Запретные песни

Глава 1

Все события и действующие лица рассказа вымышлены.

Любые совпадения с реальными местами и лицами случайны.

Автор с огромным уважением относится

к жителям и культуре города Великий Новгород

и ничего такого не имел в виду.

Я вертел в руках пластиковую карту, раскрашенную под бересту. На ней красовались вдавленные, словно выцарапанные, буквы: «Карта гостя земли Новгородски».

В Господине Великом Новгороде, столице Новгородской Вечевой Республики, я мечтал побывать давно: всё ж таки колыбель Руси. Меня долго останавливало то, что я дал сам себе обещание заниматься исключительно внутренним туризмом. В тот момент я даже не задумывался, что та земля, где зародилось наше государство, уже тридцать с лишним лет находится за его пределами.

В начале девяностых, когда национальные республики радостно покидали СССР, Новгородская область, клятвенно пообещав сохранить все торговые и культурные связи, настолько интеллигентно и учтиво попросилась на выход, что в царящей неразберихе ей никто не отказал: проблем и без неё хватало, куда более серьёзных. В новоиспечённом государстве немедленно была провозглашена самая что ни на есть традиционная и одновременно самая демократичная на свете форма правления — вечевая, а все государственные должности моментально заняло руководство Новгородского музея-заповедника. Сам заповедник был расширен до пределов страны. НВР стала единственным на планете государством-музеем.

По слухам, именно здесь во всей полноте восстала из небытия подлинная Древняя Русь, такая, какой она была до монголо-татарского ига, до тягот имперского самодержавия, до попытки построить коммунистическую утопию. Русь изначальная, Русь европейская, какой и надлежало быть земле, где проживает славянский народ, и по происхождению, и по менталитету более родственный западным собратьям — а не восточным, даже внешне ничуть не похожим на них, нациям. Такой могла стать Россия, избери она цивилизованный европейский путь; такой она не стала, увлекшись идеей вбирания в себя диких азиатских земель и народов.

Ну, по крайней мере, так писали путеводители по НВР и эксперты в газетах. Не сказать, чтоб я слепо верил их высказываниям, но посмотреть на маленькую уютную европейскую Россию было очень интересно. Ради такого я и нарушил торжественное обещание не ездить за рубеж, пока не объезжу всю нашу страну: разве можно колыбель моей же Родины всерьёз считать заграницей?

Я заселился в гостиницу «Русь» на берегу Волхова. Из окна открывался красивейший вид на новгородский Кремль, который местные именовали Детинцем. Буклеты в гостиничном номере зазывали меня в Перынский скит, где не так давно на радость староверам был восстановлен древний идол Перуна, низвергнутый в Волхов при крещении Руси. Конечно, облик оригинальной статуи не сохранился, поэтому её воссоздали в современной стилистике. Всё это было интересно, но для начала я решил обойти достопримечательности внутри города. Я мечтал поглядеть на древнейшие новгородские фрески, которые видел лишь на фотографиях.

Подойдя к первому же храму Ярославова дворища, я узрел на его двери огромный ржавый замок, которым явно много лет не пользовались, и прочитал на белокаменной стене табличку: «Ценность мирова знацения. Находится подо охороною Новгородска музея-заповедника».

— Простите, — остановил я девушку, гуляющую с коляской, разукрашенной под бересту, — а внутри храм посмотреть как-то можно, вы случайно не знаете?

Она посмотрела на меня округлившимися глазами и сказала:

— Цо?

Это было местное «Чё?».

Здесь государственным языком был новгородский, который до образования НВР не выделялся в отдельный язык и считался всего лишь диалектом. Лингвисты в своих исследованиях утверждали, что новгородский диалект мог бы сформироваться в отдельный язык, если б не московское влияние. Отделившись от России, новгородцы восстановили эту многовековую несправедливость: назначили новгородский извод русского отдельным языком, написали его правила, словари, школьные учебники и перевели на него произведения таких исконно новгородских писателей, как Достоевский, Некрасов, Пришвин, Радий Погодин и Велимир Хлебников. Более того, именно новгородский считался здесь настоящим русским языком, а наш привычный русский новгородцы с лёгким пренебрежением называли московитским диалектом. Впрочем, большинство жителей Новгорода не очень усердно блюли свою культурную идентичность, и их речь отличалась от русской только повышенным количеством звуков «ц» и «о».

— Эцо же памятнико, — пожала плечами девушка и фыркнула: — Моцковит, цто ль?

Что ж, памятник так памятник. Я подошёл к соседнему храму — но он тоже оказался ценностью мирового значения, тоже находился под охраной Новгородского Музея и тоже был закрыт на огромный ржавый замок. С третьим, четвёртым, пятым была та же ситуация. Решив, что всё дело в историческом центре города, я свернул вглубь кварталов.

Петляя по новгородским улицам с экзотическими названиями, я то и дело обнаруживал древние храмы, которым было под тысячу лет. И всюду они были одинаковы. Они стояли в середине большого гладко выбритого зелёного газона, были аккуратно побелены, на каждом — расчищен в стене каменный новгородский крест, на стенах — одинаковые таблички про «ценность мирова знацения», а на дверях — одинаковые ржавые замки.

Наконец я наткнулся на церковь Михаила Архангела, где была открыта дверь, и чуть ли не вбежал туда. Но росписей тут не было — только офис туристической организации, управляемой Новгородским музеем-заповедником. Там меня заверили, что ни один храм, подчиняющийся музею, посетить нельзя. Можно только написать запрос на бересте по форме 8274-И-344 и отослать по почте Музею-заповеднику, и в течение тридцати дней тот его рассмотрит, но если у меня нет научной степени в области истории или искусствоведения, то и пытаться не стоит: пришлют отказ. В подклети — полуподвальном помещении — той же церкви торговали берестяными украшениями со славянской языческой символикой, маленькими копиями идола Перуна и какими-то книгами. Полистав одну из них, я узнал, что новгородская культура, в отличие от культуры Московии — так называли тут Россию — осталась свободна от влияния Золотой Орды, а значит, именно она является в полном смысле слова славянской. Где-то внутри меня недовольно закопошился покойный татаро-монгольский прапрапра…прадедушка, и я поскорее покинул магазин. Вернее, лавку. Магазинов тут не было, только лавки.

Я повернул к Кремлю. То есть к Детинцу, конечно же. Миновал странной формы памятник, посвященный дружбе Новгорода с Ганзейским содружеством, в которое НВР уже три десятка лет безуспешно пыталась вступить. Перешёл Волхов по пешеходному мосту. И, приобретя билет на его территорию, ступил в сердце Новгородской Вечевой Республики.

Софийский собор был окружён железным забором со всех сторон и, конечно же, находился под охраной Новгородского музея-заповедника. Вдоль забора был расставлен на земле ряд колоколов, от микроскопического до огромного, превышающего размеры Царь-колокола в московском Кремле. Памятник «Тысячелетие России», который я узнал по советским фотографиям, выглядел странновато: на нём как будто не хватало половины человеческих фигур и одеты они были очень специфически. Я не помнил в точности, кто из знаменитых личностей прошлого там должен присутствовать, но подозревал, что далеко не все они при жизни носили косоворотки.

Ходить можно было только по дорожкам: все газоны с маленькими симпатичными цветочками на них находились под охраной Новгородского музея-заповедника. В одном месте газон был порядком вытоптан, и на нём неподвижно кривлялись странные подковообразные металлические существа, в которых я, поломав голову, узнал человечков с берестяных грамот мальчика Онфима. Решив, что раз там ходят все, то и мне можно, я подошёл сфотографироваться с онфимовскими существами — и был оглушён пронзительным свистом.

Ко мне вразвалочку подошли два дружинника. Ни полиции, ни милиции в свободном граде Новгороде не было — только дружина. Они были в косоворотках с погонами, красных сапогах и подпоясаны кушаками с резиновыми дубинками.

— Эй! Ты цо, цитать не умеешь? — нахмурился один из дружинников, указывая на стену Детинца.

Я обернулся. На стене висела табличка, сообщающая, что фото- и видеосъемка платная и дозволена только с разрешения Новгородского музея-заповедника.

— Ну цо, штраф оформляемо или сам фотки удалишь?

Удалять пришлось всё: и белоснежные храмы Ярославова дворища, и тихие воды Волхова, и башню с симпатичным названием Часозвоня. Долистав до предыдущей моей туристической поездки, дружинник скривился при виде псковских стен и башен, как будто они ему оскомину набили, и продолжил уничтожать одну фотографию за другой.

— Стойте, это Псков! — взмолился я, но получил в ответ безапелляционное:

— А неча туда ездить, они Моцковии продались.

Я запоздало помахал у него перед носом «картой гостя земли Новгородской», он сдался и вернул мне смартфон. На вопрос, как получить разрешение на фотосъёмку, мне ответили, что требуется письменный запрос, выполненный на бересте по форме 2367-К-6, с приложенными документами об образовании, отослать Музею-заповеднику по почте и тот ответит, даёт ли разрешение, в течение тридцати рабочих дней.

— А ты цо хотел, — хмыкнул дружинник и напомнил, что я нахожусь на территории Музея-заповедника и нельзя тут каждый угол фотографировать грязными руками. Новгородских школьников с малых лет учат понимать и уважать свою Родину, а я как приезжий турист из Московии могу своими кривыми фотографиями, сделанными не под тем углом, да ещё и подписанными с ошибками и на искажённом новгородском, оклеветать и опошлить славную древнюю культуру.

На этом от меня отстали. Я пошёл дальше и наткнулся на вечевое собрание служащих Новгородского музея-заповедника. Их было человек сорок, и все галдели наперебой.

— А тебе не приходило в голову, — кричал в микрофон с деревянного помоста тонконогий молодой человек в косоворотке, укороченных узких джинсиках и модных оранжевых лаптях, изображаясь крупным планом у себя за спиной на большом натянутом экране, — что Ганза нас просто кинула?

— Кинула? Я це дам — кинула! — Смуглый гражданин, тоже в косоворотке, но внезапно с галстуком, бросился с кулаками на выступавшего. Остальные вежливо расступились. В Господине Великом Новгороде исторически было принято решать спорные вопросы кулачным боем, если они не вынесены на вечевое голосование. Я читал об этом в путеводителе, но видеть наяву было несколько неожиданно.

Через пять минут тонконогого увезла ржавая машина скорой помощи с красным новгородским крестом на боку. Отряхивая рукава и поправляя измятый галстук на косоворотке, смуглый гражданин победно занял место выступавшего.

— Понаедут всяки моцковиты, — в порыве чувств заявил он прямо во включенный микрофон, — и давай за нас решать, за коренных новгородцев!

Коренного новгородца, как гласила надпись на экране под его физиономией, звали Святослав Магомедович Берман.

Я понаблюдал за этим шоу ещё минут десять и отправился на выход.

Чем дальше, тем сильнее всё происходящее напоминало не реальную жизнь, а бесконечную, грандиозную игру ролевиков, просочившуюся повсюду. И в игре было что-то неправильное — вот только я никак не мог понять, что именно. Решив, что мне надо проветрить голову, я поднялся на пешеходный мост через Волхов.

На мосту у перил стоял гусляр. Я думал, что на гуслях играют сидя, но у музыканта инструмент был прикреплён к ремешку, перекинутому через плечо, как если б это была электрогитара. Более того, — как и у электрогитары, от гуслей шёл чёрный шнур, воткнутый в чёрный ящик с колонкой. Это были электрогусли.

Играл гусляр прекрасно. Перебор струн накатывался волнами, как воды Волхова на берег, когда их рассекал прогулочный катер. А затем музыкант ещё и запел.

…Когда звонят колокола,

Роса особенно светла,

И васильки чуть привстают, как очи синие лугов.

Благословляет этот звон

Героев павших вечный сон,

Благословляет детский смех и чью-то первую любовь.[1]

И тут я наконец осознал, чего не хватало мне всё это время пребывания в Новгороде. Колокольного звона, который в Пскове проникал повсюду, дважды в день накрывая город. Не оглушал, не давил на нервы, а парил над землёй — невероятно нежно и мелодично.

Здешние колокола молчали. Все древние храмы были мертвы. В них не теплились огни лампад, не звучало церковное пение. Бесполезными руинами они были раскиданы по городу, каждый — на отдельном, безжизненно-ровном зелёном газоне, каждый — с табличкой, что он ценнейший памятник, каждый — заперт на тяжёлый амбарный замок: подальше от глаз людских, чтоб никто не потревожил спящие вечным сном бесценные фрески.

А гусляр пел всё бойче, пальцы его били по струнам так ожесточённо, как дают пощёчину:

Когда звонят колокола,

Они звонят, не помня зла,

Но каждый колокол внутри — он затаённо не забыл,

Что они были бунтари,

Что их плетьми секли цари

И, вырывая языки, везли их стражники в Сибирь!

Да, гусляр был истинным новгородцем — вольным и буйным. Быть может, в этом щупленьком пареньке текла кровь безбашенного богатыря Васьки Буслаевича, а может, и самой Марфы Борецкой, а может, удалого купца Садко.

И струны гремели под лихими ударами упругих пальцев, хрипел и свистел дешёвый комбик, не выносивший силы новгородского духа; и голос рвался к облакам, разносясь над широким Волховом, подобно крику, — но это был чистый, певческий голос, способный перекричать микрофон и остаться мелодичным:

Когда звонят колокола,

То просыпается зола

Врагом сожжённых деревень на распроклятой той войне,

И в каждом колоколе скрыт

Набат, который чутко спит,

И в каждом русском скрыт набат — пусть даже в самой глубине!

Уже знакомые мне два дружинника подошли к музыканту, и ему пришлось прервать пение и предъявлять документы. Причём, как я понял из их разговора, — не только паспорт, но и документ о высшем музыкальном образовании, позволяющем музицировать на территории Новгородского музея-заповедника. Также дружина удостоверилась, что он не собирает деньги, поскольку для такого требовалось дополнительное разрешение Музея. Запрос на таковое разрешение необходимо было посылать в письменном виде по почте, разумеется, на бересте, и ждать ответа в течение тридцати рабочих дней.

— Эй, Садко, — не удержался я, когда дружинники были уже далеко, — и часто они так пристают?

Гусляр, настраивавший струны, поднял на меня весёлые голубые глаза и ответил:

— Да чепуха. Им по разнарядке велено чистити стольный град от сумнительных горожан. И иногда кого-нибудь наказывать, ну, для порядку. Наберут списочек, кинут жребий, чей первым потонет — того задержат. Мне пока везло. Удобная система.

— А что им не понравилось-то?

— Про русских спел. А Евтушенко-то не русский.

— Как не русский?

— Ну, не новгородец. А значит, русскими считал не только новгородцев. У нас же вся дружина с высшим литературным образованием, в стихах разбираются.

— Погоди, — у меня начал взрываться мозг, — а в России, по-твоему, кто?

— Ты сам оттуда? — с подозрением спросил гусляр.

Я в ответ показал карточку гостя. Гусляр улыбнулся:

— В России — русские. Но тут ты лучше держи это мнение при себе. Тут считают, что в Московии — вырусь, порченая Ордой.

Я чуть не вспылил, но гусляр добавил:

— А как по мне, так хоть бы и Ордой! Фашистов мы били все вместе, и с Софийской стороны их не одни только новгородцы выбивали. Чего разделяться-то? Братья были… да разве ж это нынче объяснишь? Эх-х… Однажды рванёт всё это, — убеждённо кивнул гусляр. — Точно рванёт. Ладно, живы пока — будем песни петь.

***

Дальше я бродил по городу как в бреду, пытаясь понять, во что это я угодил. Почему маленькая европейская страна обута в лапти? Почему старинная Древняя Русь не считает Русью всю ту территорию, которая была ею много веков? Почему культура — это когда на вечевом собрании машут кулаками? Откуда они вообще всё это взяли, люди с высшим искусствоведческим образованием, дрожащие над бесценными фресками?

Я шёл и всё думал: куда же делся тот самый легендарный новгородский бунтарский дух? Неужели, чтоб быть бунтарями, обязательно носить косоворотки, пихать в речь побольше «ц» и фотографировать только с разрешения Новгородского музея-заповедника? И если они так независимы от Москвы, почему тогда они поминают её на каждом шагу, как будто жить без неё не могут?

Терзаясь этими вопросами, я шёл и шёл по улицам со странными названиями, пока не уткнулся в башню из красного кирпича. На ней висела поясняющая табличка: «Белая башня». Белого в башне не было ничего. Чуть мельче было привычно подписано: «Ценность мирова знацения. Находится подо охороною Новгородска музея-заповедника». Я понял, что заблудился.

Меня охватил иррациональный страх. Я метался по улицам, пытаясь найти дорогу к гостинице, Детинцу, Волхову, да хоть к чему-то понятному, но места становились всё более незнакомыми, а названия улиц на табличках — всё более безумными и нечитаемыми. Береста на указателях местами облупилась, а оставшиеся водили меня по кругу. Я раза четыре натыкался на одни и те же руины непонятно чего с большим ржавым замком посреди гладкого зелёного газона, и их тоже нельзя было фотографировать, и они тоже находились под охраной Новгородского музея. Когда я пытался спросить дорогу, люди на улицах шарахались от меня, как от прокажённого, — а иной раз шарахался я, потому что мне в ответ вместо указания дороги вещали что-то о национальной идее Новгородской Вечевой Республики. В какой-то лавке, обнаружив её в третий раз, я купил косоворотку и бейсболку с берестяным принтом, но и это не помогло.

К вечеру я всё же вывернул из этого заколдованного круга на улицу, где прежде не был. На разукрашенной под бересту лавочке сидели два молодых человека — оба, разумеется, в косоворотках. Они вели меж собой разговор о специфике обратной перспективы в иконографии одиннадцатого века и выглядели очень интеллигентно и безобидно.

— Простите, пожалуйста, — робко сказал я, — как пройти к Кремлю?

Это и была моя роковая ошибка.

— Ко какому цакому Кремлю? — сдвинув брови, грозно вопросил первый.

— Это у вас во Ма-ацкве Кремль, — с презрением заявил второй, выговаривая «Москве» через «ц» так остервенело, что название города стало напоминать скорее какое-то неведомое ругательство, — воц цуда и катись!

— Простите, — пролепетал я, вжимаясь в стену и поспешно вытаскивая «карту гостя земли Новгородской». — Я здесь гость, я не…

— И цем торгуешь? — издевательски спросил первый.

— Торгую?..

— Ну ежели ты гость, цако где гостинцы?

— Моцковит цраный, — с ненавистью заявил второй и сплюнул бычок в мою сторону — я еле увернулся.

— Я не из Москвы, — попытался оправдаться я, — у меня… вообще… белорусские корни…

Но тут они притеснили меня к стене, и первый богатырскими руками вздел меня за шиворот. Воротник сувенирной косоворотки душил меня, в глазах темнело, только перед носом качалась белая табличка: «Улица ЛЮДОГОЩА».

— А ну, — послышался позади издевательский голос первого, — просклоняй!

— Кх-ха-ак? — прохрипел я.

— По падежам!

Второй выразительно побарабанил пальцами по надписи на табличке.

Мысленно я вознёс благодарение Господу за то, что мне взбрело в голову почитать про новгородские особенности прилагательных перед поездкой.

— Л-л-лю-людогоща улица, — прохрипел я еле слышно, задыхаясь, — нет — Людогощи улицы, дать — Людогоще улице, винить — Людогощу… улицу, творить… Людогощей… улицей… о ком — о Людо… го… ще… ули… це…

В следующий миг я обрушился коленями и ладонями на брусчатку и взвыл от боли — зато обрёл голос и свободное дыхание.

— Лады, — усмехнулся «экзаменатор». — Детинец — тамо. — Он указал куда-то назад через плечо большим пальцем, отставленным от кулака.

Детинец действительно нашёлся. Я прошёл через него, не производя фото- и видеосъёмки, чтоб не призвать на себя гнев дружины.

На территории ни-в-коем-случае-не-Кремля я увидел не замеченное прежде историческое здание Новгородского музея. Маленькое, аккуратное, симпатичное, беленькое, выраставшее из стены Детинца. Кто бы мог подумать, что здесь — сердце организации, подмявшей под себя целую Республику и повсюду пустившей свои хищные щупальца!

Гусляр всё ещё был на прежнем месте и пел новую песню. Его пальцы отплясывали по струнам, перепархивали так легко, как белые голуби. У другой стороны моста стояла девушка, хрупкая, в сарафане с народной вышивкой, с длинной русой косой. Они исподтишка бросали друг на друга взгляды. Я остановился подальше, чтобы не мешать им.

В некрещёном славном городе

На крутом, высоком острове

Живёт девица-красавица,

Дочка гостя новгородского...[2]

Девушка смотрела на гусляра как заворожённая, тонкие пальцы теребили косу, машинально развязывая бант вплетённой в волосы алой ленты.

Не сиди, не плачь; ты кинь отца,

Ты беги ко мне из терема;

Мы с тобою, птицы вольные,

Жить поедем в Москву красную…

У девушки округлились глаза. Она вздрогнула, оглянулась и, бросая испуганные взгляды на гусляра, бросилась к прохлаждающимся неподалёку дружинникам и что-то им зашептала.

— Во каку цаку Ма-ацкву? — синхронно проорали они и вдвоём бросились на певца.

В момент они деловито связали ему руки за спиной проводом, выдернутым из гуслей и комбика.

— Куда вы его? — кинулся я к ним.

Меня отпихнули дубинкой.

— Во Ильмень, — расхохотался один из них, от души раздалбывая гусли о перила моста.

— Но мы же цивилизованные люди! В европейской стране! — кричал я. — Что за линчевание?

— У нас вольная земля, — заявил он, пинками загоняя гусляра в старый дружиннический уазик. — Цо во Ма-ацковии цудебны проце-е-ессы, канице-е-ель, потому цто там цюфяки и рабы живут, которые боятся поперёк моцковитской волости слово вякнуть. А у нас всё запросто, мы вольны горожане!

— Чего со московитами церемониться, — добавил второй, захлопывая дверь машины. — На доску да в озеро — разговор короток! Вот так надо с ними, со предателями Руси Изнацальни!

Я кинулся за ними следом, но было уже поздно. Взревел мотор, и уазик помчался вдоль Волхова, поднимая клубы пыли. Я остановился у огромной мусорной урны с изображением онфимовского человечка и, сжав зубы, с невесть откуда взявшимся у меня новгородским бунтарством сломал «карту гостя» пополам.

Вдалеке послышался гром.

***

Спустя час я гнал машину по трассе, ведущей вдоль озера. Кажется, я опять сбился с маршрута, но мне было неважно куда ехать — лишь бы прочь из этого города и этой страны. На дорогу и автомобиль обрушивались потоки ливня. Березняк по обочинам шатался от ураганного ветра, гнулись и ломались тонкие белоснежные ветви.

Новгород за спиной тонул во тьме. На Ильмень-озере бушевал шторм, и разветвлённые, иссиня-белые молнии бешено сверкали, били прямо в воду, пронзая воздух и сшивая воедино чёрные тучи и белую пену. И — хотя, конечно, это только чудилось — сквозь шум волн и раскаты грома с озера доносилось звонкое неразборчивое пение и обрывочные звуки электрогуслей.

__________

[1] Здесь и далее — стихи Е.Евтушенко.

[2] Здесь и далее — стихи А.В.Кольцова.