслом работал, да и не плакал я один из всех переезжавших…

Харон. Да это же не плата! Обол подавай, иначе непорядок!

Менипп. Так вези меня сейчас на землю!

Харон. Шутки, брат, шутишь, чтобы мне еще и битым быть от Эака!

Менипп. Ну, так не приставай!..

Харон. Показывай, что у тебя в котомке?!

Менипп. Пожалуйста: просо и ужин Гекаты!

Харон. Откуда ты взял, Гермес, этого пса?! Что он молол по дороге, как задирал, приставал к переезжавшим да распевал, когда все вздыхали.

Менипп. Не знаешь ты, Харон, кого ты привез: это человек поистине свободный, которому все все равно, – это Менипп!

Харон. Ну, уж если ты мне когда-нибудь попадешься!!!

Менипп. Да вот, если попадусь, только ведь, милейший, дважды к тебе никто не попадает!

Эак – Менипп – Пифагор – Эмпедокл – Сократ

15 (20)

Менипп. Ради самого Плутона, Эак, покажи мне все в аду!

Эак. Все это, Менипп, нелегко, а вот главное – смотри. Это, ты знаешь, Цербер, а лодочника, который тебя перевез, и озеро, и Пирифлегетон ты видел, входя…

Менипп. Это я знаю. Знаю, что ты здесь за привратника, видел я и господина нашего, и Эринний, а ты мне покажи древних людей, особенно же самых знаменитых!

Эак. Вот это – Агамемнон, это – Ахиллес, это вот, рядом – Идоменей, это – Одиссей, там – Аякс, Диомед и лучшие из ахейцев!..

Менипп. Эге, Гомер, как невидны и ничтожны под землей главные персонажи твоих рапсодий! Все это прах, тлен, поистине пустые головы! А это кто, Эак?

Эак. А это – Кир, а это – Крез, за ними – Сарданапал, за ним – Мидас, а это вот – Ксеркс…

Менипп. А, так это перед тобой, сволочь, трепетала Эллада? Это ты через море мост построил, ты заставлял корабли проплывать через горы?! А Крез вот каков… А Сарданапала позволь мне, Эак, треснуть по башке?!

Эак. Нельзя! Нельзя! Разлетится у него череп: он у него бабий…

Менипп. Ну, так я хоть плюну в рожу этому андрогину…

Эак. А хочешь, покажу тебе мудрецов?

Менипп. Ах, ради Бога!..

Эак. Первый, это тебе Пифагор!..

Менипп. Здравствуй, Эвфорб, или Аполлон, или как тебе угодно!

Пифагор. Здравствуй, Менипп!

Менипп. Что это? Бедра-то у тебя не золотые?

Пифагор. Да, не золотые… А посмотри-ка, нет ли у тебя в котомке чего съедобного?..

Менипп. Есть бобы, да ведь ты их есть не станешь…

Пифагор. Давай-давай!.. У мертвых другие взгляды! Я знаю теперь, что бобы это не головы наших предков…

Эак. Это воет Солон, сын Экзекестида, там – Фалес, за ними – Питтак и остальные. Здесь они все семеро, как видишь…

Meнипп. И одни они только, Эак, здесь веселы и беспечальны!.. А этот вот, весь в пепле, словно картофель, печенный в золе, в пузырях, это кто такой?

Эак. А это Эмпедокл, Менипп, он из Этны явился полуподжаренным…

Менипп. Друг ты мой медноподошвенный, с чего это ты бросился в кратер?

Эмпедокл. От меланхолии, Менипп…

Менипп. Нет, братец, от тщеславия, самонадеянности и необдуманности… Вот что тебя поджарило с самими сандалиями, да этого ты и стоил!.. Нисколько тебе твоя выдумка не помогла – ты оказался мертвым… А где здесь Сократ, Эак?

Эак. А он обыкновенно беседует с Нестором и Паламедом…

Менипп. Мне бы очень хотелось его видеть, если он здесь…

Эак. Видишь вон того плешивого?

Менипп. Да здесь все плешивые, так что это здесь общая примета.

Эак. Я говорю вон о том безносом…

Менипп. И это опять то же: безносы все…

Сократ. Ты меня спрашиваешь, Менипп?

Менипп. Тебя-тебя, Сократ…

Сократ. Ну, что в Афинах?

Менипп. Говорят, там чуть не вся молодежь философствует… И, судя по их виду и важности, это истинные философы…

Сократ. Много я таких видал…

Менипп. Видел ты, кажется, каковы явились сюда после тебя Аристинн и сам Платон: один в прах раздушенный, а другой научившийся, как служить сицилийским тиранам…

Сократ. А что обо мне думают?

Менипп. В этом отношении ты счастливец, Сократ: все находят, что ты был удивительный человек и все знал, в сущности, надо уж сказать правду, ничего не зная!

Сократ. Я сам это им и сказал, а они считали это за ироническое

Менипп. А кто это с тобой?

Сократ. А это, Менипп, Хармид, Фадр и сын Клинии…

Менипп. Значит, Сократ, и здесь ты не бросаешь своих привычек и не удаляешься от общества красивых?

Сократ. Да что же нам другого-то делать? Оставайся ты с нами, если хочешь…

Менипп. Нет, очень благодарен! Я пойду к Крезу и Сарданапалу и постараюсь поселиться поближе к ним… Мне кажется, что немало я посмеюсь над их причитаниями…

Эак. Ох, да и мне пора, а то еще не убежал бы кто тайком. В другой раз ты, Менипп, остальное посмотришь…

Менипп. Ступай-ступай! На этот раз довольно!..

Плутон – Менипп – Мидас – Сарданапал – Крез

16 (2)

Крез. Плутон, мы не можем выносить, что с нами живет этот пес Менипп, так что или ты его куда-нибудь убери, или мы переедем в другое место!

Плутон. Чем же он вам мешает? Он такой же покойник…

Крез. А вот в то время, как мы вздыхаем и горюем, вспоминая то, что на земле: Мидас – свое золото, Сарданапал – свое широкое житье, я, Крез, – свои сокровища, – он насмехается и дразнится, называет нас холопами и дрянями, а не то песнями своими мешает нашим стонам… И вообще, он невыносим!

Плутон. Что это они говорят, Менипп?

Менипп. Правду говорят, Плутон, терпеть я не могу этих жалких людишек, которым мало того, что они скверно жили, надо им еще и мертвецами-то вспоминать и жалеть о том, что они оставили! Для меня огромное удовольствие их задирать…

Плутон. Не надо этого! Ведь они жалеют не пустяков…

Менипп. Да что, и ты поглупел, Плутон?! Ты соглашаешься, что им и следует стонать?!

Плутон. Ах нет, но мне хочется, чтобы вы не ссорились!..

Менипп. Ну так вот же вам, жалчайшие из лидийцев, фригийцев и ассирийцев, не перестану я! Куда бы вы ни пошли, пойду и я за вами, буду к вам приставать, петь, смеяться!..

Крез. Каково нахальство!

Менипп. Нет! Настоящее-то нахальство было то, что вы делали, когда требовали, чтобы вам поклонялись, когда вы оскорбляли свободных людей и совсем забывали о смерти! Вот теперь и плачьтесь, что того уж нет!..

Крез. Господи! Какого богатства у меня нет!

Мидас. Какой массы золота у меня!

Сарданапал. А я какие пиры задавал!

Менипп. Ну и прекрасно! Плачьте себе, а я вам буду подпевать: «Познай себя», «Познай себя», – это самый лучший припев для ваших вздохов!

Гермес – Менипп

17 (18)

Менипп. А где здесь, Гермес, красавицы и красавцы? Уж ты мне, новичку, покажи…

Гермес. Недосуг мне, Менипп… Да ты просто посмотри вон туда направо: там Гиацинт, Нарцисс, Пирей, Ахиллес, Тиро, Елена, Леда – все, что издавна знамениты красотой…

Менипп. Да я вижу одни кости и черепа без кожи, и все друг на друга похожие…

Гермес. Это и есть те самые, кем восторгались поэты, эти кости, к которым ты относишься так пренебрежительно!

Менипп. Ну хоть Елену мне укажи, я не могу ее отличить…

Гермес. Вот этот череп, это Елена!

Менипп. Так из-за этого-то была снаряжена со всей Эллады тысяча кораблей, погибло столько эллинов и варваров, такие цветущие города были вконец разрушены?!

Гермес. Ну, ты не видал ее, Менипп, живою! И ты бы сказал, что из-за такой женщины стоит много и долго страдать! Ведь и цветы, если глядеть на них, когда они утратили свежесть, кажутся безобразными, а когда они свежи и благоухают, как они прекрасны!

Менипп. Вот я и удивляюсь, Гермес, как это эллины не одумались, принимая столько трудов из-за предмета столь недолговечного и непрочного…

Гермес. Ну, мне некогда с тобой философствовать, ты иди себе, куда тебе угодно, а я пойду перевозить новых мертвых…

Менипп – Нирей – Терсит

18 (25)

Нирей. Погоди, вот Менипп рассудит, кто красивее! Скажи, Менипп, ты не находишь, что я красивее?

Менипп. Да кто вы такие? Мне прежде всего надо это знать.

Нирей. Нирей и Терсит.

Менипп. Который же Нирей и который Терсит? Это совсем не видно!

Терсит. Вот и выходит, что ты похож на меня и вовсе уж не так отличаешься, как тебя расхвалил слепой Гомер, говоря, что ты всех красивее, а вот я – и плешивый, и большеголовый – вовсе не показался хуже нашему судье. Взгляни, Менипп, кого еще ты признаешь красивее?!

Нирей. Меня, сына Аглаи и Харона, меня, красавца из красавцев меж всеми, сошедшимися под Троей…

Менипп. Да, но не под землей! Кости у вас одинаковы, а голова твоя только тем и отличается от терситовой, что ее легче расшибить: слабая она и нет в ней ничего мужского.

Нирей. Да спроси Гомера, каков я был, когда ходил в поход вместе с ахейцами!

Менипп. Ты мне басни-то не рассказывай. Я ви-жу, каков ты теперь, а то знают те, что тогда были.

Нирей. Так я ничуть не красивее его, Менипп?!

Менипп. Ни ты, ни он не красивее: в аду один почет всем и все похожи друг на друга.

Терсит. С меня и этого довольно!

Менипп – Тантал

19 (17)

Менипп. Что ты тут вопишь, Тантал? Что клянешь себя, стоя в воде?

Тантал. Я умираю от жажды, Менипп!

Менипп. Господи! Ты до того ленив, что не хочешь напиться, нагнувшись или хоть зачерпнув воды руками?!

Тантал. Даром, Менипп, нагнусь: вода убегает, как только почувствует, что я к ней приближаюсь… Если же я зачерпну и понесу ко рту, не успею еще губ омочить, проскользнет вода у меня меж пальцами и как-то сразу руку оставит сухой!..

Менипп. Диво дивное с тобой творится, Тантал! Но скажи ты мне, зачем тебе и пить-то? Ведь тела, которое могло бы испытывать голод и жажду, у тебя нет, оно похоронено там, где-то в Лидии, а ты же тень, как можешь пить или терпеть жажду?

Тантал. В том наказание мое, что душа моя хочет пить, словно тело!..

Менипп. Ну, положим, что так, что тебя наказывают жаждой, да тебе-то что?! Умереть, что ли, ты опасаешься от жажды? Так ведь, кажется, другого ада после этого нет, и отсюда умереть в другое место нельзя…

Тантал. Верно все это. И это тоже наказание мое, что я хочу пить, хоть это мне не нужно…

Менипп. Пустое ты мелешь, Тантал, тебе, ей-богу, нужно лечиться от сумасшествия. У тебя совсем наоборот выходит, чем у тех, кто укушен бешеными собаками: не водобоязнь, а жаждобоязнь!..

Тантал. He поможет мне, Менипп, никакое лекарство! Такова уж моя доля!

Менипп. Бог с тобой, Тантал, не пьет никто из мертвых,

Менипп – Хирон

20 (26)

Менипп. Я слышал, Хирон, что ты, быв богом, пожелал умереть?

Хирон. Верно, Менипп, и, как видишь, я умер, хотя мог быть бессмертным.

Менипп. Как же это тобой овладело желание смерти, ненавистнейшей большинству?

Хирон. Тебе, как умному человеку, я скажу: не сладко было мне тянуть бессмертие.

Менипп. Не сладко было жить и видеть свет?!

Хирон. Да, Менипп, не сладко: приятным я считаю нечто разнообразное, а не простое. Пока я жил, я звал все одно и то же: солнце, свет, пищу; часы сменялись такими же часами. Все совершалось как по заведенному порядку: одно следовало за другим. Я был наполнен однообразными ощущениями. А наслаждение не в том, что всегда, а в том, что иногда.

Менипп. Это правда, Хирон. Ну, а в аду ты как поживаешь, раз уж, предпочтя его, ты сюда пришел?

Хирон. Да ничего себе, Менипп. Равенство – устройство хорошее, а разница невелика, на свету ли жить или в темноте. А кроме того, здесь не как на земле: не знаешь ни голода, ни жажды – совершенно свободен от всего подобного…

Менипп. Смотри, Хирон, как бы себе не стать в противоречие с самим собой и не попасть в circulus vitiosus!

Хирон. Как так?!

Менипп. А так, что если в жизни тебе было противно однообразие, то и здесь оно может надоесть, потому что и здесь одно и то же, и тогда тебе захочется какой-нибудь перемены, захочется отсюда в какую-нибудь другую жизнь, а это, кажется, невозможно!

Хирон. Ну, так что же делать?

Менипп. Я так думаю, что, как говорится, мудрый должен довольствоваться тем, что есть, любить его и ничего не считать невыносимым.

Менипп – Цербер

21 (21)

Менипп. Цербер, Цербер, я тебе родня: меня все зовут псом… Скажи мне, ради самого Стикса, каков был Сократ, когда он сходил к вам? Ты ведь пес божественный и не только лаять, а когда хочешь, и по-человечески говорить можешь…

Цербер. Издали, Менипп, казалось, что он идет навстречу смерти с бестрепетным лицом и смерти не очень-то боится и что он хочет это показать стоявшим за входом… Но когда он спустился в преисподнюю да увидел мрак кромешный, как я, когда он тут замешкался, хватил его по-собачьи за ногу, он как заплачет, словно малый ребенок… Совсем как другие…

Менипп. Так что, и он был просто софист, а не серьезно презирал смерть?

Цербер. Нет, когда он увидел, что уж ничего не поделаешь, он вдруг взял себя в руки, словно и не против желания подвергается тому, что должен испытать всякий, так что все присутствующие удивились. Вообще же о всех таких людях я могу сказать, что до входа они тверды и мужественны, ну, а здесь, внутри, они горюют взаправду.

Менипп. А как по-твоему, я хорошо сошел сюда?

Цербер. Ты один, Менипп, действительно достоин своей породы, да до тебя вот Диоген: вы вошли сюда без принуждения, без стонов, но добровольно, со смехом, вздохи оставив другим.

Менипп – Тирезий

22 (28)

Менипп. Тирезий, положительно не могу я решить, слеп ты или нет, ведь у всех у нас так же нет глаз, а только их места… Да и относительно всего остального невозможно сказать, кто Финей, а кто Линкей. Понаслышке же от поэтов я знаю, что ты был прорицатель и «обоего пола особа»: и мужчина, и женщина. Так скажи ты мне, ради самого Создателя, когда ты больше наслаждался жизнью – когда ты был мужчиной или лучше быть женщиной?

Тирезий. Гораздо лучше дело женское, Мениппа, спокойнее. Женщины и над мужчинами командуют, и не надо им ни в походы ходить, ни стражу нести в гарнизонах, ни в народном собрании рассуждать, ни в судилищах заседать…

Менипп. Ты, значит, не читал, Тирезий, еврипидовой «Медеи», что там говорит она о несчастной женской доле: женщины ведь должны нести ужасные муки родов… А кстати, скажи мне, жалобы Медеи навели меня на эту мысль: ты и рожал, когда был женщиной, или ты был неплоден и потомства на земле не оставил?..

Тирезий. Какие вопросы, Менипп…

Менипп. Да что ж тут особенного… Ответь, пожалуйста, Тирезий, если только можно!..

Тирезий. Я не был неплоден, но и не родил…

Менипп. Прекрасно… А хотел бы я знать, то, что для этого особенно нужно, ты имел?

Тирезий. Ну, конечно, имел…

Менипп. А это все, женское, постепенно у тебя пропадало, и ты мало-помалу обращался в мужчину и обрастал бородой, или сразу из женщины делался мужчиной?

Тирезий. Не понимаю, к чему эти вопросы… Ты, кажется, просто не веришь, что это было?

Менипп. Не надо таким штукам ни верить, ни не верить, Тирезий, но, чтобы поломать в себе дурака, должно рассмотреть, возможно это или невозможно!

Тирезий. Этак ты не поверишь и в других случаях, когда услышишь, что некоторые женщины обращались в птиц, в деревья, в животных, как, например, Аэдон, Дафна или дочери Ликаона?

Менипп. Когда встречусь с ними, тогда посмотрю, что они будут говорить. А ты, друг любезный, предвещал и тогда, когда был женщиной, или Предвещателем мог ты быть, только когда был мужчиной?

Тирезий. Видишь, ты ничего обо мне не знаешь: не знаешь, как я разрешил спор богинь, как Гера меня за это ослепила, а Зевс в утешение дал мне дар пророчества…

Менипп. Все еще ты, Тирезий, носишься со своим вздором?! Ты поступаешь в этом отношении как настоящий прорицатель: у них ведь обычай – ничего здравого не говорить…

Менипп – Трофоний – Амфилох

23 (3)

Менипп. Ну вот, Трофоний и Амфилох! Оба вы мертвецы, а удостоились, уж не знаю как, храмов, почитаетесь за прорицателей, а иные легковерные люди думают, что вы боги!

Амфилох. Мы-то чем же виноваты, если они по глупости так думают о мертвых?!

Менипп. Но они бы этого не думали, если бы при жизни вы не проделывали разных штук, якобы зная наперед будущее и умея его предсказывать.

Трофоний. Ну, Менипп, Амфилох пусть сам говорит, что следует ему ответить о себе, а я герой, и я предсказываю, если кто ко мне обращается… Да ты, кажется, вовсе и не бывал в Лебадии?! Так ты и не поверишь ничему!

Менипп. Что такое?! Если я не был в Лебадии, если там, вырядившись дурацким образом в белые одежды, с особыми лепешками в руках не пролезал в узкую пещеру, так я не могу понять, что ты такой же мертвец, как

Трофоний. Герой – это соединение бога и человека!

Менипп. Так что выходит, это не бог и не человек, а частью то, частью другое? Так куда же теперь-то у тебя девалась твоя божественная половина?

Трофоний. Спроси, Менипп, оракула в Беотии!

Менипп. Не понимаю я, Трофоний, что ты и говоришь… А что ты доподлинный мертвец, это я отлично вижу…

Гермес – Харон

24 (4)

Гермес. Послушай, братец, посчитаемся-ка, сколько уж ты мне должен, чтобы потом нам не спорить.

Харон. Посчитаемся, Гермес, расчет – самое разлюбезное дело.

Гермес. Я привез тебе по твоему заказу якорь, 5 драхм.

Харон. Дорогонько…

Гермес. Клянусь Плутоном, я заплатил 5 драхм да за ремень 2 обола.

Харон. Ну, считай, 5 драхм 2 обола.

Гермес. Потом – шило для паруса. Заплатил 5 оболов.

Харон. Считай их.

Гермес. Да вару, чтоб дыры на лодке замазать, да гвозди, да пеньки на канат – всего на 2 драхмы.

Харон. Ладно, это стоит.

Гермес. Вот и все, если мы чего не позабыли при счете… Когда же, говоришь, отдашь?

Харон. Сейчас мне, Гермес, невозможно. Вот, если чума или какая-либо война пошлет нам народу побольше, тогда мне удастся разжиться, собирая денежки за перевоз.

Гермес. Так что же, мне напастей каких вымаливать, чтоб свое получить?!

Харон. Невозможно иначе, Гермес, теперь, сам видишь, к нам мало приходят: мир, вишь.

Гермес. Ну, да так-то все же лучше, хоть и придется мне от тебя долг подождать. А, кстати, знаешь что, Харон, прежде-то какие приходили люди: храбрые, окровавленные, израненные большею частью… А теперь – тот умер от зелья, поднесенного сыном либо женой, тот от обжорства, брюхо по колено отрастив. Все бледные, тщедушные, на тех совсем не похожие… И кажется, чуть не все приходят, потому что одни против других козни строили из-за денег!

Харон. О деньгах всего больше думают!..

Гермес. Так что, пожалуй, и мне не грех поназойливее от тебя требовать должок-то?!

Плутон – Гермес

25 (5)

Плутон. Знаешь ты старика, старого-престарого, богача Евкрата, у которого детей нет, а охотников на его наследство видимо-невидимо?

Гермес. Сикионца? Знаю, ну что же?

Плутон. Оставь ты его, Гермес, сверх 90 лет, которые он уже прожил, жить в прибавку еще столько же, а если можно, так и больше, а приживальщиков его, мальчишку Харина и Дамона, и остальных всех забери сюда помаленьку.

Гермес. Это будет уж совсем дико!

Плутон. Нисколько не дико, а вполне справедливо: чего они молятся, чтобы старик умер?! Чего они подбираются к его денежкам, хоть совсем они ему не родня?! А особенно противно, что молятся они об этом, а для вида как за ним ухаживают! Когда он хворает, всем ясно, о чем они замышляют, а они дают обеты принести жертвы, если ему полегчает. Ужасно противна их бессовестность… Вот и пусть он будет бессмертен, а они пожалуют сюда наперед его, понапрасну облизываясь на его наследство.

Гермес. Будет смеху над ними, над разбойниками! Но ведь и тот-то их прикармливает и поддерживает надеждами, кажется, вот-вот на ладан дышит, а он живет себе лучше молодого… А они-то, около него живучи, наследство, уж, так сказать, поделили и расположили себе жизнь самым лучшим образом…

Плутон. Ну, вот и пусть со старика спадет старость, и он пусть явится юношей, как Иолей, а они посреди надежд, лишившись богатства, о котором они грезили во сне и наяву, пусть пожалуют сюда: злым – злая и смерть.

Гермес. Хорошо, Плутон, я предоставлю их тебе сюда одного за другим. Их там, кажется, семеро?

Плутон. Тащи их всех! А тот, из старика став юношей, их еще и хоронить будет…

Плутон – Терпсион

26 (6)

Терпсион. Справедливо это, Плутон, что я умер в тридцать лет, а Нукрит, которому за девяносто, живет себе?!

Плутон. Очень справедливо, Терпсион, он живет, потому что не молит смерти никому из друзей, а ты все время желал ему конца, зарясь на наследство.

Терпсион. Да разве и не надо так, чтобы старик, который уже не может пользоваться богатством, умирал, уступая место молодым?

Плутон. Ну, ты это, Терпсион, выставляешь новый закон, чтобы тот, кто уже не может пользоваться своим богатством для наслаждений, сейчас и умирал! Судьба и природа иначе распоряжаются.

Терпсион. Вот за эти распоряжения я их и обвиняю! Надо, чтобы все шло по порядку: чтобы сначала умирал старший, потом тот, кто за ним по летам, чтобы никак не происходило замешательства и чтобы не жил дряхлый старик, у которого осталось каких-нибудь три зуба, почти слепой, который бродит, поддерживаемый четырьмя слугами, глухой, с гноящимися глазами, почти ничего не понимающий живой мертвец, предмет насмешек молодежи, и чтобы не умирали красивейшие и здоровые юноши! «Не течет река обратно». Или уж по крайней мере нужно, чтобы было известно, когда кто из стариков умрет, чтобы понапрасну им не прислуживать. А то теперь саночки-то возишь, а кататься не дают…

Плутон. Нет, Терпсион, это гораздо разумнее, чем тебе кажется. А зачем вот вы на чужое рот разеваете и втираетесь в дом к бездетным старикам?! За то и вызываете насмешки, когда они же вас хоронят, и это весьма приятно многим. И чем больше вы молитесь, чтобы они умерли, тем более всем приятно, когда вы умираете раньше их. Новую это вы штуку придумали – проникаться любовью к старухам и старикам, а особенно к бездетным: у кого есть дети, те любовью вашею не пользуются. Впрочем, многие из стариков, поняв, что любовь ваша – лишь хитрость, имея своих детей, делают вид, что терпеть их не могут, чтобы видеть около себя преданных людей… Но потом в завещаниях забыты те, кто чуть на руках их не носили, – и природа, и любовь к детям, как это и справедливо, торжествуют над всем, и те лишь тайно скрежещут со злости зубами!

Терпсион. Ах, это верно!.. А Фукрит этот – сколько у меня сгубил! Все казалось, что вот-вот он умрет. Когда я приходил к нему, он так стонал, так кряхтел из самого нутра, словно птенец, только что вылупившийся, что я, уверенный, что скоро-скоро он ляжет в гроб, делал ему множество подарков, чтобы не превзошли меня в любезности другие, увивавшиеся около него. И сколько ночей провел я без сна от забот, все вычисляя и планируя! Это и в могилу меня свело: бессонные ночи да заботы. И несмотря на все мои ухищрения, он же недавно

Плутон. И прекрасно, Фукрит, и живи сколько влезет, в своем богатстве, надсмехаясь над расчетами подобных господ… И не раньше ты умрешь, как схоронишь всех своих прихлебателей!..

Терпсион. А, вот это и мне, Плутон, ужасно приятно, если Хариад умрет раньше Фукрита.

Плутон. Не беспокойся, Терпсион, и Фидон, и Меланс, и все другие явятся сюда раньше его, погубив себя такими же заботами.

Терпсион. Ну, хоть что хорошо!.. Тогда живи себе, Фукрит, как можно дольше!

Зенофант – Каллидемид

27 (7)

Зенофант. Каллидемид, ты отчего умер? Я, ты знаешь, быв приживальщиком у Дейния, окочурился, слишком много покушавши, ты ведь был при этом?

Каллидемид. Был, Зенофант. Со мной же случилось нечто невероятное… Ты, кажется, знаешь старика Птеодора?

Зенофант. Бездетного богача, с которым я тебя постоянно видел?

Каллидемид. Того самого, я около него увивался, так как все обещало, что он умрет раньше меня. Но так как дело тянулось до бесконечности и старик жил Мафусалловы века, я придумал к наследству дорожку покороче: купил я зелья и упросил виночерпия, как попросит Птеодор пить, а пил он здорово, иметь зелье на ротоне и, налив в вино, поднести ему, если сделает так, я обещал ему отпустить его на волю.

Зенофант. Что же вышло? Ты хочешь рассказать, кажется, что-то очень странное…

Каллидемид. Пришли это мы к обеду, вымытые, у парня две чаши: одна – для Птеодора, с зельем, другая – для меня. Не знаю уж, как он их перепутал, но мне он подал с зельем, а Птеодору – без зелья. Он себе выпил, а я тут же навзничь, мертвец по ошибке, вместо того. Что это? Ты смеешься, Зенофант? Не след смеяться над товарищем!

Зенофант. Штука с тобой вышла, Каллидемид! А старик что?

Каллидемид. Сначала-то перепугался от неожиданности, а потом, узнав в чем дело, я думаю, смеялся, что виночерпий-то его устроил!

Зенофант. Не искать бы тебе короткого пути, идти бы большой дорогой!.. Оно спокойнее, хоть и подольше немного!

Дамнипп – Кнемон

28 (8)

Кнемон. Ой-ой. Вот уж правду говорится: не рой другому яму…

Дамнипп. Что охаешь, Кнемон?

Кнемон. Что охаю, спрашиваешь? Беда моя, попался я и наследство оставил тому, от кого сам очень рассчитывал получить… Тому свое оставил!

Дамнипп. Как же так вышло?

Кнемон. Увивался я за Гермолаем, очень богатым и бездетным, в расчете на его кончину, и он ничего себе к этому относился. Вот и вздумалось мне: заявлю я формально свое завещание, что я ему оставляю все свое имущество, авось и он в ответ то же сделает!..

Дамнипп. Ну, а он?

Кнемон. Что он написал в завещании, не знаю: я внезапно умер, кровлей меня придавило. Теперь Гермолай получил все мое, словно щука, что и крючок глотает вместе с наживкой!..

Дамнипп. Тут уж не только крючок, но и рыбака! Сам ты себе это подстроил…

Кнемон. Да-да… Вот и вздыхаю!..

Полистрат – Симил

29 (9)

Симил. Пришел, наконец, к нам и ты, Полистрат, прожив годов, поди, без малого сотню?

Полистрат. Девяносто восемь, Симил.

Симил. Как же прожил ты еще тридцать лет после меня? Когда я умер, тебе было около семидесяти.

Полистрат. А превосходно, хоть это тебе и покажется странным.

Симил. Невероятно, чтобы старик, больной, да еще и одинокий, мог наслаждаться жизнью!

Полистрат. Во-первых, я был достаточно крепок, затем около меня было множество красивых юношей, были очаровательные женщины, всевозможные благовония, чудное вино, великолепнейший стол…

Симил. Странно это, я знал тебя очень экономным.

Полистрат. Все эти блага изливались на меня, милейший мой, от других! С самого утра сейчас ко мне во двор собиралось множество народу и целый-то день приносили мне в подарок со всех сторон, что только есть наилучшего на земле!..

Симил. Ты стал после меня тираном где-нибудь, Полистрат?

Полистрат. Ничуть, у меня были тысячи поклонников…

Симил. Вот потеха! Поклонники у тебя, у такого-то старика, у которого всего четыре зуба?!

Полистрат. Ну, ей-богу, да еще и лучшие люди всего города! Вот за таким, как ты меня видишь, за лысым стариком, полуслепым, сопливым, увивалось многое множество, и тот из них, на кого я только взгляну, был уже счастлив.

Симил. Так Афродиту, что ли, ты, как Фаон, перевозил с Хиоса, и она, по твоей мольбе, дала тебе быть снова молодым, красивым, привлекательным?

Полистрат. Да нет, меня любили таким, каков я сейчас.

Симил. Загадки ты загадываешь!

Полистрат. Да вполне понятна эта страстная любовь к богатым бездетным старикам.

Симил. А-а! Понимаю, милейший! К тебе привлекала та красота, которая от золотой Афродиты…

Полистрат. Пусть так, Симил, а все-таки немало я и натешился на своих поклонников, они ведь на меня чуть что не молились. Частенько я над ними ломался, иных и прогонял, а они-то друг пред дружкой старались превзойти в угодливости…

Симил. Ну, а в конце концов ты как распорядился своим имуществом?

Полистрат. Каждому из них я прямо говорил, что наследником делаю его. И каждый верил и старался быть как можно услужливее. Но у меня было другое, формальное завещание, его я и оставил, и тем всем пришлось плакать…

Симил. Кто же наследник по этому завещанию? Кто-нибудь из твоей родни?

Полистрат. Ну нет, один фригиец, молодой человек.

Симил. А сколько ему лет, Полистрат?

Полистрат. Около двадцати.

Симил. Ну, знаю, чем он снискал твою милость…

Полистрат. Да он гораздо достойнее всех других быть наследником, и, хоть он и варвар, и мужик, за ним уж теперь увиваются те же самые знатные… Вот он и наследовал мое теперь, хоть он и бритый, и по-гречески плохо говорит, а считается уж за знатного господина, ему уж говорят, что он благороднее Кодра, красивее Нирея, умнее Одиссея…

Симил. Ну и черт с ним, пусть его хоть Элладой предводительствует, лишь бы те ничего не получили…

Минос – Сострат

30 (30)

Минос. Гермес! Этот Сострат как душегубец да будет ввергнут в Пиртфлегетон, как святотатец да будет растерзан Химерой, как тиран да будет, подобно Титию, отдан коршунам, чтобы они терзали его печень!.. Вы же, добрые, поспешайте в Елисейские поля, живите на островах блаженных, поелику благо вы творили в жизни!

Сострат. Минос! Выслушай ты меня! Быть может, согласишься, что я говорю дело!

Минос. Еще мне слушать?! Да разве ты не обличен, Сострат, что ты был негодяем и погубил столько народу?!

Сострат. Обличен, но посуди, по правде ли я буду наказан?

Минос. И даже очень, потому что справедливо терпеть должное.

Сострат. Ответь мне, пожалуйста, Минос, мои вопросы будут не длинны.

Минос. Ну говори,

Сострат. Что я сделал в жизни, сделал я это произвольно или как определено судьбой?

Минос. Без сомнения, как определено судьбой.

Сострат. Так что и все добрые, и мы, почитаемые злыми, делали то или другое, повинуясь судьбе?

Минос. Да, повинуясь парке Клото, которая всякому рождающемуся предопределяет то, что ему делать.

Сострат. А если бы какой-нибудь человек совершил убийство по принуждению другого, не в силах будучи противиться его приказанию, например, палач или телохранитель, повинуясь один судье, а другой своему тирану, кого бы ты обвинил тогда в убийстве?

Минос. Конечно же, судью или тирана, не меч же! Ведь тут второй является как бы средством, а духом – первый, который приказал!

Сострат. Спасибо, Минос, ты мне даешь даже больше, чем я просил. А если бы кто-нибудь пришел в храм по приказу господина и принес бы золото или серебро, кого надо было бы благодарить и вписать в число благотворителей?

Минос. Конечно, приславшего, Сострат, ведь принесший был только исполнителем.

Сострат. Ну, так неужели ты не видишь, как несправедливо ты поступаешь, наказывая нас, которые являются лишь исполнителями того, что повелела Клото, а тех вознаграждая, хотя и они лишь исполнители чужих благодеяний? Разве может в самом деле кто-нибудь сказать, что мы были в состоянии противиться совершенно неизбежным повелениям?!

Минос. Ну, брат Сострат, многое и другое увидишь ты не совсем-то понятного, если разобрать хорошенько. Эти свои расспросы ты оставь, из них видно, что ты не только разбойник, но и софист… Развяжи ты его, Гермес, и черт с ним!.. Только смотри, не научи у меня и других мертвых заводить такие же рассуждения…

Примечания

С поличным…(фр.)

В скобках поставлены номера, соответствующие порядку, в каком обыкновенно располагаются разговоры: мы в размещении их отступили от обычного порядка; он восстановливается, если читать диалоги в таком порядке; 23, 15, 29, 19, 16, 27, 11, 24, 13, 14, 12, 1, 10, 22, 20, 2, 18, 25, 21, 17, 26, 28, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 30.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге