Змий из 70х

Глава 1

Змий из 70х

Пробуждение напоминало мучительное всплытие со дна заросшего водорослями пруда. Сначала вернулся слух. В тишине раздавалось ритмичное, назойливое тиканье — так стучали старые механические будильники, которые бывшая жена когда-то скупала на блошиных рынках ради винтажной эстетики. Затем пришло осязание. Вместо привычного шелка простыней кожа ощутила плотную, чуть грубоватую ткань, пахнущую стиральным порошком с неуловимой ноткой лаванды.

Разлепить веки удалось с огромным трудом. Головная боль пульсировала в висках, словно кто-то методично вбивал туда хирургические гвозди без анестезии.

Последнее воспоминание из прошлой жизни — визг тормозов на Садовом кольце, ослепительный свет фар встречного грузовика и совершенно идиотская мысль о недопитом коллекционном виски. Блестящий хирург, светило частной медицины, человек, способный послать к черту министра за глупые советы в операционной, закончил свой путь в груде искореженного металла.

Но почему тогда бьется сердце? И где, черт возьми, находится это тело?

Ступни коснулись гладкого, натертого мастикой паркета, уложенного «елочкой», и по коже пробежала легкая дрожь от утренней прохлады. Комната совершенно не походила на роскошный пентхаус. Высоченные потолки с лепниной, тяжелые портьеры вишневого цвета, массивный дубовый шкаф. На прикроватной тумбочке надрывался тот самый будильник марки «Слава», а на спинке стула небрежно висел пиджак, крой которого заставил бы современного портного схватиться за сердце.

Шаг к окну дался нелегко — голова предательски кружилась. Из-под неплотно задернутых штор пробивался свет. Резкий рывок ткани — и в лицо ударило яркое весеннее солнце, а в нос ворвался густой, одуряющий запах цветущей сирени.

За стеклом не было привычных стеклянных высоток и пробок. По широкому проспекту неспешно катили пузатые троллейбусы, «Волги» с оленями на капотах и юркие «Москвичи». На противоположной стороне улицы между двумя колоннами сталинского ампира алел огромный кумачовый плакат: «Планы партии — в жизнь!».

— Занятно, — хрипло сорвалось с губ, и собственная интонация показалась чужой. Голос звучал глубже, бархатистее.

Поиски ванной привели к массивной белой двери с латунной ручкой. Внутри пахло хвойным мылом и сыростью. Над фаянсовой раковиной висело зеркало в простой деревянной раме. Взгляд поднялся к отражению… и замер.

Оттуда смотрел совершенно незнакомый человек.

Вместо привычной легкой седины и усталых морщин сорокапятилетнего циника, зеркало отражало молодого мужчину пугающей, почти журнальной красоты. Высокие скулы, волевой подбородок, чуть насмешливый изгиб губ. Густые волосы цвета чистейшей платины слегка растрепались после сна. Но главное — глаза. Радужка отливала глубоким, мистическим фиалковым цветом. Такая мутация встречалась один раз на миллион.

Длинные, изящные пальцы коснулись лица. Пальцы виртуозного хирурга. Кожа без единого шрама.

— Ну здравствуй, красавчик, — губы тронула усмешка. — Кажется, мы теперь в одной лодке. Вопрос только в том, в каком мы году и как тебя зовут.

Ответы нашлись быстро. На письменном столе в гостиной, рядом со стопкой медицинских журналов, лежал серый паспорт с гербом Советского Союза.

«Змиенко Альфонсо Исаевич. Год рождения: тысяча девятьсот сороковой. Место рождения: Мадрид, Испания».

Громкий, искренний смех разорвал тишину квартиры. Альфонсо. Надо же было так назвать ребенка в Советском Союзе. Впрочем, место рождения и отчество намекали на весьма нетривиальную биографию. Пазл начал складываться. Судя по роскошной обстановке квартиры в центре Москвы, папаша Исай был птицей высокого полета — скорее всего, дипломатом или разведчиком, работавшим под прикрытием. А матушка, подарившая эту экзотическую внешность, явно не стояла у станка.

Рядом с паспортом обнаружился отрывной календарь. На листочке крупно значилось: «Пятнадцатое мая. Тысяча девятьсот семидесятый год».

— Семидесятый, значит, — пальцы перелистнули страницы медицинской карты, лежавшей неподалеку. — Расцвет застоя. Антибиотиков нормальных нет, про ультразвук можно забыть, томограф звучит как заклинание. Идеальные условия для работы.

Паника? Нет, паника — удел слабых. В прошлой жизни смерть не раз отступала перед его скальпелем. Риск был привычной средой обитания. И если судьба решила подкинуть такую изящную шутку — переселить гениального врача в тело заморского принца в советских реалиях, — игра пойдет по его правилам.

На кухне обнаружилась турка, банка вполне сносного на вид кофе из спецпайка и механическая кофемолка. Пока ручка перемалывала зерна, в голове начали всплывать обрывки чужой памяти. Не как фильм, а как яркие вспышки.

Первая Градская больница. Белые коридоры. Должность — старший ординатор хирургического отделения. Главврач — тучный номенклатурщик, вызывающий лишь презрение. Операционная медсестра Тамара, суровая, но втайне влюбленная в этот заграничный лоск.

Горячий, горький напиток окончательно прояснил мысли.

— Что ж, товарищ Змиенко, — взгляд скользнул в окно на просыпающуюся столицу. — Пора идти лечить строителей коммунизма.

Процесс одевания не занял много времени, хотя гардеробу позавидовал бы любой московский фарцовщик. Идеально белая сорочка, темно-синие брюки со строгими стрелками и легкий светлый пиджак. Галстук, кожаный портфель, куда отправились фонендоскоп и пара медицинских журналов на английском языке.

На улице весна брала свое. Прозрачный, свежий воздух без привычного столичного смога пьянил. Мимо спешили люди: женщины в крепдешиновых платьях, мужчины в мешковатых костюмах. По тротуару летящей походкой шел человек, вслед которому постоянно оборачивались девушки. Фиалковые глаза и внешность кинозвезды работали безотказно.

Зеленоглазая «Волга» притормозила у обочины. Водитель в кепке хмуро посмотрел на щеголеватого пассажира.

— В Первую Градскую, шеф.

Портфель небрежно опустился на колени поверх дерматинового сиденья.

— Захворал, что ли? — буркнул таксист, выруливая в поток.

— Трудиться еду. Спасать человечество от последствий его собственной глупости.

Таксист хмыкнул, но промолчал. Всю дорогу за окном мелькала удивительно чистая, просторная и какая-то наивная Москва. Никакой навязчивой рекламы, только лозунги и афиши кинотеатров. Очереди у бочек с квасом, автоматы с газированной водой, где все пили из одного граненого стакана. С точки зрения эпидемиологии — кошмар, с точки зрения атмосферы — бесценно.

Больница встретила привычным симфоническим гулом: звон стерилизаторов, шарканье больничных тапочек, запах хлорки, мастики и эфира. Этот язык был понятен лучше всего на свете.

В гардеробе путь преградила баба Нюра — бессменная хранительница пальто и плащей.

— Ой, Альфонсо Исаевич, касатик! — всплеснула руками старушка, забирая пиджак. — А ты сегодня прям как с картинки! Жениться, что ли, надумал?

— Только на вас, Нюра, — ослепительная улыбка тронула губы хирурга, пока руки привычно накидывали выглаженный белый халат поверх сорочки. — Как только ваш дед Степан даст развод, сразу в ЗАГС.

Старушка зарделась, довольно посмеиваясь. Халат остался расстегнутым на верхние пуговицы — мелкое нарушение формы, которое благодаря статусу и

Ординаторская хирургического отделения располагалась на третьем этаже. Дверь поддалась легко, впуская в прокуренную комнату.

Внутри находились двое. Петр Сергеевич, парторг отделения и по совместительству посредственный хирург, увлеченно мусолил кончик химического карандаша над кипой бумаг. В кресле у окна дремал дежурант Слава с темными кругами под глазами.

— Змиенко, — недовольно проворчал парторг, не поднимая головы. — Опять опаздываете на утреннюю пятиминутку. Заведующий уже рвал и метал. Ваше буржуазное происхождение не дает права плевать на трудовую дисциплину советского врача.

Портфель мягко опустился на стол. Взгляд с интересом остановился на парторге. В прошлой жизни таких специалистов увольняли в первый же день испытательного срока.

— Петр Сергеевич, дорогой вы мой человек, — голос звучал мягко, как бархат, но в нем отчетливо звенел металл. — Если бы я присутствовал на каждой вашей пятиминутке, слушая, как вы переливаете из пустого в порожнее про соцсоревнования, кто бы тогда оперировал ваши «нетипичные случаи», которые вы так технично скидываете на меня каждую неделю?

Лицо парторга пошло красными пятнами. Воздух со свистом втянулся в легкие для гневной тирады про моральный облик, но дверь ординаторской резко распахнулась.

На пороге стояла Тамара Петровна, старшая медсестра. Суровая, строгая, затянутая в накрахмаленный халат так туго, будто носила под ним рыцарские доспехи.

— Змиенко, в приемный покой. Срочно, — коротко бросила она, игнорируя парторга.

Вся леность слетела в долю секунды. Спина выпрямилась, движения стали резкими и точными.

— Что у нас, Томочка?

— Скорая привезла. Мужчина, пятьдесят лет. Острый живот. Подозревают прободную язву, но давление падает слишком быстро. Заведующий требует вас.

— Иду.

Широкий шаг по коридору заставлял Тамару почти бежать следом.

— Что еще? — вопрос прозвучал на ходу. — Анамнез?

— Жена говорит, вчера много пил на юбилее начальника цеха. Утром рвота, резкая боль под ребрами. Дали спазмолитики, не помогло. Скорая колола наркотические обезболивающие, без эффекта.

— Обезболивать острый живот до постановки диагноза, — сквозь зубы процедил Альфонсо. — Великолепно. Обожаю нашу службу спасения.

В приемном покое творился привычный бедлам. На каталке корчился тучный мужчина с серым, покрытым испариной лицом. Рядом суетился заведующий отделением, Николай Иванович — врач старой школы, хороший теоретик, но давно потерявший хватку за столом хирурга.

— А, Змиенко! Наконец-то, — Николай Иванович нервно вытер лоб платком. — Классическая прободная. Готовьте к экстренной резекции желудка. Я сам ассистировать буду.

Фиалковые глаза сузились, сканируя пациента. В прошлой жизни больного бы уже загнали на томограф и взяли развернутые анализы крови. Здесь в арсенале оставались только глаза, уши и руки.

Дыхание поверхностное, частое. Лицо серое, но губы отливают синюшным оттенком.

— Расстегните рубашку, — прозвучала короткая команда.

— Зачем? На стол надо, живот доскообразный! — возмутился заведующий.

— Рубашку, — тон не терпел возражений.

Тамара Петровна, повинуясь выработанному рефлексу, мигом расстегнула пуговицы. Длинные пальцы легли на пульс пациента, пока взгляд всматривался в набухшие вены на шее. Затем фонендоскоп коснулся не живота, а грудной клетки.

Тишина в приемном покое стала звенящей. Осмотр длился секунд тридцать.

— Никакой резекции не будет, Николай Иванович, — хирург выпрямился, сдергивая фонендоскоп с шеи.

— С ума сошли, Змиенко⁈ Животы — наша епархия! Симптом воспаления брюшины налицо!

— Это отраженная боль, — последовал спокойный ответ. — Тоны сердца глухие, как в танке, шейные вены раздуты, а пульс нитевидный и парадоксальный. На вдохе исчезает. Это не язва. Это тампонада сердца. Скорее всего, инфаркт с разрывом стенки и кровотечением в околосердечную сумку.

Заведующий замер. В семидесятом году поставить такой диагноз без снимков и кардиограммы в условиях приемного покоя считалось высшим пилотажем, граничащим с шаманством.

— Вы… уверены? — пролепетал он, теряя весь номенклатурный апломб.

— Уверен. Тамара, немедленно каталку в реанимацию. Зовите кардиологов и готовьте набор для пункции. Длинную иглу, шприц на пятьдесят кубиков. Живо!

Механизм завертелся. В крови бурлил адреналин — самый сильный наркотик в мире. Неважно, какой на дворе год, как звучит новое имя и почему произошел этот перенос во времени. Пока бьется сердце пациента, хирург остается богом в белом халате.

В реанимации прибежавшим кардиологам не дали даже раскрыть рот. Грудь пациента пожелтела от йода. Пальцы нащупали мечевидный отросток.

— Местную новокаином, — прозвучало требование. — Иглу.

Длинная игла уверенно вошла под углом, направляясь к левому плечу пациента. Поршень шприца потянулся назад. Секунда, две, три… В колбу хлынула темная, густая кровь. Пациент на столе резко выдохнул, напряжение на его лице начало спадать.

— Получили, — тихий голос констатировал факт, пока шприц выкачивал жидкость. — Давление?

— Поднимается, Альфонсо Исаевич! — голос медсестры дрожал от восторга. — Сто на шестьдесят. Тоны сердца стали громче.

Окровавленный шприц перекочевал в руки онемевшего кардиолога.

— Пациент ваш, коллеги. Стабилизируйте и решайте, что делать с инфарктом. Смерть от прободной язвы отменяется.

Стянутые перчатки полетели в эмалированный таз. В коридоре стоял бледный Николай Иванович.

— Исаевич… — тихо начал заведующий. — Как ты понял?

Манжеты белоснежной сорочки под халатом легли безупречно ровно. На губах заиграла та самая фирменная, слегка насмешливая улыбка заморского принца.

— Интуиция, Николай Иванович. И немного испанской магии. Пойду, пожалуй, выпью чаю. А то от советского адреналина ужасно сохнет в горле.

Ординаторская встретила благословенной тишиной. Парторг Петр Сергеевич куда-то испарился — видимо, побежал строчить докладную или просто решил не попадаться на глаза после триумфа «буржуазного элемента».

Чайник на маленькой электрической плитке уютно сипел, пуская в потолок тонкую струйку пара. В шкафчике нашлась початая пачка индийского чая «со слоном» — настоящая роскошь по нынешним меркам, явно чья-то благодарность прошлому владельцу тела.

Стекло негромко звякнуло о мельхиор подстаканника. Горячий, обжигающе крепкий напиток приятно согрел горло, смывая горьковатый привкус адреналина и больничной суеты. Нужно было выдохнуть и разложить мысли по полочкам. Советская медицина семидесятых оказалась суровой реальностью, где выживание пациента зависело не от умных машин, а исключительно от чутья и твердости рук хирурга. Идеальный вызов для того, кто привык считать себя лучшим.

Дверь тихо скрипнула. На пороге возникла Тамара Петровна. Строгая броня ее накрахмаленного халата словно слегка помялась, а во взгляде, обычно суровом и непреклонном, читалось нечто похожее на благоговение.

— Альфонсо Исаевич… — начала медсестра, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. — Николай Иванович там в кабинете валерьянку пьет. Говорит, вы колдун.

Губы тронула легкая, снисходительная усмешка. Фиалковые глаза хитро прищурились сквозь пар от чайного стакана.

— Скажите

Тамара подошла ближе, машинально поправляя и без того идеальную стопку историй болезней на столе.

— Как вы узнали про сердце? Ведь живот доскообразный был, классика язвенного прободения!

Длинные пальцы виртуозно крутанули химический карандаш, словно барабанную палочку.

— Пациенты и их родственники часто ошибаются, Тамара Петровна. А вот пульс и вены на шее не врут никогда. Кстати, о прекрасном… Вы сегодня совершенно ослепительны. Этот строгий медицинский чепец невероятно подчеркивает цвет ваших глаз.

Щеки старшей медсестры мгновенно залил густой, девичий румянец. Вся партийная строгость улетучилась, уступив место смущенной женственности. Перед этим заморским обаянием пасовали даже самые стойкие комсомолки.

— Скажете тоже, Альфонсо Исаевич! Засмущаете старую работницу, — она махнула рукой, пряча улыбку.

— Какие ваши годы, королева? — бархатный голос обволакивал, заставляя забыть о субординации. — Лучше скажите, что у нас сегодня по плану в отделении? Нужно же мне знать, с какими ветряными мельницами предстоит сражаться до вечера.

Медсестра с усилием вернулась в рабочее русло, хотя румянец никуда не делся.

— Обход через двадцать минут. В третьей палате тот самый цеховик, Смирнов. Требует выписать, буянит, грозится жалобами в горком партии. А в пятой — девочка, студентка из текстильного. Аппендицит с перитонитом. Температурит третьи сутки, бредит.

Брови сошлись на переносице. Игривый тон исчез без следа, уступив место холодной сосредоточенности профессионала.

— Студентка? Что колем?

— Пенициллин, как положено по инструкции. Но толку мало.

— Разумеется, мало. Флора уже давно резистентна, — вырвалось само собой словечко из будущего, но Тамара лишь удивленно моргнула, не переспрашивая. — Ладно, разберемся. А цеховик пусть ждет. Горком подождет тем более.

Остатки чая исчезли в один глоток. Белый халат эффектно взметнулся, когда хирург стремительно поднялся из-за стола.

Светлый коридор хирургии жил своей размеренной жизнью. Специфический запах кварца смешивался с ароматом манной каши, доносившимся из буфета.

Третья палата встретила духотой и недовольным бурчанием. На койке у окна, обложившись свежими номерами газеты «Правда», восседал тучный мужчина с багровым лицом — тот самый теневой делец советского разлива, привыкший решать любые вопросы дефицитным коньяком и связями.

— Змиенко! Наконец-то! — рявкнул пациент, отбрасывая прессу. — Выписывай меня! У меня план горит, поставки стоят, а я тут на казенных харчах бока отлеживаю!

Шаги прозвучали мягко, но веско. Взгляд необычных глаз придавил цеховика к подушке похлеще свинцовой плиты.

— План у вас, гражданин Смирнов, может, и горит, — голос звучал обманчиво ласково. — А вот швы на вашем желчном пузыре еще даже не думали срастаться. Если я вас сейчас выпишу, вы до своего цеха не доедете — разойдетесь по швам прямо на заднем сиденье такси. И тогда план будет гореть уже у патологоанатома.

Смирнов поперхнулся воздухом, багровея еще сильнее.

— Да ты знаешь, кому я звонить буду⁈ Я тебя в порошок сотру!

— Звоните хоть генеральному секретарю, — изящные пальцы хладнокровно легли на запястье пациента, проверяя пульс. — Но пока вы находитесь в моем отделении, вы будете лежать, кушать протертые супчики и слушать радио «Маяк». Иначе я лично привяжу вас к кровати бинтами. Вопросы имеются?

Цеховик сдулся, словно проколотый воздушный шар. С этим заморским пижоном привычные методы запугивания не работали от слова совсем. В спокойном тоне врача читалась такая абсолютная власть над ситуацией, что спорить резко расхотелось.

— Вот и славно, — ослепительная улыбка вновь вернулась на лицо. — Завтра посмотрим повязку. Отдыхайте.

Следующей была пятая палата. Здесь пахло настоящей, тяжелой болезнью — тревожно и кисло. На дальней койке лежала худенькая девушка. Бледная кожа сливалась с казенной наволочкой, разметавшиеся русые волосы намокли от пота.

Шаг замедлился. Вся бравада, ирония и маска трикстера остались за порогом. Здесь не было места шуткам.

Пальцы бережно, почти невесомо коснулись горячего лба. Девушка приоткрыла мутные, лихорадочно блестящие глаза.

— Доктор… мне так холодно, — прошептала она потрескавшимися губами.

Взгляд скользнул по температурному листу, закрепленному в изножье кровати. Тридцать девять и восемь. Пенициллин не работает, сепсис набирает обороты, пожирая молодой организм. В двадцать первом веке ее бы уже заливали мощнейшими антибиотиками широкого спектра. Здесь оставалось уповать на чудо. Или на наглость.

— Томочка, — голос прозвучал тихо, но с такой сталью, что старшая медсестра мгновенно вытянулась по струнке. — Мне нужен импортный антибиотик. Тот самый, из резерва главврача, что привезли по спецраспределению для номенклатуры.

Тамара побледнела так, что стала похожа на свой собственный халат.

— Альфонсо Исаевич… Да за это под суд отдадут! Ключи у главного в сейфе, выдают только по звонку сверху!

Фиалковые глаза неотрывно смотрели на бледное лицо студентки, пока в голове стремительно созревал план — дерзкий, незаконный и абсолютно в духе лучшего афериста.

— Суд — это потом. А пока, Тамара Петровна, найдите мне чистый спирт, коробку самых лучших конфет, какие есть в заначках отделения, и узнайте, на месте ли заведующий аптекой. Кажется, пришло время немного поиграть в дипломатию и вспомнить папины гены.

Тамара Петровна вернулась невероятно быстро. На дне глубокого кармана ее халата призывно звякнуло стекло, а в руках обнаружилась чуть помятая, но совершенно нетронутая коробка конфет «Грильяж». Для больничных реалий семидесятого года — валюта, по силе равная золотому запасу страны.

— Заведующая аптекой на месте, — шепотом доложила старшая медсестра, нервно оглядываясь на дверь ординаторской. — Маргарита Львовна сегодня не в духе. У нее с утра комиссия из горздрава кровь пила по поводу перерасхода марли.

— Идеально. Женщина в состоянии стресса нуждается в утешении, а не в протоколах, — коробка конфет изящно перекочевала в руки хирурга. — Ждите здесь, Томочка. И приготовьте систему для капельницы. Как только я вернусь, будем спасать нашу текстильщицу.

Путь на первый этаж, в святая святых больничного снабжения, занял ровно две минуты. Тяжелая дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен» поддалась с тихим скрипом.

Внутри царил полумрак, густо пахнущий камфорой, сушеными травами и какой-то химической кислятиной. За массивным дубовым барьером возвышалась Маргарита Львовна — дама монументальная, с непреклонным профилем римского патриция и сложной, залакированной до каменного состояния прической на голове. Она сурово сводила дебет с кредитом в толстой амбарной книге, яростно щелкая костяшками деревянных счетов.

— Маргарита Львовна, царица фармакологии и владычица пилюль, — бархатный голос разорвал скрип счетов. — Мое почтение вашей невероятной работоспособности.

Заведующая подняла взгляд поверх роговых

— Змиенко, идите лесом со своими комплиментами, — отрезала она, хотя в голосе не было настоящей злости. — У меня недостача по спирту и избыток по аспирину. Что надо? Плановая выдача медикаментов была вчера.

Вместо ответа на стойку плавно легла коробка «Грильяжа», а следом за ней, с приятным глухим стуком, приземлился пузатый флакон чистейшего медицинского ректификата, добытый верной Тамарой.

Брови Маргариты Львовны поползли вверх, угрожая разрушить лаковую конструкцию на голове.

— Это что за фокусы, Альфонсо Исаевич? Решили меня подкупить больничным же спиртом?

— Ни в коем случае, душа моя, — локти вальяжно оперлись о барьер, а расстояние между лицами сократилось до интимного шепота. — Это скромная компенсация за те нервы, которые вам сегодня вытрепали бюрократы. Вы — сердце этой больницы. Если сердце остановится от стресса, мы тут все вымрем от дизентерии. А спирт… спирт пойдет на покрытие той самой недостачи, чтобы комиссия подавилась своими отчетами.

Грозная аптекарша невольно сглотнула. Заморский шарм, помноженный на абсолютную уверенность и дерзость, действовал безотказно. Фиалковые глаза смотрели прямо в душу, обещая защиту и понимание.

— И что вы хотите взамен, искуситель? — голос женщины дрогнул, потеряв командирские нотки.

— Сущую мелочь. Две ампулы того самого французского чуда, что привезли на прошлой неделе для спецпалаты. Цефалоспорин.

Монументальная дама отшатнулась, прижав руки к объемной груди.

— С ума сошли! Это неприкосновенный запас! Если главврач узнает, меня уволят по волчьему билету, а вас сошлют в Сибирь гланды вырезать!

— Не узнает, — пальцы мягко накрыли ее подрагивающую руку. Движение было успокаивающим, гипнотическим. — Маргарита Львовна, наверху в пятой палате сгорает девчонка. Девятнадцать лет. У нее вся жизнь впереди, первая любовь, танцы, диплом. А пенициллин не берет. Если я ее потеряю, это будет на моей совести. Но если вы мне не поможете — это будет и на вашей.

В повисшей тишине отчетливо тикали настенные часы. Лицо заведующей аптекой пошло красными пятнами. Она посмотрела на ровные, спокойные глаза хирурга, затем на коробку конфет. Тяжело вздохнула, словно прощаясь с партийной карьерой.

— Дьявол вы, Змиенко. Самый настоящий испанский дьявол, — пробормотала она, выдвигая нижний ящик стола. Зазвенели ключи. — Оформлю как бой тары. Скажу, что уборщица шваброй зацепила. Но если это всплывет…

— Я лично вырежу уборщице аппендицит. В качестве компенсации, — ослепительная улыбка вновь заиграла на губах.

Спустя минуту две крошечные стеклянные ампулы с заветным порошком жгли ладонь через ткань кармана. Победа. Маленькая, грязная, незаконная победа над системой, которая стоила целой человеческой жизни.

Возвращение в отделение напоминало стремительный марш-бросок. В пятой палате пахло угасанием. Девушка металась в лихорадке, сбив казенное одеяло. Дыхание со свистом вырывалось из пересохших губ.

Тамара Петровна уже стояла наготове со жгутом и системой. Увидев флаконы, она лишь молча перекрестилась — совершенно не по-советски, искренне и истово.

Процесс пошел с механической точностью. Ловкие пальцы вскрыли ампулу, развели порошок физраствором. Набрать в шприц, выпустить тонкую струйку в воздух.

Шаг к кровати. Взгляд сфокусировался на тонкой, почти прозрачной руке студентки. Вены прятались, не желая отдавать кровь, но для виртуоза это не было преградой. Игла вошла мягко, под идеальным углом. Темно-бордовая капля контроля скользнула в прозрачный пластик канюли.

— Пошел препарат, — прозвучало тихо, но в этой тишине было столько скрытой силы, что Тамара Петровна невольно задержала дыхание.

Пальцы продолжали удерживать иглу, пока спасительная жидкость медленно вливалась в вену. Вторая рука инстинктивно легла на горячий лоб девушки, поглаживая разметавшиеся волосы. Жест был лишен сугубо врачебной отстраненности. В нем сквозила та самая глубокая, пронзительная человечность, ради которой и стоило нарушать правила, рисковать карьерой и свободой.

— Давай, маленькая. Борись, — шепот сорвался с губ почти как молитва. — Я вытащил это зелье из-под носа у партийных драконов. Ты просто не имеешь права подвести меня.

Девушка судорожно вздохнула, ее ресницы дрогнули. Разумеется, лекарство не могло подействовать мгновенно, это физиологически невозможно. Но само присутствие этой невероятной, бурлящей энергии рядом словно передалось угасающему телу. Дыхание чуть выровнялось.

Шприц опустел. Место укола накрыла спиртовая ватка.

— Капельницу с глюкозой, и не отходить от нее ни на шаг, — прозвучал приказ для старшей медсестры. — Как только температура начнет падать, сразу сообщите.

Взгляд напоследок скользнул по бледному лицу спасенной. Сегодня Аид остался ни с чем. И это чертовски приятное чувство.

Выход в коридор сопровождался звонким щелчком зажигалки. Плевать на правила пожарной безопасности. Терпкий дым дорогой сигареты наполнил легкие, смешиваясь с больничным воздухом. Игра началась, и заморский принц чувствовал себя в ней великолепно.

Смена подходила к концу. Градусник под мышкой спасенной студентки наконец-то показал тридцать семь и две. Усталость тяжелым свинцом налила мышцы, но внутри звенела чистая, адреналиновая струна победителя.

Халат полетел в корзину для белья. Идеально отглаженный светлый пиджак снова лег на плечи, скрывая следы тяжелого многочасового труда. Портфель негромко щелкнул замком. Прощание с дежурной сменой вышло коротким. Брошенный на ходу бархатный комплимент расцветшей Тамаре Петровне был не более чем привычным жестом опытного сердцееда. Никакой мистики — исключительно голая харизма, уверенность в себе и холодный, выверенный расчет закоренелого бабника, точно знающего, на какие струны женской души нужно нажать.

Весенняя Москва встретила густым золотым светом клонящегося к закату солнца. Теплый майский ветер гнал по тротуарам тополиный пух — первую метель надвигающегося лета. Возле массивных колонн больничной ограды бурлила жизнь: стучали каблучки по асфальту, шипела газировка в автоматах, пахло свежей выпечкой и прогретой пылью.

Внимание мгновенно зацепилось за одинокую фигуру у чугунных ворот.

И какую фигуру. Девушка была затянута в элегантный, явно не отечественного пошива плащ, перехваченный широким поясом на осиной талии. Шелковый платок скрывал волосы, крупные солнцезащитные очки прятали пол-лица, а на губах горела помада вызывающе-алого, совершенно не советского оттенка. Увидев выходящего хирурга, она отлепилась от ограды и решительно преградила путь.

В чужой памяти едва заметно шевельнулось узнавание. Лера? Вера? Балерина из Большого? Или манекенщица из Дома моделей на Кузнецком мосту? Прошлый владелец тела определенно знал толк в красивых женщинах и менял их с завидной регулярностью.

— Змиенко, — голос незнакомки слегка дрожал от сдерживаемой страсти и жгучей обиды. — Ты мерзавец.

Глава 2

— Змиенко, — голос незнакомки слегка дрожал от сдерживаемой страсти и жгучей обиды. — Ты мерзавец. Трубку не берешь третий день. Вчера я прождала тебя у Дома кино

В голове мгновенно выстроилась стратегия. Оправдываться? Удел слабаков. Извиняться? Слишком скучно. В прошлой жизни такие сцены разыгрывались как по нотам, и сейчас тело само вспомнило нужные рефлексы.

Шаг вперед, сокращая дистанцию до неприличия. Тонкий, волнующий аромат французских духов «Клима» ударил в обоняние. Пальцы уверенно и по-хозяйски легли на талию девушки, притягивая ее ближе, прямо на виду у возмущенно ахнувших советских пенсионерок, сидящих на соседней лавочке.

— Девочка моя, — голос снизился до интимного, глубокого полушепота. Абсолютно чистая техника соблазнения, доведенная до совершенства. — Если бы ты знала, сколько раз за эти три дня я мысленно проклинал клятву Гиппократа, которая не пускала меня к тебе.

Она попыталась вырваться, упираясь ладонями в лацканы светлого пиджака, но сопротивление было скорее картинным, для поддержания гордости.

— Врешь, как дышишь, Альфонсо! Опять крутил романы со своими длинноногими практикантками?

— Вытаскивал людей с того света, — большой палец руки скользнул по ее точеной скуле, нежно поглаживая бархатистую кожу. Взгляд смотрел прямо в глаза, спрятанные за темными стеклами очков, излучая спокойную, мужскую силу. — Буквально час назад чудом спас девчонку от перитонита. Руки до сих пор дрожат от напряжения. Исцелить меня сейчас может только одно.

— И что же? — возмущение в ее голосе окончательно дало трещину. Дыхание сбилось, грудь под плащом стала вздыматься чаще. Женщина откровенно таяла под этим напором.

— Ужин в «Арагви». Бокал холодного шампанского. И твоя улыбка, ради которой я готов еще раз пережить этот адский день.

Обаятельная, откровенно бессовестная улыбка сделала свое дело. Ледяная броня раскололась, губы незнакомки дрогнули в ответной, пока еще неуверенной полуулыбке. Очередная партия была выиграна без единого магического пасса — только мастерское владение интонацией, языком тела и безупречное знание женской психологии.

— Только если ты вызовешь такси прямо сейчас, — выдохнула она, капитулируя окончательно. — Иначе я передумаю.

Швейцар ресторана «Арагви», непреклонный страж советского гламура, при виде знакомого лица расплылся в почтительной улыбке и моментально отцепил бархатный шнурок. Внутри царил полумрак, разбавленный хрустальным звоном люстр и густым, пряным ароматом жареного мяса, кинзы и дорогого табака. Со сцены лился ненавязчивый джаз — саксофон выводил тягучую мелодию, идеально подходящую для расслабленного московского вечера.

Метрдотель лично проводил пару к угловому столику, надежно скрытому от посторонних глаз массивной кадкой с пальмой. Лера — именно так звали спутницу, судя по брошенному ею вскользь упреку «Лерочка для тебя уже шутка, да?» — грациозно опустилась в кресло, скинув плащ на руки подоспевшему официанту.

Ледяное «Советское полусухое» заискрилось в высоких бокалах.

— За твою красоту, способную затмить даже свет хирургических ламп, — бокал плавно коснулся хрусталя в ее руке.

Никакой мистики, только отработанный годами бархатный тембр голоса, выверенная дистанция и долгий, оценивающий взгляд, от которого женщины неизменно теряли голову. Идеальное знание женской психологии работало лучше любого приворотного зелья.

Лера сделала маленький глоток, не сводя с хирурга глаз, подведенных черными стрелками.

— Ты сегодня какой-то другой, Альфонсо, — она задумчиво покрутила бокал за тонкую ножку. — Нет этой твоей вечной нервозности. Обычно ты после дежурства глушишь коньяк и жалуешься на отца.

Бровь вопросительно изогнулась. Тема семьи была тем самым белым пятном в биографии, которое требовалось срочно заполнить.

— Да ну? И на что именно я жаловался в последний раз?

— Опять играешь? — она капризно надула накрашенные губы, но все же продолжила. — На то, что Исай грозился прилететь из Гаваны и устроить тебе разнос за ту историю с племянником замминистра. Ты же сам хвастался, что послал его к черту прямо на консилиуме. Я думала, после той аварии в пятницу, когда ты разбил отцовскую «Волгу» и провалялся выходные с сотрясением, ты станешь тише воды. А ты сидишь тут, сияешь…

Кусочки мозаики со щелчком встали на свои места. Авария. Вот, значит, как прошлое сознание покинуло этот мир, освободив место для нового жильца. Сотрясение мозга блестяще объясняло любые мелкие странности в поведении. А конфликт с номенклатурой из-за какого-то племянника — абсолютная классика для принципиального специалиста.

— Я просто переосмыслил жизненные приоритеты, дорогая, — губы тронула легкая усмешка.

Договорить не удалось. Плотную завесу табачного дыма раздвинула массивная фигура. К столику, тяжело дыша и опираясь на массивную трость, подошел грузный мужчина в сером, сшитом на заказ костюме из плотной шерсти. На лацкане тускло поблескивал значок депутата.

— Змиенко. Какая встреча, — голос мужчины скрипел, как несмазанная телега. Маленькие, заплывшие глазки буравили хирурга с нескрываемой злобой. — Празднуешь? Думаешь, раз папаша на короткой ноге с самим Фиделем, то тебе все с рук сойдет?

Лера испуганно вжалась в кресло, опустив глаза. А вот в крови заморского принца снова заиграл адреналин. Трикстер почуял добычу.

Спина расслабленно откинулась на обивку стула. Длинные пальцы небрежно покрутили ножку бокала. Вставать перед чиновником хирург явно не собирался.

— И вам доброго вечера, Аркадий Борисович, — имя всплыло из глубин памяти само собой, подброшенное услужливым подсознанием. — Праздную исключительно торжество советской медицины. А вам бы, с вашей-то одышкой и пунцовым цветом лица, я бы порекомендовал не по ресторанам ходить, а лечь в клинику неврозов. Риск ишемического инсульта налицо. Еще пара таких эмоциональных вспышек, и кубинские связи моего отца покажутся вам сущей мелочью на фоне встречи с апостолом Петром.

Лицо чиновника налилось дурной, свекольной кровью. Он судорожно стиснул набалдашник трости, хватая ртом воздух. Открытое хамство, завернутое в безупречный медицинский диагноз, выбило у него почву из-под ног. В Советском Союзе так с партийной элитой не разговаривали.

— Ты… ты еще пожалеешь, щенок! Завтра же я буду звонить в горздрав! — прохрипел он, но шаг назад все-таки сделал, инстинктивно прижав свободную руку к груди, где бешено колотилось сердце.

— Звоните. Только валидол под язык положить не забудьте перед разговором, — вдогонку полетела ослепительная, издевательски-вежливая улыбка.

Чиновник, тяжело отдуваясь, ретировался к выходу, распугивая снующих с подносами официантов.

Лера смотрела на своего спутника огромными, круглыми от ужаса и восхищения глазами.

— Ты сумасшедший… Альфонсо, он же тебя сожрет.

— Не сожрет, подавится, — бутылка шампанского мягко наклонилась, доливая игристый напиток в опустевшие бокалы. — К тому же, у него действительно классическая стенокардия напряжения. Месяц-другой, и его привезут ко мне в отделение с инфарктом. А я, как истинный гуманист, вытащу его с того света. Вот тогда мы и поговорим о субординации. А теперь, Лерочка, расскажи мне лучше о Большом театре. Говорят, там готовят

Майская ночь окутала Москву мягким, бархатным теплом, когда тяжелые двери «Арагви» закрылись за их спинами. Воздух, напоенный ароматом цветущей сирени и остывающего асфальта, казался густым, почти осязаемым. Адреналин от стычки с партийным бонзой еще бродил в крови, требуя выхода, но теперь он трансформировался во что-то совершенно иное — тягучее, темное и бесконечно манящее.

Поездка в такси до роскошной родительской квартиры прошла в звенящей тишине. Слова были не нужны. Лера сидела совсем близко, ее бедро обжигало даже через ткань брюк, а тонкий шлейф французских духов кружил голову похлеще выпитого шампанского. Пальцы хирурга, привыкшие к ювелирной точности скальпеля, сейчас медленно, гипнотически поглаживали ее ладонь, изучая каждую линию, каждый изгиб. От этого невинного, казалось бы, жеста ее дыхание становилось все более прерывистым.

Щелчок английского замка эхом разнесся по пустой прихожей. Квартира встретила их полумраком — тяжелые вишневые портьеры надежно отсекали свет уличных фонарей.

Едва дверь захлопнулась, Лера подалась вперед. Вся ее балетная грация, вся сдержанность исчезли в одно мгновение. Ее руки обвились вокруг его шеи, а губы нашли его губы — жадно, требовательно, с какой-то отчаянной смелостью.

Ответом стала абсолютная, поглощающая страсть. Никакой спешки, только уверенная, властная сила хищника, точно знающего, как свести жертву с ума. Руки скользнули по гладкому шелку ее плаща, безошибочно находя узел пояса. Одно движение — и ткань тяжелой волной скользнула на паркет. Под плащом оказалось удивительно смелое, облегающее платье, подчеркивающее каждый изгиб ее безупречной фигуры.

Поцелуи переместились ниже, обжигая тонкую кожу на шее, спускаясь к ключицам. От этого контраста — прохлады майской ночи из приоткрытой форточки и обжигающего жара его губ — Лера тихо, прерывисто выдохнула, запрокидывая голову. Пальцы пианиста, способные творить чудеса на операционном столе, сейчас творили настоящую магию с ее телом. Каждое прикосновение было выверенным, глубоким, полным нежности и одновременно первобытной мужской силы. Он читал ее реакции так же легко, как кардиограмму, предвосхищая каждое желание.

Дорожка сброшенной одежды вела от прихожей к спальне. В лунном свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, ее кожа казалась мраморной, светящейся изнутри. Массивная кровать скрипнула, принимая их в свои объятия.

Эта ночь стала идеальным сплавом нежности и дикой, необузданной страсти. Заморский принц, трикстер и циник, исчез, оставив только мужчину, который отдавал всего себя без остатка. В этой близости не было места фальши — только звенящая искренность, сбитое дыхание, переплетенные пальцы и тихие стоны, тонущие в тишине огромной квартиры. Он вел в этом танце, заставляя ее балансировать на грани, взлетать и падать, растворяясь в водовороте обжигающих эмоций.

Рассвет застал их в смятых простынях. Первые лучи весеннего солнца робко скользнули по подушке, золотя разметавшиеся волосы Леры. Она спала, положив голову на его грудь, умиротворенная и счастливая, а он лежал с открытыми глазами, бездумно перебирая светлые пряди. Впереди был новый день в чужом времени, новые операции и новые битвы с системой. Но именно такие моменты, полные неподдельной жизни, напоминали, ради чего стоит ввязываться в эту игру.

Утреннее солнце заливало просторную кухню, пуская золотые зайчики по хрусталю в массивном советском серванте. Тяжелая медная турка тихо шипела на плите, наполняя квартиру густым, дурманящим ароматом свежемолотого кофе из спецпайка.

У плиты, небрежно накинув шелковый халат на обнаженный торс, стоял хозяин квартиры. Никаких мистических аур или гипноза — только отточенные движения, абсолютная уверенность в себе и та самая природная харизма опытного сердцееда, который точно знает, как превратить обычное пробуждение в изысканное продолжение ночи.

Босые ступни бесшумно ступали по паркету. Лера появилась в дверном проеме, кутаясь во вчерашнюю белоснежную сорочку хирурга. Тонкая балетная фигурка очаровательно утопала в мужской ткани, рукава были небрежно подвернуты, а верхние пуговицы расстегнуты, открывая хрупкие ключицы, на которых еще горели красноватые следы недавних поцелуев.

— Если советская медицина потеряет такого виртуоза, рестораны «Интуриста» с радостью оторвут тебя с руками на должность шеф-повара, — сонно промурлыкала балерина, прислонившись плечом к косяку.

— Медицина меня не отпустит, дорогая. Кто еще будет лечить разбитые девичьи сердца? — губы тронула фирменная, слегка насмешливая улыбка.

Шкварчащее на чугунной сковородке сливочное масло издало аппетитный треск, когда туда опустились два ломтя белого хлеба. Турка была вовремя снята с огня — густая кремовая пенка едва не сбежала на конфорку.

Шаг навстречу. Сильные руки по-хозяйски легли на тонкую талию, притягивая девушку вплотную. Никаких лишних слов. Только долгий, обжигающий взгляд фиалковых глаз, умеющий читать женские желания без словаря. Пальцы медленно заскользили вверх по гладкому хлопку сорочки, нащупывая сквозь ткань ускоряющееся биение чужого сердца.

— Кофе остынет, — шепотом запротестовала Лера, хотя сама уже подалась вперед, запрокидывая голову и подставляя шею.

— Пусть остывает. У нас есть дела погорячее, — бархатный голос снизился до хриплого баритона, от которого по спине девушки пробежала сладкая дрожь.

Горячие губы коснулись пульсирующей жилки на ее шее. Дыхание балерины мгновенно сбилось. Опытные, чуткие руки хирурга скользнули под подол сорочки, обжигая обнаженные бедра. Одно плавное, но непреклонное движение — и девушка оказалась сидящей на краю широкого кухонного стола, прямо рядом с дымящимися чашками.

Мужская сорочка соскользнула с одного плеча. Поцелуи стали глубже, требовательнее, со вкусом свежего эспрессо и терпкой страсти. Лера запустила пальцы в платиновые волосы мужчины, отвечая с той же отчаянной жаждой, притягивая его еще ближе. Грань между нежным завтраком и откровенным пожаром стерлась окончательно. Запах жареного хлеба дурманяще смешивался с ароматом французских духов и разгоряченной кожи.

Хлеб на сковородке начал предательски подгорать, пуская сизый дымок, но никого в этой кухне кулинарные потери уже не волновали. Мир сузился до размеров столешницы, сбитого дыхания и властных, сходящих с ума прикосновений, заставляющих забыть о времени, партии и предстоящей больничной смене.

Едкий дымок от сгоревших тостов неприятно щекотал ноздри, но Альфонсо даже не повернул головы. Его рука, не глядя, нащупала на плите тумблер конфорки и щелчком выключила газ. Весь остальной мир за пределами этой кухни перестал существовать. Лера выгнулась навстречу, отвечая на поцелуй с такой отчаянной, почти первобытной жаждой, что у него перехватило дыхание. Никакой мистики, никакого гипноза — только концентрированная химия двух разгоряченных тел и его колоссальный опыт, позволяющий безошибочно читать женские желания по одному лишь дрожанию ресниц.

Пальцы, привыкшие к филигранной работе со скальпелем, сейчас с не меньшей виртуозностью скользили по ее бедрам. Мужская сорочка, и без того едва державшаяся на плечах девушки, окончательно сползла вниз, запутавшись где-то на уровне талии и обнажив бархатистую кожу, покрытую мурашками. Он подхватил Леру

Шаги по паркету были тяжелыми и стремительными. В полумраке коридора он впечатал ее в стену, и этот глухой удар, выбивший из груди балерины тихий стон, только подстегнул кипящий в венах адреналин. Прохладные обои контрастировали с обжигающим жаром его тела. Губы Альфонсо спустились по ее шее к напряженным ключицам, оставляя влажную, горячую дорожку поцелуев, заставляя девушку дрожать и до побеления костяшек впиваться ногтями в его плечи.

Они двигались по квартире, сметая все границы приличий и здравого смысла. Тяжелый дубовый шкаф в гостиной жалобно скрипнул, когда хирург прижал Леру к полированной дверце. Стопка медицинских журналов, задетая бедром, с сухим шелестом разлетелась по ковру, но этот звук безвозвратно потонул в их сбитом, прерывистом дыхании. Лера сама тянулась к нему, ее руки лихорадочно блуждали по его груди, путаясь в распахнутых полах шелкового халата, стягивая его вниз. Каждое ее касание было как разряд тока. Он знал женскую анатомию досконально — не только как врач, но и как искушенный, жадный до наслаждений любовник, и сейчас использовал эти знания с пугающей, сводящей с ума точностью.

Поцелуи становились все более властными, глубокими, отдающими терпкой горечью кофе и кровью от прикушенной в порыве страсти губы. Он не давал ей опомниться, диктуя свой безжалостный ритм, подчиняя своей воле каждый ее вздох. До спальни они добрались, балансируя на самом краю того дозволенного, о котором даже шепотом не упоминали в правильном советском обществе.

Шелковый халат остался лежать бесформенной лужей где-то возле кресла. На широкую кровать, застеленную смятым, еще хранящим запах их ночной близости бельем, они рухнули вместе, не разрывая одуряющих объятий. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь узкую щель в тяжелых вишневых портьерах, выхватывало из полумрака переплетение напряженных рук, разметавшиеся по подушкам платиновые и русые пряди, блестящую от испарины кожу.

В этом танце не было места стеснению или нежности — только абсолютный, тотальный пожар. Он нависал над ней, глядя в потемневшие от страсти глаза, ловя каждое судорожное движение ее гибкого тела. Ее спина выгибалась дугой, пальцы с силой комкали простыни, когда он находил губами самые чувствительные места, заставляя балерину срываться на откровенные, несдерживаемые стоны. Эта страсть была дикой, выжигающей все мысли, заставляющей забыть о том, кто он, в каком времени находится и что где-то за окном спешат на заводы строители коммунизма.

Мир сузился до размеров этой кровати, до вкуса ее кожи, до бешеного ритма двух бьющихся в унисон сердец. Когда волна сладкого, оглушающего безумия накрыла их с головой, Лера вскрикнула, до крови впиваясь зубами в его плечо, а он лишь глухо зарычал, окончательно теряя контроль и растворяясь в этом моменте без остатка.

Тишина возвращалась в спальню мучительно долго, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием. Лера лежала, раскинув руки, с закрытыми глазами, на припухших губах блуждала слабая, абсолютно обезоруженная улыбка. Альфонсо тяжело опустился рядом, притягивая ее к себе, зарываясь лицом в пахнущие духами и безумием волосы. Сердце колотилось так, словно он только что провел многочасовую операцию на открытом моторе.

Звонкая, настойчивая трель телефонного аппарата в прихожей разорвала эту идиллию с жестокостью скальпеля. Звонили долго, требовательно, с явным намерением поднять хозяина квартиры хоть из-под земли.

Трель черного эбонитового аппарата в коридоре надрывалась с истеричной настойчивостью, присущей лишь партийным бонзам и разгневанному начальству. Звук безжалостно резал вязкую, пропитанную страстью тишину спальни.

Лера вздрогнула. Ее пальцы, только что лениво перебиравшие светлые пряди на затылке хирурга, испуганно напряглись.

— Альфонсо… — она приподнялась на локте, обеспокоенно глядя в сторону полутемного коридора. Смятая простыня соскользнула, обнажая красивую линию плеч. — Ответь. Вдруг из больницы? Или твой отец?

Он даже не пошевелился. Лишь властно и собственнически прижал к себе ее гибкое, все еще горячее тело, зарываясь лицом в разметавшиеся по подушке русые волосы. Вдыхая аромат ее кожи, смешанный с терпким запахом их безумного утра, он лениво прикрыл фиалковые глаза.

— Если это из клиники, значит, наш глубокоуважаемый Николай Иванович наконец-то обнаружил, что в его идеальном советском королевстве не хватает пары французских ампул, — голос звучал хрипло, бархатисто и абсолютно безмятежно. — А если отец… то Гавана далеко, по телефону он меня все равно не достанет.

— Ты сумасшедший, — Лера выдохнула это почти с благоговением, медленно расслабляясь под тяжестью его рук.

Настойчивый звонок, словно поняв абсолютную тщетность своих усилий, захлебнулся собственной яростью и умолк. Вернувшаяся в квартиру тишина показалась еще более глубокой, интимной и надежной.

— Я просто умею правильно расставлять приоритеты, девочка моя.

Длинные пальцы неспешно заскользили по изгибу ее спины, изучая бархатистую кожу. Пусть весь этот забюрократизированный мир бьется в истерике за крепко запертой дверью. Пусть заведующий пьет валерьянку литрами, а парторг в ординаторской точит карандаши для новых доносов. Прямо сейчас, в этой залитой весенним солнцем комнате, не было ни эпохи застоя, ни номенклатуры, ни строгих правил. Был только мужчина, женщина и то звенящее, пьянящее чувство абсолютной свободы, которое трикстер принес с собой из другой жизни.

Альфонсо чуть отстранился, чтобы заглянуть в ее потемневшие глаза, и на его губах вновь заиграла та самая, сводящая с ума хулиганская улыбка заморского принца.

— Завтрак мы безнадежно сожгли, — прошептал он, мягко целуя ее в висок, а затем спускаясь к ключицам. — Боюсь, нам придется остаться в этой постели до самого обеда. Медицинские возражения не принимаются.

Лера тихо, грудно рассмеялась, запрокидывая голову и снова обвивая руками его шею, с готовностью сдаваясь на милость победителя.

Громкий, беспардонный стук в массивную входную дверь разорвал томную, пропитанную негой тишину почти в полдень. Стучали не костяшками пальцев, а чем-то тяжелым — скорее всего, массивным перстнем или набалдашником трости.

Лера недовольно поморщилась во сне и глубже зарылась в подушки, натягивая на обнаженные плечи край пухового одеяла.

Вздохнув, хирург нехотя поднялся с постели. Искать разбросанную по всей квартире одежду или шелковый халат совершенно не хотелось. Рука привычным, небрежным жестом подхватила с пола смятую белоснежную простыню. Одно неуловимое движение — и ткань обернулась вокруг узких бедер на манер античной тоги, оставив открытым рельефный торс. В таком виде, босиком, с растрепанными платиновыми волосами и печатью недавних страстей на лице, он напоминал заскучавшего патриция, к которому посмели вломиться варвары.

Щелкнул английский замок. Дверь распахнулась.

На пороге, тяжело отдуваясь и вытирая багровое лицо клетчатым платком, стоял

— Змиенко? — гость попытался взять быка за рога, рявкнув так, чтобы с порога показать, кто здесь власть и чьи правила игры. Но голос предательски дал петуха.

Взгляд чиновника наткнулся на возвышающегося над ним заморского принца в одной простыне. Наглость, сквозящая в расслабленной позе хирурга, вальяжно прислонившегося плечом к дверному косяку, сбивала с толку. Фиалковые глаза смотрели сверху вниз с таким ледяным, аристократическим высокомерием, что вся партийная спесь незваного гостя мгновенно испарилась.

— Приемные часы в Первой Градской, гражданин, — бархатный баритон прозвучал убийственно спокойно. — А здесь частная территория. И если вы не курьер с ящиком кубинского рома от моего уважаемого батюшки, то вы ошиблись дверью.

Гость нервно сглотнул, воровато оглянувшись на пустую лестничную клетку.

— Альфонсо Исаевич… Мне сказали, вы беретесь за… особые случаи. Без оформления в спецполиклинике. Меня зовут Альберт Геннадьевич, я из министерства внешней торговли.

Трикстер внутри довольно усмехнулся. Внешняя торговля. Загранкомандировки. И паническое нежелание светиться в ведомственной поликлинике, где каждая строчка в медицинской карте рано или поздно ложится на стол товарищам в строгих серых костюмах. Классика жанра.

— Альберт Геннадьевич, — имя было произнесено с легкой, издевательской расстановкой. — Позвольте угадать. Недавняя командировка в братскую республику? Или, может, деловая поездка в Париж? И теперь вас беспокоит жжение, которое совершенно несовместимо со званием примерного семьянина и видного члена партии?

Министерский работник пошел пятнами, цвет которых варьировался от свекольного до пепельно-серого. Охранник за его спиной тактично сделал вид, что оглох и очень заинтересовался побелкой на потолке.

— Откуда… — прохрипел чиновник, судорожно сминая в кулаке платок.

— Элементарная диагностика по цвету лица и бегающему взгляду, — изящная кисть руки поправила узел на импровизированной тоге. — Спешу разочаровать. Я виртуозный хирург, а не венеролог, Альберт Геннадьевич.

— Да нет же! — гость взмолился, переходя на отчаянный, сдавленный шепот. — Какая венерология! Геморрой! Острейший тромбоз узла, сил нет терпеть. Сесть не могу, стоять больно, даже дышать тяжело. А завтра лететь в Бонн, подписывать важнейший контракт на поставку станков! Если лягу в «Кремлевку», меня спишут с рейса, пустят заместителя, а он меня подсидит, как пить дать подсидит! Умоляю, доктор. Любые деньги. Любой дефицит.

Пальцы пианиста задумчиво барабанили по деревянному косяку. Картина складывалась просто восхитительная. Представитель высшей номенклатуры, готовый отдать полцарства за то, чтобы ему без лишнего шума решили крайне деликатную проблему ниже спины. Идеальный пациент для того, кто привык обходить систему и жить исключительно по своим правилам.

— Любой дефицит, говорите? — уголок губ медленно пополз вверх, обнажая ту самую хулиганскую, совершенно дьявольскую улыбку. Смятая простыня на узких бедрах смотрелась сейчас как мантия полноправного короля. — Проходите, Альберт Геннадьевич. Только обувь снимите. Терпеть не могу, когда топчут мой паркет. И отправьте вашего цербера погулять во двор, настоящая медицина не терпит лишних глаз.

Оставив чиновника покорно расшнуровывать заграничные ботинки трясущимися руками, хирург неспешно развернулся и пошел по коридору, чувствуя, как новый день в Советском Союзе начинает играть совершенно изумительными красками.

Просторная гостиная встретила гостя полумраком и запахом дорогого табака. Альфонсо вальяжно опустился в глубокое кожаное кресло, закинув ногу на ногу. Белоснежная простыня ниспадала живописными складками, ничуть не умаляя его поистине королевского величия.

Альберт Геннадьевич, оставшись в одних носках, семенил следом, неловко переминаясь с ноги на ногу. Его пухлые пальцы судорожно теребили пуговицу пиджака.

— Итак, Бонн, — прервал затянувшуюся паузу хирург, сцепив длинные пальцы в замок. — Капиталистический рай, где делают отличные автомобили и потрясающее медицинское оборудование.

— Я… я могу заплатить рублями. Или чеками «Внешпосылторга», — торопливо забормотал чиновник, доставая из внутреннего кармана пухлый бумажник. — Сколько скажете, Альфонсо Исаевич. Пятьсот? Тысячу?

В фиалковых глазах вспыхнул презрительный, холодный огонек.

— Спрячьте вашу макулатуру, Альберт Геннадьевич. Оставьте ее для швейцаров и спекулянтов на Рижском рынке. Мне ваши бумажки совершенно ни к чему. У меня другие расценки.

Чиновник замер, и краска вновь начала отливать от его лица. В советских реалиях отказ от денег при таких деликатных сделках обычно означал только одно — услугу за услугу. А услуги министерства внешней торговли стоили очень дорого и грозили вниманием компетентных органов.

— Что же вы хотите? — упавшим голосом спросил гость.

— Сущую мелочь, — хирург слегка подался вперед, понизив голос до бархатного, гипнотического баритона. — Во-первых, вы привезете мне из ФРГ три упаковки первоклассного шовного материала. Атравматика, самые тонкие нити для сосудистой хирургии. Во-вторых, набор хороших скальпелей из золингеновской стали. И в-третьих…

Альфонсо сделал театральную паузу, наслаждаясь паникой в глазах пациента.

— В-третьих, бутылку настоящего шотландского односолодового виски, выдержкой не менее двенадцати лет. А то от советского коньяка у меня портится настроение, а от плохого настроения могут дрогнуть руки. Согласитесь, при операциях это недопустимо.

Альберт Геннадьевич шумно выдохнул, и его плечи мгновенно опустились от колоссального облегчения. Всего лишь медицинский дефицит и бутылка элитного алкоголя. Для человека его уровня это была даже не плата, а так, мелкие накладные расходы.

— И все? Клянусь партбилетом, привезу в лучшем виде! Прямо из Бонна, диппочтой отправлю, если надо будет!

— Партбилетом клясться не стоит, он вам еще пригодится, — усмехнулся Альфонсо, грациозно поднимаясь из кресла. — А вот если забудете про мой заказ, я лично прослежу, чтобы ваша следующая медицинская проблема стала достоянием гласности на ближайшем партийном собрании. Уговор?

— Уговор, Альфонсо Исаевич! Как перед богом!

— В бога вы не верите по должности, так что давайте полагаться на банальный страх. А теперь, гражданин министр, — тон хирурга мгновенно изменился, став сухим, властным и абсолютно профессиональным. — Снимайте ваши номенклатурные брюки.

Чиновник вздрогнул и затравленно огляделся.

— Прямо здесь?

— Можете в ванной, если там вам обстановка покажется более официальной. Ванная по коридору налево. Снимаете брюки, белье, берете вон то чистое полотенце и ложитесь на кафельный пол, колени подтянув к груди. Я сейчас принесу саквояж с инструментами.

— На пол? — жалобно пискнул Альберт Геннадьевич.

— Хотите на мой антикварный диван? — бровь заморского принца взлетела вверх. — Боюсь, кровь из вашего тромбированного узла не добавит ему шарма. Марш в ванную. И не вздумайте там упасть в обморок, нашатыря у меня дома нет.

Проводив взглядом покорно семенящего чиновника, Альфонсо тихо рассмеялся. Жизнь определенно

— Не скучай, радость моя, — бросил хирург, лукаво подмигнув ей. — Я только вырежу кусочек номенклатурной гордости и вернусь. Кофе сам себя не сварит.

Глава 3

Просторная гостиная встретила хозяина полумраком и запахом дорогого табака. Альфонсо неспеша прошел к массивному дубовому буфету, достал из недр саквояжа стальной корнцанг и пару блестящих зажимов, сцепив их с характерным, леденящим душу металлическим лязгом.

В ванной комнате было подозрительно тихо. Лишь изредка раздавалось сиплое, прерывистое дыхание человека, прощающегося с остатками номенклатурного достоинства.

Хирург толкнул приоткрытую дверь плечом. Картина, представшая его взору, была достойна кисти сюрреалиста. Грузный Альберт Геннадьевич, в одной расстегнутой на груди рубашке, сидел на корточках посреди импортного кафеля, затравленно глядя на вошедшего снизу вверх.

Фиалковые глаза Альфонсо смерили чиновника долгим, абсолютно нечитаемым взглядом. Инструменты в его руках снова зловеще лязгнули. Альберт Геннадьевич судорожно сглотнул, покрываясь липким потом.

— Вставайте, гражданин министр, — голос заморского принца прозвучал сухо и брезгливо. — И надевайте ваши партийные брюки.

— Но… как же… вы передумали? — голос чиновника сорвался на жалкий фальцет. От перспективы лететь в Бонн с такой болью ему стало дурно. — Я же все отдам! Я чеками…

— Я похож на мясника, Альберт Геннадьевич? — Альфонсо брезгливо бросил инструменты в раковину. — Вы думаете, я позволю вашей номенклатурной крови испортить швы на моем итальянском кафеле? Или буду резать вас без мощной бестеневой лампы и стерильной операционной, рискуя занести сепсис?

Чиновник заморгал, ошарашенно хватаясь за край чугунной ванны, чтобы подняться.

— Но вы же сами сказали… на пол…

— Я проверял степень вашего отчаяния и готовность к сотрудничеству, — на губах Альфонсо вновь заиграла та самая, совершенно дьявольская улыбка. Он вальяжно оперся о дверной косяк, поправляя складки простыни. — Проверка пройдена. Одевайтесь. Мой водитель… то есть, ваш водитель отвезет нас в Первую Градскую. Зайдем через черный ход приемного покоя. Я выделю вам малую операционную, сделаю местную блокаду и вырежу вашу проблему по всем правилам науки, чисто, быстро и в полной тайне.

Альберт Геннадьевич едва не расплакался от облегчения, торопливо натягивая штаны.

— И да, — голос хирурга настиг его уже в коридоре, когда Альфонсо направился обратно в спальню. — Условия нашей сделки остаются в силе. Скальпели, шовный материал и виски. Жду вас в машине через пятнадцать минут. Мне еще нужно выпить кофе и достойно попрощаться с дамой.

Зайдя в спальню, Альфонсо сбросил простыню и потянулся к спинке стула, где висела его идеально выглаженная сорочка. Лера, наблюдавшая за ним из-под полуприкрытых век, тихо рассмеялась.

— Ты издеваешься над ними, да? — ее голос был хриплым после бурного утра.

— Я их воспитываю, дорогая, — он наклонился, оставляя долгий поцелуй на ее теплой макушке. — В этой стране уважают только силу и дефицит. У меня есть и то, и другое. А теперь просыпайся окончательно, мне нужно спасать международные торговые связи Советского Союза.

Черная министерская «Волга» плавно катила по залитым весенним солнцем улицам Москвы. В салоне пахло качественным дерматином, бензином и застарелым страхом пассажира на заднем сиденье.

Альберт Геннадьевич сидел, а точнее, полулежал на левом боку, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в ручку двери. На каждой, даже самой незначительной кочке его багровое лицо искажала гримаса невыносимого страдания. Водитель за рулем старался вести машину максимально аккуратно, втянув голову в плечи и делая вид, что полностью оглох.

Рядом, вальяжно закинув ногу на ногу, расположился хирург. Безупречно отглаженный светлый пиджак, свежая сорочка, легкий шлейф дорогого парфюма — всем своим видом заморский принц излучал спокойствие и абсолютное превосходство. Тонкие пальцы задумчиво отбивали неслышный ритм по колену.

— Аккуратнее на трамвайных путях, шеф, — бархатный баритон разорвал напряженную тишину салона. — Не довезете своего начальника. Придется прямо на рельсах оперировать.

Водитель нервно сглотнул и сбросил скорость до черепашьей. Чиновник издал звук, средний между всхлипом и стоном.

— Альфонсо Исаевич… умоляю, — прохрипел Альберт Геннадьевич, утирая пот со лба скомканным платком. — Долго еще? Мочи нет.

Взгляд фиалковых глаз медленно оторвался от московских пейзажей за окном и сфокусировался на распластанном соседе. В этом взгляде не было ни капли врачебного сочувствия — только холодный, препарирующий интерес исследователя, наблюдающего за занятным насекомым.

— Медицина, гражданин министр, суеты не терпит, — последовал невозмутимый ответ. — Заодно у вас есть время подумать о бренности бытия. Вот вы — человек со связями, решаете вопросы государственного уровня, летаете в загранкомандировки. А крошечный тромб в самом деликатном месте в одночасье превратил вас в беспомощного страдальца, готового унижаться перед простым советским врачом. Удивительная ирония анатомии, не находите?

Чиновник только застонал, закрыв глаза. Моральное доминирование было абсолютным. В своем кабинете в министерстве он метал громы и молнии, решая судьбы многомиллионных контрактов одним росчерком пера. Здесь же, скорчившись на сиденье ведомственного авто, он полностью зависел от этого высокомерного, невыносимо красивого наглеца.

— Теперь слушайте внимательно инструктаж, — голос хирурга приобрел стальные, командные нотки. — Подъезжаем к черному ходу хирургического корпуса. Ваш водитель остается в машине. Вы надеваете свои темные очки — весеннее солнце, знаете ли, слепит, — и молча, стараясь не хромать слишком явно, идете за мной.

— А если кто-то спросит? — затравленно прошептал пациент. — Если узнают?

— Если кто-то из персонала откроет рот, говорить буду я. Вы — мой дальний родственник по линии троюродной тетушки из Жмеринки. Приехали за дефицитным лекарством от радикулита. Никаких должностей, никаких министерских замашек. В стенах моей больницы генеральный секретарь — это я. Понятно излагаю?

Альберт Геннадьевич торопливо закивал, едва не ударившись лбом о переднее сиденье.

— И помните про наш уговор, — изящная кисть небрежно поправила воротник сорочки. — Золингеновская сталь, немецкая атравматика и двенадцатилетний шотландский виски. Иначе, клянусь клятвой Гиппократа, в следующий раз я зашью вам эту проблему суровыми нитками без наркоза.

Автомобиль плавно свернул в тихий больничный переулок, скрываясь в тени вековых лип. Игра переходила на новый уровень, и главный постановщик этого спектакля был готов к выходу на сцену.

Черная «Волга» мягко ткнулась бампером в бордюр у глухой двери с облупившейся табличкой «Служебный вход». Двигатель стих.

Дверца распахнулась, впуская в прокуренный салон свежий весенний воздух и едва уловимый больничный запах хлорки. Хирург выбрался наружу легко, пружинисто, поправляя полы светлого пиджака.

— Спину прямее, Альберт Геннадьевич. Радикулит — не повод терять партийную выправку, — прозвучал негромкий, но властный шепот. Изящная рука легла на взмокшее плечо пациента, направляя его к двери.

Полутемный коридор цокольного этажа встретил гулким эхом шагов и лязгом ведер — где-то вдалеке санитарка намывала кафель. До спасительной малой операционной оставалось буквально двадцать метров, когда из-за поворота, шурша свежими бумагами, вынырнул парторг Петр Сергеевич.

Острый взгляд номенклатурщика мгновенно зацепился за постороннего, да еще и в импортном костюме, явно не соответствовавшем статусу обычного советского больного.

— Змиенко? — парторг подозрительно прищурился. — Вы почему не на обходе? И кто это с вами в служебных помещениях? Посторонним вход строго воспрещен!

Шаг не замедлился ни на секунду. Фиалковые глаза приветливо и абсолютно бесстыдно блеснули в больничном полумраке.

— Петр Сергеевич, голубчик! Какая удача, что вы здесь, — бархатный голос лучился неподдельной радостью. — Знакомьтесь, мой троюродный дядюшка из Жмеринки. Приехал на выставку достижений коров смотреть, да вот беда — прострел скрутил прямо у павильона «Свиноводство». Идем в процедурную, поставлю родственнику новокаиновую блокаду, чтобы не позорил славную дипломатическую фамилию стонами на всю столицу.

Чиновник министерства внешней торговли, названный дядюшкой из Жмеринки, издал сдавленный писк и сильнее втянул голову в плечи, намертво вцепившись в свой дорогой портфель.

— Какая еще Жмеринка? У нас не проходной двор! — возмутился Петр Сергеевич, преграждая путь и наливаясь праведным гневом. — Оформляйте через приемный покой, заводите медицинскую карту, как положено!

Улыбка заморского принца стала чуть шире, обнажив ровные белые зубы, но в глазах появился опасный, ледяной блеск. Дистанция сократилась до минимума.

— Разумеется, оформлю. Прямо после того, как зайду к главному врачу и расскажу, кто именно на прошлой неделе выписал три литра чистого медицинского спирта на протирку оптических осей несуществующего в нашем отделении микроскопа, — тон оставался светским, почти ласковым, но слова били наотмашь. — Пропустить, Петр Сергеевич. Медицина не терпит бюрократии, когда родственник так жестоко страдает.

Парторг стремительно побледнел, судорожно глотнул ртом воздух и поспешно вжался в стену, освобождая дорогу. Крыть было нечем — заграничный пижон снова ударил в самое слабое место.

Малая операционная встретила стерильной чистотой и слепящим светом бестеневой лампы. Металл биксов холодно поблескивал на стеклянных столиках.

Дверь щелкнула замком, надежно отсекая внешний мир и любопытные взгляды.

— Раздевайтесь, дядюшка, — скомандовал хирург, сбрасывая пиджак на стул и привычным движением закатывая рукава белоснежной сорочки. — И ложитесь на стол. На живот.

Альберт Геннадьевич, дрожа всем своим грузным телом, начал стягивать брюки. В глазах чиновника плескался неподдельный ужас перед сверкающими никелем инструментами, ровными рядами разложенными на стерильной пеленке.

— Альфонсо Исаевич… а наркоз? — жалобно пролепетал он, неловко взбираясь на жесткий хирургический стол и вцепляясь побелевшими пальцами в металлические края.

В раковине зашумела вода. Густая мыльная пена покрыла длинные пальцы пианиста вплоть до самых локтей. Тщательное мытье рук перед операцией было единственным ритуалом, к которому трикстер всегда относился со священным трепетом.

— Наркоз оставим для слабых духом, Альберт Геннадьевич. Будет качественная местная анестезия. Новокаин, свежайший. Пятнадцать кубиков, и вы забудете о своей проблеме, как о страшном сне. Ну, разве что почувствуете легкий дискомфорт от самого укола.

Резиновые перчатки натянулись с сухим, хлестким щелчком, прозвучавшим в звенящей тишине операционной почти как выстрел. Ампула хрустнула под ловкими пальцами. Тонкая игла шприца наполнилась прозрачной жидкостью.

Шаг к операционному столу. Взгляд моментально стал отрешенным и предельно собранным. Ирония исчезла, уступив место холодному профессионализму гения.

— Расслабьтесь и думайте о Бонне. О светлом будущем советского экспорта и западных контрактах, — голос звучал размеренно, гипнотически успокаивая бьющуюся в панике жертву. — И не забудьте про виски. Двенадцать лет выдержки. Терпите, гражданин министр. Начинаем.

Быстрый, точный укол заставил грузное тело на столе конвульсивно дернуться, но сильная рука в перчатке жестко прижала пациента к столешнице. Спустя пару минут анестезия сделала свое дело. Скальпель, блеснув под бестеневой лампой, мягко и уверенно рассек натянутую ткань. Ни одного лишнего движения. Идеальный разрез, мгновенная эвакуация тромба, быстрая остановка крошечного кровотечения. Искусство в чистом виде, исполненное на казенном инвентаре.

Последний, безупречный стежок закрепил тугую марлевую повязку. Скальпель со звоном опустился в металлический лоток.

— Всё, гражданин министр, — хирург отступил от стола, стягивая окровавленные перчатки. — Можете смело садиться, стоять и даже летать в ваш капиталистический рай. Инцидент исчерпан.

Альберт Геннадьевич, всё ещё тяжело дыша и жмурясь в ожидании возвращения адской боли, осторожно спустил ноги со стола. Ступни коснулись холодного кафеля. Он медленно выпрямился. На лице чиновника отразилась сложнейшая гамма эмоций: от панического страха до абсолютного, звенящего недоверия. Острой, сводящей с ума рези больше не было. Только тупое, вполне терпимое давление от повязки и спасительное онемение от новокаина.

— Альфонсо Исаевич… — голос номенклатурщика дрогнул, глаза подозрительно заблестели. Он порывисто схватил хирурга за руку, едва не запачкав безупречно белую сорочку. — Вы кудесник. Вы просто бог! Я же думал, всё, конец карьере…

— Боги, Альберт Геннадьевич, сидят у вас там, в министерских креслах. А мы здесь люди простые, ремесленники, — бархатный голос лучился снисходительной иронией, пока руки привычно намыливались под струей теплой воды. — Одевайтесь. Обезболивающее отпустит через пару часов, так что советую принять таблетку анальгина перед регистрацией на рейс. И помните про наш уговор.

— Атравматика, золингеновская сталь, шотландский виски! Как перед партией клянусь, всё будет в лучшем виде! — чиновник торопливо натягивал брюки, и теперь в его движениях сквозила былая номенклатурная прыть.

— Вот и славно. Ваш водитель ждет вас там же, где высадил. А мне пора спасать советских граждан, — Альфонсо накинул светлый пиджак, поправил манжеты и, не оглядываясь на рассыпающегося в благодарностях пациента, покинул малую операционную.

Настроение было превосходным. Трикстер внутри него ликовал: система в очередной раз прогнулась под его правила. Однако интуиция, отточенная годами интриг в элитных частных клиниках прошлой жизни, настойчиво шептала, что парторг Петр Сергеевич просто так эту встречу в коридоре не оставит.

Интуиция не подвела. Едва Альфонсо распахнул дверь ординаторской на третьем этаже, как на него обрушилась гнетущая, наэлектризованная тишина.

За его рабочим столом, сложив руки на животе, восседал заведующий отделением Николай Иванович. Лицо его было бордовым, а дыхание — тяжелым и свистящим. Справа, у окна, победоносно

— Явились, Змиенко, — зловеще прохрипел заведующий, глядя на часы. — Время — час дня! Вы сорвали утреннюю пятиминутку, пропустили обход, а теперь мне докладывают, что вы таскаете через служебный вход каких-то сомнительных родственников из Жмеринки и запираетесь с ними в операционной!

Альфонсо невозмутимо прикрыл за собой дверь. Ни один мускул не дрогнул на его породистом лице. Он плавно прошел к шкафчику, снял пиджак, повесил его на плечики и неспеша облачился в накрахмаленный белый халат.

— Николай Иванович, дорогой вы мой человек, — хирург обернулся, одарив начальство ослепительной, совершенно обезоруживающей улыбкой. — Зачем же вы слушаете Петра Сергеевича? У него от партийной бдительности развилась подозрительность, граничащая с паранойей.

— Это у кого паранойя⁈ — взвизгнул парторг, покрываясь пятнами. — Я лично видел, как вы вели постороннего! В импортном костюме!

— Исключительно в интересах государства, Петр Сергеевич, — Альфонсо подошел к столу и изящным жестом подвинул к себе пепельницу, закуривая сигарету. Дым красивой струйкой взмыл к потолку. — Мой «родственник» — это Альберт Геннадьевич из министерства внешней торговли. Человек летит в ФРГ подписывать важнейший контракт на поставку станков для нашей промышленности. Но вот беда — острая хирургическая патология едва не сорвала государственное задание. Пришлось экстренно спасать ситуацию в условиях строжайшей секретности. Вы же не хотели бы, чтобы в министерстве узнали, что Первая Градская отказала в помощи столь ответственному товарищу из-за бюрократических проволочек?

Заведующий поперхнулся воздухом. Бордовый цвет его лица начал стремительно бледнеть, приобретая землистый оттенок. Парторг у окна как-то разом сдулся, инстинктивно втянув голову в плечи. Имя министерства прозвучало как заклинание, парализующее волю любого советского чиновника.

— Из… министерства? — севшим голосом переспросил Николай Иванович.

— Именно, — Альфонсо стряхнул пепел, глядя на притихшее начальство с высоты своего непререкаемого превосходства. — Человек был так благодарен нашей больнице за оперативность, что обещал по возвращении из Бонна выделить для нашего отделения партию первоклассных немецких скальпелей и импортного шовного материала. Совершенно безвозмездно. Разумеется, я сказал, что это заслуга нашего мудрого руководства.

В ординаторской повисла звенящая тишина. Николай Иванович медленно поднялся из-за стола, лихорадочно соображая, как обернуть эту ситуацию себе на пользу в отчетах для горздрава.

— Немецкие скальпели… — пробормотал он, нервно поправляя галстук. — Что ж… инициатива, Змиенко, дело наказуемое, но в данном случае… политически грамотное. Однако впредь извольте ставить меня в известность! А вы, Петр Сергеевич, — он сурово зыркнул на парторга, — идите работать! Хватит сплетни собирать по коридорам!

Выпроводив начальство взглядом, заморский принц вальяжно опустился в свое кресло и с наслаждением затянулся. Очередной раунд остался за ним.

Окурок отправился в стеклянную пепельницу. Белоснежный халат, расстегнутый на верхние пуговицы, привычно взметнулся при резком подъеме из кресла. Пора было возвращаться к рутине, которая в исполнении заморского принца больше напоминала изысканное театральное представление.

Дверь женской послеоперационной палаты номер шесть отворилась плавно, впуская в душное помещение аромат дорогого парфюма и свежести. Разговоры мгновенно стихли. Пять пациенток в безразмерных казенных пижамах одновременно повернули головы, словно по невидимой команде. Глаза женщин заблестели, спины выпрямились, а руки торопливо поправили растрепанные после тихого часа волосы.

— Добрый день, прекрасные дамы, — бархатный баритон обволок палату, заставляя самую молодую пациентку у окна густо покраснеть. — Надеюсь, местная кулинария не испортила вам настроение?

Шаги прозвучали мягко. Длинные пальцы виртуозно подхватили металлическую планшетку с температурным листом у кровати грузной женщины с недавно удаленным желчным пузырем.

— Марья Васильевна, душа моя. Температура тридцать шесть и восемь. Идеально. Еще пара дней, и отправим вас домой, покорять супруга кулинарными шедеврами. Только умоляю, никакой жареной картошки в первый месяц. Иначе мы встретимся снова, а я категорически не люблю повторяться в отношениях.

Женщина кокетливо хихикнула, совершенно забыв про тянущую боль в боку. Соседние койки ответили тихим, завороженным шепотком. Хирург переходил от одной кровати к другой, раздавая комплименты с той же щедростью, с какой другие врачи выписывали аспирин. Каждое слово было выверено, каждый взгляд фиалковых глаз бил точно в цель, заставляя сердца биться чаще, а процесс выздоровления идти стахановскими темпами.

Идиллия прервалась резким грохотом распахнувшейся двери. На пороге возникла запыхавшаяся Людочка, юная операционная медсестра. Ее глаза, и без того напоминавшие блюдца, сейчас казались огромными от ужаса, а белый чепец сбился набок.

— Альфонсо Исаевич! — выдохнула она, отчаянно жестикулируя. — Там скорая! С завода привезли. Парня прессом придавило! Николай Иванович посмотрел, сказал — не жилец, велел в коридоре оставить, чтобы операционную не пачкать. Говорит, травматический шок, сейчас сердце встанет.

Маска галантного кавалера слетела в долю секунды. Улыбка стерлась с лица, уступив место хищной, холодной сосредоточенности хирурга, почуявшего запах настоящей битвы.

— Николай Иванович у нас большой оптимист по части чужих смертей, — сталь в голосе заставила Людочку нервно сглотнуть. — Каталку в большую операционную. Немедленно.

— Так занято! Петр Сергеевич грыжу плановую режет!

— Значит, пусть дорезает в темпе вальса или сдвигает свой стол в угол! Живо, Люда! Зови анестезиолога, готовьте кровь первой группы, сколько есть в холодильнике, и тащи зажимы.

Стремительный шаг по коридору больше напоминал бег. В приемном покое творился настоящий ад. На каталке, заливая дешевый линолеум алой кровью, лежал молодой рабочий. Левая нога представляла собой жуткое месиво из раздробленных костей и порванных мышц. Лицо парня было белее больничной простыни, дыхание вырывалось со свистом, грудь судорожно вздымалась.

Рядом стоял заведующий отделением, брезгливо морщась и диктуя что-то дежурному врачу.

— Николай Иванович, вы решили поиграть в Господа Бога и отменить реанимацию? — бросил на ходу Альфонсо, бесцеремонно отталкивая начальника от каталки. Пальцы мгновенно нащупали пульс на сонной артерии парня. Нитевидный, почти исчезающий. Счет шел на секунды.

— Змиенко, вы в своем уме⁈ — возмутился заведующий, багровея. — Краш-синдром, массивное кровотечение! Он труп! Мы только статистику испортим!

— Статистику портят трусы, а хирурги спасают жизни. Тамара! — рявкнул заморский принц так, что стекла в окнах жалобно звякнули. — Жгут на бедро, максимально высоко! И катим его наверх. Прямо сейчас!

Дверь большой операционной распахнулась от удара ноги. Вальяжный «заморский принц» исчез, оставив место хирургу-хищнику, почуявшему запах настоящей, смертельной схватки. В зале, залитом безжалостным светом бестеневой лампы, парторг Петр Сергеевич увлеченно ковырялся в грыжевом мешке какого-то несчастного слесаря.

— Змиенко, вы с ума сошли⁈ У меня плановая операция! Грыжесечение по Лихтенштейну! — взвизгнул парторг, не отрываясь

— Петр Сергеевич, грыжа вашего слесаря подождет, — голос Альфонсо прозвучал тихо, но с такой чудовищной, вибрирующей силой, что ассистент парторга тут же сделал шаг назад. — У меня в коридоре парень двадцати лет, прессом раздавленный. У вас — пять минут, чтобы зашить кожу и освободить стол. Или я сам закончу вашу операцию… скальпелем для ампутации.

Парторг побледнел, судорожно закивал и начал торопливо, путаясь в лигатурах, шить кожу. Альфонсо, не удостоив его больше взглядом, шагнул к раковине.

Густая мыльная пена покрыла руки пианиста вплоть до локтей. Щетка методично шуршала по коже. В прошлой жизни у него была бригада сосудистых хирургов, ангиограф и микроинструментарий. Здесь — только собственные руки, старый советский набор для костной пластики и Людочка, которая уже тащила в зал каталку с окровавленным телом.

— Анестезиолога мне! Михалыча будите, если спит! И кровь, первую группу, лей в две вены! Наркоз давай местный, новокаин, блокаду по Школьникову в бедро, — бросал Альфонсо команды, натягивая резиновые перчатки с сухим, хлестким щелчком, прозвучавшим в звенящей тишине как выстрел.

Обработка операционного поля йодом — широкими, малярными мазками. Простыни обложили месиво, которое еще час назад было ногой молодого рабочего. Бледность лица парня под кислородной маской пугала, пульс нитевидный, давление — семьдесят на сорок. Николай Иванович, заведующий, стоявший в дверях, лишь тяжело вздохнул и покачал темпераментной седой головой.

— Краш-синдром, Альфонсо Исаевич. Токсикоз пойдет, почки откажут. Резать надо высоко, по верхнюю треть бедра. Спасай жизнь, пижон! Статистику не порти! — проворчал он, но не ушел. Остался смотреть.

Альфонсо, не отвечая, взял скальпель. Первый разрез — точный, глубокий, вдоль бедренной артерии. Кровь брызнула на белоснежный халат, но хирург даже не моргнул.

— Статистика — это для вас, Николай Иванович. А для меня это — нога, которой он будет ходить на танцы. Или не будет. Зажим. Корнцанг. Люда, отсос!

Операция по спасению раздробленной конечности в 1970 году, без микрохирургии, была чистым безумием, граничащим с шаманством. Скальпель виртуозно рассекал фасции, обнажая жуткую картину: подколенная артерия разорвана, вена — в лоскуты, большеберцовая кость размозжена в крошево, нервные стволы оголены.

Длинные пальцы пианиста действовали с хирургической точностью, несвойственной той эпохе. Он не просто останавливал кровотечение, он реконструировал.

— Михалыч, что с давлением? Восемьдесят? Держи, старый циник, держи его! Мы сегодня Аиду пионеров не отдаем! Людочка, шелк, самый тонкий, какой есть!

Вокруг повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь свистом кислорода и редким звоном инструментов, опускаемых в металлический таз. Все взгляды были прикованы к этим длинным, изящным рукам, которые творили невозможное в условиях советской больницы. Альфонсо шил артерию. Тончайшая игла с шелковой нитью, которую он буквально выбил из аптекаря, скользила сквозь рваные края сосуда. Шов за швом, ювелирно, без малейшего дрожания.

— Сбор кости! — скомандовал он, закончив сосудистый этап. — Будем делать остеосинтез по Илизарову. Спицы давайте, аппарат собираем прямо на столе!

В прошлой жизни у него были титановые пластины и винты с памятью формы. Здесь — только стальные спицы и громоздкий аппарат из колец и стержней, который он заставил больничного слесаря выточить по своим чертежам. Спицы входили в раздробленные кости, фиксируя их в правильном положении. Металл звякал, Людочка подавала гайки, анестезиолог Михалыч, скептически хмыкая, следил за монитором.

Прошло три часа. Рубашка под халатом Альфонсо прилипла к спине, пот заливал глаза, но он не чувствовал усталости. В его крови бурлил адреналин — тот самый наркотик, ради которого он жил. Наконец, последний винт на аппарате Илизарова был затянут.

— Пускай кровоток, Люда. Снимай жгут.

Секунда томительного ожидания. Все замерли, глядя на посиневшую стопу парня. Медленно, неохотно, бледная кожа начала розоветь. Сначала пальцы, потом пятка. Артерия, сшитая «пианистом», заработала. На тыльной стороне стопы проступила слабая, но отчетливая пульсация.

— Есть! Пульс есть! Давление сто на шестьдесят! — Людочка всхлипнула от восторга под маской.

Николай Иванович в дверях медленно снял очки и вытер лоб платком. В его взгляде, обычно полном номенклатурного цинизма, промелькнуло нечто похожее на уважение.

— Сумасшедший… испанский дьявол… — пробормотал заведующий. — Ногу спас. У парня из трущоб ногу спас, пижон.

Альфонсо стянул окровавленные перчатки, бросил их в эмалированный таз и вышел из операционной, не дожидаясь похвалы. В коридоре он прислонился к стене, чувствуя, как отступает адреналин, оставляя лишь звенящую пустоту. На его губах вновь заиграла та самая, хулиганская полуулыбка заморского принца. Сегодня он снова выиграл у смерти. И это было по-настоящему красиво.

Глава 4

Бумажная рутина советской медицины убивала вернее анафилактического шока. Если в операционной время летело со скоростью света, подчиняясь исключительно ритму бьющегося сердца, то за письменным столом оно вязло в густом, непролазном болоте канцелярита.

Стрелка настенных часов с издевательской неторопливостью подползала к семи вечера. Адреналин, бурливший в крови во время спасения раздробленной ноги, давно испарился, оставив после себя лишь свинцовую, тягучую усталость. Мышцы спины отзывались глухой болью при каждом движении, в висках пульсировало, а перед глазами плыли строчки убогих казенных бланков.

Идеально выглаженная сорочка утратила утренний лоск, пропитавшись едким запахом пота, йода и кварца. Заморский принц сидел, откинувшись на спинку расшатанного стула, и с мрачным сарказмом изучал лежащий перед ним документ.

Это был не просто бланк. Это был шедевр бюрократической идиотии — требование из горздрава объяснить перерасход спирта, марли и, что самое смешное, шелковых нитей за прошедший месяц. Рядом покоилась служебная записка от парторга отделения, в которой настоятельно рекомендовалось провести с пациентами палаты номер три политинформацию о международном положении и загнивающем Западе.

Фиалковые глаза устало закрылись. Пальцы, еще недавно творившие чудеса сосудистой хирургии, безвольно покрутили дешевую перьевую ручку. Как объяснить товарищам из комиссии, что невозможно резать живого человека по их бумажным нормативам? Как вписать в графу «стандартные манипуляции» сборку аппарата Илизарова из подручных железок, выточенных местным слесарем?

Дверь ординаторской скрипнула, впуская Петра Сергеевича. Парторг выглядел надутым и донельзя важным, сжимая под мышкой пухлую картонную папку.

— Змиенко, вы историю болезни по синдрому длительного сдавливания заполнили? — сварливо поинтересовался он, пододвигая к себе стул. — Заведующий рвет и мечет. Вы там такого понаписали… Реконструкция сосудов, остеосинтез… Вы понимаете, что если парень умрет от почечной недостаточности, нас всех под суд отдадут за ваши эксперименты? По протоколу положена высокая ампутация! И точка!

Усталый взгляд медленно сфокусировался на раскрасневшемся лице парторга. Спорить не было ни

— Петр Сергеевич, — голос прозвучал глухо, без привычного бархатного перелива. — Если парень умрет, я лично напишу явку с повинной в прокуратуру. А пока он жив, дышит и его стопа теплая, избавьте меня от цитирования ваших методичек.

— Это не методички, это незыблемые правила советского здравоохранения! — взвился парторг, стукнув кулаком по столу. — А вы, со своими буржуазными замашками, ставите под удар показатели всего коллектива! И кстати, вы до сих пор не сдали взносы в ДОСААФ!

Короткий, издевательский смешок сорвался с губ хирурга. Взносы в ДОСААФ. Общество содействия армии, авиации и флоту. Именно то, о чем должен думать врач, только что буквально на коленке собравший человеку раздробленную конечность.

— Запишите на мой счет покупку небольшого танка, Петр Сергеевич. Деньги занесу завтра, — ручка со стуком опустилась на стол. — А сейчас моя смена окончена. Дежурант уже принял пост.

Подняться стоило огромных усилий. Белоснежный халат, покрытый бурыми пятнами чужой крови, полетел в корзину для белья. Светлый пиджак лег на плечи непривычно тяжелым грузом.

В коридоре царил вечерний полумрак. Пациенты готовились ко сну, медсестры привычно гремели стеклянными шприцами в стерилизаторах, готовясь к вечерним уколам. У поста обнаружилась Тамара Петровна. Она молча, без малейшего намека на утреннее смущение или строгую субординацию, протянула ему стакан крепкого, невыносимо сладкого чая.

— Пейте, Альфонсо Исаевич. На вас лица нет, — тихо сказала она, глядя на хирурга с затаенной, почти материнской тревогой. — Мальчишка стабилен. Моча пошла, светлая. Почки пока справляются.

Стакан обжег пальцы, но этот жар показался спасительным. Сладкий кипяток смыл металлический привкус усталости во рту.

— Спасибо, Томочка. Вы — единственный луч света в этом царстве бумажного абсурда, — вымученная, но искренняя улыбка тронула губы Альфонсо. — Глаз с него не спускайте. Если температура скакнет или давление упадет — звоните домой в любое время суток.

Весенняя Москва встретила его прохладным ветром и зажигающимися желтыми фонарями. Город жил своей размеренной жизнью: спешили с работы москвичи, шуршали шинами редкие автомобили, из открытых окон доносились бодрые позывные вечерних новостей. Альфонсо шагал по тротуару, глубоко засунув руки в карманы брюк. Заморский лоск потускнел под тяжестью прожитого дня. Сейчас он был просто смертельно уставшим человеком, который хотел добраться до дома, закрыть за собой дверь и забыться сном без сновидений.

Вечерний бульвар встретил прохладой и густой тенью старых, раскидистых лип. Свет желтых фонарей с трудом пробивался сквозь густую майскую листву, ложась на асфальт причудливыми пятнами. Ноги гудели так, словно в них залили свинец, а спина требовала немедленно принять горизонтальное положение.

Пустая деревянная скамейка в глубине аллеи показалась настоящим спасением. Тяжело выдохнув, хирург опустился на нагретые за день доски, вытягивая гудящие ноги, и потянулся во внутренний карман пиджака за портсигаром.

Только сейчас боковое зрение уловило движение на противоположном краю длинной скамьи. В тени сидел человек в выцветшей брезентовой куртке. До слуха донесся тихий звон стекла, а затем в воздухе поплыл густой, бескомпромиссный аромат дешевого крепленого портвейна, смешанный с запахом машинного масла и въевшейся табачной гари.

— Угостишь дымком, начальник? — голос незнакомца прозвучал хрипло, с характерной неторопливой оттяжкой человека, который давно никуда не спешит и ничего не боится. — А то моя «Прима» еще в обед кончилась, а до получки только мелочь в кармане звенит.

Из портсигара изящно выскользнула белая гильза. Мужчина подался вперед, подставляя лицо под неверный свет фонаря. Изрезанный глубокими, как овраги, морщинами лоб, седая щетина и воспаленные, но удивительно цепкие, умные глаза.

Чиркнуло колесико зажигалки. Яркий язычок пламени выхватил из сумерек потянувшуюся за сигаретой руку, и взгляд врача профессионально, почти рефлекторно зацепился за искалеченную кисть. Указательный, средний и безымянный пальцы отсутствовали под самый корень. Культя была старой, обезображенной грубыми, бугристыми рубцами, явно сформированными без малейшей заботы об эстетике и правилах хирургической ампутации.

— Не станок, — уверенно и тихо произнес заморский принц, пряча зажигалку обратно в карман. Глаз опытного виртуоза обмануть было невозможно. — Слишком неровный край для фрезы или пресса. Рваная рана, вторичное натяжение, дикое воспаление в анамнезе.

Незнакомец затянулся глубоко, жадно, удерживая сигарету уцелевшими большим пальцем и мизинцем. Хрипло, каркающе рассмеялся, выпустив в майское небо густое облако сизого дыма.

— Глазастый. Врачила, что ли?

— Хирург.

— Тогда понятно, чего такой смурной сидишь. Насмотрелся сегодня на мясо, резатель? — мужчина приложился к горлышку темной бутылки, извлеченной из недр куртки. — Меня Михаилом звать. Фрезеровщик шестого разряда на заводе Лихачева. А пальцы… твоя правда, доктор. Это не станок забрал. Это Бухенвальд в сорок четвертом забрал.

Воздух вдруг показался слишком плотным. Вся больничная усталость, все мысли о дурацких отчетах горздрава и партийных бланках разом померкли, превратившись в ничтожную пыль перед этой обыденной, жуткой правдой.

— Овчарка надзирателя сначала порвала, — спокойно, без надрыва продолжил Михаил, разглядывая свою искалеченную ладонь. — А потом Ганс один, весельчак из охраны, сапогом кости докрошил, чтоб я пайку не мог держать. Гноилось так, что смерть рядом стояла, косой по шее гладила. Я сам ночью куском ржавой жести обкарнал то, что болталось, да золой из крематория прижег, чтоб гангрена выше не пошла. Выжил, как видишь.

Внутри у Альфонсо что-то дрогнуло. Сегодня он стоял под бестеневой лампой, вытаскивая с того света молодого парня, боролся за каждый миллиметр разорванного сосуда, ругался из-за тонких нитей. А этот человек сидел рядом, спокойно рассуждая о том, как сам себе отрезал пальцы куском жести в аду на земле.

— И как же фрезеровщику высшего разряда без трех пальцев? — бархатный голос хирурга звучал сейчас без единой капли снисхождения. В нем было только искреннее, глубокое мужское уважение.

— А вот так, — работяга пошевелил уцелевшими обрубками. — Большой и мизинец остались. Хватает, чтобы деталь намертво зажать. Человек, доктор, это ведь не комплект костей и мяса. Это воля. Механизм бездушный сломается, если шестеренку вынуть, а человек — вытянет. Если воля есть — ты и зубами станок крутить будешь, и норму давать. А если стержень внутри сгнил, так тебе и две целые руки не помогут, всё из них валиться будет. Вы там, в своих белых халатах, тела штопаете. Великое дело делаете, спору нет. А душу-то не зашьешь. Шелком не стянешь.

Заморский сноб и блестящий циник слушал пьяного

— Душу зашить нельзя, тут ты прав, Михаил, — тихо согласился хирург, стряхивая пепел на асфальт. — Но иногда, если очень постараться и вытащить изломанное тело с того света, душа решает задержаться в нем еще немного. Сегодня один двадцатилетний парень решил задержаться.

Фрезеровщик уважительно кивнул, помолчал немного, глядя на тлеющий огонек сигареты, а затем протянул свою бутылку врачу.

— За парня. Чтоб ходил.

В любой другой день, в любой другой жизни элитный врач брезгливо отстранился бы от дешевого пойла из чужих рук. Но здесь, на весеннем московском бульваре семидесятого года, это казалось единственно правильным, почти священным ритуалом.

Холодное стекло глухо стукнулось о зубы. Обжигающая, невероятно терпкая и сладкая жидкость прокатилась по горлу, мгновенно вымывая остатки больничной хлорки, злость на бюрократию и тяжесть бесконечного дня.

— За парня, — эхом отозвался Альфонсо, возвращая бутылку. — Чтобы ходил.

В груди разлилось странное, теплое чувство правильности происходящего. Этот мир, корявый, забюрократизированный, пахнущий дешевым табаком и портвейном, был невероятно, пронзительно живым. И он был его частью.

Попрощавшись с философом-фрезеровщиком, Альфонсо неспешно двинулся к своему элитному сталинскому дому. Подъезд встретил его прохладой, запахом дорогой мастики и гулким эхом шагов на широких лестничных пролетах.

Достав из кармана ключи, он поднялся на свой этаж и остановился.

У массивной дубовой двери, небрежно прислонившись плечом к косяку, стояла девушка. Тонкая струйка дыма от дорогой американской сигареты изящно вилась к потолку. В полумраке лестничной клетки блеснули зеленые, по-кошачьи хитрые и донельзя уверенные глаза.

Виктория Дюшер.

Память прошлого владельца тела сработала мгновенно, подбросив роскошное, отдающее пороком досье. Молодая пассия его отца-дипломата. Девушка, чья меркантильность уступала лишь ее сногсшибательной красоте. Идеально уложенные светлые локоны, точеное личико с чуть капризными губами и фигура, от которой у партийных бонз начиналась тахикардия. Формы Виктории, упакованные сейчас в потрясающе узкое, явно привезенное из-за кордона изумрудное платье, были ее главным капиталом, и она распоряжалась им с хладнокровием опытного банкира.

Она была честна в своей любви к роскоши, заграничным тряпкам и деньгам, никогда не строя из себя оскорбленную невинность. А прошлый Альфонсо с завидной регулярностью затаскивал ее в свою постель — отчасти из-за ее невероятной чувственности, но в основном ради того, чтобы лишний раз изощренно побесить всесильного родителя, просиживающего штаны в Гаване.

— Исай прислал тебе новые духи, или ты просто решила скрасить вечер бедному советскому врачу? — бархатный голос хирурга нарушил тишину. Вся свинцовая усталость тяжелого дня моментально испарилась, уступив место привычному охотничьему азарту. Никакой мистики — просто мужской инстинкт и многолетний опыт безошибочного чтения женских реакций.

Виктория медленно выпустила дым, окинув его оценивающим взглядом с ног до головы.

— Твой папочка, Ал, в последнее время слишком увлекся кубинскими сигарами и революцией, — она плавно отлепилась от косяка, шагнув навстречу. Аромат ее терпкого, дорогого парфюма смешался с запахом табака. — Прислал мне открытку и жалкий шелковый платок. Можно подумать, я похожа на крестьянку, которой нечем покрыть голову.

— Возмутительная скупость, — Альфонсо сочувственно цокнул языком, сокращая дистанцию. Его взгляд откровенно, без малейшего стеснения скользнул по откровенному вырезу ее платья. — Дипломатический корпус мельчает на глазах.

— Вот и я так думаю, — Виктория чуть запрокинула голову, глядя ему прямо в глаза. На ее губах играла легкая, провокационная улыбка. — А у тебя, я смотрю, рубашка мятая и вид такой, будто ты вагоны разгружал. Небось, опять спасал человечество за нищенскую зарплату?

— Человечество спасено, можешь спать спокойно, — ключи звякнули в замке, и тяжелая дверь бесшумно отворилась, впуская их в темную прихожую.

Как только щелкнул замок, отрезая их от внешнего мира, Виктория шагнула вплотную. Ее руки по-хозяйски легли на лацканы его пиджака.

— Знаешь, Ал… — ее голос снизился до интимного, грудного шепота. Зеленые глаза хищно блеснули в темноте коридора. — Мне срочно нужно новое французское белье из «Березки». А чек от Исая придет только в конце месяца. Ужасно несправедливо.

— Безумно, — Альфонсо мягко, но властно перехватил ее запястья, притягивая девушку к себе. Тонкое платье совершенно не скрывало жар ее шикарного тела. — И ты пришла к младшему Змиенко, чтобы восстановить справедливость и заодно отомстить старшему за шелковый платок? Какая очаровательная, расчетливая стервочка.

— Я практичная, милый. И честная, — она ничуть не обиделась, наоборот, подалась вперед, касаясь своей грудью его груди. Ее пальцы освободились из его хватки и скользнули по его шее, забираясь в платиновые волосы. — К тому же, в отличие от твоего отца, у тебя нигде не стреляет, когда ты берешь меня на руки.

Раздался тихий смешок. Альфонсо не стал тратить время на долгие прелюдии — с Викой в этом не было нужды. Они оба прекрасно знали правила этой порочной, но до одурения страстной игры. Его руки уверенно легли на ее точеную талию, скользнув ниже, на крутые бедра. Одно сильное, отработанное движение, и он подхватил ее на руки. Виктория победно рассмеялась, обвив его талию длинными ногами, пока он уверенно нес ее сквозь полумрак квартиры в сторону спальни.

Завтра будут новые операции, бюрократические войны и партийные разборки. Но сегодня заморский принц собирался с максимальным удовольствием использовать все преимущества своего нового положения, попутно передавая мысленный, издевательский привет Гаване.

Утро ворвалось в просторную кухню яркими майскими лучами, отражаясь от полированных боков тяжелой медной турки. Густая, кремовая пенка угрожающе поднималась к самым краям, когда ловкие пальцы вовремя сдвинули джезву с огня. Квартира наполнилась густым, дурманящим ароматом настоящего заварного кофе — немыслимой роскоши для рядового советского гражданина.

На пороге кухни появилась Виктория. Вместо вчерашнего изумрудного платья на ней была лишь белоснежная мужская сорочка, небрежно застегнутая на пару средних пуговиц. Тонкая ткань едва доходила до середины бедра, подчеркивая безупречную длину ног, а растрепанные светлые локоны и легкая припухлость зацелованных губ придавали ей вид невероятно соблазнительный и домашний одновременно.

Девушка грациозно, словно сытая кошка, потянулась, опираясь о дверной косяк.

— Пахнет так, будто Исай все-таки расщедрился на кубинскую посылку, — мурлыкнула она, проходя к столу и усаживаясь на венский стул. Зеленые глаза щурились от солнца.

— Увы, дорогая. Мой

Виктория обхватила чашку обеими руками, вдыхая аромат.

— Номенклатурный работник? Звучит перспективно, — она лукаво стрельнула глазками поверх чашки. — Ал, милый, раз уж ты спасаешь таких полезных людей, может, кто-то из них отблагодарил тебя не только зернами? Вчера мы остановились на самом интересном месте. Мой гардероб плачет горючими слезами, а в «Березку» на Кутузовском завезли потрясающую французскую коллекцию.

Хирург вальяжно прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди. Шелковый халат, накинутый поверх брюк, придавал ему вид отдыхающего аристократа.

— Моя медицинская этика, Вика, категорически запрещает спонсировать меркантильные порывы чужих женщин, — уголок губ издевательски пополз вверх. — Тем более — женщин собственного отца. Согласись, в этом есть что-то глубоко порочное и отдающее дешевым фрейдизмом.

— Твой отец — жмот с дипломатическим иммунитетом, — блондинка ничуть не смутилась, элегантно закинув ногу на ногу, отчего полы сорочки разъехались еще сильнее, открывая восхитительный вид. — А ты — гений скальпеля, любимец фортуны и просто невероятно щедрый мужчина, который прекрасно знает, как красиво на мне будут смотреться эти черные кружева.

Она поставила чашку, поднялась и подошла вплотную. Тонкие пальчики с идеальным маникюром скользнули по лацканам его халата, слегка потянув ткань вниз.

— К тому же, подумай, как взбесится Исай, если узнает, что его девушка ходит в белье, купленном на деньги его непутевого сына, — прошептала она почти в самые губы, пуская в ход тяжелую артиллерию своего очарования.

Раздался тихий, искренний смех. Против такого железного аргумента заморский принц устоять действительно не мог. Желание щелкнуть по носу заграничного папашу всегда было слабостью прошлого владельца тела, а новый Альфонсо с удовольствием поддерживал эту традицию ради чистого искусства.

Изящная кисть потянулась к старинной фаянсовой сахарнице, стоящей на верхней полке буфета. Крышка звякнула, и на свет появились несколько аккуратных, хрустящих чеков Внешпосылторга с синими печатями.

— Держи, акула капитализма, — чеки легли прямо в глубокий вырез сорочки на груди девушки. — Выписано мне вчера одним очень нервным чиновником из Внешторга за спасение его… скажем так, партийного достоинства. Только умоляю, носи это французское великолепие так, чтобы Исай не догадался о спонсоре. У старика случится инфаркт, а лететь на Кубу его откачивать у меня нет ни малейшего желания, я терпеть не могу тропическую жару.

Виктория проворно извлекла чеки, ее глаза радостно вспыхнули. Она порывисто обняла хирурга за шею, звонко и сладко поцеловав его в губы со вкусом горького кофе.

— Ты лучший мужчина в этой холодной стране, Ал! Обещаю, первый показ состоится эксклюзивно для тебя.

— Ловлю на слове, — Альфонсо мягко отстранил ее, ободряюще шлепнув по крутому бедру. — А теперь допивай кофе и собирайся. Мне пора ехать в клинику, смотреть, как приживаются новые сосуды у одного упрямого пролетария. Больничные интриги не ждут.

Чеки Внешпосылторга еще не успели остыть в глубоком вырезе сорочки, как Виктория резко переменилась. Игривая маска меркантильной охотницы слетела, обнажив хищную, первобытную страсть, которую Альфонсо узнал мгновенно. Тишина просторной кухни стала тяжелой, наэлектризованной. Майские лучи солнца, казалось, стали горячее.

Альфонсо даже не успел отреагировать на опасный блеск в ее зеленых глазах. Виктория шагнула вперед не для объятий, а для захвата.

Ее руки, до этого нежно скользившие по лацканам, с силой впились в его платиновые волосы, больно натягивая пряди и заставляя запрокинуть голову. Когда её губы встретились с его, в этом не было ни капли нежности или благодарности — только дикая, ненасытная жажда. К поцелую со вкусом горячего кофе примешалась соленая горечь страсти и терпкий аромат дорогих духов. Она целовала его жадно, требовательно, срываясь на глубокие, рваные вздохи, от которых в ушах начинал шуметь адреналин.

Тонкая хлопковая сорочка не скрывала ничего. Все её шикарное, точеное тело, горячее и вибрирующее от возбуждения, впечаталось в него. Он чувствовал упругость её груди, изгиб живота и настойчивое тепло бёдер, выжигающее остатки врачебной этики и здравого смысла. Виктория не просто благодарила — она подчиняла.

Глухой рык сорвался с губ Альфонсо. Сильные руки, привыкшие к ювелирной точности скальпеля, сейчас действовали с грубой, властной силой. Они перехватили её талию, пальцы до белизны впились в мягкую плоть, и одним мощным движением он подхватил её, заставляя обхватить ногами свои бёдра. Виктория лишь победно вскрикнула, еще сильнее прижимаясь к нему.

Он понес её прочь от стола. Венский стул с грохотом полетел на паркет, но этот звук потонул в их сбитом, прерывистом дыхании и тихом стоне, сорвавшемся с губ блондинки. Она не разрывала поцелуй, её пальцы лихорадочно блуждали по его шее, спускаясь ниже, путаясь в полах шелкового халата, стягивая его вниз.

Альфонсо прижал её к холодной стене коридора, и этот контраст между ледяной штукатуркой и обжигающим жаром двух тел стал последней каплей. Поцелуи переместились на шею, ключицы, оставляя яркие, багровые отметины. Каждое касание его рук было выверенным, глубоким, полным нежности и одновременно дикой, первобытной мужской силы. Он читал её реакции так же легко, как историю болезни, предвосхищая каждое желание.

Грань дозволенного в этой душной, пропитанной сексом и кофе квартире стерлась окончательно. Виктория, запрокинув голову и судорожно впиваясь ногтями в его плечи, прошептала прямо в горящие фиалковые глаза:

— Ты сумасшедший дьявол, Ал… Исай никогда не умел так благодарить…

— Забудь об Исае, — его голос снизился до хриплого баритона. — Сегодня в этой квартире нет дипломатов. Только хирург и его самая сложная пациентка.

Исполнение «эксклюзивного показа» нового французского белья было решено начать немедленно, не дожидаясь похода в «Березку», и Гавана в этот момент казалась не просто далекой, а несуществующей планетой.

Тонкая ткань мужской сорочки, ставшая вдруг совершенно лишней преградой, тихо треснула, когда пара перламутровых пуговиц, не выдержав напора, со звоном отлетела куда-то в темноту коридора. Альфонсо не привык церемониться с тем, что мешало ему наслаждаться красотой. Его ладони, горячие и уверенные, скользнули под распахнувшуюся ткань, оглаживая бархатистую кожу спины и спускаясь к пояснице.

Никаких дешевых фокусов или гипноза — только выверенные, сводящие с ума касания искушенного любовника, который досконально знает женскую анатомию и умеет виртуозно играть на этих струнах. Каждый его жест был пропитан той самой природной, обволакивающей мужской харизмой,

Виктория судорожно выдохнула, когда его губы проложили влажную, обжигающую дорожку от чувствительной ямочки за ухом вниз по шее, задерживаясь на пульсирующей жилке. Она выгнулась навстречу, инстинктивно прижимаясь еще плотнее, словно желая раствориться в этом жаре. Холодная штукатурка стены за ее спиной лишь усиливала сумасшедший контраст, бросая девушку в дрожь от каждого нового поцелуя.

— Исай… ничего не понимает в настоящих драгоценностях, — прерывисто прошептала блондинка. Она запустила пальцы в его волосы и слегка оттянула их назад, чтобы заглянуть в потемневшие фиалковые глаза. — Он прячет меня в золотой клетке… а ты…

— А я просто умею правильно их гранить, — бархатный баритон завибрировал совсем близко от ее губ. На его лице мелькнула та самая, фирменная полуулыбка уверенного в себе мужчины, знающего толк в удовольствиях. — И категорически не терплю, когда такая красота простаивает без дела.

Он легко, словно она ничего не весила, оторвал ее от стены. Шаги по направлению к спальне были стремительными, но лишенными суеты. Виктория жадно ловила его губы на ходу, ее длинные ноги еще крепче сжали его узкие бедра. Сорочка окончательно соскользнула с точеных плеч, оставшись лежать светлым пятном на темном паркете прихожей.

Широкая кровать приняла их в свои мягкие объятия. Альфонсо навис над ней, опираясь на сильные руки, и несколько долгих секунд просто наслаждался открывшимся видом. Раскинувшаяся на смятых простынях зеленоглазая блондинка с разметавшимися локонами, тяжело вздымающейся грудью и полыхающим во взгляде откровенным огнем была великолепна. И она прекрасно знала это, гордо подставляя себя его жадному, препарирующему взгляду.

Его пальцы неспешно, дразняще провели по ее внутренней стороне бедра, поднимаясь выше и заставляя девушку нетерпеливо податься навстречу с тихим, глубоким стоном. В этом не было хищной грубости, только абсолютная, тотальная власть уверенного мужчины, умеющего доводить до потери рассудка. Мир за окнами элитной советской квартиры с его заводами, парторгами и пятилетками перестал существовать, сгорев дотла в пожаре этой звенящей утренней страсти. Очередной поцелуй получился глубоким, властным и не оставляющим путей к отступлению, смешивая дыхание на двоих и заставляя Викторию выгнуться дугой, полностью отдаваясь в его руки.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь щель в тяжелых портьерах, делил смятую постель на зоны ослепительно яркого света и глубокой тени. Альфонсо не торопился.

Пальцы хирурга, привыкшие к филигранной работе на открытых сосудах, сейчас с пугающей, сводящей с ума точностью скользили по внутренней стороне ее бедер. Виктория судорожно выдохнула, ее спина выгнулась дугой, отрываясь от матраса. Зеленые глаза потемнели, затянутые поволокой абсолютного, неконтролируемого желания, а безупречный маникюр до побеления костяшек впился в шелк простыней.

— Ал… — ее голос сорвался на хриплый, отчаянный шепот, в котором не осталось ни капли утренней меркантильности.

Он навис над ней, опираясь на сильные руки, ловя каждое рваное движение ее груди. Запах дорогого французского парфюма смешался с дурманящим ароматом разгоряченной женской кожи. Губы Альфонсо коснулись пульсирующей жилки на ее шее, оставляя влажный, обжигающий след, затем медленно, дразняще спустились ниже, к ложбинке между грудей. Каждое его касание было выверенным, балансирующим на самой грани пытки и высшего наслаждения.

Виктория больше не играла в расчетливую стерву. Маска окончательно спала, обнажив изголодавшуюся по настоящей мужской силе хищницу. Она резко потянулась навстречу, обхватывая его торс сильными ногами, и жадно, требовательно впилась в его губы. Поцелуй превратился в откровенную, бескомпромиссную битву. Вкус крови от прикушенной в порыве страсти губы смешался с горечью кофе, только подстегивая кипящий в венах адреналин.

Его ладони властно, по-хозяйски сжали ее талию, притягивая еще ближе и задавая свой, безжалостный и сводящий с ума ритм. Мир сузился до размеров этой кровати, до звука их сбитого, горячего дыхания. Альфонсо читал ее реакции без словаря, безошибочно находя те самые точки, что заставляли девушку срываться на откровенные, несдерживаемые стоны, гулким эхом метавшиеся по просторной сталинской спальне.

— Дьявол… какой же ты дьявол… — выдохнула она прямо ему в губы, когда новая волна накатывающего безумия заставила ее тело задрожать, как натянутую струну.

Глава 5

Утро в Первой Градской больнице всегда начиналось одинаково: с густого, въедливого запаха хлорки, звона эмалированных суден и недовольного ворчания старшей смены. Но сегодня в этот привычный советский натюрморт дерзко и безапелляционно вторгся шлейф дорогого терпкого одеколона.

Альфонсо шел по коридору травматологии пружинистым, легким шагом человека, который накануне выиграл в рулетку целое состояние и теперь пребывает в превосходном расположении духа. Идеально выглаженный халат сидел на нем как смокинг.

У палаты номер шесть его перехватила заспанная Людочка.

— Альфонсо Исаевич, — зашептала она, преданно заглядывая ему в глаза. — Мальчишка наш, заводской… Температура нормальная. Пальцы на ноге теплые, розовые! И моча чистая, почки работают!

— Я в тебе не сомневался, Людочка. Ты ухаживала за ним, как ангел-хранитель, — хирург одарил медсестру такой теплой и искренней улыбкой, что девушка мгновенно залилась краской от ключиц до корней волос. — Аппарат слесаря держит?

— Намертво! Но… вас там Николай Иванович и Петр Сергеевич ждут. В ординаторской. Злые как собаки. Петр Сергеевич с самого утра какую-то бумагу строчит.

— Бумага — это прекрасно. Бумага все стерпит, — усмехнулся заморский принц, поправляя манжеты. — Пойду, почитаю утреннюю прессу.

Дверь ординаторской поддалась с тихим скрипом. Воздух внутри можно было резать затупившимся скальпелем. Заведующий отделением Николай Иванович нервно протирал очки платком, а парторг Петр Сергеевич восседал во главе стола, сжимая в руках исписанный канцелярский лист, словно это был обвинительный приговор трибунала.

— Доброе утро, коллеги, — бархатный баритон Альфонсо нарушил гнетущую тишину. Он вальяжно прошел к своему шкафчику и достал чистый стетоскоп. — Прекрасный весенний день, не находите? Рабочий класс идет на поправку, сосуды функционируют, советская медицина торжествует.

— Торжествует⁈ — взвизгнул Петр Сергеевич, вскакивая со стула. Лицо его пошло красными пятнами. — Да вы понимаете, что вы натворили, Змиенко⁈ Я всю ночь поднимал нормативы! Вы израсходовали двухмесячный запас тонкого шелка на одного пациента! А эта ваша железная конструкция на ноге? Это же не утверждено министерством! Это кустарщина! Знахарство!

Заведующий тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что он умывает руки.

Альфонсо медленно повернулся. В его позе не было ни капли напряжения, лишь расслабленная грация человека, наблюдающего за суетливой полевой мышью.

— Знахарство, Петр Сергеевич, это лечить открытый перелом зеленкой и ампутацией, — спокойно и вкрадчиво произнес он, опираясь бедром о край стола. — А то, что сделал я —

— Вы нарушили протокол! — парторг потряс исписанным листом. — Здесь докладная записка главному врачу! Перерасход дефицитных материалов, самоуправство в операционной, антисанитария из-за привлечения слесаря! Вас лишат премии, Змиенко, а то и вовсе отстранят от практики!

Фиалковые глаза хирурга насмешливо блеснули. Он сделал пару неспешных шагов к парторгу, остановившись ровно на той дистанции, которая нарушала личное пространство, заставляя собеседника инстинктивно вжать голову в плечи. Никакой магии, только чистая психология и подавляющая уверенность в себе.

— Пишите, Петр Сергеевич. Обязательно пишите, — голос Альфонсо снизился до доверительного, почти ласкового шепота, от которого у парторга по спине пробежал холодок. — Только не забудьте указать в докладной, что вы настаивали на ампутации ноги молодому комсомольцу-передовику, когда шанс на спасение был стопроцентным. Напишите, что вам было жалко мотка шелковых ниток ради спасения единицы рабочего класса. Как думаете, как на это посмотрят товарищи из горкома партии? Кто окажется вредителем и саботажником? Гениальный хирург, вернувший пролетария в строй, или бюрократ, пожалевший казенной нитки?

Рот парторга беззвучно открылся и закрылся. Лист в его руках предательски задрожал. Николай Иванович у окна вдруг закашлялся, пряча за этим звуком откровенный смешок. Шах и мат были поставлены настолько изящно, что спорить было бессмысленно.

— То-то же, — Альфонсо ободряюще похлопал остолбеневшего парторга по плечу. — А шелк я вам компенсирую. Сегодня же вечером. Исключительно из личных запасов, ради блага советской медицины. А теперь прошу меня извинить, меня ждут на перевязке.

Он покинул ординаторскую победителем. Система попыталась щелкнуть зубами, но лишь сломала их о его ледяное хладнокровие.

Однако триумф был недолгим. Возле поста медсестры его снова перехватила Людочка. Девушка выглядела испуганной, то и дело озираясь по сторонам.

— Альфонсо Исаевич… — едва слышно прошептала она, теребя край белого фартука. — Тут полчаса назад приходил один человек. В сером костюме… невзрачный такой. Из первого отдела, товарищи говорят.

Хирург мысленно подобрался, хотя на лице не дрогнул ни один мускул. Первый отдел. Государственная безопасность.

— И что же нужно было этому любителю серых костюмов?

— Он не спрашивал, как прошел обход… — Людочка нервно сглотнула. — Он попросил у старшей сестры график ваших дежурств. И точный адрес вашей прописки.

Остаток смены прошел в липком, тягучем напряжении. Никто не задавал лишних вопросов, не стоял над душой, но Альфонсо спинным мозгом чувствовал чужой, цепкий взгляд, блуждающий по коридорам клиники. Система принюхивалась к чужаку.

Когда весенние сумерки окончательно затопили московские улицы, скрыв убогость облупившихся фасадов, хирург вышел через неприметную дверь черного хода. Воздух пах сырой землей и предчувствием авантюры.

В тени старых тополей, сливаясь с темнотой, тихо урчала мотором черная «Волга». Никаких габаритных огней, никаких лишних движений. Стоило Альфонсо приблизиться, как задняя дверца бесшумно приоткрылась.

На заднем сиденье, нервно сминая в руках велюровую шляпу, восседал Альберт Геннадьевич. От былой номенклатурной спеси не осталось и следа — чиновник выглядел похудевшим, дерганым и постоянно косился на молчаливого водителя.

— Добрый вечер, гражданин министр. Как Бонн? Как самочувствие? — бархатный баритон хирурга ворвался в прокуренный салон вместе со свежим ветром. Альфонсо вальяжно оперся о крышу автомобиля, не спеша садиться внутрь.

— Исаевич… тише вы, ради бога, — зашипел Альберт Геннадьевич, озираясь по сторонам так, словно из каждого куста на них смотрели вражеские шпионы. Он поспешно подтянул к себе пухлый кожаный дипломат и щелкнул замками. — Спаситель вы мой. Все зажило как на собаке. Ни боли, ни рези. Немцы даже не поняли, почему я на приемах только стоял. Вот. Все по списку. И даже больше.

В полумраке салона тускло блеснула первоклассная золингеновская сталь. Альфонсо изящным жестом извлек один из скальпелей, проверяя баланс тяжелой металлической ручки. Идеально. В соседнем отсеке покоились драгоценные упаковки тончайшего шелка, а на дне уютно устроилась пузатая бутылка шотландского виски двенадцатилетней выдержки.

— Приятно иметь дело с человеком слова, Альберт Геннадьевич, — хирург удовлетворенно кивнул, захлопывая дипломат и забирая его себе. — Ваша тайна в надежных руках. Можете смело сидеть на любых партийных собраниях.

— Альфонсо Исаевич… — чиновник вдруг подался вперед, его голос дрогнул, понизившись до панического шепота. — Вы мне жизнь спасли, так что слушайте. Я человек маленький, но уши у меня длинные. По министерству слушок пошел. Про гениального врача, который чудеса творит в обход всех правил. И слухом этим очень заинтересовались товарищи в серых костюмах. Понимаете, о ком я?

Трикстер внутри Альфонсо радостно оскалился. Игра переходила в высшую лигу.

— Комитет? Какая честь для скромного труженика скальпеля.

— Не шутите с этим! — почти взмолился чиновник, хватаясь за сердце. — Это не горздрав, им ваши улыбочки ни к чему. Если первый отдел начал копать, они и до кубинского папы вашего доберутся, и вас в порошок сотрут. Будьте осторожны. И если что… мы с вами в темном переулке не встречались.

«Волга», взвизгнув шинами, сорвалась с места, едва Альфонсо успел сделать шаг назад. Проводив взглядом красные точки габаритных огней, хирург лишь усмехнулся. В руке приятно оттягивала дипломат контрабандная сталь. Страх чиновника был понятен, но заморский принц привык танцевать на лезвии ножа.

Тем более, вечер только начинался. В кармане пиджака лежал пропуск в Большой театр, где сегодня давали премьеру, и где его ждала самая грациозная балерина страны.

Заскочив домой ровно на пятнадцать минут — ровно столько потребовалось, чтобы запереть дипломат с бесценной хирургической контрабандой в сейф и сменить пропахший хлоркой костюм на безупречный вечерний смокинг, — Альфонсо поймал такси.

Весенняя Москва за окном дребезжащей машины мелькала в свете желтых фонарей, но мысли хирурга были уже далеко от больничной рутины. Площадь Свердлова встретила его монументальным величием Большого театра. Восемь исполинских колонн, освещенных прожекторами, казались порталом в другой, совершенно не советский мир. Здесь не было места скучным парторгам и серым костюмам из первого отдела — здесь царили тяжелый красный бархат, слепящий блеск многоярусных хрустальных люстр и гул голосов номенклатурной элиты, смешанный с тихой иностранной речью.

Альфонсо неспешно прошел в партер, ловя на себе заинтересованные взгляды жен высокопоставленных чиновников. Его место было идеальным — пятый ряд, прямо по центру. Вокруг шуршали дорогим шелком и блестели орденами убеленные сединами генералы. Воздух гудел от

Свет начал плавно гаснуть, погружая огромный зал в интимный полумрак. Тяжелый золототканый занавес дрогнул и медленно пополз вверх под первые, пронзительные аккорды оркестра. Давали «Кармен-сюиту».

И тогда на сцену вышла она.

Альфонсо слегка подался вперед, положив руки на обитый бархатом барьер. От утренней, сонной и по-домашнему уютной Леры не осталось и следа. На залитой ослепительным светом софитов сцене бушевала настоящая испанская страсть, воплощенная в каждом изгибе гибкого, натренированного тела балерины. Черно-красный костюм подчеркивал фарфоровую белизну кожи, а темный парик делал черты лица еще более резкими, хищными и театрально-выразительными.

Ее танец был не просто набором заученных па. Это был вызов, брошенный всему залу. Она двигалась с пугающей грацией дикой кошки, безупречно попадая в каждый нервный, рваный такт музыки Бизе и Щедрина. Прыжки казались невесомыми, балерина словно зависала в воздухе на бесконечные доли секунды, нарушая все законы гравитации, а стремительные вращения слепили глаз.

Хирург, привыкший раскладывать человеческое тело на мышцы, сухожилия и сосуды, сейчас видел перед собой абсолютное, непостижимое искусство. Он знал каждую родинку на этих изящных плечах, помнил, как дрожит эта тонкая спина под его властными пальцами, и от этого осознания зрелище становилось еще более личным. Для всего зала она была недосягаемой звездой, небожительницей советского балета. Для него — женщиной, которая отдавала ему всю себя за закрытыми дверями спальни.

Когда отзвучал последний, полный драматизма аккорд, и Кармен замерла в трагической, ломаной позе, зал взорвался.

Овации обрушились на сцену ревущим водопадом. Люди вставали с мест, кричали «Браво!», к ногам балерины из лож полетели букеты дефицитных роз и гвоздик. Лера тяжело дышала, ее грудь быстро вздымалась, а по лицу струился пот, но она улыбалась — ослепительно и гордо, низко кланяясь восторженной публике. И лишь на какую-то неуловимую долю секунды ее взгляд скользнул по пятому ряду партера, безошибочно выхватывая в толпе знакомые фиалковые глаза.

Улыбка Кармен едва заметно дрогнула, став чуточку теплее и интимнее — предназначенной только для одного человека в этом огромном, рукоплещущем зале.

Аплодисменты еще гремели под монументальными сводами Большого театра, когда Альфонсо покинул партер. Лабиринты театрального закулисья жили своей, скрытой от посторонних глаз суетливой жизнью. Пахло канифолью, пыльным бархатом тяжелых кулис, лаком для волос и увядающими цветами. Суровые билетерши и дежурные администраторы словно не замечали высокого мужчину в безупречном вечернем костюме — его уверенная, аристократичная стать и легкая, обезоруживающая улыбка открывали любые двери лучше казенных пропусков. Он шел так, будто этот театр всегда принадлежал ему.

Гримерка примы встретила его приглушенным светом ламп у большого зеркала и густым, сладковатым ароматом десятков подаренных букетов.

Лера сидела у туалетного столика, тяжело опираясь локтями о столешницу. Черно-красный парик Кармен уже лежал на болванке. Балерина, все еще в сценическом костюме, устало массировала ступни, освобожденные из жестких тисков пуантов. Адреналин отпускал, оставляя после себя звенящую, сладкую мышечную усталость.

Дверь тихо щелкнула за спиной хирурга, надежно отсекая суету коридора.

— Если бы я не читал советский уголовный кодекс, я бы сказал, что так танцевать — это абсолютное преступление, — бархатный баритон заставил Леру вздрогнуть и резко обернуться.

Ее уставшее лицо мгновенно озарилось. В темных глазах, еще хранивших остатки яркого сценического грима, вспыхнула совершенно не театральная искра. Альфонсо неспеша приблизился, возвышаясь над ней. Никакого дешевого гипноза — только концентрированная, уверенная мужская нежность, помноженная на колоссальный опыт. Он точно знал, как сильно сейчас гудят ее мышцы и как бешено бьется сердце под тугим корсетом.

— Ты пришел, — Лера выдохнула это почти шепотом, откидываясь на спинку стула и глядя на него снизу вверх. — Я думала, больница ни за что не отпустит своего главного виртуоза.

— Больница подождет. Мир должен был увидеть Кармен, а я должен был убедиться, что эта Кармен принадлежит только мне, — уголок его губ дрогнул в фирменной хулиганской полуулыбке.

Прохладные, сильные пальцы хирурга мягко легли на ее обнаженные, влажные от пота плечи. Девушка тихо, прерывисто вздохнула, подаваясь навстречу этим чутким рукам. Он начал плавно, с нажимом разминать сведенные судорогой мышцы ее шеи, спускаясь к напряженным ключицам. Контраст между его сильными пальцами и ее разгоряченной кожей был невероятно, сводяще с ума приятным.

Лера запрокинула голову, прикрыв глаза. Альфонсо наклонился, оставляя долгий, обжигающий поцелуй прямо на пульсирующей жилке ее шеи. Запах пудры смешался с ароматом ее тела, подействовав лучше любого вина.

— Ал… — ее руки лихорадочно вцепились в темные лацканы его пиджака, притягивая мужчину к себе.

Он ответил на поцелуй властно, глубоко и жадно, стирая грань между официальным триумфом на сцене и этой интимной, пропитанной страстью комнатой. Корсет балетной пачки жалобно скрипнул под его крепкой хваткой. Одно уверенное движение — и он легко поднял Леру со стула, усаживая ее прямо на туалетный столик и бесцеремонно сдвигая в сторону коробки с пудрой и театральные программки.

Девушка обхватила его талию стройными ногами. Ее губы отвечали с той же отчаянной, первобытной жаждой, которую она только что демонстрировала тысячам зрителей, но теперь этот огонь был направлен лишь на него одного. Пальцы балерины путались в его платиновых волосах, пока его ладони по-хозяйски, с уверенной силой скользили по ее бедрам и талии, заставляя девушку тихо, несдерживаемо стонать прямо ему в губы. Огромное зеркало, окруженное яркими лампами, безмолвно отражало этот раскаленный добела танец двух тел, которым было абсолютно плевать, что всего в паре метров от них, за тонкой дверью, снуют костюмеры и дежурит строгая театральная администрация.

Служебный вход Большого театра дышал весенней ночной прохладой. После удушливой, пропитанной адреналином и страстью атмосферы гримерки свежий московский воздух казался невероятно легким. Улица была почти пуста — лишь тускло мерцали редкие фонари, выхватывая из темноты блестящий после недавнего поливального трактора асфальт.

Лера, смыв сценический грим и переодевшись в простое, но элегантное кашемировое пальто, уютно куталась в воротник. Ее рука привычно и доверчиво лежала на сгибе локтя Альфонсо. От балерины пахло свежестью, дорогой пудрой и той неповторимой, сводящей с ума женственностью, которая принадлежала теперь только ему.

— Знаешь, после таких спектаклей и того, что было после… — Лера тихо рассмеялась, прижимаясь щекой к ткани его смокинга. — Мне кажется, я завтра не смогу даже встать к станку. Ты совершенно невыносим, Ал.

— Я просто забочусь о тонусе твоих мышц, душа моя. Исключительно с медицинской точки зрения, — бархатный баритон хирурга звучал расслабленно и мягко. Он поймал проезжающее мимо такси

Альфонсо галантно распахнул дверцу перед девушкой, и в этот самый момент его натренированный, цепкий взгляд уловил движение на противоположной стороне узкого переулка.

Там, в густой тени раскидистого старого вяза, сливаясь с темнотой, стояла неприметная серая «Волга». Фары были погашены, но хирург безошибочно расслышал ровное, тихое урчание работающего на холостых оборотах двигателя. Стекло со стороны водителя было наполовину опущено.

Во мраке салона ярко, словно крошечный маяк, вспыхнул рубиновый огонек сигареты. На какую-то долю секунды тусклый свет выхватил из темноты профиль человека за рулем. Обычное, абсолютно незапоминающееся лицо. Серый костюм, серая шляпа, надвинутая на лоб. Но взгляд, направленный прямо на Альфонсо, был тяжелым, холодным и профессионально оценивающим. Так мясник смотрит на тушу, а следователь — на подозреваемого.

Этот человек не был сумасшедшим поклонником примы Большого театра. Он ждал именно заморского принца. И он хотел, чтобы тот знал: за ним наблюдают.

Трикстер внутри Альфонсо радостно подобрался, предвкушая опасную игру, но на лице хирурга не дрогнул ни один мускул. Он не отвел глаз, выдержав этот свинцовый взгляд с вальяжным, аристократичным равнодушием, а затем плавно повернулся к такси.

— Ал? Ты чего замер? — Лера, уже устроившаяся на заднем сиденье, вопросительно посмотрела на него снизу вверх. Ее тонкие пальцы потянулись к его руке.

— Ничего, любовь моя. Просто наслаждаюсь московской ночью, — хирург одарил ее теплой, безупречной улыбкой, в которой не было ни капли тревоги. Он сел рядом с ней и захлопнул дверцу. — Шеф, на Котельническую набережную. И можно без спешки.

Такси мягко тронулось с места. Альфонсо обнял Леру за плечи, привлекая к себе, и бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Серая «Волга» медленно, словно хищник, не желающий упускать добычу из виду, выкатилась из тени деревьев и плавно поплыла следом, держа безопасную, но совершенно очевидную дистанцию. Контора начала свою партию. Ну а мы насладимся минуткой милоты и романтики.

Утро в клинике началось отнюдь не с кофе. Точнее, Альфонсо планировал начать его с чашки крепкого эспрессо, но судьба в лице советской номенклатуры распорядилась иначе.

Когда хирург вальяжной походкой вошел в ординаторскую, там царил организованный хаос. Дверца его личного металлического шкафчика была распахнута настежь. Парторг Петр Сергеевич, пыхтя от усердия, рылся на полках, вываливая на казенный стол стопки чистых халатов и медицинские справочники. За его спиной, переминаясь с ноги на ногу, стояли двое хмурых дружинников с красными повязками.

— Петр Сергеевич, — бархатный голос Альфонсо прозвучал обманчиво мягко, заставив парторга вздрогнуть и удариться макушкой о верхнюю полку. — Вы решили сменить квалификацию и податься в прачки? Или ищете запрещенную литературу среди трудов Пирогова?

Парторг побагровел, потирая ушибленную голову, но взгляд его горел торжеством человека, дорвавшегося до власти.

— А вы не паясничайте, Змиенко! Поступил анонимный сигнал! О хищении государственного имущества и использовании контрабандного оборудования! Мы проводим инвентаризацию вашего личного пространства. И, смею заметить, у вас тут есть запертый нижний ящик, ключа от которого я не наблюдаю! Извольте открыть, или мы взломаем его в присутствии понятых!

Внутри у Альфонсо похолодело, хотя на лице не дрогнул ни один мускул. Тяжелый кожаный дипломат с золингеновской сталью, шелком и бутылкой виски лежал именно там. Замок был хлипким, дружинники вскроют его монтировкой за пару секунд. Это был грандиозный провал, грозящий не просто публичным скандалом, а серьезной статьей и крахом всей его новой жизни.

Парторг уже набрал в грудь воздуха, чтобы победно скомандовать ломать ящик, но в этот самый момент дверь ординаторской распахнулась.

На пороге стояла Виктория Дюшер.

В унылых, пропахших карболкой стенах советской больницы она смотрелась как ожившая, невероятно соблазнительная иллюстрация из западного журнала мод. На ней был безупречно скроенный кремовый брючный костюм, облегающий ее точеную фигуру так откровенно, что у дружинников синхронно отвисли челюсти. Зеленые глаза метали молнии, а дорогие терпкие духи мгновенно вытеснили запах больницы.

— Боже мой, что за пещерное варварство! — звонкий, возмущенный голос блондинки заполнил помещение. Она стремительно, покачивая бедрами, шагнула прямо к остолбеневшему парторгу. — Вы здесь лечите людей или устраиваете обыски, как в тридцать седьмом?

— Гражданочка, вы кто такая? Посторонним в ординаторскую нельзя! — попытался возмутиться Петр Сергеевич, но его голос предательски дал петуха под испепеляющим взглядом Вики. Вырез ее пиджака был слишком глубоким для того, чтобы парторг мог связно мыслить.

— Я — Виктория Дюшер, Министерство иностранных дел, — она надменно вздернула подбородок, блефуя с таким грациозным, звенящим нахальством, что Альфонсо мысленно ей зааплодировал. — И я пришла к своему лечащему врачу, Альфонсо Исаевичу, с острой болью, а застаю здесь какую-то местечковую инквизицию! Вы вообще понимаете, чей покой вы нарушаете? Мой супруг из дипломатического корпуса завтра же доложит министру о том, какой бардак творится в Первой Градской!

Слово «министр», подкрепленное ослепительной красотой и ледяным тоном, подействовало на парторга как парализующий яд. Он побледнел, заморгал и начал невнятно оправдываться, пытаясь объяснить женщине из высших сфер суть партийного контроля. Дружинники вообще вжались в стену, поедая Вику глазами и совершенно забыв про свои обязанности.

Альфонсо не потерял ни единой секунды. Воспользовавшись тем, что все внимание комиссии было намертво приковано к роскошной блондинке, он бесшумно скользнул к своему шкафчику. Ловкие пальцы фокусника, привыкшие творить чудеса под бестеневой лампой, мгновенно отперли нижний ящик. Дипломат был извлечен и виртуозно, одним плавным движением спрятан под его собственный широкий белый халат, надежно зафиксированный на спине.

— Виктория, душа моя, прошу вас, не волнуйтесь. Товарищи просто перепутали шкафчики в поисках чистой ветоши, — хирург вальяжно приблизился к девушке, обнимая ее за плечи и незаметно, но очень крепко прижимая к себе, чтобы скрыть объем на спине. — Петр Сергеевич, вы закончили? Или продолжите искать мифическую контрабанду, пока пациентка из МИДа падает в обморок?

Парторг, окончательно раздавленный натиском тяжелой номенклатурной артиллерии, судорожно сглотнул, пробормотал извинения и боком, вместе с дружинниками, ретировался в коридор.

Как только дверь за ними закрылась, Виктория резко развернулась к Альфонсо. Праведный гнев на ее лице мгновенно сменился хитрой, совершенно кошачьей улыбкой.

— Я только что спасла твою великолепную карьеру, Ал, — промурлыкала она, поправляя лацканы своего костюма. — Исай бы удавился от зависти, увидев, как я строю этих идиотов. Что в чемодане, из-за которого

— Мое будущее и пара лет строгача, если бы они его открыли, — хирург сбросил дипломат на стол и с искренним, горячим восхищением посмотрел на девушку. В этот момент она казалась ему самой привлекательной союзницей на свете. — Ты не женщина, Вика. Ты — стихийное бедствие. Как ты вообще здесь оказалась в такую рань?

— Пришла показать, как на мне сидит то самое черное французское кружево, купленное на твои чеки, — она лукаво подмигнула, шагнув к нему вплотную и укладывая руки ему на грудь. — Но, видимо, показ придется отложить из-за этих серых мышей.

Альфонсо сделал плавный шаг назад и, не отрывая потемневшего взгляда от ее сияющих кошачьих глаз, наощупь повернул ключ в замке. Тихий металлический щелчок прозвучал в тишине ординаторской как выстрел стартового пистолета. Адреналин от несостоявшегося провала смешался с густым, тяжелым и абсолютно первобытным желанием.

— Если бы Исай знал, какой бриллиант он оставляет без присмотра, он бы перенес посольство в Москву, — низким, вибрирующим шепотом произнес хирург, отбрасывая свой белоснежный халат на спинку стула.

Виктория лишь победно усмехнулась. Она чуть подалась назад, опираясь бедрами о край казенного стола, и медленными, дразнящими движениями расстегнула единственную пуговицу своего строгого кремового пиджака. Плотная ткань разошлась в стороны, открывая то, ради чего она пришла.

Тончайшее, невесомое черное кружево парижской работы идеально обхватывало ее пышную грудь, создавая сумасшедший контраст со светлой, бархатистой кожей. Это было незаконно красиво, особенно здесь, среди скучных медицинских плакатов и запаха карболки.

— Ты обещал эксклюзивный показ, Ал. И я всегда держу свое слово, — промурлыкала она, чуть запрокидывая голову.

Хирург не стал тратить время на разговоры. В два стремительных шага он сократил расстояние между ними. Его сильные руки, только что виртуозно спасшие контрабанду, по-хозяйски легли на ее талию, притягивая девушку к себе с такой властной силой, что Виктория тихо, прерывисто выдохнула.

Он наклонился, и его губы обрушились на ее губы — не с нежностью, а с жадной, бескомпромиссной требовательностью. Поцелуй был глубоким, горячим, на вкус как дорогая помада и опасность. Виктория мгновенно ответила тем же диким напором. Ее изящные руки скользнули под его рубашку, ногти с силой впились в горячую кожу на спине хирурга.

В тесной ординаторской не осталось ни советской власти, ни партийных норм — только раскаленный воздух и сбитое дыхание на двоих. Альфонсо подхватил ее под бедра, легко усаживая прямо на скрипнувший стол, сметая на пол какие-то бланки и чужие истории болезни. Девушка послушно раздвинула ноги, обхватывая его узкие бедра, и прижалась к нему всем своим роскошным, податливым телом.

Его губы проложили обжигающую дорожку по ее шее, спускаясь к ложбинке, не скрытой черным французским кружевом. Каждое касание его искушенных пальцев заставляло Викторию выгибаться дугой. Она судорожно вдыхала терпкий аромат его одеколона, путаясь пальцами в платиновых волосах заморского принца.

— Дьявол… Ал, они же могут вернуться… — горячо прошептала она ему в самое ухо, дрожа от переполняющего ее возбуждения, в котором страх быть застигнутыми врасплох лишь подливал масла в огонь.

— Пусть только попробуют, — глухо отозвался он, не отрываясь от ее кожи и властно сжимая ее бедро. — Я лично проведу им лоботомию без анестезии…

Грань между риском и безумием была пройдена, и они оба были готовы сорваться в этот омут прямо на столе ординаторской, когда тишину больничного двора за окном разорвал пронзительный, нарастающий вой сирен.

Это была не обычная скорая. Звук множился — выли сразу несколько машин, а сквозь них отчетливо пробивался властный, требовательный кряк милицейского сопровождения. В коридоре за запертой дверью мгновенно поднялась паника. Послышался топот десятков ног, испуганные крики медсестер и срывающийся на визг голос заведующего отделением:

— Реанимацию! Освободить большую операционную! Живо! Из министерства везут! Где Змиенко⁈ Найдите мне Змиенко немедленно!

Альфонсо с силой зажмурился, сдерживая рвущееся наружу крепкое ругательство. Он тяжело, прерывисто выдохнул и медленно отстранился от раскрасневшейся, тяжело дышащей блондинки.

— Кажется, эксклюзивный показ придется прервать, любовь моя. Система требует своего героя, — криво усмехнулся он, поправляя рубашку и быстрым движением приглаживая волосы.

Виктория, ничуть не смутившись, грациозно спрыгнула со стола. Ее глаза все еще блестели от неутоленной страсти, но она быстро застегнула пиджак, пряча французское кружево, и поправила идеальную укладку.

— Иди, спасай своих министров, Ал, — она подошла вплотную, оставив на его губах короткий, но невероятно многообещающий поцелуй. — Но помни, что ты у меня в долгу. И расплачиваться будешь с процентами.

— Рассчитываю на это, — он подхватил свой белоснежный халат, накинул его на плечи и, сунув дипломат с инструментами в ящик, щелкнул замком двери.

В коридоре творился настоящий ад. Люди в одинаковых серых костюмах уже перекрыли выходы на этаж, оттесняя испуганный медперсонал к стенам. Прямо по центру коридора, заливая линолеум темной кровью, катили каталку с тучным мужчиной лет шестидесяти. Лицо пациента было синюшным, он хрипел, хватаясь руками за грудь.

Рядом, бледный как полотно, семенил Николай Иванович. Заметив Альфонсо, заведующий бросился к нему так, словно увидел сошедшего с небес спасителя.

— Альфонсо Исаевич! Катастрофа! — зашептал он, вцепившись дрожащими пальцами в рукав халата заморского принца. — Товарищ Жорж Дюпон! Французский торговый атташе! Расслаивающаяся аневризма аорты, разрыв! Давление падает! Если он умрет у нас на столе — это международный скандал! Нас всех сгноят на Колыме!

Альфонсо бросил быстрый, профессиональный взгляд на задыхающегося иностранца. Времени было не просто мало — его почти не осталось. Счет шел на секунды. И именно в этот момент хирург понял, что его звездный час пробил.

— Успокойтесь, Николай Иванович. Колыма отменяется, — ледяным, полным абсолютного превосходства тоном отрезал Альфонсо, отстраняя паникующего начальника. Он повернулся к замершим вокруг врачам и людям из первого отдела. — В операционную его. Немедленно. И принесите мой личный дипломат из ординаторской. Будем делать историю.

Глава 6

Двери операционной с глухим стуком захлопнулись, безжалостно отсекая паникующего заведующего, бледного парторга и всю коридорную суету. Внутри остались только ослепительный свет бестеневых ламп, холодный кафель и пациент, чья жизнь стремительно утекала сквозь порванную аорту.

— Людочка, мой дипломат на стол. Быстро! — скомандовал Альфонсо, на ходу срывая пиджак и бросая его на стул.

Щелкнули тугие замки. В тусклом свете советской операционной хищно и надменно блеснула первоклассная золингеновская сталь, извлеченная из тайника. Медсестра охнула, увидев невиданные ранее матовые инструменты, но хирург уже

Мыльная пена полетела в раковину. Сухой, резкий щелчок натягиваемых резиновых перчаток прозвучал в звенящей тишине как выстрел.

— Михалыч, что по давлению? — бросил Альфонсо, занимая место у изголовья стола.

— Шестьдесят на сорок. Падает! — мрачно, как гробовщик, отозвался из-за громоздких мониторов старый анестезиолог. — Крови в брюхе — хоть ведрами черпай. Исаевич, мы француза не вытянем, это труп! Там разрыв аневризмы!

— Трупы лежат в подвале, а этот месье пока еще мой гость. Скальпель! Широкий разрез, от мечевидного отростка до лобка. Поехали!

Сталь с идеальной балансировкой вошла в плоть как в теплое масло. Альфонсо работал с пугающей, нечеловеческой скоростью. В семидесятом году расслаивающаяся аневризма аорты считалась стопроцентным приговором. Без аппарата искусственного кровообращения, без современных синтетических протезов это была даже не лотерея — это была попытка голыми руками удержать рухнувший мост.

Вскрытая брюшная полость оказалась залита кровью. Мощный фонтан алого цвета ударил прямо в грудь хирурга, мгновенно пропитав белоснежный халат, но длинные пальцы «пианиста» уже нырнули в это пульсирующее месиво. Он действовал вслепую, на одних рефлексах и гениальной интуиции, которую нельзя было выучить ни по одному советскому учебнику.

— Зажим! Еще один! Давай сюда этот немецкий, с длинными браншами! — голос хирурга хлестал как кнут, перекрывая гул кислородной аппаратуры.

Пальцы безошибочно нащупали пульсирующую, разорванную трубку главной артерии. Зажим лязгнул выше разрыва, затем второй — ниже. Кровотечение из магистрали остановилось, но теперь запустился другой таймер. Органы без притока крови начнут неминуемо отмирать через считанные минуты.

— Люда, отсос на максимум! Убирай озеро! Давай тонкий шелк. Тот самый, из чемодана. Атравматику!

Тончайшая игла замелькала в воздухе с неуловимой скоростью. Альфонсо сшивал расползающиеся края разорванной аорты, формируя сложнейший непрерывный шов. Каждое движение кисти было выверено до доли миллиметра. Никакой суеты, никакой дрожи. Это был высший пилотаж сосудистой хирургии, искусство, недоступное пониманию присутствующих в зале врачей. Они лишь завороженно смотрели, как важный иностранец, который по всем законам медицины должен был умереть десять минут назад, все еще цепляется за жизнь исключительно благодаря этим изящным рукам.

— Михалыч!

— Держу! Давление сорок! Сердце сбоит, Исаевич! Фибрилляция на подходе!

— Отменяется. Я закончил, — Альфонсо резко затянул последний хирургический узел и бросил инструмент в эмалированный таз. Звон металла прозвучал оглушительно. — Снимаю зажимы. Пускай кровоток.

Секунда, показавшаяся вечной. Тишину операционной нарушал лишь прерывистый, жалобный писк кардиомонитора. Хирург, не моргая, смотрел на зашитую аорту. Шов держал идеально. Ни единой капли крови не просочилось сквозь шелк. Крупный сосуд вновь наполнился жизнью, пульсируя ровно и мощно, разгоняя кровь по умирающему телу.

— Семьдесят на пятьдесят… Девяносто на шестьдесят! — голос Михалыча дрогнул от абсолютного, мистического неверия. — Растет! Давление пошло вверх! Исаевич… ты что, с дьяволом договор подписал в ординаторской?

Альфонсо тяжело, с хрипом выдохнул. Бешеный адреналин начал стремительно отпускать, оставляя после себя знакомую свинцовую усталость и рубашку, насквозь мокрую от ледяного пота. Он поднял взгляд на ошеломленную, бледную Людочку, чьи глаза над медицинской маской напоминали два блюдца.

— Договор был только на поставку хороших скальпелей, Михалыч, — хирург устало и криво усмехнулся, стягивая с рук окровавленные резиновые перчатки. — Людочка, закрывайте пациента послойно. И проследи, чтобы мой чемоданчик никто пальцем не тронул. А я пойду обрадую Николая Ивановича, пока у него не случился обширный инфаркт от страха перед французским посольством.

Тяжелые створки операционной распахнулись, выпустив в коридор едкий запах крови, спирта и озона от кварцевых ламп. Альфонсо шагнул за порог, на ходу стягивая с лица влажную от пота маску. Его хирургический костюм был щедро залит алым, но осанка оставалась безупречно прямой, а во взгляде читалось то самое ледяное, дьявольское превосходство хищника, только что завалившего самую крупную дичь.

В коридоре царила гробовая тишина. Заведующий отделением Николай Иванович, привалившись к крашеной стене, казался белее собственного халата. Рядом переминался с ноги на ногу главврач больницы, а чуть поодаль замерли несколько мужчин в одинаковых строгих костюмах, от которых за версту веяло Лубянкой.

— Ну? — севшим, срывающимся голосом выдавил главврач, комкая в руках платок. — Альфонсо Исаевич… не томите.

— Можете отменять Третью мировую и телеграммы соболезнования в Париж, — бархатный баритон хирурга разрезал звенящее напряжение коридора. Альфонсо небрежно бросил маску в урну. — Аорта зашита. Давление стабилизировано. Ваш месье Дюпон сейчас спит сном младенца и через пару недель сможет снова наслаждаться круассанами.

Коридор синхронно, с шумом выдохнул. Николай Иванович сполз по стене, схватившись за сердце, но на его лице блуждала совершенно блаженная улыбка спасенного от расстрела человека. Люди в штатском переглянулись, и один из них, коротко кивнув хирургу с нескрываемым уважением, стремительно зашагал к лестнице — докладывать наверх.

Спустя пятнадцать минут кабинет главного врача, обшитый тяжелыми дубовыми панелями, превратился в филиал французского посольства.

Портрет генсека со стены строго взирал на то, как на стол, покрытый зеленым сукном, главврач лично, дрожащими от пережитого стресса руками, выставил пузатую бутылку коллекционного коньяка «Камю» и два пузатых хрустальных бокала. О партийной дисциплине и сухом законе на рабочих местах сегодня никто не вспоминал.

— Змиенко, вы… вы не просто врач. Вы кудесник! — главврач плеснул янтарную жидкость в бокалы, щедро расплескав пару капель на сукно. — Вы спасли престиж всей советской медицины! Если бы француз умер на нашем столе… страшно представить, какие полетели бы головы!

Альфонсо вальяжно расположился в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Он уже успел принять душ, переодеться в чистую рубашку, и сейчас выглядел не как уставший советский хирург, а как настоящий заморский принц, принимающий заслуженную дань.

Хрусталь мелодично звякнул. Коньяк обжег горло роскошным, густым теплом, окончательно смывая привкус адреналина.

— Искусство требует жертв, Аркадий Борисович. Но, к счастью, сегодня обошлось без них, — хирург чуть улыбнулся, наслаждаясь послевкусием. — Надеюсь, теперь вопросы о моих хирургических методах, перерасходе шелка и содержимом моего личного шкафчика сняты с повестки дня? А то у Петра Сергеевича, кажется, были ко мне партийные претензии.

Главврач побагровел и махнул рукой так резко, словно отгонял назойливую муху.

— Забудьте про этого идиота! Я лично порву любую его докладную! Альфонсо Исаевич, с этой минуты в моем распоряжении вы — неприкосновенная фигура. Оперируйте так, как считаете

Триумф был абсолютным, сладким и пьянящим. Система прогнулась под его талантом, признав поражение перед чистым гением. Альфонсо чуть прикрыл глаза, собираясь сделать еще один глоток превосходного французского коньяка и мысленно возвращаясь к прерванному эксклюзивному показу черного кружева в ординаторской.

Идиллия разрушилась внезапно.

В массивную дверь кабинета робко, но настойчиво постучали. На пороге возникла запыхавшаяся секретарша Зиночка. Ее глаза были круглыми от испуга, а в руках она сжимала плотный желтый конверт с красными сургучными печатями.

— Аркадий Борисович… простите ради бога, — пролепетала она, не решаясь переступить порог. — Тут фельдъегерь спецсвязи прибыл. Лично в руки Альфонсо Исаевичу. Сказал — правительственная молния. Из Гаваны.

Альфонсо медленно поставил недопитый бокал на стол. Идеально выстроенная шахматная партия в Москве дала неожиданную трещину. Хирург неспешно поднялся, забрал у трясущейся Зиночки конверт и, не обращая внимания на вытянувшееся лицо главврача, сломал красный сургуч.

Текст на бланке спецсвязи был коротким, сухим и не терпел возражений.

«Ал. Срочно пакуй чемоданы. Дипломатический борт ждет тебя завтра во Внуково. У нас проблема, которую нельзя доверить местным коновалам. Бери свои лучшие инструменты. Исай.»

Массивная дубовая дверь высотки на Котельнической набережной поддалась с тихим щелчком. Вечерняя Москва уже зажгла свои желтые огни, а в просторной квартире царил густой, обволакивающий полумрак, пропитанный ароматом крепкого кубинского табака и едва уловимым, но безошибочно узнаваемым шлейфом дорогих духов.

Альфонсо бросил ключи на тумбочку, скинул пиджак и расслабил узел шелкового галстука. Телеграмма от отца, сложенная вдвое, жгла карман брюк холодной неизбежностью. Гавана звала своего блудного, но чертовски талантливого сына.

В гостиной горел лишь один торшер, отбрасывая теплый круг света на персидский ковер. В глубоком кожаном кресле, подогнув под себя длинные стройные ноги, сидела Виктория. На ней был только его шелковый халат глубокого изумрудного цвета — слишком большой для нее, небрежно запахнутый, оставляющий открытым дразнящий вырез и манящую линию бедра. В тонких пальцах с идеальным маникюром дымилась сигарета. Она явно никуда не уходила после того утреннего прерванного безумия в ординаторской.

— Если ты пришел сказать, что спас очередного партийного небожителя, то можешь не трудиться. Об этом уже гудит половина министерства, — ее голос прозвучал низко, с хрипотцой, в которой смешались сарказм и нескрываемое восхищение. Зеленые кошачьи глаза хищно блеснули в полумраке. — Мой высокопоставленный поклонник, с которым я пила кофе в обед, чуть не подавился эклером, рассказывая о твоих чудесах.

Хирург усмехнулся, медленно пересекая комнату. Усталость от многочасовой операции куда-то испарилась, уступив место тягучему, сладкому предвкушению. Он остановился напротив кресла, глядя на девушку сверху вниз.

— Чудеса, Вика, требуют серьезных энергозатрат, — Альфонсо вальяжно оперся бедром о подлокотник ее кресла, протянув руку. Девушка послушно вложила сигарету между его пальцев. Он глубоко затянулся, выпуская сизый дым к потолку. — К тому же, у меня для тебя плохие новости. Мой глубокоуважаемый родитель решил, что я слишком засиделся в холодной столице. Завтра правительственным бортом я вылетаю на Кубу.

Виктория замерла. Пепел с ее сигареты едва не упал на шелк халата. Маска надменной столичной штучки дала трещину, обнажив искреннее, почти детское разочарование, смешанное с ревностью.

— На Кубу? К Исаю? — она резко подалась вперед, отчего полы халата разъехались еще сильнее, открывая вид на то самое черное кружево, которое они так и не успели оценить утром в полной мере. — Вот так просто? А как же… твоя должность? Твои пациенты? Твои… незаконченные дела здесь?

— Мой отец не из тех людей, кому можно отказать по телеграфу. Там что-то серьезное, раз он присылает за мной спецборт, — Альфонсо затушил сигарету в тяжелой хрустальной пепельнице. Его взгляд потемнел, скользнув по ее обнаженным ключицам и опускаясь ниже, к ложбинке груди. — Но у меня есть еще целая ночь в Москве. И, если мне не изменяет память, кто-то обещал расплатиться со мной с процентами за прерванный утренний показ.

В зеленых глазах Виктории снова вспыхнул тот самый первобытный, дикий огонь. Она плавно, по-кошачьи, поднялась из кресла, оказавшись вплотную к нему. Запах ее духов ударил в голову лучше любого выдержанного коньяка.

— Исай убьет нас обоих, если узнает, как именно мы прощаемся, — жарко прошептала она, укладывая ладони на его грудь и медленно, дразняще расстегивая пуговицы его рубашки одну за другой.

— Значит, мы просто не скажем ему, какая у нас в Москве замечательная медицина и какие благодарные пациентки, — бархатный баритон хирурга завибрировал от сдерживаемой страсти.

Его руки по-хозяйски, властно легли на ее талию, сминая скользкий шелк халата. Виктория прерывисто выдохнула, когда его пальцы скользнули под ткань, оглаживая бархатистую кожу спины. Никакой спешки, никакого больничного адреналина — только роскошная, тягучая прелюдия двух искушенных любовников.

Она запрокинула голову, подставляя шею под его обжигающие поцелуи, и ее руки судорожно сжали его плечи. Халат с тихим шорохом соскользнул на персидский ковер, оставляя блондинку лишь в том самом умопомрачительном белье парижской работы. В тусклом свете торшера ее фигура казалась идеальным произведением искусства, высеченным из мрамора и ожившим от прикосновений заморского дьявола.

Альфонсо подхватил ее на руки с такой легкостью, словно она ничего не весила. Виктория победно рассмеялась, обхватив его шею и жадно впиваясь в его губы поцелуем, в котором смешались вкус табака, терпкость ее помады и дикое, неконтролируемое желание взять от этой последней ночи абсолютно все. Спальня встретила их прохладой чистых простыней, но эта прохлада испарилась в ту же секунду, как они рухнули на кровать, окончательно стирая все границы и запреты.

Тончайшее парижское кружево, ради которого Виктория устроила утренний спектакль в ординаторской, продержалось на ней ровно три минуты. Альфонсо не стал его рвать — его длинные, привыкшие к филигранной точности пальцы избавили девушку от невесомой ткани с пугающей, сводящей с ума ловкостью.

Черный шелк скользнул на пол, оставив блондинку абсолютно беззащитной перед его потемневшим, хищным взглядом. В тусклом свете торшера ее кожа казалась отлитой из теплого золота. Виктория прерывисто выдохнула, когда прохладные ладони хирурга властно легли на ее бедра, сминая простыни.

В этой спальне больше не было расчетливой номенклатурной содержанки и циничного врача. Остались лишь мужчина, прекрасно знающий, как довести женщину до потери рассудка, и хищница, готовая сгореть в этом огне дотла.

Альфонсо не торопился, растягивая каждую секунду этой последней московской ночи. Его губы прокладывали влажные, обжигающие дорожки по

— Дьявол… Ал… — ее голос сорвался на отчаянный, глубокий стон. Ногти Виктории до побеления костяшек впились в его плечи, оставляя на коже горящие полумесяцы.

Она резко потянулась навстречу, обхватывая его торс сильными, красивыми ногами, больше не в силах терпеть эту изысканную пытку. Поцелуй превратился в откровенную битву, в которой они оба жаждали лишь одного — полного, безраздельного подчинения. И когда Альфонсо, наконец, поддался ее дикому напору, задавая свой, жесткий и бескомпромиссный ритм, Виктория победно вскрикнула, запрокидывая голову и полностью отдаваясь нахлынувшей волне слепящего безумия. Исай со своими кубинскими сигарами и шелковыми платками был забыт навсегда.

Глубокая ночь уже начала сдавать свои позиции, уступая место серому, стылому предрассветному туману.

Альфонсо бесшумно застегнул ремешок дорогих часов. На широкой кровати, разметав по подушкам светлые локоны и укутавшись в смятую простыню, безмятежно спала Виктория. На ее губах застыла сытая, абсолютно счастливая улыбка женщины, получившей от этой жизни максимум. На прикроватной тумбочке хирург оставил увесистую пачку чеков Внешпосылторга — щедрый прощальный подарок, который точно скрасит ей горечь расставания.

Москва за окном такси была пуста и гулка. Машина быстро домчала его до тихого переулка на Ордынке.

Дверь квартиры Леры открылась без скрипа — он давно сделал себе дубликат ключа. Внутри пахло свежестью, жасмином и той пронзительной, щемящей нежностью, ради которой он приехал сюда в четыре часа утра.

Лунный свет падал на паркет, освещая тонкую фигурку у окна. Лера не спала. Она стояла босиком, накинув поверх легкой ночной сорочки пушистую шаль, и смотрела на спящий город. Балерина обернулась на тихий звук его шагов, и ее темные глаза мгновенно безошибочно прочитали все по его лицу. Никаких вопросов, никаких упреков. Только тихое, прерывистое дыхание.

— Я почувствовала, — ее голос дрогнул, когда она шагнула к нему навстречу, словно хрупкая фарфоровая статуэтка. — Ты пришел попрощаться.

— Система не прощает гениальности, душа моя. А Гавана не терпит отказов, — Альфонсо мягко, невероятно бережно привлек ее к себе.

Контраст с тем, что происходило пару часов назад, был колоссальным. Если с Викторией это был пожар и животная страсть, то здесь, в объятиях Леры, заморский трикстер находил абсолютный покой. Он зарылся лицом в ее пахнущие жасмином волосы, слушая, как гулко бьется ее сердце.

Лера подняла голову. В ее глазах блестели невыплаканные слезы, но она упрямо, гордо вздернула подбородок. Ее холодные пальцы коснулись его щеки, очерчивая линию скулы.

— Куба — это так далеко, Ал. Говорят, оттуда не возвращаются прежними.

— Я никогда не был прежним, Лера. И я всегда возвращаюсь за тем, что принадлежит мне, — бархатный баритон прозвучал твердо, как клятва.

Он наклонился, накрывая ее губы невероятно нежным, глубоким поцелуем. В нем была вся горечь предстоящей разлуки, вся нежность, на которую только был способен этот циничный хирург, и молчаливое обещание, что это еще не конец их истории. Лера ответила со всей искренностью своей светлой души, прижимаясь к нему так крепко, словно хотела слиться с ним воедино, спрятать его от всего мира и от надвигающегося рассвета.

В прихожей тихо тикали старые ходики, отмеряя последние минуты его пребывания в Москве. У подъезда уже наверняка ждала правительственная машина, готовая умчать его в аэропорт, навстречу тропическому зною, политическим интригам и новым операциям под палящим кубинским солнцем.

Рассвет над Москвой выдался тяжелым, свинцовым. Город неохотно выныривал из стылого утреннего тумана, провожая своего самого дерзкого хирурга мелким, колючим дождем. Черная правительственная «Волга», присланная за ним ровно в шесть утра, скользила по пустынному Ленинскому проспекту, шурша шинами по мокрому асфальту.

В салоне пахло холодной кожей и дешевым табаком водителя. Альфонсо сидел на заднем сиденье, откинув голову и прикрыв глаза. На губах все еще чудился вкус жасмина и солоноватых слез Леры, а в груди ворочалась непривычная, тягучая тоска. Он привык играть чужими жизнями и переписывать правила, но сейчас огромная, безликая машина государственного аппарата просто взяла его за шкирку и переставила на другую клетку шахматной доски. И от этого стального, невидимого хвата веяло холодом.

Аэропорт Внуково встретил их гулом турбин и промозглым ветром, гуляющим по огромному бетонному полю правительственного сектора. Здесь не было суеты обычных пассажиров, плачущих детей в очередях или суматошных носильщиков с чемоданами. Только строгая геометрия мокрого бетона, люди в одинаковых плащах и давящая, почти звенящая секретность.

Хирург вышел из машины, ежась от сырого порыва ветра. Тяжелый кожаный дипломат с инструментами привычно оттянул руку — единственное, что связывало его с прежней абсолютной уверенностью.

Вдалеке, сквозь пелену серой мороси, высился серебристый, стремительный силуэт Ил-62. Самолет казался огромным спящим зверем, готовым в любую секунду сорваться с цепи и пронзить низкие облака. Путь до трапа казался бесконечно долгим. Пахло дождем и едким авиационным керосином — концентрированным запахом разлуки и неизбежности.

У самых ступеней высокого металлического трапа, сливаясь с серым небом, стоял человек. Тот самый, в неприметном костюме, чей тяжелый взгляд Альфонсо поймал ночью возле Большого театра. Воротник его плаща был поднят, а в руках он меланхолично крутил незажженную сигарету.

— Альфонсо Исаевич, — голос куратора из Комитета звучал негромко, но без труда перекрывал гул далеких двигателей. — Доброго пути.

Заморский принц остановился, смерив собеседника холодным, оценивающим взглядом. Маска уставшего романтика моментально слетела, уступив место собранному, опасному трикстеру, который не привык кланяться даже перед всесильной Конторой.

— Неужели ради того, чтобы пожелать мне счастливого полета, стоило мокнуть под дождем? — бархатный баритон хирурга прозвучал с легкой, издевательской хрипотцой.

— Система умеет ценить тех, кто совершает для нее чудеса на операционном столе, — человек в сером шагнул чуть ближе. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. — Родина дает вам шанс проявить себя на Острове Свободы, товарищ Змиенко. Лечите кубинских товарищей. И помните… мы умеем быть благодарными, но у нас очень хорошая память. Мы ценим ваш талант, однако не потерпим импровизаций не по протоколу вдали от дома. Ваш отец — важная фигура, но даже дипломатический статус имеет свои границы.

— Передайте тем, кто держит поводок, что я оперирую людей, а не играю в политику, — Альфонсо чуть склонил голову набок, криво усмехнувшись. — А за мои инструменты и руки можете не

Он отвернулся, не дожидаясь ответа, и уверенно поставил ногу на первую ступень ребристого трапа. Ветер агрессивно трепал полы его пальто и путал светлые волосы. На самом верху, у открытого люка, Альфонсо на секунду остановился. Он бросил последний взгляд на окутанную серой дымкой столицу, где остались две потрясающие женщины, карьера гения и укрощенная им бюрократия.

С тяжелым выдохом он перешагнул порог самолета. Герметичная дверь захлопнулась, отрезая его от холодной Москвы. Впереди была многочасовая пустота полета и душный, пропитанный ромом и надвигающейся бурей воздух Гаваны.

Глава 7

Тяжелый серебристый «Ил-шестьдесят два» с глухим ревом пробил толщу свинцовых московских туч.

Самолет вырвался на оперативный простор, оставляя позади стылую весну и серую морось.

В иллюминатор немедленно ударило слепящее, нездешнее солнце. Небо на десятикилометровой высоте потеряло привычную блеклость. Оно стало пронзительно-синим, почти кобальтовым. Пугающе чистым и бесконечным.

Салон правительственного борта разительно отличался от шумных гражданских рейсов. Никакой суеты. Никаких плачущих детей в проходах.

Только глубокие кресла, запах дорогой полироли от деревянных панелей и ровный, убаюкивающий гул четырех турбин.

Альфонсо вытянул длинные ноги, позволяя напряженным мышцам наконец-то расслабиться. Бессонная, полная страсти и прощаний ночь брала свое.

Бесшумной тенью скользнула стюардесса. На откидной столик опустился тяжелый серебряный подстаканник с гербом. Крепкий, обжигающий чай.

Хирург кивнул, благодаря девушку, и достал из внутреннего кармана пиджака небольшой потертый томик.

Катулл.

Альфонсо любил этот мертвый, математически выверенный язык римских патрициев. Он медленно перелистывал тонкие, пожелтевшие страницы.

Чеканный ритм древних строк о любви, ненависти и неизбежной смерти. В этих античных строфах, которые он привычно переводил в уме, было куда больше искренней, пульсирующей жизни, чем в передовицах свежих советских газет.

Римский поэт препарировал человеческие страсти с той же безжалостной, холодной точностью, с какой сам Альфонсо вскрывал грудные клетки под светом бестеневых ламп.

Часы полета растянулись в тягучую, спокойную медитацию.

За толстым стеклом иллюминатора синева начала густеть, наливаясь тяжелыми, закатными красками. Тональность турбин неуловимо изменилась.

Самолет мягко клюнул носом. Началось долгое снижение.

Внизу показалась земля, но она больше не имела ничего общего с оставленным континентом. Изумрудная, сочная зелень тропиков была изрезана причудливыми лентами рек. Бирюзовые воды океана лениво накатывали на ослепительно-белую кромку прибоя.

Гавана приближалась. Раскинувшая свои старые колониальные кварталы под лучами уходящего солнца, она казалась хищной и прекрасной одновременно.

Толчок шасси о бетонную полосу аэропорта имени Хосе Марти вышел неожиданно мягким.

Турбины стихли. Тяжелая дверь салона с металлическим лязгом и шипением пневматики поползла в сторону.

Альфонсо поднялся, привычным жестом поправил воротник рубашки и перехватил тяжелую ручку дипломата со скальпелями.

Он сделал один шаг на верхнюю площадку трапа.

И его немедленно окатило горячей, плотной волной.

Тропический воздух Гаваны был густым, влажным и тяжелым, как патока. Он пах солью Карибского моря, раскаленным за день бетоном, сладким тростниковым ромом и крепчайшим сигарным табаком.

Этот зной не спрашивал разрешения. Он мгновенно проникал под легкую ткань одежды, выжимая из легких остатки московской прохлады.

Вдалеке, на фоне полыхающего пурпуром и золотом горизонта, лениво покачивали огромными листьями королевские пальмы.

Куба встречала Ала своими душными, бескомпромиссными объятиями. Она обещала не меньше крови, интриг и огня, чем строки мертвого римлянина в его кармане.

У подножия ребристого трапа Альфонсо ждал отнюдь не стройный ряд серых чекистов.

Там, прямо на раскаленном бетоне закрытой зоны, хищно скалился тяжелой хромированной решеткой вишневый «Шевроле Бель Эйр».

Машина выглядела как потасканная жизнью, но все еще роскошная карибская шлюха. С облупившейся краской, но ревущим, глубоким басом мотором.

На ее раскаленном капоте сидел человек.

Он был настолько колоритен, что казался карикатурой, сошедшей с плаката о сладкой жизни.

Широкополая соломенная шляпа. Белоснежная рубашка-гуаябера, расстегнутая на волосатой, влажной груди. На шее — массивная золотая цепь, на которой болтался католический крест вперемешку с потемневшими африканскими амулетами.

Лицо кубинца, темное как красное дерево и изрезанное глубокими морщинами, пересекал старый белесый шрам.

Завидев хирурга, он выплюнул толстую сигару прямо на бетон и расплылся в широчайшей улыбке, сверкнув золотым клыком.

— Эль доктор Змиенко! — проревел он низким, рокочущим басом, раскинув руки так, словно собирался задушить Альфонсо в объятиях. — Добро пожаловать в пекло! Твой старик прислал меня. Зови меня Эктор. Для своих — просто Мачете.

Альфонсо лишь сдержанно кивнул, обходя этого пирата, и забросил свой драгоценный дипломат на заднее сиденье.

Кожа в салоне «Шевроле» пахла тропическим солнцем, пылью и крепким табаком.

Эктор прыгнул за руль. Он даже не стал дожидаться, пока хирург захлопнет тяжелую дверь. Вишневый монстр взвизгнул стертыми покрышками и сорвался с места, оставляя позади опешивших советских техников.

Кубинец рулил одной левой рукой. Правой он виртуозно, вслепую, выудил откуда-то из-под сиденья пузатую бутылку темного, ничем не маркированного рома.

Зубами вытащил деревянную пробку, сплюнул ее на пол и сделал огромный, жадный глоток прямо из горла. Кадык на его смуглой шее дернулся.

— Будешь, док? — Эктор небрежно протянул бутылку Альфонсо, даже не глядя на дорогу. Машину швыряло по узкому шоссе среди пальм. — Смывает московскую серость лучше любого мыла. Настоящий аньехо. Домашний. Дикий.

Альфонсо принял прохладное стекло. Трикстер внутри него радостно оскалился, вдыхая этот воздух свободы. Он сделал щедрый глоток.

Жидкость обдала горло жидким огнем, оставляя послевкусие жженого сахарного тростника, патоки и абсолютной анархии.

— Хорошая анестезия, Эктор, — усмехнулся хирург, утирая губы тыльной стороной ладони.

— Здесь без нее нельзя, компанеро, — кубинец забрал бутылку, снова приложился и зажал ее между колен.

Он крутанул огромный руль, чудом разъехавшись со встречным военным грузовиком. Грохот клаксона мгновенно потонул во встречном горячем ветре.

— Это Куба, док. Здесь все не так, как у вас там, в снегах и кабинетах. Ваши начальники в серых костюмах думают, что привезли сюда свои правила. Марксизм, Ленинизм, планы партии… Хрен там плавал!

Эктор хрипло расхохотался. Золотой клык ярко блеснул в лучах заходящего солнца.

— Остров живет кровью, ромом и румбой. Здесь под каждым портретом Маркса втайне стоит алтарь древних духов Оришас.

Кубинец сделал еще один длинный глоток, не сбавляя скорости на крутом повороте.

— Люди улыбаются тебе днем, кричат «Вива Фидель», а ночью режут глотки из-за косого взгляда на чужую женщину. Жара плавит мозги, док. Кровь кипит. Страсти здесь такие, что никакая партийная дисциплина не удержит.

Машина с ревом вылетела на знаменитую набережную Малекон. В открытые окна ударил соленый, тяжелый бриз. Океан разбивался о каменный парапет высокими пенными волнами.

— Твой

Водитель бросил на Альфонсо быстрый, оценивающий взгляд своих черных, блестящих как спелые маслины глаз.

— А теперь вот прилетел ты. Молодой лев из столицы. Старик сказал, что твои руки стоят больше, чем весь золотой запас нашей маленькой республики. Надеюсь, ты умеешь резать не только в стерильных белых залах, док. Потому что там, куда мы едем, будет очень жарко. И очень грязно.

Альфонсо сделал еще один тягучий, медленный глоток.

Огненный ром прокатился по венам, окончательно пробуждая внутри хищника. Того самого заморского дьявола, который чувствовал себя в этой душной тропической ночи так же естественно, как ночные твари в своей стихии.

Гавана за окном стремительно погружалась во мрак. Солнце рухнуло за горизонт, окрасив воды океана в густой, почти черный, багровый цвет. Цвет запекшейся крови.

Город начал дышать. Тяжело. Страстно.

Из распахнутых дверей ветхих колониальных баров выплескивались синкопированные, рваные ритмы румбы. Запах жареного мяса, сладких духов, океанской соли и гниющих фруктов смешивался в один одурманивающий, первобытный коктейль.

На узких тротуарах в свете желтых фонарей мелькали смуглые женские бедра, обтянутые дешевым, но кричащим шелком. Женщины провожали ревущий «Шевроле» долгими, откровенными взглядами, сулящими грех и забвение до самого утра.

Альфонсо опустил бутылку на кожаное сиденье. Его фиалковые глаза, потемневшие от наступающей ночи, хищно блеснули.

— Красивая клетка, Эктор, — бархатный баритон хирурга легко перекрыл рев старого мотора. — И как много в ней кипящей жизни, аж диву даёшься. Но Исай не стал бы выдергивать меня из Москвы спецрейсом ради аппендицита у местного парторга.

Он вальяжно закинул ногу на ногу, привычным жестом поглаживая холодный замок своего дипломата.

— Кто лежит на столе, Мачете? Кого мы собираемся вытаскивать с того света в этой тропической грязи?

Кубинец вдруг перестал скалиться. Его темное, изрезанное шрамами лицо мгновенно окаменело. Он бросил быстрый, нервный взгляд в зеркало заднего вида, словно проверяя, не преследуют ли их невидимые духи.

— Человек, который думал, что он бессмертен, док, — хрипло отозвался Эктор. В его низком басе прорезались нотки первобытного, суеверного страха. — Он перешел дорогу не тем людям. И, по правде говоря, выпил слишком много чужой крови.

«Шевроле» резко свернул с освещенного Малекона в темный, как пасть хищника, район Ведадо. Огромные кроны баньянов сомкнулись над дорогой, наглухо блокируя лунный свет.

— Местные говорят, он заключил сделку с темными силами, — кубинец понизил голос до мистического полушепота. — Ему всадили пули почти в упор. Разворотили всю грудину. Обычный человек истек бы кровью за пять минут. А этот… дышит. Хрипит, пускает кровавые пузыри, но отказывается дохнуть.

Эктор снова схватил бутылку и сделал судорожный глоток, словно пытаясь смыть липкий страх.

— Наши столичные врачи отказались его резать. Сказали, его раны прокляты, и смерть уже стоит у него за спиной. Исай послал их всех к дьяволу. Он сказал, что у него есть сын. Человек с холодными, как золингеновская сталь, руками, который не верит ни в Бога, ни в Оришас.

Альфонсо лишь криво, высокомерно усмехнулся.

Сказки про бессмертных кровопийц и темные проклятия его ничуть не пугали. В его жестоком мире существовала только анатомия. Разорванные сосуды, раздробленные кости и время, которое всегда работает против хирурга. Он привык отбирать добычу у смерти на ее собственной территории.

— Скажи, чтобы готовили много шелка, сильного света и льда, — совершенно спокойно, с ледяным аристократическим превосходством произнес Альфонсо, глядя, как фары выхватывают из темноты джунглей высокие, увитые плющом кованые ворота. — Я заставлю этого ублюдка жить. Даже если ради этого мне придется зашивать его сердце прямо в аду.

Тяжелые створки ворот со скрипом поползли в стороны, впуская вишневый автомобиль на территорию скрытой, погруженной во мрак виллы.

Вишневый «Шевроле» с хрустом затормозил на коралловом гравии. Старая колониальная вилла вынырнула из темноты джунглей, окончательно сдавшись под натиском тропиков. Воздух здесь был густым, пах перезрелыми манго, ночным жасмином и океаном.

А еще — железом. Альфонсо уловил резкий запах свежей крови еще до того, как толкнул массивную дубовую дверь.

В огромном зале с осыпающимися фресками слепил агрессивный свет. Армейские генераторы надрывно питали гирлянду прожекторов. Их лучи сходились в центре, на старинном бильярдном столе, где лежал человек. Потолочные вентиляторы бесполезно рубили прокуренный воздух.

Исай ждал у самого стола. Годы на Кубе выковали из него абсолютный монолит. В безупречно чистом белом льняном костюме он спокойно пускал к потолку кольца сигарного дыма. Увидев сына, он не сдвинулся с места, лишь окинул его тяжелым, расчетливым взглядом. Никаких объятий. Хищники так не здороваются.

— Ты не потерял хватку в своих московских кабинетах, Ал, — ровно произнес отец. — Самолет сел сорок минут назад.

— Гаванские пробки оказались не страшнее партийных собраний, — расслабленно отозвался хирург.

Он прошел через зал, игнорируя вооруженных кубинских наемников. Они жались по темным углам, нервно перехватывая потертые автоматы. Дипломат с мягким стуком опустился на стул. Звонко щелкнули замки.

Альфонсо приблизился к импровизированному операционному столу, и насмешливая улыбка сменилась ледяной концентрацией.

На грубом брезенте лежал крупный, жилистый мужчина. Картечь вошла кучно, превратив правую сторону его грудной клетки и живот в кровавое месиво. Темно-алая кровь густо пропитала ткань, тяжелыми каплями срываясь на мраморный пол. Человек был на грани — его дыхание срывалось на влажный, булькающий хрип, характерный для пробитого легкого.

— Ему всадили заряд из дробовика почти в упор, — Исай стряхнул пепел прямо под ноги. — Местные решили переделить портовые доки. Думали, что убрали конкурента. Но этот сукин сын слишком упрям, чтобы сдохнуть быстро.

Исай шагнул ближе, его голос лязгнул металлом:

— Это Сесар. Он держит половину теневого транзита на побережье. Если он умрет на этом столе, Ал, его люди решат, что это я его добил. Они сожгут виллу вместе с нами, и никакая охрана не поможет. Мне нужно, чтобы он жил и помнил, кто вытащил его с того света.

Ал молча закатал рукава идеальной сорочки. В его глазах не было ни страха перед местными картелями, ни паники от вида развороченной грудины. Только холодный азарт хирурга, перед которым поставили хирургическую задачу на грани невозможного.

— Значит, заставим его дышать, пока его люди не остынут, — ровно ответил Альфонсо, натягивая тонкие перчатки. — Эктор! Мне нужно ведро кипятка,

Золингеновская сталь хищно сверкнула под светом армейских ламп.

Эктор с грохотом опустил на мраморный пол эмалированное ведро, от которого поднимался густой пар. В его руках позвякивали бутылки с дешевым ромом и моток прозрачного резинового шланга — судя по характерному запаху, срезанного прямо с автомобильного карбюратора.

Альфонсо не обратил внимания на технические ароматы. Он щедро плеснул чистый спирт на ладони, тщательно растирая его по хирургическим перчаткам, и шагнул вплотную к бильярдному столу.

Дыхание Сесара превратилось в прерывистый, свистящий клекот. Правая половина его широкой груди неестественно раздулась и замерла, в то время как левая судорожно пыталась втянуть воздух. Вены на бычьей шее вздулись толстыми багровыми жгутами, а кожа приобрела пугающий синюшный оттенок.

— Напряженный пневмоторакс, — абсолютно ровно, без капли эмоций констатировал хирург. Его длинные пальцы быстро и жестко прошлись по ребрам пациента, нащупывая нужный межреберный промежуток. — Воздух скапливается в плевральной полости под давлением. Еще минута, и он раздавит сердце. Эктор, плесни рома в пустую бутылку на два пальца.

В руке Альфонсо хищно блеснул безупречный золингеновский скальпель. Короткое, безжалостное и математически выверенное движение по среднеподмышечной линии. Сесар дернулся, глухо зарычав сквозь спасительное забытье.

Хирург отбросил лезвие и, не теряя ни секунды, ввел указательный палец прямо в разрез, тупым способом прорывая плевру. По огромному залу виллы разнесся резкий, влажный звук выходящего под огромным давлением воздуха вперемешку с темной кровью. Давление в грудной клетке резко упало.

— Шланг! — скомандовал Альфонсо. Вставив один конец резиновой трубки глубоко в грудную полость авторитета, он бросил второй Эктору. — Опусти в бутылку с ромом. Срез трубки должен быть под жидкостью. Это простейший клапан. Воздух будет выходить из легкого, но ром не даст ему вернуться обратно. Держи крепко и не смей опрокидывать, иначе убьешь его.

Кубинец вцепился в горлышко стеклянной тары так, словно это была святая реликвия. В желтоватой жидкости немедленно забурлили кровавые пузыри — импровизированный подводный дренаж заработал безупречно. Хрипы Сесара стали ровнее и глубже, синюшность на его лице начала медленно отступать, уступая место мертвенной бледности кровопотери.

Но главная проблема оставалась нерешенной. Развороченная картечью грудина продолжала сочиться кровью, заливая брезент.

Альфонсо склонился над раной. Никакой суеты или лишних движений. Его руки мелькали под ослепительным светом армейских прожекторов с пугающей, машинной точностью. Он методично расширял раневые каналы, извлекая деформированные свинцовые шарики и сбрасывая их со звоном в металлическую миску.

— Зажим, — хирург вслепую протянул руку.

Исай, ни слова не говоря, вложил в нее матовый стальной инструмент. В этот момент всемогущий теневой делец Кубы превратился в идеального, беспрекословного ассистента, понимающего сына с полужеста.

Металл коротко лязгнул, пережимая порванную межреберную артерию. Затем еще раз. И еще. Кровотечение из магистральных сосудов было остановлено. Альфонсо взял иглодержатель с тончайшей шелковой нитью. Он сшивал разорванные мышцы и фасции так, как большинство советских светил не смогли бы сделать в идеальных условиях образцовой клиники.

Пот заливал глаза, тонкая сорочка промокла насквозь от удушающей тропической жары и колоссального напряжения, но пальцы не дрогнули ни разу. Спустя полтора часа ювелирной работы последняя дробина глухо стукнулась о дно эмалированной миски, а края страшной раны были аккуратно стянуты ровными, плотными швами.

Альфонсо медленно выпрямился, тяжело выдохнул сквозь стиснутые зубы и стянул с рук окровавленные перчатки, бросив их на стол.

— Жить будет, — его баритон звучал глухо от усталости, но в нем звенела сталь абсолютного триумфа. — Дренаж не вынимать двое суток. Следить за тем, чтобы бутылка всегда стояла ниже уровня груди. Завтра начать колоть антибиотики лошадиными дозами, иначе тропическая инфекция сожрет его быстрее, чем пули конкурентов.

Исай медленно кивнул, глядя на ровно вздымающуюся грудь спасенного контрабандиста. В его глазах читалось глубокое, мрачное удовлетворение человека, чья ставка только что с блеском сыграла.

Ночная прохлада открытой террасы казалась настоящим благословением после душного, пропитанного кровью и спиртом пекла импровизированной операционной.

Альфонсо стоял у массивной каменной раковины, пустив ледяную воду на полную мощность. Густая, розовая пена стекала с его длинных пальцев, исчезая в сливе вместе с запахом чужой смерти. Он плеснул водой в лицо, смывая липкий пот, и набросил на плечи чистую рубашку, которую заботливо оставил на плетеном стуле Эктор.

Пальцы хирурга привычно выудили из резной деревянной коробки на столе толстую гаванскую сигару. Щелчок зажигалки — и терпкий, тяжелый дым смешался с соленым ароматом океанского бриза и цветущего жасмина.

Позади тихо скрипнула половица. Исай вышел из полумрака зала, держа в руках два тяжелых хрустальных стакана с темным ромом. Его белый костюм оставался все таким же безупречным.

— За Сесара можешь не волноваться, — голос отца звучал ровно и деловито. — Мои люди глаз с него не спустят. Утром перевезем его в надежное место.

Альфонсо принял стакан, но пить не стал. Его фиалковые глаза, холодные и проницательные, впились в лицо отца.

— Не держи меня за идиота, Исай, — баритон хирурга лязгнул золингеновской сталью. — Ты не стал бы поднимать правительственный борт и выдергивать меня из Москвы ради портового бандита. Сесар — это просто пыль на ботинках. Разминка перед настоящим делом.

Исай усмехнулся. В этой короткой усмешке скользнула искренняя, хищная гордость за сына. Он сделал глоток и облокотился на каменный парапет, глядя на темные, накатывающие на берег волны.

— Ты прав, Ал. Сесар — это просто побочный заработок. Способ держать местных цепных псов на коротком поводке и обеспечить нам лояльность в доках, — отец затянулся сигарой, и красный огонек зловеще осветил его резкие черты. — Настоящая причина, по которой ты здесь, находится в строго охраняемой резиденции на другом конце острова.

Альфонсо молча выдохнул сизый дым, ожидая продолжения. Исай умел держать паузу.

— Дочь одного из ключевых министров, — наконец произнес дипломат, и его тон стал предельно жестким. — Девочке через неделю должен исполниться двадцать один год. Но она до него не доживет. У нее сложнейшая патология, что-то с сердечными клапанами и аортой, местные светила даже точный диагноз поставить боятся. Она угасает с каждым днем, буквально задыхается в собственной постели.

Альфонсо прищурился. В нем мгновенно отключился циничный наемник, уступив место гениальному ученому, почуявшему сложнейшую медицинскую задачу.

— Почему не отправили на континент? В Европу?

— Политика, Ал. Остров в изоляции, министр под плотным

Отец повернулся к Альфонсо, и в его взгляде читался голый, безжалостный расчет крупного игрока, привыкшего двигать живыми людьми по шахматной доске.

— Местные профессора отказываются ее резать. Знают, что если юная сеньорита умрет у них на столе, обезумевший от горя министр поставит их к стенке без суда и следствия. А мне нужно, чтобы она выжила. И чтобы спас ее именно мой сын.

— Хочешь заработать дипломатический капитал на чужом горе? — криво усмехнулся Альфонсо, стряхивая пепел в темноту сада.

— Я хочу получить абсолютное влияние в регионе, — поправил Исай ледяным тоном. — Если ты вытащишь его дочь с того света, этот министр будет есть у меня с рук. Мы получим такие рычаги влияния, какие не снились ни одному послу. Нам откроются все двери, все порты и все финансовые потоки. Поэтому ставки максимальны, Ал. Твои руки против ее смерти. И проиграть эту партию мы не имеем права.

Хирург посмотрел на свои длинные пальцы, только что зашившие разорванного в клочья человека, затем перевел взгляд на отца и сделал медленный, обжигающий глоток рома. Игра явно стоила свеч.

Глава 8

Резиденция министра утопала в душной, ядовитой роскоши тропиков.

За высокими коваными воротами не было ни гаванской грязи, ни шума бедных кварталов. Только идеально подстриженные газоны, редкие виды орхидей и тяжелая, звенящая тишина. Ее нарушал лишь хруст белой крошки под колесами правительственного автомобиля. Исай остался внизу, в прохладной гостиной с бокалом рома, предоставив сыну солировать в этой партии.

Ал шел по широкой мраморной лестнице следом за грузным, потеющим от нервного напряжения хозяином дома. Министр непрерывно промокал лоб шелковым платком и сбивающимся голосом бормотал извинения за спертый воздух — местный консилиум строго запретил открывать окна, опасаясь сквозняков.

Тяжелые двери из красного дерева распахнулись, впуская гостя в полумрак огромной спальни.

Внутри пахло эфиром, увядающими лилиями и обреченностью. На колоссальной кровати под легким балдахином лежала девушка. Инесия. Ей оставалась всего неделя до двадцать первого дня рождения, но бледность ее кожи практически сливалась с белоснежным батистом подушек. Темные, влажные от пота волосы разметались по постели, а изящные пальцы судорожно комкали край шелкового одеяла. Она тяжело, с пугающим присвистом хватала ртом воздух, словно выброшенная на раскаленный песок рыба.

Местные светила, жавшиеся в углах комнаты, притихли под ледяным, препарирующим взглядом Змия.

Он не стал слушать их сбивчивые доклады на испанском. Оставив дипломат на туалетном столике, хирург неспешно подошел к кровати. И в эту секунду маска холодного, надменного циника бесследно исчезла. На смену ей пришла обволакивающая, бархатная мягкость. Альфонсо был не просто гениальным врачом. Он был мужчиной, умеющим очаровывать одним лишь взглядом, даже если женщина перед ним балансировала на самом краю пропасти.

Ал вальяжно опустился на край кровати, мягко, но уверенно перехватывая тонкое, холодное запястье Инесии. Девушка испуганно распахнула огромные, потемневшие от мучительной боли карие глаза.

— Добрый вечер, сеньорита, — его баритон зазвучал низко, гипнотически успокаивающе. Пальцы хирурга не просто нащупали пульс — они нежно, почти интимно погладили бархатистую кожу ее руки. — Ваш отец сказал, что вы больны. Но он забыл упомянуть, что прячет в этой башне самую красивую девушку во всей Гаване. Это просто преступление.

Поразительно, но под его долгим, откровенно мужским взглядом Инесия перестала судорожно хватать воздух. На ее мертвенно-бледных щеках проступил едва заметный, робкий румянец смущения. Ритм пульса под пальцами Змия, до этого рваный и панический, начал медленно выравниваться. Природный магнетизм русского врача работал лучше любого химического транквилизатора.

— Вы… тот самый хирург из Москвы? — едва слышно, с трудом выдохнула она, не отрывая взгляда от его фиалковых глаз.

— Я тот, кто вернет вам возможность танцевать на вашем дне рождения, — Ал одарил ее той самой фирменной, хулиганской полуулыбкой. — Разрешите?

Он извлек из кармана стетоскоп. Никакой резкости или больничной сухости. Его движения были плавными, уверенными и дразняще осторожными. Он аккуратно расстегнул пару верхних пуговиц ее ночной сорочки, позволяя холодному металлу коснуться острых ключиц. Альфонсо чуть склонился над ней, и Инесия почувствовала терпкий аромат его дорогого одеколона, перебивший тошный запах лекарств.

Хирург внимательно вслушивался в работу ее сердца, не переставая смотреть ей прямо в глаза и излучая абсолютную, несокрушимую уверенность. Но за ширмой обаятельного нахала сейчас на пределе возможностей работал холодный разум диагноста.

Грубый, скребущий систолический шум. Тяжелый диастолический свист. Сердце работало на износ, пытаясь протолкнуть кровь через деформированный аортальный клапан. Створки превратились в плотную, нерабочую ловушку. Ресурс сердечной мышцы был исчерпан почти полностью. Счет шел на дни.

Ал медленно убрал стетоскоп и аккуратно, почти ласково застегнул пуговицы на ее груди, задержав пальцы на гладком шелке чуть дольше положенного.

— Все очень просто, Инесия. Ваше сердце слишком горячее для этого скучного мира, и ему стало тесно, — он мягко сжал ее ладонь и поднес к своим губам, оставив невесомый, изящный поцелуй на костяшках пальцев. — Отдыхайте. Я обещаю, что мы это исправим.

Девушка слабо улыбнулась, прикрывая глаза. Впервые за долгие недели в ее утонченных чертах не было липкого страха. Змий поднялся, и его лицо мгновенно окаменело, превратившись в безжалостную маску. Он перевел взгляд на стоящего в дверях бледного министра и коротко, жестко кивнул в сторону коридора.

Тяжелые створки из красного дерева сомкнулись за спиной хирурга, глухо отсекая спертый воздух спальни. В просторном коридоре, украшенном старинными гобеленами, повисла звенящая тишина. Местные профессора вышли следом, пряча глаза и нервно перешептываясь, но Ал даже не удостоил их взглядом.

Он молча спустился по широкой мраморной лестнице в гостиную, где его уже ждали.

Исай вальяжно сидел в глубоком кожаном кресле, медленно покачивая бокал с ромом. Министр же мерил шагами персидский ковер, напоминая загнанного в угол тяжеловесного быка. Увидев русского врача, он резко остановился, судорожно сминая в кулаке влажный шелковый платок.

Ал не стал начинать с утешений. Он подошел к массивному хрустальному графину на столике, плеснул себе на два пальца крепкого тростникового пойла и сделал медленный, обжигающий глоток. Его фиалковые глаза потемнели, превратившись в два куска непроницаемого льда.

— Вашу дочь убивает не болезнь, господин министр. Ее убивает трусость

Министр тяжело осел на край дивана. Его лицо приобрело землистый оттенок.

— Вы… вы сказали ей, что сможете это исправить. Вы дали ей надежду! — в его голосе смешались ярость и абсолютно беспомощное отчаяние отца.

— Я никогда не бросаю слов на ветер, особенно когда разговариваю с красивыми женщинами, — Ал усмехнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла. Только хищный, звериный оскал человека, берущего власть в свои руки. — Я прооперирую Инесию. Но с этой секунды правила меняются. Мне нужна Национальная клиника. Целое крыло, полностью освобожденное от посторонних. Никакой бюрократии, никаких консилиумов с местными коновалами. Они даже близко не подойдут к операционной.

Змий сделал шаг к министру, нависая над ним и подавляя своей несокрушимой, хищной харизмой.

— Моим ассистентом будет только тот человек, которого выберу я. Медсестер я отберу лично. Охрану обеспечит мой отец. Если вы согласны отдать жизнь вашей дочери в мои руки — вы отдаете мне абсолютный контроль.

Исай в кресле чуть заметно кивнул, пуская к потолку сизое кольцо дыма. Партия разыгрывалась как по нотам. Министр, раздавленный непререкаемым авторитетом Змия, судорожно сглотнул и дал согласие, махнув рукой. Он был готов отдать весь остров, лишь бы его девочка снова смогла дышать.

Но самое страшное было впереди. Ал отошел к огромному окну, за которым густела тропическая ночь, и повернулся к мужчинам.

— А теперь о том, как именно я буду ее спасать, — голос хирурга стал тихим, но от этого ледяного спокойствия у хозяина дома по спине побежали мурашки. — Искусственного кровообращения на Кубе нет. Аппараты сюда не завозят. Чтобы вскрыть аорту и вырезать окаменевший клапан, мне нужно абсолютно сухое, обескровленное сердце.

Министр непонимающе заморгал, переводя взгляд с Ала на Исая.

— Что это значит? — хрипло спросил он.

— Это значит, господин министр, что я убью вашу дочь, — ровно произнес Ал. Звон льда в его стакане прозвучал оглушительно громко. — Мы погрузим Инесию в ванну со льдом. Экстремальная гипотермия. Я охлажу ее тело до двадцати шести градусов, чтобы замедлить метаболизм и защитить мозг от кислородного голодания. А затем я полностью пережму все сосуды и остановлю ее сердце.

В гостиной повисла мертвая, удушающая тишина. Местные врачи в коридоре начали истово креститься. Лицо министра перекосило от неподдельного ужаса.

— Остановите… сердце? — выдохнул он, хватаясь за воротник своей дорогой рубашки. — Вы заморозите ее и убьете⁈ Да это безумие! Это самоубийство!

— Это гениальность, сеньор, — жестко оборвал его хирург, ставя стакан на стол с громким стуком. — При комнатной температуре мозг умирает за пять минут. Во льду у меня будет ровно двадцать минут. За эти двадцать минут я вскрою грудную клетку, остановлю мотор, вырежу мертвый клапан и вошью новый, который Исай уже достал по своим каналам. А затем я сошью аорту и запущу сердце Инесии заново. И если моя рука дрогнет хотя бы на миллиметр, или я не уложусь в таймер — вы похороните ее прямо в операционной.

Ал подошел к Исаю, забрал из резной коробки толстую сигару и неспешно прикурил, позволяя информации осесть в воспаленном мозгу министра. Дьявольский план был озвучен. Змий не просто бросал вызов смерти, он собирался сыграть с ней в рулетку на ее же территории, используя лед под палящим солнцем Гаваны. И выбора у убитого горем отца больше не оставалось.

Ал неслышно притворил за собой тяжелые двери гостиной, оставляя отца наедине с жертвой. Исай уже плел свою невидимую, липкую паутину, мастерски играя на отчаянии министра. Дипломат поглощал чиновника целиком, подливая ему ром и вкрадчиво, гипнотически объясняя политические выгоды их союза, гарантируя себе абсолютную власть в этом регионе.

А хирургу нужен был воздух.

Он вышел на каменное крыльцо резиденции, с хрустом разминая затекшие плечи. Влажный ночной зной мгновенно облепил тело, но после стерильного, пропитанного смертью полумрака спальни Инесии этот тяжелый тропический воздух казался живой водой.

Эктор дремал на капоте своего вишневого «Шевроле», надвинув соломенную шляпу на глаза. Услышав уверенные шаги Змия, кубинец мгновенно встрепенулся.

— В город, Мачете, — бросил Ал, забираясь на разогретое кожаное сиденье. — В самое пекло. Мне нужно смыть с себя этот запах увядания.

Старый мотор взревел глубоким басом, и машина вырвалась за кованые ворота, оставляя позади мертвую тишину правительственного квартала. Гавана поглотила их мгновенно, обрушившись шквалом звуков, запахов и красок.

Змий полностью опустил стекло, вдыхая этот первобытный хаос полной грудью. Город пульсировал, как огромное, разгоряченное сердце. Вдоль набережной Малекон океанские волны с первобытным грохотом разбивались о каменный парапет, обдавая тротуар солеными брызгами. Старые колониальные здания с облупившейся краской и роскошной лепниной нависали над узкими улочками, словно декорации к безумному спектаклю о пороке и страсти.

Машина свернула вглубь Старой Гаваны. Из распахнутых дверей бесчисленных кантин и баров прямо на мостовую выплескивался желтый свет фонарей, густой сигарный дым и рваный, заставляющий кровь закипать ритм барабанов конга.

— Тормози здесь, — приказал хирург, приметив особенно шумное заведение, откуда доносился невероятно глубокий женский вокал и звон бокалов.

Ал вышел в душную кубинскую ночь. Он был абсолютно в своей стихии. Высокий, породистый, с хищной грацией заморского дьявола, он моментально притягивал взгляды. Белоснежная рубашка, расстегнутая на пару пуговиц, небрежно перекинутый через плечо пиджак и уверенная, вальяжная походка человека, привыкшего брать от жизни только самое лучшее.

Бар встретил его густым маревом, в котором смешались запахи терпкого табака, сладкой пудры и крепкого тростникового самогона. В центре зала, прямо на расчищенном пятачке скрипучего деревянного пола, танцевали.

Взгляд Ала безошибочно выхватил из толпы ее.

Высокая, невероятно гибкая мулатка с кожей цвета горького шоколада двигалась в центре круга так, словно музыка струилась прямо по ее венам. На ней было кричаще-красное, почти ничего не скрывающее платье, которое подчеркивало каждый изгиб ее точеного, налитого дикой силой тела. Ее бедра выписывали немыслимые, завораживающие восьмерки, а огромные темные глаза метали молнии.

Змий не стал отсиживаться за столиком в тени. Он прошел прямо к барной стойке, не отрывая прямого, откровенно раздевающего мужского взгляда от танцовщицы. Мулатка перехватила его взгляд. На ее губах заиграла дерзкая, вызывающая улыбка. Она плавно, совершенно по-кошачьи,

— Угостишь даму, сеньор? — ее голос оказался низким, с приятной, будоражащей хрипотцой, а от разгоряченного танцем тела исходил дурманящий аромат мускуса и корицы.

— Только если дама пообещает выпить со мной до дна, — бархатно отозвался Ал, коротким, властным жестом заказывая у бармена два стакана лучшего выдержанного рома.

Он стоял вплотную к ней, наслаждаясь этой искрящейся, чистой энергией жизни. Его сильная рука привычно, с дьявольской уверенностью скользнула на ее обнаженную, влажную от пота талию. Мулатка не отстранилась. Напротив, она чуть подалась вперед, прижимаясь упругой грудью к его рубашке и обдавая лицо хирурга жарким дыханием.

— Ты не похож на туриста. Слишком голодный и холодный взгляд, — промурлыкала она, принимая из его рук стакан и медленно, дразняще проводя ногтем по его груди. — Что ты ищешь в Гаване, блондин?

— Вдохновение, — Ал усмехнулся своей фирменной полуулыбкой, легким звоном чокаясь с ее стаканом. — И, кажется, я его уже нашел.

Огненная жидкость обожгла горло роскошным, густым теплом. Вокруг ревела музыка, стучали каблуки, город сходил с ума от жары и ночных соблазнов, а Змий жадно впитывал в себя эту пульсирующую жизнь. Ему была жизненно необходима эта первобытная ярость, эта бьющая через край страсть, чтобы через несколько дней с холодным, математически выверенным рассудком погрузить хрупкую Инесию в ледяной ад и вырвать ее из лап смерти. И эта роскошная кубинка была идеальным проводником к самому сердцу Острова Свободы.

Мулатка по имени Кармен не просто танцевала — она вела безмолвный диалог с каждым мускулом его тела. В этом задымленном баре, где стены, казалось, потели вместе с людьми, Ал чувствовал себя на своем месте.

Он притянул её ближе, чувствуя, как её ладонь скользнула по его затылку, зарываясь пальцами в платиновые волосы. Кармен пахла тропическим ливнем и желанием. Она наклонилась к его уху, едва касаясь губами мочки, и прошептала так, что по позвоночнику хирурга пробежал электрический разряд:

— В этой части города, блондин, за такой взгляд либо убивают, либо отдаются до рассвета. Ты готов рискнуть?

Змий вместо ответа перехватил её за талию, приподнимая и усаживая прямо на высокую барную стойку среди пустых бокалов. Его руки, знающие каждый нерв и каждый сосуд, скользили по её бедрам, задирая алое платье всё выше.

— Я ставлю на кон жизни каждый день, Кармен, — его голос вибрировал от низких нот. — А сегодня я хочу забрать свой выигрыш.

Он накрыл её губы поцелуем — жадным, глубоким, со вкусом старого рома и вызова. Кармен ответила с яростью дикой кошки, её ноги обхватили его бедра, притягивая вплотную к себе. Вокруг улюлюкали, кто-то хлопал по столу в ритм барабанов, но для них мир сузился до этого пятачка пространства, пропитанного электричеством.

— У меня есть комната наверху, — выдохнула она ему в губы, — где не слышно музыки, но слышно всё остальное.

Поднявшись по скрипучей деревянной лестнице, они оказались в маленькой комнате с распахнутым настежь окном. В него врывался шум Малекона и крики чаек, а лунный свет серебрил старый вентилятор, лениво разгоняющий жар.

Ал не стал тратить время на прелюдии. Он сорвал с себя рубашку, и в полумраке его тренированное тело с парой тонких шрамов выглядело как ожившая античная статуя. Кармен одним движением скинула красное платье, оставаясь абсолютно нагой и прекрасной в своей первобытной наготе.

Их близость была похожа на операцию без анестезии: резкая, острая, на грани боли и высшего наслаждения. Змий брал её с той же властной уверенностью, с какой держал скальпель, подчиняя себе её ритм, её стоны и её тело. Под палящим небом Гаваны, под аккомпанемент далеких барабанов, он выплескивал всё то напряжение, которое накопилось за время перелета и встречи с отцом.

Когда предрассветное небо начало окрашиваться в нежно-розовый цвет, Ал стоял у окна, застегивая запонки. Кармен, разметавшись на влажных простынях, смотрела на него с тихим, почти благоговейным восторгом.

— Ты уходишь? — спросила она.

— У меня свидание со смертью в Национальной клинике, — Змий надел пиджак и бросил на тумбочку пачку долларов, не как плату, а как дань её страсти. — Но я запомню этот вкус, Кармен.

Он спустился вниз, где у входа, прислонившись к верному «Шевроле», его ждал Эктор. Кубинец понимающе ухмыльнулся, глядя на помятый вид хирурга, и протянул ему термос с ледяным соком лайма.

— Поехали, Мачете. Пора строить этих коновалов в клинике. У нас мало времени, чтобы сотворить чудо.

Национальная клиника Гаваны встретила Ала запахом хлорки, плесени и томительного ожидания катастрофы.

В главном холле, под гигантским портретом Че Гевары, выстроилась делегация местных медицинских чинов. Белоснежные накрахмаленные халаты, золотые очки и лица такой важности, будто они только что открыли секрет бессмертия, а не довели молодую девушку до предсмертного хрипа.

Змий вошел в здание, чеканя шаг по кафелю. Вид у него был помятый, но опасно-бодрый. Пиджак перекинут через плечо, в руке — неизменный дипломат, а в глазах — ледяное презрение человека, который только что покинул постель мулатки и не намерен терпеть глупость.

— Буэнос диас, господа коновалы, — бархатно произнес Ал на чистом испанском, даже не замедляя шага. — Я так понимаю, это очередь на эвтаназию? Или вы просто ждете, когда министерская дочка умрет сама, чтобы не портить себе статистику?

Главврач, тучный мужчина с пышными усами, попытался изобразить достоинство:

— Сеньор Змиенко, мы — лучшие специалисты республики! У нас протоколы…

Ал резко остановился, из-за чего вся процессия едва не врезалась друг в друга, как вагоны товарного поезда.

— Протоколы? — Змий медленно подошел к главврачу, заглядывая ему в глаза с пугающей близостью. — Судя по состоянию Инесии, ваши протоколы написаны для ветеринаров среднего звена. От вас пахнет страхом и плохим коньяком, доктор. А мне нужны люди, у которых руки не трясутся даже в эпицентре землетрясения.

Он рывком распахнул двери операционного блока. Внутри было чисто, но технически это был девятнадцатый век.

— Так, — Ал бросил дипломат на стол и обернулся к застывшей толпе. — Начнем естественный отбор. Вы, с усами, — он ткнул пальцем в главврача. — Вы слишком много едите. Лишний вес в операционной — это лишний пот, а лишний пот — это риск сепсиса. Вон отсюда. Идите руководить столовой.

— Но я… — задохнулся от возмущения чиновник.

— Свободен! —

За пять минут Ал превратил «элиту медицины» в кучку обиженных статистов. Из тридцати человек в коридоре осталось пятеро — самые тихие и, судя по испуганным, но цепким взглядам, самые дееспособные.

— О, — Ал остановился перед невысокой медсестрой с суровым лицом и руками, изъеденными антисептиком. — Как зовут, красавица?

— Консуэла, — буркнула она, не отводя взгляда.

— Консуэла, ты выглядишь так, будто можешь задушить гремучую змею голыми руками. Мне это нравится. Будешь моей операционной сестрой. Если подашь мне не тот зажим — я тебя не уволю, я тебя прооперирую лично. Поняла?

— Поняла, — коротко ответила она. В её глазах мелькнула тень уважения.

Змий повернулся к оставшимся.

— А теперь слушайте меня внимательно, дети тропиков. Мы не просто будем резать. Мы будем делать то, от чего ваши учебники загорятся синим пламенем. Мне нужно триста килограммов колотого льда. Настоящего, прозрачного льда, а не той жижи, которую вы кладете в мохито. Мне нужны все запахи спирта в этой больнице и тишина такая, чтобы я слышал, как у пациента в пятках кровь стынет.

Он подошел к окну, глядя на палящее солнце Гаваны.

— Исай! — крикнул он в коридор, где у дверей уже дежурил отец с охраной. — Скажи своим ребятам, чтобы ни одна муха не влетела в это крыло. И если кто-то из этих «специалистов» попытается войти без моего разрешения — стреляй по коленям. Это полезно для дисциплины.

Хирург обернулся к Консуэле и своей новой команде. На его лице снова заиграла дьявольская полуулыбка.

— Ну что, господа? Давайте подготовим ванну для нашей принцессы. Пора заморозить время.

Глава 9

Операционная Национальной клиники преобразилась до неузнаваемости. Посередине кафельного зала, сверкая в лучах бестеневых ламп, стояла длинная стальная ванна, доверху наполненная колотым льдом. От нее исходил густой, тяжелый пар, вступая в сюрреалистичный контраст с тропической жарой за толстыми окнами.

Тяжелые створки разъехались, и санитары осторожно вкатили каталку.

Инесия выглядела совсем крошечной на фоне громоздкой аппаратуры. Ее темные глаза были огромными от неподдельного ужаса. Она дрожала — то ли от ледяного дыхания, исходящего от ванны, то ли от осознания того, что с ней сейчас сделают.

За широким смотровым стеклом под потолком маячила грузная фигура министра. Он вцепился потными ладонями в раму, напоминая раздавленного горем зрителя в театре абсурда. Рядом с ним невозмутимо курил Исай, пуская дым прямо под табличку с запретом на курение.

Ал неспешно подошел к каталке. На нем был идеально сидящий хирургический костюм, маска пока спущена на шею. Никакой спешки. Только абсолютная, обволакивающая уверенность человека, который точно знает, что делает.

— Добро пожаловать на лучший зимний курорт Гаваны, Инесия, — его баритон зазвучал мягко, с легкой хрипотцой, мгновенно отсекая больничную суету.

Хирург склонился над девушкой, и его прохладные, уверенные пальцы бережно коснулись ее щеки. Он умел успокаивать женщин не дешевыми фокусами, а тем самым первобытным чувством безопасности, которое может дать только очень сильный и опытный мужчина. Змий поймал ее панический взгляд и улыбнулся — тепло, почти интимно, словно они были одни во всем мире.

— Я… я боюсь, Ал, — прошептала она пересохшими губами. — Этот лед…

— Лед — наш союзник, красавица. Он остановит время, чтобы я успел починить ваше сердце, — хирург аккуратно поправил прядь ее волос. — Вы просто уснете. Обещаю, вам даже не приснится ничего плохого. А когда проснетесь, у вас будет целая жизнь, чтобы сводить с ума лучших мужчин этого острова.

Инесия слабо улыбнулась, и напряжение в ее худеньком теле немного спало. Она доверилась ему полностью, безоговорочно.

Ал выпрямился, и его лицо моментально окаменело. Он бросил короткий, пронзительный взгляд на смотровое окно. Министр за стеклом нервно сглотнул, судорожно вытирая лоб платком.

— Консуэла, — не повышая голоса, скомандовал Змий. — Подключайте датчики. Начинаем наркоз.

Анестезиолог пустил по венам девушки коктейль препаратов. Инесия глубоко вздохнула, ее веки дрогнули и тяжело опустились. Как только мониторы мерно запищали, фиксируя глубокий сон, Ал кивнул санитарам.

Они бережно, на простынях, перенесли обнаженное тело девушки в стальную ванну. Консуэла немедленно начала засыпать ее сверху слоями колотого льда, оставляя открытыми только операционное поле на груди и лицо.

Кожа Инесии на глазах начала приобретать пугающий, мраморно-белый оттенок. Губы посинели. Термометр, введенный в пищевод, неумолимо отсчитывал падение температуры ядра. Тридцать четыре градуса. Тридцать два.

Ал подошел к стене, нажал кнопку внутренней связи со смотровой и, глядя прямо в побелевшие глаза министра, с издевательской вежливостью произнес:

— Господин министр, не прислоняйтесь так сильно к стеклу, вы его запотеете своим страхом. Если у вас слабые нервы, отец нальет вам рома. То, что вы сейчас увидите, не для слабонервных политиков.

Министр по ту сторону стекла дернулся, словно от пощечины, но глаз не отвел.

— Температура двадцать восемь, — сухо доложила Консуэла. — Пульс сорок. Давление падает.

— Отлично, — Ал вернулся к столу, натягивая тонкие резиновые перчатки. Его голос стал сухим, рубящим, как удары метронома. — Сердце сейчас начнет сбоить. Это нормально. Холод отключает проводимость. Ждем двадцати шести градусов.

Пищеводный датчик показывал стремительное остывание. Двадцать семь. Двадцать шесть и пять. На мониторе привычный ритм начал сменяться хаотичными, широкими волнами. Сердце девушки замерзало, отказываясь работать.

— Двадцать шесть градусов! — крикнула сестра. — Фибрилляция!

— Время, — коротко бросил Змий, бросая взгляд на большие настенные часы. — У меня ровно двадцать минут. Если я не успею — сеньорита останется в этом льду навсегда. Скальпель!

Тяжелая рукоять из великолепной стали легла в его раскрытую ладонь.

Секундная стрелка настенных часов дернулась, начав свой безжалостный отсчет. Двадцать минут. Восемьсот ударов сердца для здорового человека. Для Инесии это была граница между жизнью и абсолютным небытием.

Ал сделал ровный, математически выверенный разрез точно по центру грудины. Кожа, подкожная клетчатка, фасции — сталь расходилась вглубь без единой капли лишней крови. Ледяная ванна сделала свое дело, стянув периферические сосуды.

— Пилу, — коротко бросил хирург.

Консуэла мгновенно вложила в его ладонь тяжелую рукоять хирургической пилы. Резкий, вибрирующий звук разрываемой кости ударил по нервам всем присутствующим, но лицо Ала оставалось непроницаемым.

— Ранорасширитель. Шире. Еще шире. Фиксируй.

Мощный стальной ретрактор со скрипом раздвинул края грудины, открывая доступ к средостению. Ал аккуратно вскрыл перикард — сердечную сумку. Сердце девушки предстало перед ним. Оно билось слабо, хаотично, содрогаясь в мелких судорогах фибрилляции. Орган замерзал.

— Пять минут прошло, — монотонно доложила Консуэла, не сводя глаз с таймера.

— Турникеты на полые вены. Перекрываем приток, — голос Змия звучал как металл.

Его пальцы, длинные и невероятно ловкие, скользнули за сердечную мышцу. Два щелчка мощных зажимов — и верхняя, а затем нижняя полые вены оказались наглухо пережаты. Кровь больше не поступала в сердце.

Оно сделало три тяжелых, судорожных удара, выталкивая из себя последние остатки крови в аорту, и окончательно обмякло, превратившись в пустой мышечный мешок. Линия на кардиомониторе вытянулась в идеальную, звенящую струну. Клиническая смерть наступила официально.

— Зажим на аорту.

Массивный инструмент перекрыл главную магистраль. Циркуляция в теле полностью остановилась.

— Скальпель. Вскрываю аорту.

Ал сделал поперечный надрез чуть выше корня аорты. Никакого фонтана крови не последовало — операционное поле было абсолютно сухим и неподвижным. Хирург развел края сосуда, открывая доступ к клапану.

Картина была катастрофической. Створки, которые должны были быть тонкими и эластичными, превратились в уродливые, сросшиеся между собой бугры, сплошь покрытые желтоватым кальцием. Это был настоящий каменный панцирь.

— Восемь минут, — голос Консуэлы дрогнул, но Ал даже не моргнул.

— Тяжелые кусачки.

Хирург начал безжалостно, но с ювелирной точностью выкусывать мертвую, окаменевшую ткань. Сухой хруст ломающегося кальция эхом разносился по кафельной операционной. Одно неверное движение — и осколок попадет в левый желудочек, откуда вытащить его будет невозможно. Но руки Змия двигались с пугающей, нечеловеческой уверенностью. Он вычистил фиброзное кольцо до идеального состояния.

— Протез. П-образные швы. Быстро.

В его руках оказался сверкающий титаном и пластиком механический клапан. Началась самая ювелирная часть работы. Игла с прочной синтетической нитью замелькала в воздухе с такой скоростью, что за ней было тяжело уследить. Ал накладывал швы по кругу, прошивая ткань Инесии и манжету протеза. Движение кисти, прокол, перехват иглодержателя, следующий прокол. Никакой суеты, только чистая, концентрированная гениальность мышечной памяти.

— Четырнадцать минут. Ал, мы на пределе гипоксии мозга…

— Я знаю, — сквозь стиснутые зубы процедил хирург. — Опускаю протез. Завязываю узлы.

Он сбросил искусственный клапан по нитям точно в посадочное место и начал вязать хирургические узлы. Шесть, восемь, десять узлов подряд. Механическое сердце встало намертво.

— Нить для аорты! Шьем непрерывным. Семнадцать минут.

Он сшивал стенки аорты, стягивая разрез. Мозг девушки находился без кислорода уже критическое время. Каждая лишняя секунда грозила превратить ее в овощ даже в случае успешного запуска сердца. Ал сделал последний стежок, намертво затягивая узел.

— Девятнадцать минут. Снимаю зажимы! Сначала вены!

Металлические губки турникетов разомкнулись. Темная, густая венозная кровь хлынула в правое предсердие, заполняя пустые камеры сердца.

— Снимаю с аорты!

Кровоток восстановился. Но сердце молчало. Оно было слишком холодным, слишком истерзанным, чтобы завестись самостоятельно. Инесия оставалась мертвой.

За стеклом министр с глухим стоном сполз по стене, закрыв лицо руками. Даже Исай перестал курить, подавшись вперед.

— Температура двадцать семь, — голос Консуэлы сорвался на панический шепот. — Асистолия. Она не возвращается.

— Рано хоронишь, Консуэла. Теплый физраствор в полость перикарда! Живо! — скомандовал Змий.

Медсестра щедро вылила подогретый раствор прямо в раскрытую грудную клетку, согревая сердечную мышцу снаружи. Ал не стал ждать аппаратуру. Он просунул обе руки в грудную полость, мягко, но крепко обхватил холодное сердце Инесии и начал прямой массаж.

Сжатие. Расслабление. Сжатие. Расслабление.

Он буквально заставлял кровь бежать по ее венам, проталкивая ее через новый, звонко щелкающий механический клапан.

— Давай же, красавица… Ты обещала мне потанцевать, — едва слышно, яростно прошептал Ал, не прекращая ритмичных движений. — Заводись.

Тишина в операционной была абсолютной. Только влажный звук массажа и монотонный, сводящий с ума писк монитора, выводящего прямую линию.

Ал остановил руки на секунду.

И вдруг под его длинными пальцами, покрытыми кровью и ледяной водой, что-то едва заметно дрогнуло. Робкий, слабый спазм. А затем еще один.

Кардиомонитор издал короткий, рваный звук. Кривая линия дернулась вверх.

Сердечная мышца сократилась сама. Затем последовал второй удар, уже более уверенный. Механический клапан внутри издал четкий, звонкий металлический щелчок, пропуская струю горячей крови в аорту. Линия на мониторе выровнялась, переходя в стабильный, самостоятельный синусовый ритм.

— Давление восемьдесят на пятьдесят… растет! — Консуэла смотрела на экран огромными, блестящими от слез глазами. — Ал… она жива. Боже милостивый, она жива!

Хирург медленно убрал руки из ее груди. Его спина была насквозь мокрой от напряжения, а под маской блуждала усталая, но абсолютно хищная улыбка победителя, только что разорвавшего контракт со смертью. Он поднял взгляд на смотровое окно.

Министр стоял, прижавшись лбом к запотевшему стеклу, и беззвучно рыдал. Исай медленно поднял свой бокал с ромом, салютуя сыну. Куба была у них в кармане.

Тяжелые створки операционной разъехались с глухим шипением пневматики, выпуская в душный коридор облако холодного пара и едкий запах спирта.

Ал перешагнул порог. Он на ходу стянул влажную медицинскую маску и небрежно бросил ее в урну. Его хирургический костюм потемнел от пота, платиновые волосы прилипли ко лбу, но осанка оставалась безупречно прямой. В каждом его движении сквозила ледяная, абсолютная уверенность хищника, только что вырвавшего добычу из пасти самой смерти.

В коридоре царила гробовая тишина. Местные светила медицины, изгнанные им несколько часов назад, жались к крашеным стенам. Они ждали трагедии. Ждали, что этот наглый русский выйдет с опущенной головой и объявит о гибели дочери министра, расписавшись в собственном бессилии.

Главврач, нервно теребя пуговицу халата, сделал нерешительный шаг вперед.

— Сеньор Змиенко… — его голос предательски дрогнул. — Мы видели прямую линию на мониторе. Консилиум полагает, что…

— Консилиум может засунуть свои полагания в архив, доктор, — бархатный, уставший, но пропитанный ядовитым сарказмом баритон Змия разрезал тишину коридора. — Девочка согревается. Титановый клапан щелкает, как швейцарские часы. Гемодинамика стабильна. Если ваши санитары не уронят ее при переводе в реанимацию, через неделю она будет танцевать.

Толпа врачей синхронно, шумно выдохнула. Кто-то тихо ахнул, кто-то размашисто перекрестился. Главврач побледнел, окончательно осознав, что этот русский дьявол сотворил невозможное и навсегда растоптал их профессиональный авторитет.

В этот момент двери смотровой распахнулись. В коридор

Он бросился к хирургу, судорожно хватая его за руки своими потными, дрожащими ладонями.

— Ал… сеньор Змиенко! Моя девочка… она дышит! Я видел, как забилось ее сердце! — голос чиновника срывался на отчаянный, счастливый хрип. — Вы сотворили чудо! Просите что хотите! Любые деньги, любые привилегии! Я ваш должник до конца своих дней!

Ал мягко, но непреклонно высвободил свои руки. Никакого пафоса, только обаятельная, уверенная снисходительность человека, знающего себе цену. Его мужская харизма и колоссальный жизненный опыт работали безупречно — он умел держать нужную дистанцию даже в моменты чужого триумфа, легко управляя эмоциями окружающих.

— Чудеса оставим церкви, господин министр. Это просто чистая анатомия и немного наглости, — хирург чуть заметно улыбнулся своей фирменной полуулыбкой. — Ваша дочь оказалась настоящим бойцом. Поберегите деньги для ее приданого. А что касается долгов… уверен, мой отец найдет способ конвертировать вашу благодарность во что-то крайне полезное для наших стран.

Он перевел взгляд поверх плеча министра. В дверях смотровой стоял Исай. Белоснежный костюм, неизменная гаванская сигара в зубах и холодный, одобрительный блеск в глазах. Теневой владыка получил свой главный козырь. Партия была разыграна идеально, и теперь весь этот тропический регион лежал у его ног.

Змий коротко кивнул отцу, затем повернулся к остолбеневшим кубинским врачам.

— Консуэла останется старшей сестрой в реанимации. Если я узнаю, что кто-то из вас изменил мои назначения хотя бы на миллиграмм… — фиалковые глаза Ала сузились, источая тихую, но абсолютно неиллюзорную угрозу, — вы пожалеете, что не родились пациентами.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошел по длинному коридору прочь от суеты. Ему был жизненно необходим крепчайший черный кофе, душ и, возможно, еще пара часов в той самой тесной комнатке с распахнутым окном и горячей мулаткой, чтобы окончательно выгнать из крови холод чужой смерти.

Кабинет главврача Национальной клиники был пропитан запахом старой кожи, дешевой хлорки и тяжелым ароматом номенклатурной власти. Массивный дубовый стол, портреты вождей революции на стенах и плотные портьеры, наглухо закрывающие окна от тропического зноя.

Исай вошел первым, по-хозяйски распахнув дверь. Главврач, семенивший следом, попытался было прошмыгнуть в собственную вотчину, но столкнулся с немигающим, тяжелым взглядом русского теневого дипломата.

— Погуляйте, доктор. Выпейте валерьянки, — ровно, но с таким металлом в голосе бросил Исай, что у кубинца подкосились ноги. — И проследите, чтобы нам никто не мешал. Вообще никто.

Дверь захлопнулась прямо перед носом опешившего начальника больницы. Замок сухо щелкнул.

Министр тяжело осел в гостевое кресло, обхватив голову руками. Его массивные плечи все еще судорожно подрагивали. Человек, одним росчерком пера решавший судьбы целых экономических отраслей Острова Свободы, сейчас был абсолютно разобран на части. Слезы облегчения капали на его дорогой шелковый галстук, безвозвратно портя тонкую ткань.

Исай не спешил. Он неспешно подошел к глобусу в углу, откинул верхнюю полусферу, обнажив скрытый мини-бар, и достал пузатую бутылку лучшего выдержанного рома. Звон тяжелого хрусталя в абсолютной тишине кабинета прозвучал как удар гонга, возвещающего начало больших торгов.

— Выпейте, Хуан, — Исай поставил перед чиновником наполненный на два пальца бокал, а сам вальяжно оперся о край стола, с наслаждением раскуривая свежую сигару. — Ваша девочка в надежных руках. Мой сын не делает ошибок.

— Исай… друг мой… — министр поднял покрасневшие, мокрые глаза, дрожащей рукой принимая бокал. Ром расплескался, обжигая пальцы. — То, что он сделал… то, что сделали вы… Я никогда этого не забуду. Вы вернули мне смысл жизни. Моя Инесия… Просите что угодно! Я открою для вас любые двери в правительстве. Любые квоты!

Дипломат выпустил к высокому потолку густое облако сизого дыма. Его лицо, высеченное из камня и сурового опыта, оставалось абсолютно бесстрастным, но в глазах зажегся расчетливый, ледяной огонь. Паук почувствовал, как добыча сама радостно запутывается в паутине.

— Эмоции — прекрасная вещь для семейного ужина, Хуан. Но мы с вами государственные люди, — голос Исая звучал обволакивающе мягко, но в каждом слове безошибочно угадывалась стальная удавка. — Я рад, что Инесия будет танцевать. Но чудеса, как вы понимаете, стоят дорого. И дело тут не в деньгах. Деньги — это просто резаная бумага. Мне нужен кислород для моих дел.

Министр непонимающе заморгал, залпом опрокинув в себя ром. Алкоголь немного привел его в чувство, заставив выпрямиться в кресле.

— О чем вы говорите? Я слушаю вас. Предельно внимательно.

Исай обошел стол и сел прямо напротив чиновника, опираясь локтями на зеленое сукно.

— Во-первых, таможня, — сухо и по-деловому начал русский. — Мои торговые суда, которые приходят в южные порты. Начиная с завтрашнего дня, береговая охрана забывает об их существовании. Никаких досмотров, никаких санитарных кордонов, никаких лишних вопросов о том, что именно лежит в трюмах. Подчиненные Сесара в доках будут работать исключительно со мной, и полиция не сунет нос в их дела.

Министр судорожно сглотнул. Это был прямой контроль над половиной теневого импорта всего побережья. Политическое самоубийство, если информация всплывет наружу.

— Исай, но это… это бесконтрольный транзит. Если об этом узнают наверху…

— Наверху узнают только о том, что ваши показатели по экспорту сахара внезапно выросли на двадцать процентов, — жестко перебил его Исай, стряхивая пепел в мраморную пепельницу. — Потому что, во-вторых, вы отдаете мне тендер на логистику сельхозпродукции в Восточную Европу. Все контракты пойдут через мои фирмы-прокладки. И я сам буду решать, какую долю от этой прибыли получит бюджет вашей прекрасной республики.

Хозяин кабинета замолчал, покрываясь холодной испариной. Он смотрел в непроницаемые глаза человека в белоснежном костюме и понимал, что прямо сейчас продает огромный кусок суверенитета своей страны за жизнь единственной дочери. И самое страшное — он был абсолютно согласен на эту цену.

— И последнее, Хуан, — Исай добил его финальным аргументом, вальяжно откинувшись на спинку кресла. — Это крыло Национальной клиники теперь находится под моей полной юрисдикцией. Официально вы проведете это как секретную международную исследовательскую программу. Ал останется здесь и будет работать так, как посчитает нужным, и никто из ваших партийных функционеров не смеет диктовать ему условия или лезть в его операционные.

Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Слышно было лишь тяжелое, сбитое дыхание чиновника и ровное гудение старого вентилятора.

Министр посмотрел на свои дрожащие руки.

— Южные порты… свободны от досмотра, — хрипло, ломаясь на каждом слове, произнес министр, словно приносил вассальную клятву. — Логистика… ваша. Клиника в полном распоряжении вашего сына. Вы получите все нужные подписи с правительственными печатями к утру.

Исай удовлетворенно кивнул, его взгляд оставался спокойным и сосредоточенным, хотя внутри него бушевала буря радости. Он медленно взял пузатую бутылку рома, которую они достали из бара, и, не произнося ни слова, с изяществом и уверенностью плеснул золотистую жидкость в два бокала. Его движения были точными и плавными, словно он занимался этим всю жизнь. Когда бокалы наполнились до краев, он поставил бутылку на стол и сел напротив своего собеседника, ожидая реакции. В комнате повисла напряженная тишина, но Исай оставался невозмутим, его спокойствие и уверенность передавались окружающим, создавая атмосферу предвкушения.

— За здоровье вашей прекрасной дочери, Хуан, — ровно произнес теневой владыка Гаваны, поднимая хрусталь. — И за наше долгое, невероятно плодотворное сотрудничество.

Сделка века была заключена. Куба, с ее портами, ромом и тайнами, официально легла на разделочную доску Исая.

Глава 10

Утреннее солнце пробивалось сквозь бамбуковые жалюзи, расчерчивая белоснежную палату теплыми золотистыми полосами. Инесия открыла глаза и прислушалась. Вместо привычной, сводящей с ума тяжести в груди бился ровный, уверенный ритм. Каждый удар сопровождался едва слышным титановым щелчком.

Ал сидел у открытого окна, небрежно листая стопку свежих кардиограмм. Услышав шорох простыней, он отложил бумаги и подошел к кровати. В его фиалковых глазах не было больничной сухости — только мягкая, обволакивающая уверенность.

— С возвращением, сеньорита, — бархатный баритон хирурга заполнил тишину. Он аккуратно взял ее за руку, привычным жестом нащупывая пульс. — Новый мотор работает как швейцарские часы. Дышать легче?

Девушка робко кивнула. На ее щеки, еще вчера пугающе бледные, постепенно возвращался девичий румянец.

— Намного, — выдохнула она, не отрывая взгляда от его лица. — Вы спасли меня…

— Я просто проследил, чтобы вы не пропустили свой двадцать первый день рождения, — Ал склонился чуть ближе, окутав ее едва уловимым ароматом дорогого парфюма. — И я помню про обещанный танец. Уверен, местные кавалеры уже выстраиваются в очередь, но первый — мой. Договорились?

Инесия счастливо и слабо рассмеялась. Змий галантно поцеловал ее ладонь и вышел, оставив девушку в абсолютной уверенности, что она — самая прекрасная пациентка во всей Гаване.

В кабинете главврача, который Исай бесцеремонно занял под свою штаб-квартиру, дышать было нечем. Густой сигарный дым висел под потолком, а на столе манила янтарем открытая бутылка старого рома.

Отец встретил Змия долгим, оценивающим взглядом.

— Министр подписал все еще час назад. Порты, транзит, логистика — все наше, — Исай сделал глоток прямо из пузатого бокала. — И клиника тоже. Это твой личный триумф, Ал. Я хочу, чтобы ты остался на Кубе. Возглавишь крыло, станешь здесь богом. Никакой московской номенклатуры. Будешь королем.

Обаятельная улыбка мгновенно стерлась с лица хирурга. Глаза превратились в два непроницаемых куска льда. Он подошел к столу, оперся о столешницу и навис над отцом.

— Оставь короны для местных диктаторов, Исай. Я не останусь.

— Что значит — не останешься? — отец тяжело нахмурился. В голосе лязгнул металл. — Я выбивал эту автономию под тебя! Это идеальный плацдарм!

— Это душная клетка с пальмами, — отрезал Ал. — Я хирург, а не твой политический надзиратель. Моя жизнь, моя операционная и мои женщины остались в Москве. Я не собираюсь гнить в тропиках ради твоих дипломатических игр. Через пять дней, когда девчонка встанет на ноги, я улетаю.

В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Два хищника смотрели друг другу в глаза, и никто не собирался сдавать назад. Исай глухо выдохнул и потер переносицу. Ломать сына было бесполезно.

— Хорошо, — процедил он. — Лети в столицу. Но эта больница — мой главный рычаг давления на министра. Если здесь все развалится после твоего отъезда, я потеряю влияние. Приведи это место в чувство. Вышвырни идиотов, установи жесткие стандарты, вбей им в головы свои протоколы. И составь список толковых врачей из Союза. Я переманю их сюда за хорошие деньги. Механизм должен работать без тебя.

— Договорились, — Змий коротко кивнул. — Я устрою местным коновалам такую школу выживания, что они забудут, как спать. Список будет к вечеру. Но на этом моя кубинская командировка окончена.

Вечерняя Гавана обрушилась на него шквалом звуков и первобытной энергии.

Оставив позади интриги отца и запах карболки, Ал наконец-то вдохнул полной грудью. Он неспешно шел по Малекону. Пиджак небрежно перекинут через плечо, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей. Теплый соленый бриз бил в лицо, а город вокруг пульсировал страстью. Из открытых дверей кантин лилась живая румба, смешиваясь с ароматами жареного мяса, крепкого табака и сладкой пудры.

Змий ловил на себе горячие, откровенные взгляды проходящих мимо кубинок. Смуглые, грациозные, они совершенно не скрывали своего женского любопытства. Хирург отвечал им легкими полуулыбками, искренне наслаждаясь этим вниманием и бьющей через край жизнью Острова Свободы.

Свернув на узкую мощеную улочку, он толкнул скрипучие двери знакомого шумного бара.

У стойки, в том самом кричаще-красном платье, сидела Кармен. Увидев русского врача, мулатка расплылась в широкой, хищной улыбке. Она грациозно соскользнула с высокого табурета и подошла вплотную, по-хозяйски положив ладони ему на грудь.

— Говорят, блондин, ты сегодня обманул саму смерть, — промурлыкала она, заглядывая в его глаза. От девушки исходил пьянящий аромат мускуса и рома. — Весь город только об этом шепчется.

— У меня был отличный стимул поскорее закончить работу и вернуться к тебе, — бархатно ответил Ал.

Он уверенно, по-собственнически притянул ее за талию, коротким жестом заказывая у бармена два бокала лучшего выдержанного алкоголя. Ром приятно обжег горло. Вокруг надрывались гитары, смеялись люди, а Змий просто наслаждался моментом — потрясающей женщиной в своих объятиях и этой душной, сумасшедшей ночью, точно зная, что берет от Гаваны все самое лучшее.

Кармен одним глотком допила свой ром, со стуком поставив пустой стакан на липкую деревянную стойку. В её огромных темных глазах плескался вызов, помноженный на дикую, первобытную жажду.

— Здесь слишком душно для долгих разговоров, Ал, — прошептала она,

Змий не стал отвечать. Его колоссальный мужской опыт не требовал пустых слов — он умел читать женщин, чувствовать их ритм и желания. Уверенным, властным жестом он перехватил её руку, переплетая свои пальцы с её, и бросил на барную стойку смятую купюру.

Они пробились сквозь танцующую, распаленную алкоголем толпу. Кармен вела его за собой, увлекая на узкую, скрипучую лестницу, ведущую на второй этаж. Музыка становилась глуше, но тяжелый, рваный бит барабанов всё равно отдавался вибрацией в старых деревянных половицах.

Едва за ними захлопнулась хлипкая дверь маленькой комнаты под самой крышей, кубинка резко развернулась. Она впечаталась в него всем телом, обхватив руками за шею. Её губы накрыли его губы — жадно, требовательно, со вкусом выдержанного алкоголя и тростникового сахара.

Ал ответил на поцелуй с той спокойной, сокрушительной уверенностью, которая безотказно действовала на женщин. Никакой суеты. Только жесткий контроль, помноженный на безупречное знание анатомии и чувственности. Его сильные руки, привыкшие спасать жизни на операционном столе, сейчас скользили по изгибам её спины, заставляя Кармен выгибаться навстречу и тихо, хрипло стонать прямо ему в губы.

— Ты пахнешь опасностью, блондин, — выдохнула она ему в шею, покрывая кожу горячими, влажными поцелуями. Её пальцы уже нетерпеливо расстегивали пуговицы его белоснежной рубашки.

— А ты пахнешь пожаром, — хирург усмехнулся, легко подхватывая её под бедра.

Кармен инстинктивно обвила ногами его талию. Ал в два шага пересек тесную комнату и опустил мулатку на скрипучую кровать. Лунный свет, льющийся сквозь распахнутое настежь окно, серебрил ее влажную от пота кожу.

Тонкие бретельки кричаще-красного платья соскользнули вниз. Ткань с легким шорохом упала на пол, оставляя кубинку абсолютно обнаженной. Она была совершенна в своей дикой, природной красоте — упругая, сильная, невероятно грациозная.

Ал неторопливо скинул рубашку, обнажив тренированное тело с парой старых, едва заметных шрамов. В его движениях читалась стать очень опытного любовника, который не собирается торопить события, наслаждаясь каждым мгновением предвкушения. Кармен смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде горело откровенное, жгучее желание.

Он опустился к ней на постель. Его длинные пальцы заскользили по ее бархатистой коже цвета горького шоколада, от ключиц вниз, вызывая крупную дрожь. Кармен прерывисто вздохнула, запрокидывая голову. Ал целовал ее глубоко, неистово, полностью подчиняя себе её дыхание.

Ее кожа горела, словно впитав в себя весь жар кубинского солнца. Ал медленно провел ладонью вдоль линии ее позвоночника, заставляя Кармен выгнуться натянутой струной. Его движения были лишены малейшей суеты — это был почерк человека, который досконально знает женское тело и умеет виртуозно играть на его нервных окончаниях. Никакой мистики, только колоссальный мужской опыт и абсолютная, подавляющая харизма, перед которой было невозможно устоять.

Мулатка глухо застонала, когда его губы скользнули по ее шее, спускаясь к ключицам и ниже. Она впилась тонкими пальцами в его платиновые волосы, судорожно притягивая к себе, требуя большего, требуя всего без остатка. Воздух в тесной каморке раскалился до предела, став густым от запахов терпкого алкоголя, горячего мускуса и откровенной страсти.

Змий перехватил ее запястья, легко, но непреклонно прижимая их к влажным простыням по обе стороны от ее головы. В его фиалковых глазах, окончательно потемневших от желания, плескался холодный азарт опытного любовника. Он наслаждался ее диким нетерпением, намеренно растягивая удовольствие, дразня мулатку каждым выверенным прикосновением. Его ладони скользнули по крутому изгибу ее бедер, заставляя девушку прерывисто хватать ртом воздух.

— Ты играешь со мной, Ал… — сорванным, горячим шепотом выдохнула она, отчаянно подаваясь навстречу его рукам. Ее идеальное тело дрожало от невыносимого напряжения, готовое сорваться в пропасть. — Бери же…

— Я всегда беру то, что хочу, Кармен. И именно так, как хочу, — его баритон прозвучал низко, вибрируя прямо у ее губ.

Хирург отпустил ее тонкие запястья, позволяя ей жадно обвить руками его плечи, и накрыл ее рот новым, сокрушительным поцелуем, в котором смешались вкус крови от прикушенной губы и сладость тростникового сахара. Старая пружинная кровать скрипнула, и этот звук мгновенно утонул в тяжелом, первобытном ритме барабанов конга, доносящемся с первого этажа. Гавана за открытым окном продолжала свой сумасшедший танец, пока в маленькой комнате под раскаленной крышей разгорался настоящий пожар, сметающий на своем пути любые правила и запреты.

Душная каморка наполнилась густыми запахами горячего мускуса и откровенной страсти. Кармен впилась тонкими пальцами в его плечи, судорожно притягивая к себе, требуя большего, требуя всего без остатка. Она металась на постели, сгорая от дикого нетерпения, но Ал намеренно растягивал время. Он виртуозно играл с ней, меняя ритм, дразня и доводя до абсолютного исступления.

— Ал… — сорванным, горячим шепотом взмолилась она, отчаянно подаваясь навстречу. — Хватит игр…

— Смотри на меня, — его баритон прозвучал низко, вибрируя прямо у ее губ.

Их взгляды столкнулись. В фиалковых глазах Змия читалась лишь чистая, концентрированная мужская сила. Он окончательно перехватил инициативу, жестко, но без капли грубости прижимая ее к матрасу. Ритм уличных барабанов внизу словно слился с биением их сердец — тяжелым, рваным, оглушающим.

Вся эта безумная ночь сплелась для них в одну пульсирующую точку. Ал пил эту страсть крупными глотками, искренне наслаждаясь полной потерей контроля у женщины, которая еще недавно бросала ему дерзкие вызовы у барной стойки. И когда напряжение в комнате достигло своего предела, хирург позволил ей сорваться в эту сладкую пропасть, накрывая ее звонкий, протяжный стон новым, глубоким поцелуем.

Тишина вернулась не сразу. Лишь мерный скрип старого вентилятора под потолком да далекий шум океанского прибоя нарушали покой комнаты, где время наконец-то остановило свой бег.

Утро ворвалось в тесную каморку под крышей вместе с пронзительными криками чаек и густым, сбивающим с ног запахом крепкого кубинского кофе.

Солнце било сквозь распахнутое окно, золотя пылинки в раскаленном воздухе. Ал лежал на смятых простынях, закинув руки за голову, и с откровенным мужским удовольствием наблюдал за Кармен.

Мулатка стояла у крошечной газовой плитки в углу комнаты. На ней была только его белоснежная рубашка, небрежно накинутая на плечи и едва прикрывающая идеальные бедра. Рукава она практично закатала до локтей. Кармен тихо мурлыкала себе под нос какой-то местный мотив, пока на старой чугунной сковородке громко шипели яйца с томатами и острым перцем, источая сумасшедший домашний аромат.

Змий чуть прищурил фиалковые глаза. В этой простой утренней суете было столько первобытной грации и бьющей через край жизни, что он невольно залюбовался. Его бархатный,

— 'Она пришла из диких стран,

Где солнце жжет, как поцелуй…'

Кармен замерла с деревянной лопаткой в руке и обернулась. На ее губах расцвела лукавая, довольная улыбка.

— 'Где в венах пляшет ураган,

И страсть не знает берегов…' — хирург чуть приподнялся на локтях, не отрывая взгляда от ее стройных смуглых ног. — Русская поэзия, красавица. Хотя, признаться честно, когда я читал эти строки в заснеженной Москве, я и понятия не имел, как именно выглядит этот ураган.

— И как же он выглядит, сеньор доктор? — мулатка плавно, по-кошачьи подошла к кровати, держа в руках две маленькие керамические чашки с обжигающим черным кофе.

— Вот так, — Ал перехватил одну чашку, а свободной рукой мягко, но властно привлек Кармен к себе, усаживая ее прямо на край постели. — В моей рубашке, со вкусом старого рома на губах и умением готовить завтрак, от запаха которого можно потерять рассудок.

Девушка рассмеялась — низко, грудно, с той самой будоражащей хрипотцой. Она отпила горячий кофе, глядя на него поверх края чашки своими огромными темными глазами.

— На Кубе говорят, что мужчина, который читает стихи с утра, либо просит прощения за свои грехи, либо планирует украсть твое сердце, — игриво произнесла она.

— Мне не за что извиняться, — Змий усмехнулся своей фирменной полуулыбкой, скользнув кончиками пальцев по открытой линии ее шеи. — А чужие сердца я предпочитаю чинить, а не красть. Но ради тебя, Кармен, я бы всерьез подумал над сменой профессии.

Она наклонилась, оставляя на его губах легкий поцелуй со вкусом горького кофе, и кивнула в сторону шипящей плиты.

— Ешь, блондин. Тебе понадобятся силы. Город болтает, что скоро ты улетаешь, а значит, у нас осталось не так много времени до того, как ты снова станешь недосягаемым столичным сеньором.

Ал сделал долгий глоток терпкого, сладкого кофе. Вскоре его ждал тяжелый перелет, интриги Исая и жесткий инструктаж в клинике, но прямо сейчас, в это залитое солнцем утро, он был абсолютно на своем месте.

Утро в Национальной клинике Гаваны началось не с кофе и даже не с обхода. Оно началось с абсолютной, звенящей паники.

Главный холл под высокими сводами, украшенными осыпающейся лепниной, был забит людьми в белых халатах. Главный врач судорожно вытирал потную шею скомканным шелковым платком, переминаясь с ноги на ногу. Двести человек медицинского персонала, от седовласых профессоров хирургии до молоденьких санитарок, стояли нестройными рядами, словно новобранцы перед расстрельной командой. Слухи о русском дьяволе, который вытащил дочь министра с того света, уже облетели весь остров, и теперь этот дьявол решил навести свои порядки.

Тяжелые дубовые двери распахнулись. Ал вошел неспешным, вальяжным шагом человека, абсолютно уверенного в своей власти.

На нем был безупречный, свежевыглаженный костюм. Никаких следов бессонной ночи, никаких теней усталости. Только ледяная, математическая собранность профессионала и та самая обаятельная, но безжалостная полуулыбка на губах. В его походке и осанке читался колоссальный жизненный опыт — опыт мужчины, который привык подчинять себе обстоятельства, людей и обстоятельства, не прибегая к дешевым фокусам или угрозам.

Змий остановился в самом центре зала. Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать скальпелем.

— Доброе утро, коллеги, — его баритон разнесся по холлу, гулко отражаясь от мраморных стен. — Я знаю, что по бумагам мое скромное отделение находится на третьем этаже. Но с этой минуты, ради блага пациентов, я беру под свой личный контроль все здание. И начнем мы с базовой санитарии и банальной адекватности.

Главный врач попытался слабо возмутиться, сделав шаг вперед:

— Сеньор Змиенко, вы превышаете свои полномочия! Консилиум не допустит…

— Молчать, — Ал даже не повысил голос, но в нем прозвучала такая тяжелая, давящая уверенность, что тучный кубинский чиновник поперхнулся раскаленным воздухом и отступил назад. — Выстроить всех хирургов и анестезиологов в одну линию. Руки вытянуть вперед. Живо.

Недовольно перешептываясь, местная медицинская элита подчинилась. Ал пошел вдоль строя. Он не использовал никаких мистических трюков, он просто блестяще читал людей. Годы практики, потрясающая наблюдательность и знание физиологии делали его идеальным диагностом не только болезней, но и человеческих пороков.

Он остановился перед пожилым хирургом в дорогих золотых очках. Пальцы кубинца мелко, едва заметно дрожали, выдавая тяжелое утро. Ал приблизился, шумно втянув воздух носом.

— Выдержанный ром и дешевые сигары? Вчера был большой праздник, коллега? — участливо, почти ласково поинтересовался русский врач.

— У племянника была свадьба, сеньор… — пробормотал тот, отводя глаза под его пронзительным взглядом.

— Мои искренние поздравления. Вы уволены, — Ал отвернулся, мгновенно теряя к нему малейший интерес. — Человек, чьи руки дрожат с похмелья, не смеет даже дышать в сторону операционной. Пошел вон отсюда.

Толпа врачей испуганно ахнула, но никто не посмел сдвинуться с места. Змий сделал еще два шага и остановился перед высокой, невероятно эффектной операционной сестрой с ярким макияжем. Он мягко взял ее за руку. Со стороны это выглядело как галантный жест искушенного бабника, ценящего женскую красоту, но Ал просто разглядывал ее пальцы.

— Красивый маникюр, сеньорита. Изумительный алый цвет, — он улыбнулся так искренне и тепло, что девушка мгновенно зарделась, захлопав ресницами. — Жаль только, что под этими потрясающими длинными ногтями можно найти половину штаммов золотистого стафилококка.

Он отпустил ее руку с брезгливой холодностью.

— В регистратуру. Выдавать справки и улыбаться посетителям. К стерильным зонам не приближаться ближе чем на пушечный выстрел. Следующий!

Дальше он подошел к Консуэле. Невысокая, суровая женщина стояла с идеально прямой спиной. Ее ногти были коротко острижены и добела отмыты агрессивным антисептиком, а взгляд оставался колючим и прямым. Ал встретился с ней глазами. Его природное обаяние сработало безотказно — он чуть заметно подмигнул ей, открыто оценив ее профессиональную жесткость и выправку.

— А вот вы, красавица, с этой минуты переводитесь старшей сестрой в мое крыло. Хватка у вас что надо, — бархатно произнес хирург.

— Слушаюсь, доктор Змиенко, — сухо, но с нескрываемым уважением в голосе отозвалась она.

Ал вернулся в центр холла. В рядах врачей зияли заметные прорехи — всего за десять минут утреннего обхода он вышвырнул из профессии или безжалостно понизил в должности семерых человек. Оставшиеся смотрели на него со смесью первобытного ужаса и абсолютного благоговения.

— Запомните одно простое правило, господа, — голос хирурга стал тихим, но отчеканивал каждое слово, вбивая его в подкорку

Толпа в белых халатах бросилась врассыпную, спеша по своим отделениям. Змий остался стоять посреди пустеющего мраморного холла, довольно поправляя манжеты сорочки. Реорганизация началась блестяще.

Третий этаж Национальной клиники встретил нового начальника запахом застарелой карболки и гулким эхом пустых коридоров.

Ал толкнул створку своей новой операционной. Внутри было чисто, Консуэла уже успела вышколить уборщиц, но техническое оснащение вызывало лишь глухую тоску. Хирург брезгливо провел пальцем по массивному штативу тяжелой хирургической лампы, помнящей, вероятно, еще дореволюционные времена. Рядом сиротливо жался допотопный наркозный аппарат, больше похожий на самогонный аппарат из бедного квартала.

— Это музей медицинской истории, Консуэла, а не операционная, — ровно произнес Змий, поворачиваясь к своей новой старшей сестре. — Если я начну резать здесь, смертность превысит все мыслимые пределы.

— Лучшего оборудования у нас нет, доктор, — сухо констатировала женщина, сложив руки на груди. — Все импортные поставки идут на второй этаж. Там оперирует сам главврач и его свита. У них новые немецкие автоклавы, отличные дефибрилляторы и швейцарская оптика.

На губах Ала заиграла та самая обаятельная, но абсолютно безжалостная полуулыбка. В его фиалковых глазах вспыхнул азарт опытного игрока, которому только что сдали козырную карту.

— Значит, мы идем в гости. Возьми двух самых крепких санитаров и грузовую тележку.

Спустя десять минут небольшая, но крайне решительная процессия во главе с русским врачом бесцеремонно вторглась на территорию элитного второго этажа. Контраст был разительным. Здесь пахло дорогим кофе, полы сверкали свежей мастикой, а сквозь стеклянные двери виднелись хромированные бока новейшей западной аппаратуры.

Главврач, все еще красный после утреннего разноса, как раз распекал какую-то молоденькую сестру у стойки регистратуры. Увидев Ала в сопровождении хмурой Консуэлы и двух дюжих санитаров, чиновник поперхнулся словами.

Змий не стал тратить время на приветствия. Он вальяжно прошел мимо начальства прямиком в открытую дверь главной операционной и по-хозяйски окинул взглядом сверкающее великолепие.

— Вот эта потолочная бестеневая лампа. Снимайте, — небрежно бросил он санитарам, указывая на новейший многоламповый купол. — И вон тот аппарат искусственной вентиляции легких. Тоже грузите. Осторожно с трубками, они стоят как половина этого здания.

— Сеньор Змиенко! — взвизгнул главврач, врываясь следом. Его усы смешно топорщились от праведного гнева. — Что вы себе позволяете⁈ Это частное оборудование! Оно закуплено по специальной квоте партии для особо важных пациентов! Вы не имеете права ничего отсюда выносить!

Ал медленно повернулся. Никакой агрессии, только колоссальная уверенность мужчины, который привык брать то, что ему нужно. Он сунул руку во внутренний карман пиджака и извлек сложенный вдвое лист плотной гербовой бумаги, щедро украшенный правительственными печатями.

— Особо важные пациенты, доктор, теперь лежат на третьем этаже. И оперирую их я, — баритон хирурга звучал мягко, но от этого бархатного тона по спине кубинца пробежал неприятный холодок. Змий развернул бумагу и ткнул ею прямо в грудь чиновника. — Подпись министра. Черным по белому. Любое содействие, любые ресурсы, абсолютный приоритет.

Главврач судорожно пробежался глазами по строчкам, и его лицо приобрело цвет несвежего пепла.

— Но… но как же мы? — жалко пробормотал он, глядя, как санитары под чутким руководством Консуэлы уже откручивают крепления дорогущей лампы. — У меня завтра плановое шунтирование у заместителя министра торговли…

— Сделаете при свете настольной лампы. Или перенесете операцию на месяц. Мне плевать, — Ал усмехнулся, похлопав потерявшего дар речи начальника по плечу.

Мимо них по коридору спешила стайка кубинских медсестер. Хирург непринужденно переключил внимание, поймав взгляд самой симпатичной из них. Он одарил ее такой открытой, по-мужски уверенной улыбкой, что девушка мгновенно забыла, куда шла, и густо покраснела, ответив робким смешком. Ал знал цену своему обаянию — оно обезоруживало женщин и доводило до белого каления конкурентов-мужчин.

— А еще, — Змий вновь повернулся к главврачу, и его голос потерял всякую теплоту, лязгнув суровой сталью, — мне нужен этот новенький дефибриллятор. И запас лучшего шелка для швов. Если вы попытаетесь утаить от меня хотя бы ампулу качественного наркоза, я не стану писать жалобы. Я просто попрошу отца заглянуть к вам на чашечку кофе. Уверен, Исай найдет способ объяснить вам правила хорошего тона.

При упоминании теневого владыки Гаваны тучный врач окончательно сдулся, вжав голову в плечи. Он молча, с выражением абсолютной скорби на лице, наблюдал, как наглый русский хирург методично, по всем правилам военного мародерства обчищает гордость всей клиники.

Консуэла подошла к Алу, смахнув пыль с блестящего корпуса захваченного наркозного аппарата. На губах суровой женщины играла редкая, мстительная полуулыбка.

— Что-то еще, доктор Змиенко?

— Захватите вон те хирургические наборы из золингеновской стали, — вальяжно скомандовал Ал, направляясь к выходу. — Нам предстоит много работы, Консуэла. И я не собираюсь делать ее тупыми инструментами.

Глава 11

Третий этаж зазвучал совершенно иначе. Вместо ленивого кубинского расслабона здесь теперь царил ритм армейского плаца, смешанный с атмосферой элитного закрытого клуба, где главным призом было мимолетное одобрение одного-единственного мужчины.

В просторной предоперационной, сияющей украденными бестеневыми лампами, выстроились шесть лучших медсестер, лично отобранных Алом. Девушки тяжело дышали. Накрахмаленные шапочки сбились, на смуглых лбах блестела испарина от невыносимой жары и сумасшедшего темпа, который задал этот столичный дьявол.

Ал стоял перед ними со скрещенными на груди руками. Белоснежная рубашка, расстегнутый ворот, внимательный, пронизывающий насквозь взгляд фиалковых глаз. Он не повышал голоса, но каждое его слово впечатывалось в память намертво.

— Инструмент должен ложиться в мою руку так, чтобы я чувствовал его вес, но не отрывал взгляд от раны. Щелчок в ладонь. Четко. Жестко. Еще раз, Мария. Подай мне кровоостанавливающий зажим Кохера.

Молоденькая, невероятно красивая кубинка с пухлыми губами дрожащей рукой выхватила инструмент со стерильного лотка и неуверенно протянула хирургу.

Ал даже не шелохнулся. Он лишь мягко, обезоруживающе улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, отчего девушка мгновенно залилась краской до самых ушей.

— Мария, милая, — его бархатный баритон обволакивал, как дорогой шелк, скрывая под собой абсолютную профессиональную безжалостность. — Ты передаешь мне зажим так, словно это бокал с мартини на первом свидании. А это кусок хирургической стали, от которого зависит чья-то жизнь. Вложи его мне в руку так, чтобы остался синяк. Повторим. Скальпель!

Девушка

— Умница, — Ал одарил ее таким откровенным, поощрительным мужским взглядом, что Мария была готова прямо сейчас отрабатывать эту подачу до глубокой ночи, лишь бы он посмотрел на нее так снова. — Именно так. В операционной нет времени на нежность. Нежность мы оставим на вечер.

По ряду медсестер прокатился легкий, смущенный смешок. Они падали с ног от усталости, их гоняли по кругу стерилизации, заставляли до автоматизма отрабатывать каждое движение. Но ни одна из них даже не подумала пожаловаться. Этот русский врач обладал совершенно разрушительным магнетизмом. Он требовал невозможного, но при этом заставлял каждую женщину в комнате чувствовать себя исключительной.

Змий перевел взгляд на Консуэлу. Старшая сестра стояла чуть в стороне с блокнотом в руках. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалось мрачное, глубокое удовлетворение. За два часа Ал сделал то, что местные профессора не могли вдолбить персоналу годами.

— Консуэла, подойди, — спокойно позвал хирург.

Суровая кубинка приблизилась, чеканя шаг. Ал повернулся к строю медсестер, и обаятельная полуулыбка мгновенно исчезла с его лица. Перед ними снова стоял жесткий, бескомпромиссный руководитель.

— Запомните раз и навсегда. С этой минуты сеньорита Консуэла — абсолютная власть на этом этаже, когда меня нет в операционной, — чеканя каждое слово, произнес Ал. Он по-хозяйски, по-мужски уверенно положил руку на плечо старшей сестры. — Если она говорит, что автоклав нужно перемыть — вы перемываете его хоть десять раз. Если она требует заменить перчатки — вы меняете их молча. Любое нарушение ее приказа приравнивается к прямому саботажу. А с саботажниками я прощаюсь быстро и навсегда.

Он чуть склонился к Консуэле и добавил уже тише, но так, чтобы слышали остальные:

— Я даю тебе полный карт-бланш, железная леди. Выжги здесь любую некомпетентность каленым железом. Ты моя правая рука. Не подведи.

Женщина коротко, по-военному кивнула. В ее осанке появилась новая, стальная гордость. Змий виртуозно умел создавать преданных людей. Наделив Консуэлу безграничными полномочиями и публично зацементировав ее авторитет, он получил идеального, безжалостного цепного пса, который будет насмерть грызть глотки за чистоту и порядок в его отделении.

— А теперь, девочки, — Ал вновь смягчил тон, окинув уставший строй теплым взглядом, — десять минут перекур. И переходим к реанимационным мероприятиям. Я хочу, чтобы дефибриллятор оказывался у меня в руках раньше, чем я успею о нем подумать.

Оставив свое сверкающее чистотой крыло на попечение Консуэлы, Ал спустился на цокольный этаж клиники. Ему нужен был крепкий кофе, но вместо запаха обжаренных зерен в нос ударил тяжелый, спертый дух гниющей капусты, сырости и дешевого мыла.

Здесь, вдали от министерских палат и парадных холлов, скрывалась изнанка кубинской медицины — пищеблок и прачечная.

Воздух был густым от пара. Навстречу хирургу, тяжело дыша, шли две молодые кубинки в промокших насквозь халатах. Они тащили огромную корзину с серым, плохо выстиранным операционным бельем. Девушки остановились, во все глаза уставившись на высокого, статного блондина в безупречной рубашке, который совершенно не вписывался в эти мрачные подвалы.

Ал не стал читать нотации. Он шагнул вперед, легко, играючи перехватил у них тяжелую корзину и опустил ее на бетонный пол.

— Разве можно позволять таким красивым девушкам носить подобные тяжести? — его бархатный баритон прозвучал в гулком коридоре как музыка.

Хирург одарил их обезоруживающей, теплой улыбкой, от которой у любой женщины перехватывало дыхание. Он привычным, дразнящим жестом взял руку одной из прачек. Его большие, сильные пальцы мягко погладили загрубевшую от воды и дешевого порошка смуглую кожу.

— Эти руки созданы для того, чтобы держать бокал с вином и обнимать любимого мужчину, а не стирать окровавленные простыни, сеньорита, — Змий заглянул в ее огромные, распахнутые от изумления глаза, и девушка густо покраснела, смущенно хихикнув. Вторая прачка плотоядно облизнула губы, пожирая невероятно привлекательного русского врача откровенным взглядом. Ал ответил ей легким подмигиванием, купаясь в этом женском обожании.

Но романтическую идиллию прервал грубый, хриплый окрик.

Из дверей кухни выкатился тучный, потный завхоз в заляпанном соусом фартуке. В зубах он беззаботно жевал незажженную сигару, а на его лысине блестели крупные капли пота.

— Эй! Чего встали, бездельницы? А ну марш работать! — рявкнул он, но тут же осекся, наткнувшись на ледяной, пронизывающий взгляд фиалковых глаз.

Ал неспешно выпустил руку девушки. Его лицо мгновенно изменилось. Обаятельный, улыбчивый сердцеед исчез, уступив место безжалостному профессионалу. Хирург медленно, чеканя каждый шаг, подошел к завхозу.

— Вы, должно быть, управляющий этим… склепом? — тихо, обманчиво спокойно поинтересовался Змий.

Он прошел мимо опешившего начальника прямо на кухню. Картина была катастрофической. По углам чернела махровая плесень. На ржавых столах вперемешку лежали грязные ножи и немытые овощи, а над огромной кастрюлей с бульоном лениво кружили мухи.

— Послушайте, сеньор, сюда нельзя посторонним! — попытался возмутиться завхоз, семеня следом. — Это стерильная зона!

Ал резко развернулся. В его глазах полыхал холодный гнев человека, для которого чистота была религией.

— Стерильная? — баритон хирурга лязгнул золингеновской сталью. Он брезгливо провел пальцем по вытяжке, демонстрируя толстый слой черной, жирной копоти. — Да здесь можно вырастить новую форму чумы. Отсюда еда идет в послеоперационные палаты! Вы кормите людей плесенью и грязью, а потом мои хирурги удивляются, почему у пациентов расходятся швы от сепсиса.

Завхоз надулся, попытавшись принять важный вид.

— Я работаю здесь двадцать лет! И никто не смел указывать мне…

— Значит, сегодня ваш первый и последний урок, — Ал сделал неуловимо быстрое движение, выхватывая сигару прямо изо рта кубинца, и брезгливо бросил ее в мусорное ведро. — Я доктор Змиенко. И с этой минуты я лично контролирую каждый квадратный метр этой больницы.

Хирург указал на швабру и ведро с едкой хлоркой, стоящие в углу.

— Берите.

— Что? — завхоз непонимающе заморгал.

— Швабру. В руки, — Ал навис над пухлым кубинцем, подавляя его своей тяжелой, хищной аурой. — И начинайте оттирать эту плесень. Лично. До блеска.

— Я администратор! Я не буду мыть полы! — взвизгнул толстяк, багровея от ярости и унижения.

Ал лишь усмехнулся. В этой усмешке было столько ледяного презрения и власти, что прачки в коридоре затаили дыхание.

— Будете. Или через пять минут я позвоню министру, и вы отправитесь чистить выгребные ямы в самую дальнюю тюрьму этого прекрасного острова за саботаж лечения правительственных лиц.

Кубинец сглотнул. Он затравленно посмотрел на русского врача, затем перевел взгляд на хихикающих у дверей девушек, для которых этот высокий, красивый столичный доктор в одночасье стал настоящим богом. Дрожащими руками администратор взял швабру и, кряхтя, опустился на колени перед черным от грязи плинтусом.

Ал удовлетворенно кивнул. Он обернулся к девушкам, и его взгляд снова потеплел, вернув всю свою гипнотическую мужскую привлекательность.

— Сеньориты, проследите, чтобы наш уважаемый администратор не халтурил. А если вам понадобится помощь с тяжелыми корзинами — вы знаете, где меня найти. Третий этаж всегда открыт для прекрасных женщин.

Он подмигнул им на прощание и, не оборачиваясь, направился к лестнице, оставляя за спиной абсолютный порядок и два покоренных кубинских сердца.

Звуки суеты на втором этаже привлекли внимание Ала, когда он возвращался к лестнице после воспитательной беседы на кухне. Из дверей той самой операционной, которую он еще утром безжалостно обчистил, доносились панические крики и непрерывный, сводящий с ума писк кардиомонитора.

Хирург толкнул створку плечом. Картина внутри была достойна дешевого трагикомедийного спектакля. Трое местных светил медицины суетились над операционным столом, заливая все вокруг кровью и потом. На столе лежала совсем юная, невероятно красивая кубинка. Ее кожа уже приобрела пугающий восковой оттенок, а грудная клетка вздымалась в редких, судорожных попытках захватить воздух.

— Давление сорок на ноль! Мы теряем ее! — визжал седой профессор, беспорядочно копаясь зажимом в открытой брюшной полости. — Это разрыв кисты, почему столько крови⁈ Дайте света! Где эта проклятая лампа⁈

— Лампа на третьем этаже, профессор. Но с вашим зрением вам не помогло бы даже прямое солнце Гаваны, — ледяной, абсолютно спокойный голос Ала разрезал панику, словно скальпель.

Он подошел к раковине, молниеносно обрабатывая руки мощным антисептиком. Молодая медсестра, узнав столичного доктора, дрожащими руками натянула на него стерильные перчатки. Змий не стал тратить время на полное переодевание — счет шел на доли секунды.

Ал подошел к столу и жестко, непререкаемо отодвинул опешившего профессора плечом.

— Что вы делаете⁈ Это моя пациентка! — возмутился местный врач, размахивая окровавленным инструментом.

— Это труп, если вы немедленно не уберете свои руки, — отрезал русский врач.

Его взгляд мгновенно оценил ситуацию. Реализм настоящей хирургии не терпел истерик и догадок. Девушка стремительно умирала от массивного геморрагического шока, а кубинские коновалы копались в малом тазу, напрочь игнорируя очевидные признаки.

— Отсос на максимум. Шире ретрактор, — скомандовал Ал. Его голос звучал ровно, как метроном, мгновенно подчиняя себе всю бригаду. — У нее не киста лопнула, идиоты. Посмотрите на цвет и объем крови в верхнем этаже брюшной полости. Это травматический разрыв селезенки. Выпотрошили девчонку и даже не поняли, откуда течет.

Длинные, виртуозные пальцы хирурга скользнули в рану. Он действовал почти вслепую, опираясь исключительно на колоссальный опыт и идеальное, доведенное до автоматизма знание анатомии. Одно выверенное движение — и мощный сосудистый зажим с глухим щелчком намертво перекрыл разорванную селезеночную артерию. Фонтан алой крови мгновенно иссяк.

— Кровь в студию. Первую отрицательную, лить в две вены струйно! Живо! — баритон Ала заполнил операционную. — Готовьте лигатуры. Будем удалять то, что осталось от органа.

Над столом повисла оглушительная тишина, прерываемая лишь ритмичным хлюпаньем хирургического отсоса. Кардиомонитор, еще секунду назад предвещавший неминуемую остановку сердца, дрогнул. Линия пульса выровнялась, цифры давления медленно поползли вверх.

Ал с филигранной точностью закончил работу местных мясников. Наложил швы, досконально проверил гемостаз. Он двигался с пугающей, завораживающей уверенностью профессионала, который играючи, без капли лишних эмоций исправляет чужие фатальные ошибки.

Закончив, Змий сбросил инструменты в металлический лоток и стянул перчатки. Девушка на столе дышала ровно, ее лицо начало приобретать живые, теплые краски. Ал мягко коснулся тыльной стороной ладони ее прохладной щеки, заботливо убирая прилипшую темную прядь. Даже находясь без сознания, пациентка была очаровательна, и опытный ценитель женской красоты искренне радовался, что не позволил бездарностям угробить такую жизнь.

Затем он медленно повернулся к кубинским профессорам. Те жались к стенам, не смея поднять на него глаз.

— Вы не врачи, — голос Ала был тихим, но от этого пробирал до самых костей. — Вы ремесленники. Если бы я задержался в подвале еще на минуту, вы бы убили ее. С этого дня никто из вас не берет в руки скальпель без моего личного утверждения диагноза. А если я узнаю, что вы снова вскрыли живот без полного понимания картины… я лично отправлю вас работать санитарами в лепрозорий. Зашивайте. И чтобы шов был идеальным, косметическим. Я проверю.

Он развернулся и вышел из операционной, оставляя за собой абсолютный разгром местной медицинской гордости и твердое понимание того, кто теперь является единственным богом в этих стенах.

Глубокая тропическая ночь опустилась на Гавану, укрыв душный город бархатным куполом. На третьем этаже клиники наконец-то воцарилась тишина, прерываемая лишь мерным, успокаивающим гудением новых аппаратов.

В ординаторской царило абсолютное изнеможение. Девушки, вымотанные сумасшедшим ритмом, который задал им новый начальник, сидели на старых диванах, едва находя силы просто снять накрахмаленные шапочки. Консуэла молча массировала гудящие виски. Казалось, у них не осталось сил даже на то, чтобы налить себе воды.

Дверь приоткрылась без малейшего шума. Ал шагнул в тускло освещенную комнату, и от его появления воздух мгновенно наполнился невероятными, сводящими с ума запахами. В руках хирург держал несколько огромных бумажных пакетов с логотипом самого дорогого ресторана на побережье.

— Ужин подан, дамы, — его баритон прозвучал мягко, окутывая уставших женщин теплом и заботой.

Змий опустил пакеты на стол. Ароматы свежеобжаренного кофе, сочного мяса на гриле, пряных овощей и хрустящего хлеба заставили медсестер моментально забыть об усталости. Ал расстегнул ворот рубашки, сбросив с себя маску бескомпромиссного диктатора, и теперь перед ними стоял просто невероятно обаятельный, внимательный мужчина.

— Доктор Змиенко… это же стоит целое состояние, — ахнула Мария, во все глаза глядя на роскошные блюда, которые он ловко расставлял перед ними.

— Считайте это небольшой моральной компенсацией за мой скверный характер, — Ал усмехнулся, разливая по чашкам дымящийся, крепкий кофе. Он подошел к Консуэле и лично вложил чашку в ее руки, слегка сжав ее плечо. — И не переживайте о деньгах. Главный врач был так любезен, что предоставил мне открытый счет за счет заведения. Вы сегодня сотворили чудо, девочки. Я требую многого, но и отдаю должное лучшим. Вы — лучшие. Ешьте.

Пока персонал наслаждался заслуженной наградой, бросая на него восхищенные, полные обожания взгляды,

Инесия не спала. Девушка лежала в полумраке, прислушиваясь к ровному стуку своего нового сердца. Увидев Ала, она радостно улыбнулась.

— Решили проверить, не сбежала ли я на танцы раньше времени? — тихо спросила она.

— Решил убедиться, что моя самая очаровательная пациентка ни в чем не нуждается, — врач опустился на край ее кровати. Его пальцы привычно и мягко легли на ее запястье, считывая пульс. Движения были абсолютно профессиональными, но в них читалась та самая мужская уверенность, которая дарила невероятное чувство защищенности. — Ритм идеальный. Завтра попробуем немного присаживаться.

Он поправил одеяло, задержав свой взгляд на ее лице чуть дольше, чем предписывал врачебный этикет, заставив девушку смущенно опустить глаза, и направился в соседнюю палату.

Там, под светом дежурной лампы, лежала спасенная им кубинка. Она уже пришла в себя. Бледная, измученная болью, она испуганно смотрела на дверь. Но когда в палату вошел статный, породистый блондин, ее глаза расширились от удивления.

Ал подошел к кровати, плавно и бесшумно.

— Доброй ночи. Как мы себя чувствуем после незапланированной экскурсии на тот свет? — его голос звучал низко и бархатно.

— Вы… это вы меня спасли? — прошептала девушка, пересохшими губами. — Те врачи говорили, что я умираю.

— Те врачи немного ошиблись дверью при выборе профессии, — хирург налил в стакан прохладной воды и аккуратно, поддерживая ее под спину своей сильной рукой, помог сделать пару глотков. — А вы, сеньорита, родились в рубашке. Хотя, признаться, рубашки скрывают такую красоту, что это почти преступление.

Кубинка слабо улыбнулась, и на ее бледных щеках появился легкий румянец. Обаяние Змия действовало лучше любого обезболивающего. Он умел делать комплименты так, что они звучали абсолютно естественно, без капли пошлости, опираясь исключительно на его богатый опыт общения с женщинами.

— У меня останется огромный, уродливый шрам на весь живот… — с грустью в голосе произнесла она, глядя на повязку.

— Обижаете, — Ал притворно вздохнул, наклонившись к ней ближе. — Я зашивал вас лично. Обещаю, через пару месяцев это будет выглядеть как тонкая, едва заметная царапина от ревнивого котенка. Вы сможете носить самые открытые платья на Малеконе, и ни один мужчина не отведет от вас взгляда. Спите. Самое страшное позади.

Он вышел в коридор, где его уже ждала Консуэла с подносом, на котором стояла чашка крепкого кофе специально для него. Суровая старшая сестра смотрела на русского врача с абсолютным, безоговорочным уважением. Весь персонал отделения уже понял: этот человек может быть невыносимым тираном в операционной, но он порвет любого за свою команду и своих пациентов.

Черный правительственный лимузин плавно затормозил у парадного входа Национальной клиники. Эктор, дежуривший у дверей, мгновенно вытянулся в струнку, когда из прохладного салона на раскаленный гаванский асфальт шагнул Исай.

Теневой дипломат прибыл с инспекцией. Он ожидал увидеть привычную кубинскую неспешность, слегка разбавленную столичной требовательностью сына в одном конкретно взятом крыле. Но едва тяжелые дубовые двери сомкнулись за его спиной, Исай замер, инстинктивно сканируя пространство цепким взглядом хищника.

Больницу было не узнать.

Вместо привычного гомона, запаха табака и гниющей штукатурки холл встречал звенящей тишиной и резким, кристально чистым ароматом карболки и хлора. Мраморный пол блестел так, словно его полировали вручную час назад. Медперсонал не слонялся по коридорам — врачи и сестры передвигались быстрым, чеканным шагом, обмениваясь лишь короткими, сухими репликами по делу. Никаких расстегнутых халатов, никаких разговоров о вчерашнем бейсболе. Абсолютная, безупречная дисциплина армейского образца.

Главврач, заметивший высокую фигуру русского гостя, даже не попытался подойти с дежурными любезностями. Он лишь затравленно поклонился издали и поспешил скрыться за углом, всем своим видом демонстрируя полную покорность новой власти.

Исай удовлетворенно хмыкнул. Он неспешно поднялся на третий этаж, где располагалась вотчина сына.

Змий нашелся в ординаторской. Он сидел на старом кожаном диване, вальяжно закинув ногу на ногу, и просматривал пухлую историю болезни. Белоснежная рубашка, расстегнутый воротник, рукава закатаны — вид уставший, но дьявольски довольный. На столе перед ним стояла пепельница и пузатая бутылка темного рома.

— Я просил тебя навести порядок в одном крыле, Ал, — густой, ровный голос отца нарушил тишину комнаты. Исай закрыл за собой дверь и прошел к столу. — А ты, судя по лицам местной администрации, устроил военный переворот в масштабах всего здания.

Хирург оторвался от бумаг. На его губах заиграла та самая фирменная полуулыбка, в которой мешались сыновнее уважение и абсолютная профессиональная гордость.

— Добрый день, Исай. Присаживайся, — Змий изящным, привычным жестом плеснул на два пальца густого янтарного напитка в хрустальный бокал и пододвинул отцу. — Я просто не выношу полумер. Если механизм гниет с головы, нет смысла полировать ему хвост. Пришлось немного расширить юрисдикцию ради выживания моих пациентов.

Отец принял бокал, наслаждаясь терпким ароматом дорогого алкоголя. Он внимательно смотрел на сына, и в его суровых, высеченных из камня чертах читалась нескрываемая, хищная гордость.

— Смертность на вверенной тебе территории упала до нуля, — констатировал Исай, делая глоток. — Министр сегодня утром звонил мне трижды, захлебываясь от восторга. Твоя пациентка с зашитой селезенкой оказалась племянницей начальника таможни. Ты понимаешь, что своими хирургическими выходками ты только что подарил мне контроль над всем портовым трафиком южного побережья?

— Я лечу людей, отец, а не твои таможенные декларации, — Ал усмехнулся, откидываясь на спинку дивана и беря со стола тонкую сигариллу. — Мне было плевать, чья она племянница. Местные ремесленники собирались отправить в морг красивую, здоровую девчонку из-за собственной тупости. Я всего лишь преподал им наглядный урок анатомии.

— Этот урок обошелся им дорого. Главврач боится собственной тени, — дипломат вальяжно расположился в кресле напротив. — Ты выстроил здесь идеальную машину, Ал. Этот инструмент давления на кубинское правительство работает без единого сбоя. Я знал, что ты не подведешь, но ты превзошел даже мои ожидания.

Змий выпустил к потолку сизое облачко дыма. В его фиалковых глазах не было ни капли тщеславия — только холодное, математическое понимание сделанной работы.

— Машина настроена, смазана и запущена, — ровно ответил хирург. — Списки толковых врачей из Союза, которых стоит сюда перевести, лежат у тебя на столе с вечера. Я выжал из местных бездельников все соки и заставил их выучить слово «стерильность». Но завтра утром я улетаю.

Исай чуть прищурился, глядя на непоколебимого сына.

— Оставляешь империю на растерзание

— Не попытаются, — Ал затушил сигариллу резким, коротким движением. — Потому что я оставляю здесь цепного пса, который перегрызет горло любому, кто нарушит мои протоколы. Я выковал из их старшей медсестры абсолютного диктатора. И завтра перед отлетом я официально передам ей ключи от этого королевства.

Хирург поднялся с дивана, одним плавным движением накидывая пиджак на широкие плечи.

— А сейчас извини, Исай. У меня финальный обход, а потом меня ждет крепкий кофе и самая жаркая женщина Гаваны на прощальный вечер. Куба — прекрасный остров, но моя командировка здесь окончена.

Дипломат поднял бокал, салютуя вслед уверенно шагающему к двери сыну. Партия была разыграна по нотам, и Змий, как всегда, оказался блестящим козырем.

Раннее утро обняло Гавану мягким, теплым золотом. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна Национальной клиники, ложась ровными квадратами на идеально вымытый, блестящий кафель. В воздухе витал легкий аромат свежего океанского бриза, окончательно вытеснивший застарелый запах плесени и безнадеги. Больница дышала — ровно, спокойно и абсолютно чисто.

Ал стоял у поста дежурной сестры в своем безупречно скроенном костюме. Пиджак привычно перекинут через плечо, ворот белоснежной рубашки чуть расстегнут. Он пил свой последний на этом острове обжигающе крепкий кофе, наслаждаясь тишиной механизма, который сам же перебрал и заставил работать как швейцарские часы.

К нему подошла Консуэла. Старшая сестра выглядела собранной и строгой, как натянутая струна, но в ее темных глазах плескалась едва уловимая грусть. Хирург отставил пустую чашку и взял со стола увесистую папку в плотной кожаной обложке.

— Здесь все, Консуэла, — баритон Змия прозвучал негромко и очень тепло. Он передал папку женщине, и та приняла ее с такой бережностью, словно это была величайшая драгоценность. — Каждый протокол, каждая дозировка, графики кварцевания и схемы экстренной хирургии.

Ал по-мужски уверенно положил свою большую ладонь на ее плечо.

— С этой минуты ты здесь главная. Если кто-то из местных профессоров попытается нарушить эти правила или оспорить твой авторитет — просто скажи отцу. Исай сотрет их в порошок. Но я почему-то абсолютно уверен, что ты справишься сама. Железной леди не нужны няньки.

— Никто не посмеет изменить здесь ни единой запятой, доктор Змиенко, — голос Консуэлы дрогнул, и она впервые за все эти дни позволила себе открыто улыбнуться — тепло и очень искренне. — Спасибо вам. За то, что вернули нам гордость за нашу профессию.

Врач коротко, с нескрываемым уважением кивнул ей и направился в палаты. Настало время прощаться с теми, ради кого он творил чудеса у операционного стола.

Инесия уже сидела на кровати, опираясь на подушки. Рядом, на соседней койке, тихо переговаривалась с сиделкой спасенная кубинка с зашитой селезенкой. Увидев Ала, обе девушки просияли так, словно в палате взошло второе солнце.

Хирург подошел к ним, излучая ту самую спокойную, обволакивающую уверенность, рядом с которой любые страхи казались несущественными. Никаких дешевых трюков, только колоссальный мужской опыт и искреннее восхищение женской красотой.

— Доброе утро, прекрасные сеньориты, — Ал галантно поклонился, поочередно взяв каждую за руку и оставив на тонких девичьих пальцах невесомый поцелуй. — Вижу, румянец возвращается, а глаза блестят. Значит, моя работа здесь точно окончена.

— Вы уезжаете, Ал? Насовсем? — в огромных глазах Инесии блеснули слезы. Она сжала его руку, не желая отпускать.

— Меня ждет прохладная Москва и куча недописанных отчетов, Инесия. Но я оставляю вас с новым, безупречно работающим сердцем. Берегите его. И помните про наш уговор, — Змий мягко улыбнулся, аккуратно смахивая случайную слезинку с ее щеки большим пальцем. — Я обязательно найду повод вернуться и проверить, как вы держите ритм в танце.

Затем он перевел взгляд на вторую пациентку.

— А вам, красавица, я строго-настрого запрещаю поднимать что-то тяжелее бокала с легким вином в ближайшие пару месяцев. Шов должен зажить идеально, чтобы ничто не омрачало вашу грацию на пляжах Варадеро.

Девушки счастливо и смущенно рассмеялись сквозь слезы, окончательно очарованные этим потрясающим столичным доктором.

Ал вышел в коридор. Весь персонал третьего этажа — вымотанные им медсестры, санитары и даже пара робких местных ординаторов — выстроились вдоль стен. Никто не проронил ни слова. Они просто смотрели на него с абсолютным благоговением и молча кивали в знак глубочайшего уважения. Змий ответил им легким поклоном головы и спустился по широкой мраморной лестнице.

На улице, спасаясь в тени раскидистой пальмы, уже гудел старым басом вишневый «Шевроле». Эктор, неизменно верный Эктор в соломенной шляпе, распахнул перед ним тяжелую дверцу.

— В аэропорт? — спросил кубинец, довольно щурясь на утреннем солнце.

— В аэропорт, Эктор. Пора домой, — Ал забрался на разогретое кожаное сиденье и бросил последний взгляд на величественный фасад клиники.

Машина мягко тронулась с места, увозя русского врача прочь. Остров Свободы, интриги Исая и жаркие ночи с прекрасной Кармен оставались позади, становясь красивой историей. Впереди была Москва.

Глава 12

Мерный гул турбин остался позади. После влажного, обжигающего кубинского пекла московский мороз ударил по легким свежим, бодрящим хрусталем. Ал спустился по трапу, кутаясь в теплое кашемировое пальто. Снежинки мягко ложились на его платиновые волосы, а в груди разливалось приятное, спокойное чувство возвращения в родную стихию.

В зале прилета было шумно, но Змий безошибочно выхватил ее из толпы.

Лера стояла у колонны, невероятно элегантная в своем светлом зимнем пальто. Ее щеки слегка раскраснелись от мороза, а в глазах читалось столько искреннего, теплого ожидания, что хирург невольно ускорил шаг. Заметив его, девушка просияла. Она бросилась навстречу, и Ал уверенно подхватил ее на руки, зарываясь лицом в пушистый воротник и вдыхая такой родной, едва уловимый аромат ее духов с нотками ванили. Никаких лишних слов — только крепкие мужские объятия и долгий, согревающий поцелуй, стирающий тысячи километров разлуки.

Дорога домой пролетела незаметно. За окнами автомобиля мелькали заснеженные проспекты столицы, а в теплом салоне играл тихий джаз. Лера сидела совсем рядом, уютно прижавшись плечом к его руке, и Ал просто наслаждался этим умиротворением, изредка поглаживая ее тонкие пальцы. Ему не нужно было играть или давить авторитетом — с ней он мог позволить себе быть просто любящим мужчиной, вернувшимся домой.

Квартира встретила их мягким полумраком и тишиной. Пока врач

Они устроились на пушистом ковре прямо у зажженного торшера. На низком столике дымились две чашки с терпким бергамотом. Ал сидел, свободно привалившись спиной к дивану, и смотрел, как блики света играют в волосах девушки. Она рассказывала о каких-то столичных новостях, смеялась, грея ладони о горячую фарфоровую чашку, и в ее улыбке было столько чистой, светлой красоты, что искушенный бабник поймал себя на мысли — никакие тропические страсти не заменят этого домашнего тепла.

Он плавно забрал из ее рук чашку и поставил на стол. Его большие, сильные ладони бережно накрыли ее пальцы.

— Знаешь, пока я летел над океаном, мне в голову упорно лезли одни строки, — бархатный баритон хирурга зазвучал тише, обволакивая девушку. Ал поднес ее запястье к губам, оставляя на нежной коже невесомый, теплый поцелуй.

— И какие же? — Лера чуть подалась вперед, завороженно глядя в его потемневшие фиалковые глаза.

Ал не сводил с нее взгляда. В его голосе не было ни капли наигранности, только искреннее восхищение опытного мужчины, умеющего ценить истинную женскую красоту.

— 'Я люблю тебя больше, чем Море, и Небо, и Пение,

Я люблю тебя дольше, чем дней мне дано на земле.

Ты одна мне горишь, как звезда в тишине отдаления,

Ты корабль, что не тонет ни в снах, ни в волнах, ни во мгле…'

С каждым произнесенным словом Бальмонта он медленно покрывал поцелуями ее тонкие пальцы, ладони, поднимаясь выше, к изгибу запястья. Лера прерывисто вздохнула. Вся ее непринужденная веселость растворилась, уступая место нарастающему трепету. От Ала исходила такая уверенная мужская сила, что сопротивляться ей было совершенно невозможно — да и не хотелось.

— Ты сумасшедший, — прошептала она, когда его губы мягко коснулись линии ее шеи.

— Просто я очень соскучился, — усмехнулся Змий.

Его рука скользнула на ее талию, уверенно притягивая девушку вплотную к себе. Он перехватил инициативу мягко, но безапелляционно, так, как умел только он. Поцелуй вышел глубоким, долгим, пропитанным терпким вкусом чая и ожиданием. Лера обхватила его за шею, отвечая со всей накопившейся нежностью, которая стремительно перерастала в нечто гораздо более горячее.

Остывающий чай был окончательно забыт. В полумраке московской квартиры, под тихое гудение вечернего заснеженного города за окном, Ал виртуозно вел эту партию, доказывая, что настоящая страсть не нуждается в декорациях, когда в руках оказывается та самая женщина. Его ладони скользнули под тонкую ткань ее домашнего свитера, обжигая разгоряченную кожу, и тихий, счастливый стон Леры окончательно стер все границы этого вечера.

За окном гуляла настоящая московская метель образца семидесятого года. Снег мягко ложился на карнизы, пряча столицу под белым пухлым одеялом, но на просторной кухне царила абсолютная, теплая безмятежность.

Воздух был пропитан невероятно уютным, дразнящим ароматом поджаренной «Докторской» и густым, терпким запахом кубинского кофе — единственного трофея, который Ал забрал с собой с Острова Свободы.

Хирург стоял у раскаленной газовой конфорки в одних домашних брюках. Широкая спина, уверенные, скупые движения человека, привыкшего держать в руках скальпель, а не деревянную лопатку. Но сейчас он с абсолютно серьезным видом колдовал над огромной тяжелой сковородой.

Лера сидела за кухонным столом, застеленным чистой льняной скатертью, уютно подтянув колени к груди. На ней была только его белая сорочка, небрежно расстегнутая на пару пуговиц и мягко спадающая с одного плеча. Девушка с откровенным обожанием наблюдала за своим мужчиной, грея ладони о горячую фарфоровую чашку.

— Если слухи о твоих кулинарных талантах дойдут до министерства, — Лера лукаво прищурилась, делая маленький глоток кофе, — тебя снимут с операций и заставят вести колонку в «Работнице». Доктор Змиенко и его секрет идеального советского завтрака.

Ал искренне, раскатисто рассмеялся. Его баритон прозвучал низко, бархатно вибрируя в тишине кухни. Он виртуозно подцепил лопаткой золотистый, исходящий паром омлет с румяными кружочками колбасы и разложил по тарелкам.

— Моя кухня закрыта для широкой публики, красавица. У тебя на этот талант пожизненная монополия.

Он поставил тарелки на стол, обошел стул и встал у нее за спиной. Сильные, горячие руки легли на ее хрупкие плечи, мягко массируя. Лера с блаженным вздохом откинула голову назад, прижимаясь к его животу.

Ал наклонился, зарываясь лицом в ее волосы, пахнущие сном и сладкой ванилью. Его губы коснулись открытой линии шеи — нежно, но с той самой уверенной мужской собственностью, от которой у нее каждый раз сладко замирало сердце.

— Доброе утро.

— Доброе, — прошептала она, накрывая его ладони своими. — Как же я рада, что ты дома, Ал. В Москве без тебя было невыносимо холодно.

— Тропики — это просто красивая картинка для туристов, — Змий сел рядом, придвигая к себе завтрак. — Жара, суета и слишком много чужих проблем. А мне для нормальной жизни нужен был только этот снег за окном и ты напротив.

Они завтракали в той особенной, комфортной тишине, которая бывает только между очень близкими людьми. Ал ел с неподдельным мужским аппетитом, искренне наслаждаясь простой, домашней едой после казенных, пусть и роскошных, гаванских приемов. Он то и дело ловил на себе ее светлый, влюбленный взгляд. Ему не нужно было играть роль жесткого начальника или строить из себя неприступную крепость. С ней он мог позволить себе роскошь быть просто любящим мужчиной.

Отодвинув пустую тарелку, он потянулся к Лере. Его длинные пальцы бережно взяли ее тонкую ладонь. Врач поднес ее к губам, медленно, с расстановкой целуя каждый пальчик, затем перевернул ладонь, оставляя горячий поцелуй на изгибе запястья, с удовольствием замечая, как учащается ее пульс.

— Какие планы на этот выходной? — его голос стал тише, приобретая те самые дразнящие, обволакивающие нотки искушенного мужчины. — Можем снять трубку с телефонного аппарата в коридоре, забаррикадироваться в квартире и не вылезать из постели до самого понедельника. Или…

Он не договорил. Лера сама подалась вперед, прерывая фразу долгим, откровенным поцелуем со вкусом кофе.

— Я выбираю первый вариант, — выдохнула она ему прямо в губы, обвивая руками его

Ал легко подхватил Леру на руки, словно она была совершенно невесомой. Девушка тихо ахнула, крепче обхватив его за шею, и счастливо рассмеялась, когда он уверенным шагом вынес ее из кухни.

В коридоре было чуть прохладнее. Змий на секунду остановился возле массивного черного эбонитового телефона. Не выпуская Леру из объятий, он свободной рукой снял тяжелую трубку с рычага и положил ее рядом на тумбочку.

Из динамика донеслись частые, недовольные гудки. Они навсегда отрезали их уютный, закрытый мир от шумной, суетливой Москвы, министерских интриг и внезапных вызовов из клиники.

— Вот теперь мы совершенно точно недосягаемы, — бархатно произнес хирург, глядя в ее сияющие, влюбленные глаза.

Он перенес девушку в спальню, где царил мягкий, обволакивающий полумрак. Плотные портьеры были задернуты, и лишь узкая полоска белого зимнего света ложилась на широкую кровать.

Ал бережно опустил Леру на свежие простыни.

Мужчина опустился на постель рядом с ней, опираясь на локоть. Его фиалковые глаза потемнели, наполнившись тем самым тягучим, теплым желанием, перед которым было невозможно устоять.

— Ты даже не представляешь, как часто я вспоминал тебя там, в душной Гаване, — тихо признался блондин.

Его длинные пальцы, привыкшие к ювелирной точности, скользнули по воротнику белой сорочки, в которую была одета Лера. Он неторопливо, дразняще медленно расстегнул первую пуговицу. За ней вторую.

— Надеюсь, эти мысли не мешали тебе спасать жизни высокопоставленных кубинцев? — с легкой, лукавой улыбкой выдохнула она, подаваясь навстречу его рукам.

— Скорее наоборот, — усмехнулся врач, легко проведя костяшками пальцев по открывшейся линии ее декольте. — Они заставляли меня заканчивать операции быстрее, чтобы поскорее вернуться домой. К тебе.

Ткань сорочки мягко соскользнула с ее хрупких плеч, оставляя девушку беззащитной перед его пронзительным взглядом. Ал наклонился, покрывая горячими, сводящими с ума поцелуями ее ключицы и шею. Лера прерывисто вздохнула, закрывая глаза и зарываясь тонкими пальцами в его светлые волосы.

Метель за окном продолжала свой снежный танец, занося московские дворы, но здесь, в этой теплой комнате, существовала только их собственная, долгая и красивая зима на двоих.

Лера утопала в мягких подушках, полностью отдаваясь во власть его сильных и бережных рук.

Ал совершенно не торопился. В каждом его прикосновении сквозил тот потрясающий мужской опыт, который позволяет не гнаться за сиюминутным удовольствием, а растягивать секунды близости, превращая их в настоящее искусство. Он виртуозно играл на ее чувствах, зная, как заставить девушку задыхаться от нежности и желания одновременно.

Его губы скользнули ниже ключиц, оставляя на бархатистой коже горячие, сводящие с ума следы. Девушка прерывисто выдохнула, когда он уверенным и плавным движением окончательно стянул с нее сорочку, отбросив белую ткань куда-то на край широкой кровати.

— Ты слишком прекрасна, чтобы прятать такую красоту даже от самой себя, — низко прошептал хирург, не отрывая потемневшего взгляда от ее изящного силуэта в мягком полумраке спальни.

Он прижался к ней всем телом, и Лера почувствовала тепло его гладкой кожи, обвивая руками его широкие плечи. Мужчина перехватил инициативу с той безупречной, спокойной уверенностью, которой невозможно было сопротивляться.

Поцелуи становились все более глубокими, долгими и жадными. Змий задавал ритм — властно, но с невероятной заботой, словно читая каждое ее невысказанное желание по одному лишь сбитому дыханию. Его большие ладони скользили по изгибам ее талии и бедер, вызывая крупную дрожь и тихие, счастливые стоны, которые тонули в тишине комнаты.

Зимний день за окном медленно и незаметно перетекал в сизые сумерки. Снежная буря билась в толстые стекла двойных рам, пытаясь прорваться в их уютный мир, но здесь, на смятых простынях, существовала только обжигающая, искренняя страсть и абсолютное единение двух соскучившихся друг по другу людей. Ал дарил ей всего себя, без остатка, компенсируя каждый день долгой гаванской разлуки.

Густые синие сумерки окончательно вытеснили из комнаты остатки зимнего дня. Метель за окном улеглась, оставив после себя лишь тихий, умиротворяющий снегопад, который медленно засыпал спящую Москву.

В гостиной горел только старый торшер с желтым абажуром, отбрасывая на стены длинные, причудливые тени. На полированной тумбочке тихо шуршала игла проигрывателя «Ригонда», наполняя комнату бархатным, слегка потрескивающим джазом.

Ал сидел на пушистом ковре, прислонившись спиной к дивану. На нем были лишь свободные домашние брюки. Лера уютно устроилась между его коленей, опираясь спиной на его широкую, теплую грудь, и задумчиво смотрела, как в ее хрустальном бокале играют рубиновые блики терпкого грузинского вина.

Хирург неспешно, с привычной мужской уверенностью перебирал свободной рукой ее разметавшиеся по плечам волосы. В этой тишине не было ни капли неловкости — только абсолютное, глубокое доверие двух людей, которым не нужно заполнять пустоту случайными разговорами.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — тихо спросила Лера, нарушив молчание. Она чуть повернула голову, касаясь щекой его руки.

— О том, что нам нужно было отключить этот телефон еще неделю назад? — усмехнулся Ал, делая глоток из своего бокала. Его низкий баритон приятно вибрировал, и девушка почувствовала это спиной.

— И об этом тоже. Но больше о том, как странно устроена жизнь, — она вздохнула, поудобнее устраиваясь в кольце его рук. — Там, за этими окнами, огромный город, министерства, твои сложные операции, чужие судьбы. А здесь… здесь как будто остановилось время. И мне совершенно не хочется, чтобы оно снова начинало свой ход.

Змий отставил бокал на низкий журнальный столик. Его сильные руки обвили талию Леры, притягивая ее еще ближе к себе. В его движениях сквозила та самая неподдельная, искренняя забота, которую этот искушенный мужчина берег только для нее одной.

— Время не имеет над нами власти, пока мы сами этого не позволим, — спокойно ответил он, зарываясь лицом в ее макушку. — Вся эта столичная суета, Исай с его вечными интригами, мои амбиции в клинике — это просто декорации. Настоящая жизнь происходит прямо сейчас, на этом самом ковре, под треск старой пластинки.

Лера улыбнулась, накрыв его ладони своими. От его слов веяло такой монументальной надежностью, что все тревоги и волнения растворялись без следа.

— Ты ведь понимаешь, что завтра понедельник? — лукаво напомнила она, запрокинув голову, чтобы заглянуть в его потемневшие фиалковые глаза. — Телефон в коридоре рано или поздно придется положить на рычаг. И тогда доктор Змиенко снова станет самым требовательным и бескомпромиссным хирургом

— Завтра будет завтра, — Ал мягко коснулся губами ее виска, спускаясь поцелуями к линии челюсти, заставляя девушку прерывисто выдохнуть. — А сегодня у нас есть еще целая вечность до рассвета. И я планирую потратить ее исключительно на тебя.

Он плавно забрал из ее пальцев бокал с вином, ставя его рядом со своим. Джаз продолжал свой неспешный ритм, а в полумраке московской квартиры разгоралась новая волна той самой тихой, но обжигающе глубокой нежности, перед которой отступали любые зимние холода.

Ал мягким, но непререкаемо уверенным движением развернул Леру к себе. Ее руки скользнули по его обнаженной груди, очерчивая рельеф мышц, а в глазах, отражающих теплый желтоватый свет торшера, полыхало откровенное, глубокое желание. Хирург безошибочно читал этот взгляд — взгляд женщины, которая полностью доверяет своему мужчине и готова идти за ним до конца.

Его пальцы зарылись в ее густые волосы, чуть оттягивая их назад и заставляя девушку приподнять подбородок. Змий наклонился, и их губы встретились в долгом, тягучем поцелуе, в котором смешались вкус терпкого грузинского вина и обжигающая жажда друг друга. Никакой спешки, только колоссальный опыт взрослого любовника, смакующего каждое мгновение близости.

Лера тихо застонала прямо ему в губы, подаваясь всем телом вперед. Ее хрупкость на фоне его крупной, статной фигуры казалась невероятно трогательной, но в ее ответных ласках читалась отчаянная смелость. Ал плавно повалил ее на пушистый ворс ковра. Мягкая шерсть приятно холодила разгоряченную кожу ее спины, создавая сумасшедший контраст с тяжелым, пульсирующим жаром его тела сверху.

Его ладони, привыкшие творить чудеса на операционном столе, сейчас занимались совершенно иной, но не менее ювелирной работой. Они скользили по изгибам ее талии, спускались к бедрам, безошибочно находя самые чувствительные точки. В каждом его касании была абсолютная власть и в то же время обволакивающая, почти жадная нежность. Ал знал, как довести женщину до той звенящей грани, когда дыхание окончательно срывается, а сердце бьется где-то в горле.

— Ты сводишь меня с ума… — сорванным шепотом выдохнула она, когда его губы проложили огненную дорожку от ее ключиц вниз, оставляя на бархатистой коже влажные, горячие следы. Ее ногти впились в его плечи, судорожно притягивая к себе.

— Это только начало нашей вечности, — его низкий баритон вибрировал у самой ее кожи, заставляя девушку крупно дрожать от невыносимого предвкушения.

Хирург легко, одним выверенным движением избавился от мешающей ткани ее тонкого домашнего халатика. В полумраке комнаты, под мягкий, ритмичный аккомпанемент джаза, их силуэты окончательно сплелись воедино. Змий вел эту партию безупречно, опираясь исключительно на свою мужскую харизму и доскональное знание женского тела. Он виртуозно менял темп, то дразня ее почти невесомыми, томительными поцелуями, то жестко прижимая к себе, заставляя Леру балансировать на самом острие наслаждения и тихо, протяжно стонать его имя.

Вьюга за окнами продолжала заметать спящую столицу, но в этой гостиной полыхал настоящий пожар, сжигающий все мысли о правилах, приличиях и завтрашнем дне. Опытный блондин подарил ей эту ночь целиком, доказывая, что самая искренняя и жаркая страсть рождается не под тропическим солнцем, а в руках человека, который точно знает, как заставить тебя забыть обо всем на свете.

Утро понедельника ворвалось в спальню стылым, сизым светом, безжалостно обрывая их уютную зимнюю сказку. Метель за окном наконец-то улеглась, оставив после себя лишь тяжелые свинцовые тучи и утонувшую в глубоких сугробах столицу.

Ал проснулся первым. В его движениях, когда он бесшумно поднялся с постели, читалась привычная собранность человека, чья профессия не прощает слабости или лени. Спустя полчаса, когда Лера вышла на кухню, кутаясь в теплый шерстяной халат, хирург уже стоял у окна. На нем была безупречно выглаженная светлая сорочка и строгие темные брюки. От расслабленного домашнего любовника не осталось и следа — перед ней снова был доктор Змиенко, собранный, волевой и абсолютно готовый к новой схватке за человеческие жизни в операционной.

Он обернулся, услышав ее шаги, и его холодный, задумчивый взгляд мгновенно потеплел. Ал молча подошел и протянул ей дымящуюся чашку черного кофе, легонько коснувшись губами ее виска.

Они пили обжигающий напиток почти в тишине, наблюдая, как за двойными рамами медленно просыпается огромный, неповоротливый город. Дворники уже скребли фанерными лопатами заледеневший асфальт, а в окнах соседних кирпичных домов одна за другой загорались желтые прямоугольники света.

В полумраке тесной прихожей, когда пришло время прощаться, Ал помог ей надеть тяжелое зимнее пальто. Его сильные руки задержались на ее плечах дольше положенного. Он развернул Леру к себе, аккуратно, по-мужски заботливо поправляя вязаный шарф на ее шее. В этом простом бытовом жесте было столько искренней, неподдельной нежности, что у девушки предательски защипало в глазах.

— До вечера, — его баритон прозвучал низко и бархатно.

Змий наклонился, оставляя на ее губах долгий, глубокий поцелуй со вкусом горького кофе и приближающегося морозного дня. Это не было прощанием — лишь короткой паузой перед новой встречей. Лера прижалась щекой к грубому сукну его пальто, вдыхая тонкий аромат дорогого одеколона, который теперь навсегда ассоциировался у нее с абсолютной надежностью.

Они вышли из теплого подъезда в кусачее московское утро. Воздух был таким прозрачным и морозным, что перехватывало дыхание, а снег звонко хрустел под ногами. Возле заснеженной дороги их пути расходились. Ал уверенным шагом направился к ожидавшей его черной служебной «Волге», чтобы вновь взять в свои руки власть над целым отделением, а Лера поспешила к автобусной остановке, затерявшись в толпе таких же закутанных, спешащих по своим делам прохожих.

Огромный, монохромный мегаполис равнодушно проглотил их, растворив в своей бесконечной серой суете. Но там, внутри, под тяжелой зимней одеждой, каждый из них уносил с собой частицу того обжигающего, трепетного тепла, которое делало эту суровую зиму самым прекрасным временем на земле.

Глава 13

Зима укутала Москву в пушистые, искрящиеся на солнце сугробы. Мороз виртуозно расписывал двойные стекла ординаторской сложными ледяными узорами, а в теплом воздухе витал тот самый, неповторимый ламповый уют — смесь запаха раскаленных чугунных батарей, хвои и крепкого грузинского чая.

Альфонсо стоял у окна, неторопливо раскуривая контрабандный «Винстон». Идеально сидящий белый халат, накрахмаленный до хруста заботливыми руками сестры-хозяйки, подчеркивал широкие плечи. Фиалковые глаза с легкой, ироничной насмешкой скользили по заснеженному больничному двору, где дворник дядя Миша лениво скреб фанерной лопатой свежий наст.

Для всех вокруг Ал был блестящим, пусть и слегка наглым сыном дипломата. И только он один знал, каково это — сменить высокоточные

Дверь робко скрипнула. На пороге возникла новенькая операционная медсестра Катенька — совсем юная, в трогательном накрахмаленном колпаке, с румянцем во всю щеку от беготни по морозным переходам и глазами, полными абсолютного, безоговорочного девичьего обожания.

— Альфонсо Исаевич, — она смущенно опустила взгляд на свои аккуратные туфельки, краснея под его внимательным прищуром. — Там Петра Сергеевича опять… ну, штормит после выходных. А у нас сложная резекция через двадцать минут. Консилиум вообще сказал, что случай безнадежный, главврач рвет и мечет, требует отменить операцию и не портить больнице статистику.

Змий мысленно чертыхнулся, вспомнив своего бессменного анестезиолога, но на лице не дрогнул ни один мускул. Он затушил сигарету о край тяжелой хрустальной пепельницы и плавно, по-кошачьи шагнул к девушке.

— Передай Петру Сергеевичу, Катенька, что если он через пять минут не будет дышать на пациента исключительно чистым кислородом, я лично заспиртую его в банке для анатомички, — баритон хирурга звучал обволакивающе мягко, но от этой бархатности по спине пробегал холодок. Он чуть склонился, заглянув в глаза сестричке, и выдал свою фирменную, обезоруживающую полуулыбку. — А главврачу передай, что я уже вымыл руки. И, кстати, Катюша, этот морозный румянец тебе чертовски к лицу.

Девушка вспыхнула еще ярче и пулей вылетела в коридор, едва не забыв, зачем вообще приходила.

Ал усмехнулся, поправляя манжеты. Этот мир был по-своему наивным, местами неповоротливым, но в нем была потрясающая, живая красота. Да, здесь не было томографов, а достать импортный шовный материал было сложнее, чем билеты на премьеру в Большой театр. Но именно здесь его руки творили настоящую, не испорченную коммерцией магию.

Он вышел из ординаторской, чеканя шаг по блестящему, вымытому с мылом линолеуму. Впереди его ждал пациент, которого местная профессура уже мысленно списала в архив. Абсолютно безнадежный случай для тысяча девятьсот семидесятого года. И идеальная сцена для бенефиса хирурга, который привык переписывать правила игры на ходу.

В предоперационной густо пахло спиртом и кипящей в автоклаве сталью. Петр Сергеевич, бледный и помятый, уже суетился у старенького наркозного аппарата, стараясь не смотреть в глаза начальству. Ал молча подошел к раковине, открывая воду. Маска светского льва и циничного бабника слетела с него в ту секунду, когда жесткая щетка коснулась кожи. В его потемневших глазах загорелся холодный, расчетливый азарт человека, который собирается в очередной раз обмануть саму смерть.

Операционная встретила его густым запахом йода, эфира и слепящим светом огромной бестеневой лампы, похожей на летающую тарелку. Ал шагнул в помещение, привычно держа вымытые до локтей руки перед грудью. Катенька тут же вспорхнула навстречу, ловко накидывая на его широкие плечи хрустящий стерильный халат и завязывая тесемки на спине.

В помещении стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только перед прыжком в неизвестность. Местные хирурги-ассистенты переминались с ноги на ногу, бросая на столичного пижона скептические взгляды. Для них пациент на столе был уже ходячим, а точнее, лежачим мертвецом.

— Петр Сергеевич, — голос Ала разрезал напряжение ровно и властно, словно хорошо заточенный клинок. — Как наш гость?

— Давление сто десять на семьдесят, Альфонсо Исаевич, — хрипло, но на удивление бодро отозвался помятый анестезиолог из-за своего аппарата. Угроза провести вечность в банке со спиртом явно подействовала на него лучше любого рассола. — Спит как младенец. Дыхание ровное.

— Вот и славно. Катюша, скальпель.

Девушка вложила в его раскрытую ладонь тяжелую, ребристую рукоять советского инструмента. Металл привычно и приятно холодил кожу сквозь тонкую перчатку.

Ал склонился над столом. В его движениях не было ни грамма суеты, свойственной многим местным светилам. Только колоссальный опыт и идеальная, выверенная до миллиметра мышечная память. Первый разрез получился настолько стремительным и чистым, что пожилой хирург, стоявший на ассистенции, невольно крякнул от удивления. Никаких лишних кровотечений, никакого копания в тканях. Змий раздвигал края раны так уверенно, словно читал открытую книгу.

— Зажим Кохера. Отсос. Живее, господа, мы здесь не профсоюзное собрание проводим, — негромко, но безапелляционно командовал он, не отрывая взгляда от операционного поля.

Его длинные пальцы работали с немыслимой для семидесятых годов скоростью и грацией. Внезапно тяжелая дверь операционной приоткрылась, и на пороге возникла грузная фигура главного врача. Борис Ефимович был красен, зол и явно настроен на скандал.

— Альфонсо Исаевич! Это форменное самоуправство! — зашипел он, не решаясь переступить черту стерильной зоны. — Консилиум признал опухоль неоперабельной! Вы портите нам квартальную отчетность! Если он умрет на столе…

— То я лично напишу объяснительную на имя министра, Борис Ефимович, — спокойно, даже не повернув головы, ответил Ал. Его руки продолжали ювелирную работу в миллиметре от аорты пациента. — Но пока что умирать здесь собираетесь только вы — от нервного истощения. Катенька, милая, лигатуру.

— Слушаюсь, Альфонсо Исаевич, — пискнула медсестра, мгновенно подавая нужную нить. Она смотрела на руки хирурга с таким восхищением, словно перед ней выступал лучший фокусник страны.

— Да как вы смеете… — главврач задохнулся от возмущения, теребя лацкан своего пиджака. — Я немедленно звоню вашему отцу!

— Звоните, Борис Ефимович, — на губах Ала под хирургической маской заиграла искренняя, хулиганская улыбка, а руки ни на миллиметр не сбились с ювелирного ритма. — Только учитывайте разницу во времени и стоимость связи через коммутатор. Исай сейчас в Гаване, пьет ром с местным министром. А я только вчера сошел с трапа самолета, и, признаться честно, этот московский мороз бодрит лучше любого кубинского кофе.

— Передавайте отцу пламенный привет, — добавил Змий в спину опешившему начальнику. — И скажите, что его сын только что успешно выделил и перевязал сосудистую ножку той самой неоперабельной опухоли.

Ассистенты над столом дружно ахнули, синхронно подавшись вперед. То, что еще час назад казалось медицинской фантастикой и верной смертью, сейчас методично, шаг за шагом превращалось в блестящую победу. Узел затянулся туго и надежно. Ал извлек скальпелем пораженную ткань и с глухим стуком бросил ее в металлический лоток.

Главврач в дверях тяжело сглотнул, шумно выдохнул и, не найдя больше слов, тихо прикрыл за собой дверь, оставляя бригаду в покое.

Ал начал накладывать внутренние швы. Красиво, ровно, стежок к стежку. Только сейчас, когда пик напряжения спал, он почувствовал, как наваливается тяжелая, тягучая усталость от смены часовых поясов. Вчерашний перелет через океан давал о себе знать тупой болью в висках, но адреналин от спасенной жизни перекрывал всё.

Спустя сорок

Катенька выскользнула следом. Девушка мялась с ноги на ногу, теребя края своего белоснежного халатика.

— Альфонсо Исаевич… — робко начала она, глядя на его широкую спину. — То, что вы сейчас сделали… у нас так никто не умеет. Профессор Завьялов говорил, что это невозможно.

Ал закрыл кран, взял жесткое вафельное полотенце и медленно повернулся к ней. На его лице отражалась легкая усталость мужчины, который не спал почти двое суток, но в фиалковых глазах плясали те самые теплые, обаятельные бесенята.

— Профессору Завьялову стоит поменьше читать старые методички и побольше доверять своим рукам, Катюша, — бархатно произнес хирург, вытирая пальцы. Он сделал шаг к медсестре, возвышаясь над ней, и мягко, по-отечески щелкнул ее по накрахмаленному колпачку. — А ты сегодня была на высоте. Инструмент подавала как по нотам.

— Правда? — девушка просияла так ярко, что могла бы заменить собой перегоревшую лампочку в коридоре.

— Чистая правда, — Ал усмехнулся, бросая полотенце. — А теперь, спасительница, сделай одолжение уставшему путешественнику. Найди мне самый крепкий чай, который только есть в этом здании. Иначе я усну прямо здесь, на кафеле, и испорчу вам всю санитарную картину.

Ординаторская встретила Ала благословенной тишиной и густым, обволакивающим теплом старых чугунных батарей. Зимнее солнце робко пробивалось сквозь морозные узоры на высоких окнах, расчерчивая потертый паркет светлыми квадратами. В воздухе витал едва уловимый запах больничной чистоты, но здесь он мягко смешивался с ароматом старых медицинских справочников и крепкого табака.

Хирург с тяжелым выдохом опустился на скрипучий кожаный диван. Адреналин от виртуозно проведенной операции стремительно падал, уступая место колоссальной усталости. Трансатлантический перелет и разница во времени наконец-то догнали его — веки наливались свинцом. Он откинул голову на спинку дивана, прикрыл глаза и вытянул длинные ноги, наслаждаясь минутой покоя.

Дверь тихонько скрипнула. Ал не стал открывать глаз, ожидая услышать робкие шаги Катеньки со спасительным стаканом в серебряном подстаканнике.

Но вместо перестука больничных туфелек раздался мягкий шорох, а следом комнату наполнил тонкий, будоражащий аромат морозной свежести и сладкой ванили.

— Если министерская комиссия узнает, что главное светило отделения спит на рабочем месте, тебя лишат премии, — раздался над ним до боли родной, бархатный голос.

Ал мгновенно распахнул свои фиалковые глаза. Лера стояла перед ним, расстегнув пуговицы тяжелого зимнего пальто. Разрумянившаяся от мороза, с блестящими глазами и чуть растрепавшимися волосами, она была невероятно, ослепительно красива. В руках девушка держала небольшой пузатый термос в китайском чехле и бумажный кулек, от которого умопомрачительно пахло свежей, еще теплой домашней выпечкой.

— Моя главная премия только что сама пришла ко мне в ординаторскую, — губы мужчины тронула усталая, но абсолютно счастливая улыбка.

Он потянулся вперед, властно, но очень бережно обхватил Леру за талию и потянул на себя, усаживая прямо к себе на колени. Девушка тихо ахнула, но послушно опустилась в кольцо его сильных рук, обнимая за шею. От ее шерстяного шарфа пахло настоящей московской зимой, и этот контраст с обжигающим жаром его тела сводил с ума.

— Я подумала, что после Гаваны столовый кисель покажется тебе сущим наказанием, — Лера нежно провела прохладными пальцами по его щеке, разглаживая морщинку напряжения на лбу. — Принесла тебе настоящего чая с чабрецом. И пирожки с вишней. Еще горячие.

— Ты просто чудо, — Ал зарылся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая этот домашний, безумно уютный запах. — Знаешь, я готов оперировать по десять часов подряд без перерыва, если после каждой смены меня будет ждать такая терапия.

Девушка тихо рассмеялась, ее дыхание приятно щекотало его кожу. Она аккуратно отстранилась, чтобы открыть термос. В небольшую крышку-чашку полился густой, темный напиток, моментально наполнив ординаторскую запахом летних трав. Лера заботливо поднесла чашку к его губам.

— Пей, герой труда. В коридоре шепчутся, что ты сегодня снова сотворил невозможное, а главврач пил валерьянку и жаловался на твой невыносимый характер.

Ал сделал большой глоток горячего, сладкого чая. Напиток обжег горло, моментально прогоняя остатки сна и наполняя тело живительным теплом.

— Мой характер — это единственный гарант того, что его пациенты будут возвращаться домой на своих двоих, — усмехнулся хирург, перехватывая чашку из ее рук и ставя ее на журнальный столик.

Бумажный кулек с пирожками был временно забыт. Змий снова притянул Леру к себе. В этом старом, тихом кабинете, под мерное тиканье настенных часов, существовали только они двое. Его поцелуй был глубоким, долгим и бесконечно нежным. Он пил ее присутствие, наслаждаясь каждым мгновением этой украденной у суетливого понедельника близости.

Лера отвечала ему со всей искренней отдачей, ее ладони ласково гладили его широкие плечи под накрахмаленным белым халатом. В этой уютной тишине они создали свой собственный, неприступный мир, куда не было хода ни строгим профессорам, ни больничной суете.

Ал нехотя оторвался от ее губ, чувствуя, как бешеное напряжение последних бессонных суток окончательно отступает, растворяясь в этом сладком, тягучем покое. Лера чуть отстранилась, с улыбкой поправляя сбившийся воротник его белоснежного халата, и потянулась к бумажному кульку.

— Ешь, наказание мое министерское, — она вложила в его большую ладонь еще теплый пирожок. — А то от лучшего хирурга столицы скоро останутся только красивые глаза и невыносимый гонор.

Ал тихо рассмеялся, откусывая выпечку. Сладкий, с легкой кислинкой вишневый сок и нежное тесто казались сейчас самой вкусной едой в мире — куда там деликатесам с кубинских приемов. Он жевал, запивая пирожок травяным чаем, и просто смотрел на девушку. На ее тонкие, изящные руки, привыкшие к изнурительной работе у балетного станка, на мягкие пепельно-русые волосы, в которых путались робкие лучи зимнего солнца.

— Как репетиция? — спросил он, отставляя пустую чашку на край стола и снова по-хозяйски обнимая Леру за талию. — Надеюсь, главного балетмейстера не хватит инфаркт из-за того, что его прима сбежала кормить пирожками уставшего врача?

— Переживет, — Лера уютно устроила голову на его плече, перебирая пальцами короткие светлые волосы на его затылке. — Я отработала свои партии идеально. А потом посмотрела в окно, увидела этот снег… и поняла, что просто не могу не приехать. Я ведь знаю, каким ты возвращаешься после таких «безнадежных» случаев. Ты отдаешь им столько сил, Ал. Слишком много.

В ее голосе звучала та самая искренняя, глубокая тревога,

Змий тяжело вздохнул и прижался щекой к ее макушке.

— В операционной я должен быть машиной, Лера. Без нервов, без сомнений. Только знания и скальпель, — его баритон звучал приглушенно и непривычно откровенно. — Иногда этот мир кажется мне… слишком простым и одновременно невыносимо сложным. И только когда я вытаскиваю кого-то с того света, я чувствую, что делаю что-то по-настоящему важное. А потом возвращаюсь сюда, вижу тебя… и понимаю, что мне есть ради чего вообще снимать этот проклятый халат.

Девушка подняла голову и заглянула в его потемневшие фиалковые глаза. В них плескалась такая монументальная усталость и такая же бесконечная нежность к ней, что у Леры перехватило дыхание. Она подалась вперед и оставила легкий, невесомый поцелуй на его губах, стирая остатки сладкого сока.

— Тебе нужно поспать хотя бы пару часов, — шепнула она, поглаживая его по чуть колючей щеке. — Закрой глаза. Я посижу с тобой, пока не закончится перерыв.

Ал послушно смежил веки, устраиваясь поудобнее и бережно прижимая ее к своей груди. Под мерное тиканье настенных часов и завывание вьюги за двойными рамами, гроза всего больничного начальства наконец-то позволил себе просто уснуть в объятиях своей любимой женщины.

Зимнее солнце медленно переползало по потертому паркету ординаторской, окрашивая морозные узоры на стеклах в нежные персиковые тона. За двойными рамами тихо завывала метель, а внутри, под мерное тиканье старых настенных часов, царил абсолютный покой.

Лера сидела почти неподвижно, боясь даже глубоким вздохом потревожить сон своего мужчины. Ал спал, крепко прижимая ее к себе, словно величайшую драгоценность. Во сне его лицо удивительным образом преобразилось. Исчезла та самая фирменная, чуть насмешливая складка у губ, разгладились морщинки на лбу. Сейчас перед ней был не гроза местной профессуры, а просто невероятно уставший, родной человек, который наконец-то позволил себе опустить щиты.

Девушка невесомо, кончиками пальцев перебирала его светлые волосы. От него едва уловимо пахло хирургическим мылом, крепким кубинским табаком и той особенной, чисто мужской надежностью, рядом с которой все тревоги огромного заснеженного мегаполиса казались неважными.

В коридоре послышались приглушенные шаги и тихий звон стеклянных ампул на металлическом подносе — третья городская больница продолжала жить своей суетливой жизнью. Но эта старая дверь с облупившейся краской надежно охраняла их личную крепость.

Спустя сорок минут Ал глубоко, прерывисто вздохнул. Его ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза. Фиалковый взгляд, поначалу слегка затуманенный тяжелым сном, сфокусировался на лице Леры и мгновенно наполнился теплым, тягучим светом.

— Скажи мне, что это не сон, и ты не растворишься, если я моргну, — его баритон после сна звучал еще ниже, с восхитительной, бархатной хрипотцой. Он не спешил разжимать объятий, наоборот — сильные руки лишь крепче прижали хрупкую балерину к груди.

— Я настоящая. И никуда не собираюсь исчезать, — Лера счастливо улыбнулась, наклоняясь и оставляя легкий поцелуй на его теплой, чуть колючей щеке. — Как ты себя чувствуешь?

— Как человек, который только что заново родился, — хирург потянулся, не выпуская ее из рук, и с наслаждением зарылся лицом в мягкую шерсть ее кардигана. — Эти сорок минут стоили целой недели отпуска в Гаване. У тебя совершенно целебная энергетика, красавица. Мне кажется, министерству здравоохранения стоит официально выписывать тебя мне по рецепту.

Лера тихо, переливчато рассмеялась.

— Боюсь, главный балетмейстер не одобрит такой рецепт. Мне пора возвращаться к станку, Ал. Вечерний прогон никто не отменял, а если прима опоздает, начнется настоящий скандал.

— Пусть только попробуют сказать тебе хоть слово, — Змий усмехнулся, плавно усаживая ее рядом с собой на старый диван и беря ее ладони в свои. В его глазах снова заиграли те самые уверенные, обаятельные бесенята. — Я лично приеду в Большой театр и вырежу им всем аппендицит. Без наркоза.

Он поднес ее тонкие запястья к губам, медленно и нежно целуя бьющуюся жилку. Каждое его движение было пропитано такой обволакивающей заботой, что уходить в морозную московскую суету не хотелось совершенно.

— Вечером я заберу тебя после репетиции, — безапелляционно, но очень мягко заявил мужчина, глядя прямо ей в глаза. — Заведем машину, поедем к нам, я открою бутылку того самого грузинского вина, и мы продолжим этот день так, как он того заслуживает. Договорились?

— Договорились, — с готовностью выдохнула Лера, окончательно растворяясь в его спокойной уверенности.

Ал бережно помог Лере накинуть тяжелое зимнее пальто, привычным, по-мужски заботливым жестом поправил вязаный шарф на ее тонкой шее. В тусклом свете больничного коридора их прощальный поцелуй вышел долгим, тягучим и обещающим. Балерина выскользнула за дверь, оставив после себя лишь легкий шлейф ванильных духов, а хирург, глубоко вздохнув, шагнул обратно в суровую советскую реальность.

Отдых подействовал на него как инъекция чистого адреналина. Доктор Змиенко вернулся в отделение не уставшим после перелета врачом, а настоящим ураганом.

— Петр Сергеевич! — его бархатный, но звенящий металлом баритон разнесся по коридору, заставив вздрогнуть стайку практикантов. — Если я еще раз увижу, что баллоны с кислородом стоят у батареи, вы будете дышать им лично до конца смены. Катенька, подготовьте мне карты тяжелых больных, жду вас на посту через три минуты.

Персонал третьей городской выдохнул с облегчением и легким ужасом: столичный пижон и гений скальпеля окончательно вернулся в строй, а значит, смертность в отделении снова упадет до нулевой отметки, зато дисциплина взлетит до армейских высот.

Густые зимние сумерки рано опустились на заснеженную Москву. Метель, бушевавшая весь день, наконец-то сменилась крупным, пушистым снегопадом, который в свете желтых уличных фонарей казался настоящим сказочным конфетти.

У служебного входа Большого театра тихо урчала прогретым мотором черная«Волга».

Ал сидел за рулем, вальяжно откинувшись на кожаное сиденье. В салоне было тепло, из радиоприемника негромко лилась плавная эстрадная мелодия, а в приоткрытое окно тянуло приятным морозным воздухом. Хирург неторопливо курил контрабандный «Винстон», стряхивая пепел в приоткрытую форточку, и внимательно смотрел на тяжелые дубовые двери театра.

Наконец они распахнулись. Лера вышла на крыльцо, кутаясь в свое светлое пальто. Даже сейчас, после изнурительного многочасового прогона у станка, в каждом ее движении сквозила та самая неповторимая, королевская грация примы. Но ее плечи были слегка опущены от усталости, а взгляд рассеянно скользил по заснеженной улице в поисках такси.

Ал мгновенно затушил сигарету и вышел из машины. Морозный воздух бодряще

— Девушка, до улицы Горького не подбросите? А то я совершенно замерз в ожидании самой прекрасной балерины Советского Союза, — его низкий голос с легкой, обаятельной хрипотцой заставил Леру вздрогнуть и резко обернуться.

На ее уставшем лице мгновенно расцвела такая искренняя, светлая улыбка, что случайные прохожие невольно заглядывались на эту хрупкую фигурку под падающим снегом. Она почти бегом спустилась по обледенелым ступенькам.

Ал уверенно шагнул навстречу, распахивая перед ней тяжелую дверцу «Волги». Но прежде чем Лера успела сесть в теплое нутро салона, он властно привлек ее к себе. Его большие, горячие ладони легли на ее замерзшие щеки.

— Ты сегодня превзошла саму себя, — прошептала она, утыкаясь холодным носом в теплый воротник его кашемирового пальто. — Вся Москва гудит о том, как доктор Змиенко спас безнадежного пациента.

— Вся Москва слишком много болтает, — усмехнулся хирург, оставляя долгий, согревающий поцелуй на ее прохладных губах. — А я просто хотел поскорее закончить смену, чтобы забрать тебя отсюда. Садись, красавица. Там, дома, нас уже ждет та самая бутылка грузинского, и я намерен лично снять с тебя эту усталость.

Он бережно усадил девушку на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и обошел машину. Снег мягко хрустел под его уверенными шагами. Когда Ал сел за руль, Лера уже уютно свернулась на сиденье, глядя на него тем самым взглядом, ради которого стоило возвращаться из любых Гаван. Машина плавно тронулась с места, увозя их в уютную глубину заснеженных московских проспектов, подальше от чужих глаз и театральных интриг.

Салон черной Волги наполнился мягким теплом работающей печки и тихой эстрадной мелодией, льющейся из радиоприемника. За окном проплывали заснеженные московские улицы, освещенные желтым светом фонарей, а здесь, внутри, существовал только их маленький, отгороженный от всего мира уютный кокон. Ал вел машину плавно, уверенно удерживая руль одной рукой, а второй бережно сжимая тонкие пальцы Леры, лежащие на его колене. Девушка прикрыла глаза, наслаждаясь этим молчаливым, успокаивающим присутствием. Ей не нужно было ничего говорить или изображать из себя неприступную звезду сцены. Рядом с ним она могла просто быть собой, уставшей, но абсолютно счастливой.

Квартира встретила их приятным полумраком и тишиной. Ал помог Лере снять тяжелое зимнее пальто, повесил его на вешалку и, не дав девушке опомниться, легко подхватил ее на руки. Балерина тихо ахнула, жадно обхватив его за шею, но сопротивляться даже не подумала. Усталость после многочасового прогона у станка давала о себе знать, и сейчас эти сильные, надежные мужские руки казались самым желанным местом на земле.

Хирург пронес ее в гостиную и бережно опустил на пушистый ковер возле дивана. Он не стал зажигать верхний свет, лишь щелкнул выключателем старого торшера, который залил угол комнаты теплым медовым светом. Оставив Леру на пару минут, Ал скрылся на кухне и вскоре вернулся с двумя хрустальными бокалами и откупоренной бутылкой темного грузинского вина. Рубиновая жидкость с тихим плеском наполнила бокалы, распространяя терпкий, сладковатый аромат винограда и южного солнца.

Он опустился на ковер позади нее. Лера послушно откинулась назад, опираясь спиной на его широкую грудь, и с наслаждением сделала первый глоток. Вино приятно обожгло горло, разливаясь по телу расслабляющим теплом. Ал забрал бокал из ее рук, поставил его на низкий журнальный столик и принялся выполнять свое обещание. Его длинные, чуткие пальцы, привыкшие к ювелирной хирургической работе, легли на напряженные плечи балерины.

Мужчина начал разминать уставшие мышцы медленно, глубоко и невероятно профессионально. В каждом его движении читалось доскональное знание анатомии, помноженное на искреннее, трепетное желание подарить ей облегчение. Лера тихо, протяжно выдохнула, чувствуя, как под его горячими ладонями тает накопившееся за день напряжение. Ал плавно спустился к ее лопаткам, массируя спину через тонкую шерстяную ткань водолазки.

— Ты слишком много работаешь, моя девочка, — его баритон зазвучал у самого ее уха, низкий, бархатный и дразнящий. — Если этот ваш балетмейстер не даст тебе выходной, я действительно приеду в театр и устрою там карантин по выдуманной эпидемии.

Лера тихо рассмеялась, запрокидывая голову ему на плечо. Его губы тут же коснулись открывшейся линии ее шеи, оставляя влажный, обжигающий след. Массаж незаметно, но неотвратимо перерастал в нечто совершенно иное. Уверенные мужские руки скользнули ниже, на талию, притягивая девушку еще ближе. Ал виртуозно сочетал нежность и ту самую непререкаемую власть опытного любовника, от которой у Леры сладко замирало сердце.

Ткань ее одежды казалась сейчас совершенно лишней преградой. Мужчина легко, почти невидимым движением избавил ее от водолазки. В золотистом свете торшера ее точеная фигура казалась вылепленной из дорогого фарфора. Змий не отрывал потемневшего, жадного взгляда от ее силуэта, покрывая поцелуями хрупкие плечи и ключицы. Его прикосновения становились все более требовательными, заставляя балерину прерывисто дышать и инстинктивно подаваться навстречу. В этой тихой московской квартире, под завывание зимней вьюги за окном, не было места стеснению или усталости, только чистая, концентрированная страсть двух людей, которые наконец-то остались наедине и могли насладиться друг другом без остатка.

Мягкий медовый свет торшера скользил по обнаженным плечам Леры, подчеркивая каждую безупречную линию ее тела, вылепленную годами жесточайшей дисциплины. Но сейчас от балетной строгости не осталось и следа. Ал смотрел на нее потемневшим, почти хищным взглядом мужчины, который точно знает, какой абсолютной властью обладает над этой женщиной. Его большие, горячие ладони медленно, с дразнящей неспешностью заскользили вниз по ее спине, очерчивая изгиб талии и заставляя Леру выгнуться навстречу его рукам.

Его губы проложили влажную, обжигающую дорожку от линии челюсти вниз, к трепещущей ямочке между ключицами. Девушка запрокинула голову, судорожно выдыхая, когда его поцелуи стали глубже и требовательнее. Ал виртуозно играл на ее обнаженных нервах. Его длинные пальцы, привыкшие к ювелирной хирургической точности, сейчас исследовали ее бархатистую кожу с такой сводящей с ума откровенностью, что у Леры потемнело в глазах.

— Ал… — сорванным шепотом выдохнула она, вплетая дрожащие пальцы в его светлые волосы и пытаясь притянуть его еще ближе.

— Тише, моя хорошая. Мы никуда не торопимся, — его баритон вибрировал у самой ее кожи, хриплый и тяжелый от сдерживаемого желания. — Завтра не существует. Есть только эта ночь.

Он одним плавным, властным движением развернул ее к себе и уложил на спину, прямо на пушистый ворс ковра. Нависнув сверху, Змий перехватил ее изящные запястья и мягко, но безапелляционно прижал их к полу по обе стороны от ее головы. Лера оказалась в абсолютной, сладкой ловушке. Она смотрела на него

Его взгляд медленно опустился на ее тяжело вздымающуюся грудь, и мужчина наклонился, захватывая ее губы в долгом, собственническом поцелуе. Вкус терпкого грузинского вина смешался с горьковатым ароматом его табака. Лера протяжно застонала прямо ему в рот, когда его освободившаяся рука скользнула по ее бедру, уверенно и безжалостно избавляясь от последних преград из тонкой ткани.

Он безошибочно находил самые чувствительные точки, заставляя хрупкую приму извиваться под ним и сходить с ума от невыносимого предвкушения. Ал дразнил ее, балансируя на грани, сводя с ума чередованием обжигающих ласк и томительных пауз. Его губы скользили все ниже, оставляя на ее светлой коже горячие следы, заставляя девушку выгибаться дугой и тихо выкрикивать его имя в полумрак гостиной.

Градус в комнате взлетел до предела, расплавляя остатки разума. Зимняя вьюга за окном казалась лишь далеким фоном для той раскаленной, первобытной страсти, что захлестнула их с головой.

Мягкий свет старого торшера выхватывал из полумрака их сплетенные силуэты.

Ал задавал ритм — сначала тягучий, дразняще медленный. Он словно проверял на прочность ее выдержку.

Лера, привыкшая к тотальному контролю над каждым мускулом у балетного станка, сейчас безоговорочно капитулировала перед его напором.

Она выгибалась навстречу каждому движению, впиваясь тонкими пальцами в его широкие плечи. В этом бушующем шторме они были ее единственной опорой.

Ее тихое, прерывистое дыхание срывалось на сладкие стоны, которые тонули в его глубоких, жадных поцелуях.

Змий точно знал, где нужно задержаться, а где ускорить темп, доводя приму до звенящего предела.

Жар его кожи, легкий запах табака и дорогого парфюма смешались с ее сладковатым ванильным ароматом. Этот дурманящий коктейль окончательно кружил голову.

Напряжение в комнате сгустилось настолько, что казалось, его можно резать скальпелем.

Ал обхватил ее бедра сильными, надежными руками, притягивая еще ближе и стирая последние границы между ними.

Темп нарастал. Он становился необузданным, выбивая из Леры последние связные мысли.

В ее глазах, потемневших от страсти, отражался золотистый свет и абсолютно искренняя, растворяющаяся в нем любовь.

— Ал… пожалуйста… — выдохнула она, срываясь на звенящий шепот. Выносить эту сладкую пытку больше не было сил.

Его низкий, вибрирующий стон стал ей ответом.

Он сделал последний, самый глубокий выпад, окончательно срывая ее в раскаленную бездну.

Лера вскрикнула, подаваясь всем телом вперед. По ее венам прокатилась ослепительная волна наслаждения, дробясь на тысячи горячих искр.

Она судорожно сжала его в своих объятиях. Через секунду мужчина содрогнулся следом за ней, отдавая всего себя без остатка и утыкаясь горячим лицом в изгиб ее шеи.

Их бешено бьющиеся сердца постепенно возвращались к привычному ритму. Они вторили тихому тиканью старых часов в гостиной.

Ал тяжело дышал, согревая ее разгоряченную кожу своим дыханием. Он бережно, почти невесомо гладил Леру по влажным от испарины пепельно-русым волосам.

Вьюга за двойными рамами продолжала завывать свою зимнюю песню. Но в этой уютной вселенной на двоих царил абсолютный, звенящий покой людей, которые нашли свое идеальное пристанище.

Глава 14

Утро среды в третьей городской больнице началось с совершенно нетипичной аномалии.

Обычно кабинет главного врача встречал посетителей запахом дешевого табака, стопками пыльных отчетов и напряженным гудением ламп дневного света.

Но сегодня, едва Альфонсо переступил порог приемной, он уловил густой, бархатный аромат настоящего индийского чая со слоном. К нему примешивались тонкие, благородные нотки хорошего армянского коньяка.

Борис Ефимович, грузный и обычно шумный руководитель, сейчас выглядел на удивление суетливо.

Он плотно прикрыл за хирургом массивную дубовую дверь, дважды проверил замок и только после этого жестом пригласил Ала присесть за длинный стол для совещаний.

За окном мягко падал крупный московский снег, укрывая больничный двор белым пушистым одеялом.

Батареи жарили так, что в кабинете стояла настоящая тропическая жара. Главврач непрерывно промокал блестящий лоб белоснежным носовым платком.

Ал вальяжно опустился на стул, закинув ногу на ногу. Его идеально выглаженный халат хрустнул.

В фиалковых глазах хирурга плясали откровенно насмешливые бесенята. Он прекрасно знал эту породу руководителей: если начальство вместо выговора наливает тебе дефицитный коньяк в рабочее время, значит, дело пахнет либо тюрьмой, либо орденом.

— Альфонсо Исаевич, голубчик, — елейным полушепотом начал Борис Ефимович, пододвигая к нему тонкую фарфоровую чашку с золотой каемочкой.

Рука главврача слегка дрогнула, когда он щедро плеснул в горячий чай янтарный напиток из пузатой бутылки.

— Вы же знаете, как высоко я ценю ваш… нетривиальный подход к работе. Ваш талант, ваши золотые руки. Вся эта история с безнадежным пациентом в понедельник… Это было просто блестяще.

Ал неторопливо взял чашку за изящную ручку. Он сделал небольшой глоток, наслаждаясь терпким, согревающим вкусом.

В своей прошлой жизни, в двадцать первом веке, он привык к куда более дорогим напиткам и куда более циничным переговорам со спонсорами клиник. Но здесь, в наивных и искренних семидесятых, этот неуклюжий подкуп вызывал у него лишь теплую, снисходительную улыбку.

— Борис Ефимович, мы с вами взрослые люди, — баритон Ала прозвучал спокойно и обволакивающе, моментально заполняя собой все пространство кабинета. — Давайте оставим эти дипломатические реверансы для моего отца. Какой диагноз у того, чье имя вы так боитесь произнести вслух?

Главврач поперхнулся воздухом и испуганно покосился на дисковый телефон правительственной связи, стоявший на краю стола.

Он наклонился к Алу так близко, что хирург почувствовал запах мятных леденцов, которыми тот безуспешно пытался перебить коньячный дух.

— Сегодня ночью к нам привезут Человека, — произнес Борис Ефимович так торжественно и тихо, словно открывал главную государственную тайну. — С самого верха, Альфонсо Исаевич. Самого. Верха.

Начальник выразительно поднял указательный палец в потолок.

— Оперировать в ведомственной больнице отказались, случай слишком запущенный. Никто не хочет брать на себя такую ответственность. Если он умрет на столе, полетят головы. И моя будет первой в этом списке.

Ал чуть склонил голову набок. Маска светского повесы и бабника мгновенно слетела с его лица, уступив место холодной, хищной собранности профессионала.

Там, в будущем, он вытаскивал с того света олигархов и звезд шоу-бизнеса ради круглых сумм на банковском счете. Здесь ему предлагали сыграть в рулетку с советской системой, используя вместо современных лазеров лишь свой опыт и тупые скальпели из углеродистой стали.

И это был вызов, от которого настоящий рыцарь медицины отказаться просто не мог.

— Документы у вас? — коротко, по-деловому спросил Змий, отставляя пустую чашку.

Главврач суетливо вытащил из ящика стола пухлую картонную папку без

— Здесь все снимки и анализы. Но помните, Альфонсо Исаевич, об этом не должна знать ни одна живая душа в отделении. Оперировать будете в закрытом блоке.

Ал молча забрал папку. На его губах вновь появилась та самая фирменная, ироничная полуулыбка человека, который привык держать судьбу за горло.

— Подготовьте мою операционную бригаду. Катеньку и Петра Сергеевича. И ради бога, Борис Ефимович, спрячьте коньяк. Вам еще предстоит встречать правительственную охрану.

Он поднялся и уверенным шагом направился к выходу, унося с собой главную интригу этой зимы.

Ал плотно закрыл за собой дверь ординаторской и дважды повернул ключ в замочной скважине.

В комнате царил привычный, успокаивающий полумрак. Старая чугунная батарея уютно потрескивала, отдавая свое густое, домашнее тепло.

За окном, в сизых сумерках надвигающегося вечера, продолжал свой неспешный танец крупный московский снег, засыпая больничный двор пушистыми сугробами.

Хирург бросил безымянную картонную папку на стол, щелкнул выключателем настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром и неторопливо закурил. В его распоряжении было всего несколько часов, чтобы разгадать эту сложнейшую медицинскую головоломку.

Он достал из папки стопку рентгеновских снимков и по одному закрепил их на матовом светящемся экране негатоскопа.

Для местных светил медицины эти мутные, размытые черно-белые разводы были сродни гаданию на кофейной гуще.

В своей прошлой жизни, там, в далеком будущем, Ал привык к безупречной четкости МРТ, цветным трехмерным проекциям и точнейшим компьютерным расчетам. Но здесь, в наивных семидесятых, его главным диагностическим аппаратом была собственная интуиция и колоссальный мышечный опыт хирурга из двадцать первого века.

Он глубоко затянулся терпким табаком, прищурив потемневшие фиалковые глаза.

В пухлой медицинской карте не было ни единого упоминания имени, должности или хотя бы возраста пациента. Все личные данные были тщательно, с параноидальной аккуратностью вымараны черной тушью. Остались только сухие, пугающие цифры анализов и эти бледные тени на пленке.

Ал медленно скользил взглядом по снимкам, мысленно дорисовывая недостающие детали.

Его мозг работал четко и хладнокровно, отсекая панические диагнозы консилиума и выстраивая единственно верную анатомическую картину.

Опухоль расположилась крайне неудачно. Она коварно оплела жизненно важные сосуды, словно дикая виноградная лоза. Одно неверное движение тяжелого углеродистого скальпеля — и высокопоставленный пациент истечет кровью прямо на операционном столе, а третья городская больница лишится всего руководящего состава.

Но Змий видел то, чего не замечали другие.

Сквозь зернистость старой пленки его опыт разглядел крошечный, почти невидимый просвет — единственный безопасный путь к сердцу проблемы. Тот самый ювелирный маршрут, который местной профессуре казался невозможным.

Хирург затушил сигарету о край тяжелой хрустальной пепельницы и сделал большой глоток крепко заваренного, уже успевшего остыть чая.

План операции сложился в его голове безупречно — от первого, стремительного разреза до последнего аккуратного внутреннего шва. В нем проснулся тот самый первобытный, холодный азарт гения, который готовился в очередной раз бросить вызов самой смерти. И выиграть эту партию вчистую.

Ал аккуратно сложил снимки обратно в папку, запер ее в массивный металлический сейф и стянул через голову накрахмаленный белый халат.

Сложная работа требовала максимальной концентрации, но сейчас ему было жизненно необходимо сбросить это напряжение. Там, за заснеженными окнами больницы, его ждала Лера. И прежде чем снова стать безжалостным богом хирургии, он собирался побыть просто счастливым влюбленным мужчиной.

Зимние сумерки мягко опустились на Москву, зажигая вдоль улицы Горького цепочки теплых желтых фонарей. Густой снегопад превращал город в сказочную театральную декорацию, укрывая асфальт чистым белым ковром.

Ал стоял у служебного входа Большого театра. В кармане его драпового пальто лежала зажигалка, но курить совершенно не хотелось. Он глубоко вдыхал морозный воздух, пытаясь выветрить из головы мысли о предстоящей тайной операции, засекреченных рентгеновских снимках и дрожащем главвраче.

Тяжелая дубовая дверь скрипнула, и на крыльцо вышла Лера. Уставшая после многочасового прогона, она плотнее запахнула светлое зимнее пальто. Из-под пушистой шапки выбилась пара непослушных пепельно-рыжих прядей, а в ее глубоких темных глазах невероятно красиво отражался свет уличных фонарей.

Хирург шагнул ей навстречу и по-хозяйски подхватил под руку. Он решительно уводил свою приму подальше от чужих взглядов, в самую гущу этой звенящей зимы. Колоссальное внутреннее напряжение требовало выхода, и Змию было жизненно необходимо сбросить с себя груз чужих судеб, чтобы побыть просто счастливым человеком.

Возле освещенного киоска он неожиданно остановился. Подмигнув растерявшейся балерине, Ал достал мелочь и купил два настоящих эскимо на палочке в хрустящей шоколадной глазури.

— Ты сошел с ума, — звонко и совершенно искренне рассмеялась Лера, когда он вложил ледяное лакомство в ее руку в тонкой перчатке. — На улице минус пятнадцать!

— Лучший хирург столицы лично гарантирует, что ни один микроб не выживет после моей терапии, — бархатно отозвался Ал, откусывая шоколад.

В его фиалковых глазах плясали такие озорные, абсолютно мальчишеские искры, что девушка не выдержала. Она откусила кусочек, смешно жмурясь от удовольствия. Мороженое на морозе казалось каким-то совершенно особенным, забытым вкусом из далекого детства.

Они свернули в тихий, заснеженный сквер. Ал, не доев свое эскимо, вдруг наклонился, зачерпнул горсть пушистого снега и с ловкостью фокусника слепил ровный снежок. Белый снаряд мягко и безобидно рассыпался о плечо ее пальто.

— Ах так? — балерина тихо ахнула от неожиданности, ее выразительные глаза азартно блеснули. — Ну держись, доктор Змиенко!

Она мгновенно забыла об усталости и строгой дисциплине. Снежки полетели один за другим. В тихом московском дворике раздался звонкий, счастливый смех. Ал уворачивался с присущей ему мужской грацией и уверенностью, специально поддаваясь и позволяя Лере побеждать в этой шуточной дуэли.

Пытаясь уклониться от очередного меткого броска, девушка оступилась. Она взмахнула руками и с веселым визгом рухнула спиной прямо в глубокий, нетронутый сугроб.

Ал в ту же секунду оказался рядом. Он опустился на колени в рыхлый снег, нависая над тяжело дышащей, смеющейся балериной. Ее роскошные волосы разметались по белому ковру, щеки горели ярким румянцем, а на длинных ресницах искрились тающие снежинки.

Вся суета огромного мегаполиса и министерские тайны окончательно растворились в этом моменте. Мужчина стянул кожаную перчатку и теплой ладонью бережно смахнул снег с ее раскрасневшейся щеки. Смех Леры стих, уступая место глубокому, тягучему предвкушению.

Ал наклонился, накрывая ее губы своими. Поцелуй получился сумасшедшим и контрастным: колючий мороз московской зимы, привкус сладкого шоколада и обжигающий, первобытный жар его дыхания. Лера обвила руками его шею, притягивая к себе и отвечая с отчаянной, искренней страстью, спрятавшись от всего остального мира в этом заснеженном московском сквере.

Глубокая ночь обрушилась на третью

Только за окном глухо завывала метель, да в пустых коридорах эхом отдавались непривычно резкие шаги.

Здание было оцеплено. У каждого входа, на лестничных пролетах и возле лифтов замерли крепкие молодые люди в одинаковых, ничем не примечательных драповых пальто.

Они молчали, но от их присутствия воздух в отделении казался наэлектризованным. Главврач Борис Ефимович бледной тенью жался к стене, непрерывно вытирая лоб скомканным носовым платком.

Альфонсо Исаевич Змиенко шел по коридору так, словно это был самый обычный ночной обход.

Его белоснежный халат безупречно сидел на широких плечах. Лицо оставалось абсолютно спокойным, а в потемневших фиалковых глазах читалась лишь холодная, профессиональная собранность.

Двери элитной закрытой палаты охраняли двое особенно хмурых товарищей. Когда хирург приблизился, один из них непреклонно шагнул вперед, преграждая путь широкой грудью.

— Посторонним нельзя. Инструкция, — сухо отчеканил человек в штатском.

Ал остановился. Он не стал возмущаться, качать права или звать на помощь дрожащего главврача. Мужчина просто поднял взгляд и посмотрел на охранника.

В этом взгляде скопился весь колоссальный опыт человека, который привык отдавать приказы самой смерти. Там, в своей прошлой жизни, он легко выставлял за дверь вооруженных до зубов телохранителей, и эти суровые советские агенты ничем от них не отличались.

— Посторонние здесь — это вы, молодые люди, — баритон Ала прозвучал тихо, бархатно, но с такой ледяной, сокрушительной властью, что охранник невольно моргнул. — За этой дверью находится мой пациент. И пока он на моей территории, единственная инструкция, которая здесь работает — это мои назначения. Свободны.

Он плавно, но непререкаемо отодвинул опешившего агента плечом и нажал на металлическую ручку двери.

В палате пахло лекарствами и тщательно скрываемым страхом. На больничной койке, укрытый казенным шерстяным одеялом, лежал Человек, чье имя строжайше запрещалось произносить вслух.

В своих строгих кабинетах с дубовыми панелями он вершил судьбы, двигал министерские пешки и не знал слова «нет». Но сейчас перед Алом был просто пожилой, измученный болезнью и неизвестностью старик.

Его пальцы нервно комкали край пододеяльника, а в глазах плескалась неподдельная паника перед завтрашним днем.

Ал тихо прикрыл за собой дверь, отсекая суету коридора. Он взял с тумбочки пухлую карту и неторопливо придвинул стул к кровати. Вальяжно закинув ногу на ногу, хирург ободряюще улыбнулся.

— Доброй ночи. Меня зовут Альфонсо Исаевич, и завтра я буду вашим хирургом, — произнес он тем самым мягким, обволакивающим тоном, которым привык успокаивать самых сложных пациентов. — Я досконально изучил ваши снимки. Ситуация серьезная, врать не стану.

Министр судорожно сглотнул, попытавшись сохранить на лице хотя бы остатки начальственного величия.

— Мне сказали… ваш консилиум постановил, что это конец. Что никто не рискнет взяться.

— Консилиум состоит из перестраховщиков, которым важнее квартальная статистика, а не спасенная жизнь, — усмехнулся Змий, чуть подавшись вперед. — Забудьте всё, что вам говорили до этой минуты. Завтра вы уснете под наркозом, а когда проснетесь — ваша проблема останется в металлическом лотке моей операционной.

Пациент недоверчиво посмотрел в уверенные фиалковые глаза молодого врача. От этого парня веяло такой монументальной, абсолютно нездешней надежностью, что многолетний номенклатурный страх начал медленно отступать.

— Вы так в этом уверены, доктор?

— Я абсолютно уверен в своих руках, — просто и честно ответил Ал, поднимаясь со стула. — А сейчас вам нужно поспать. Оставьте свои государственные тревоги за дверью, вместе с вашей хмурой охраной. Завтра нам обоим понадобятся силы.

Хирург выключил верхний свет, оставив лишь мягкий, уютный полумрак от настольной лампы, и бесшумно вышел в коридор. Главная битва этой зимы была уже близко.

Раннее утро четверга встретило Москву густыми, чернильными сумерками и глухим завыванием вьюги за двойными рамами.

В их квартире царил мягкий, обволакивающий полумрак. На кухне уютно горел желтый свет бра, а по комнатам плыл густой, будоражащий аромат настоящего кофе, который только что начал подниматься шапкой в старой медной турке.

Ал стоял в коридоре перед большим зеркалом. На нем были строгие темные брюки и накрахмаленная белоснежная рубашка. Лицо хирурга казалось высеченным из камня. Внутри него уже начала скручиваться тугая, холодная пружина абсолютной концентрации перед тем безумием, которое ждало его сегодня в операционной закрытого блока.

Тихий шлепок босых ног по паркету заставил его отвлечься от тяжелых мыслей и обернуться.

Лера подошла к нему почти бесшумно. Девушка проснулась раньше него. Ее пышные пепельно-рыжие волосы были наскоро собраны на затылке в небрежный, но бесконечно изящный пучок. На ней была еще одна его мужская рубашка, слишком большая для ее хрупкой балетной фигуры. Белая ткань соблазнительно соскользнула с одного плеча, обнажая нежную кожу и тонкий черный ремешок белья. Розовые пуанты так и остались лежать брошенными на ковре у кровати.

В этом простом, домашнем образе столичная прима казалась невероятно трогательной, но в ее глубоких темных глазах не было ни капли утренней сонливости или страха перед грядущим днем. Там светилась только абсолютная, железобетонная вера в своего мужчину.

Она мягко шагнула к Алу. Прохладные, тонкие пальцы уверенно легли на его запястья. Лера принялась неторопливо застегивать упрямые пуговицы на манжетах его рубашки, не отрывая взгляда от его лица.

— Руки ледяные, — тихо констатировал Ал. Он перехватил ее ладони и бережно согрел их в своих больших, сильных руках. Его баритон в утренней тишине звучал хрипловато и невероятно нежно.

— Это потому что ты забрал все тепло, когда встал с кровати, — с легкой, ласковой улыбкой ответила девушка.

Она чуть приподнялась на мысочках и оставила невесомый, трепетный поцелуй на его чисто выбритом подбородке. От нее упоительно пахло ванилью, теплым сном и кофейными зернами.

— Он сложный, Ал. Я знаю, — прошептала Лера, заглядывая прямо в его потемневшие фиалковые глаза. — Но там, под слепящими лампами, нет ни министров, ни генералов. Там есть только человек, которому нужна помощь, и лучший хирург на свете, который эту помощь окажет. Твои знания — это твой главный оберег. А я просто буду ждать тебя дома.

Ал глубоко вздохнул, притягивая ее к себе и зарываясь лицом в пышные волосы девушки. Этот тихий, пропитанный искренней любовью момент стал для него тем самым надежным якорем. Вся министерская паника, охрана с ледяными лицами в коридорах и чужой страх перед ответственностью разбивались вдребезги о спокойную уверенность этой хрупкой женщины.

Он выпил обжигающий, горький кофе, поцеловал Леру на прощание долгим, тягучим поцелуем и уверенно шагнул за порог, в холодное московское утро, навстречу главной битве в

В предоперационной густо пахло карболкой, спиртом и горячим металлом из стерилизатора. Этот въедливый, до боли знакомый больничный запах всегда действовал на Ала лучше любого успокоительного.

Он толкнул дверь плечом и подошел к глубоким фаянсовым раковинам. За спиной тяжело дышал Петр Сергеевич. Анестезиолог сегодня был пугающе, кристально трезв, и от этого его трясло только сильнее.

В углу, вцепившись побелевшими пальцами в край металлического столика с биксами, замерла Катенька. В ее огромных глазах плескался такой первобытный ужас, словно за стенкой лежал не больной человек, а сам дьявол во плоти.

Ал молча открыл кран локтем. Тугая струя ледяной воды с шумом ударила в раковину. Он взял жесткую щетку, густо намылил ее едким коричневым мылом и начал методично, с ледяным спокойствием обрабатывать руки.

— Альфонсо Исаевич… — голос анестезиолога дал петуха. Петр Сергеевич нервно одернул свой выцветший зеленый костюм. — Вы хоть понимаете, на что мы идем? Вы видели этих мордоворотов в штатском на каждом этаже? Если он у нас на столе… того… нас же всех к стенке поставят. И Бориса Ефимовича, и нас с вами. Это же расстрельная статья!

Ал невозмутимо продолжал тереть кожу до красноты. Ритмичный звук щетки странным образом успокаивал звенящую тишину кафельной комнаты.

— Петр Сергеевич, голубчик, — баритон хирурга прозвучал на удивление мягко, без малейшей тени раздражения. — Скажите мне как специалист, у товарищей из министерства анатомия какая-то особенная? Может, у них кровь голубая, или сердце с правой стороны бьется?

Анестезиолог растерянно моргнул, сбитый с толку этим нелепым вопросом.

— Д-да нет, вроде обычная…

— Вот именно, — Ал отбросил щетку в раковину и начал смывать пену, держа руки поднятыми вверх. — Там, за этой дверью, нет никаких министров. Нет никаких красных папок, номенклатуры и правительственных дач. Там лежит обычный, страшно напуганный пожилой мужчина, у которого внутри растет дрянь. И мы с вами — единственные механики в этом городе, способные эту дрянь вырезать.

Он повернулся к своей бригаде. С мокрых локтей на кафельный пол капала вода. Фиалковые глаза Ала смотрели тяжело, гипнотически и абсолютно уверенно.

— В операционной нет политики. Там есть только хирургия.

Ал перевел взгляд на медсестру, которая всё еще напоминала натянутую струну.

— Катюша, душа моя. Ты сегодня бледнее своего халата.

Девушка судорожно сглотнула и наконец отмерла, шагнув к нему со стерильным вафельным полотенцем.

— Я боюсь, Альфонсо Исаевич, — едва слышно прошептала она, подавая ткань. — У Бориса Ефимовича чуть инфаркт не случился, когда он узнал…

— Пусть Борис Ефимович пьет свою валерьянку и дрожит в кабинете, это его работа, — Ал тепло, ободряюще улыбнулся, тщательно вытирая каждый палец. — А твоя работа — подать мне зажим именно в ту долю секунды, когда я о нем подумаю. И ты с этим справляешься лучше всех в Союзе. Всю ответственность за исход я беру на себя. Вам понятно?

Магия его непробиваемой харизмы сработала безотказно. Петр Сергеевич шумно выдохнул, промокнул испарину на лбу и как-то сразу подобрался, возвращая себе профессиональный вид. Катенька, поймав уверенный взгляд хирурга, решительно кивнула и потянулась за стерильным халатом для своего врача. Паника отступила перед лицом настоящего мастерства.

Слепящий свет бестеневых ламп ударил по глазам, безжалостно вытравливая из помещения все тени.

Ал шагнул в операционную, держа вымытые по локоть руки перед собой. Катенька ловким, отработанным движением накинула на его широкие плечи хрустящий стерильный халат, туго завязала тесемки на спине и с легким щелчком натянула на его длинные пальцы тонкие резиновые перчатки.

Тишину нарушало лишь мерное, успокаивающее шипение наркозного аппарата да монотонный писк кардиомонитора. Высокопоставленный пациент лежал на столе, надежно скрытый зеленой простыней. Открытым оставалось лишь прямоугольное операционное поле, густо обработанное темным раствором йода.

— Давление, Петр Сергеевич? — баритон хирурга прозвучал глухо из-под многослойной марлевой маски, но в нем звенела железобетонная, абсолютная уверенность.

— Сто двадцать на восемьдесят. Пульс ровный, спит глубоко, Альфонсо Исаевич, — доложил анестезиолог, не сводя напряженного взгляда с дрожащих стрелок циферблатов.

— Отлично. Начинаем. Скальпель.

Тяжелый, цельнометаллический инструмент лег в его ладонь с привычным холодным весом. Ал сделал первый длинный, безупречно точный разрез. На коже мгновенно выступила цепочка рубиновых капель.

— Отсос. Диатермия.

Катенька работала как идеальный швейцарский механизм. Она не смотрела на столики с инструментами, она следила только за пальцами своего хирурга, предугадывая каждую его мысль. Зажимы Бильрота и Кохера мелькали с поразительной скоростью, блокируя малейшее кровотечение. Воздух наполнился специфическим, тяжелым запахом паленой плоти и озона.

Ал продвигался вглубь, аккуратно раздвигая ткани массивными зеркалами. Его мозг, натренированный на филигранных эндоскопических операциях будущего, сейчас работал на пределе, компенсируя нехватку современного оборудования колоссальным опытом и тактильной памятью.

Картина, открывшаяся ему, заставила бы любого местного профессора немедленно зашивать пациента и писать справку о неоперабельности. Уродливое, бугристое новообразование плотным кольцом обвивало брыжеечную артерию, опасно пульсируя в такт ударам сердца. Снимки не показывали и половины реального масштаба катастрофы. Одно неверное движение тупым советским лезвием — и пациент истечет кровью за считанные минуты.

Ал на долю секунды замер, оценивая маршрут. В операционной повисла густая, вязкая тишина.

— Пульс частит, — сглотнув, напряженно бросил Петр Сергеевич. — Альфонсо Исаевич, там же магистральный сосуд… Риск огромный.

— Держите его ровно, Петр Сергеевич. Вы занимаетесь своим делом, а я своим, — ровно и властно ответил Змий. — Катя, диссектор. И приготовь самую тонкую лигатуру, которая у нас есть.

Началась по-настоящему ювелирная, изматывающая работа. Ал действовал на одних лишь интуиции и мышечной памяти, миллиметр за миллиметром отделяя пульсирующую артерию от смертоносной ткани. Тяжелые инструменты в его чутких руках двигались с грацией смычка виртуозного скрипача. Он видел то, чего не замечали другие, чувствовал малейшее напряжение сосудистой стенки даже сквозь плотную резину перчаток.

Жар от мощных ламп плавил воздух. Пот начал заливать глаза.

— Лоб, — коротко скомандовал хирург.

Катенька тут же промокнула его лицо марлевым тампоном, не сбив ни на секунду идеальный ритм операции.

Время потеряло всякий смысл. Существовали только слепящий круг света, ритмичное дыхание аппарата и эта упрямая, натянутая как струна артерия. Ал подвел под опухоль изогнутый зажим, аккуратно перехватил последнюю, самую коварную спайку.

— Ножницы.

Раздался звонкий, сухой щелчок металла. Уродливый кусок пораженной ткани тяжело упал в подставленный медсестрой блестящий лоток.

Ал шумно выдохнул, чуть отстраняясь от стола. Кровотечения не было. Освобожденный от смертельной удавки сосуд пульсировал ровно и мощно. Хирург поднял потемневшие от

— Давление в норме… — голос Петра Сергеевича дрожал от нескрываемого благоговения и колоссального облегчения. — Держит сам. Это чудо, Альфонсо Исаевич… просто чудо.

— Никаких чудес, Петр Сергеевич. Только знание анатомии и твердая рука, — под маской губы Ала тронула глубоко спрятанная, усталая, но абсолютно торжествующая улыбка. — Катюша, теплый физраствор. Будем умываться и закрывать. Вы оба сработали блестяще.

Тяжелые двери операционного блока мягко закрылись за спиной хирурга, отсекая слепящий свет ламп и терпкий запах озона.

В полумраке коридора его уже ждал Борис Ефимович. Главврач выглядел так, словно сам только что перенес тяжелейшую полостную операцию без наркоза. Его галстук был сбит набок, а в руках он судорожно комкал насквозь мокрый носовой платок.

Увидев Ала, он дернулся вперед, едва не сбив с ног застывшего каменным изваянием охранника в штатском.

— Альфонсо Исаевич… голубчик… — сипло выдохнул начальник, заглядывая в уставшие фиалковые глаза хирурга с надеждой утопающего.

Ал стянул с головы влажную медицинскую шапочку и устало, но абсолютно спокойно улыбнулся.

— Можете выдыхать, Борис Ефимович. И прятать свою валерьянку. Ваш засекреченный гость будет жить долго и, надеюсь, счастливо. Опухоль удалена чисто, магистральные сосуды целы. Переводите его в реанимацию.

Главврач покачнулся. Казалось, он сейчас рухнет на колени прямо на больничный линолеум, не в силах справиться с нахлынувшим облегчением. Человек в неприметном драповом пальто, стоявший у стены, вытянулся в струнку и коротко, с нескрываемым уважением кивнул Алу.

Спустя полчаса, сбросив с себя пропахшую карболкой форму и переодевшись в свой вельветовый пиджак и теплое пальто, Ал вышел через служебный вход на улицу.

Ледяной, колючий воздух с жадностью обжег легкие, моментально выветривая из головы остатки операционного напряжения. Снегопад так и не прекратился, укрывая спящую Москву густым, искрящимся в желтом свете фонарей покровом.

У заснеженных ворот тихо, успокаивающе урчала прогретым мотором черная «Волга».

Ал подошел к машине и потянул на себя тяжелую дверцу. Салон встретил его приятным теплом работающей печки, тихой эстрадной мелодией из радиоприемника и совершенно одуряющим, родным ароматом ванили и заваренного чабреца.

Лера сидела на пассажирском сиденье. На ее коленях лежал знакомый пузатый термос в китайском чехле. Увидев его лицо, балерина всё поняла без слов. В ее темных, бездонных глазах плескалась такая искренняя, безграничная гордость, что у мужчины болезненно сжалось сердце от любви.

Он тяжело опустился на водительское кресло и просто откинул голову на подголовник, прикрывая глаза. Колоссальная усталость наконец-то догнала его, наваливаясь свинцовой тяжестью на широкие плечи.

Девушка ничего не спрашивала. Она бесшумно отвинтила крышку термоса, налила горячий, густой травяной чай и бережно вложила чашку в его большие ладони. А затем просто придвинулась ближе и уютно устроила голову на его плече, согревая своим домашним теплом.

Ал сделал большой глоток, чувствуя, как живительный жар разливается по венам, окончательно вытесняя больничный холод. Он по-хозяйски обнял Леру свободной рукой, зарываясь лицом в ее пышные, пахнущие домом волосы.

Машина плавно тронулась с места. Оставив позади спасенные жизни, правительственные тайны и дрожащее начальство, они медленно растворились в тихой, заснеженной московской ночи, возвращаясь в свою личную, неприступную гавань.

Глава 15

Сон Ала был тяжелым, свинцовым, пропитанным запахом спирта и засохшей крови, который, казалось, въелся в саму кожу. Ему снились бесконечные коридоры, залитые мертвенно-бледным светом ламп, и пульсирующая артерия, которую он никак не мог пережать.

Резкий, настойчивый звонок в дверь ворвался в этот кошмар, разбивая его вдребезги.

Ал с трудом разлепил веки. Фиалковые глаза были мутными, голова гудела. Зимнее солнце робко пробивалось сквозь плотные шторы, рисуя на потолке причудливые узоры. Звонок повторился, на этот раз длиннее и требовательнее.

— Черт бы вас побрал, — прохрипел хирург, с трудом садясь на кровати.

Он накинул махровый халат прямо на голое тело и, пошатываясь, поплелся в прихожую. Мысли путались. Главврач? Охрана Министра? Или, может быть, Лера забыла ключи?

Он рывком распахнул тяжелую дубовую дверь, готовясь обрушить на незваного гостя весь свой гнев. Слова застряли у него в горле.

На пороге стояла Виктория Дюшер.

Она была ослепительна. Высокая, статная блондинка с точеной фигурой, которую не мог скрыть даже тяжелый воротник роскошной собольей шубы. Холодный утренний воздух придал ее щекам легкий румянец, а в глубоких, изумрудно-зеленых глазах плясали опасные, насмешливые огоньки. От нее пахло дорогими французскими духами, морозной свежестью и той самой порочной, притягательной властью, перед которой Ал никогда не мог устоять.

— Доброе утро, док, — Вика ослепительно улыбнулась, не дожидаясь приглашения, шагнула в квартиру. — Надеюсь, я не помешала твоему заслуженному отдыху после спасения очередного государственного мужа?

Она по-хозяйски сбросила шубу на руки опешившему Алу, оставаясь в элегантном черном платье, которое идеально подчеркивало ее шикарные формы.

— Вика? Что ты здесь делаешь в такую рань? — Ал закрыл дверь, чувствуя, как остатки сна стремительно улетучиваются. — Исая нет дома, если ты его ищешь здесь, а не на Кубе.

— Я знаю, где твой отец, Альфонсо, — девушка вальяжно прошла в гостиную и опустилась на диван, закинув ногу на ногу. — Я пришла к тебе. У меня есть… предложение, от которого лучший хирург столицы просто не сможет отказаться.

Ал прошел следом за ней, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение вперемешку с азартом. Эта женщина всегда приносила с собой проблемы, но проблемы эти были сочными, дорогими и невероятно увлекательными.

— Говори быстрее, Вика. Я чертовски устал.

— Устал? — Вика насмешливо вскинула бровь. — Бабник и повеса Альфонсо Змиенко устал? Не смеши меня. Я знаю, что тебя заводит на самом деле. Не эти серые больничные будни, и не тихие семейные вечера с твоей балеринкой. Тебе нужен риск. Тебе нужен адреналин. Тебе нужно чувствовать, что ты бог.

Она поднялась и подошла к нему вплотную. Ал чувствовал жар ее тела и дурманящий аромат ее духов.

— Моя дипмиссия… скажем так, у нас возникли некоторые трения с казахскими партнерами. Очень серьезными партнерами. Их… авторитет, человек, который держит в руках половину теневого рынка Союза, умирает. Пуля в животе. Везти его в обычную больницу — самоубийство для всех нас. Нам нужен лучший. Нам нужен ты.

— Ты с ума сошла, Вика? — Ал усмехнулся, но в его глазах загорелся тот самый опасный огонек. — Я хирург, а не ветеринар для бандитов. Пусть подыхает.

Виктория виртуозно играла на самых тонких, горделивых нитях его души. Она знала, что он не сможет стерпеть намека на трусость или непрофессионализм. Исая… это имя всегда действовало на Ала как красная тряпка.

— Где он? — коротко спросил Змий.

— Машина ждет внизу, — Вика торжествующе улыбнулась.

Черная правительственная «Чайка» с дипломатическими номерами мягко катила по заснеженным улицам Москвы. В салоне царил полумрак и тишина. Вика сидела рядом с Алом, глядя в окно, и курила длинную тонкую сигарету. Ал молчал, чувствуя, как внутри него просыпается тот самый холодный азарт, который всегда помогал ему выигрывать самые безнадежные партии со смертью.

Они остановились у неприметного двухэтажного здания на окраине города. Обычный жилой дом, каких тысячи. Но у подъезда дежурили двое крепких мужчин с характерной азиатской внешностью и бдительными взглядами.

Вика уверенно провела Ала внутрь. Они спустились в подвал, прошли через несколько бронированных дверей и оказались в просторном помещении, которое разительно отличалось от убогого подъезда.

Это был настоящий притон, но обставленный с какой-то дикой, варварской роскошью. Тяжелые ковры на стенах, хрустальные люстры, низкие столики, уставленные дорогим алкоголем и деликатесами. В воздухе висел густой запах табака, марихуаны и страха.

В центре комнаты, на кожаном диване, лежал грузный мужчина с лицом, испещренным шрамами. Его рубашка была залита кровью, лицо побледнело, дыхание было прерывистым и хриплым. Вокруг него суетились несколько человек, но они явно не знали, что делать.

Увидев Ала и Вику, один из мужчин, с золотой цепью толщиной в палец, шагнул вперед.

— Это он? — его голос был хриплым и угрожающим. — Ты сказала, что он лучший.

— Самый лучший в этом Союзе, Бахыт, — спокойно ответила Вика, отступая на шаг и прячась за спину Ала.

Казахский авторитет внимательно посмотрел на хирурга фиалковыми глазами, в которых читалась лишь холодная, профессиональная собранность.

— Послушай, док. Наш босс умирает. Пуля застряла где-то внутри. Если ты его спасешь — получишь столько денег, сколько не видел в своей жизни. Если нет…

Бахыт медленно достал из-за пояса револьвер. Старый, потертый «Наган». Он открыл барабан, высыпал патроны на стол, оставив только один. Затем крутанул барабан с сухим, зловещим щелчком и защелкнул его.

— Ты сыграешь с нами в русскую рулетку, док. Один выстрел. Если выживешь — приступаешь к операции. Если нет — значит, такова судьба. Нам нужен врач, который не боится смерти.

В комнате повисла звенящая, вязкая тишина. Ал чувствовал, как Вика за его спиной замерла, не дыша. Это был ее план. Она хотела проверить его, сломать, заставить почувствовать свою власть. Но она плохо знала доктора Змиенко.

Ал вальяжно закинул ногу на ногу и посмотрел на Бахыта. В его глазах не было ни капли страха. Только легкая, ироничная усмешка. В своей прошлой жизни, в двадцать первом веке, он видел и не такое. И эти бандитские понты вызывали у него лишь скуку.

— Ты серьезно? — баритон Ала прозвучал тихо, но с такой ледяной, сокрушительной властью, что казахский авторитет невольно моргнул. — Ты предлагаешь мне, человеку, который каждый день держит в руках чужие жизни, сыграть в эту детскую игру? Ты думаешь, что этот кусок железа может меня испугать?

Ал резко подался вперед, выхватил револьвер из рук Бахыта. Бандит даже не успел среагировать. Хирург приставил дуло к своему виску, не отрывая взгляда от опешившего казаха.

— Ты хочешь знать, боюсь ли я смерти? — Ал усмехнулся. — Я вижу ее каждый день. Я вырезаю ее из людей, я борюсь с ней до последнего вздоха. Я не боюсь смерти, Бахыт. Я презираю ее.

Он нажал на спусковой крючок. Сухой, резкий щелчок бойка ударил по пустому патроннику. Барабан прокрутился.

В комнате раздался коллективный вздох облегчения. Бахыт побледнел, в его глазах появилось уважение, смешанное с ужасом.

— А теперь, — Ал небрежно бросил револьвер на стол, — убери эту игрушку и дай мне работать. Если твой босс умрет, я лично всажу тебе пулю в лоб.

Бандиты суетливо бросились выполнять его приказы.

Ал подошел к раненому авторитету. Пуля застряла глубоко, задев кишечник и крупный сосуд. Ситуация была критической. Без современного оборудования, без наркоза, без стерильной операционной…

Но Змий видел то, чего не замечали другие. Сквозь грязную рубашку и запекшуюся кровь его опыт разглядел единственный безопасный путь к сердцу проблемы. Тот самый ювелирный маршрут, который казался невозможным.

Он действовал быстро, четко, на одних лишь интуиции и мышечной памяти. Тяжелые бандитские ножи в его чутких руках превратились в точнейшие скальпели. Он не обращал внимания на гнетущую атмосферу притона, на угрожающие взгляды казахской мафии. Существовал только этот человек, пульсирующая артерия и его гениальные руки.

Жар от ламп плавил воздух. Пот заливал глаза.

— Грязь, — коротко скомандовал хирург.

Один из казахов тут же промокнул его лицо грязным платком, не сбив ни на секунду идеальный ритм операции.

Спустя час, Ал вытащил измученную пулю. Она со звоном упала в хрустальную пепельницу. Кровотечения не было. Умирающий авторитет сделал глубокий, ровный вдох.

Ал шумно выдохнул, чуть отстраняясь от дивана. Он поднял потемневшие от напряжения фиалковые глаза.

Казахский босс, придя в себя, посмотрел на Ала с нескрываемым благоговением.

— Ты… ты бог, док… просто бог.

— Никаких богов, — Ал устало улыбнулся, вытирая руки. — Только знание анатомии и твердая рука. Он будет жить. Если вы будете соблюдать мои назначения. Вы оба сработали блестяще.

Он обернулся, чтобы найти Викторию. Но она исчезла. Как призрак. Как наваждение. В притоне царил хаос, бандиты радовались спасению босса, но той, которая втянула его в этот криминал, не было и следа.

Ал вышел через служебный вход на морозную улицу. Снегопад так и не прекратился, укрывая спящую Москву густым, искрящимся в желтом свете фонарей покровом. Вьюга за двойными рамами продолжала завывать свою зимнюю песню,.

Ледяной ветер ударил в лицо наотмашь, выбивая из

Ни черной правительственной «Чайки», ни роскошной собольей шубы.

Виктория Дюшер растворилась в густой метели так же виртуозно, как и появилась, оставив его одного на морозе. Она получила всё, что хотела: спасла нужного человека, сохранила дипломатические контракты и в очередной раз доказала, как легко может дергать за ниточки лучшего хирурга столицы.

Мужчина похлопал по карманам вельветового пиджака, достал помятую пачку «Винстона» и чиркнул зажигалкой. Только сейчас, когда бешеная, звенящая доза адреналина начала медленно отпускать тело, он заметил, как мелко дрожат его длинные пальцы.

Ал глубоко затянулся, выпуская в черное морозное небо густую струю дыма, и прикрыл глаза.

Вика сыграла на нем, как на первоклассном инструменте. Она безошибочно ударила в самую уязвимую точку доктора Змиенко — его колоссальное, непомерное честолюбие. Ведь он мог просто развернуться. Мог послать Бахыта с его ржавым револьвером к черту. В конце концов, это были не его проблемы и не его мир.

Но его эго, его упрямая привычка быть абсолютным богом в операционной и держать саму смерть за горло снова взяли верх.

Хирург криво усмехнулся, стряхивая пепел в чистый, нетронутый сугроб. Игры на грани фола стали для него самым сильным наркотиком. Там, в двадцать первом веке, он вытаскивал с того света элиту ради астрономических сумм на счетах. Здесь — лез под дуло пистолета в грязном бандитском притоне просто для того, чтобы доказать превосходство своего разума и своего характера над кучкой вооруженных отморозков.

«Однажды это тебя прикончит, Змий», — мрачно подумал он, глядя на размытые желтые нимбы уличных фонарей сквозь пелену непрекращающегося снегопада. — «Твоя гордыня, этот вечный кураж и уверенность в собственной неуязвимости рано или поздно загонят тебя в могилу. Одно неверное слово, один осекшийся патрон — и никакие знания из будущего не спасут твою гениальную голову от пули в лоб».

Мороз начал пробирать до самых костей, забираясь под тонкую ткань пиджака.

Ал бросил окурок под ноги и яростно растер его ботинком. Ему жизненно необходимо было домой. Туда, где пахло ванилью и заваренным чабрецом, где в теплом полумраке его ждала Лера. Сейчас только она была его единственной настоящей защитой — и от этого холодного, безумного мира, и от его собственных разрушительных демонов.

Молча поднял воротник пальто, пряча подбородок от колючего московского ветра, и медленно, совершенно не таясь, зашагал по пустынному проспекту. Снег мерно и сухо хрустел под подошвами его ботинок, отмеряя каждый шаг. Торопиться было некуда. Огромный город только-только начинал просыпаться, кутаясь в сизые утренние сумерки и густую пелену метели.

Адреналин, еще недавно кипевший в крови, постепенно выгорал, оставляя после себя сосущую пустоту и странную, почти философскую ясность ума. Ал шел, засунув озябшие руки глубоко в карманы, и думал о том, в какой абсурдный, сюрреалистичный лабиринт превратилась его жизнь.

Гениальный хирург из двадцать первого века, застрявший в теле сына всемогущего советского дипломата. Человек, который вчера ночью творил чудеса под бестеневыми лампами правительственной клиники, а сегодня утром резал казахского авторитета под дулом револьвера. И всё это — с неизменной, высокомерной ухмылкой на губах, балансируя на самом краю пропасти.

Мысли неизбежно скользнули к Виктории.

Ал криво усмехнулся, глядя, как пар от его дыхания растворяется в морозном воздухе. Какая всё-таки дикая, извращенная ирония судьбы. Они с Исаем, отцом и сыном, которые на дух друг друга не переносят, делят постель с одной и той же женщиной. Исай покупает ей собольи шубы и решает через нее свои вопросы, теша старческое самолюбие, а Ал… Ал просто берет то, что хочет, наслаждаясь этой порочной связью отчасти назло всемогущему родителю, отчасти потому, что устоять перед этой зеленоглазой бестией было выше мужских сил.

Но Вика была далеко не просто красивой куклой при влиятельном покровителе.

Она разыграла эту утреннюю партию как настоящий гроссмейстер. Пришла, улыбнулась своими колдовскими глазами, вильнула бедрами и безошибочно ударила в самое слабое место — в его раздутое эго. Она прекрасно знала, что доктор Змиенко ни за что не отступит перед вызовом. Знала, что он скорее нажмет на курок приставленного к виску нагана, чем признает свое поражение перед кучкой бандитов.

Какая же сучка, с невольным, искренним восхищением подумал хирург, сворачивая в узкий, заснеженный переулок. Расчетливая, меркантильная, играющая чужими жизнями сучка. Но какая же феноменальная умница.

Она ведь всё просчитала до миллиметра. И спасение нужного дипмиссии человека, и то, как Ал возьмет ситуацию под абсолютный контроль, и даже свой собственный бесшумный уход. Виктория Дюшер плела интриги не хуже самого Исая, только делала это изящнее, тоньше, прикрываясь бархатным смехом и дурманящим шлейфом французских духов.

Ал почувствовал, как мороз окончательно пробрался сквозь ткань пиджака, сковывая уставшие мышцы. Игры с Викторией были обжигающе острыми, они щекотали нервы и тешили гордыню, но всегда оставляли после себя липкое чувство опасности.

Ключ с тихим, металлическим щелчком повернулся в замочной скважине. Ал толкнул тяжелую дубовую дверь и переступил порог своей квартиры, окончательно отсекая от себя заснеженную Москву.

Внутри стояла гулкая, стылая тишина. Ровно та же самая тишина, которую несколько часов назад разорвал настойчивый звонок Виктории.

Ал медленно стянул промерзшее пальто, небрежно бросил его на банкетку в прихожей и прошел в спальню.

Постель была всё так же смята.

В квартире не пахло ни заваренным чабрецом, ни сладкой ванилью. В воздухе висел лишь легкий, застоявшийся запах его собственного крепкого табака и тяжелый дух абсолютного одиночества.

Хирург прошел на темную кухню, даже не пытаясь щелкнуть выключателем. Он тяжело опустился на табурет у заиндевевшего окна.

Его длинные, чуткие пальцы, которые еще недавно совершенно уверенно крутили барабан бандитского нагана, сейчас почти механически достали из кармана вельветового пиджака помятую пачку.

Чиркнуло колесико зажигалки. Язычок пламени на короткое мгновение выхватил из полумрака его осунувшееся, смертельно уставшее лицо. Под потемневшими фиалковыми глазами залегли глубокие, резкие тени.

Ал глубоко затянулся. Сизый дым медленно поплыл к потолку, растворяясь в холодных, синеватых сумерках надвигающегося утра.

За двойными рамами продолжала глухо завывать неугомонная вьюга. Змий сидел в пустой квартире, слушая, как мерно тикают старые настенные часы.

В этой выстуженной утренней тишине адреналин окончательно покинул кровь, оставив после себя лишь звенящую, сосущую пустоту. Все его недавние триумфы, спасенное министерское начальство, перепуганная охрана и ошеломленная казахская мафия казались сейчас бесконечно далекими, сюрреалистичными и совершенно неважными.

Гениальный врач из будущего, человек, способный обмануть саму смерть и

Задумчиво смотрел, как за заснеженным стеклом медленно светлеет тяжелое зимнее небо, и методично курил одну сигарету за другой.

В тишине пустой квартиры особенно отчетливо и безжалостно звучала та самая мысль, что настигла его на морозе. Его дьявольское тщеславие, его гордыня и эта вечная, неутолимая жажда ходить по самому краю однажды не оставят ему ни единого шанса.

Он играет чужими и своими собственными жизнями так же легко и цинично, как Виктория играет влиятельными мужчинами. И сейчас, выдыхая горький дым в холодное окно, Ал предельно ясно понимал, что за этот кураж и за этот комплекс бога рано или поздно придется заплатить самую высокую цену.

Тишину сонной квартиры разорвал резкий, дребезжащий звонок тяжелого дискового телефона в коридоре.

Ал вздрогнул. Звук ударил по натянутым нервам не хуже выстрела. Он затушил сигарету в переполненной пепельнице, нехотя поднялся с табурета и, шаркая по паркету босыми ногами, поплелся в прихожую.

Сняв тяжелую карболитовую трубку, он услышал характерный треск международной линии, сквозь который пробивался далекий, но до боли знакомый властный баритон.

— Соединяю, — сухо щелкнул голос телефонистки.

И следом, сквозь шорох океанских помех и тысячи километров, раздался голос Исая.

— Не спишь, хирург? Или я оторвал тебя от очередной длинноногой музы?

Ал прислонился плечом к стене, прикрывая глаза. Услышать отца сейчас было странно, но почему-то именно этот густой, уверенный голос оказался тем самым якорем, который был ему так нужен в эту пустую утреннюю минуту.

— Здравствуй, Исай, — усмехнулся Ал, и его голос прозвучал хрипло после бессонной ночи. — Твоими молитвами. Только что вернулся со смены.

На том конце провода послышался сухой щелчок бензиновой зажигалки и глубокий вдох. Ал почти наяву увидел, как отец сидит на веранде правительственной виллы в расстегнутой на груди рубашке, щурится на слепящее кубинское солнце и неторопливо раскуривает толстую сигару.

— Слышал, смена выдалась… насыщенной, — Исай сделал паузу, в которой читалось абсолютное знание всех ночных тайн Москвы. — И в высоких кабинетах, и в глубоких подвалах. Ты заставляешь старое сердце отца биться чаще, Альфонсо.

— За твое сердце я спокоен, оно у тебя железное, — парировал Змий, чуть кривя губы. — Твоя посланница передала просьбу весьма доходчиво. Судя по всему, казахские партнеры останутся довольны, а твои контракты будут подписаны.

Исай тихо, раскатисто рассмеялся в трубку.

— Виктория умеет быть убедительной. Умная девочка. И очень… исполнительная.

Ал лишь хмыкнул, глядя в потолок своей темной прихожей. Исполнительная. Если бы всемогущий дипломат только знал, в какие игры на самом деле играет эта зеленоглазая дьяволица, стравливая их друг с другом и виртуозно дергая за ниточки мужского тщеславия. Но разрушать иллюзии отца Ал не стал. В конце концов, в этой странной, порочной семейной геометрии у каждого была своя роль, и обоих мужчин это пока устраивало.

— Она втянула меня в русскую рулетку, пап, — вдруг совершенно спокойно, без привычной светской бравады произнес Ал.

На линии повисла долгая, тяжелая тишина. Треск трансатлантических кабелей казался оглушительным. Когда Исай заговорил снова, из его голоса исчезла вся ирония. Остался только жесткий, лязгающий металл и глухая, первобытная отцовская тревога.

— Что ты сейчас сказал?

— Наган. Один патрон в барабане. Местный колорит проверки на профпригодность от твоих новых друзей, — Ал потер переносицу свободными пальцами. — Всё обошлось. Но передай своей умной девочке, что если она еще раз устроит мне такой сюрприз, я лично выпишу ей направление в психиатрию.

Исай шумно выдохнул дым прямо в трубку.

— Я… поговорю с ней. И с ними. Этого не было в уговоре.

Голос отца прозвучал так, что Ал на секунду даже пожалел Бахыта и всех тех, кто решил сыграть с доктором Змиенко в эти бандитские игры. Исай своих не бросал, а за единственного сына всемогущий дипломат мог стереть в порошок любую мафию, не вставая с плетеного кресла в Гаване.

— Не бери в голову. Я сам согласился, — Ал смягчил тон, чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое теплое чувство. — Как там остров свободы?

— Жарко, сын. Ром льется рекой, Фидель толкает речи по шесть часов кряду. А я сижу здесь и думаю, какого черта мой гениальный мальчик постоянно ищет способ свернуть себе шею в заснеженной Москве, — Исай устало вздохнул. — Ты играешь с огнем, Альфонсо. Твоя гордость однажды не оставит тебе выхода.

— Я знаю, Исай. Я думал об этом всю дорогу до дома, — честно признался хирург. — Но пока мои руки не дрожат, я буду играть по своим правилам.

— Упрямец, — в голосе отца скользнула искренняя, теплая усмешка. Усмешка человека, который видел в сыне свое собственное, пугающе точное отражение. — Иди спать, хирург. Отдыхай. И… спасибо тебе. За эту ночь.

— Бывай, пап. Привези мне хороших сигар.

Ал опустил трубку на рычаг. Короткие гудки отбили ритм и стихли.

Он постоял еще с минуту в темном коридоре, прислонившись затылком к прохладным обоям. Разговор с Исаем, их колючая, сложная, но абсолютно настоящая семейная связь каким-то чудесным образом рассеяла утреннюю меланхолию. Чувство выстуженной пустоты отступило. У него был отец, который понимал его демонов лучше всех, была Лера, к которой он обязательно поедет вечером, и была целая жизнь в этом странном, безумном времени.

Ал прошел в спальню, скинул халат и наконец-то забрался под тяжелое одеяло. Едва голова коснулась подушки, лучший хирург столицы провалился в глубокий, исцеляющий сон без сновидений.

Глава 16

Сон был вязким и беспросветно глубоким.

Ал провалился в него, как в темный омут, едва успев стянуть одежду и коснуться головой прохладной подушки. Измотанное сумасшедшим напряжением последних суток тело просто отключилось, требуя абсолютного, глухого покоя. Ему не снились ни министерские палаты, ни подвалы с вооруженными казахами — только спасительная, исцеляющая темнота.

Но у судьбы и советского здравоохранения на этот вечер были совершенно другие планы.

Тишину спальни безжалостно разорвал пронзительный, дребезжащий треск телефона. Аппарат в коридоре надрывался с такой истеричной настойчивостью, будто от этого зависело спасение всего мира.

Ал глухо застонал, зарываясь лицом в подушку. Звонок не умолкал. Он монотонно ввинчивался в уставший мозг, не оставляя ни единого шанса на игнорирование.

Хирург с трудом разлепил налитые свинцом веки. За окном уже стояла кромешная темень, лишь желтый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в

Он снял тяжелую карболитовую трубку с рычага и хрипло, сорванным со сна баритоном бросил:

— Слушаю.

— Альфонсо Исаевич! Простите, простите меня ради бога! — на том конце провода раздался сбивчивый, едва не срывающийся на плач шепот Катеньки.

Дежурная медсестра явно звонила с сестринского поста, прикрывая трубку ладонью. На заднем фоне сквозь динамик пробивался какой-то невнятный, но очень агрессивный мужской крик и звон падающих металлических предметов.

Ал мгновенно проснулся. Вся его расслабленность испарилась за долю секунды.

— Выдыхай, Катюша. Что у вас там стряслось? Война началась, а я проспал мобилизацию?

— Хуже, Альфонсо Исаевич, — судорожно всхлипнула девушка. — Борис Ефимович слег. У него гипертонический криз после этой ночной операции с министром. Забрали прямо из кабинета, давление за двести перевалило.

— Так, с начальством понятно. Нервы у него ни к черту, — Ал прислонился плечом к обоям, машинально нащупывая на тумбочке пачку сигарет. — А кто там у вас посуду бьет на заднем плане?

— Это… это в приемном покое. Привезли режиссера. Того самого, из главного театра. У него острый приступ, подозрение на прободную язву, боли адские. Но он никого к себе не подпускает!

В трубке снова раздался отборный, многоэтажный мат, исполненный поставленным театральным голосом.

— Он кричит, что местные коновалы его зарежут, — в отчаянии продолжила Катенька. — Требует только вас. Говорит, что ему нужен «тот самый столичный пижон Змиенко», и если мы вас не достанем, он напишет жалобу в ЦК и всех нас уволит. Дежурный врач боится к нему подойти, он в него лотком швырнул! Альфонсо Исаевич, миленький, спасайте…

Ал тихо, зло выругался сквозь зубы и щелкнул зажигалкой. Прикурив, он глубоко затянулся. Капризная советская богема была ничем не лучше избалованных олигархов из его прошлого. Все они перед лицом смерти превращались в испуганных, капризных детей.

— Не реви, Катюша. И не вздумайте колоть ему обезболивающее до моего приезда, смажете всю картину, — голос хирурга зазвучал ровно, властно и успокаивающе. — Дайте ему стакан воды, пусть поорет, легкие прочистит. Я буду минут через сорок.

Он повесил трубку, оборвав сбивчивые благодарности медсестры. Тишина пустой квартиры снова сомкнулась вокруг него, но теперь в ней не было покоя. Нужно было умываться, одеваться и снова возвращаться в этот сумасшедший водоворот чужой боли и чужого страха.

Ал только успел затушить окурок, как в замке лязгнул ключ.

Тяжелая дверь распахнулась, впуская в прокуренную прихожую густое облако морозного воздуха. На пороге стояла Лера.

Щеки у нее горели здоровым румянцем, а на пушистой шапке искрились нерастаявшие снежинки. В руках девушка с трудом удерживала две туго набитые авоськи, из которых торчали плотные бумажные свертки и свежая зелень.

Ал шагнул навстречу, привычным жестом перехватывая неподъемную ношу.

— И где ты только всё это достала, добытчица? — его голос звучал хрипловато со сна, но во взгляде уже появилось долгожданное тепло.

Лера стянула шапку, чуть встряхнув волосами, и внимательно посмотрела на мужчину. Взъерошенный, с мрачной складкой между бровей, пропахший крепким табаком. Она читала его состояние с первого взгляда.

— Опять выдергивают? — с порога спросила она, стягивая тонкие перчатки.

— В отделении форменный дурдом, — Ал устало привалился плечом к стене. — Главврач слег с давлением после вчерашнего. А в приемный привезли какую-то театральную звезду. Орет дурниной, швыряется лотками в дежурных и требует лично меня. Придется ехать, вправлять мозги советской богеме.

Лера понимающе покачала головой, забрала у него продукты и унесла на кухню. Вернувшись, она подошла вплотную. От нее упоительно пахло зимней свежестью, сладкой ванилью и домом.

Ее прохладные пальцы мягко коснулись его колючей щеки.

— Значит так, светило медицины, — в ее голосе зазвучала та самая ласковая, но непререкаемая женская строгость. — Никакой богемы, пока ты не придешь в норму. У тебя есть сорок минут. Марш в ванную, под самый горячий душ. А я пока соображу ужин. Поедешь сытым и в адекватном состоянии, иначе я просто запру дверь и спрячу ключи. Ясно?

Ал хотел было по привычке съязвить про клятву Гиппократа и врачебный долг, но посмотрел в ее глубокие темные глаза и капитулировал. Вся его напускная жесткость моментально растаяла.

Он молча кивнул и побрел в ванную, на ходу стягивая через голову домашнюю рубашку.

А выстуженная, еще десять минут назад звенящая от одиночества квартира начала стремительно оживать. На кухне зашипело масло на раскаленной чугунной сковороде. Воздух наполнился густым, дразнящим ароматом жареного мяса, черного перца и пряных специй. Лера хозяйничала у плиты, безжалостно выгоняя из углов утреннюю меланхолию и превращая это жилище в их личную, непробиваемую крепость.

Ванную комнату заволокло густым, непроницаемым паром.

Ал стоял под тугими, обжигающими струями воды, упершись ладонями в скользкий кафель стены. Он опустил голову, позволяя кипятку безжалостно бить по затекшей шее и широким плечам.

С каждым потоком воды в сток уходила накопившаяся за эти безумные сутки грязь. Запах въедливой больничной карболки, тяжелый дух бандитского подвала, металлический привкус адреналина и липкий пот от приставленного к виску нагана.

Вода смывала всё, возвращая ему ощущение собственного тела.

Дверь тихо скрипнула, впуская в душное помещение полоску прохладного коридорного воздуха.

Ал даже не обернулся. Он просто прикрыл глаза, безошибочно узнавая легкие шаги.

Сквозь белую пелену пара к нему подошла Лера. В руках она держала большое махровое полотенце, пахнущее морозом и чистотой.

Она не стала ничего говорить. Просто дождалась, когда хирург закрутит тяжелые хромированные вентили, отсекая шум воды.

Тишина ванной комнаты наполнилась лишь звуком падающих капель и его глубоким, размеренным дыханием.

Лера накинула пушистую ткань на его мокрые плечи и мягко провела руками по напряженной спине. Ее пальцы были удивительно прохладными и нежными на контрасте с распаренной кожей.

— Ты словно каменный, — тихо произнесла девушка, бережно промокая его темные, слипшиеся волосы.

Ал развернулся и привлек Леру к себе. Он уткнулся влажным лицом в изгиб ее шеи, вдыхая родной аромат.

— Просто слишком долгая ночь, — глухо отозвался он. — И слишком много чужих судеб в одних руках.

Она понимающе погладила его по щеке, стирая случайную каплю воды. В этом простом, совершенно обыденном жесте было столько силы и спокойствия, что Ал почувствовал, как сжимавшая грудь невидимая пружина наконец-то лопнула.

Он снова становился простым человеком. Не спасителем в белом халате, не упрямцем, играющим со

— Пойдем, — Лера мягко потянула его за собой. — Твой ужин стынет. А тот капризный театральный деятель, будь он неладен, подождет еще полчаса. Мир не рухнет.

Маленькая кухня встретила их мягким светом настенного бра и одуряющим, густым запахом жареного мяса.

На столе стояли две тарелки с истекающими соком стейками, крупно нарезанные овощи и пузатая бутылка темного грузинского вина. После ледяного душа и всех потрясений этой долгой ночи Ал чувствовал зверский, первобытный голод.

Опустился на табурет и принялся за еду молча, быстро и жадно. Лера сидела напротив. Она почти не притронулась к своей порции, подперев щеку рукой и просто наблюдая за тем, как к ее мужчине возвращаются силы. В ее хрустальном бокале мерно покачивалось рубиновое вино.

— Опухоль плотно легла на артерию, — Ал наконец отложил вилку и сделал большой глоток терпкого «Саперави», чувствуя, как приятное тепло расслабляет мышцы. — Местный консилиум уже мысленно заказывал венки. А я смотрел на эти размытые снимки и понимал, что вижу лазейку. Тот самый единственный, крошечный шанс.

Он умолчал о казахской мафии, дуле старого нагана у виска и Виктории.

Лера внимательно слушала, не перебивая и ловя каждое изменение в его лице.

— Знаешь, что пугает по-настоящему? — хирург криво усмехнулся, разглядывая бордовые блики на стенках бокала. — Не страх зарезать министра на столе. Меня пугает то, как сильно я подсел на этот кураж. Когда стоишь под слепящими лампами и понимаешь, что прямо сейчас держишь саму смерть за горло и можешь переписать чужую судьбу. Этот адреналин… он сводит с ума.

Девушка протянула руку через стол и накрыла его широкую ладонь своими прохладными пальцами.

— Ты не Бог, Ал. И не судья, — ее голос зазвучал тихо, но каждое слово попадало точно в цель, уверенно гася его разыгравшуюся гордыню. — Ты просто человек с гениальными руками. А твой адреналин — это вовсе не жажда власти над чужими судьбами.

Она погладила большим пальцем костяшки его руки, глядя прямо в потемневшие фиалковые глаза.

— Это жажда жизни, Ал. Ты до одури любишь саму жизнь и вырываешь ее зубами у смерти каждый раз, когда берешь в руки скальпель. Ты просто слишком сильно хочешь, чтобы они все жили. И злишься на систему, которая сдается раньше времени.

Ал замер. В этой маленькой хрупкой балерине таилась колоссальная мудрость, которая одним простым объяснением разбивала вдребезги его внутреннего циника. Тяжелый ком напряжения окончательно растворился, уступая место глубокому, абсолютному умиротворению.

Он поднес ее ладонь к губам и бережно поцеловал тонкие пальцы.

Ал одним глотком допил вино и со стуком поставил бокал на стол. Усталость окончательно отступила, уступив место спокойной, холодной собранности.

— Спасибо, — он тепло улыбнулся, поднимаясь с табурета. — Ты приводишь меня в чувство лучше любой терапии. Ложись спать. Я быстро вправлю мозги этому театральному деятелю и вернусь.

Лера тоже поднялась. Она скрестила руки на груди, и в ее темных глазах заплясали знакомые упрямые искры.

— Даже не надейся, Змиенко. Я еду с тобой.

— На улице минус пятнадцать, метель и глухая ночь, — попытался воззвать к голосу разума хирург. — Зачем тебе ехать в холодную больницу?

— Вот именно, — безапелляционно заявила девушка, уже доставая из шкафа свое светлое пальто. — Должен же кто-то проследить, чтобы лучший врач столицы не придушил гордость советской сцены голыми руками прямо в смотровой. Посижу в твоей ординаторской, попью чай с Катюшей.

Спорить с ней было абсолютно бесполезно. Да Ал, признаться честно, не очень-то и хотел оставлять ее одну в пустой квартире после такой тяжелой ночи.

Спустя десять минут они вышли из теплого подъезда в колючую, заснеженную московскую зиму.

Тяжелая дверца черной «Волги» плотно захлопнулась, отсекая завывание ледяного ветра. Ал повернул ключ в замке зажигания. Стартер натужно крутнул застывшее масло, мотор недовольно чихнул, но послушно завелся. Салон тут же наполнился мерным, успокаивающим гудением.

Хирург дождался, пока печка начнет гнать теплый воздух, и покрутил ручку настройки старенького радиоприемника. Сквозь легкое шипение ночного эфира пробилась тихая, бархатная джазовая мелодия — густой ритм контрабаса и меланхоличный саксофон.

Дворники с ритмичным скрипом смахивали тяжелые хлопья снега с лобового стекла. Желтые нимбы уличных фонарей выхватывали из темноты абсолютно пустые проспекты. Огромный город спал, укрывшись плотным белым одеялом.

Лера уютно устроилась на пассажирском сиденье и привычно прижалась к его правому плечу. В машине пахло бензином, нагретой кожей сидений и едва уловимой сладкой ванилью. Ал уверенно вел автомобиль сквозь метель, переключая передачи длинными, сильными пальцами.

Там, впереди, их ждала ярко освещенная больница, переполох в приемном покое и скандальный пациент. Но здесь и сейчас, в этой теплой металлической капсуле, плавно скользящей сквозь зимнюю бурю, существовали только они двое.

Ал чуть скосил взгляд на девушку. Она прикрыла глаза, наслаждаясь музыкой и живым теплом печки. На губах мужчины появилась легкая, искренняя улыбка. С таким надежным тылом он был готов вылечить хоть весь Союз за одну ночь.

Третья городская больница встретила их привычным запахом хлорки, медикаментов и нервозной суетой дежурной смены.

Ал уверенно провел Леру по тускло освещенным коридорам прямиком в свою ординаторскую. За столом, испуганно перебирая какие-то журналы, сидела Катенька. Увидев балерину, медсестра выдохнула с таким колоссальным облегчением, словно к ней спустился ангел-хранитель.

— Катюша, организуй гостье крепкого чаю и выдохни, — распорядился Ал, снимая вельветовый пиджак и накидывая на плечи свой безупречно накрахмаленный белый халат. — А я пойду посмотрю, кого вы там не можете успокоить.

Оставив девушек обсуждать свои дела в тепле, хирург первым делом направился в правительственный блок.

Крепкие парни в штатском, еще вчера преграждавшие ему путь и смотревшие с ледяным подозрением, теперь почтительно расступались. В их взглядах читалось нескрываемое благоговение. Министр спал глубоким, ровным сном. Кардиомонитор выдавал идеальный ритм, а дежурный реаниматолог показал Алу поднятый вверх большой палец.

Змий удовлетворенно кивнул и вышел обратно в общий коридор, где едва не споткнулся о Бориса Ефимовича.

Главврач, вопреки паническим докладам медсестры, так и остался на месте. Он сидел на жесткой банкетке у стены, бледный как больничная простыня, с расстегнутым воротом рубашки. В дрожащих руках начальник судорожно сжимал пустой пузырек из-под корвалола.

Увидев Ала, Борис Ефимович подскочил так резво, словно ему скинули лет двадцать.

— Альфонсо Исаевич… голубчик вы наш! — голос руководителя дрожал от заискивающей преданности. Он попытался перехватить руку хирурга, но вовремя осекся. —

Ал вальяжно засунул руки в карманы халата. В его глазах мелькнула холодная, откровенно насмешливая искра.

— Борис Ефимович, — баритон хирурга прозвучал обволакивающе мягко, но от этого тона начальнику захотелось немедленно вжаться в крашеную стену. — Оставьте свои кабинеты и грамоты для проверяющих из горздрава. Мне нужна только нормально укомплектованная операционная и чтобы вы перестали падать в обморок при виде сложных пациентов.

Он сделал полшага ближе, возвышаясь над съежившимся руководителем.

— Идите домой, Борис Ефимович. Выпейте таблетки и ложитесь спать. И чтобы больше никаких истерик в моем отделении. Договорились?

Главврач часто-часто закивал, обильно потея и не смея даже поднять глаз на своего подчиненного, который в одночасье стал в этих стенах единственной настоящей властью.

Ал развернулся и неспешным, размеренным шагом направился в сторону приемного покоя, откуда уже доносились раскатистые, поставленные проклятия капризной звезды.

Коридор приемного покоя оглашался густым, великолепно поставленным баритоном, сорвавшимся на хрип.

Ал невозмутимо толкнул выкрашенную белой эмалью дверь смотровой. Картина внутри напоминала дешевую трагикомедию.

На дерматиновой кушетке, подтянув колени к груди, корчился тучный мужчина с растрепанной седой шевелюрой и красным, потным лицом. У стены, вжав головы в плечи, стояли бледный дежурный врач и перепуганная санитарка. У их ног валялся погнутый металлический лоток.

— Вон отсюда, мясники! — надрывалась звезда советской режиссуры, тяжело дыша. — Я дойду до министра культуры! Вы меня угробите! Где этот ваш хваленый Змиенко⁈

— Вы уже дошли до меня, — ровно и холодно произнес Ал, закрывая за собой дверь.

Он даже не повысил голос, но его спокойный тон мгновенно заполнил всё пространство тесной смотровой, заставив пациента поперхнуться очередным проклятием.

Ал коротко кивнул дежурному персоналу на выход. Врач с санитаркой пулей вылетели в коридор, оставив хирурга один на один с буйной богемой.

Змий неторопливо подошел к кушетке. Он не стал заискивать, успокаивать или извиняться за своих коллег. Взгляд его фиалковых глаз был тяжелым, сканирующим и абсолютно безжалостным.

— Вы… — режиссер попытался приподняться, тяжело дыша перегаром и дорогим одеколоном. — Это вы тот самый гений? У меня дыра в желудке! Я умираю, а эти идиоты хотели вколоть мне какую-то дрянь!

— Ложитесь на спину. Ровно, — скомандовал Ал тем самым непререкаемым тоном, которым обычно останавливал кровотечения на операционном столе.

Режиссер, привыкший, что перед ним трепещет весь театральный свет столицы, неожиданно для самого себя послушно откинулся на жесткий валик кушетки. Магия монументальной уверенности хирурга подействовала безотказно.

Ал расстегнул пуговицы на пропитанной потом импортной рубашке пациента и положил длинные, чуткие пальцы на его вздутый живот.

Он не стал дожидаться рентгена. Его руки из двадцать первого века читали анатомию лучше любых несовершенных советских аппаратов. Мужчина сделал короткое, выверенное нажатие в области эпигастрия.

Режиссер захрипел, широко распахнув глаза от прострелившей боли.

— Дыры у вас пока нет, — сухо констатировал Ал, убирая руки в карманы халата. — У вас острейшее обострение язвы, спровоцированное, судя по запаху, непомерным количеством коньяка на голодный желудок после премьеры. Еще пара часов таких воплей и нервов — и язва действительно лопнет. И тогда я буду вычищать содержимое вашего желудка из брюшной полости. Перспектива ясна?

Звезда театра сглотнула, мгновенно растеряв весь свой гонор. Перед ним стоял не заискивающий советский врач, а холодный профессионал, который смотрел на него исключительно как на сломанный механизм.

— И… что теперь? — севшим голосом спросил режиссер.

— А теперь вы закрываете рот, Эдуард Аркадьевич, — бархатно, но с ледяной сталью в голосе ответил Ал. — Там, на сцене Большого — вы бог и творец. А здесь, на этой кушетке — вы просто пациент, которому очень больно. И правила здесь диктую я. Сейчас вернется медсестра, сделает вам укол, и вы покорно отправитесь в палату под капельницу. И если я услышу хоть один крик на моих людей… я лично обеспечу вам зонд толщиной с водопроводную трубу. Мы поняли друг друга?

Пациент часто-часто закивал, окончательно превратившись в покладистого, испуганного больного.

Ал удовлетворенно усмехнулся краешком губ. Он распахнул дверь, впустил обратно дежурную бригаду, раздал четкие указания по лечению и уверенным шагом покинул приемный покой.

Ал неспешно шел по коридору, чувствуя, как нервозная больничная суета наконец-то уступает место привычной ночной тишине. Очередная буря миновала, оставив после себя лишь гулкое эхо его шагов по старому линолеуму.

Он подошел к своей ординаторской и тихонько толкнул дверь.

Картина, открывшаяся его глазам, заставила мужчину замереть на пороге. Тяжелая, свинцовая усталость последних безумных суток вдруг отступила, растворившись в мягком свете настольной лампы с зеленым абажуром.

На потертом кожаном диване, уютно поджав под себя ноги, сидела Лера. В руках она держала тонкую фарфоровую чашку, над которой поднимался ароматный пар.

Рядом с ней, полностью сбросив свою привычную профессиональную зажатость, устроилась Катенька. Перед девушками на низком журнальном столике лежала открытая коробка шоколадных конфет.

Суровая прима столичного театра и робкая операционная медсестра о чем-то увлеченно шептались. Катенька вдруг тихо, совершенно по-девичьи рассмеялась, прикрывая рот ладошкой, и смущенно поправила шапочку.

Ал прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди, просто наслаждаясь этим моментом.

Здесь не было ни министерских тайн, ни криминальных разборок, ни капризных пациентов. Только это удивительное, живое тепло, которое Лера умудрялась приносить с собой даже в пропахшие медикаментами казенные стены.

Почувствовав на себе его взгляд, девушка обернулась. В ее темных глазах мелькнула ласковая, понимающая искра.

— Укротил советское искусство? — с легкой улыбкой спросила она, отставляя чашку.

— Искусство будет спать до утра под капельницей и питаться исключительно пресным киселем, — бархатно отозвался Ал, проходя в комнату. — Катюша, проследи, чтобы к нему никто не заходил без моего личного ведома.

— Конечно, Альфонсо Исаевич, — медсестра мгновенно подобралась, но на ее щеках всё еще играл румянец от недавнего смеха. — Всё сделаем в лучшем виде.

— Вот и отлично. А мы, пожалуй, поедем домой. На сегодня подвигов достаточно.

Ал стянул через голову свой безупречный белый халат, бросил его на спинку стула и помог Лере надеть пальто.

Спустя десять минут они снова вышли на высокое крыльцо Третьей городской. Метель, бушевавшая весь вечер, наконец-то стихла. Крупные снежинки теперь падали медленно и торжественно, красиво искрясь в

Лера привычно взяла его под руку, когда они зашагали к припорошенной снегом машине.

Ал глубоко вдохнул эту зимнюю прохладу, чувствуя, как внутри разливается абсолютный, железобетонный покой. Какими бы опасными ни были его игры со смертью и чужими судьбами, в конце каждой такой ночи у него была своя неприступная гавань, ради которой стоило возвращаться.

Глава 17

Солнечный свет пробивался сквозь плотные портьеры узкой, настойчивой полосой, разрезая полумрак спальни надвое. В квартире стояла та особенная, густая утренняя тишина, которая бывает только в законные выходные. Никаких телефонных звонков, никаких сирен скорой помощи за окном и никаких срочных вызовов в операционную.

Ал медленно открыл глаза и потянулся, чувствуя, как хрустнули позвонки в уставшей спине.

Левая половина широкой кровати была пуста, но подушка еще хранила легкий аромат ванили. Лера уехала на утреннюю репетицию несколько часов назад. В театре не существовало понятия выходных перед грядущей премьерой, и балетные станки скрипели под тяжестью изнурительных тренировок даже по воскресеньям.

Хирург закинул руки за голову, наслаждаясь моментом абсолютного, кристального покоя. Для человека, который каждый день держал в руках чужие жизни и балансировал на грани фола, возможность просто лежать и смотреть в потолок была непозволительной роскошью.

Он нехотя сбросил одеяло, надел махровый халат и босиком пошлепал на кухню.

Его личный утренний ритуал не терпел суеты. Ал достал медную турку, насыпал мелко смолотый кофе, добавил щепотку соли и несколько крупинок кардамона. Включив конфорку, он стал методично, с хищной сосредоточенностью следить за тем, как поднимается густая, кремовая пенка. В его прошлой жизни, в двадцать первом веке, кофе варили бездушные хромированные машины стоимостью с хороший автомобиль. Здесь же всё приходилось делать руками, и в этой рутине была своя первобытная, заземляющая прелесть.

Сделав первый, обжигающий глоток терпкого напитка, Ал подошел к заиндевевшему окну.

Москва искрилась под ярким зимним солнцем. Дворники уже успели расчистить тротуары, и город жил своей привычной, суетливой жизнью. Змий усмехнулся своим мыслям. Он вдруг кристально ясно понял, что не хочет проводить этот редкий выходной в четырех стенах. Ему до одури захотелось увидеть Леру. Не уставшую, домашнюю девочку, засыпающую на его плече, а ту недосягаемую, блистательную приму, которая одним взмахом руки заставляла замирать огромные залы.

Служебный вход главного театра страны пах старой древесиной, пылью, влажной шерстью пальто и тяжелыми женскими духами.

Пожилой вахтер за стеклянной перегородкой хотел было остановить высокого мужчину в элегантном вельветовом пиджаке и дорогом кашемировом пальто, но, наткнувшись на тяжелый, властный взгляд фиалковых глаз, лишь растерянно моргнул и кивнул. Лицо доктора Змиенко, равно как и его фамилию, в столице знали многие, особенно после недавних чудес в правительственной клинике.

Ал уверенно шагнул в полумрак закулисья.

Этот мир разительно отличался от стерильной, предсказуемой чистоты его хирургического отделения. Театральное закулисье было живым, пульсирующим организмом, полным интриг, пота, слез и сломанных судеб. В узких коридорах пахло жженой канифолью, которой балерины натирали пуанты, чтобы не скользить на сцене. Откуда-то сверху, из репетиционных залов, доносились приглушенные, ритмичные аккорды фортепиано и резкие, сухие хлопки преподавателя, отбивающего такт.

Хирург неспешно поднимался по широкой каменной лестнице, наслаждаясь этой изнаночной стороной искусства. Он знал, что Лера должна быть во втором балетном классе, где сегодня прогоняли сложные связки из первого акта.

Ал почти дошел до высоких двустворчатых дверей зала, когда его острый слух уловил приглушенные голоса. Они доносились из приоткрытой двери соседнего, пустующего кабинета для костюмеров.

— Вы же понимаете, Геннадий Эдуардович, что она не вытянет фуэте в коде. Ее голеностоп… это бомба замедленного действия.

Ал замер в тени тяжелой бархатной портьеры, машинально сунув руки в карманы брюк. Голос принадлежал Светлане — высокой, амбициозной солистке, которая уже два года безуспешно пыталась вырвать у Леры статус первой примы.

— Светочка, голубушка, — скрипучий, раздраженный баритон главного балетмейстера звучал устало. — Валерия танцует эту партию безупречно. Министр культуры лично утвердил состав на премьеру. Я не могу просто взять и перекроить всё за неделю до сдачи спектакля.

— А вам и не нужно ничего перекраивать руками, — в голосе Светланы зазвенела змеиная, ядовитая сладость. — Достаточно немного изменить темп в адажио. Чуть-чуть ускорить поддержку. Она оступится сама. Никто ничего не докажет, просто профессиональная травма. Обычное дело перед большой премьерой от переутомления. И тогда спасать спектакль придется мне. А мой покровитель из профильного министерства… он не забудет вашей услуги. И та квота на заграничные гастроли в Париж, которую вы так добиваетесь, будет у вас в кармане.

В коридоре повисла тяжелая, душная тишина. Ал чувствовал, как внутри него медленно, но верно закипает холодная, расчетливая ярость. Эти люди, эти жалкие интриганы смели обсуждать физическое устранение его женщины. Они хотели сломать ей ногу ради поездки во Францию и амбиций завистливой бездарности.

Хирург не стал слушать ответ балетмейстера. Он бесшумно шагнул к приоткрытой двери и толкнул ее плечом.

Дверь распахнулась с глухим стуком, ударившись о стену.

Светлана и Геннадий Эдуардович вздрогнули и синхронно обернулись. В полутьме костюмерной, среди вешалок с расшитыми золотом камзолами и пышными пачками, повисла гробовая тишина.

Ал неторопливо вошел в комнату. Он возвышался над ними, как монолитная, неотвратимая угроза. В фиалковых глазах не было ни капли эмоций — только ледяной, сканирующий взгляд хирурга, который рассматривает раковую опухоль перед тем, как ее вырезать.

— Продолжайте, господа. Не смею прерывать ваш очаровательный творческий процесс, — баритон Змия прозвучал обволакивающе тихо, но от этого тона температура в комнате словно упала на десяток градусов.

Светлана побледнела. Она попыталась натянуть на лицо высокомерную маску, нервно поправляя шерстяную кофту, накинутую поверх балетного купальника.

— А вы, собственно, кто такой? Служебный вход закрыт для посторонних! Геннадий Эдуардович, позовите охрану!

Главный балетмейстер, грузный мужчина с оплывшим лицом, покрылся нездоровой испариной. Он, в отличие от солистки, прекрасно знал, кто стоит перед ними.

— Альфонсо Исаевич… — голос Геннадия Эдуардовича дал петуха. — Какая… неожиданная встреча. Вы к Валерии? Она в соседнем зале. Мы тут просто… обсуждали рабочие моменты.

— Я слышал ваши рабочие моменты, Геннадий Эдуардович, — Ал вальяжно облокотился на старинное трюмо, не сводя с балетмейстера тяжелого взгляда. — И знаете, как врач, я нахожу их крайне вредными для здоровья. Причем не для

Он сделал короткую паузу, позволяя своим словам впитаться в их сознание.

— Вы ведь плохо спите по ночам, балетмейстер? Одышка после второго лестничного пролета, тянущая боль под левой лопаткой, отеки на ногах к вечеру. Я вижу, как у вас сейчас дрожит левая рука. Начальная стадия сердечной недостаточности на фоне хронического стресса и избыточного веса.

Геннадий Эдуардович попятился, с ужасом глядя на этого человека, который читал его историю болезни по лицу, как открытую книгу.

— В вашем возрасте и с вашим анамнезом, — продолжил Ал тем же бархатным, смертоносным тоном, — малейшее волнение может привести к обширному инфаркту. А если я, как ведущий специалист городской клинической больницы, напишу докладную в министерство здравоохранения о вашей профессиональной непригодности по состоянию здоровья… Вы не то что в Париж не поедете. Вы даже домом культуры в глубокой провинции руководить не сможете. Вас спишут на пенсию быстрее, чем вы успеете сказать слово «фуэте».

Балетмейстер тяжело осел на банкетку, хватаясь за воротник рубашки. Он ловил ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Ал невозмутимо перевел взгляд на Светлану.

Балерина вжалась в стойку с костюмами. Вся ее былая спесь испарилась, обнажив липкий, первобытный страх.

— А теперь ты, — хирург шагнул к ней вплотную. От него пахло дорогим одеколоном, морозом и абсолютной, сокрушительной властью. — Человеческое тело — хрупкий механизм. Особенно голеностоп. Там находятся таранная кость, пяточное сухожилие, связки. Одно неловкое движение тонким лезвием… или правильный укол в нужную точку — и человек больше никогда не встанет на пуанты. Он будет хромать до конца своих дней.

Светлана судорожно сглотнула, ее глаза расширились от ужаса. Она верила каждому его слову. В глазах этого человека не было ни жалости, ни сомнений.

— Если Валерия во время спектакля хотя бы просто споткнется, — Ал наклонился к самому ее уху, так что его шепот прозвучал как приговор, — если на репетиции изменится темп музыки, если в ее обуви окажется хоть песчинка… я не буду искать виноватых. Я приду за тобой, Света. И твой покровитель из министерства даже не пискнет, когда мой отец сотрет его в порошок. А я лично позабочусь о том, чтобы твое имя навсегда исчезло из театральных афиш. Мы поняли друг друга?

Девушка не смогла выдавить ни звука. Она лишь мелко, часто закивала, по щекам покатились крупные слезы, размазывая сценический грим.

Ал брезгливо отстранился от нее, одернул лацканы своего пиджака и повернулся к балетмейстеру, который всё еще держался за сердце.

— Надеюсь, наш консилиум прошел продуктивно, Геннадий Эдуардович. Желаю вам творческих успехов на грядущей премьере.

Он развернулся и вышел из костюмерной, не закрыв за собой дверь. В коридоре по-прежнему пахло канифолью, но теперь этот воздух казался Алу гораздо чище. Угроза была купирована, диагноз поставлен, а инфекция выжжена каленым железом. Никто и никогда больше не посмеет тронуть то, что принадлежало ему.

Он толкнул дверь второго репетиционного зала.

Здесь царил совершенно иной мир. Огромное, залитое светом помещение с зеркалами от пола до потолка. За роялем сидел сухонький аккомпаниатор, выбивая из клавиш сложные, рваные аккорды.

В центре зала танцевала Лера.

Она была в простом черном купальнике, обтягивающем ее безупречную, точеную фигуру, и выцветших гетрах. Пепельно-рыжие волосы собраны в тугой пучок, по вискам катятся капли пота. Но то, что она делала… это была магия в чистом виде.

Каждое движение, каждый взмах руки, каждое приземление после высоченного прыжка были наполнены такой невероятной силой и грацией, что Ал замер у дверей, забыв, как дышать. Он видел мышцы, сухожилия и связки, понимал всю чудовищную биомеханику этих нечеловеческих нагрузок, но перед ним было искусство, которое превосходило любую анатомию.

Аккомпаниатор взял финальный, густой аккорд. Лера замерла в идеальной, звенящей от напряжения позе и только спустя секунду бессильно опустила руки, тяжело, со свистом выдыхая воздух.

Она обернулась и тут же встретилась взглядом с фиалковыми глазами Ала.

Ее лицо мгновенно озарилось такой искренней, светлой улыбкой, что все тени закулисных интриг растворились без следа. Балерина, не снимая пуантов, мелким семенящим шагом подбежала к нему через весь огромный зал и с разбегу бросилась ему на шею, не заботясь о том, что ее купальник насквозь мокрый от пота.

— Ты пришел… — выдохнула она, зарываясь лицом в прохладную шерсть его пиджака.

Ал крепко обнял ее, утыкаясь носом в макушку. От нее пахло невероятным трудом, разогретым телом и той самой упоительной, живой энергией, ради которой он был готов перегрызть глотку всему театральному свету.

— Я же говорил, что у меня сегодня выходной, — его голос звучал бархатно и абсолютно спокойно. — Решил посмотреть, как трудятся настоящие творцы, пока врачи бьют баклуши.

Лера отстранилась и лукаво прищурилась, тяжело дыша.

— Геннадий сегодня задерживается. Наверное, снова распекает кого-то в коридоре. Так что у нас есть перерыв.

Она взяла небольшое полотенце с подоконника, промокнула лицо и посмотрела на Ала.

— Ты какой-то… другой. У тебя глаза такие, словно ты только что провел сложную операцию. Что-то случилось?

Хирург усмехнулся, убирая выбившуюся прядь с ее влажного лба.

— Ничего не случилось. Абсолютно ничего. Просто встретил пару знакомых в коридоре, поболтали о медицине. Иди переодевайся, звезда моя. Я украду тебя на пару часов. Мы едем обедать в «Прагу», и я не принимаю отказов. Твои конкурентки могут репетировать хоть до ночи, а первая прима должна хорошо питаться.

Лера тихо рассмеялась, ее смех эхом разлетелся по пустому залу. Она встала на цыпочки, быстро, невесомо поцеловала его в губы и убежала в раздевалку, оставив Ала стоять у зеркал.

Он смотрел на свое отражение. Безупречный костюм, холодный, расчетливый взгляд человека, который привык править бал и в операционной, и за ее пределами. Змий. Человек, который не терпит поражений.

Спустя полчаса они вышли из служебного входа театра. Морозный воздух обжег легкие, но теперь он казался живительным и свежим. Ал по-хозяйски приобнял Леру за талию, увлекая ее к припаркованной у обочины «Волге». Снег мерно хрустел под их ногами, а впереди их ждал идеальный, безмятежный день, отвоеванный у всего мира.

И никто в этом городе не смел омрачить этот покой.

Стеклянные двери ресторана «Прага» тяжело поддались, отсекая колючую арбатскую метель. В просторном вестибюле, залитом светом хрустальных люстр, пахло дорогим табаком, жареной осетриной и тонкими женскими духами. У гардероба толпилась нарядная столичная публика, а

Седой швейцар в форменной ливрее с золотыми позументами привычно преградил было путь, но Ал, даже не замедляя шага, неуловимым движением скользнул ему в ладонь сложенной красной десяткой.

— Альфонсо Исаевич, — швейцар мгновенно преобразился, пряча хрустящий червонец, и его лицо озарилось профессиональной, но искренней улыбкой. — Доброго здоровьица. Как всегда, второй этаж, зеркальный зал? Столик у окна свободен. Прошу вас и вашу очаровательную спутницу.

Лера сбросила тяжелое зимнее пальто на руки услужливому гардеробщику, оставшись в элегантном, облегающем фигуру платье из темной шерсти. В этом простом наряде, с легким морозным румянцем на щеках и блестящими глазами, она выглядела в сотню раз роскошнее увешанных золотом жен партийной номенклатуры, сидевших за соседними столиками.

Ал галантно предложил ей локоть. Они поднялись по широкой мраморной лестнице под негромкие звуки эстрадного оркестра, игравшего тягучую, бархатную мелодию.

Метрдотель проводил их к лучшему месту — в уютную нишу у огромного дубового окна, за которым кружила московская вьюга. На столе хрустела белоснежная накрахмаленная скатерть, а в тяжелых хрустальных бокалах играли блики света.

— Знаешь, — Лера опустилась на мягкий стул, чуть наклонившись вперед и глядя на Ала поверх пламени маленькой настольной свечи, — иногда мне кажется, что ты не просто хирург. Ты какой-то московский маг. У тебя везде открыты двери, тебя боится начальство, а швейцары кланяются тебе ниже, чем министрам.

Ал усмехнулся, небрежно откидываясь на спинку кресла. Он поймал ее тонкое запястье, ласково поглаживая пульсирующую венку большим пальцем.

— Никакой магии, душа моя. Просто люди очень хотят жить. А я умею чинить то, что ломается у них внутри.

Подошедший официант в безупречной белой сорочке почтительно замер рядом.

— Нам осетрину по-московски, жульен с грибами, икорницу и бутылку вашего лучшего армянского, — не глядя в меню, ровным баритоном распорядился Ал. — И принесите даме горячего чаю с чабрецом, пока готовится заказ. Она замерзла.

Официант растворился в воздухе, а Змий снова перевел взгляд на Леру. В теплой, обволакивающей атмосфере ресторана ее лицо казалось удивительно спокойным и умиротворенным. Театральные интриги, угрозы и чужая зависть остались там, за стенами этого хрустального дворца.

— Ты сегодня была великолепна, — тихо произнес хирург, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. — Когда ты танцуешь, я забываю всю анатомию, которую знаю. Это чистая физика полета.

Лера чуть покраснела, опуская длинные ресницы. Для примы, привыкшей к овациям тысячных залов, похвала этого жесткого, циничного мужчины значила больше, чем рецензии всех столичных критиков вместе взятых.

Она хотела что-то ответить, но внезапно воздух рядом с их столиком неуловимо изменился. Запахло дорогим сигарным дымом и едва уловимым ароматом кожи.

— Доктор Змиенко. Какая неожиданная, но дьявольски приятная встреча.

Ал медленно, не выпуская руку Леры, поднял взгляд.

Рядом со столиком стоял Артур — легенда теневой Москвы. Человек, контролирующий добрую половину подпольных швейных цехов Союза. На нем был костюм-тройка индивидуального пошива, который невозможно было достать ни в одном ГУМе, а на запястье тускло поблескивали тяжелые золотые часы. Год назад Ал тайно собирал его ключицу по кускам после одной очень неприятной «деловой» встречи за городом.

— Здравствуй, Артур, — Ал смотрел на теневого дельца ровно и холодно, не приглашая присесть. — В «Праге» сегодня аншлаг, раз уж люди твоего калибра гуляют в общем зале?

— Праздную удачную сделку, — Артур широко, белозубо улыбнулся, ничуть не смутившись прохладного приема. Он перевел взгляд на Леру и галантно, чуть старомодно поклонился. — Мое почтение, Валерия. Видел вас в «Лебедином». Вы — бриллиант нашей сцены.

Повисла короткая, звенящая пауза. Ал не любил, когда два его мира — чистый и темный — пересекались вот так, в открытую.

Артур щелкнул пальцами, и из-за его спины тут же вынырнул метрдотель, ставя на стол Ала пузатую, запотевшую бутылку настоящего французского шампанского, которое в Союзе достать было сложнее, чем детали от ракеты.

— Угощение от заведения для прекрасной дамы, — мурлыкнул цеховик. Затем он чуть наклонился к Алу, опираясь костяшками пальцев о край стола. Его голос упал до едва слышного шепота, предназначенного только для ушей хирурга. — Альфонсо. Есть один очень деликатный человек. Приехал с юга. Поймал… маслину в легкое. Больницы исключены, сам понимаешь. Товар, который он привез, стоит целое состояние. Если вытащишь его — доля твоя. Машина ждет на заднем дворе.

В глазах Ала снова вспыхнул тот самый опасный, азартный огонек, который Лера так боялась и так любила в нем одновременно. Этот криминальный адреналин звал его, манил возможностью снова доказать свое абсолютное превосходство над смертью в невозможных условиях.

Ал посмотрел на запотевшую бутылку, потом на напряженное лицо теневого воротилы. И перевел взгляд на Леру. Девушка сидела тихо, сжимая в тонких пальцах тканевую салфетку. Она всё поняла. И в ее глазах не было ни упрека, ни просьбы остаться. Только тихая, безусловная покорность его природе.

Доктор медленно отпустил руку балерины.

Хирург медленно перевел взгляд на теневого дельца. На его губах заиграла легкая, почти ленивая усмешка.

— Ты не вовремя, Артурчик, — баритон Ала прозвучал тихо, но так, что гул ресторанного зала словно отступил на второй план. — Сегодня я пас. Этот день принадлежит только моей женщине, и я не променяю ее общество на грязный подвал и простреленные легкие твоего южного гостя.

Лицо цеховика едва заметно дрогнуло. Отказывать людям его уровня в Москве было не принято, но доктор Змиенко всегда играл по своим, недосягаемым правилам. Артур нахмурился, нервно крутнув массивное золотое кольцо на мизинце.

— Альфонсо, товар сгорит. Человек кровью исходит…

— Не суетись, — Ал жестом остановил его, вальяжно откидываясь на спинку стула. — Я не оставлю твоего человека подыхать. Доставай ручку. Запоминай три фамилии.

Артур быстро кивнул своим мыслям, доставая из внутреннего кармана дорогого пиджака блокнот и серебряный карандаш.

— Первый — Ковалев из Первой Градской. Жадный до одури, но руки золотые. Скажешь, что от меня, и пообещаешь двойной тариф. Он за импортную стенку и чеки в «Березку» вытащит пулю закрытыми глазами, — Ал сделал небольшую паузу, глядя, как быстро пишет делец. — Второй — Михаил Штерн из Склифа. Ему позарез нужна кооперативная квартира в хорошем районе. Сделай ему эту квартиру, и он твой с потрохами. И третий — Савельев. Военный госпиталь в Лефортово. Этот денег не возьмет,

Хирург взял со стола тяжелый хрустальный бокал с водой и сделал глоток.

— Любой из них справится с твоей проблемой не хуже меня. А теперь иди, Артур. У нас стынет обед. И спасибо за шампанское.

Цеховик спрятал блокнот, его лицо снова озарилось широкой, искренней улыбкой. Он понимал, что получил нечто большее, чем просто разовую услугу — он получил нужные связи в закрытом медицинском мире столицы.

— Век не забуду, доктор. Валерия, еще раз мое восхищение вашим талантом. Приятного вечера.

Артур растворился в толпе нарядной публики так же внезапно, как и появился.

Ал перевел взгляд на Леру. Девушка всё еще теребила в руках накрахмаленную салфетку, но напряжение в ее плечах окончательно спало. Она смотрела на него с такой невероятной, теплой гордостью, что у Ала защемило сердце.

Он потянулся через стол, накрыл ее узкую ладонь своей и мягко переплел их пальцы.

— Ты ведь уже мысленно отправила меня в какой-то бандитский притон, да? — с легкой иронией спросил он.

— Я знаю, как ты любишь такие вызовы, — Лера улыбнулась, и на ее щеках появились очаровательные ямочки. — Но я рада. Очень рада, что ты остался здесь. Со мной.

В этот момент официант с безупречной выправкой выставил на стол мельхиоровые кокотницы с обжигающе горячим жульеном, дымящуюся осетрину, украшенную дольками лимона, и глубокую хрустальную икорницу, доверху наполненную черным золотом.

Ал взял бутылку французского шампанского, ловко свернул проволоку и с легким, почти бесшумным хлопком вытащил пробку, не пролив ни капли драгоценного напитка. Золотистая жидкость заиграла мелкими пузырьками в высоких бокалах.

— За нас, — просто сказал Змий, поднимая бокал. — И за то, чтобы в нашем мире всегда находилось время для вот таких выходных. Без крови, без политики и без суеты.

Хрусталь мелодично звякнул. Они пили терпкое, ледяное вино под звуки эстрадного оркестра, который как раз заиграл медленную, обволакивающую композицию. За огромным окном ресторана мела настоящая советская зима, укутывая Арбат белым покрывалом, а здесь, в этом уютном островке тепла, пахло грибами, хвоей и дорогими духами.

Ал отрезал кусочек нежной осетрины, чувствуя, как внутри разливается абсолютное умиротворение. Игры с криминалом подождут. Сегодня он был просто мужчиной, который наслаждался лучшей едой в городе в компании самой прекрасной женщины.

Глава 18

Когда они вышли из тяжелых дубовых дверей «Праги», Москва встретила их звенящей морозной тишиной. Метель, бушевавшая весь день, наконец-то улеглась. На темно-синем, почти бархатном небе выкатился яркий, безупречно круглый диск луны, заливая заснеженный Арбат серебристым, призрачным светом.

Ал открыл перед Лерой пассажирскую дверцу «Волги». Машина за пару часов успела промерзнуть, но мощная печка быстро наполнила салон густым, уютным теплом. Двигатель сыто и ровно урчал.

Они ехали по опустевшим проспектам, не включая радио. В этой тишине, нарушаемой лишь мерным шуршанием шин по укатанному снегу, было столько доверия, что слова казались лишними. Лера положила голову ему на плечо, и Ал вел машину одной рукой, второй бережно поглаживая ее тонкие пальцы.

Не доезжая пары кварталов до дома, он плавно притормозил у заснеженного сквера и заглушил мотор.

— Пройдемся? — тихо предложил хирург, глядя на искрящиеся в лунном свете деревья. — Воздух сегодня такой, что его впору пить.

Лера согласно кивнула, кутаясь в теплый воротник пальто.

Они шли по узкой, протоптанной в глубоком сугробе тропинке. Снег вкусно и звонко хрустел под каблуками. Ал уверенно держал девушку под руку, чувствуя сквозь слои зимней одежды ее живое, родное тепло.

— Знаешь, о чем я думала там, в ресторане? — Лера нарушила тишину, чуть запрокинув голову, чтобы посмотреть в его лицо. Лунный свет делал ее черты еще более точеными, но в темных глазах плескалась абсолютная нежность.

— О том, что осетрина была пересушена? — мягко усмехнулся Ал, стирая случайную снежинку с ее кончика носа.

— О том, какой ты на самом деле, — она не поддержала шутку, ее голос звучал серьезно и глубоко. — Все видят жесткого, непробиваемого гения. Циника, который никого не боится и ни перед чем не останавливается. А я смотрю на тебя и вижу человека, который готов отдать всё ради тех, кого любит. И который прячет огромное сердце за стальной броней и сарказмом.

Ал остановился. Они стояли в самом центре пустого сквера. Вокруг не было ни души, только старые, укрытые тяжелыми белыми шапками липы да желтые нимбы редких фонарей.

Он привлек ее к себе, пряча от легкого ночного морозца.

— Если бы мое сердце было таким огромным, как ты говоришь, я бы не смог резать людей, душа моя, — бархатно ответил Змий, гладя ее по спине. — Но в одном ты права. То, что принадлежит мне, я буду защищать до последнего вздоха.

Лера тихо выдохнула, утыкаясь носом в его теплый шарф.

— Мело, мело по всей земле, во все пределы… — неожиданно, глубоким и очень спокойным голосом произнес Ал, глядя куда-то поверх ее головы на редкие, медленно кружащиеся в воздухе снежинки. — Свеча горела на столе, свеча горела…

Девушка замерла, вслушиваясь в ритм пастернаковских строк, которые в его исполнении звучали не как заученный стих, а как личное, сокровенное признание.

— На озаренный потолок ложились тени, — продолжил он почти шепотом, — скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья…

— Я никогда не слышала, чтобы ты читал стихи, — прошептала она, поднимая на него сияющие глаза.

— Просто никогда не было подходящего повода, — Ал чуть наклонился. — И подходящей луны.

Он осторожно взял ее лицо в свои большие ладони. Большие пальцы бережно скользнули по ее прохладным щекам. Ал смотрел в ее глаза долгую, бесконечную секунду, прежде чем накрыть ее губы своими.

Поцелуй был долгим, сладким и удивительно нежным. В нем не было привычного властного напора — только глубокая, исцеляющая ласка и вкус терпкого вина, смешанный с морозной свежестью. Лера ответила сразу, доверчиво подавшись вперед и обнимая его за шею. Мир вокруг них сузился до этого заснеженного пятачка света, прерывистого дыхания на двоих и абсолютной, кристальной ясности того, что они есть друг у друга.

Оторвавшись от ее губ, Ал тяжело и счастливо выдохнул, касаясь своим лбом ее лба.

— Пойдем домой, прима. Пока я не заморозил тебя окончательно.

Тяжелая дубовая дверь квартиры мягко, с глухим щелчком захлопнулась, навсегда оставляя

В прихожей было темно, тихо и невероятно тепло. Ал помог Лере снять тяжелое зимнее пальто, повесил его на крючок и чуть задержал ладони на ее озябших плечах, согревая их сквозь тонкую шерсть платья.

Они прошли на кухню, не включая верхний свет. Хирург лишь щелкнул выключателем старенького настенного бра, которое залило тесное помещение уютным, медово-желтым полумраком.

Ал чиркнул спичкой. Под пузатым эмалированным чайником расцвел голубой венчик газового пламени.

Лера опустилась на табурет, уютно подтянув одну ногу к груди, и с мягкой, сонной улыбкой наблюдала за тем, как Змий хозяйничает на ее территории. В его больших, сильных руках, привыкших к холодной стали скальпелей, обычный пузатый заварник из гжельского фарфора казался почти игрушечным.

Хирург достал с полки заветную желтую пачку настоящего индийского чая — того самого, с нарисованным слоном, который Исай неизменно привозил из своих дипломатических поездок. Он щедро насыпал крупнолистовую заварку, обдал ее кипятком и накрыл чайник плотным льняным полотенцем, чтобы терпкий аромат раскрылся в полную силу.

— А теперь, звезда моя, — бархатно произнес Ал, опускаясь на табурет напротив, — маленький сюрприз для закрепления терапевтического эффекта.

Он достал из кармана пиджака небольшую картонную коробочку, перевязанную простым шпагатом. Изящный фокус, который он провернул у стойки кулинарии на первом этаже «Праги», пока метрдотель расшаркивался перед ними на прощание.

Ал потянул за ниточку, раскрывая картонные створки. На вощеной бумаге лежали два безупречных, свежайших эклера, щедро политых глянцевой шоколадной помадкой.

Глаза балерины радостно блеснули. Вся ее строгая театральная диета и жесткие правила главного балетмейстера в эту секунду потеряли всякий смысл.

— Ты настоящий змей-искуситель, — тихо рассмеялась Лера, забирая один эклер тонкими пальцами. — Если Геннадий узнает, чем меня кормит лучший хирург столицы посреди ночи, у него точно случится тот самый инфаркт.

— Пусть только попробует, — усмехнулся Ал, разливая по фарфоровым чашкам обжигающий, темно-янтарный чай. Кухня моментально наполнилась густым ароматом благородного листа и легкими нотками бергамота. — Я выпишу тебе официальную справку. Шоколад жизненно необходим для восстановления нервной системы после общения с советской богемой. Диагноз окончательный и обжалованию не подлежит.

Лера откусила кусочек. Хрупкое заварное тесто легко поддалось, а нежный, тающий сливочный крем оказался просто невероятным. Она прикрыла глаза от удовольствия, запивая сладость горячим чаем.

Ал смотрел на нее поверх своей чашки, чувствуя, как где-то в груди разливается абсолютный, железобетонный покой. Ему ничего не хотелось менять в этом моменте. Ни звука вьюги, едва слышно завывающей за двойными рамами, ни вкуса крепкого чая, ни этого теплого света бра, отражающегося в ее темных волосах.

Он протянул руку и мягко стер подушечкой большого пальца крошечную каплю шоколадной помадки с уголка ее губ.

Они сидели на маленькой советской кухне до самой глубокой ночи, пили чай, делили на двоих сладкие эклеры и говорили о какой-то совершенно неважной, но такой нужной чепухе, пока сон окончательно не сморил Леру прямо за столом, и Алу не пришлось бережно нести свою уснувшую приму на руках в теплую постель.

Утро понедельника прокралось в спальню робким, жемчужно-серым светом, путаясь в тяжелых складках портьер. За окном, за толстым стеклом с причудливыми морозными узорами, уже начинал глухо шуметь просыпающийся город, но здесь, под тяжелым пуховым одеялом, время словно застыло в густой, обволакивающей янтарем тишине.

Ал проснулся первым. Это была старая, въевшаяся в подкорку врачебная привычка — открывать глаза за секунду до звонка будильника, мгновенно сбрасывая с себя остатки сна. Но сегодня старый механический «Слава» на прикроватной тумбочке молчал, великодушно подарив им еще немного бесценного времени.

Мужчина повернул голову. Лера спала совсем рядом, доверчиво уткнувшись носом в его плечо. Ее рыжие волосы раскинулись по белой наволочке небрежным, восхитительным шелком. Во сне она казалась еще более хрупкой, беззащитной, лишенной той железной театральной выправки, которую вынуждена была носить каждый день.

Ал чуть повернулся на бок, опираясь на локоть, и замер, просто любуясь ее точеным профилем, длинными тенями от ресниц на скулах и мерным, спокойным дыханием. В груди разливалось теплое, тягучее чувство абсолютной правильности происходящего.

Он медленно, стараясь не спугнуть этот хрупкий утренний покой, провел костяшками пальцев по ее обнаженному плечу. Кожа была теплой и бархатистой. Ал наклонился и оставил легкий, невесомый поцелуй на ее ключице. Затем еще один — чуть выше, на тонкой шее, там, где билась синяя жилка.

Девушка тихонько вздохнула во сне и неосознанно потянулась к источнику тепла, чуть приоткрыв губы.

Ал улыбнулся краешком губ. Он осторожно убрал непослушную прядь с ее лица и прикоснулся губами к мочке ее уха, чувствуя дразнящий, едва уловимый аромат ванили, который, казалось, впитался в саму ее суть.

— Просыпайся, моя прима, — почти беззвучно, на одной лишь вибрации голоса выдохнул он ей прямо в ушко.

Лера сладко потянулась, не открывая глаз, и ее руки привычно обвились вокруг его шеи. Она потерлась щекой о его небритую, колючую щеку, издав тихий, уютный звук, похожий на мурлыканье.

— Еще пять минут… — сонно пробормотала она, окончательно прячась в его объятиях. — Там холодно.

— Здесь тепло, — бархатный баритон Ала звучал обволакивающе нежно. Он крепче прижал ее к себе, зарываясь лицом в густую копну ее волос, и, повинуясь какому-то внезапному, светлому порыву, зашептал, едва касаясь губами ее виска:

— Только встречу улыбку твою,

Или взгляд уловлю твой отрадный, —

Не тебе песню любви я пою,

А твоей красоте ненаглядной…

Лера медленно распахнула свои глубокие, темные глаза. Остатки сна мгновенно улетучились, уступив место искреннему, трепетному удивлению. Она чуть отстранилась, чтобы заглянуть в его лицо. Фиалковые глаза хирурга смотрели на нее с такой неприкрытой, обезоруживающей любовью, что у нее перехватило дыхание.

— Фет? — тихо спросила она, и на ее губах расцвела самая светлая, счастливая улыбка. — Доктор Змиенко, вы решили окончательно свести меня с ума поэзией?

— Я просто констатирую медицинские факты, Валерия, — Ал усмехнулся, его взгляд скользнул по ее лицу, задерживаясь на губах. — И прописываю вам интенсивный курс утренней терапии.

Он не дал ей ответить, накрыв ее губы долгим, тягучим поцелуем. В нем смешались утренняя лень, тепло согретой постели и та самая всепоглощающая нежность, которую этот жесткий, ироничный мужчина берег только для нее одной. Лера ответила со всей пылкостью, зарываясь тонкими пальцами в его темные волосы и чувствуя, как мир за пределами их спальни окончательно перестает существовать.

Это было их личное, безупречное

Идиллию разорвал безжалостный, хриплый звон будильника, который Ал всё-таки завел с вечера. Стрелки на стареньком циферблате неумолимо показывали половину восьмого.

Лера охнула, резко вырываясь из теплых объятий, и подскочила на кровати, путаясь в смятых простынях.

— Мы чудовищно опаздываем! — она в панике метнулась к стулу, на котором со вчерашнего вечера сиротливо висело ее платье. — Если я сорву утренний прогон с оркестром, Геннадий Эдуардович точно отправится в реанимацию, и спасать его придется уже тебе!

Ал лениво потянулся, закидывая руки за голову, и с откровенным, голодным удовольствием наблюдал, как балерина мечется по спальне. Ее обнаженная спина с идеальной, точеной линией позвоночника сводила с ума.

— Пусть скажет спасибо, что его первая прима вообще почтит этот храм искусства своим присутствием, — хрипловато, со сна отозвался хирург.

Он нехотя поднялся, накинул брюки и шагнул к ней. Лера как раз пыталась застегнуть непослушные крючки бюстгальтера, тихо чертыхаясь себе под нос. Ал мягко перехватил ее руки, убирая их в стороны, и его длинные, горячие пальцы скользнули по ее лопаткам. Он неспешно застегнул белье, но руки убирать не стал, плавно спускаясь к тонкой талии и привлекая девушку к себе, прижимаясь широкой грудью к ее спине.

— Ал, пусти… — Лера рвано выдохнула, откидывая голову ему на плечо. Вся ее паника начала стремительно таять под его уверенными, обжигающими прикосновениями. — Мне нужно краситься. И собирать сумку. Театр рухнет.

— Театр стоял двести лет и простоит еще полчаса, — бархатно прошептал он, оставляя влажную дорожку поцелуев на ее шее. Его руки скользнули ниже, поглаживая кружево белья. — А вот Третья городская больница вполне может подождать своего ведущего специалиста. Там сейчас всё равно планерка. Борис Ефимович пьет валерьянку и читает всем нотации. Скука смертная.

Лера тихо застонала, разворачиваясь в его руках. Ее темные глаза потемнели еще больше, зрачки расширились. Она обхватила его за шею, притягивая к себе для жадного, глубокого поцелуя. Отчаянная спешка смешалась с вспыхнувшим желанием, превращая сборы в настоящий пожар.

Ал сжал ее бедра, легко приподнимая и усаживая прямо на прохладный полированный край трюмо. Звякнули рассыпавшиеся шпильки.

— Ты невыносим, Змиенко, — прошептала она в самые губы, тяжело дыша и путаясь пальцами в его темных волосах. — Нас обоих уволят по статье за нарушение трудовой дисциплины.

— Я лично выпишу нам обоим больничный. Постельный режим. Строго по медицинским показаниям, — он усмехнулся, его губы скользнули по ее ключицам, заставляя девушку выгнуться навстречу.

Воздух в спальне стал густым и горячим. Забытый на кухне кофе угрожающе шипел, готовый сбежать из турки, а стрелки часов продолжали свой неумолимый бег.

Внезапно с улицы донесся резкий, протяжный гудок грузовика, пробившийся даже сквозь двойные рамы. Этот резкий звук из внешнего мира подействовал как ушат холодной воды.

Лера вздрогнула и, неимоверным усилием воли оторвавшись от Ала, спрыгнула с трюмо.

— Всё! Хватит! — она тяжело дышала, поправляя растрепавшиеся волосы, а на щеках горел яркий, совершенно не морозный румянец. — Если мы сейчас не остановимся, мы не выйдем из этой квартиры до вечера. А у меня премьера через пять дней!

Ал с сожалением выдохнул, проводя рукой по лицу, и криво усмехнулся, признавая поражение.

— Твоя взяла, балерина. Искусство требует жертв.

Сборы ускорились до предела, напоминая слаженный танец. Ал быстро влез в свежую, хрустящую рубашку, не глядя завязывая идеальный узел галстука. Лера в это время вихрем пронеслась по комнате, влезая в платье и собирая в сумку пуанты и термос.

На кухне они столкнулись у плиты. Ал спас сбегающий кофе, щедро плеснул обжигающий напиток в две чашки. Они выпили его стоя, обжигаясь, переглядываясь и не в силах сдержать улыбок. Между ними всё еще искрило так, что можно было зажечь спичку.

В прихожей хирург рывком накинул на плечи свое кашемировое пальто и помог Лере влезть в тяжелую зимнюю одежду. Уже открывая входную дверь, он прижал ее к косяку, быстро, но собственнически целуя в губы.

— Вечером я заберу тебя из театра, — его баритон звучал хрипло и обещающе. — И мы продолжим наш… консилиум.

— Ловлю на слове, доктор, — Лера лукаво блеснула глазами и первая шагнула за порог, в холодное, суетливое московское утро.

Морозный воздух обжег лицо, стоило Алу выйти из подъезда. Москва встречала утро понедельника густым снегопадом и деловитой суетой. Дворники ожесточенно скребли широкими лопатами по асфальту, а спешащие на работу люди кутались в тяжелые воротники, оставляя за собой облачка белого пара.

Черная «Волга» ждала своего хозяина у тротуара, припорошенная за ночь свежим снегом. Ал привычным жестом смахнул пушистую шапку с лобового стекла, открыл тугую дверцу и опустился на промерзшее кожаное сиденье.

Мотор завелся с пол-оборота, ответив сытым, ровным рокотом. Пока печка набирала силу, прогоняя по салону первые волны тепла, хирург потянулся к приборной панели. Его длинные пальцы крутнули блестящую ручку штатного приемника.

Раздался тихий щелчок, короткое шипение эфира, и салон наполнился знакомыми позывными радиостанции «Маяк». Следом зазвучал поставленный, до скрипа правильный голос диктора, вещающий о перевыполнении плана на металлургическом комбинате и надвигающемся антициклоне. Ал чуть поморщился и покрутил колесико настройки правее, уходя с официальной волны. Сквозь легкий треск пробился густой, бархатный баритон Муслима Магомаева, поющий о снеге и любви. Идеальный фон для такого утра.

Машина плавно тронулась с места, вливаясь в неспешный поток советских автомобилей на заснеженном Садовом кольце.

Ал вел «Волгу» расслабленно, одной рукой придерживая тонкий руль. В салоне пахло бензином, нагретым металлом и едва уловимым ароматом сладкой ванили, который Лера оставила на его пиджаке во время их сумасшедших утренних сборов. Хирург чуть заметно улыбнулся, вспоминая ее расширенные от желания глаза, сбивчивое дыхание и то, как отчаянно она цеплялась за его плечи. Это дикое, искрящее напряжение заряжало его энергией лучше любого, даже самого крепкого кофе.

Но чем ближе черная машина подъезжала к монументальному зданию Третьей городской больницы, тем стремительнее менялся взгляд доктора Змиенко.

Мягкая, домашняя поволока бесследно исчезала. В фиалковых глазах появлялась та самая ледяная, хирургическая сталь, перед которой трепетали и партийные боссы, и криминальные авторитеты. Он оставлял романтику и нежность за пределами кованой больничной ограды. Там, за тяжелыми дверями приемного покоя, не было места лирике. Там ждала кровь, чужой страх и его личная, азартная битва

Ал припарковал машину на служебной стоянке у главного входа, заглушил мотор и оборвал песню на полуслове. Он поправил воротник кашемирового пальто, взял с пассажирского сиденья кожаный портфель и уверенно шагнул навстречу новому рабочему дню.

Кабинет главного врача Третьей городской больницы встретил Ала тяжелым, спертым духом, в котором причудливо смешались запахи канцелярской пыли, свежей типографской краски утренней «Правды» и резкий, въедливый аромат корвалола.

Борис Ефимович сидел во главе длинного полированного стола, покрытого зеленым сукном, и нервно, ожесточенно протирал массивные роговые очки замшевой салфеткой. Под его воспаленными глазами залегли глубокие тени — судя по всему, выходные у начальства выдались крайне скверными.

По обе стороны от главврача, словно два монументальных, но изрядно потрепанных временем изваяния, восседали столпы местной медицины — профессора Коган и Давыдов. Эти мастодонты советской хирургии, увешанные регалиями и привыкшие работать строго по утвержденным Минздравом протоколам, смотрели на вошедшего Ала с плохо скрываемой смесью глухого раздражения и затаенного страха.

Ал неспешно закрыл за собой тяжелую дубовую дверь. На нем был безупречно выглаженный белоснежный халат, накинутый поверх дорогой импортной рубашки. Он прошел к столу и, проигнорировав приглашающий жест главврача сесть на свободный стул в ряду, вальяжно опустился в глубокое кожаное кресло у самого окна, закинув ногу на ногу.

— Доброе утро, коллеги, — баритон Змия прозвучал обволакивающе спокойно, резко контрастируя с наэлектризованной атмосферой кабинета. — Судя по вашим лицам, мы не план перевыполнения обсуждать собрались. Кого на этот раз не поделили с горздравом?

Борис Ефимович шумно выдохнул, водрузив очки на переносицу. Его пальцы заметно подрагивали, когда он пододвинул к центру стола пять пухлых картонных папок с историями болезни.

— Альфонсо Исаевич… выходные были просто катастрофическими, — начал главврач, и в его голосе явственно проступили извиняющиеся нотки. — По скорой и по спецлиниям поступили пятеро тяжелейших больных. От двоих уже открыто отказались в Первой Градской, сославшись на отсутствие мест. Еще троих привезли напрямую к нам по звонку сверху. Ситуация… критическая.

Профессор Коган, грузный мужчина с седой эспаньолкой, тяжело откашлялся и вступил в разговор, перебивая начальство:

— Ситуация не критическая, Альфонсо Исаевич. Она абсолютно безнадежная. Мы с Марком Яковлевичем изучили анамнез и снимки. Хирургическое вмешательство во всех пяти случаях нецелесообразно. Риск летальности на столе превышает девяносто процентов. Если мы возьмем их в операционную и они там останутся, отделение не просто лишат премии. Нас всех отправят под трибунал, учитывая статус некоторых… пациентов.

Ал чуть приподнял бровь. Он медленно достал из кармана халата помятую пачку «Винстона», вытащил сигарету и, не спрашивая разрешения, с сухим щелчком чиркнул бензиновой зажигалкой.

Профессора возмущенно переглянулись — курить в кабинете главврача строжайше запрещалось, но сделать замечание этому молодому, пугающе гениальному выскочке никто так и не решился. Сизый дым медленно поплыл к высокому потолку.

— Продолжайте, Марк Яковлевич, — Ал стряхнул пепел в хрустальную пепельницу, стоявшую на краю стола. — Огласите весь список тех, кого вы решили похоронить заживо ради красивой квартальной отчетности.

Лицо профессора Давыдова пошло красными пятнами от нанесенного оскорбления, но он сжал челюсти и потянулся к папкам, сухо, протокольным тоном зачитывая диагнозы:

— Первый. Солист филармонии. Множественные оскольчатые переломы гортанных хрящей после ДТП. Единственный выход по протоколу — экстренная трахеостомия с удалением связок. Жить будет, петь и говорить — никогда.

Второй. Слесарь с оборонного. Осколок станины в грудной клетке. Уперся в дугу аорты. Одно движение скальпелем — и массивное кровотечение, которое мы не остановим.

Третий. Врожденная патология кишечника с некрозом. Ребенок номенклатурного работника высшего звена. Мальчик неоперабелен в силу возраста и потери веса.

Четвертая. Женщина, двадцать шесть лет. Обширное внутреннее кровотечение по гинекологии. Мы предлагаем радикальную экстирпацию, чтобы спасти жизнь, но родственники угрожают судом.

И пятый… — профессор запнулся, бросив быстрый взгляд на бледного главврача. — Пятый в спецблоке. Сопровождение из комитета. Проглотил инородный предмет, капсулу с неизвестным химикатом. Капсула застряла у привратника желудка. Оперировать вслепую, не зная свойств вещества, — самоубийство для всей бригады.

Давыдов захлопнул последнюю папку и скрестил руки на груди, словно отгораживаясь от этих проблем.

— Вы понимаете, Альфонсо Исаевич? Это пять гарантированных трупов в нашей статистике. Мы настаиваем на консервативной поддерживающей терапии. Пусть природа… сама возьмет свое.

В кабинете повисла вязкая, тяжелая тишина. Было слышно лишь, как монотонно тикают большие настенные часы да как с улицы доносится приглушенный снегопадом гул машин.

Ал сделал последнюю, глубокую затяжку, затушил окурок и медленно поднялся из кресла. Он не спеша подошел к столу и одним уверенным, властным движением сгреб все пять картонных папок в свои большие ладони.

Фиалковые глаза хирурга смотрели на присутствующих светил медицины с таким нескрываемым, ледяным презрением, что Борис Ефимович невольно вжался в спинку своего стула.

— Вы не врачи, господа, — баритон Ала зазвучал тихо, но в нем лязгнула беспощадная сталь. — Вы бухгалтеры. Вы сидите здесь, протираете штаны на консилиумах и считаете проценты летальности, пока там, за стеной, пять человек ждут, что их спасут. Вы боитесь крови, боитесь начальства и боитесь брать на себя ответственность.

Профессор Коган попытался было вскочить, багровея от ярости:

— Да как вы смеете! Вы забываетесь, молодой человек!

— Сядьте! — рявкнул Змий так, что хрустальная пепельница на столе жалобно звякнула. Старый хирург тяжело рухнул обратно на стул, ошеломленный этой сокрушительной, животной силой, исходившей от Ала.

Ал перевел взгляд на главврача, и его голос снова стал обманчиво бархатным, отполированным до блеска.

— Борис Ефимович. Готовьте операционные. Все три, которые у нас есть. Отмените все плановые вмешательства на сегодня. Выделите мне в бригаду Катерину, двух лучших анестезиологов и двойной запас крови всех групп из хранилища.

— Альфонсо Исаевич… вы… вы берете их всех? Сразу? — пролепетал главврач, чувствуя, как по спине струится холодный пот. — Но это же… это безумие. Вы не выдержите такой нагрузки, это пятнадцать часов у стола минимум! А если кто-то из них…

— Если кто-то из них умрет, это будет на моей совести. А не на вашей бумажной статистике, — жестко оборвал его Ал, разворачиваясь к двери. — А теперь извините. У меня много работы, а вы отнимаете мое время.

Он вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. В душной приемной его уже ждали чужая боль и чужой страх, но внутри Ала закипал тот самый, ни с чем не сравнимый первобытный азарт. Он был один против всей системы, против пяти смертных приговоров,

Глава 19

Свет огромной бестеневой лампы безжалостно бил по глазам, выхватывая из стерильного полумрака операционной лишь кроваво-красный квадрат рабочего поля.

Ал стоял у стола, подняв вымытые по локоть руки, пока санитарка торопливо завязывала на его спине тесемки хрустящего, пахнущего автоклавом халата. Катенька, бледная, но предельно собранная, сноровисто натягивала на его длинные пальцы тонкие резиновые перчатки.

На столе лежал мужчина. Его шея представляла собой сплошное, пульсирующее багровое месиво — результат страшного удара о рулевую колонку «Москвича».

— Давление восемьдесят на пятьдесят, падает, — глухо доложил из-за ширмы Семен Маркович, седой анестезиолог с лицом уставшего бульдога. Он нервно качал черный резиновый мешок наркозного аппарата. — Альфонсо Исаевич, тут нечего собирать. Щитовидный хрящ раздроблен в крошку. Ставлю трубку, удаляем остатки связок и глушим кровотечение, иначе он у нас прямо сейчас на столе останется.

Ал подошел вплотную к пациенту. Его взгляд, холодный и абсолютно отрешенный от чужой паники, сканировал рану с точностью рентгеновского аппарата. В двадцать первом веке такую травму оперировали бы под микроскопом, используя лазер и тончайшие титановые нити. Здесь, в тысяча девятьсот семидесятом, у него был только кусок заточенной стали, допотопный шелк и собственный глазомер.

— Если вы поставите сюда трубку, Семен Маркович, вы навсегда лишите страну лучшего тенора, — баритон Ала прозвучал тихо, но под сводами операционной этот шепот ударил по ушам сильнее крика. — Катюша. Скальпель номер пятнадцать. Пинцет. И самый тонкий шелк, что у нас есть.

— Альфонсо Исаевич, но по протоколу горздрава… — попытался возмутиться анестезиолог.

— По протоколу вы сейчас следите за давлением и не дышите мне под руку, — ледяным тоном отрезал Змий. — Скальпель.

Холодная рифленая рукоятка легла в его ладонь. Ал склонился над столом.

С этой секунды время в операционной остановилось. Осталось только мерное шипение кислородного баллона и короткие, рубленые команды хирурга.

Ал работал с пугающей, нечеловеческой скоростью. То, что советская медицина считала кровавой кашей, не подлежащей восстановлению, его пальцы методично превращали обратно в сложный анатомический механизм. Он не резал — он раздвигал ткани с ювелирной точностью, находя в этом месиве уцелевшие пучки нервов и крошечные осколки гортанных хрящей.

Катенька не успевала моргать. Она подавала инструменты на чистой мышечной памяти, завороженно глядя, как длинные пальцы хирурга обычным, грубым зажимом составляют микроскопическую мозаику голосовых связок. Это противоречило всем законам хирургии, которым ее учили в медицинском училище.

— Отсос. Москит. Еще один, — Ал бросал слова не глядя, его фиалковые глаза потемнели от колоссального напряжения. На высоком лбу выступили крупные капли пота. Санитарка тут же промокнула их жесткой марлевой салфеткой, не смея издать ни звука.

— Давление девяносто на шестьдесят… держится, — в голосе старого анестезиолога прорезались нотки абсолютного, первобытного шока. Он смотрел на циферблаты приборов, не веря собственным глазам. — Кровопотеря останавливается.

— Игла. Шелк, — коротко скомандовал хирург.

Начался самый адский этап. Сшить разорванные голосовые связки так, чтобы на них не образовался грубый рубец, было практически невозможно без специальной оптики. Ал делал это вслепую, чувствуя натяжение нити подушечками пальцев сквозь тонкую резину перчаток. Каждое движение его кисти было выверено до доли миллиметра. Одно микроскопическое дрожание руки — и золотой голос филармонии превратится в хриплый, каркающий шепот инвалида.

Но руки Змия не дрожали. Они были идеальным, совершенным механизмом, безраздельно подчиненным стальной воле своего хозяина.

Спустя сорок минут непрерывного, изматывающего напряжения Ал сделал последний, закрепляющий узел и отложил иглодержатель. Металл со звонким стуком упал на лоток.

Хирург медленно выпрямился, разминая затекшие плечи.

В операционной висела звенящая, благоговейная тишина. Анатомия гортани была восстановлена с пугающей безупречностью. Кровотечение полностью прекратилось.

— Дышит сам. Связки целы, — глухо констатировал Ал, отступая от стола. Он стянул окровавленные перчатки и брезгливо бросил их в эмалированный таз. — Шейте кожу и фасции, Катерина. Косметическим швом, как я показывал. Пациент человек публичный, ему шрамы от уха до уха ни к чему.

— Сделаю, Альфонсо Исаевич, — голос медсестры дрожал от пережитого катарсиса, в глазах стояли слезы восхищения.

Семен Маркович смотрел на молодого хирурга так, словно перед ним только что расступилось Красное море. Старый врач стянул шапочку, обнажив лысину, покрытую испариной.

— Вы… вы ведь понимаете, что это невозможно? То, что вы сейчас сделали руками… об этом диссертации в Академии наук писать надо.

— Пишите, Семен Маркович, дарю тему, — Ал криво, устало усмехнулся, уже направляясь к массивным дверям. Его глаза лихорадочно блестели — первая победа над смертью в эту смену только разожгла его адреналиновый голод. — А мне некогда. Готовьте вторую операционную. У нас на очереди слесарь со стальным сюрпризом в груди. И велите санитарам шевелиться, его время уходит с каждой минутой.

Вторая операционная встретила Ала густым, металлическим запахом свежей крови, перемешанным с едкой гарью машинного масла.

На столе лежал крупный, мускулистый мужчина в изодраной, пропитанной мазутом робе. Его грудная клетка представляла собой страшное, неестественно вздымающееся месиво. В самом центре зияющей раны, зловеще поблескивая под лучами бестеневых ламп, торчал зазубренный, тяжелый осколок стальной станины.

— Альфонсо Исаевич! — голос молодого анестезиолога Вадима срывался на истеричный фальцет. Парень отчаянно качал дыхательный мешок, с ужасом глядя на тонометр. — Снимки абсолютно слепые! Больной метался в приемном, рентгенолог ничего не смог сфокусировать. Осколок ушел глубоко в средостение. Он пульсирует в такт сердцу! Каждое сокращение — это доли миллиметра до разрыва дуги аорты!

Ал, на ходу натягивая свежие перчатки, бросил короткий, холодный взгляд на мокрый квадрат рентгеновского снимка, прилепленный к светящемуся экрану негатоскопа. Темное, размытое пятно. Бесполезный кусок пластика.

Он подошел вплотную к столу. Осколок действительно мелко подрагивал, передавая бешеный, сорванный ритм умирающего сердца.

— Катерина. Широкий скальпель. Реберный расширитель Фарабефа. Живо, — голос Змия упал до глухого, вибрирующего рыка, который не терпел никаких возражений.

— Вы же вскроете ему грудину вслепую! — Вадим покрылся мертвенной бледностью. — Если вы сейчас сдвинете металл хоть на миллиметр в сторону, хлынет фонтан! Мы не успеем влить даже стакан плазмы, он истечет кровью за десять секунд прямо у вас под руками! Оставьте его!

— Я сказал — заткнись и держи давление, — ледяная сталь в баритоне Ала пригвоздила анестезиолога к месту лучше любых цепей. — Если ты сейчас не заткнешься, я вышвырну тебя в коридор и буду качать наркоз сам.

Скальпель

Ал не стал брать инструменты. Обычные стальные щипцы не давали нужной чувствительности. Он медленно опустил длинные пальцы прямо в пульсирующую, залитую горячей кровью рану.

Хирург прикрыл глаза, полностью отключаясь от паникующего анестезиолога, от писка приборов и яркого света. Сейчас он видел руками. Его пальцы, обладающие феноменальной, нечеловеческой тактильной памятью из будущего, скользнули по холодному металлу, изучая его неровные, рваные края.

Осколок лежал чудовищно плохо. Острая, как бритва, грань упиралась прямо в напряженную, тугую стенку аорты. Еще пара сильных ударов сердца — и металл пропорет главный сосуд.

Ал почувствовал этот мощный, ритмичный толчок крови под кончиками своих пальцев. Одно неверное движение — и в лицо ударит красный гейзер высотой до потолка.

— Катя, — произнес он очень тихо, не открывая глаз. — Сосудистый зажим Дебейки. И самую тонкую атравматику. Вложи мне в левую руку и не смей дышать.

Медсестра, бледная как мел, бесшумно вложила прохладную рукоять зажима в его раскрытую ладонь.

В операционной повисла густая, звенящая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться.

Ал сделал глубокий вдох, задерживая дыхание. Он должен был вытащить этот стальной клин одним идеальным, выверенным рывком. Точно по траектории входа, не смещая ни на микрон. А затем, за долю секунды, успеть перехватить крошечный надрыв сосуда, который неизбежно образуется при извлечении.

Его мозг просчитал векторы, скорость и силу. Времени на сомнения не оставалось.

Пальцы правой руки сомкнулись на скользком металле мертвой хваткой.

Рывок.

Осколок со звонким, тяжелым лязгом полетел в металлический таз, отброшенный в сторону. В ту же микросекунду из глубины раны вырвалась тонкая, алая струйка, но Ал уже был там. Его левая рука, вооруженная зажимом, с невероятной, змеиной скоростью щелкнула на поврежденном участке аорты, намертво перекрывая пробоину.

Фонтана не случилось. Кровотечение было остановлено в зародыше.

Ал тяжело, хрипло выдохнул, открывая глаза. По его виску катилась крупная капля пота, щипая глаз, но он даже не моргнул.

— Шей, Катерина, — голос хирурга был глухим и бесконечно уставшим. Он передал ей в руки иглодержатель, продолжая жестко фиксировать зажим. — Два шва. И мы закончили.

Вадим за наркозным аппаратом медленно сполз по стене, оседая на корточки. Его колотило крупной дрожью.

— Давление… сто на семьдесят, — пролепетал он пересохшими губами, глядя на ровно вздымающуюся грудь рабочего. — Господи боже мой… Вы… вы это сделали. Вытащили.

Ал ничего не ответил. Он молча дождался, пока медсестра наложит последние стежки, убрал зажим и убедился, что сосуд абсолютно герметичен. Очередная невыполнимая задача была решена. Человек будет жить.

Хирург выпрямился, стянул залитые кровью по самые локти перчатки и, бросив их в урну, молча направился к выходу из операционной. Адреналин медленно отпускал, оставляя после себя сосущую пустоту в груди и тупую боль в напряженных мышцах. Ему срочно нужно было курить.

Лестничная клетка между операционным блоком и общим отделением встретила Ала пронизывающим сквозняком и гулким, одиноким эхом. Он с силой толкнул плечом тяжелую дверь, отсекая запахи карболки и чужого страха, и подошел к высокому окну.

Деревянная, рассохшаяся рама поддалась с натужным скрипом, впуская внутрь ледяной, отрезвляющий воздух московской зимы и приглушенный шум Садового кольца.

Хирург тяжело опустился на широкий каменный подоконник. Пальцы, только что вытащившие человека с того света, сейчас предательски, мелко подрагивали, когда он доставал из пачки сигарету. Это был неизбежный физиологический откат. Адреналин, державший его в состоянии абсолютной, сверхчеловеческой концентрации, стремительно уходил, оставляя после себя сосущую пустоту и свинцовую тяжесть в мышцах.

Зажигалка чиркнула лишь со второго раза. Ал глубоко затянулся, прикрыв глаза и прислонившись затылком к промерзшему стеклу.

Дверь на площадку тихонько скрипнула.

Ал не открыл глаз, безошибочно узнавая легкие, почти невесомые шаги Катеньки. Девушка подошла ближе. В руках она бережно, обхватив двумя ладонями, держала большую эмалированную кружку со сколотым краем, над которой поднимался густой, ароматный пар.

— Выпейте, Альфонсо Исаевич. Сладкий, как вы любите, — ее голос звучал непривычно тихо, почти благоговейно.

Змий открыл глаза, забрал горячую кружку и сделал большой глоток. Обжигающе крепкий, приторный чай мгновенно прояснил мысли, возвращая тепло в озябшее тело.

— Спасибо, Катюша, — он слабо, уголком губ улыбнулся медсестре. — Ты сегодня работала за троих. Без твоей реакции я бы там этого слесаря потерял.

Девушка покачала головой, присаживаясь на край подоконника рядом с ним. Ее лицо казалось совсем бледным в тусклом свете больничных ламп.

— Это не я, Альфонсо Исаевич. Это вы… то, что вы делаете. Этого нет ни в одном учебнике, — Катенька посмотрела на свои руки, словно всё еще видела на них чужую кровь. — Я смотрела на Давыдова на планерке. Он ведь искренне верил, что оперировать нельзя. Он не со зла их приговорил, он просто… не умеет иначе. Откуда вы знаете, как надо? Как вы не боитесь идти против всех правил?

Ал молча смотрел на сизый дым сигареты, уплывающий в открытую форточку. Этот вопрос задавали ему многие, но ответить на него честно он не мог никому в этом времени.

— Знаешь, что самое тяжелое в нашей профессии, Катя? — баритон хирурга зазвучал глухо, пропитанный горькой, вековой усталостью. — Не стоять по двенадцать часов у стола. И не запах крови. Самое страшное — это видеть предел. Видеть потолок этих почтенных профессоров, которые заучили старые догмы и боятся сделать шаг в сторону.

Он затянулся и стряхнул пепел в жестяную банку на подоконнике.

— Я смотрю на них и понимаю, что они режут людей тупыми инструментами своих заблуждений. И я не могу им объяснить, как нужно на самом деле. У меня нет для них… правильных слов, — Ал чуть прищурился, глядя на кружащийся за окном снег. — Это как знать язык, на котором больше никто в этом огромном мире не говорит. Ты кричишь им, что есть другой путь, а они смотрят на тебя как на безумца и тычут в лицо своими методичками горздрава. Это чертовски одиноко, Катюша. Быть на десять шагов впереди тех, кто решает, кому жить, а кому умирать.

В повисшей тишине было слышно только гудение старой батареи отопления. Катенька смотрела на профиль хирурга, понимая, что за этой стальной, непробиваемой броней скрывается колоссальная, разрывающая изнутри ноша. Она не знала его главной тайны, не понимала всей глубины пропасти между его знаниями и их реальностью, но она чувствовала его боль.

Робким, почти детским жестом медсестра коснулась рукава его белого

— Я не знаю, на каком языке вы говорите с профессорами, Альфонсо Исаевич, — тихо, но очень твердо произнесла она. — Но здесь, в операционной… ваши руки говорят на языке жизни. И этот язык понимаю не только я. Его понимают пациенты, которые завтра откроют глаза. И это важнее любых методичек. Вы не один. Пока я в вашей бригаде, я буду подавать вам инструменты даже с закрытыми глазами, если вы так скажете.

Ал перевел взгляд на девушку. В ее больших, серьезных глазах светилась такая фанатичная, абсолютная преданность, что горький ком в его горле внезапно растворился. Змий усмехнулся — на этот раз тепло и искренне. Он допил чай одним глотком и решительно раздавил окурок.

— Ловлю на слове, — он спрыгнул с подоконника, мгновенно сбрасывая с себя философскую меланхолию. Мышцы снова налились знакомой, хищной пружинистой силой. — Идем. У нас там, кажется, назревает правительственный скандал.

Из-за тяжелой двери отделения в этот момент донесся раскатистый, полный начальственного гнева мужской крик, сопровождаемый топотом нескольких пар ног по линолеуму. Кто-то очень важный и очень злой требовал немедленно подать ему главного врача и всю профессуру клиники.

Ал с силой толкнул двустворчатые двери, отделявшие лестничную клетку от длинного больничного коридора.

Здесь творился настоящий хаос. У дверей детской реанимации, багровея от ярости, распинался тучный, властный мужчина в распахнутом дорогом дубленном пальто и каракулевой шапке, сдвинутой на затылок. Двое крепких парней в одинаковых серых костюмах — несомненно, личная охрана — стояли чуть поодаль, напряженно сканируя взглядами персонал.

У стены, вжав голову в плечи и непрерывно вытирая пот со лба скомканным платком, стоял Борис Ефимович.

— Я вас всех сгною! В лагерную пыль сотру! — раскатистый бас номенклатурного работника эхом отскакивал от выкрашенных стен. — Мой внук там синеет, а вы мне лепетите про какие-то протоколы и консилиумы⁈ Вызывайте светил, поднимайте вертолеты, делайте что хотите! Если с головы моего Павлика упадет хоть один волос, вы завтра же пойдете лес валить на Колыме!

— Товарищ Захаров, поймите… мальчику всего полтора года, — блеял главврач. — Обширный некроз тонкого кишечника. Он неоперабелен. Наркоз в таком состоянии…

— Заткнись! — рявкнул функционер, хватая Бориса Ефимовича за грудки.

— Уберите руки, — голос Ала разрезал этот истеричный гвалт подобно удару хлыста.

Хирург неспешным, хищным шагом подошел к этой живописной группе. Он остановился в полуметре от Захарова, засунув руки в карманы белого халата. Взгляд его фиалковых глаз был тяжелым, как гранитная плита.

Партийный босс от неожиданности отпустил главврача и медленно, смерив высокого, наглого врача уничтожающим взглядом, процедил:

— Ты еще кто такой? Тебе жить надоело, щенок?

— Я тот, кто сейчас пойдет и вытащит вашего внука с того света, — ледяным, обволакивающим тоном ответил Ал, не дрогнув ни единым мускулом лица. — Но при двух условиях. Первое — ваши цепные псы сейчас же выходят за периметр отделения. Они натащили грязи в чистую зону. И второе — вы садитесь на эту скамейку, закрываете рот и не произносите ни звука, пока я не вернусь.

Захаров задохнулся от возмущения. Его лицо пошло красными пятнами.

— Да ты хоть знаешь, с кем разговариваешь⁈ Я член ЦК! Я тебя…

— А мне плевать, — Ал сделал полшага вперед, вторгаясь в личное пространство чиновника, и навис над ним. — Вы можете быть хоть самим генсеком, товарищ Захаров. Но здесь, за этими дверями — моя территория. Ваш внук сейчас умирает от сепсиса, счет идет на минуты. Вы хотите качать права и размахивать корочкой? Пожалуйста. Но тогда мальчик умрет. Выбор за вами.

Функционер встретился взглядом с этим жутким, пробирающим до костей спокойствием в глазах хирурга. И вся его партийная спесь, вся власть и неприкосновенность вдруг сдулись, как проколотый воздушный шар. Перед ним стоял не заискивающий советский врач, а абсолютный хозяин положения.

Захаров судорожно сглотнул, его плечи поникли. Он коротко кивнул своим охранникам. Те беззвучно развернулись и покинули коридор.

— Спаси его, — хрипло, умоляюще выдавил из себя чиновник, внезапно превратившись в обычного, до смерти напуганного деда. — Умоляю…

Ал лишь коротко кивнул и толкнул дверь реанимации. Катенька, всё это время тенью стоявшая за его спиной, пулей юркнула следом.

Операционная встретила их писком кардиомонитора, который выдавал слабую, нитевидную кривую. На огромном, холодном столе лежал крошечный, почти прозрачный мальчик. На фоне массивных хирургических ламп и металлических подставок он казался пугающе хрупким, словно сломанная фарфоровая кукла.

— Наркоз дан. Он на грани, Альфонсо Исаевич, — тихо доложила дежурная врач-педиатр, с отчаянием глядя на синеватые губы ребенка.

Ал подошел к столу. Вся его жесткость и властность, которую он только что демонстрировал в коридоре, исчезла без следа. Его огромные, сильные руки, только что играючи вытащившие стальной клин из груди взрослого мужика, теперь двигались с немыслимой, трепетной осторожностью.

Скальпель мягко скользнул по натянутой детской коже.

Внутри всё было очень плохо. Почерневшая, омертвевшая петля кишечника отравляла маленький организм, выбрасывая в кровь смертельные токсины. Детская хирургия не прощала даже микроскопических ошибок — ткани расползались под инструментами, как мокрая бумага.

— Москит. Самый маленький, что у нас есть, — Ал почти не разжимал губ. Он оперировал на задержке дыхания.

Он методично, миллиметр за миллиметром отсекал некроз. Каждое наложение шва на крошечные, толщиной со спичку сосуды требовало нечеловеческого напряжения глаз и абсолютной твердости рук. Катенька подавала инструменты с такой скоростью, что ее движения сливались в сплошное размытое пятно. Она понимала Змия без слов, по одному лишь движению его бровей.

Время растянулось в вязкую, бесконечную резину. Писк монитора то срывался в тревожную трель, заставляя сердца всей бригады замирать от ужаса, то снова выравнивался, подчиняясь воле хирурга, который упрямо вырывал эту крошечную жизнь из костлявых лап.

Спустя три бесконечных часа Ал затянул последний, микроскопический узелок и отложил пинцет.

Он осторожно, кончиками пальцев проверил анастомоз. Розовый, здоровый цвет начал медленно, но верно возвращаться к сшитым тканям кишечника. Кровообращение восстановилось.

— Жить будет. Зашивайте, — глухо выдохнул Ал, отступая на шаг и прикрывая глаза ладонью. Его халат был насквозь мокрым от пота.

Когда хирург вышел в коридор, Захаров так и сидел на жесткой банкетке. Чиновник скомкал свою дорогую шапку в руках, бездумно глядя в пол. Услышав скрип двери, он вскинул голову. По его изрезанному морщинами лицу текли слезы.

— Товарищ Захаров, — Ал стянул хирургическую шапочку, устало прислонившись к стене. — Ваш внук стабилен. Омертвевший

Партийный босс подскочил с места, бросился к Алу и, не помня себя от счастья и пережитого ужаса, схватил его за руки, крепко, до хруста пожимая длинные пальцы хирурга.

— Спасибо… спасибо тебе, сынок. Проси что хочешь. Квартиру, машину, должность… Я всё для тебя сделаю. Всю жизнь за тебя молиться буду!

Ал мягко, но непреклонно высвободил свои руки. Он посмотрел на функционера со снисходительной, усталой полуулыбкой.

— Мне не нужна должность, товарищ Захаров. Просто в следующий раз, когда вам принесут на подпись документы о выделении нового оборудования для нашей больницы, не заворачивайте их в долгий ящик. Идет?

Захаров часто-часто закивал, не в силах вымолвить больше ни слова из-за сжавшего горло спазма.

Ал оставил его стоять в коридоре и тяжелым шагом направился в ординаторскую. Третья битва была выиграна, но впереди его ждала операционная гинекологии, где старая гвардия готовилась искалечить молодую женщину.

Глава 20

Тяжелые двустворчатые двери гинекологического оперблока поддались с глухим стуком. Ал вошел в предоперационную ровно в тот момент, когда санитарка уже завязывала тесемки халата на необъятной спине профессора Когана.

Через широкое смотровое окно было отлично видно залитую безжалостным светом операционную. На столе лежала молодая, смертельно бледная женщина. Искусственная вентиляция легких с шипением качала ее грудную клетку. Кардиомонитор выдавал частый, срывающийся ритм — тахикардия на фоне массивной кровопотери.

— Марк Яковлевич, — голос Ала, холодный и острый, как медицинская сталь, заставил старого профессора вздрогнуть. — Насколько я помню, вы собирались лечить ее консервативно?

Коган обернулся, багровея над маской.

— Альфонсо Исаевич! Это уже не ваше дело. Открылось профузное внутреннее кровотечение. Давление падает. Мы идем на экстренную лапаротомию и радикальную экстирпацию матки с придатками. Это единственный протокольный способ спасти жизнь!

Ал в два шага пересек кафельную комнату, сорвал с крючка чистый халат и бросил его подоспевшей Катеньке.

— Вы идете выпотрошить двадцатишестилетнюю девчонку, Марк Яковлевич, — процедил Змий, намыливая руки над раковиной жесткой щеткой. — Вы собираетесь превратить ее в бесплодного инвалида только потому, что не умеете шить сосуды малого таза.

— Да как вы смеете! — задохнулся Коган. Его эспаньолка затряслась от возмущения. — Разрыв трубы и повреждение маточной артерии! Там кровавое озеро, Змиенко! Если мы будем возиться с пластикой, она умрет от геморрагического шока! Я не позволю вам рисковать пациенткой ради ваших амбиций!

— А я не позволю вам калечить ее ради вашего старческого страха, — Ал брезгливо стряхнул пену с рук. Его глаза потемнели, превратившись в две бездонные воронки. — Пошли вон от стола, профессор. Оба.

Змий плечом толкнул маятниковую дверь и вошел в операционную.

Коган и его ассистент замерли у стола, парализованные этой чудовищной, сокрушительной наглостью. В советской иерархии такие выходки были немыслимы, но перед ними стоял человек, который сегодня уже трижды переписал законы медицины.

Ал властно оттеснил старого хирурга бедром.

— Давление? — бросил он анестезиологу, не глядя на онемевшего Когана.

— Семьдесят на сорок, капаем плазму, — пискнула молоденькая врач-ординатор, с ужасом переводя взгляд с одного хирурга на другого.

— Катя. Широкий доступ. Быстро, — скомандовал Ал.

Его руки запорхали над столом с пугающей, гипнотической скоростью. Разрез, разведение краев раны, введение зеркал. Брюшная полость действительно была заполнена темной венозной кровью. Обычный хирург в такой ситуации вслепую наложил бы мощные клеммы на все связки и отсек орган целиком. Это было быстро. Это было надежно. И это ломало женщине всю оставшуюся жизнь.

Но Ал не был обычным хирургом.

— Отсос на максимум! Дай мне поле! — рявкнул он. Уровень крови начал стремительно падать, обнажая разорванные ткани. — Зажимы. Два длинных москита.

Его длинные, чуткие пальцы нырнули в скользкую, пульсирующую глубину. Ал работал без оптики, полагаясь на колоссальное пространственное чутье. Он нашел надорванную маточную артерию — источник катастрофы — и двумя неуловимыми, змеиными движениями наложил зажимы по обе стороны от разрыва.

Кровотечение остановилось мгновенно. Словно кто-то повернул вентиль.

В операционной повисла мертвая, звенящая тишина. Коган, тяжело дыша, навис над плечом Ала, не в силах поверить своим глазам. Найти сократившийся, залитый кровью сосуд в такой каше за пятнадцать секунд было физически невозможно.

— Атравматика. Три ноля, — тихо произнес Ал, протягивая руку. Катенька вложила в нее иглодержатель с заправленной тончайшей нитью.

И началось ювелирное искусство. Там, где старая школа предлагала топор, Ал использовал скальпель реставратора. Он методично, стежок за стежком, сшивал разорванную артерию, восстанавливая кровоток. Затем перешел к тканям самой матки, ушивая повреждения многослойным, анатомически безупречным швом. Никаких грубых рубцов. Никакого удаления.

Каждое движение его иглы было пощечиной всей консервативной системе, стоящей у него за спиной.

— Давление девяносто на шестьдесят. Стабильное, — сдавленно доложила ординатор.

Спустя сорок минут Ал затянул последний узел. Он снял зажимы. Сосуды пульсировали ровно, ткани были розовыми и живыми. Орган был полностью спасен, репродуктивная функция сохранена.

Хирург выпрямился, с хрустом разминая затекшую шею. Он медленно повернулся к бледному, покрытому испариной Когану.

— Вот так выглядит хирургия, Марк Яковлевич, — баритон Ала звучал убийственно тихо, проникая под самую кожу. — Ваша задача — не просто не дать человеку умереть. Ваша задача — вернуть ему жизнь. Во всей ее полноте. Эта девочка еще родит троих, если захочет. А если бы я опоздал на пять минут, она бы до конца дней глотала гормоны и плакала в подушку из-за того, что какой-то профессор решил подстраховаться.

Коган промолчал. Ему нечего было возразить. Вся его многолетняя практика, все его монографии только что рассыпались в прах перед мастерством этого дьявольски талантливого наглеца.

Ал стянул перчатки, бросил их на окровавленный лоток и направился к выходу.

Его смена всё еще не закончилась. Адреналин, разгонявший кровь по венам, требовал финального, самого мощного аккорда. В закрытом крыле больницы, за тяжелыми стальными дверями спецблока, его уже ждали люди в одинаковых серых костюмах и пациент без имени, чья жизнь висела на волоске из-за крошечной стеклянной капсулы с ядом.

Алу предстояло сыграть в русскую рулетку с комитетом государственной безопасности, и он предвкушал эту партию с холодной, расчетливой яростью.

Тяжелые стальные двери спецблока на первом этаже всегда казались Алу чужеродным элементом в здании, предназначенном для спасения жизней. Здесь пахло не лекарствами, а казенной мастикой, оружейной смазкой и глухим, липким страхом.

Возле входа в операционную переминались с ноги

Увидев приближающегося хирурга, он неспешно затушил папиросу о край урны и шагнул наперерез.

— Доктор Змиенко, — голос человека из комитета был бесцветным и ровным, как гудение трансформаторной будки. — Майор госбезопасности Светлов. Ситуация предельно ясна. Объект проглотил стеклянную ампулу. Предположительно — цианид или сложный нейротоксин. Ампула застряла в пилорическом отделе желудка. Ваша задача — извлечь ее целой. Если стекло треснет, объект умрет за три секунды, а мы с вами, скорее всего, надышимся парами и ляжем рядом.

Ал остановился, глядя на майора сверху вниз. Он чертовски устал. Мышцы спины горели огнем после четырех изматывающих операций подряд, а теперь этот невзрачный человек в сером костюме пытался читать ему лекции по токсикологии.

— Вы закончили вводную, майор? — баритон хирурга прозвучал с откровенной, ядовитой насмешкой. — А теперь слушайте меня. Вы переодеваетесь в стерильное, заходите со мной и берете в руки герметичный контейнер. Вы будете стоять там, где я скажу, и дышать только по моей команде. Если вы или ваши мальчики издадут хоть звук под руку — я вырежу эту ампулу вместе с желудком и швырну ее вам в лицо. Правила понятны?

Светлов едва заметно сузил блеклые глаза. Наглость этого столичного пижона переходила все мыслимые границы, но выбора у майора не было. Объект был нужен живым.

— Понятно, доктор. Делайте свою работу.

Спустя десять минут Ал снова стоял у операционного стола. Это был его пятый заход за сутки. Катенька, державшаяся исключительно на силе воли и безграничной вере в своего хирурга, стояла напротив, приготовив лоток с инструментами. Майор Светлов, нелепо выглядевший в мешковатом белом халате и марлевой повязке, замер у изголовья пациента со стальным контейнером в руках.

На столе лежал ничем не примечательный мужчина средних лет. Он находился в глубоком медикаментозном сне.

— Релаксанты на максимум, — коротко бросил Ал анестезиологу. — Мне нужна абсолютно расслабленная гладкая мускулатура. Если желудок сейчас спазмируется, он сам раздавит эту стекляшку.

Скальпель рассек кожу и мышцы живота. Ал работал сосредоточенно, но движения стали чуть медленнее, вкрадчивее. Он развел края раны, обнажая розоватый, пульсирующий мешок желудка.

Змий аккуратно ощупал плотную мышечную стенку. Там, у самого выхода в двенадцатиперстную кишку, пальцы нащупали твердое, инородное уплотнение. Капсула. Размером чуть больше фаланги мизинца. Стенки желудка плотно обхватили ее, словно пытаясь переварить этот смертоносный секрет.

— Катя. Никаких металлических зажимов. Только влажные марлевые тупферы, — голос Ала упал до еле слышного шепота. В операционной повисла такая густая, осязаемая тишина, что было слышно, как гудит спираль в лампе накаливания.

Любой железный пинцет мог скользнуть по стеклу или сжать его слишком сильно. Хрупкая оболочка не выдержала бы грубого давления хирургической стали.

Ал сделал ювелирный, крошечный надрез на стенке желудка — ровно над тем местом, где пряталась капсула. В ране показался блестящий, гладкий бок ампулы.

Хирург не стал брать инструменты. Он знал, что сейчас только живая человеческая плоть обладает достаточной чувствительностью. Ал медленно, по миллиметру, погрузил два пальца правой руки в разрез.

Он почувствовал гладкую, холодную поверхность. Капсула была скользкой от желудочного сока. Одно неверное движение, малейший рывок — и стекло хрустнет. Майор Светлов перестал дышать, его водянистые глаза неотрывно следили за руками врача.

Ал прикрыл глаза. Его пальцы превратились в сверхточный манипулятор. Он чуть надавил на стенку желудка свободной рукой, заставляя мышцу вытолкнуть инородный предмет наружу, а двумя пальцами правой руки мягко, без малейшего нажима, перехватил скользкое стекло.

Секунда. Вторая. Третья.

Длинные пальцы хирурга медленно поднялись над операционным полем. В свете бестеневой лампы зловеще блеснула прозрачная ампула, до половины заполненная мутной желтоватой жидкостью.

Светлов тут же подставил раскрытый стальной контейнер с толстыми стенками. Ал разжал пальцы. Капсула мягко упала на ватную подушку на дне цилиндра. Майор мгновенно захлопнул крышку и с силой закрутил резьбу, намертво запечатывая смерть внутри.

По операционной пронесся коллективный, тяжелый вздох облегчения. Анестезиолог шумно вытер пот со лба. Катенька прикрыла глаза, едва держась на ногах.

Ал взял иглодержатель и начал методично, ровными стежками ушивать стенку желудка. Его лицо ничего не выражало. Змий просто заканчивал свою работу.

— Снимаю шляпу, доктор, — глухо произнес Светлов, прижимая контейнер к груди. В его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Комитет не забудет вашу услугу. Если вам когда-нибудь понадобится… помощь в решении нестандартных вопросов…

— Убирайтесь из моей операционной, майор, — не поднимая глаз от раны, устало, но жестко перебил его Ал. — И заберите своего шпиона, как только он придет в себя. Чтобы духу вашего в моем отделении не было.

Светлов молча кивнул, развернулся на каблуках и покинул помещение.

Когда последний шов был наложен, Ал стянул перчатки. Руки тряслись так сильно, что он с трудом смог развязать тесемки маски на затылке. Это был абсолютный, физический предел. Пять невозможных операций. Пять вырванных у смерти жизней за одну смену.

Вышел в пустой, гудящий тишиной коридор. За окнами уже стемнело, Москва зажгла желтые огни вечерних фонарей. Снегопад превратился в настоящую метель.

Ал медленно, тяжело ступая, пошел по направлению к лестнице. В его левом кармане лежали пять заполненных, подписанных его размашистым почерком историй болезни. Ему оставалось сделать только одно дело, прежде чем он сможет наконец-то услышать голос своей рыжей примы и провалиться в спасительный сон.

Молча направился прямо к дубовым дверям кабинета главного врача, чтобы поставить финальную, жирную точку в этой долгой войне с системой.

Дверь в кабинет главврача поддалась без стука.

Борис Ефимович сидел за своим массивным столом, освещенным лишь тусклым зеленым светом настольной лампы. В хрустальной пепельнице дымилась забытая папироса, а сам руководитель клиники бездумно смотрел в темноту за окном, словно ожидая неминуемого расстрела. Профессоров в кабинете уже не было — видимо, старая гвардия предпочла ретироваться, чтобы не попасть под горячую руку партийного руководства.

Услышав шаги, главврач вздрогнул и поднял воспаленные, красные от бессонницы глаза.

Ал молча подошел к столу. Пять пухлых картонных папок с глухим, веским стуком легли на зеленое сукно прямо перед носом начальства.

— Все пятеро стабильны, — ровным, сухим голосом произнес Змий. В его тоне не было ни хвастовства, ни торжества — только констатация факта. — Певец будет петь. Слесарь вернется к станку. Ребенок Захарова переведен в общую реанимацию под наблюдение,

Борис Ефимович задрожал. Он судорожно придвинул к себе верхнюю историю болезни, потом вторую. Он вчитывался в размашистый почерк хирурга, и его лицо на глазах меняло цвет от пепельно-серого до пунцового. По всем законам медицинской науки написанное было чистым, абсолютным абсурдом. Но круглые печати стояли, а подписи дежурных анестезиологов подтверждали каждое слово.

— Альфонсо Исаевич… — выдохнул главврач, стягивая с носа очки. В его глазах стояли настоящие слезы колоссального нервного истощения и внезапного, ослепительного благоговения. — Вы… вы сотворили чудо. Это же статьи в международных журналах… Горздрав… да нас всех наградят!

— Оставьте награды себе и профессору Когану, — баритон Ала лязгнул холодным металлом. Он оперся костяшками длинных пальцев о стол, нависая над руководителем. — А теперь слушайте мои условия, Борис Ефимович. С завтрашнего дня я формирую свою личную хирургическую бригаду. Катерина переходит ко мне старшей операционной сестрой с двойным окладом. Мне отдают всё левое крыло на третьем этаже. И никто — ни вы, ни ваши заслуженные профессора — не смеет соваться туда со своими советами, консилиумами и министерскими протоколами. Я сам решаю, кого, когда и как резать.

Главврач попытался было открыть рот, чтобы привычно сказать что-то о штатном расписании, субординации и правилах, но наткнулся на тяжелый, свинцовый взгляд фиалковых глаз и поперхнулся словами. Этот невероятный, пугающий человек только что спас его кресло, свободу, а возможно, и жизнь. У него был полный, безоговорочный карт-бланш.

— Как скажете, Альфонсо Исаевич, — покорно, почти шепотом согласился Борис Ефимович, вытирая лоб платком. — Все бумаги я подпишу с утра. Выделим вам крыло. Идите отдыхать. Вы заслужили.

Ал удовлетворенно кивнул и вышел в коридор. Война с местной бюрократией была выиграна всухую. Больше никто не посмеет стоять у него над душой.

Он неспешно дошел до своей ординаторской. В маленькой комнате было темно и прохладно. Змий стянул через голову халат, пропитанный потом, запахами крови и медикаментов, швырнул его в бельевую корзину и подошел к раковине.

Ледяная вода обожгла разгоряченное лицо, смывая напряжение этого безумного марафона. Он долго, с наслаждением вытирал кожу жестким вафельным полотенцем, чувствуя, как постепенно возвращается в реальный мир. Сердцебиение успокаивалось, адреналиновый пожар в венах угасал.

Хирург сел на край потертого кожаного дивана, придвинул к себе тяжелый черный телефонный аппарат и снял карболитовую трубку. Палец быстро, по памяти прокрутил диск, набирая номер служебного входа театра.

Сквозь треск коммутатора послышались долгие гудки, а затем недовольный, старческий голос вахтера.

— Позовите Валерию. Из второго репетиционного зала, — властно велел Ал.

Пришлось подождать несколько долгих минут, слушая фоновый шум закулисья: обрывки фортепианных аккордов, чьи-то голоса и стук каблуков по деревянному полу. Наконец в трубке раздалось сбивчивое, прерывистое дыхание, а затем — тот самый родной, глубокий голос, от которого у Ала мгновенно расслабились натянутые как струны нервы.

— Ал? Что-то случилось?

— Случилось, звезда моя, — он улыбнулся в темноту, свободно откидываясь на спинку дивана. Его голос зазвучал невероятно тепло и нежно, разом стирая все следы холодной хирургической жесткости. — Я только что закончил. Устал как собака, но победил всю советскую медицину. Как твои успехи? Балетмейстер еще жив?

Лера тихо, устало рассмеялась на другом конце провода.

— Жив. Но близок к обмороку. Мы гоняем финал второго акта уже третий час, он зверствует. Я ног не чувствую, пуанты можно выжимать.

— Значит, самое время заканчивать с искусством на сегодня. Собирай вещи. Я буду у служебного входа через сорок минут, и мы поедем ужинать, — безапелляционно заявил мужчина.

— Геннадий меня убьет… — со вздохом, но абсолютно счастливо протянула девушка, уже зная, что спорить бесполезно.

— Пусть только попробует. Я отлично знаю, где у него сердце, — усмехнулся Ал. — Жди меня.

Он повесил трубку, накинул на плечи свое элегантное кашемировое пальто и вышел из больницы.

Вечерняя Москва встретила его колючим морозом и густым снегопадом. Метель закружила в своих ледяных объятиях, снег вкусно хрустел под тяжелыми ботинками. Черная «Волга» преданно ждала своего хозяина на заснеженной парковке под светом желтого фонаря.

Ал сел за руль, завел мощный мотор и включил печку, слушая, как салон наполняется мерным, успокаивающим гудением. Впереди его ждал теплый вечер, вкусная еда и долгие разговоры с единственным человеком, ради которого стоило каждый день выходить на этот бесконечный бой.

Черная «Волга» плавно затормозила у заснеженного подъезда. Лера буквально вывалилась из теплого салона — после изматывающего многочасового прогона у балетного станка ее ноги отказывались держать даже легкий вес собственного тела. Ал, не говоря ни слова, бережно подхватил ее на руки прямо посреди улицы, игнорируя слабое возмущение, и занес в подъезд.

В прихожей он усадил девушку на низкую банкетку. Лера бессильно откинула голову на стену, прикрыв глаза. Под ее густыми ресницами залегли глубокие тени усталости.

— Я больше никогда… ни за что в жизни… не надену пуанты, — пробормотала она, пока Ал аккуратно расстегивал молнии на ее тяжелых зимних сапожках.

— Слышу это перед каждой премьерой, — мягко отозвался баритон хирурга.

Он снова взял ее на руки, отнес в спальню и уложил на кровать.

Ал сбросил пиджак, небрежно перекинув его через спинку стула, закатал рукава белоснежной рубашки и присел на край постели. Его большие, сильные ладони, которые сегодня филигранно вытащили с того света пятерых безнадежных пациентов, уверенно обхватили ее тонкие лодыжки.

— Ал, не надо, я сама… — Лера попыталась отодвинуться, прекрасно зная, как сильно он вымотался после своей сумасшедшей смены.

— Молчи и расслабься, Валерия. Сейчас ты пациент, а я твой лечащий врач.

Его пальцы нащупали сведенные жестокой судорогой икры. То, что для обычного массажиста было просто натруженными мышцами, для Ала представляло собой открытую книгу анатомии. Он безошибочно знал, где проходит защемленный нерв, где скопилась обжигающая молочная кислота и как правильно нажать на пучки сухожилий, чтобы снять этот каменный спазм.

Движения хирурга были глубокими, сильными, но удивительно бережными. Он методично разминал ее стопы, проходя большими пальцами по каждому суставчику, разгоняя застоявшуюся кровь. Лера тихо, протяжно выдохнула, чувствуя, как невыносимая, тянущая боль растворяется, уступая место блаженному, пульсирующему теплу.

— Боже… — прошептала она, расслабленно утыкаясь лицом в подушку. — У тебя не руки, а чистая магия. Тебе нужно бросить хирургию и лечить балерин. Цены бы тебе не было.

— Я не делю свой

Спустя полчаса такого ювелирного восстановления Лера почувствовала, что снова может дышать и даже двигаться. Тяжесть ушла, возвращая телу привычную, звенящую легкость.

— А теперь, — Ал поднялся и галантно подал ей руку, — одевайся. На соседней улице есть одно очень тихое грузинское кафе, и я совершенно не собираюсь сегодня стоять у плиты.

Лера счастливо рассмеялась, набрасывая на плечи теплое кашемировое платье.

Заведение оказалось крошечным, с приглушенным желтым светом бра, массивными дубовыми столами и тихой, бархатной музыкой из старенького проигрывателя у барной стойки. В этот поздний час они были здесь практически единственными посетителями.

Пожилой, седой официант в безупречно накрахмаленном фартуке почтительно принес им горячие, истекающие сыром хачапури, шкворчащее мясо с гранатовыми зернами на глиняной кеци и пузатую бутылку густого, рубинового домашнего вина.

Ал откинулся на спинку плетеного стула, с искренним удовольствием любуясь тем, как Лера с аппетитом уплетает ужин. Ее щеки снова порозовели, а в глазах зажегся тот самый любимый им живой огонек.

— Знаешь, — она отломила хрустящий край лепешки и посмотрела на мужчину поверх своего хрустального бокала. — Геннадий Эдуардович сегодня весь день косился на меня так, будто ждал, что я достану из спортивной сумки гранату. Ни одной придирки, ни одного крика. Ты ведь с ним поговорил тогда, в костюмерной?

Ал невозмутимо сделал глоток терпкого вина.

— Исключительно о его здоровье, душа моя. Объяснил, как вредно нервничать в его преклонном возрасте и как опасно плести интриги на сквозняке. Видимо, мои настоятельные медицинские рекомендации дошли до адресата.

Лера укоризненно покачала головой, но на ее губах играла совершенно счастливая улыбка.

— Ты невыносимый человек, Змиенко. Но без тебя меня бы там давно сожрали.

— Я не позволю никому портить твои выступления, — баритон Ала стал серьезным, он протянул руку через стол и мягко накрыл ее прохладные пальцы. — Завтра я забираю себе новое крыло в больнице. Буду формировать свою бригаду и работать так, как считаю нужным. Борис Ефимович сдался без боя.

— Значит, мы оба сегодня вышли абсолютными победителями? — девушка переплела свои пальцы с его пальцами.

— Мы всегда выходим победителями. Иначе в нашей с тобой жизни просто не бывает.

Огромный зал главного театра страны тонул в бархатном, торжественном полумраке. Лишь сцена была залита безжалостным, слепящим светом мощных софитов, выхватывающим из темноты каждую пылинку. В воздухе густо пахло жженой канифолью, нагретым деревом старых кулис и тем особенным, наэлектризованным напряжением, которое всегда предшествует большой премьере.

Оркестровая яма взорвалась мощным, трагичным аккордом Чайковского.

Лера сорвалась с места. Широкий, немыслимый по своей высоте прыжок — гранд жете. На долю секунды она буквально зависла в воздухе, бросая вызов самой гравитации, идеальная, невесомая, вытянутая в звенящую струну. Приземление было абсолютно бесшумным, мягким перекатом с носка на полную стопу. Ни единого лишнего движения, ни намека на ту чудовищную усталость, которая свинцом наливала икры после трех часов непрерывного прогона.

Она не просто танцевала. Она дышала этой музыкой, растворяясь в каждом такте, оставляя на этих истертых досках всю свою душу.

Внезапно из темноты партера раздался резкий, сухой хлопок.

Дирижер мгновенно опустил палочку. Оркестр захлебнулся на полуноте, скрипки издали жалобный визг. Кордебалет замер, тяжело и сбито дыша.

Лера опустила руки, чувствуя, как по спине катятся капли пота. Она привычно приготовилась к разносу — Геннадий Эдуардович славился тем, что мог остановить оркестр ради того, чтобы полчаса кричать на солистку из-за неправильного наклона головы.

Но балетмейстер, стоявший у самого края оркестровой ямы, выглядел совершенно иначе. Он непрерывно промокал лысину платком, а рядом с ним, опираясь о бархатную спинку кресла первого ряда, стоял сухой, подтянутый мужчина в строгом номенклатурном костюме и роговых очках.

— Валерия, голубушка, подойдите к рампе, — голос Геннадия Эдуардовича звучал до тошноты елейно. В нем не было ни капли привычного металла.

Лера подошла к краю сцены, щурясь от бьющего в глаза света. Сбоку, у самых кулис, неровно дыша, стояла Светлана. Ее лицо пошло некрасивыми красными пятнами, а руки нервно теребили край балетной пачки.

— Товарищи артисты, минуточку внимания! — балетмейстер повернулся к замершей труппе. — Сегодня на нашем прогоне присутствует товарищ Игнатьев из Министерства культуры. Как вы знаете, на повестке дня стоял вопрос об утверждении финальных списков на весенние гастроли в Париж, на сцену Гранд-опера.

В зале повисла такая звенящая тишина, что было слышно скрип старых кресел в партере. Гастроли во Францию были пределом мечтаний, пропуском в другой мир и высшей наградой для любого советского артиста. За это место плелись самые грязные интриги и ломались судьбы.

Человек в строгом костюме сухо кашлянул и взял слово:

— Министерство внимательно следило за вашей подготовкой, товарищи. Нам нужна безупречная репрезентация советского искусства на Западе. Мы отсмотрели материалы и приняли окончательное решение.

Игнатьев развернул тонкую красную папку.

— Первой солисткой, исполняющей заглавные партии во всех пяти спектаклях парижского турне, безоговорочно утверждается Валерия. Ваша техника сегодня… это было феноменально. Приказ министром уже подписан.

У Леры перехватило дыхание. Мир на секунду пошатнулся. Она знала, что танцует лучше всех, она отдала этому театру всё свое здоровье и юность, но до последнего момента Светлана со своими высокопоставленными покровителями дышала ей в затылок, готовая вырвать эту поездку зубами.

— А как же… второй состав? — дрогнувшим, срывающимся на истерику голосом подала реплику Светлана из-за кулис. — Геннадий Эдуардович, вы же говорили…

Балетмейстер скривился, словно от зубной боли, и поспешно отвел глаза от своей недавней фаворитки. Угроза доктора Змиенко отправить его на принудительную пенсию с обширным инфарктом оказалась гораздо весомее любых обещаний министерским чиновникам. Жить Геннадию Эдуардовичу хотелось гораздо больше, чем плести интриги.

— Светлана, душенька, вы едете в составе кордебалета, — быстро пробормотал балетмейстер, отворачиваясь к оркестру. — Нагрузки на солистку предстоят колоссальные, ваше здоровье может не выдержать. Вопрос закрыт. Маэстро, давайте с шестнадцатой цифры! И живо, живо, товарищи, не расхолаживаемся!

Музыка ударила снова, смывая повисшее напряжение.

Лера вернулась на исходную позицию. В груди билось огромное, горячее чувство абсолютного триумфа. Ее талант признали на самом высшем уровне, а ядовитая змея, метившая на ее место, была раздавлена и отправлена в задние ряды. И хотя Лера знала, что в этом стремительном крахе интриг есть немалая заслуга одного невыносимо самоуверенного хирурга

Она оттолкнулась от досок и снова взлетела, теперь уже не просто танцуя, а празднуя свою безоговорочную, чистую победу.

Новое крыло на третьем этаже Третьей городской больницы еще пахло свежей краской и хлоркой, но здесь уже чувствовалась совершенно иная, нездешняя энергетика. Никакой лишней суеты, никаких паникующих интернов. Только строгий порядок, установленный новым хозяином этой территории.

Ал сидел в своем просторном, еще не обжитом кабинете. На столе перед ним лежал раскрытый анатомический атлас и свежие сводки по его пятерым тяжелым пациентам. Все показатели шли в гору. Система, скрипя зубами, прогнулась под его гений.

Стук в дверь раздался легкий, почти музыкальный, и, не дожидаясь ответа, на пороге появилась Лера.

Она была в распахнутом пальто, из-под которого виднелось простое шерстяное платье. Ее глаза сияли так ярко, что казалось, осветили весь этот казенный кабинет лучше любых ламп. Девушка даже не стала закрывать за собой дверь — она просто подлетела к столу, обогнула его и с разбегу запрыгнула к Алу на колени, обвивая руками его шею.

— Я еду в Париж! — выдохнула она прямо ему в губы, счастливо, взахлеб смеясь. — Меня утвердили! Первым составом, на все пять спектаклей! Ал, Светку задвинули в кордебалет, а министерство лично подписало приказ!

Хирург откинулся на спинку скрипнувшего кожаного кресла, крепко обнимая свою приму за талию. Ее звенящая, бьющая через край радость передалась и ему, окончательно смывая остатки больничной усталости.

— А я тебе говорил, что мой рецепт пойдет на пользу всему советскому балету, — его баритон звучал мягко и гордо. Он заправил выбившуюся рыжую прядь ей за ушко. — Ты заслужила эту сцену. Каждой каплей пота. И я лично провожу тебя на этот рейс.

Она прижалась лбом к его лбу, тяжело дыша после своего стремительного забега по лестницам.

— А ты? У тебя здесь всё получилось? — Лера скосила глаза на разложенные бумаги.

— Крыло мое. Катерина переведена старшей. И Коган больше не появляется на моем этаже без стука, — усмехнулся Ал, поглаживая ее спину.

В этот момент в коридоре раздались гулкие, размеренные шаги. Они звучали тяжело и властно, неспешно приближаясь к открытой двери кабинета. Так ходили люди, привыкшие, что перед ними расступаются толпы.

Ал мгновенно подобрался. Лера, почувствовав, как напряглись мышцы хирурга, грациозно соскользнула с его колен и встала рядом со столом, поправляя платье.

В дверном проеме возникла монументальная фигура.

Исай Змиенко заполнил собой всё пространство. На нем было безупречное, сшитое на заказ двубортное пальто из темного сукна и строгий костюм, который кричал о принадлежности к высшим эшелонам власти. В его жестких, рубленых чертах лица, в тяжелом, проницательном взгляде угадывалась та самая несгибаемая порода, которая передалась его сыну. От дипломата веяло ледяным спокойствием, дорогим табаком и абсолютным контролем над ситуацией.

Он остановился на пороге, опираясь обеими руками на массивную трость с серебряным набалдашником, и медленно, сканирующе оглядел кабинет. Его взгляд задержался на Лере, затем перешел на сына.

— Добрый вечер, Альфонсо, — голос отца прозвучал густо, заполняя комнату низкими, вибрирующими обертонами. Никаких эмоций, только холодный, выверенный расчет. — Вижу, ты неплохо обустроился. Захватываешь территории.

Ал неспешно поднялся из-за стола, не отводя взгляда от отца. Двое хищников одной крови встретились на нейтральной полосе.

— Добрый вечер. Я не захватываю, я навожу порядок там, где до меня была разруха, — ровно ответил хирург, засунув руки в карманы брюк. — Какими судьбами? Насколько я знаю, МИД не инспектирует городские больницы.

Исай чуть прищурился. Уголок его губ едва заметно дрогнул в подобии усмешки.

— МИД инспектирует то, что может стать проблемой государственного уровня, — дипломат сделал шаг внутрь кабинета. — Оставим лирику. У нас с тобой назрел серьезный разговор. И касается он тех людей, которым ты вчера перешел дорогу в спецблоке. Валерия, — он чуть склонил голову в сторону балерины, выказывая сдержанное, старомодное уважение, — прошу меня извинить. Нам с сыном нужно обсудить дела, не терпящие отлагательств.

Лера бросила быстрый, тревожный взгляд на Ала. Хирург едва заметно, успокаивающе кивнул ей.

— Я подожду тебя в машине, — тихо сказала девушка, подхватывая сумочку. Она вежливо попрощалась с Исаем, который галантно посторонился, выпуская ее в коридор, и закрыла за собой тяжелую дубовую дверь.

Отец и сын остались одни. Тишина в кабинете стала плотной, осязаемой. Исай неторопливо подошел к единственному гостевому стулу, брезгливо смахнул с него невидимую пылинку и сел, положив тяжелые руки на набалдашник трости.

— Ты заигрался, Альфонсо, — прямолинейно, без предисловий начал старший Змиенко. В его глазах сверкнула холодная сталь. — Спасать детей партийных боссов — это похвально. Но лезть в операции комитета, унижать их офицеров и жонглировать секретными ядами — это уже не хирургия. Это политика. И на этом поле твои скальпели тебе не помогут.

Ал тяжело оперся ладонями о столешницу, подавшись вперед. В его фиалковых глазах не было ни страха, ни привычного почтительного пиетета перед авторитетом отца — только глухая, обжигающая, срывающая все маски искренность.

— Я не играю в политику, отец, — баритон Ала зазвучал низко, вибрируя от сдерживаемой ярости. — Политика, интриги, ваши комитетские игры — всё это заканчивается там, где начинается порог моей операционной. На моем столе нет ни членов ЦК, ни шпионов, ни предателей родины. Там лежит кусок рвущейся плоти, из которого уходит жизнь. И мне плевать, какие корочки лежат в карманах у тех, кто стоит за дверью, и какие погоны они носят. Если ради спасения человека мне нужно заткнуть рот майору госбезопасности — я сделаю это, не задумываясь. Потому что я врач. Мое дело — вытаскивать людей с того света, а не выслуживаться перед конторой.

Исай выслушал эту тираду, не дрогнув ни единым мускулом на своем высеченном из камня лице. Лишь длинные, унизанные перстнями пальцы, сжимающие серебряный набалдашник трости, чуть побелели от напряжения. Он долго смотрел в глаза сыну, словно взвешивая его слова на своих, одному ему известных дипломатических весах.

В кабинете повисла густая, тяжелая тишина. За окном завывала московская метель, бросая в стекло горсти колючего снега.

— Твоя абсолютная, непробиваемая принципиальность когда-нибудь свернет тебе шею, Альфонсо, — наконец, с едва уловимым вздохом произнес старший Змиенко. В его голосе не было гнева, только холодный, безжалостный прагматизм. —

Дипломат неспешно достал из внутреннего кармана своего дорогого пальто плотный, перевязанный суровой ниткой конверт без опознавательных знаков и бросил его на стол перед сыном. Папка шлепнулась на полированное дерево с глухим, веским звуком.

— Мы отправляем тебя в командировку, — сухо констатировал Исай. — Африка. Жара, пыль, малярия и большая геополитика.

Ал медленно выпрямился, скрестив руки на груди, и насмешливо выгнул бровь, глядя на пухлый конверт.

— Решили сослать меня подальше от столицы, чтобы не мозолил глаза номенклатуре? И кого я должен там лечить? Местных вождей от несварения желудка?

— Почти угадал, — Исай тяжело оперся на трость. — Наш стратегический партнер в регионе, полковник Мбаса. Единоличный диктатор. Редкостная, кровавая мразь, параноик и, если верить донесениям нашей разведки, буквально жрет печень своих политических оппонентов, чтобы забрать их силу. Но под его землей находятся колоссальные залежи урана и алмазов, которые жизненно необходимы Союзу.

Дипломат сделал короткую паузу, позволяя информации осесть.

— Проблема в том, что этот старый людоед гниет заживо. Местная медицина бессильна, европейских врачей он расстреливает из паранойи, а умереть ему сейчас никак нельзя. Твоя задача — полететь туда, отстроить современную больницу на базе их развалин, наладить инфраструктуру с нуля и поддерживать жизнь в этом ублюдке.

— И сколько я должен тянуть его с того света? — Ал смотрел на отца немигающим, цепким взглядом. Иллюзий он не питал — это был билет в один конец до тех пор, пока родина не получит свое.

— Год. Как минимум год, пока МИД не закрепит все концессии на добычу и не подготовит ему лояльную, управляемую замену среди местных генералов, — Исай поднялся со стула. Трость глухо стукнула по паркету. — С тобой летит Виктория.

Услышав это имя, Ал едва заметно напряг скулы.

— Она обеспечит твое прикрытие, безопасность и бесперебойную связь с Центром, — жестко отчеканил отец, пресекая любые возможные возражения. — Вика знает местную специфику, умеет договариваться с военными и не дрогнет, если придется стрелять. Вы вылетаете через неделю. Списки оборудования и медикаментов подготовишь к утру, их загрузят спецбортом.

Старший Змиенко развернулся и направился к выходу, но у самой двери на секунду задержался, бросив взгляд через плечо.

— И постарайся как-то деликатно объяснить своей балерине, почему триумф в Париже она будет праздновать без тебя. Доброй ночи, Альфонсо.

Дверь закрылась, оставив хирурга один на один с пухлым конвертом, запахом отцовского табака и рухнувшими планами на идеальную, спокойную жизнь в его новом отделении.

Салон черной «Волги» встретил Ала густым, обволакивающим теплом и едва уловимым ароматом Лериных духов. Она сидела на пассажирском сиденье, подтянув колени к груди и кутаясь в полы своего кашемирового пальто. На ее губах все еще блуждала та самая, светлая и абсолютно счастливая улыбка триумфатора.

Но стоило ей взглянуть на лицо хирурга, освещенное тусклым желтым светом уличного фонаря, как эта улыбка медленно, тревожно погасла.

Ал молча захлопнул тяжелую дверцу, отсекая вой февральской метели. Он не спешил трогаться с места. Его руки в кожаных перчатках мертвой хваткой вцепились в тонкий руль, так что побелели костяшки. Взгляд фиалковых глаз был устремлен куда-то сквозь заснеженное лобовое стекло, в непроглядную московскую ночь.

— Ал… — голос Леры дрогнул, в нем проступили нотки первобытного, инстинктивного страха. Она мягко коснулась его напряженного плеча. — Что случилось там, в кабинете? Твой отец… он запретил нам видеться? Он узнал про отделение?

Хирург тяжело, рвано выдохнул, запрокинув голову на подголовник. Он медленно стянул перчатки, бросил их на приборную панель и повернулся к девушке. Видеть, как в ее огромных темных глазах плещется тревога, было физически больно. Больнее, чем стоять пятнадцать часов у операционного стола.

— Отец не лезет в мою личную жизнь, Валерия, — его баритон звучал глухо, пропитанный горькой, свинцовой усталостью. — Он лезет в большую государственную политику. А я, к сожалению, оказался слишком удобным инструментом для решения проблем конторы.

Ал протянул руку и бережно, кончиками пальцев провел по ее прохладной щеке.

— Я не лечу с тобой в Париж, душа моя.

Повисла звенящая, мертвая тишина. Слышно было лишь, как тихо урчит мотор да дворники монотонно смахивают снег со стекла.

— Как… не летишь? — Лера непонимающе моргнула, словно отказываясь воспринимать смысл сказанных слов. — Но ты же обещал. Мы же планировали… Они не дали тебе визу? Мы можем пойти в министерство, Борис Ефимович напишет характеристику, после того, что ты сделал сегодня…

— Лера, послушай меня, — Ал мягко, но твердо взял ее лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо ему в глаза. — Дело не в визе и не в больничном начальстве. Через неделю я вылетаю спецбортом в Африку. Правительственная командировка по линии Министерства иностранных дел и комитета. Секретная миссия.

Девушка замерла. Слово «комитет» в их времени работало лучше ледяного душа. Оно объясняло всё и закрывало любые двери для вопросов.

— Надолго? — только и смогла выдавить она побелевшими губами. В ее глазах блеснули первые, непрошеные слезы.

— На год, — Ал произнес это как приговор.

Слеза всё-таки сорвалась, прочертив блестящую дорожку по ее щеке. Лера судорожно вздохнула, опуская голову ему на грудь. Вся ее выправка примы, вся железная балетная стойкость в этот миг дали трещину. Она цеплялась тонкими пальцами за лацканы его пальто, словно пытаясь удержать, спрятать от этого безжалостного государственного механизма, который перемалывал их идеальный мир в пыль.

— Год… Боже мой, Ал. Африка… Там же малярия, там война… Как я буду здесь без тебя целый год?

— Ты будешь блистать, — он прижал ее к себе так крепко, словно хотел спрятать под своими ребрами. Его губы коснулись ее макушки. — Ты поедешь в Париж, порвешь там Гранд-оперу, вернешься в Москву и станешь главной легендой этого театра. А я… Я сделаю свою работу и вернусь. Я всегда возвращаюсь, ты же знаешь.

Они сидели в обнимку очень долго, пока слезы Леры не высохли, оставив после себя лишь тихую, звенящую тоску. Наконец, Ал отстранился, мягко вытер влагу с ее лица, включил передачу, и черная машина плавно тронулась с места, разрезая снежную пелену.

Дорога до дома прошла в молчании. Но теперь

Ведя машину по пустынным улицам, Ал погрузился в свои мысли. Внутри него медленно, но верно закипала холодная, расчетливая ярость. Исай всё рассчитал идеально. Система не прощает независимости. Ты отвоевал свое отделение, показал свою гениальность, унизил комитетских? Отлично. Теперь ты поедешь в раскаленный ад, чтобы вытаскивать с того света старого параноика.

Хирург до боли стиснул челюсти, вспоминая детали разговора. Полковник Мбаса. Диктатор. Человек, чьи руки по локоть в крови собственного народа, который жрет человеческую печень из первобытных, диких суеверий. И он, Альфонсо Змиенко, врач, чье призвание — дарить жизнь, должен будет штопать эту мразь, строить ему больницу и следить, чтобы этот ублюдок дышал, пока Союз выкачивает из его земли уран и алмазы. Какая чудовищная, извращенная ирония судьбы.

Но хуже всего было другое. Виктория.

Ал чуть прищурил фиалковые глаза, неотрывно глядя на дорогу. Одно только имя этой женщины оставляло на языке привкус пороха и пролитой крови. Виктория была идеальной машиной конторы. Красивая, абсолютно безжалостная, с ледяным рассудком и смертоносными навыками. Ал знал: если Исай лично приставил к нему Викторию, значит, дипломат не доверяет сыну в этом вопросе. Она будет его тенью. Его связью с Центром. И его персональным конвоиром, готовым пустить пулю в затылок при малейшем отклонении от курса партии.

Он выстроил свою жизнь здесь, в Москве. Отвоевал право лечить по своим правилам. Обрел женщину, ради которой хотелось возвращаться домой. И всё это рухнуло за один вечер, погребенное под тяжестью государственного конверта без обратного адреса.

Ал заглушил мотор во дворе их дома. Он посмотрел на Леру, которая измученно прикрыла глаза, откинувшись на спинку сиденья. В эту секунду Змий поклялся себе, что выживет в этой африканской мясорубке, выполнит приказ отца, но вернется в Москву на своих условиях. И тогда системе придется подвинуться еще раз.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Змий из 70х