Злоключения в Ифесе

Злоключения в Ифесе

Когда я сошла с корабля, то сразу окунулась в людскую толпу. Тут были и мужчины и женщины одетые по последней моде. Я видела такие наряды на привозных терракотовых статуэтках, продаваемых в модных лавках. Дорого они стоят. Мне такое не по карману. Вот поэтому сама и делать буду, и продавать буду, дорого, что бы на хлеб хватало, докажу отцу, что и я на что-то гожусь.

Во всех этих нарядах, богатых, красивых, женщины ходили в самой гавани. Не жалко было им такие красивые платья мочить. Тут же и замарать можно... И причёски у всех модные. Волосы вверх подняты в разные пучки уложены, головки такие аккуратненькие получаются - красиво. Надо будет и мне так же причесаться. Вон женщина в дорогой гиматий кутается, то ли холодно ей, то ли одеждой хвастается, не понятно. И мне бы такие одеяния пошли, фигурой меня боги не обидели, а вот деньгами... Ничего, деньги - дело наживное.

- Что встала, пошли скорее, - окликнул меня мой провожающий, молодой македонский офицер. Хорошо, что провожающий был, он и тащил мой багаж. Он шёл быстрым шагом впереди, и мне приходилось быстро-быстро перебирать ногами. Да, что же это такое, даже дух перевести не дал, сойдя с корабля так и понеслись по городу.

Нога подвернулась, и я просто растянулась на дороге. Как ни странно, никто не рассмеялся. Деметрий, так звали сопровождающего меня офицера, вернулся, помог подняться, даже темп снизил. Но ноге от этого легче не стало. Похоже я её сильно подвернула.

А потом мы через весь город шли, и мне пришлось хромать. Деметрий, сказал, что мы идём к македонам, и меня там, его друзья хорошо примут. Вот на это я и надеялась, лечь, вытянуть ноги.... Дом, куда мы шли, оказался трёхэтажным, крашеным в жёлтый цвет, несколько чахлый. Видимо, его давно не обновляли, то ли от лени, то ли денег на ремонт набрать не могли. Ещё и неуместные зелёные полосы, в качестве украшения. И вход в дом не один, а целых три. С двух сторон по дороге несколько таких домов стоят, мало различимых. Пожалуй, этими зелёными панелями дом, к которому мы шли, и отличался от остальных. От основной дороги к нему шла отдельная тропка. Рябом с ней стояла лавка. Удобно так выйти во двор, посидеть. На втором этаже, свесившись из окна. Кто-то выбивал подстилку. Пыль так нам на головы и посыпалась.

Мы вошли через боковой вход. Грязная лестница подымалась наверх. Первый этаж был вровень с землёй, и, естественно, нам надо было подняться выше. Нога жутко разболелась, а помощи не откуда было ждать. Офицер тянул мои вещи, бурча себе что-то под нос. Единственное что я разобрала:

- Угораздило же этих, не понятное слово, верхний этаж снимать...

Если они тут так все выражаются, то я мало что пойму.

Наконец мы поднялись на самый верх. выше уже было некуда. Офицер постучал в левую дверь. Ему открыл довольно интересный смуглый молодой человек с чёрными умными глазами, обрадовался, впустил внутрь.

- Растудыть тебя, Деметрий приехал, - радостно заорал он, оповещая остальных. А народу там было много. Парни молодые прыгали, обнимали друг-друга, мутузили, обменивались киликами[1]... Я остановилась в дверях, из угла наблюдала, боясь, что просто затопчут.

- Радуйтесь люди, - орал приветствие им в ответ Деметрий.

Они окружили его о чём-то на эллинском орали. Я этот язык знаю плохо, то есть совсем не знаю. От этого как-то обидно делалось. А говорили к македонам еду...

Наконец и обо мне вспомнили. Деметрий за мной вернулся, вывел на середину. Все меня рассматривать стали. Сразу совсем неуютно сделалось, рассматривают словно кобылицу на ярмарке, разве что зубы не проверяют...

- Новую натурщицу привёз? - заинтересовался один из них, и мне это совсем не понравилось. Чем-то они тут совсем не хорошим занимаются...

На окне парень сидел совсем лохматый. Он грыз орехи, а скорлупу сплёвывал на улицу. На меня же он так искоса глянул, что от его серых, пронзительных глаз мороз по коже пошел. Жуть какая... Такой по тебе пройдёт - не заметит. Я не знала, куда провалиться, стояла переминаясь с ноги на ногу, и Деметрий от меня отвлёкся, за его широкой спиной не спрячешься... Он с этим лохматым, диким, о чём-то говорить пошёл. А остальные меня обступили, вокруг ходят. На этого лохматого косятся, хихикают. Ходят, словно стая хищников добычу нашли.... Добыча, это, конечно же, я.

- Ты посмотри, насколько он хорош! - выпятив грудь выхаживал вокруг неё лопоухий, с хитрыми глазами. Он косился на лохматого, и ехидно улыбался мне. Вёл себя как-то странно, словно сватал меня за их главаря. - Сама тактичность, сама сдержанность.

- Он у нас юноша высокой духовной культуры, - поддержал первого дурня парень стриженный чуть ли не наголо, с тонкой свисающей косичкой, - Настолько высокой, что смертным это даже не заметно.

- Он талантливый, кроткий, воспитанный. Сами воспитывали, честно-честно. Слова грубого не скажет, - расхваливал лохматого лопоухий, - Хозяйственный. Леаппу даже совсем делать ничего не приходится, всё сам делает, работящий наш. Как солнце встанет, Илька в хлопотах. А Леапп что, только картинки свои малюет. Ну, там еду приготовит, одежду починит, чулки тёплые свяжет, массажик сделает. А остальное всё Илька. Сам. Идеальный мужчина!

- Девушек не обижает. Подарки делает, - поддакивал лысый. – Ты у него просить не бойся, всё-всё подарит. Если Леапп денег даст. Так что проси, и ещё добавит. Он, вообще, у нас мягкий, ты не смотри, что смурной, очень мягкий и тихий, особенно когда спит. В кромешной темноте в своей берлоге, носом к стенке и его не трогают. Он нам прям как младший братик.

- Все высказались?! – взвился лохматый. – Друзья гхыровы. Предатели. А ты чего встала, выматывайся отселе.

Этого я вообще не ожидала.

Козлы!!! Прихватив свои вещи, я чуть ли не кубарем скатилась вниз. И ещё нога болит. Словно боги за что-то на меня злятся. Всё вкривь и вкось идёт. Ничего не оставалось, как сесть во дворе на лавку и ждать сопровождающего офицера Деметрия. Он меня сюда привёл, пот теперь пусть поможет найти, где мне жить. Не с этими же козлами!!! Нет, эти чванливые козлы мне не нужны. Деньги какие-то есть, сама себе дом сниму, и работу найду.

Офицера я так и не дождалась. Начало смеркаться, пора уже подумать о ночлеге. Быстро найти комнату не удалось. Единственное, что пришло в голову, лечь спать у храма, там никто не обидит. Так, вместе с паломниками я и заночевала.

Утром выяснилось, что это Ифестион. Он мне был и нужен. Тут можно на горшечника выучиться, а именно для этого я в Ифес и приехала. Горшечники они везде ценятся, и не просто те, которые лепят посуду на каждый день, таких в каждом селе навалом, а вот те, кто посуду расписывает, лаком красным, лаком чёрным... Красиво. И стоит не дёшево. Такие художники ценятся. Дома мы с отцом и решили, раз рисовать умею, ещё подучиться, и посуду расписывать. И для некрополя нужна, и для храмовых церемоний. Храмов всего два, которые этому обучают: Ифестион в Афинах и Ифестион в Ифесе. Отец договорился, узнал, что там македоны квартируют и учатся, меня послал. Договорился, называется.

Кем они меня тут восприняли?! Новая натурщица!! Это я! Козлы! Самодовольные, чванливые, безмозглые. Никогда не думала, что так обернётся. Это называется отец договорился...

В храме обучение идёт круглый год, новых учеников набирают в любое время, только плати. Я уточнила сколько платить, и тут же расплакалась. Денег, что отец мне собрал на учёбу не хватало. Что же теперь делать. Зря приехала. Не то, что совсем не хватало, немножечко бы добавить. А жить здесь на что. А есть... Я же воздухом питаться не обучена. Вот слышала есть в Ындии какие-то жрецы. они питаются светом солнца, на этом и живут. Вот бы мне так... Как бы этому научиться. Солнца-то много, авось на нём бы не растолстела. Я, конечно, не натурщица, но фигуру имею, ребята не пропускают, каждый в след обернётся.

Может, с храмом договориться и удастся, чтобы сразу не всю сумму отдать. Вот где бы денег на жизнь взять... Учиться взяли бы хоть сейчас, будь в руках вся сумма. А так... Ждать чуть ли не месяц придётся, когда прибудет тот, кто сможет всё устроить... А на что тут целый месяц я жить буду!

Слёзы сами текли из глаз. Себя было очень жалко.

На третий день ночевки по храмам и питания солнечными лучами, себя стало совсем жалко. Я постоянно хлюпала носом и не оттого, что простыла. Наконец пришлось признать, что питание солнечными лучами это не для меня. Я живой человек! Я хочу спать! Я хочу есть!!! Я всего хочу. А ещё когда по городу идёшь, видишь как все разодеты. Какие на женщинах прекрасные ткани. Как красиво уложены волосы. Какие зонты, веера. А какие наряды в лавках продают!..

В общем, в центр решила не заходить, чтобы не плакать от обиды. Всего хочется. Я же красивая, мне бы тоже всё пошло. А у меня одежда уже грязная, мятая, несвежая.

В пригороде Ифеса я не очень выбивалась из общей массы. Такая же захолустная, как и они.

В одном из двориков женщина в скучном зелёном хитоне, и серой хламиде, кормила домашнюю птицу, подзывая ею цоканьем языка. Её собранные в пучок волосы были прикрыты жёлтой тканью. Совершенно неинтересно и просто одета. Вот этим и отличались жители окраин от центра, где обитали аристократы и знать Ифеса.

Мальчишка тащивший тканевый мешок на плече споткнулся, мешок упал, из него посыпалась репа.

Девушка присела и прикрыла одну откатившуюся репу тканью своей одежды. Женщина покосилась на неё, но ничего не сказала. Девушка незаметно подняла одну и, пошла, оттирая репу об одежду. Из глаз сами собой по текли слёзы. Плача, она не переставала вытирать репу. Отойдя в переулок между домов, где даже окон не было, она вцепилась в репу зубами. Молодые крепкие зубы быстро расправлялись с сырым корнеплодом. Размазывая слёзы, она вышла за город, в рощу. Там росли огромные платаны. Источник одетый в камень весело журчал. Но радости это не прибавляло. Девушка села на толстые корни, плача, она старательно пережёвывала, уже не надеясь на какой ни будь другой ужин.

К ней подошёл молодой мужчина, смуглолицый, черноглазый, высокий, худощавый и симпатичный, тот, кто открывал ей двери в доме чванливых македонов.

- Ты кто? Как зовут? Откуда? - его умные глаза буравили меня впиваясь в лицо, словно запоминая. А что тут запоминать. Плачу я, нос распух, глаза красные, воспалённые.

Я молча ему протянула свидетельство, он прочитал, вернул.

- Пошли, - не ласково проговорил он.

Вытерев слёзы, я пошла за ним, а что ещё оставалось. За эти три дня, что только не передумала, как жить, что делать, где деньги взять... Всего уже в Ифесе насмотрелась. А есть хочется, и красивой быть хочется... Неужели придётся натурщицей стать.... Страшно.

Я ещё раз всплакнула.

- Да не расстраивайся ты, ничего страшного нет. Живут они парами. - молодой человек продолжил объяснение, прерванное моими всхлипываниями.

- А я что буду делать?

- Растудыть тебя. Стенки расписывать можешь, - он даже возмутился от моего вопроса, словно я тупее курицы. Мы как раз подошли к какой-то корзине. Мужчина на неё показал. - Корзину возьми, а то я пока за тобой бежал тут бросил.

Я послушно взяла и понесла. Видно судьба у меня такая, зачем только я из дома уехала.

- Запомни, ты должна слушаться и норов свой не показывать, тогда всё хорошо будет. За норов никто платить не будет,- наставлял меня проводник.

- А почему я должна всех слушаться. Я что баба какая-то? Я учиться приехала, - возмутилась я. Он только на меня посмотрел, и я притихла, сразу грязная репа вспомнилась, ночёвки при храме.

- С учёбой поможем, - успокоил мужчина.

Мы проходили мимо молодых ребят, игравших в мяч.

Мой провожатый остановился, вглядываясь в игроков. Потом заорал:

- Иль, Илька!!!

К нам подбежал парень, тот лохматый, из дома македонов. Сейчас я его лучше рассмотрела. Высоченный, всклокоченный, раскрасневшийся от игры, с горящими глазами он выглядел очень красивым мальчиком. Именно мальчиком. Эти запугавшие меня - малолетки!!!

Смуглый молодой человек всё-таки постарше, моего возраста, или на год старше. Но эти…

Сопровождавший о чём-то переговорил с красивым малолеткой, по всему видно, что обо мне. Обсуждают. Я сдерживала себя, чтобы не высказать зарвавшейся малолетке всё, что о нём думаю. Сдержалась, молодец я, что голод с людьми делает. И спать под крышей хочется.

- Ладно, - согласился мальчишка, - только что бы мне на глаза не попадалась!

Сказал и убежал. Я не возмутилась, я просто это запомнила...

Я поселилась у них и, уже не только жила, но и хозяйничала в квартире македонов. Оказалось, что там жил только Леапп. Так звали симпатичного смуглого молодого человека. А Ифесе он учился на художника. Остальные ребята тогда были у него в гостях. Чаще всего у него появляется Илька, это лохматый мальчик. Заходил он не надолго, но каждый день. Сам он учился в Ифестионе на кузнеца. Но пока с ним я старалась не пересекаться. А в остальном всё устраивало. С Леаппом оказалось жить очень легко и весело. Всё хозяйство я взяла на себя. Убралась, подмела, помыла... А то мужики заросли тут грязью по самые брови.

Я отстирала и привела в порядок свою одежду, даже хозяйством занималась в светлом хитоне. Подвязав его тряпкой.

Покачивая бёдрами, мне просто доставляло удовольствие мести пол перед носом Леаппа. Он с таким изумительно нежным взглядом наблюдал за моей попкой, что мне было так это приятно, что хотелось делать это снова и снова.

В общий быт я внесла свои новшества. Чтобы ребята мне всё не грязнили, стол я вынесла на лестничную клетку, отделив её от соседей занавесом. К столу встала скамья, для удобства. Сверху на стол легла полосатая скатерть сшитая мной. Что бы она не елозила, внизу, под столом, она стягивалась бечёвкой. Я собой была довольна. Доволен был и Леапп.

Иногда, он даже позволял себе приобнять меня за талию... Приятно это.

Кухня была выносная, одна на весь дом. Длинная железная плита с двумя топками была общей. От неё нагревались медные гидры с водой, для стирки, помывки. Всё это было в отдельном небольшом домике, скрытом от посторонних глаз ветвями плюща. Вот здесь все и готовили. Мне приходилось варить на всех постоянно гостящих у Леаппа людей большой горшок жидкой похлёбки. Хорошо, что полный горшок ей помогали донести до их верхнего этажа, то сам Лиапп, то сосед скульптор, то кто-нибудь из мелких.

Вот и сейчас он вышел на лестничную площадку, полюбоваться как я хозяйничаю.

- Растудыть тебя...- я заметила, что у юного художника это присказка, и давно уже на неё не обижалась.

Моя точёная фигура была вызывающе обтянута, приковывая взгляд молодого мужчины. Я чувствовала на себе его восхищённый взгляд, и это придавало раскованности и игривости. При других так крутить местом, на котором сидят, я себе не позволяла, но при Леаппе. Мне нравилось доводить его до сумасшествия.

Рука художника легла на мой тонкий стан, потом чуть спустилась до упругой попки...

- Тебе пора на занятия, - шепнула, и угрём выскользнула из его объятий.

Лиапп прихватил мольберт и вприпрыжку помчался вниз, посылая с лестницы мне воздушные поцелуи.

- Смешной..., - я растянулась на лавке с поднятыми вверх руками, и была просто счастлива.

Сегодня утром Леапп рисовал мой портрет. Я подшивала свои вещи, а он подошёл и молча сел рядом, достал грифельную доску и начал набрасывать.

- Ничего не получится, у тебя всё сотрётся - сказала я ему.

- Ничего, я буду рисовать тебя всю жизнь..., - ответил молодой художник.

Лёжа на лавке я рассмеялась, было так легко и хорошо. Месяц пронёсся подобно зайцу, веселящемуся на опушке леса. Жизнь среди молодых студентов оказалась крайне привлекательной.

Постоянно приходили молодые люди, то это был Меланфий из Сикиона, который вечно одалживал красители. Сам он краски ни растирал, ссылаясь на разные причины. Лиапп отдавал ему свои, которые растирала я. Но мне было не жалко, ведь было так весело. То приходил Павдий со своей любовницей Гликерой, красивой девушкой, умеющей себя подать. С ними было весело, девушки пели, молодые мужчины под их песни танцевали. Заглядывал Антифил, с Леаппом они постоянно спорили о манере письма. Потом Антифил пропал и больше не заходил, то ли обиделся, то ли домой уехал. Но никто по нему не скучал.

Это была хорошая компания.

Но чаще в дом Леаппа являлись мальчишки. Тогда мне начинало казаться, что попала в какой-то воровской притон.

Чаще всех заявлялся Илька, красивый лохматый мальчик совершенно не умеющий себя вести, надменно говорящий с Леаппом, хотя тот его и старше. А уж меня шпынял, а стоило мне что-то при нём начать увлеченно рассказывать, то он тут же обрывал:

- Закругляй свою песнь. - и всё. Обидно. И больше ничего не говорил, но смотрел так, что внутри всё переворачивалось и хотелось провалиться сквозь землю. Сделаться маленькой, маленькой и на глаза не попадаться. Общался всегда свысока, и было настолько неловко в его присутствии, что при его появлении мне приходилось сидеть на лестничной площадке.

Тогда ко мне вылезал сосед-скульптор и мы мило болтали.

Но всё равно подхваченная у Ильки фраза: "Закругляй свою песнь", очень быстро превратилась в моё прозвище - Кампаспа. Сначала это раздражало, потом привыкла. Особенно нравилось, когда “Компаспа” произносил Леапп, он это делал как-то ласково, с придыханием.

Мальчишка притаскивал то золотые украшения, то украшенное оружие. А ещё он приносил хлебные лепёшки. Это было очень хорошо, их на рынке покупать не надо было, так экономились деньги.

Кроме Ильки являлся лопоухий Фифа. Мальчишка был такой же выпендрёжник, как Илька, только ещё и жесты у него были жеманные, то он изящным движением руки волосы откинет, то плечиками поведёт, от того и получил это прозвище. Мне это так Леапп объяснил.

Но чаще от него приезжал Коготь или пеонец. По Когтю сразу было видно, что вор. А вот кто пеонец - я так и не поняла. Они привозили старое оружие, украшения и керамику.

Я рассматривала работы старых мастеров, учась у них. Коготь, чаще всего, забирал Илькины вещи и увозил их на продажу.

Месяц пробежал, как один день, и вот я стала учиться в Ифестионе, мы смогли договориться о более поздней оплате. И всё было бы хорошо, только одно печалило, что я одна не вносила деньги в общий котёл, словно содержанка жила за счёт ребят. Вот это мне не нравилось. Не раз говорила об этом Леаппу, он только отнекивался.

- Растудыть тебя... В голову не бери, живёшь и живи, Илька же тебя не гонит, - Вот и весь сказ. Я очень долго решала и не могла понять, почему всё решает Илька. Даже денег мне на учебные принадлежности выделил этот лохматый мальчишка. Отсчитал, ссыпал в мешочек и выдавил:

- Всё, вали, учись, тише дома будет.

Словно я не человек, а так, скворец говорящий! Он и с Леаппом разговаривает, принеси то, подай то, пороли его мало!

Я посоветовалась с Гликерой, что же мне делать в этой ситуации. Она, любовница Павдия, хорошо знает художников и скульпторов, всегда одевается красиво и броско во всё модное. А ещё, Гликера красиво поёт и говорит, голос у неё глухой, низкий и обволакивающий.

- Ничего, - женщина пожала плечами, - ты платишь другим. Ты с Леаппом спишь или с тем красивым мальчиком, который сюда захаживает? Я бы от такого не отказалась. И ты не тушуйся. Он и лицом красив, и фигура идеальных пропорций.

- Ни с кем я не сплю, - я насупилась, как она такое могла подумала. Ладно ещё с Леаппом, он мне нравился, но вот Илька... От одной такой мысли холодок прошёл по спине. Я бы всё время слушала, насколько я глупа, и себя полной пустышкой бы ощущала. Хуже того, он и пнуть мог. Именно пнуть. Один раз я уже увернулась. Я тогда полы мыла, не подумала, что передо мной не Лиапп.

- Жопой крути меньше. - наставительно выдавил он.

Хорошо, что дома братья учили уворачиваться, от любого физического воздействия. С таким рядом находится - себе дороже. Ведёт себя как какой-нибудь светлейший.

- Вот если бы с кем-то из них спала, я бы насчёт денег и не переживала. - огрызнулась я.

Как раз в это время они для Леаппа новое имя придумали Апеллес, красиво звучит - непобедимый. Ему очень подошло. У художников ведь принято себе имя красивое придумывать, чем вычурнее - тем клиентов больше. Вон друг наш на Родосс переехал Протоген - Перворождённый, намекает на первенство в живописном мире.

Став Апеллесом, юный художник решил привнести новшество в свою живопись. Законченную свою картину он подчёркивал ровной чертой, решив избрать это своим стилем. Линию он всегда проводил настолько чёткую и ровную, что повторить этого никто не мог. Долго я допытывалась, сколько он такому учился. Не признался, отшучивался.

А мне только оставалось учиться и вести хозяйство, чтобы отрабатывать деньги проживаемые мной среди македонов. Как не странно, несмотря на то, что они все были молодыми, шумными, среди них, никто меня не домогался. Среди них я чувствовала себя спокойно и защищено. Красивая молодая женщина среди интересных мужчин.., многие завидовали. Не раз я ловила взгляды на себя, злые, ненавидящие.

А насколько наше мужское население было не приспособлено к хозяйству.... Даже корзину, с которой на рынок ходят, мне пришлось плести самой.

Апеллес деньги бы выделил, или Илка, но зависеть от ребят ещё и в этом - мне не хотелось, поэтому сплела сама, и гордо вышагивала с ней на рынок, а потом назад полной зелени и рыбы.

- Такая красавица, и никто не поможет, - со мной поравнялся неопрятно одетый мужчина. Среди творческих людей неопрятных много, и на это я внимания и не обратила, к тому же лицо его где-то видела. Так что всучила ему тяжёлую корзину с превеликим удовольствием. Мило беседуя мы двинулись домой.

Неожиданно он меня за угол завернул, а там лошадь уже ждала. Меня на лошадь быстро закинули. Я даже пискнуть не успела. И мы помчались.

Всё понимаю, надо было кричать, орать, бить похитителя кулаками... Понимать то понимаю, но лошадей боюсь, и просто цепенею. Они такие большие и... страшные. Я вообще не трусливая, только двух вещей боюсь: коней и умертвий. В детстве на некрополе я привидение видела. Знаю, что он мёртвый, а на меня смотрит... Страшно до жути. И кони, тоже страшно.

Они меня к какому-то купцу привезли. Видите-ли женщина ему понравилась. Ну я ему и объяснила кто тут кому понравился. Всё таки я уже учусь, глину месить каждый день приходится, так что рука тяжёлая. Скрылся от меня этот непутёвый жених в доме, а я одна домой пошла гордая своей победой. Жаль было только корзину и купленные продукты. По дороге меня лошадь нагнала, та, на которой меня похитили. Ну, думаю, пусть эта страхолюдина идёт рядом, будет скучающему коню Пхаозу подружка.

Дома о похищении рассказала, так мужиков ветром сдуло. Илька вперёд помчался, за ним Лиапп-Апеллес. Быстро по лошади вычислили неудавшегося ухажёра - похитителя. Ночью вернулись довольные с провизией, новыми тряпками и новой корзиной, только костяшки пальцев немного разбиты. Мне их промывать пришлось и травки прикладывать.

А потом Апеллес на Родос по делам отправился, я с ним собралась. Как раз праздники выдались, учёбы не было. С делами мой художник управился за один день. В свободное время решили к Протогену заглянуть, вина взяли закуски, пришли, а его дома не оказалось. Лиапп, ой, Апеллес взял доску и послание оставил. Через всю доску свою тончайшую линию прочертил. Протоген поймёт. У них, у художников и не такие шутки среди своих ходят.

На следующий день приходим - опять его нет, а посередине полосы Апеллеса Протоген свою провёл. Недолго думая, Лиапп посередине опять свою прочертил настолько тонкую, словно паутинка. Я уже себе рот ладонью зажимала. Что бы не смеяться в голос - не прилично же. Стояла бы иначе и ржала как лошадь, так только мужикам смеяться позволительно. Очень мне хотелось посмотреть лицо Пртогена, когда он эту паутинку увидит.

- Не дам ему меня победить, я же непобедимый - Апеллес!- художник посмотрел на меня строгим суровым взглядом, ну что тут ему скажешь... Все мужчины, словно дети, чудят, дурачатся, за это мы их и любим.

На следующий день Протогена мы встретили. Стоял, нас ждал, надутый как жаба во время песнопения. Леапп подошёл, обнял его, они расцеловались. Тут уже и я с корзиной к ним подплыла. Хорошо посидели, а потом домой.

В Ифесе нас ждал гнев Ильки. Что и где мы запропастились. В квартире уже медвежья берлога, сброшенные грязные вещи. Пришлось брать кипяток на кухне, золы и идти стирать. А Леапп сел этому недорослю сапоги чинить. Ну почему мы обязаны тащить его на своей шее. У него же один ответ:

- Не нравится - вали отсюда.

Почему Леапп молчит я не понимала. Апеллес он - Непобедимый, а мальчишка им помыкает.

А тут ещё хозяин дома ко мне клеиться начал. Я ему высказала всё, что само на язык легло, всё что накипело, за моё пребывание в Ифесе. Развернулась и гордо ушла. У меня как раз занятия должны были начаться в Ифестионе. Уже начиналась зима, стали ходить в тёплых одеяниях, мне даже сусур[2] купили.

Я как раз сидела за гончарным кругом делая большой глиняный вазон, который потом будет украшать дорогу к административному зданию. Ученики всегда бесплатно для города делают, вот город их и гоняет, пытаясь по дешевке три шкуры содрать. Сидела в рабочем виде, на голове тряпка намотана, чтобы волосы не мешали. Светлый хитон подвязан тряпкой, руки в глине, ноги расставлены, а между ними возникает глиняный сосуд. Словно что-то живое, новое начинает жить, не смело заявляя о себе миру.

Мы занимались в одной из частей Ифестиона, отведённого для горшечников, среди белёных стен, в начале зимы, учеников оставалось мало, в основном все домой поехали.

В нашу учебку вошли Илька и Апеллес. Илька, не стесняясь никого, сразу сел на пол, тёплый за счёт сложной системы обогрева, прямо у двери. Стянул сапог, и начал из него что-то вытрясать, мешающее при ходьбе. Лиапп остался стоять.

- Что допрыгалась, жопой своей докрутилась? Нас теперь выселяют. - через плечо бросил лохматый. - Что ты этому кабану местному наговорила? Наобещала.

- Ничего, - я устало чистой частью руки убрала выбившуюся прядь, спадающую на лицо.

- Как ты могла, - у Леаппа даже глаза были на мокром месте, словно я его предала. А я ни в чём не виновата!

- Сказала только, чтобы отстал! Что вы меня, мужики, достали хуже некуда, хоть вещи свои собирай и иди в храм жить.... Только кто меня туда возьмёт. А домой ехать неохота.

- Где мы жить будем, если нас выселят... Куда я свои картины расставлю. А клиенты, - сокрушался Лиапп, - Клиенты знают, где я живу, куда прийти можно.

- Вообще, выселить нас не имеют права, мы вперёд заплатили, Илька надел сапог, поднялся, - Десять раз говорили, не общайся ты с ним, выселяет нас видите ли, отцу напишу, пусть разберётся. Я ему устрою...

У меня совсем руки опустились, опять я во всём виновата. Если не домовладелец нас выселит, то ребята меня точно выкинут... От меня только неприятности. Я и разревелась от отчаянья.

- Ох, охухонюшки хо-хо, - тихо вздохнул Леапп обнимая меня за плечи.

- Что он из себя корёжит, ну я ему устрою, - Илька вышел, направляясь к домовладельцу, или он пошёл к архонту города, я не знала, могла только предполагать, и оттого становилось ещё страшнее. - Что он, мальчишка, может сделать... Ещё выпорют. Останови.

- Думай, баба что говоришь, растудыть тебя, - Леапп сурово обвёл меня взглядом, - Иля племянник басилевса Филиппа, сын александроса всей Македонии.

- Мамочки... - только и смогла пискнуть я.

Теперь рядом с Илькой я старалась не только помалкивать, но и вжиматься в стену, чтобы он меня не заметил. Я сама хотела собрать свои вещи и тихонечко уйти, но Леапп меня остановил. Иля смог решить все вопросы и к нам больше не было придирок, даже ко мне. Домовладелец старался со мной не встречаться, а на улице даже переходил на другую сторону. Уж не знаю, как Иля с ним разобрался, но всё вскоре вернулось в прежнее русло.

Учитывая Ильино положение в обществе, я стала догадываться какие сплетни ходят обо мне дома в Фессалии, да и в Македонии. Думала, я думала... Дом у меня надёжный, мужчины меня в обиду не дадут, сами обидят, но другому ни-ни, не позволят. Всегда защитят. Вот и решила я натурщицей заделаться. Леапп не отговаривал. Он и так меня рисовал, всё больше портреты. Сосед наш, скульптор, так он больше по керамике, терракоте, так он всё руки лепил. Вылепит руки, и как высохнут, в храм тащит, сдавать.

Гликера это увидела и говорит:

- А деньги что не берёшь с них? И так же натурщицей работаешь. Бери, не сомневайся.

Вот я и решилась, со своих, конечно брать не буду, пусть Леапп так рисует. Картины Апеллеса ценятся, а мои портреты он не выставляет, говорит, что для себя держит. А если меня и другие рисовать будут, то даже не знаю, хочу я этого или нет. Но решила попробовать.

Посмотреть на натурщицу Апеллеса и порисовать её собралось много народа. Тут были и художники, и скульпторы.

Леапп меня поставил на подиум, прикрыл тряпкой, чтобы эффектно её снять. До этого он меня всё утро уговаривал, что это не страшно, чтобы я не боялась, что домогаться меня никто не будет, но всё равно было не по себе. Стоя обнажённой под тряпкой было холодно и как-то непривычно. Но когда тряпку с меня сняли, представив всему художественному миру прекрасную Кампаспу, то на меня тут же устремились мужские глаза, и стало очень страшно.

Тряпка упала к ногам, я её поспешно натянула назад. Апеллес опять сдёрнул, я опять натянула, и так несколько раз, пока не послышались смешки. Я поняла, насколько глупо веду себя. Так и услышала за всем этим голос Или:

- Баба, что с неё взять.

Я выпрямилась и гордо встала, пусть смотрят, раз пришли. Поздно отступать. И по глазам мужчин вижу, что я нравлюсь. Сразу так лестно и хорошо стало. Словно теплом обдало. Стою и свысока на них смотрю. Художники зарисовывают, скульпторы набрасывают для будущих скульптур. Странное это ощущение, быть натурщицей, словно ты не женщина, не просто женщина, а нечто большее.

Денег я с этого получила, столько, что на жизнь в Ифесе бы хватило. Впереди замаячила новая жизнь, новые творения. Это и Афродита с дельфином, и где я изящно танцую руками, это и картины Апеллеса, Афродита, выходящая из пены морской и портрет вместе с самим Леаппом, это статуя Афродиты с бабочкой, где я изящно тяну ножкой. Скульпторы и художники смотрят на меня, рисуют, творят, а я виду их ещё не рождённые творения. И все восхищаются мной, моим телом. Это окрыляющее ощущение.

Вот я и натурщица.

[1]Ки́лик (κύλιξ) —сосуд для напитков и игры в коттаб, плоской формы на короткой ножке.

[2] Сусур – зимнее одеяние из овчины.

На перепутье дорог

(от Деметрия)

Сцену театра освещали несколько котлов с горящим в них пламенем. Не смотря на день, на сцене царил полумрак, где выделялись только пара фигур актёров, настолько умело были сделан декорации.

Актёры, в длинных ярких одеяниях, стояли на котурнах, специальной обуви на высокой подошве, увеличивающий рост. Они ими цокали не хуже жеребцов на празднике лошадиной богини Деметры, звучно, с переливами. Сами актёры играли хорошо, от души. Их модуляции голоса, движения и жесты были отточены, просты, но при этом захватывали зрителя, заставляли его сопереживать происходящему на сцене. Несмотря на то, что лиц было не видно за масками, обо всех эмоциях до зрителя доносили движения актёров. На одном были порфировые одеяния, и зрителям сразу становилось понятно, что перед ними басилевс, на другом клетчатые, как и положено пророку.

Труппа специализировалась на пластике тела. Текст в них был нов, отвечал современной действительности, происходящей в Македонии.

К свадьбе басилевса Филиппа, в Эги прибыла новая театральная труппа, чтобы на празднике показать своё представление. Сейчас шёл первый прогон новой драмы в театре. Павсаний, руководивший, этим святилищем Диониса, решал, выпустить ли ему новую трупу, или они не достойны, показаться перед очами зрителей, при столь знаменательном событии. Свадьба басилевса бывает не так часто, и только лучшие трупы могут быть допущены представителями Диониса. Труппа давала свою лучшую пьесу "Призвание богов".

На репетиции почти никого не было. Только в первом ряду, на деревянной скамье сидел юноша, во все глаза, смотря на сцену, улавливая все движения актёров. Он жил на сцене, он дышал её воздухом, наслаждаясь каждым мгновением действия.

Актёры, закончив свой диалог, подняли лица вверх, к сценическому небу, в ожидании снисхождения розоперстой богини Эос. Она появлялась ранним утром, на востоке, в землях эфиопов. На сцену на верёвках стала спускаться женщина, восседающая на божественных качелях. Её широкие одежды развевались, изображая крылья. Ткань словно обтекала её, подчёркивая ладную фигуру. На ней не было маски, но лицо тонуло в полутьме сцены. Движения девушки были пластичны и легки, она изгибалась, прогибалась словно змея, она парила над сценой, на своих шафрановых крыльях. А когда их глаза встретились... Юноша вцепился в скамью руками, он был настолько заворожён зрелищем, что даже не заметил, что сидит с открытым, от восхищения, ртом.

К нему подошёл Илька, командир эфебов, племянник басилевса, сын пердики.

- Дусь, рот закрой, - деловито хмыкнул высокий русоволосый парень.

- А, что? - юноша, погружённый в волшебный мир театра, вздрогнул, выходя из мира грёз. - Девчонка красиво работает...

- Пойди и познакомься, - Илька пожал плечами, - сам то дойдёшь, или мне тебя за ручку довести? Только потом, сейчас нам коня для дядьки Филиппа украшать.

Юноша, вздохнув, поднялся, служба, командир сказал, значит надо исполнять.

- Деметрий, ты досматривать не будешь? - поинтересовался толстый Павсаний, в надежде, что молодой человек, посмотрев, выдаст свой вердикт, допустят новую труппу до выступлений, или ему сейчас их со сцены гнать можно.

- Хорошо ребята играют, я похлопочу перед Леонатом, чтобы их пропустили, - крикнул в ответ Дуся, и поспешил следом за командиром.

Илька подвёл его к рыжему жеребцу басилевса Филиппа, стоящего на растяжках из вожжей посреди улицы, в луже воды и затравленно озиравшегося на суетившихся вокруг него эфебов.

- Дусь, конь на тебе, укрась его художественно, - командир эфебии придирчиво осмотрел коня, и вытри, что ли... И пожалуйста, не пугайте вы несчастного, а то ещё вместо храма в лес спасаться побежит. Дядька Филипп нам за это спасибо не скажет.

Судя по затравленному виду жеребца, именно это он и собирался сделать, только всё ждал удобного момента сорваться вскачь.

- Только не задерживайся, - уже на бегу бросил командир, - мы тебя на аллее ждём.

Дуся вздохнул, друзья конечно ждут, только как жеребца успокоить, испуганно раздувающего ноздри и перебирающего копытами. Не ему надо бы тут заниматься, а Кузьке. У рыжего парня гораздо лучше получалось уговаривать животных. Друзья, из его пятёрки, ласково сюсюкая по-эллински, обступили несчастное животное. Кто подсовывал коврижку хлеба, кто яблоко. Пока жеребец поправлял свои нервы вкусностями, Дуся лёгкой шерстяной тканью протирал его, заодно втирая в шкуру специальный состав, смягчающий шерсть и делающий её блестящей.

Когда юноши начали вплетать в гриву цветные ленты, жеребец опасливо попятился назад, но вожжи не дали ему постыдно оставить место украшения. Конь просто опустил круп на мокрую землю, подобно собаке. Весь его вид говорил: мы об этом не договаривались.

У коня в родне кроме собаки, видимо, были и свиньи, он переваливался с боку на бок, возвращая на место грязь и воду, будто сроднился с ними. И вид пери этом был такой хитрый, что Дуська мог бы поклясться богами, эта скотина знала что делает, и делала всё нарочно. Начищенный рыжий красавец быстро превратился в грязную, хитрую бестию. Ещё попрыгав возле жеребца, юноша сообразил, что ничего тот не боялся, просто издевался над няньками.

- Какой актёр, - Дуся не мог, не восхитится. Он сам мечтал о сцене, и тут встретил родственную душу, пусть и с четырьмя копытами. Но ведь как натурально играет... - Пацаны, зрителей ему соберите, и тогда быстро снарядим.

Парни позвали своих же эфебов, слонявшихся в округе без дела. Нет, они конечно что-то делали, к празднику, развешивали цветы, колокольчики, ленточки, но это вполне могло обождать.

Коняга молча и с подозрением взирал на собиравшихся вокруг него молодых воинов, фыркая про себя и недовольно раздувая ноздри.

- Упряжь давай, - распорядился Дуся, игриво подходя к коню и заглядывая ему в умные глаза. – Ну, покажем мы этим салагам, как боги одеваются?

Жеребец покосился на него, и на всякий случай отодвинулся. Кто знает, что у этих двуногих в голове.

- Ты сиди-сиди, не вставай, - хмыкнул юноша, накидывая на морду коню ярко красную сбрую, украшенную серебряными цветами. Он подмигнул друзьям и те дружно загалдели.

- О!!! Молодец!! Красота! Давай ещё!!! - послышались одобрительные возгласы. Жеребец заложил уши, втянул голову, затравленно оглядываясь. Посмотрев на окружающих, он понял, что им нравится вот этот его жуткий вид в неудобных диких украшениях. Жеребец воспарял духом. Он поднял задницу из лужи, брезгливо и внимательно осмотрел её и отряхнул всё грязную жижу на собравшуюся молодёжь.

- Ну спасибо, ну уважил... - Дуся в восхищении развёл руками. Жеребец только ехидно фыркнул.

Дальше под одобрительные крики и возгласы эфебов всё пошло быстрее. Когда жеребец был заново вычищен, оснащён, а на голове красовался яркий плюмаж, Дуся посчитал своё дело завершённым. Окинув друзей победным взглядом, прихватив свой музыкальный инструмент, он помчался к месту встречи, зная, что его приятели жеребца теперь доставят до басилевса красивого и довольного.

В аллее обозначенной как место сбора, вся командирская четвёрка уже собралась. Дуське замахали руками, что бы быстрее занимал своё место. Ребята были одеты с иголочки, сразу видно, что готовились к празднованию, посещённому свадьбе басилевса Филиппа. Куда же им деваться, если эфебия обязана на ней присутствовать. Доспехи были отчищены, все металлические вставки блестели, да что там, сверкали. Сразу видно юноши из аристократии собрались.

Дуська тоже был аристократ, но в отличие от командирской четвёрки не был ни сиятельным, ни владетельным. Хотя басилевсу Филиппу дальней роднёй и приходился, по матери Евридике, из рода Линкестов, но всё равно, был поскромнее, и так не выпендривался, как командирская четвёрка. Командовал Илька, всегда разумный, сдержанный и готовый помочь, за своих он просто голову оторвёт, за это, его и любили ребята, и охотно подчинялись. Каждому приятно, когда командир не только смел и силён, но и готов разделить горести и заботы своих подчинённых, к которому можно прийти с проблемой, и он её решит, а не пошлёт на поля блаженных, куда и не всех героев пускают. Вот и сейчас Дусе нужны были деньги, на постановку спектакля. Павсаний обещал, как деньги достанет, так и возьмётся Дуськину пьесу ставить, знал же хитрый лис, что денег у парня нет, вот командир и выручает, придумал как заработать...

Командир эфебии развернул формингу завёрнутую в плащ, передал её Фифке, почти своему брату, по крайней мере, для себя Дуся их считал братьями, что бы не углубляется в семейные узы. Себе Илька оставил кифару. Оба парня, не сговариваясь, перекинули перевязи от форминг на плечо, беря струнные инструменты поудобнее.

Рыжий Кузька разложил рядом с собой на раскладном стуле целый набор музыкальных инструментов, будто не мог выбрать, на котором остановиться. Яська, четвёртый из командирской группы, сын моского правителя Мервана, видя, что все разбирают музыкальные инструменты и время пришло, поставил посередине свой раскладной стул и непринуждённо развалился на нём, поставив перед собой медный котёл, и положив кимбалы рядом.

- Не проходим мимо! - видя что друзья готовы, заорал Дуся, привлекая зрителей, - Впервые музыка сфер! Не проходим! Остаёмся слушать!

В Эгах у них люди открытые, любопытные, что-то новое они всегда готовы посмотреть. Вокруг них тут же начала собираться толпа с интересом взиравших на ребят, в ожидании необычного и неожиданного, всем интересно, чем их на этот раз удивят молодые воины. Будет потом что рассказать соседям, которых не угораздило здесь оказаться. На свадьбу басилевса в разных местах города что-нибудь да происходило, что бы столь знаменательный день надолго остался в памяти людей.

И ребята их удивили. Музыка которую они играли была несколько не привычна, но шла из глубины души, это была импровизация, звучала она слажено, темы сменяли друг другу, каждый из парней вёл свою.

Искусно солировал Дуся на авлете, ритмично пританцовывая. Парни оттеняли его щипковой игрой на струнных. Ясон поддерживал ритмичными зычными звуками медного чана. А потом рыжий вступил, выпуская трель, на египетском танбуре поднимая глаза к небу и уходя в высокие сферы. Всего лишь три струны, перебираемые умелыми пальцами. Все затихли слушая голос танбура. Кузька прижимал струны в нужном месте по шейке инструмента, укорачивая длину её вибрации. Дрожащий голос тамбура трепетал в общей тишине. А потом ударили все вместе.

Илька с Фифкой скакали в упоении сродняясь со своими кефарой и формингой, соответственно, тряся длинными патлами отросшими за год. Фифка, даже шмякнулся на колени, и стал потрясать своей формингой над головой, словно призывая богов, присоединиться к их веселью.

- Не проходите мимо! Впервые музыка сфер! -Дуська приплясывая обходил зрителей собирая деньги.

- Пожертвуйте деньги на комедию "Два ментора"! - парень обратился к богато одетой женщине, подошедшей вместе с мужем. Когда он вложил монеты в свой приспособленный для этого кожаный мешок, Дуська тут же расплылся в улыбке и подмигнул, - На комедию тоже прийти не забудет.

Одновременно собирая деньги, юноша не забывал зазывать на будущее представление зрителей. Ничего, что представления ещё нет, если люди захотят и будут Павсания о нём спрашивать, волей неволей сделает. Зрителей на музыкальное представление собиралось всё больше. Зазывая их, между игрой на авлете, Дуся поздравлял себя с удачной мыслью, обратится за помощью к командиру. Кто кроме Ильки мог поддержать его с таким бредовым замыслом, и не только поддержать, но и выполнить всё в наилучшем виде. Теперь юноша не сомневался, что заработает на свою пьесу, и вскоре её будут давать в театре в Эгах, пусть не на столь большом празднике как сегодня, но всё же она увидит свет. Со своей пятёркой Дуся провернуть такого не смог, их просто бы шуганули, чтобы людей не отвлекали, а на командирскую команду никто и слова сказать не осмелится.

Музыка опять грянула с новой силой. Ясон ударил в тамбур, заглушив уходящий ввысь звук авлета. Ударив в бубен в центр, к самозабвенно играющим ребятам вступила девушка в жёлтом пелопсе. Это была та, которую Дуся видел в театре. Так не переодевшись, в том, в чём она играла розоперстую Эос, девушка начала медленно танцевать, втекая в музыку и растворяясь в ней. Девушка была нового театрального направления, ещё не утверждённого жречеством Диониса. Актёры театра луси только начали появляться, они изображали под музыку пантомиму, то как чувствовали движение звука, какие эмоции это у них вызывало, и доносили это до зрителя. Эти актёры не напоминали простых трагиков, но и не были похожи на комиков и мимов, хотя, так же как и последние доносили свои чувства молча, пантомимой. Это были раскрепощённые движения под музыку, девушка словно порхала, жёлтый пелопс был её крыльями.

Первым сориентировался Илька. Подмигнув Дуське, что бы тот не терялся, командир тут же подстроился под танец девушки. Он перестал играть на своей кифаре, выделив танец и ритм, оттеняя жёлтую птицу, он ритмично стал припадать на правую ногу и прищёлкивать пальцами, тут же к нему присоединился и Фифка.

- Ту-ту-тютюу - голосом аккомпанировали она крутящейся и мечущейся между ними чайке. Танец девушки усилил добровольные вливания в пользу будующей пьесы.

Вплоть до приезда жениха на рыжем жеребце в бантах, цветах и плюмаже, юноши давали концерт.

-Хм - прокомментировал басилевс увиденное. Конь злорадно покосился на Дуську, замышляя очередную пакость, но под жёсткой и умелой рукой басилевса, припал, поджал уши и послушно последовал к храму, где того ожидала невеста. Следом за ним потянулись зрители.

- Всё, по местам, - с сожалением вздохнул командир эфебии.

- Сейчас другой спектакль будет, - хихикнул в ответ Фифка, потрепав друга за плечи. Ребята оставили на Дуську свои инструменты и побежали занимать свои посты.

Собирать и разносить юноше помогала танцовщица, лёгкая воздушная, она оказалась очень даже выносливой. Без разговоров сгребла струнные, оставляя на попечение юноши медный котёл, в который он засунул свои авлет, и тамбуры.

- А правда, что ты решил сам пьесу поставить?- спросила девушка у юноши, всё больше красневшего, оставаясь с ней наедине. Девушка Дусе определённо нравилась, причём очень.

- Угу - застеснялся парень. Высокий, сильныйкрасивый и при этом скромный и застенчивый, он сразу ей понравился. Девушка хихикнула, поднялась на мысочки, не выпуская свою ношу, и неловко поцеловала его, от чего юноша смутился ещё больше. Красный как варёная креветка, Дуся пошёл разносить музыкальные инструменты, девушка, хихикая, следовала за ним.

- Тебя Дусей зовут или Деметрием - поинтересовалась она слышавшая оба обращения к юноше.

- Деметрием, - грубовато буркнул он в ответ, - друзья Дусей.

- А меня Малаха, - задорно рассмеялась девушка. - Дома звали Муся. Дуся и Муся... Хи-хи-хи.

Так смеясь, они пошли разносить оставленные на них инструменты. Её смех звенел как колокольчик, и он нравился юноше. Дуся понял, что он влюбился, первый раз в жизни влюбился.

- Дусь, ну и как? - Леоннат как раз выходил из серого административного здания, направляясь к театру. Деметрий поднял руку с поднятым вверх большим пальцем. Леоннат ценил вкус юноши как театрала, знал, что он первый смотрел все новые пьесы и комедии, даже раньше, чем они появляются на сцене Эгейского театра, и ничего похабного, или бездарного не посоветует.

- Пропускай их, не прогадаешь, - одобрил юноша увиденную пьесу.

Леоннат хмыкнул, заметив спешащую за парнем девушку, по жестам и движениям видно, что театральная дива. Ну что, дело молодое, богами поощряемое. По улыбавшись своим мыслям, Леоннат поспешил в театр, куда вскоре должен был прибыть новобрачный с гостями, и ведь не только своими, из эллинских полисов на свадьбу басилевса Македонии тоже понаехали, то ли обстановку разведать, то ли каверзу какую учинить.

По дороге Малаха расспрашивала кто из ребят игравших сегодня, чей сын, и каждый раз ахала и охала, какие сиятельные юноши ей аккомпанировали, знала бы, никогда бы не вышла с ними танцевать. Ведь теперь что о ней подумают... Дуська только смеялся в ответ. К театру они уже бежали, перегоняя друг друга, боясь опоздать.

Не так давно театр почти полностью перестал зависеть от жрецов Диониса и из религиозного священнодействия всё больше обретал государственное значение. Теперь только важные государственные события отмечались драматическими представлениями. Вот свадьба басилевса как раз таковым и являлась. Сам театр был построен ещё при отце басилевса Филиппа, при басилевсе Аминторе или как его называли все в Македонии - Аминте. Это был один из самых больших театров. Сюда отовсюду съезжались драматурги, что бы ставить свои пьесы, ведь Аминта любил и покровительствовал театру. Даже не столько сам Аминта, сколько его жена Евредика, мать современного басилевса, она и сама писала пьесы и стихи. Евридика была новой Сапфо, только Македонской, а не из Мителлен. К ней приезжал Эсхил, здесь в Эгах он ставил свои пьесы, многие здесь и написал. Эсхилова Евридика была просто написана для жены басилевса и посвящена ей.

Вот теперь новую пьесу "Призвание богов" давали в столь знаменательном храме. Юноша стоял на посту в этом святилище Диониса, в котором сначала было принесена жертва богу на алтаре в центре, в самом сердце оркестра, открытого пространства, где сейчас играли актёры, там же жрецы и глашатаи басилевса представали перед народом и где проходили городские религиозные церемонии.

Театр был полон, на почётных местах сидели басилевс с невестой, вокруг них расселась вся родня. Из молодёжи, служившей в эфебии, были только те, кто нёс службу при театре и самом басилевсе, остальные были на своих постах, готовясь к прохождению там свадебной вереницы. Илька, зная пристрастия друга, как раз в театр его назначил, украшать, за труппой следить, зрителей рассаживать, и не потому, что они сами сесть не могут, просто каждый поближе к басилевсу или александросу сесть норовит, вот их, Дусина задача, рассаживать, успокаивать, договариваться. После того, как все угомонились, и он смог нормально смотреть представление. Когда показалась Малаха, юноша стоял затаив дыхание, наслаждаясь каждым её движением. Движение твёрдых ног, говорящих рук были пластичны чётки и прекрасны. Муся была самой зарёй парящей над землёй. Грациозная, она притягивала взгляды всех мужчин.

Деметрий ощутил, что ему не приятно, что девушкой любуются и другие. Купцы так вообще чуть ли не слюни пускали, словно она у них уже на ложе разложена. Это басилевсу до красот танцовщицы луси дела не было, рядом с ним молодая жена сидела. Ну пусть и не очень молодая, с точки зрения юноши, но вполне приятная лицом и фигурой. Волосы басилевса были завиты и собраны сзади на древний манер, свадьба ведь хоть и праздник, но прежде всего религиозный ритуал, клятвы перед богами, и всё здесь регламентировано и скреплено мистериями. Басилевс Филипп был одет в ритуальные дорийские одеяния, простые, но дорогие и добротные, вся красота заключалась в укладке бороды и волос. Его невеста тоже была в дорийском пелопсе, простом и строгом. Что было на ней ещё, Дусе с его места было не видно. Говорят, из дома Аттала жену басилевс взял. Сам Аттал рядом с ними восседал, его завитые волосы локонами рассыпались по плечам, подчёркивая гордый и мужественный вид брата басилевса, они о чём-то тихонечко переговариваясь. Под конец на освящённой огнями оркестре пошла вереница богов, призванных людьми. Двенадцать олимпийцев несли на своих плечах актёры, а замыкала шествие золотая статуя басилевса Филиппа. Вот на этом переговариваться правящие братья перестали, с изумлением уставаясь на действо. Вскоре Аттал залился весёлым заразительным смехом, переходящим на кудахтанье. Басилевс же не знал как реагировать, то его рот расползался в хитрой улыбке, не скрываемой даже пушистой бородой, то брови хмурились, а глаз - буравчик, который не скрывала чёрная повязка, одетая в праздник, выискивал виноватого. А виноватый был Дуська, именно он не досмотрел до конца, и выпустил на публику всё действие.

Ему и ответ держать. Деметрий пошёл к басилевсу. Пока он дошёл и басилевс и Аттал оба уже смеялись над статуями олимпийцев и последним олимпийцем - басилевсом Македонии. Это был смелый, остроумный и неожиданный ход данной труппы.

- Учудил ты Дуся, - вытирая от смеха глаза, произнёс Аттал. - Басилевса в олимпийские боги вознёс.

- Сам придумал, или кто посоветовал? – басилевс, строго окинул юношу взглядом, Деметрию стало совсем не по себе. Илька, стоящий рядом и в любой момент готовый сорваться исполнять поручения отца или басилевса, тоже напрягся. Лицо командира побледнело, глаза вспыхнули, Дуська сразу понял, что его защищать будет, и Аттал понял, зная своего сына.

- Да успокойся, - мужчина по-дружески приобнял правящего брата за плечи, - хорошо ведь посмеялись. Не думаю, что у парня умысел злой был. Ты вот подумай, как это сплетнями у эллинов обрастёт, что они о тебе говорить станут...

Оба брата рассмеялись, представляя эллинские разговоры. Илька с Дуськой переглянулись, и командир кивком головы отпустил парня. Деметрия упрашивать не пришлось, он тут же исчез за декорациями оркеструма. Очень хотелось проводить Мусю до дома, уточнить, где и с кем живёт понравившаяся девушка...

Уже далеко за полночь Фифка, весёлый от вина, спешил домой. Его внимание привлекли к себе шорохи и хихиканье в кустах, сунув туда любопытный нос, он увидел Дусю милующегося с девчонкой из театра, которая с ними участвовала в веселье. Хмыкнув, Фифка погрозил приятелю пальцем и поспешил домой, оставив того в полном недоумении.

Дуся сразу же обо всём хотел поговорить дома, со своими, но не вышло, боги оттягивали разговор. После свадьбы басилевс устраивал охоту, а отец юноши был загонщиком при правящем македонском доме. К тому же, почти сразу, после свадьбы басилевс Филипп всю молодёжь отправил проветрится в Иллирию, так что разговор пошилось отложить до своего возвращения. Там в Иллирии, когда вся молодёжь развлекалась, он думал о разговоре с отцом, как ввести в дом свою девушку.

Первое, что сделал Дуська, когда они вернулись из Иллирии - побежал в театр, навестить Мусю. Девушку он нашёл заплаканную. После свадьбы басилевса, Павсаний, руководящий театром, отказал труппе. Полисан, игравший основные роли, намекнул девушке, что будет с ним, и играть в театре останется. У Дуси просто другого выхода не остаётся, как забирать девушку к себе, иначе он её не защитит. Илька бы защитил, Фифка, да любой из командирской пятёрки, но их родители послали на обучение, вся их большая тёплая компания распалась. Почему-то посчитали, что юношам пора взрослеть и учится. Отец Деметрия такими деньгами не обладал, что бы сына в храм учиться послать, хотя у юноши и были способности. Дуське это было только на руку. Разобраться с театром и, всё таки, женится. Он так решил. Муся была согласна, оставалось уломать отца. Только вот с отцом встретится никак не получалось, в лесах он был.

В ожидании отца юноша помогал матери по хозяйству и следил за братишкой. Они совсем не давно из своих угодий перебрались в старую столицу, сняли этаж в небольшом доме почти в центре города. Только утварью ещё не разжились. Так сидел он, делал стул, который должен был дополнить ихскудную мебель в их новом жилище, а мысли только об одном были, что уйдёт труппа, которой отказали от театра, а с ней уйдёт и Муся.., где потом он девушку искать будет. Сколько он не просил Павсания, придержать отход труппы, долго удерживать всё равно было не возможно. Толстый скопец на сцену их не выпускал, басилевса боялся, но гнать из города - не гнал. Так Дуся и сидел на двух стульях. А в руках держал новый, который делал сам. Обожжённая в Иллирии рука немного саднила.

Сидел он в узком коридорчике, у входа в комнаты, чтобы не мусорить дома. Вокруг всё было отделано тёмным деревом, только стены свежие белёные. Здесь не было ни рисунков, ни украшений, помещение считалось чисто хозяйственным и его оставляли простым, для быстрой уборки. И вот, наконец, по лестнице вверх начал подыматься мужчина, облачённый в тяжёлый тёплый плащ, сверху покрытый шкурой волка. Это отец. Скинув плащ, и поставив копьё у двери, отец вошёл во внутрь, пригнувшись под протолку. Деметрий бросив всё. поспешил за отцом, сам чуть ли не задев головой дверь. Всё никак они привыкнуть не могут, что так низко. В их собственном доме через дверь можно было не опуская головы заходить, на свой рост делали, этот же дом у них временный.

Мать, скромная тихая женщина с простым лицом, тут же начала накрывать на стол. Сразу видно, что не только ждала мужа, но и чувствовала его приход. Всё готово, всё горячее, осталось только расставить. Дуся поспешно собрал со стола свои обрывки пергамента, папируса исписанные заметками.

- Аэт наш, - хмыкнул отец, ёрничая над старшим сыном, любил он его, но пристрастия к театру не понимал.

Пока Дуся пододвигал скамью к столу, отец уже уселся, на колени к нему взгромоздился младший, во всём подражавший отцу, даже в движениях и мимике.

Комната была огромная и пустая, они её ещё так и не заставили мебелью, стол пара скамей и всё. На серовато-зеленоватых стенах красовались цветные фрески. Ни в доме его отца, в их лесах, ни в домах александроса и басилевса такого не было. Красиво, как в театре. Многие доходные дома в Эгах, а потом и в Пелле, становящейся новой столицей, украшались фресками, это было гораздо дешевле, чем отделывать стены фурнитурой из дерева. Административные здания по большей частью украшались мозаикой. Даже стоящая, по середине печь, на которой готовила мать, не портила всё это великолепие. Может и не нужна здесь никакая мебель, иначе фрески закрывать будет.

- Ребёнок, садись, ешь, - отец пододвинул Дусе миску. - Что делать дальше думаешь?

Эфебия была уже закончена, было ли после неё распределение, или юноше самому надо было куда-то документы подавать, он не знал. Был бы Илька в наличие, всё бы выяснилось, но командира отослали учиться в Ифес. Да и у Деметрия были сейчас совсем другие мысли.

- Жениться я надумал, - решительно выдал юноша.

У матери из рук так и выпало то, что она несла на стол. Отец просто застыл с ложкой поднятой вверх. Только братишка непонимающе вертел головой.

Мать заголосила, словно он не жениться собрался, а предстать перед грозными очами Дики.

- И на ком? - поинтересовался отец.

- Малаха, из театра... - начал объяснять юноша, отец, не дослушав его поднялся.

- Мальчик из хорошей семьи и на танцовщице.., - причитала мать.

- У басилевса вон, сын от танцовщицы, и ничего, - буркнул Дуся себе под нос, за что тут же получил от отца подзатыльник.

- Готовься, договорюсь, что бы в дальний гарнизон назначили, и всю блажь из головы выбьют, - отец обнял мать, успокаивающе погладил её по голове. - Там никаких театров не будет. Перебесится и всё будет нормально.

Дуся выбежал из дома, никто его дома не понимал, и если сейчас не решиться, то уже никогда ничего не будет для него... Девушку уже будет не достать.

- Ночь проведёт на улице и вернётся, - услышал он в спину голос отца, обращённый к матери.

Не оглядываясь назад, помолившись богам, Дуся примкнул к труппе и вместе с ними покинул город.

На первое время у юноши были деньги, и он ни в чём не нуждался, главное, что он был рядом с возлюбленной, они даже путешествовали и жили в одном возке. Труппа переходила от города к городу, рядом с городами давали представления, заходили в селения, и там их встречали с живым интересом. Люди, не изблёванные развлечениями радовались актёрам как празднику.

Дуська сам писал куплеты-говорушки на злобу дня, их разучивали в дороге и уже в ближайшем городе выносили на суд зрителей. А вечером вся труппа ночевала у костра, составив вокруг него возки. Здесь пели, плясали, и не была над ними никого, кроме неба, только лес был их стенами. Они просто сливались с природой, жили и наслаждались ей, хвала богам, ночи были тёплыми.

Вскоре Дуська не заметил, как и сам оказался на сцене. Бывало, подойдут они к полису, только расставят возки, между ними перекинут доски, для помоста, а уже зрители собрались. У них были в трупе двое акробатов, брат с сестрой, они первые восходили на помост, вызывая удивление и восхищение своей гибкостью. Парень ещё стрелял руками и ногами из лука, ставя мишень на голове сестры.

Дуся красился сидя на своём возке. Палочкой он подводил глаза чёрной краской, а ярко красной рисовал щёки. Красный хитон с рукавами и фракийские порты составляли его театральную одежду. Сейчас все бродячие театры стараются как можно больше заинтересовать собой зрителя, включить его в игру актёров. Вот и Дуся идёт к помосту через зрителей. Завидя актёра, перед ним тут же образовалась пустота, дозволяющая показать свою игру.

- А вот и он! - представил его комик со сцены.

Как по команде все зрительские взоры настроились на него. На помосте же в это время меняли занавесы - декорации.

Дуська игриво кланялся, выставив перед собой одну пятерню, другую же заведя за голову и растопырив её как гребень петуха. Выждав паузу, юноша спешил к помосту, по дороге здороваясь за руки со зрителями.

- Радуйтесь!

- Как вы живёте?

- Как ваша торговля?

- Удался ли хлеб?

Каждому он задавал, касающейся, только конкретного человека вопрос, быстро определяя, кто перед ним, и не разу ещё не ошибся. Зрители не замечали, как сами включались в игру.

На помосте заиграли на авлете, ему вторила свирель. Дуська легко вскочил на помост. Тренировки на палестре держали его тело в форме, даже в эфебии их гоняли как козлят по весне. Юноша спустил на помост петуха, прихваченного по дороге. Наглая птица вскинула голову и издала победный клич:

- Кукареку!

- Вот шли мы с петухом, по лесам Фракийским, по горам Македонским, пили в озере Орестидов, трапезничали в землях Линкестидов, всё что видели вам расскажем, что не видели, то покажем...

С постановкой, шутками и припевками, начал Дуська рассказ о событиях в окрестных землях. Помянул и свадьбу басилевса Филиппа. Не хитрые куплетики от полиса к полису менялись. В афинских колониях он пел об Афинянах, во фракийских городах о междоусобице, на которую их толкнул Харидем.

После Дуськи, обычно на помост поднималась Малаха. Её пластичные движения завораживали, о своих чувствах, эмоциях она говорила руками, ногами, и всё было понятно, а восход в её исполнении был просто торжеством Солнца. Мимы изображали короткие пьески, которым зрители радовались как дети сладостям на Новый год.

Приходили посмотреть представление от мала до велика, бросая свои дела все спешили отдохнуть и повеселиться.

Потом они искали самое красивое место, ставили там бивак, и отдыхали. Вот и в этот раз они встали на берегу реки, рядом со светлым березняком. Они три дня проработали, а теперь решили целый день отдыхать. С утра наловили рыбы и теперь её на огне и варили, и жарили на палках. Дусе была не привычна такая жизнь, тренировки, учёба, служба были для него более привычны, а теперь он окунулся совсем в иной мир, в котором, пока, не встречал подводных камней и оттого плыл по течению. Пока ему хватало быть просто рядом с Малахой, а о том, что будет потом, об отце, о службе, юноша даже не думал, просто гнал эти мысли от себя подальше.

Они мирно сидели у костра, обсуждая, куда двигаться дальше, что играть. Деньги они не делили, жили в складчину, закупая общие продукты, и все необходимое для сцены. Может именно по этому у них в труппе не было грызни, никто не тянул одеяло на себя, никто не пытался возвыситься над другими. Они мирно сидели, Дуська набрасывал строфы для новой пьесы.

Со стороны берега послышался конский топот. Вода всегда передаёт звук, раньше, чем появляются всадники. Дуся поднялся. К ним приближались всадники в чёрном, в меховых чёрных шапках. Скифы, определил юноша, только вот откуда. То ли это скифы Атея, то ли с Понта приблудились... Не нравилось ему это, неуправляемый хамоватый народец. Старик Атей вроде объединил скифов под собой, но это не значило, что они не будут шататься где им вздумается. Больших подразделений не встретишь, но небольшие банды в поисках наживы бродят везде. Они как раз у западных границ Верхней Македонии ехали. А тут, надо же, конные скифы. У скифов это, как и у их родичей ахеменидов, конным быть это показание статуса. Высокородные значит. У них в Македонии конь ничего не решает, взять того же Геракла, ничего, пешком ходил, не зазорно было, ещё бывало, на колеснице ездил. Это сейчас юный александрос новую кавалерию вводит, такую, какой ещё ни у кого нет. Но Дуську туда не возьмут, он пойдёт за своим командиром в пехоту для аристократии. Их лошади с трудом держат. А скифы на своих мелких коняшках к ним, галопом идут, только разве ногами от земли не отталкиваются.

Предводитель скифов осадил своего коня, разве что на Деметрия не налетев.

- Ну и что надо?- не ласково поинтересовался Дуся.

- Ви нам дефок отдайте, и идите. Скифы дружба. - разулыбался их предводитель, чуть старше юноши, а судя по скальпам висячем у его ноги, признанный умелым и бесстрашным воином.

- Больше вам ничего не дать? - насупился Дуся. Актёры встрепенулись за его спиной. Краем глаза он поймал взгляд акробата, кивнул ему.

- Най, ви нам дефок, моя бала рады будут, вас трогать не будут.

- А в рыло тебе кабанье не дать? - юноша уже внутренне был готов к бою.

- Ах ты раб!- скиф замахнулся на юношу. Тот тут же перехватил за шкирняк этого горе воина. Одновременно, акробат из труппы уже вскочивший на кибитку, откуда-то выхватив лук и готовясь стрелять в скифскую банду, если кто из неё рыпнется. Дуся, повалив своего скифа на землю монотонно и уныло чистил ему морду.

- Уважай наших женщин, уважай наших женщин, собака скифская, - объяснял он. Сбоку, кто-то из всадников, видимо дёрнулся, и кубарем покатился к реке. Лучник у них в труппе был хороший, мог бы и в армии служить.

Шипя и плюясь в сторону актёров скифы отползли. Массу проклятий и угроз, и что в Герросе их прикопают, и шкуры спустят, и из черепов чаши сделают, а потом пить из них будут, они выслушали. Оставалось одно, ехать в ближайший город, искать защиты. Как только скифы отползли, актёры собрали свои кибитки и тронулись в путь. Тут до ближайшего полиса дня три пути как минимум, это вам ни какая-нибудь Аттика.

Собирались быстро, костёр только затушили, в возки вещи побросали и быстрее двинулись. Ехали быстро, но все прекрасно понимали, что скифы их в покое не оставят, и куда они на своих ослах запряжённых в повозку против коней, пусть даже таких мелких как скифские.

Актёры гнали свои возки, не жалея плеть. Проезжая мимо ермы, Деметрия посетила одна мысль, видимо навеянная богами. Он остановил свой возок, и не смотря на окрики, поспешил к стоящей ерме.

Образ Ермеса бесстрастно взирал на него с деревянного изображения. Боги они такие, палец о палец не почешут, если им не поднести подношение.

- Муся, что у нас осталось, давай сюда,- кликнул он девушку.

- Что застряли! Давайте быстрее! Не задерживайте! - орали им с проедающих возков.

У них оказалось молоко, чистая вода и немного лепёшек. Еду они у костра побросали, когда собирались.

- Только не подкачай... - Дуся встал на колени перед статуей. Вылил на герму сначала воду, потом молоко, возложил лепёшку.

- Не майся благочестием! Сейчас это не уместно! - Приостановив свою повозку, кричал ему полный мужик, обычно игравший женские роли.- Боги не помогут! Скорость! Только колёса нас выручат.

Дуся вглядывался в лицо ермы, больше им не на что было надеяться, скоростью их скифы превосходят. Не зря юноша дружил с будущими жрецами, не зря с ними учился, да и у самого предрасположенность была... Юноша вглядывался в деревянное лицо бога, ему нужен был хоть кто-то, кто был рядом. Внезапно деревянное лицо начало меняться, сквозь него стало просвечивать лицо Аттала. Неожиданно тот оказался где-то поблизости.

Дуся сам никогда не пробивал так связаться, никогда не делал, но слышал много. Юноша вкладывал все свои силы, что бы объяснить полководцу, что им нужна помощь и где они находятся. У него не было точной уверенности, что получится, но это была хоть какая-то надежда, хоть слабая, но всё же была.

Их повозка шла теперь последней. По дороге Дуська наломал веток, сделал хвост, следы заметать, не сейчас, потом пригодиться.

Сейчас скифы обсудят, что случилось, дождутся подкрепление, и пустятся в погоню. Сломанные ветки их задержат, какое-то время будут искать, куда они свернули и где следы заметали. Каждый охотник знает, что зверь так следы путает. А вот когда действительно заметать придется, скифы ожидать не будут.

Где то у пятой развилки, которую, как и предыдущие азартно пролетали, только меняя направления, Дуська подал сигнал, что бы первые остановились. Всю дорогу он продумывал план.

- Девчонок давайте в первый возок, и разгружайте его - распорядился юноша, в такой ситуации считавший себя главным, как обученный воин. - Всё равно принять бой со скифами придётся, так не лучше ли диктовать им условия боя. Надо подготовиться. Мы с лучником остаёмся, и в наш возок скидывайте всё, что бы себе облегчить путь к отступлению.

- Я брата не брошу, - тут же подала голос акробатка, мелкая такая пигалица, но брат к её слову прислушивался. - Я тоже хорошо стреляю, похуже конечно... Но лишний лук не помешает.

- Ты понимаешь, что тебя ждёт, если возьмут, - накинулся на неё крупный белокожий мужчина, играющий женские роли.

- Пусть попробуют, - девушка хищно улыбнулась, словно рысь.

- Живыми мы не дадимся, - улыбнулся акробат, обнимая за плечи сестру. - Будут пить из моего черепа вино - отравятся.

Гигант пыхтел, пыхтел, и решился.

- Я тоже остаюсь, мужик я или совсем обабился, как персидская шлюха становлюсь...

- Впятером справимся, - решил невысокий худощавый лысый старик, мим.

Разгруженные два возка тронулись в путь. Малаха спрыгнула со своего, подбежала к Деметрию.

- Дуся, береги себя, - она прижалась к нему всем своим горячим телом.

- Муся, быстрее, - окликнула девушку одна из женщин. Юноша стукнул девушку по попе на счастье.

Пора было готовится к встрече.

За двумя лёгкими возками ветки заметали дорогу. Замели дорогу и на месте перегрузки. Тяжёлый возок отъехал назад, оставляя новый след, и медленно потащился вперёд. Сын загонщика, Деметрий только качал головой, любой следопыт разгадает их манёвр, а надеяться, что среди скифов нет охотников, глупо. Вот накатанная лесная дорожка сменилась глинистой, разъезженной. Весёленький березняк с двух сторон радовал душу.

- Здесь, - решил юноша. Ему не противоречили, его на это учили.

Они соскочили с возка. Дуся, вместе с Толстяком, перевернули возок, вместе с вещами, всё рассыпалось, мешая пройти лошадям. Возок они опрокинули колёсами на встречу, всадникам, ещё одно препятствие на их пути. Монолитные, из одного массива дерева, такие колёса вполне могут выдержать кавалерийский наскок. Туда же перебросили и дышла, превращая их в мощные колья. Место, которое облюбовал Дуся было подобно амфорному горлу, узкое, не дающее возможность их обойти.

Под чутким руководством юноши две гибкие берёзы верёвками были согнуты. Лёгкая и проворная как обезьяна акробатка карабкалась по деревьям, обвязывая их, а Толстяк, нагибал. Мощный, огромный актёр, игравший женские роли на подиуме, был сыном мельника. В юности лошак на отцовской мельнице копытом дал ему между ног, и чтобы не быть презираемым калекой, юноша ушёл в театр, в труппу проходившую мимо. Тут его голос, его внешность принесли ему славу. Зрителям, нравились те полные, могучие бабищи, которых он изображал, каждый вспоминал свою тёщу, и относился к актёру, как к родному, смеялись, над, до боли, знакомым каждому мужчине образу.

Берёзы были загнуты и закреплены верёвками так, что бы распрямившись ударить по всадникам.

Лучники спрятались за возком. Остальные - с двух сторон дороги.

Скифы налетели с гиканьем и клёкотом, то ли пугая врага, то ли подбадривая себя. Неслись по дороге полностью уверенные в себе и своей победе.

Увидев перевёрнутый возок, они затормозили. Берёзы отправили в полёт самых резвых. А потом началась мессиловка.

Скифы крутились на пяточке, мешая друг другу. Они вытащили свои топорики сигарисы, осаживали коней, выискивая тех, кто по ним стрелял. Лучники стреляли не часто, но метко, перебегая за возком.

Один из скифов найдя лазейку, воспользовался ей и постарался справа обойти актёрский возок. Там его встретил Дуся. Подхватив коня под уздцы, увернувшись от лезвия, он попытался скинуть всадника. Не удалось. Акробат поспешил помочь. Подскочил рядом, но юноша уже справился с ситуацией, укусив коня за шею. Животное не ожидало такой наглости от человека, несколько опешило, при этом так вильнув крупом, что всадник с него скатился как с горки зимой.

Выхватив дротики у поверженного врага, акробат умело разит ими. Его сестра, не хуже легендарной амазонки, прячась за крупами коней, отстреливала скифов. Дуська, вскочив на коня укушенного, но не потерявшего боевой азарт, и прихватив часть деревянного борта возка, набросился на скифов, обрушиваясь на них не хуже легендарного Аякса Теламида.

Мим из-за деревьев рогатиной бил коней по ногам. Не прошло и мгновения, как девушка, изловчившись, вскочила на одного из коней потерявшего седока. Она стояла на его спине в полный рост умело орудуя ногами, уворачиваясь от вражеских выпадов.

Толстяк вооружённый толстой дубиной выскочил из-за своего укрытия и стал наносить сногсшибательные удары по всадникам. Тучный, в пёстром актёрском одеянии, с волосами собранными на голове в бабий кукиш, он крайне потешно смотрелся. А когда он запутался в своих длинных подолах, и растянулся под копытами скифских коней, скифы не сдерживали своего смеха.

Отлежавшись, Толстяк скинул свои жёлтые тряпки расшитые зелёными звёздами, и в одной набедренной повязке вышел против варваров. Его тучное белое тело, с перекатывающимися валиками жира напоминало ожившую гору. Теперь, не пытаясь дотянутся до всадников, Толстяк бил по бабкам коней, ломая им ноги. Одно из копыт он поймал в переносицу и опять отлетел. Толстяк увидел кровь на своём лице, понял, что злобные скифы сломали ему нос, изуродовав ему внешность, как же он будет играть прекрасных полных женщин со скверным характером, и вот тут Толстяк обиделся... Он перехватил свою дубину двумя руками и пошёл на скифов. Он гонял их, как коз забравшихся в огород. Кочевники не на шутку испугались этого полуобнажённого разъярённого актёра, словно сами эллинские боги воплотились в этом объёмном теле. Они кружили вокруг взбесившегося мужчины. Он рычал, бил их. Скифы топориками не могли его достать, стрелять в упор из лука не решались, то ли обучены не были, то ли лучники были хреновые... Зато у скифов были дротики.

Толстяк даже не вскрикнул, когда четыре дротика пронзили его тучное тело, просто взмахнул руками, как птица, падающая на излёте, и рухнул.

Страшно заорала лучница. Более доброго, более спокойного человека она не знала, человека который своим теплом мог согреть, который прощал всем и шутки и подколы... Толстяк...

У Деметрия просто сорвало крышу, перехватив, у кого-то сегарис он пытался напиться кровью скифов, даже не замечая, что лучник опустил своё оружие и начал молиться, молиться как жрец, зная слова молитвы и владея силой...

- Ненавидящие тебя да отринутся,

И возмездие придёт многократное...

И в этот момент на скифов обрушилась другая кавалерия, их, Македонская. Словно белый однорогий козёл, Аттал врезался в пёстрый клубок, рассекая его и оставляя после себя только скифские труппы.

Македонский конный отряд, не больше илы, за мгновение ока смёл скифов.

Малаха, прибывшая с отрядом тут же бросилась к Дусе, осматривать юношу. У него было всего лишь пару порезов, но и этого хватило девушке, что бы начать причитать. Она оторвала часть от гиматия и старательно начала перевязывать руку, откуда сильнее всего сочилась кровь. За этим занятием их и застал... отец. Он тоже прибыл с отрядом Аттала.

- Вот ты значит где, мы с матерью глаз не смыкаем, Эги на уши поставили, его ищем, а он тут...- начал воспитательную работу застрельщик. Он снял с себя плащ, крытый волчьей шкурой, кинул сыну, одетому в пёстрые актёрские одеяния. - Прикройся. Срам то какой!

- Алфем, - окликнул отца Аттал, - оставь парня в покое. Это и есть та девчушка, из-за которой он из дома ушёл?

Дуска согласно кивнул, отец у его командира мужик рассудительный, зря орать не будет.

- Он хороший воин, сын в нём уверен, хочет, пусть живут вместе, - Аттал подмигнул юноше, - если через год не разбегутся, то поженим.

- Тор, - акробат-лучник помог сестре собрать свои разбросанные вещи и подошёл ко всем. - Вот же где встретились.

- Шутки Пана. Ты то тут что забыл? Ты же в Эгах, в театре должен быть? - Аттал обнял бородатого лучника, как старого знакомого.

- Выгнали нас из Эг. Не понравилась Павсанию твоя шутка с богами Олимпийскими, - засмеялся лучник. - Зато я теперь могу рассказать тебе много интересного по землям Верхней Македонии.

- Как же я не люблю насилие.... - вздохнул Аттал. – Вернёмся, взгрею этого Павсания от всей души! Сколько из-за него бед приключилось...

Толстяка похоронили в его родном городе, как смелого воина. Мельник долго плакал на могиле сына, который стал для его семьи не позором, а гордостью. Своим внукам, от других детей, он не раз рассказывал, о Толстом бесстрашном актёре, в котором в последние мгновения жизни проснулся великий воин.

Отступник

Вера, только она направляет человека в его стремлениях, будь то вера в Бога, Богиню, Богов или отрицание их. Нельзя ведь отрицать того, чего не существует, и это тоже вера. И всем воздастся по ней.

Сильный порыв ветра пронёсся над головой, оставляя после себя живительную прохладу…

— Богиня Коттис, — вслух подумал юноша, но тут же потряс головой, отгоняя непрошенные, почти забытые детские сказки. Такое, когда был маленький, дома кормилица пела, сейчас он взрослый и не верит в старых богов.

Юноша сидел на скамье в тени деревьев. За последние месяцы он вытянулся, из-за чего стал казаться высоким и худым, движения угловаты, несоразмерны, неуклюжи, словно тело ещё не освоилось в новых размерах. Мальчик превращался в юношу и довольно симпатичного. Его шелковистые каштановые волосы здоровьем сияли на солнце. Он был из рода Одрисов[1].

С того времени, как басилевс Филипп и македонские отряды под командованием Аттала подмяли под себя разорённые гражданской войной земли одров, прошло около четырёх лет. Теперь они с сестрой жили при македонском дворе, учились вместе с детьми местной аристократии.

Были ли они заложниками? Скорее нет, чем да. Старшая сестра, Орыська, стала наложницей нового, молодого александроса Македонии. Орыська уже была за мужем, но в войну овдовела, поэтому александросу могла быть только наложницей, что бы родить сына. Знали бы раньше, что такое случиться, юноша сам бы настоял, что бы сестра в незамужних девах ходила, до прихода македонов. Но теперь этого не исправишь.

Они снимали целый этаж дома в Эгах, старой столице. Теперь всё больше люди переселяются в новую столицу Македонии - Пеллу. С отъездом сестры вместе с юным александрасом в Беотийские Фибы, юноша остался совсем один, если не считать парочки домашних рабов. Остальные все уехали вместе с Орыськой. Теперь стало скучно и одиноко.

Кроме Орыськи и александроса Македонию покинула почти вся молодежь. Их отправили учится. Даже его друг Сурик, бастард басилевса Филиппа, был отправлен в Дельфы на обучение. Остались только совсем мелюзга и старшие, закончившие эфебию и уже служившие в армии. Вот и один из оставшихся к нему приближается... Котик поднял глаза от недописанного сестре письма. К нему деловито шёл Левонтий, сын Пармения.

Перед отъездом сестра в храме принесла жертвы на удачу, и чтобы Коттис защищала её в чужом городе. Теперь он должен был чтить богиню за всю их семью. Котик этого не делал. Он эллин, верящий в Олимпийских богов, а не в какие-то местные суеверия, так что наказаний хтонической богини он не опасался. Сейчас больше об Олимпийских говорят, их почитают. Правда, македонцы, среди которых он сейчас жил, делали это как-то неискренне, напоказ. Котик же в олимпийцев действительно верил.

Коттис, как и Борей, Зефир, Эол, была божеством ветра, древней хтонической силой природы. Святилище её находилось в пещере, на вершине горы. Котик помнил, как ветер там пронизывал их до костей. Он не любил хтонические святилища, тёмные давящие пещеры, вселяющие в него страх, да какой там страх — просто ужас. В этих мрачных подземельях ему казалось, что сердце замирает, скованное холодными пальцами неотвратимой смерти. Вот поэтому и не любил Котик хтонических богов и их святилища. Зато новые эллинские боги с их светлыми храмами, ровными колоннами и расписанными цветными красками портиками радовали душу, вселяли надежду.

Юноша поднял голову осматривая приближающегося рыжего мальчишку. Тот деловито шёл к нему, немного загребая ногами и держа такую же рыжую курицу под мышкой. Юноша поспешно засунул под ноги селок для рыб в форме полумесяца. Левонтий видя его действие нахмурился, вскинул на юношу свои чистые голубые глаза :

- Котик. А я тебе не расскажу, что я нашёл, - с вызовом заявил малыш. - Бог тебя накажут, что ты птицам не помог.

И рванувшись с места куда-то помчался, только пятки засверкали. Котик пожал плечами, достал свой селок и одел его через лямки, на спину.

Видимо, малыш нашёл в священной роще выпавшего птенца, а сам в гнездо вернуть не может. Древние, хтонические боги всегда призывали помогать птицам и животным. Но он, эллин верил в Олимпийских богов, а не какие-то местные суеверия. Так, что наказаний хтонических богов он не опасался. Давно о них не слышно, всё больше об Олимпийских говорят, их почитают. Правда македоны, среди которых он сейчас жил делали это как-то не искренне, на показ. Котик же в олимпийцев действительно верил.

Его отец Харидем, рождённый на Эвбее и получивший Афинское гражданство, всегда много рассказывал об Афинах. Котик полюбил этот город по рассказам отца. Перед приходом македонцев в Одриские земли отец куда-то пропал. Юноша неоднократно писал отцу, и вот тут он ответил, даже отписался, что на шестнадцатилетние сына вписал его в свою филу в Афинах. Юноша заочно стал гражданином Афин и законным отцовским наследником. Котику это было очень приятно. Фракийцы в Афинах считались варварами, а теперь он эллин, он афинянин. Юноша уверился, что он истинный эллин и ничего варварского в нём не осталось, поэтому он решил участвовать в Олимпиаде, игрищах в честь Олимпийского верховного бога, именуемого эллинами Зевсом. Теперь он всё время проводил в тренировках, питался рыбой, для поддержания формы. Правда, рыбу приходилось ловить самому.

Котик спустился к реке. Зашёл в воду по щиколотки, что бы не замочить надетые на нём тёмные портки. На мелководье он и установил солок. Рано утром мало кого у реки встретить можно. Раньше ещё Илька приходил, племянник басилевса Филиппа, тоже силки на рыбу ставил, но он это делал с просонок, не раскрывая глаз... Котик же к этому подходил серьезно и обстоятельно. Утром воздух чистый звенящий, его невозможно сравнить с дневным, уже взбитым как тесто людьми. Котик считал, что люди проснувшись, выйдя из своих домов, залёженные, скукоженные от сна, расправляются под свежим воздухом. Они наполняются свежестью, а воздух..., он исчезает, так когда нибудь, на всех его не хватит. Из-за этого Котик старался пораньше вставать, что бы первым вдохнуть в себя свежий воздух, ещё не испорченный людьми.

Весь день он посвящал тренировкам и службе в эфебии — куда от неё денешься. Когда у него было свободное время, он, как эллин, не носил постоянно форму, за что старшие мальчишки постоянно дразнились. Они обидно обзывались голозадым, намекая, что эллины не носили штанов, или без штанов, а в шляпе, это когда он голышом ходя по улице нося войлочную шляпу от солнца. Хуже всего они обзывались, когда он носил скифские штаны. От старших мальчишек только и слышалось: «Что штаны снять не смог, так в них и нагадил?» Котику было обидно, но он всё равно продолжал носить эллинские и дахские вещи, объясняя себе, что варварам цивилизованный мир никогда не понять.

С очередным порывом ветра до слуха юноши донёсся звук шелеста ткани, он повернулся и увидел…

Девушка совсем молоденькая, с сияющей молочно-белой кожей, маленьким аккуратным носиком, светлыми волосёнками и хитринкой в больших фиалковых глазах, она сидела на пенёчке в глубине кустов. Её нежно-розовый хитон среди листвы походил на диковинный цветок.

Завидев обратившего на неё внимание юношу, она призывно замахала рукой. Гиматий, прикрывавший голову, сполз на плечи, и из-под него вырвалась наружу тугая светлая косичка.

Котик знал, что такие девочки вырастают красавицами. Девушка была похожа на афинянку, этого было достаточно для знакомства.

— Радуйся, — поприветствовал её Котик и поинтересовался - не помешаю?

— Не, я ягод набрала, — девушка протянула ему кузовок с красными, круглыми, как бусины, ягодами, — Бери.

Юноша тут же запустил пальцы в ягоды, собрал их и потянул в рот. Она — лёгкая возвышенная, вся светлая, и он —спортивный, загорелый с обнажённым торсом и в широких тёмных скифских штанах. Оба юные, наполненные жизнью.

— Мне скоро в Олимпию ехать, дальше там тренироваться буду. Даже со службы отпускают, — похвастался юноша.

— Ой, там же другие боги, Олимпийские. Кто же тебе поможет? — удивилась девушка, сложив руки на груди.

Котик рассмеялся, чем ему могут помочь старые боги? Девушка смутилась, тут же руками вцепилась в ткань своего одеяния и стала теребить его.

— И какие они новые, Олимпийские боги, добрые или злые? Да и вообще как можно против богов идти, особенно своих исконных… Ты же одрис, — девушка недовольно поджала губы. — Ты не веришь в своих богов?

Котик кивнул.

— Да что мне эти боги! Я в Олимпийских верю…

— А если накажут? — ахнула девушка.

Котик засмеялся.

— Кто? Коттия? Она, конечно, богиня многорукая, как говорят, но кто же ей оружие доверит, женщине-то. Да и не верю я в стихийных богов. Враки это.

Котик окинул взглядом реку, обрывистый высокий берег, по которому они шли, густой лес по обоим берегам. А там, на горизонте, река сливалась с небом. Надо же, придумали, боги там летают. Не, боги живут только в красивых светлых храмах.

— Пошли, провожу, — юноша шёл по берегу, разминая плечи. У них, в одриских землях, тоже был лес и горы, а по лесу ходили кабаны и зубры, целые стада. Мать его любила охотиться, и дядьки любили...

— Я уже побегу, мама ждёт, — девушка махнула рукой. Котик не успел и слова сказать, как она уже скрылась, только ощущение многорукой тени упорхнуло с обрыва.

Котик помчался в гимназий тренироваться. Тренировался он, как одержимый. Невысокий худощавый юноша был не силён и мог рассчитывать только на свою выносливость и чёткость действий. Тренер считал, что шансы у него есть, но тренировки, тренировки и ещё раз тренировки. И Котик тренировался.

На песке гимнасии тренировки были привычны, здесь всегда тренировались, теперь юноша занимался индивидуально. Он рассчитывал выступить в пятиборье, и теперь отрабатывал метание дротика и диска.

Наклонившись он песком осыпал свои покрытые маслом руки. Песок впитывал пот и создавал лишнюю преграду для движения. На игрищах песка не будет, метать станет легче. Лишнее неудобство на тренировках - всего лишь шажок к победе. Вот из таких маленьких шажков и строится подготовка.

Каждый раз после броска юноша промакивал лицо тряпкой. Пот от усилий заливал глаза. Тренер с недовольным видом взирал на тренировку. У юноши всё не хватало доворота для броска. Тренер смотрел, смотрел пытаясь понять ошибку. Поза должна быть идеальной, движения - совершенны. Только так можно победить. Совершенство и гармония вот путь к успеху.

И наконец ошибка была найдена. Не доворачивает Котик ногу при броске. Тренер остановил его. Сев на песок он стал на своей стопе объяснять юноше как правильно при броске складывать пальцы ноги, что бы выполнить правильный разворот. Котик внимательно рассматривал ту фигу из трёх пальцев ног, которую показывал тренер. Пришлось тратить время на отработку этого приёма. Зато в следующий раз, когда он начал метать дротик всё вышло просто замечательно,снаряд улетел дальше.

Тренер наблюдал всё сидя, припав к песку, что бы видеть усвоил ли юноша урок. После нескольких правильно выполненных бросков, он остановил Котика. Юноша всё понял и дальше сам сможет отрабатывать. Они перешли к следующему этапу.

Котик садился на корточки, на полную стопу, но при этом держал спину прямо. Что бы не заваливаться ни вперёд, что было бы удобнее, ни назад, куда перевешивал центр тяжести, сильно напрягались икры, почти до сведения. Тренер прутом бил юношу по голому заду, и тот тут же вскакивал вверх, как стрела выпущенная из лука. Этот пружинистый резкий прыжок они и отрабатывали до изнеможения. После таких тренировок вообще мало что нужно и что хочется.

Но Котику хотелось победить, что бы доказать отцу, что зря он их с Орыськой не признавал так долго. Он хотел Харидему доказать, что он истинный эллин и достоин считаться афинянином. А для этого он должен был стать олимпиоником. И в этом помогут ему Олимпийские, новые боги.

Впереди его ждала Олимпия. Приехал он загода, ещё до игрищ. Подтвердил заявку, проверил оплату. В ответ судьи элладоники, являющиеся членами эллинского комитета, состоящего из граждан Элиды, проверили его, действительно ли он сын своих родителей, есть ли у негогражданство Афин, о котором он заявил. Не состоит ли он и его родственники под судом, что не подверглись публичному бесчестию и презрению окружающих, то есть атимии.

После всей этой процедуры юношу допустили до тренировок с возлюбленными его сердцу афинянами. Несколько месяцев он тренировался в Олимпии, до начала Олимпийских игрищ, посвящённых Зевсу Олимпийскому. И в первое же полнолуние после летнего солнцестояния они начались.

И вот он уже в Олимпии. Люди съехались из разных уголков Ойкумены. Товары свезены со всей земли. Художники, актёры, поэты — все собрались, чтобы представить свои произведения на суд общественности. Если не говорить о приехавших атлетах, их тренерах и болельщиках, которые были на игрищах участниками, прибыли люди почти со всех полисов. Прибыли особые депутаты, которые соперничали друг с другом в обилии приношений для поддержания чести своего города — кто заключал сделки, кто торговал, кто читал свои стихи, собирая вокруг себя ценителей поэзии.

Храмы были переполнены верующими, соперничающими в пожертвованиях богам друг перед другом. Изобилие своих подношений перед богами они выставляли напоказ.

И вот толпа зашумела, словно по лесу пронёсся ураган. Люди побросали свои дела. Началось...

— Началось, — передавалось из уст в уста. Зажжённый в храме от солнца небесный огонь приближался к месту проведения игр.

Через лес, по глиняной дороге, ведущей от храма, двигался бегун. Он был совершенно белый. То ли его тело было не тронуто солнцем, то ли, наоборот, обмазано глиной. Ленты, цветочные гирлянды, оплетающие его тело, развевались при беге. Он нёс священный небесный огонь.

Если бы Котик не решил посвятить себя тому, чтобы доказывать отцу, что он достоин его любви, достоин быть эллином, юноша вполне бы мог учиться какому-нибудь жречеству. Он видел так, как видят жрецы. Котик видел, как вокруг бегуна, сопровождая его, бегут сущности то быстроногих зайцев, то рыжих свободолюбивых белок. Бегун двигался по лесу, и сущности лесных зверей следовали за ним.

Вот спортсмен передаёт огонь как эстафету своему напарнику по двойному бегу. Теперь бежит уже другой спортсмен. Вокруг него тоже кружили сущности, только теперь это были птицы. Сам он бежал словно летел, за спиной у него были огромные коричневые крылья, а грудь наполнял ветер. Он парил над дорогой, и сущности неба помогали ему.

— Беги быстрее! Беги быстрее! — подбадривали его зрители.

Жрецы, облачённые в парадные одеяния, стояли на круглом помосте. В центре — жрица, одетая в золотые наряды с золотым головным убором, украшенным крыльями. Перед ней на тонком шесте возвышался шар для огня. Взяв у бегуна священный небесный огонь, она поместила его в шар, и он загорелся подобно небесному солнцу.

Игрища начались. Деревянная птица взлетела в небо, оповещая о начале Олимпийских игр.

Первый день Игрищ – день клятв. Следующий день был посвящён бегу на короткие дистанции, двойному бегу, длинному бегу. Следующий день был уже испытанием для самого Котика.

Первым был бег короткий, на стадию. Юноша выложился как мог, но не был лучшим. Дальше ещё четыре дисциплины пятиборья.

Весь стадион был разделён на четыре сектора. Элладоники судили каждый своё состязание. Обнажённые тела спортсменов, смазанные маслом, блестели под лучами солнца. Порыв ветра словно змейка пронёсся между молодыми и сильными телами, оставляя за собой мерцающее сияние.

Котик разбегается и прыгает с зажатыми в руках грузами. Словно ветер подхватил его и бережно перебросил руками вперёд. Не так плохо получилось. Он прыгнул ещё дважды и перешёл в другой сектор. Ощущение крыльев за спиной не пропадало.

Тут метали диски. Всё прошло удачно. Котик не видел зрителей. Он концентрировался как на тренировках. Он стоял на песке, в руках у него был диск, и перед ним был только элладоник-судья. Сделав свои заходы, он перешёл в следующий сектор.

Метание копья. Вот за это Котик волновался, хотя смог взять себя в руки. Главное было собраться.

Зрители галдели на стадионе, но до выступающих их восторженные или осуждающие возгласы словно не доносились. Спортсмены на них не реагировали, будто между ними и болельщиками была прозрачная звукоизолирующая вязкая стена, созданная богами. Все крики в ней тонули. Хотя Котику показалось, что среди зрителей он увидел свою новую подружку, но такого быть не могло — она осталась дома. Он протряс головой, и многорукая тень растворилась среди других зрителей.

— Давай, — сделал ему отмашку элладоник.

Юноша метнул дротик, вкладывая в бросок всю силу, не забывая технику, правильно повернув ноги, заворачивая корпус. Дротик, пролетев, воткнулся в песок. Вроде пошло неплохо. Пока замеряли его результат, юноша крутил мельницу руками. Элладоник, измерив бросок, удовлетворённо показал ему руки с двумя поднятыми большими пальцами вверх. Юноша остался доволен. Значит, бросок удался... Олимпийские боги помогают ему. И вот тут он расслабился. Нельзя было так...

Следующий дротик, пролетев, лёг на песок, так и не воткнувшись. Бросок был не засчитан. Теперь пришлось собираться и, несмотря на неудачу, кидать снова. Перед мысленным взором юноши прошли все тренировки, все советы тренера, и он бросил, молясь всем Олимпийцам разом.

Афиняне, стоявшие рядом, запрыгали от радости. Похоже, это был сильнейший бросок за сегодня, и он принадлежал городу Афины.

Котик, не оглядываясь на свой дротик, перешёл на панкратион. Выступление его было не самым лучшим, но в борьбе он не проиграл, противники попались равные.

После эфебов стадион заняли взрослые мужчины. Их было гораздо больше, чем юношей. Всё продолжение дня соревновались они.

На следующий день были гонки колесниц. Котик, уже свободный от собственных соревнований, мог наблюдать и болеть за Афинскую колесницу.

Потом награждали победителей соревнований. Среди олимпиоников был и он. Котика признали победителем в метании дротиков среди эфебов.

Олимпийские боги были на их стороне.

Перед пьедесталом выехала красная колесница, ставшая победительницей вчерашнего забега среди эфебов. Её встретили красными лепестками цветов. Немного лепестков легли на Котика, стоявшего поблизости. Это ещё больше усилило праздничное настроение. Они победители! Они олимпионики!! Это их победа!! Он победил!!! Он такой же эллин, как и все! Он истинный афинянин!!! Хвала Олимпийским богам!!!

Главный элладоник, высокий, худой, подходил к каждому из олимпиоников и жал им руки. Им надевали на голову изящный оливковый венок и облачали в тонкий дорогой голубой хитон с салатовым кантом. Вскоре и он был одет в одеяние олимпионика. Нежная ткань приятно холодила тело. Счастье и гордость его переполняли. Зачем ему старые боги, когда есть новые, сильные, так щедро одарившие его? Нет, старые боги ему не нужны!

Гонцы из Олимпии помчались по разным городам оповещать о победах в этой Олимпиаде. И о нём прокричат в Афинах, и о нём узнают! Его имя не будет забыто. Несмотря на свой юный возраст, Котик смог прославиться.

Гордый собой и счастливый юноша из Олимпии поехал в Афины в надежде встретиться с отцом. Но Харидема дома не оказалось, и Котику ничего не оставалось, как ждать отца в его загородном доме. В Афинский дом его просто не впустили, так как не знали, а верить во все его заверения, что он законный сын Харидема, никто не хотел.

Рядом с домом отца он увидел старый алтарь фракийской Матери, не ухоженный, поросший травой. Под порывами сильного ветра трава колыхалась, как морские волны. Несмотря на приближающийся ураган, перед алтарём сидела женщина.

— Значит, это ты стал олимпиоником? – тихо спросила она. Её фиалковые глаза были строги и внимательны, она придирчиво рассматривала лицо юноши, словно искала в нём что-то, — Почему ты не делаешь подношение Богини, не благодаришь её за победу?

Котик откинул голову, глядя свысока на эту фракийку, указывающую ему, афинянину, что делать.

— Мне нет дела до твоих богов, женщина. Они старые и смешные. Мне они скучны. Ваши боги стары, они накладывают ограничения, которые мне не нужны, они никому сейчас не нужны. Мир идёт вперёд. Общество идёт вперёд, я не буду держаться за старых богов.

— Ты бросаешь вызов Богине?! — женщина всплеснула руками, смотря на юношу, как на буйнопомешанного.

— Нет, мне она не интересна. Я просто не хочу жить по устаревшим нормам, — юноша пожал плечами. Как она не понимает, что ему, олимпионику, которому покровительствуют боги Олимпа, нет дела до каких-то смешных верований.

— Ты идёшь против Коттис, против Идийской Матери. Она помогала тебе своим ветром, укрывала, поддерживала, а теперь… — женщина грустно вздохнула, — Отрицая Богиню, ты бросаешь ей вызов. Бойся гнева богов.

— Не смеши меня, женщина, — Котик сделал ей прощальный жест, — У меня сильные покровители Олимпийцы.

Юноша не обратил внимания, как резко стих ветер, замолкли птицы. Многорукая фигура вихрем взмыла и унеслась куда-то. Ураган так и не разразился. На следующий день погода стаяла просто великолепная, не было даже слабого дуновения.

Утром он нашёл близко текущую речку и пристроился ловить в ней рыбу. Хорошо вот так чувствовать себя олимпиоником. Юноша сделал себе удочку и удил рыбу. Он подставлял своё обнажённое тело лучам солнца. Он гордился им, телом победителя. Цветной шерстяной плащ был закинут за спину и перекинут через руки. В него юноша складывал рыбу. Котик любил рыбачить, он делал это со вкусом, со знанием дела, поэтому и место выбрал хорошее, рыбное. Плотва попадалась размером с локоть. В плаще её собралось много, и он приятно оттягивал на спине.

Тонкая берёза за спиной не давала тени. Солнечные блики на воде напоминают радостных рыбок. Всё это счастливый сон, наконец дарованный Котику за всё олимпийскими богами.

За песчаной тропинкой виднелся редкий лесочек, полностью пронизанный солнечными лучами. Котик не заметил, как из него вышли три человека, по одежде саки, бородатые, в конических шапках. Был бы ветер, принёс бы их запах, а так он заметил их, только когда саки почти подошли.

Юноша окинул их взглядом и вернулся дальше к созерцанию реки. Он же находился под Афинами, на эллинской земле, и ничего плохого с ним произойти не могло. Его защищают эллинские, Олимпийские боги. К тому же саки, как и все, кто принял уклад жизни и обычаи ахеменидов, вполне цивилизованные люди. Котик читал Киропедию, там очень хорошо об этом написано, насколько все эти народы ценят правду, не приемлют лжи, насколько они ценят доблесть и славу.

Трое саков приближались к нему, с усмешкой поглядывая на юношу.

— Эллинская шлюшка, мы доставим тебе удовольствие, — на ломаном аттийском хмыкнул тот, который был в красной шапке.

Котик обернулся к ним. Встретился с ними взглядом. Юноше резко стало страшно. Он понял, что эта тройка не шутит. О чём они на сакском хихикали между собой, юноша только догадывался, но озноб сразу прошиб его. Сразу оценил силы. В бою он против них не выдержит — значит драпать. У одного из них в руках блеснул нож…

Котик стал медленно отступать. Делать резкие движения нельзя, это он знал, иначе, почувствовав добычу, саки накинутся на него. Он отступал медленно, пятясь спиной. Камень попался под ногу. Плащ с рыбой перетянул, и… юноша упал и так неудачно. Голой задницей на рассыпавшуюся мокрую, слизкую рыбу.

Саки бросились к нему. Юноша пытался вскочить, но ноги скользили по этой проклятущей рыбе.

Бородатый мужик в красной шапке по-сакски давал распоряжение своим друзьям… Сколько Котик ни отбивался, те схватили его. Отчаянье, страх, пробив мощную плотину, ворвались в сознание юноши. Огненным обручем сдавливало голову, мешая соображать. Паника, простая человеческая паника, так не свойственная олимпийцам.

— Как мерзко эллины воняют рыбой, — скривился сак в красной шапке, снимая свои штаны.

Котик в отчаянье заорал. Саки больно ударили его в лицо, а в рот заткнули рыбину, чтобы он не мог издать и звука. Живая рыба больно била его по лицу хвостом, лишая любой надежды на спасение.

Это был страшный сон. Котик старался проснуться. Этого просто не могло быть! Олимпийские боги отвернулись от него!!!!

Нет! Нет! Не может быть!!! — огненными всполохами билось в голове юноши. Его прекрасный сон олимпионика превратился в кошмар. Как же он мечтал проснуться!!! Голова просто шла кругом! Тело от страха и паники он просто не чувствовал. Весь мир для него перевернулся с ног на голову...

Когда Котик очнулся, вокруг никого не было. Болело всё тело. Он с трудом смог вытащить рыбу изо рта, разорвав его. Болел низ живота. Внизу, на нём, тоже висела рыба. Котик опять ушёл в забытьи.

Ему было очень плохо. Он не помнил, как оказался дома, в Македонии. Где-то на гране сознания он слышал о диком Филиппе, сыне Дикой Эвридики. Он звал отца, но отец так и не появился. Юноша слёг в горячке. Он метался в бреду. Он то терял сознание, то видел какие-то ужасные видения. Очень болел низ живота и огонь оттуда врывался в мозг, взрывая его изнутри. Похоже, рыба что-то там повредила.

Потом его начали поить каким-то настоем, боль отпустила, мир стал каким-то нереальным. Ему было тепло и спокойно, удовлетворение и отстранённость заполнили сознание юноши.

Он видел пещерный храм высоко в горах. Пронизывающий ветер свободно гуля. На каменном троне восседала многорукая богиня, старуха в фиолетовых одеяниях. Её фиалковые глаза выцвели. Лицо покрылось морщинами. Она посмотрела на него и словно заглянула в душу.

— Что же, мальчик, ты натворил, — Великая Идийская Мать напоминала бабушку понимающую, сочувствующую и справедливую. Юноша чувствовал любовь, исходящую от Коттис, но она была подчинена высшим законам. Это была не милосердная богиня — милосердный бог просто ещё не появился в этом мире.

Слёзы сами собой потекли по щекам. Он уже не был тем гордецом, осмелившимся пойти против хтонической силы Богини.

— Изменись, и я опять приму тебя в свою семью, — тихо проговорила Коттис. В её старческом голосе было столько силы и власти, что юный одрис не смог ослушаться. — Иди ко мне, я обниму тебя, ты же один из моих детей, хоть и очень глупый. Но я вас всё равно всех люблю.

Юноша, склонившись у трона, обнял ноги Великой Богини, припадая к её покровительству. Многорукая старуха подняла его, поцеловала в самую макушка.

— Иди и служи мне достойно, — властно повелела она.

— Котик, ты слышишь меня? — юноша увидел озабоченное лицо басилевса склонившееся над ним. — Если не сделать операцию, ты умрёшь. Ты понимаешь меня?

Котик улыбнулся, ему было всё равно.

— Ты пройдёшь посвящение Коттис. Ты будешь жрецом Великой Ма, — Филипп смотрел в глаза юноши со ставшим точкой зрачком. Он понимал, что тот всё равно решать не может, но другого выхода не оставалось, они боролись за жизнь наследника одрисов. К тому же нельзя было опозорить род, посвящение же в жрецы скроет его позор. Можно было бы паренька вылечить, если бы македонцы забрали его раньше. Но так распорядились боги, видать малец им сильно насолил…

С посвящением никто затягивать не стал. Вскоре юноша уже стоял на колосившемся поле. Из одежды на нём была только ритуальная юбка из овчины. Боль в теле и в душе была притуплена настоем, но сегодня ему дали в два раза меньше, чем обычно. Это дало вырваться наружу страху, тому, что успел скопиться внутри. Это был тот жуткий страх от всего пережитого, перерастающий в панику от ритуала.

Поля в Македонии были небольшими, разделёнными дорогами и межевыми полосами с зелёной ровно подстриженной травой. Поля с тяжёлыми золотыми колосьями напоминали дорогое погребальное одеяние, в которое оделась земля к концу года. Колосья немного склонялись под тяжестью зёрен. Они издавали чуть слышный шорох. Это с ним говорила Великая Ма.

Котик сел на колени посередине дороги. Светлый песок был тёплый, прогретый солнцем, приятный на ощупь. Юноша опустился на колени. Склонил голову перед жрецом, точно колосок на поле. Его каштановые волосы прядями прикрыли лицо. Жрец быстро и аккуратно сбрил ему волосы с головы приспособлением для стрижки овец. Волосы опали перед юношей, как события минувшего. С чистой и голой головой Котик поднялся. Надел на лысую голову меховую ритуальную шапку с лентами, которые спускались по голой спине. В этом одеянии он шёл по полю. Босые ноги ступали по земле, пригибая колосья. Они, совсем не мягкие, так и норовили впиться в голые ноги. Котик почти не чувствовал боли. Два сильнейших чувства боролись в нём: разумное спокойствие и внутренний животный страх. Юноша знает, что ничего плохого с ним случиться не может, всё, что могло, уже произошло, опустив его на самые глубины ужаса, но всё равно страх… Теперь страх, физический страх поселился в его душе. Это было то чувство, которого он раньше не знал.

Он шёл по полю, руками касаясь колосьев. Ещё немного, и они сложат свои головы под серпом жнеца так же, как и он. Это вызывало сладкую грусть. Как странно устроен мир. Надо было так высоко взлететь, чтобы бросить вызов Великой Богине, стать олимпиоником, чтобы вернуться к своим истокам, к своей земле. Стать одним из его колосьев.

Посреди поля возвышался огромный чёрный каменный треугольник. Это была не пирамида, скорее, акулий плавник. Именно этот образ возник перед внутренним взором юноши. Поле, которое является золотым морем, с волнами-колосьями, колышущимися от ветра — Коттис, а акулий плавник, говорит, что хищник рядом, что он уже выбрал себе жертву. Многорукая Коттис летала над землёй, надзирая за приводящимся ритуалом.

За этим чёрным камнем Котик увидел небольшое углубление в земле, покрытое не колосьями, а зелёной ровно подстриженной травой…

— Открой свои одежды, — властно повелевает жрец.

К ногам юноши падает овчинная юбка и меховая шапка. Совсем обнажённый он ложится на траву. Становится ужасно страшно. Котик пальцами впивается в траву, ища поддержку. Ещё недавно он стремился к Олимпийцам, а теперь ищет помощи у Матери-Земли. Он лежал совершенно беззащитный перед богиней и её жрецами. Коттис холодными руками-ветрами касалась его обнажённой кожи.

Котик смотрел в небо, высокое, голубое. Он запрокинул голову так, чтобы не видно было страшного жреца с его ужасным каменным ножом. Из глаз сами собой текли слёзы, тихие, незаметные. Юноша боялся, что их увидят.

Закончив, жрец легко поднял юношу с земли, поставил его на ноги. На чистую, гладкую кожу спины жрец нанёс татуировку, в виде двух крыльев.

Подошла жрица. Это жена Александроса Орестиды. Женщина с сочувствием смотрит на Котика. У неё у самой дети, внуки, она знала его деда, Коттиса, ещё молодым. Ей жалко юношу, но принять в жрецы Ма это всё, что они могут для него сейчас сделать. Так же она бы поступила, случись такое несчастье с её близкими.

— Отныне имя твоё Керсоблепт.

Он принял имя то же, что и его дядька, брат матери.

Даная прижимает юношу к себе. Несмотря на невысокий рост Котика, он всё равно выше женщины. Он беззащитно прижимается к ней, ища поддержки, испуганный, с бритой головой и торчащими ушами, делающими весь его облик хрупким и трогательным.

—Всё, всё закончилось… — шепчет Даная на ухо.

Жрецы надевают на юношу новое жреческое одеяние из растительного полотна, простое, без швов, только с проймами для рук. Запахнув новое одеяние, жрецы подвязали его завязкой. Керсоблепт в этом виде спускается в пещеру. За время болезни он осунулся, похудел, а лицо его так и осталось детским. Теперь на всю жизнь он останется ребёнком. После проведённой операции он не станет кастратом или евнухом, как мидийцы или персы, но и не будет уже полноценным мужчиной никогда. Быть вечным юношей — таков удел определили для него древние боги. У него никогда не будет детей. Вечно юный, как росток, как колос, он будет служить Великой Ма.

Теперь один в пещере юноша должен будет переосмыслить жизнь, своё место в ней. Очистить сой разум от всего тяготящего его, очистить своё тело от обезболивающего напитка, которым его поили. Когда отрастут новые волосы, Керсоблепт выйдет перед рассветом из пещеры, которая поглотит во мраке ночи все страхи, и на земле встретит новый рассвет своей жизни.

Юный жрец Керсоблепт почувствовал, как за спиной у него раскрываются крылья, данные ему Великой Идийской Матерью за все перенесённые испытания. Теперь он слышал и чувствовал ветер, он мог им управлять и повелевать. Этим наделила юного жреца богиня, против которой он, будучи глупцом, осмелился пойти.

[1]Όδρύσαι - в древности одно из фракийских племен, живших в верховьях Гебра (современная Марица).

Дельфийский оракул

Сколько же времени она провела здесь, в центре Дельфийского храма? Девять, а то и одиннадцать.... Или ей это только кажется, и жила она здесь всегда, с самого начал времён...

Девушка слабо помнила, как её семилетней малышкой привез в Дельфы человек братства волка. Он нашёл её маленькой и забитой в храме страшного дикого народа дахов. До этого девочка с родителями жила в Афинах, её отец представлял там их остров, один из мириады островов, где жили ионийцы. В одном из путешествий, по торговым делам, на них напали дахи, караван вырезали, а девочку... Зачем изначально они взяли девочку к себе никто уже и не знает, но заметив, что малютка лопочет по-эллински и её слова сбываются, кинули её в храм, где она и жила, предсказывая по пинку. Так бы и продолжалось дальше, если бы в этой дикой местности не объявился человек из волчьего братства. Его заинтересовала грязная попрошайка, ютящаяся при храме.

Дахи всегда были падки на золото, золото и дал им волчий человек... Потом они ехали на телеге, долго, очень долго. Потом шли пешком. Она не боялась своего спутника, он даже нравился маленькой дикарке. Большой, серьёзный с бородой, доходящей до груди, говорящий на эллинском, девочке он напоминал отца, его смутный облик скрывающийся в её забитом страхом сознании. Что бы дядя не потерялся, малышка постоянно держала его за руку. Это было особенно удобно, когда они уже, подобно нищим, шли пешком к Дельфам. Малышке даже не приходилось прикидываться, она была маленькая и очень худая, просто кожа и кости. У неё на лице остались только глаза, умные большие и напуганные.

- Кого это ты притащил? - не ласково встретили их в Дельфах, видя очередную оборванку. Девочка вжалась в своего провожающего.

- Новую пророчицу, - гордо проговорил мужчина. Девчушка хорошо запомнила эти слова, и его гордость за неё, маленькую пичужку...

И вот прошли годы, её жизни в Дельфийском храме. Её чистая кровь открыла ей все тайны Оракула Аполлона. Девочка превратилась в красивую девушку, умную, образованную, единственное, физиогномика давалась ей тяжело, основывалась она на вычислениях, а вот с этим у юной пифии были проблемы. Но это не страшно, дельфийская семья большая, среди братьев всегда найдётся, кто сможет объяснить сестре сложную науку.

В Дельфах девушка вошла в семью Аполлона, получив сразу столько братьев...

Девушка училась, долго, много. Бывало сидит она над свитками, перебирая и просматривая записи старых пророчиц - Оракула прошлого. Рядом в треножнике горит огонь, и ей уже не одиноко, пламя согревает и служит преданным слушателем. Её маленькая палатка стояла во дворике храма. Никто в неё не мог сунуть свой любопытный нос, это была только её палатка. Здесь были её свитки, её папирусы, они грудой лежали на небольшой этажерке. Она даже иногда засыпала в своей палатке, прям на деревянном полу. На нём же она обычно и сидела, подогнув ноги на бок, перед небольшим прикроватным столиком разбирая предсказания Оракула прошлого.

Вот её окликнули снаружи и юная пифия, поспешно вскочив, выпорхнула на зов. Пришли торговцы благовоний. Перед девушкой они почтительно открывали коробочки с разными ароматами. Юная пифия везде совала свой востренький носик, некоторые порошки палочкой ссыпала на доску, служащую для неё палитрой для смешения ароматов. Вдыхала и, соглашалась, или отказывалась от предложенной благовонии.

По большой лестнице из храма спускалась пожилая, невысокая тучная женщина - Оракул. Её просторный хитон покрывал пелопс, прихваченный поясом под грудью. Из-под гиматия, на голове, был виден блестящий венец, на тёмных волосах, ещё не тронутых сединой, не смотря на возраст, и венец смотрелся на ней массивным, но гордым украшением.

- Милочка, сделай мне утреннее питьё, - попросила она воспитанницу, но когда заметила, чем та занимается, тут же поправилась, - Не спеши, не спеши. Нюхай внимательно, составляй. Потом мне сделаешь.

- Бабушка, я быстро, мне чуть-чуть осталось, - девушка была высокой, по сравнению с наставницей, и смотрелась на её фоне тростинкой.

Закончив с торговцами и отпустив, их девушка побежала через кусты к источнику, так было короче.

- Не спеши, проказница, не спеши, - Оракул со вздохом села на раскладной стул, старость, как же быстро она подкралась, тело стало немощным, дряблым... Тяжело ощущать на себе власть времени, и предсказания давались уже тяжело, и не всегда.

Девушка вприпрыжку вернулась с кубком воды, и тут же полезла в другие кусты, за нужными травками.

- Стой, проказница, осторожнее, там змеиное гнездо, - на всякий случай предупредила воспитанницу мудрая женщина. - Вот скажу Приаму, что бы обращал на тебя больше внимания и водил за руку.

Девушка, вылезя из кустов, отряхнула коленки и рассмеялась. Она видела, что наставница на неё совсем не сердится. Накрошила травы в кубок и подала их Оракулу.

Приам.... Этот юноша из Македонских лесов был талантлив в вычислениях, не зря он учился в Дельфах Хозяйствованию и Казначейству. По просьбе Оракула он занимался с юной Пифией этой не лёгкой наукой.

Вместе они часто прохаживались по совместным поручениям. Так Приаму поручают задать воды копытным, прихватив с собой свою ученицу они идут на водопроводный дворик. Небольшой, чистый, мало кто туда заглядывает без особой нужды. Им же вдвоём весело в воде в жару поплескаться.

Ему, конечно, постоянно приходилось плескаться. В Дельфах, за время обучения, он стал кем-то вроде инженера по гидравлике. После землетрясения вечно всё из строя выходило, и Приаму приходилось чинить. Брал он своих учеников, отстающих в математике, и наглядно, путём работы и восстановления храмовых коммуникаций, объяснял им не только науку, но и правду жизни. Когда кто старше и умнее, тот и командует, а они, дуболомы, не только подчиняются, но и всё исполняют и всё чинят.

Сам Приам прибыл в Дельфы из диких лесов Македонии. Но дикие леса - не значит, что цивилизация не коснулась этого медвежьего угла. Наука при македонских басилевсах всегда была поставлена на высокий уровень, ещё при отце нынешнего басилевса Филиппа, при покойном Аминторе, или Аминте, как его называли на эллинский лад, в Эги съезжались выдающиеся умы со всей Эллинской земли. Философы, драматурги, врачи, математики, географы, все были приняты в этих отдалённых землях. С одной стороны, земли принадлежали ахеменидам, даже считались охотничьими угодьями Фарнабаза, а с другой.... Македонцы, конечно, платили дань. но надеялись на освобождение, и все силы к этому прикладывали. А наука - один из тех кирпичиков, на которых строится путь к свободе.

Для того, что бы быть свободным, быть независимым, нужно уметь всё делать самим. Что бы никакие запреты, никакие закрытия караванных путей, не могли повлиять на развитие общего Дела - их Государства. Впереди ещё длинный путь, и не один кирпичик должен ещё лечь в создание дороги к свободе. Учится, учиться для общего Дела - вот сейчас была основная задача для молодых македонцев. Она же лежала и перед Приамом.

В Дельфы он прибыл учиться. Отец его, сиятельный иллирийского народа, вошедшего в состав Македонии. Мать из фессалийцев. Отец, признавал всех своих детей, не выделяя из них никого, и всё же Приам считался бастардом, по крайней мере для храма Аполлона. Иначе кто бы его сюда взял учится? А учат в Дельфах не плохо. Хотя ему уже предлагают остаться навсегда в храме, и самому преподавать и жрецом стать. Но для этого в братство Бледного волка вступить надо, а очень Приаму этого не хотелось. Что-то внутреннее не принимало, и отторгало это. Нет, он не был против Аполлона, или его жрецов, но самому стать одним из стаи... Пока юноша до этого не созрел.

Он видел в храме Сурика, бастарда басилевса Филиппа. Тот уже вступил в братство. Ему было легче. Дома мальчишку не любили, сестра Фессалоника над ним по всякому издевалась... Даже басилевс, его отец Филипп, не признавал, и ютился убогий, в доме Аминтора. Кстати, слухи ходили, Приам сам слышал, что действительно Сурик не Филиппа сын. Что мать Сурика на ту Олимпиаду, когда его зачала, всё мужа себе искала, и давала всем Тимеям. Так, что от Филиппа, или Аминтора, или Менелая или ещё от кого зачала - теперь не докажешь. А Филипп, вроде, последний был... Вот для Сурика Дельфы действительно семья, та, которой в Македонии не было. А ему...

Да и нужно ли в братство входить, оставаясь всю жизнь при храме. А даже не при храме, а отстаивая его интересы повсеместно. Дельфы ставят своих правителей, поддерживая их войсками и словом божьим - тиранов. Хотел бы он быть таким тираном, не перед народом земли отчитываться, подобно басилевсу, а перед Великим Храмом? Приам не знал. Всё стоял на распутье.

А пока, в храме, вместе с другими ребятами он ремонтировал сломавшуюся вовремя землетрясения канализацию. Он, одетый в тёмные ткани очень выделялся на их фоне, обнажённых, в набедренных повязках юношей, ковырявшихся и переносящих трубы, лазающих по ним, убирающих попавшие туда камни. Он только переключал с одного водостока на другой. Только по его распоряжению ребятам выдавали нужные материалы, а Приам за это отвечал.

- Там ещё пресс гидравлический полетел, - прибежал сообщить один из его учеников. Последнее землетрясение не мало бед наделало.

По лестнице из храма начал спускаться старик - жрец, старый, дряхлый. Приам изучил его хорошо, это его местный учитель и наставник. Заметив юношу, старик застыл на лестнице, подозвав его к себе.

Приам в два прыжка поднялся наверх.

- Сколько раз одно и тоже говорить, - ворчливо начал наставник, - менять всё надо! Вода в рукомойники не подаётся! Куда ты смотришь!

И ведь так после каждого сильного толчка. А колебания земли всё усиливаются и усиливаются. И ему приходится всё осматривать, всё исправлять, ремонтировать, объяснять ученикам, и учить их на будущее. Нет, не останется он в Дельфах, не останется.... Даже не смотря на то, что наставник готовит его на своё место. Он так мхом в этой воде обрастёт и жабры отпустит. Трудно сказать, правду ли говорил Фалес, что всё произошло из воды, но то, что он, барахтаясь в воде превратится в Тритона - это точно. Надоело.

Единственное, что ещё вызывало радостные чувства у Приама в Дельфах и его работе, так это общение с юной Пифией. Рядом с ней он чувствовал себя взрослым, значимым, умным и солидным. Девушка же, ощущала себя любимой ученицей.

Вот так девушка гидрой наливает воду под его взглядом. Почему им обоим от этого так весело и светло? Почему им хочется всё больше и больше быть вместе?

Но учёбе это не мешает. На примере её действий Приам объясняет смысл объёмов. Как их исчислять. Она вливает, он записывает стилом на дощечке. Разделение труда учитель - ученик. Девушка ещё приносит воду и опять вливает. Приам опять дописывает, объясняя ученице как это правильно сложить. Исчисления они труд требуют, но вместо этого молодым людям весело и хорошо вместе. Приам старается сохранять серьёзный вид, а губы сами предательски расползаются в довольной улыбке. Юноша, что бы выглядеть солиднее, отпустил тонкую бородку по контуру челюсти, и теперь поглаживал её, пряча улыбку.

- А теперь подыми задвижку, и вода схлынет, - руководил он ученицей.

Весь водосток храма давно уже требовал изменения. Всё уже давно держалось на честном слове, где на деревянных подпорках, где на рогатинах, ничего удивительного, что каждое землетрясение они оказываются без воды. Но жрецы денег на полное переоснащение не давали, так и приходилось каждый раз латать. Тут, во дворике водосток поднят вверх рогатинами, поэтому вода не застревая разливается по стокам быстро, стоит только поднять заглушки. И несмотря на влажность, запах свежий, приятный. Вот где вокруг водостока стоит запах тины и болота, совсем не для девичьего носика это внизу.

Девушка как раз его наморщила, стараясь сообразить ответ по поставленной учителем по математике задаче. Она с надеждой о помощи перевела на учителя свои огромные глаза. Приам готов был растаять от одного его взгляда, но он был старше, он был учитель, значит должен был быть суров.

- Думай, думай, - говорит юноша, стуча себя стилом по лбу, как бы показывая, чем девушка должна это делать.

- Надо проверить водоток, вдруг где засорилось, - наконец решила девушка, - по левому желобу вода стекает медленнее.

Её стройная фигурка, облачённая в простой хитон, была обмотана от пояса куском ткани, что бы, не обрызгаться. Она изящным движением, выскользнула со дворика, Приам последовал за ней. Проходя мимо дерева, девушка изящным движением погладила его рукой, игриво пальцами постучав по листьям.

- А вот на наклонной поверхности - продолжал объяснение он, как кремень не обращая внимание на все её привлекательности.

- Хорошая из них пара получилась бы, - тихо, сама себе проговорила Оракул, незаметно наблюдая за молодыми. Когда-то и она любила, но между любовью и храмом, выбрала Храм, боясь потерять свой дар. Ей тогда объяснили, что если она уйдёт, то перестанет быть пророчицей. Она была молодая, она поверила, она не представляла себя без своего дара. Теперь то она знает, что дар просто так не исчезает. Но время ушло, она теперь старая и больная, она Оракул, и уже нет никакой Любви... А эта девочка, перед ней ещё весь мир.

Юноша с девушкой даже вечера проводили часто вместе. Всегда же можно найти предлог, что бы встретится, если этого очень хочется, даже если сам себе не признаёшься в этом. Вместе они мыли и убирали святилище Оракула.

Перебирая свитки, Приам внезапно натолкнулся на один, касавшийся его дома - Македонии:

Телец будет увенчан,

придет удобный случай,

Будет и тот, кто приносит жертву...

Было написано на свитке, а в углу значилось, Пелла, басилевс Филипп.

- Ты делала предсказания? - поинтересовался Приам у своей ученицы.

- Нет, что ты, - засмеялась девушка, - меня ещё не допускают, я посвящение не прошла. Бабушка делала.

-Телец - это понятно, ахемениды. Будет увенчан? Для того, что бы увенчать, Ох её лишиться должен... И когда его отправят? - Приам ещё раз перечитал пророчество... - Толкование ещё не делали?

- Да и не будут, - отмахнулась юная пифия, - видишь в сторону отложено. Жрецы его не будут ни трактовать, ни передавать. Филипп наверно им мало заплатил. Или сами воспользоваться информацией хотят.

Приам задумался над посланием. И чем больше думал, тем больше возникало вопросов. Юноша убрал в ткань пояса свиток.

- Что ты делаешь? - отшатнулась от него юная пифия, обычно в дельфийском братстве младшие жрецы себе такого не позволяли. - Так нельзя.

- Нельзя не сообщить отцу и басилевсу Филиппу. - Приам заглянул в глаза своей ученице. - ты же меня не выдашь?

Девушка даже обиделась, как он мог о ней так подумать... Она же всё-всё для него сделает, а он... Разве сможет она причинить ему боль, лучше себе руку отрезать.

- Глупец, - обиженно пробурчала юная пифия себе под нос, - а ещё учитель...

Развернувшись она стремительно выбежала из помещения, чуть не сбив с ног Оракула. Бабушка как раз заходила. Глядя на мокрые глаза воспитанницы Оракул покачала головой, но удерживать её не стала. Да и как удержать порыв ветра, уносящегося прочь. Приам рванулся за девушкой следом. Но вот его Оракул задержала, прихватив своей полной, дебелой рукой. Воспитанный юноша бороться с пожилой женщиной не стал, просто смотрел в след убегающей девушке, как смотрит охотничья собака за уносящейся дичью, широко раздувая ноздри, готовая рванутся в след.

- Остынь, остынь ворон. Не гонись за лебёдицей... - Оракул заглянула ему в глаза, а через них в самые сокровенные уголки души. - Ты её любишь?

И Приам понял, да, любит. Эта весёлая девчонка, выросшая при храме, беззаботная как пичужка, трогательная и беззащитная, дорога ему, пожалуй, даже дороже, чем кто либо.

- Не отвечай, вижу, любишь, - проговорила Оракул. - Хочешь ли ты отдать её храму? Не сегодня - завтра у неё посвящение. Пифией станет. Будет воду источника пить, пары вдыхать... Потухнут глазки у нашей птички... И ты здоровый битюг это допустишь?

Приам растерялся, такого поворота событий он не ожидал. Он как-то и забыл, что юная пифия когда-нибудь должна была стать Пифией, стать Оракулом. А Оракул, для усиление своего природного дара пользуется запахами трав, парами источника. Сначала этого надо совсем чуть-чуть, чтобы подтолкнуть выйти дар, в нужный момент. Потом требуется больше и больше. Лёгкая, стремительная фигура девушки, быстро расползётся, утратив свою привлекательность. Приам сглотнул.

- Знаю, ты Дельфы собрался покинуть, спаси девочку, возьми её с собой...- взмолилась Оракул не желающая своей воспитаннице такую же участь как у себя.

Приам вздрогнул. Покинуть Дельфы... Он ещё не решил, как передаст домой пророчество, а Оракул уже знает, что он уйдёт. Можно было бы послать свиток с вороном, но он так и не научил свою птицу переносить послания. Не хочет его пернатый друг надолго отлетать от хозяина. Значит, покинуть Дельфы... Покинуть...

- А куда мы пойдём? Дома найдут...- нерешительно проговорил юноша.

- Ну это уж, милок сам решай, меня не осведомляй, а то во время транса ещё всё выдам, - Оракул улыбнулась, - Голова на плечах есть, вот и решай, ворон ты наш.

Всю ночь юноша провёл в размышлениях возле Омфала - пупа земли, расположенного в Дельфах. На Омфале сидел золотой Дракон, прикованный цепями к камню. Было пророчество, что Дракона этого можно освободить золотой стрелой. и тот, кто освободит этого Дракона станет правителем Ойкумены - всего обитаемого мира. Золотая же стрела, согласно легендам, была запрятана где-то в Индии.

Вот он стоял перед этим Драконом и думал, как же теперь ему быть. Бежать, так по следу братство волка своих псов пустит... и для побега всё собрать ещё надо, по каким потаённым местам им скрываться? Домой - нельзя. Отец его в Дельфы учиться отправил, деньги заплатил, а он даже домой показаться не может. Где прятаться, где скрываться?

- Бежать собрался! - старичок подошёл тихо, незаметно, так, как умеют жрецы братства волка. Приам даже от неожиданности подпрыгнул. - На что ты надеешься?!

Приам схватился за голову. Если бы он был актёром, то наверняка прикрыл голову полой хитона, чтобы показать всё своё смятение и сокрушение над действиями. Он не боялся, что наставник его выдаст, но что делать, юноша просто не знал. Мысли путались, разбегались... И это вызывало панику.

- Старуха подбивает? Вот зловредная баба!!- учитель встал рядом с юношей. - Ты хоть спал?

- Какой, - отмахнулся Приам. - Ведь у неё скоро посвящение...

- Так всё из-за девочки, - старик замолчал, прикусив губы. Он молчал долго, потом выдал- Жаль, что бабка замешана... Не верь ей, хоть она и Оракул. Иди спи, а то от мыслей с ума сойдёшь. В полдень на водопроводный двор подойди, смотреть будем, что там исправить. И выкинь всю эту дурь из головы. Я видел, чем такое кончалось. Не торопись, встретиться со смертью всегда успеешь.

Заснуть Приам так и не смог, просто лежал и тупо смотрел в потолок, главное было просто не думать. К полудню, со своим вороном сидящим на руке он направился в водопроводный дворик. Он ещё не успел войти во внутрь, как услышал громкие голоса. Птица вспорхнула у него с руки и самостоятельно влетела внутрь.

Во дворике ругались наставник и Оракул.

- Как ты не понимаешь, старый пень, что детишкам надо помочь, - уже переходила на визг старая женщина. - В твоём теле течёт уже не кровь, а какая-то холодная жидкая водичка.

- Ты старая фурия, хочешь ещё одного мальчишку погубить? - шипел дедок. Завидев вошедшего юношу, старики замолчали, гордо развернувшись в разные стороны. Наставник вцепился в одеяние Приама и потащил его назад, на выход. - Пусть эта старая подавится, не отдам я ей тебя. Вон сколько болоболок лучников, их пусть морит, если уж приспичило.

- Да любят ни друг друга! Любят! - не выдержала Оракул. - Ворон, у тебя что языка нет, сам этому сморчку старому сказать не можешь. Ты проказницу мою любишь?

- Люблю - констатировал Приам, - я заберу её отсюда.

- О Аполлон! - наставник поднял в мольбе руки к небу, - Он всё таки свихнулся!!!

Приам переводил взгляд с одного старика на другого, смотрел, смотрел, и не выдержав захохотал.

- Если мы останемся в храме, - отсмеявшись, на недоумённые взгляды пояснил юноша, - Станем такими же сварливыми дряхлыми стариками....

Он решился, и словно камень рухнул с плеч. Мозги стали нормально работать, просчитывая пути на побег.

Девушка сидела в маленькой храмовой подклети, находящейся где-то между алтарём и пещерой. Там в пещере жила Дельфина, синяя Драконица. Сюда, в подклети она выползала, и девушка приходила к ней, жалея её. Мало кто общался с синей Драконицей, одни её боялись, другие просто не видели, а девушке она нравилась. Нравилось, как переливается синева в чешуе дракона. И только с Дельфиной юная пифия могла посекретничать. Даже бабушке она не могла рассказать о своих чувствах, а тут, заглядывая в огромные глаза прекрасной драконицы, девушка не стеснялась поделиться своей радостью, от первых переполняющих её чувств. Драконица стала её наперсницей в любовных делах.

- Он мне очень нравится, - тихо говорила девушка, гладя драконицу по блестящей, гладкой морде, - тебе бы он тоже понравился. Он такой хороший, серьёзный и очень надёжный...

- Проказница, ты опять змею мучаешь? Ну ка иди сюда! - Оракул залезать в подклеть не стала, просто наклонившись позвала воспитанницу.

Девушка, подобрав подол, быстро поспешила наружу.

- Будешь верной женой Приаму? - сурово спросила Оракул. заглядывая ей в глаза, ловя все оттенки эмоций.

- А разве можно? - слабая надежда зарождалась в её взгляде, её голосе. Глазки вспыхнули, щёчки зарделись.

- А если дара лишишься? - не смогла сдержаться старая женщина. Она, в своё время на побег не решилась, оттого и сидит здесь до сих пор, потому и грызётся с гидравликом. Не с ним, с другим хотела бежать, когда была такая же молодая и бойкая. Когда любила и была любима. Но испугалась. Повесили его дельфийцы. Хорошо ещё кожу не сняли.... А его друг ей простить не может до сих пор его смерть.

- Ой, бабушка, - отмахнулась от неё девушка, - Да пусть пропадает, если меня Приам любить будет.

- Ну, тогда нечего засиживаться, давай собираться. Я тебе уже и еды и вещей с собой собрала, - вздохнула Оракул. - Давай одеваться, я тебя загримирую, и уходите. Приам, то уже поди ждёт...

Приам сидел в тёмном помещении храма, слабо освещённом огнём из треножника. На нём был зелёный венок, красивые одеяния из разноцветных тканей, богато украшенные золотом. Он позировал, художник рисовал с него фреску сразу на стену, в качестве украшения для храма.

Очень низкие потолки давили, словно подземные клети. Раньше он этого не замечал, а теперь, в шаге от свободы, чувствовал всё очень остро. Лесенки узкие, деревянные, небольшие, создающие анфиладу переходов. словно идешь по древнему храму, каменному или пещерному где всю деревом выложено и как-то неуместно всё и запутанно. Даже свежая белая и красная краски в этой полутьме кажутся пошарпанными и тёмными.

Юная пифия заглянула на огонёк, одетая в тёмные немаркие ткани. Собралась...

- В сокровищницу иди. Я там тебя догоню, - повелел ей тоном учителя Приам. Художник не обратил на это внимания, привыкший, что юноша учит не только молодых жрецов, но и саму будущую Пифию.

Но вот портрет и закончен. Приам обнял за плечи художника, всё таки тот хороший человек. Как не странно, у Приама даже в Дельфах, в братстве Аполлона много друзей появилось. Художник отдал ему деньги за позирование. Пожалуй, даже больше чем положено. Деньги им сейчас нужны будут. Юноша спрятал их в складки своего одеяния. Зашёл в хранилище документов. Раз уж он уходит, почему бы из Дельф не забрать их переписку и свидетельства финансовых махинаций. Всё равно если поймают убьют. Так, что он уже ничего не теряет.

Приам забрал документы спрятав их на груди между тканями. Опираясь на тросточку, юноша вышел на воздух. Его ученики как раз трудились над трубами водопровода. Опять протекать будет, не той стороной трубы соединяют.

- Вы что, пазов не видите? Разверните всё! – Приам, проходя мимо тростью указал им ошибки.

Мимо стадиона он вышел к священной дороге. Даже голову подымать не надо, над всем возвышается гора Кирфа.

Со стадиона к нему примчался Сурик. Его только сейчас не хватало.

- Слышал, Орыська беременная, скоро уже родит. Радости то сколько.... - затараторил он.

Еле от него отцепившись, Приам поспешил к сокровищнице, где его ждала юная пифия.

- Ты с собой вещи собрала? - юноша увидел довольно большой узел. Сам то Приам взял с собой только деньги, и не только те, что дал художник, но и наставник дал ему с собой большой тугой кошель, объяснив, что идти надо не по потаённым местам, а наоборот, по самым людным. Переходить от торга к ярмарке, ехать на телегах с земледельцами, что бы запах стирался и смешивался с другими. Даже с собой травку дал, чтобы как выйдут из Дельф, собакам отбить запах своих следов.

Прихватив девушку и её вещи, он скрылся в сокровищнице. Оттуда был хороший подступ через дерево к потайной лестнице.

Лестница вела вверх, в горы. Дверь - единственное что отделяло беглецов от внешнего мира. Ключ дал старый гидравлик. Юноша вставил его в скважину и нажал. Дверь со скрипом открылась. Там были тюки, собранные для него наставником. Тут же они переоделись, превратившись из юных людей, в фессалийского мужика с бабой.

Взявшись за руки, они вступили в новую жизнь.

Следом за ними Дельфами были пущены собаки, волки-лучники. Приам, был переименован жрецами Аполлона в Гарпала - вора и объявлен в розыск. За его голову назначили награду. Но разве это большая плата за свободную и счастливую жизнь?

P. S. Всю остальную грязь на Приама вылили историки, как истинные служители культа Аполлона убийцы

Галикарнасская сирота

Уже ночь. Весна. Галикарнас [1].

Хозяйственные постройки. Деревянная мельница.

То, за что я заплатила так и не сделано. Не осталось ни одного нормального мужика, кому можно заплатить, и знать, что об этом не надо беспокоиться.

Крупный, бородатый мужик, стоит передо мной, и что-то спьяну бормочет. С кем теперь приходится иметь дело.

Я в бессилии разворачиваюсь и иду к дому. Гуси стайкой пересекают мне дорогу. Толстые белые попы, вперевалочку, подрагивая хвостиками, спешат, вырывая друг у друга из желтых клювов свою добычу. Это не нильские гуси, а белые толстые, неспешные.

Ну, я поддала одному ногой, для ускорения, и поспешила к двери в дом, у нас она со скругленным верхом, деревянная, обитая медными пластинами.

Я сейчас вся на нервах, никак не могу открыть дверь ключом. Понятно, уже все спать легли, все заперли. Одно не понятно, как мне-то в дом попасть.

Я отхожу от двери. Подошла к дереву, что растет около забора-стены. Раньше бы я залезла, а сейчас… тяжеловата стала, да и не солидно. Никакой реакции на мои крики. Попробовала кидать камни – никакого ответа. Попробуем другим путем.

Зайдя за угол, и пройдя под аркой, спустившись по ступенькам, я оказываюсь на узкой улочке между домами. Дорога мощенная, по ширине только повозка пройдет, так, что бы колесами не попасть в канавки, по обе стороны дороги, а около домов небольшие островки травки. Дома двух-трёх этажные, между ними узкие мостики и переходы, что бы жители лишний раз не утруждали себя спуском на землю, идя к соседям. Толстые деревья стоят у заборов. Ну конечно, окошко на заднем дворе горит. Выругавшись хорошенько, я все же добилась, что бы мне открыли.

Я зашла на свой дворик. Нянька выскочила мне открывать в нижнем хитоне, прикрыв хлайной[2] плечи. Рот разевает, того и гляди челюсть сведет. Растрепанная, заспанная. А я, сиротинушка, в свой дом попасть не могу. Высказав все, что я о ней думаю, я, завернув за дерево, скрылась в собственном доме. Выложив в чашу деньги, полученные сегодня за уроки, я пошла к себе, на II этаж. Меня значит, сегодня дома не ждали, надеялись, что я заночую у этих ханжей и их тупого ребенка. Придушить бы его, что бы потом не мучился, и дело с концом. Зачем таких неполноценных плодить.

Пройдя по глиняной лестнице, я оказалась в просторной комнате. В части, где ложе для еды и столик, чисто, не накрыто. Хотя на что накрывать, я сейчас мало получаю за уроки. Пройдя мимо кровати для сна, я скинула на диван верхнее платье, оставшись в одной тунике села на подоконник. Взяв кубок с вареньем, с плотными сладкими ягодами, я принялась размышлять о своих действиях на дальнейшее. Высунувшись в окно, я отчетливо вежливо, и достаточно громко, попросила, что бы заткнули своих кошек.

Прибежала нянька, давай быстрее на меня вязаные “носки“ натягивать, видите ли, я простужена, кашляю. А держать меня на улице - это я здорова. Взяв из узкого двустворчатого шкафа тряпичную книгу, я пошла ложится в кровать, под одеяло. Кровать высокая, с деревянными резными ножками, небольшой подушкой – ко сну не располагала.

Перед глазами вставал Агафокл, сын Лисимаха, македонские варвары!

Мало того, что дом отца моего отобрали, так он еще на мне жениться предлагает, он на себя давно смотрелся? При мидийцах и то жилось легче. Конечно, Артабаз убил отца, но челядь хоть работала. А при македонцах, кто разбежался, кто в армию подался за легкой наживой. А я, сиротинушка, теперь себе на хлеб зарабатывать должна – преподавать.

Что же делать? Вроде бы, слышала, что македонцы обязаны платить, если что-то берут. А тут дом отобрали, а где деньги?

Сон совершенно не шел. Встав с кровати, села на диван, достала свитки. А мы сейчас разберемся, а мы сейчас напишем. Может, что и сдвинется. Надо написать Приаму, вождю их, Александру, Гефестиону, Пердикке, и этому, как жреца-то их зовут… Эригию. Кто-нибудь да ответит, кто-нибудь сиротинушке и поможет. А что делать? Завтра эти доносы на Агафокла, со своими людьми и пошлю.

Вот так всё и завертелось…

[1] Галикарнас, Ἁλικαρνασσός древний город в Карии. Ка́рия (греч. Καρία) — историческая область на юго-западном побережье Малой Азии, где обитал народ карийцев. В Древности Галикарнас называли Ζεφυρία.

[2] Хлайна - Самым древним видом одежды, распространившейся от дорийцев, была хлайна. Она служила и верхней, и нижней одеждой и представляла собой узкий плащ из грубой шерсти. Под хлайну надевали хитон. Он служил нижней одеждой.