Заключенный семь тысяч два два семь

Глава 1

– Заключенный семь тысяч два два семь, сейчас вы войдете в камеру, и пробудете в ней до момента, пока высший суд не посчитает, что вы готовы к наказанию. Строго соблюдайте правила – запрещены любые изменения существующего порядка. Вы не можете каким-либо способом влиять на окружающих, в том числе навязывать им свои идеи. Смысл сказанного ясен?

– Ясен.

– Входите!

В абсолютной темноте появилась дверь, словно по ту сторону пространства кто-то включил свет, и тонкими светлыми полосками обозначился прямоугольник. Заключенный шагнул вперед. Мир вокруг сразу же обрел границы и объем. Откуда-то сверху бледной луною свисала полуслепая лампочка, с трудом подсвечивая предметы. Непроглядные тени залегли в углах и на потолке, скрадывая очертания стен. Да и были ли здесь стены?

– Двенадцать, – заключенный посчитал железные кровати, покрытые пожелтевшей от старости краской. Кровати хороводом замерли вокруг него.

– И один стул!

Девчушка вынырнула в свет из туманного морока, стоя на кровати напротив заключенного. Одной рукой она держалась за верхнюю перекладину спинки, а второй поставила перед собой стул. Да так легко поставила, словно стул был сделан из дешевого пластика и почти ничего не весил. Стул же казался деревянным. У него была высокая жесткая спинка под прямым углом и чуть выпуклое сиденье, обитое дерматином. У заключенного возникло воспоминание, что ему случалось сидеть на таком стуле, и ощущения были не из комфортных. На нем и не сидишь вовсе, а будто бы стоишь перед строгим чиновником.

Отведя взгляд от стула, заключенный посмотрел на девчушку. Повзрослевшая Пеппи Длинныйчулок. Ей может быть и двенадцать лет, и восемнадцать, а может и двадцать шесть. Рыжая, худющая, с улыбкой от уха до уха. Костяшки пальцев сбиты в кровь, как у мальчишек после хорошей драки, и при этом изящный маникюр. Правое запястье забинтовано, а на левой руке среди загара выделяется белый след – совсем недавно там красовались часы. Стул она умудрилась поставить по центру прямо под лампочкой. Спинки кроватей образовывали круг, а сами кровати расходились лучами от тусклой лампы-солнышка.

– Спасибо, Пеппи, – вырвалось у него, и он тут же прикусил губу – незнакомку могли звать вовсе не Пеппи, и, соблюдая законы приличия, надо было спросить ее имя. – Простите, что назвал вас Пеппи. Вырвалось.

Он развернул тяжелый – ему не показалось – стул, чтобы сесть к ней лицом, и убедился в его неудобности. Девчушка села на свою кровать, и ноги выставила сквозь железную решетку спинки. Ее пышная многослойная юбка скомкалась и задралась, открыв взору худые стройные ноги в чулках на ажурных резинках.

“Не ребенок, – отметил он про себя и посмотрел в ее лицо. – Глаза умные, словно ей уже много лет, а припухлость на щеках – детская”.

– Забавно, – кошкой мурлыкнула девчушка, наклонив голову набок. – Забавно, что ты человек и мужчина, – рассмеялась она и, хитро извернувшись на кровати, вскочила на ноги. – Аты-баты, шли солдаты. Аты-баты, убивать. Кто солдаты? Мы солдаты! И заплачет чья-то мать! Я согласна!

Девчушка отступила на середину своей кровати и начала скакать на панцирной сетке как на батуте.

– На что? – удивился заключенный, заметив, что глаза привыкли к темноте, и он теперь видит лучше.

– На Пеппи!

Прыжки становились выше, красивее, балетные па, казалось, совсем тут неуместные, получались изящно. Красное с пышной юбкой до колен платье с многослойным белоснежным подъюбником делало из нескладного подростка рокового лебедя, уже не девственно белого, но и не ставшего преступно-черным. Пеппи-лебедь крутила фуэте, на миг останавливаясь, чтобы перепорхнуть на другую кровать, и снова продолжала свой танец.

Заключенный смотрел на нее, удивляясь метаморфозам. Вот только что он разговаривал со смеющейся девчонкой, рыжие локоны которой были заплетены в растрепавшиеся косы, а сейчас перед ним изящная красавица с волосами, убранными в балетный узел, из которого все же выбилась игривая прядь. Единственное, что портило образ – это выражение лица, напоминающее хохочущего Джокера.

В голове заключенного играла музыка, под которую Пеппи и танцевала. И вот она перепорхнула на другую кровать, как музыку разрушил крик:

– Развяжи меня! – низкий женский голос дрожал от напряжения, и, казалось, что женщина кричит из последних сил.

Заключенный вздрогнул, а Пеппи расхохоталась и запрыгала на кровати, не заботясь, что наступает на человека.

– Развяжи меня! – стонала женщина, дергаясь всем телом в попытках вырваться и избавиться от прыгуньи.

Заключенный подскочил к кровати и потянулся к Пеппи.

– Эй-эй! Тебе что инструкций не дали? – заверещала Пеппи, перескакивая на другие кровати, подальше от заключенного. – Тебе запрещено дотрагиваться до любой из нас! Ты можешь только нас слушать, понимать и принимать такими, как мы есть.

На одной из кроватей, по которой пробежалась Пеппи, кто-то застонал от боли.

– Мне сказали, что запрещено на вас влиять и навязывать вам свои идеи, а вот про принимать такими, как вы есть, мне ничего не говорили, – повысил голос заключенный.

– Развяжи меня! – голос уже не требовал, а слабо просил.

Заключенный отвернулся от Пеппи и посмотрел на лежащую перед ним женщину. Ее возраст определить было сложно – короткая стрижка темных с инеем волос, морщины – лучиками вокруг глаз и дорожками от носа к уголкам рта, разбитые с запекшейся кровью губы, немного кривоватый нос, возможно, его когда-то сломали. Руки привязаны к стальной решетке спинки кровати, как и ноги на противоположной стороне. Тюремная роба на груди в темных пятнах. “Кровь!” – догадался заключенный. Женщина была очень худая, даже роба не скрывала впалого живота, но при этом красивая – грудь полная, хотя и начавшая терять форму, ноги стройные и длинные, ступни в мозолях, но аристократически изящные. Заключенный перевел взгляд на лицо: темнеющие синяки, засыхающая рваная рана не левой щеке, и красиво вычерченные природой губы, нос хоть и сломан, но классический, европейский, брови, глаза, скулы говорили о том, что привязанная женщина при иных обстоятельствах разбила бы не одно сердце.

– Не кричи, лапочка, – к привязанной подошла неизвестно откуда взявшаяся полноватая женщина средних лет и протерла рану на лице свернутым несколько раз бинтом. – Мужчина не может тебя развязать. Как и никто из нас.

– Ну, почему же, – у изголовья кровати привязанной появилась Пеппи, – может, но это нам всем, а особенно ему, дорого обойдется.

У опекунши в руках появилась железная тарелка с прозрачной жидкостью, в которой она прополоскала набравший в себя кровь бинт.

– Нельзя тупо лежать и подчиняться правилам, – выдохнула привязанная.

– Она у нас бунтарка, – пояснила Пеппи, достав из кармашка на юбке маленькое зеркальце, а из декольте – помаду. – Как и ты. Вечно ей что-то не нравится. Пока папа с мамой угнетают других, зарабатывая деньги, их деточка крадет деньги у родителей и отдает их бедным. Робин Гудка недоделанная. Родители видят кражу, но вламывают не своему ребеночку, а наказывают тех, кто деньги взял, и еще кучу людей за компанию, которые тут вообще не при чем, – Пеппи нарисовала себе губы, щедро заходя за границу естественной формы. – История не буквальна, в общих чертах, но, где бы наша бунтарка не оказалась, она всегда найдет с чем бороться. Даже с ветром, дующим не с юга, а с севера.

– Мир несправедлив! – выкрикнула бунтарка, изогнувшись на кровати и стрельнув взглядом в красящуюся Пеппи. – Что ты смогла сделать сама, чтобы простым людям жилось лучше?

– Я?! – Пеппи посмотрела бунтарке в глаза. – Я не мешаю людям жить, не даю советов, если не просят, и не делаю им революций, даже если просят.

– Народ – быдло, не понимающий смысла жизни! – лицо бунтарки исказилось, и подсохшая рана, затянувшаяся тонкой корочкой, лопнула, залив щеку кровью. – Вот ты, – переключилась бунтарка на заключенного, – сделал то же, за что борюсь я! И кто ты теперь?

Опекунша ласково погладила бунтарку по голове, нашептывая то ли молитву, то ли просто слова утешения. Хорошо отжала бинт и положила на сильно закровавившую рану. Пеппи перестала любоваться клоунским макияжем, спрятала зеркальце и помаду и уставилась на заключенного.

Ему резко стало холодно, неуютно, запах стоячего воздуха тюремной камеры, туалета, немытых тел и крови один за другим проникал в его ноздри, вызывая отвращение к физическому телу. Он провел рукой по железной спинке кровати, дотронулся до ткани на робе, в которую был одет, до своего лица.

– Кстати, да! – улыбнулась Пеппи, и заключенный заметил, что алая губная помада попала ей на зубы и теперь ее улыбка казалась кровавой. – За что тебя сюда поместили? Это ведь тюрьма, – сюсюкающим голосом спросила Пеппи.

– Ты сказала, что я такой же бунтарь, как и та женщина, – кивнул заключенный на бунтарку, – а значит, ты знаешь кто я и почему здесь.

– Ни за что другое в эту тюрьму не попадают, – пропела, кривляясь, Пеппи.

– Я попросил свободу воли…

Взрыв хохота заставил заключенного замолчать. Смеялись все – умиравшая до его слов бунтарка, марлевый тампон которой от этого тотчас пропитался кровью, Пеппи, заботливая опекунша. Смех звучал со всех сторон, и заключенный, втянув голову в плечи, оглядывался, насколько ему позволяла это сделать сгорбленная спина.

– Почему вы смеетесь, люди? – прошептал он.

Несмотря на гомон хохота его услышали и замолчали.

– Я всегда просила свободу для людей. Пыталась разрушить угнетающую систему. Чаще – была мужчиной. Ты знаешь, как это жить в Спарте? Жара, ветер, песок. Ты стоишь в строю мальчишек, ты один из них, тебя бьют – жестоко, методично, бьют до тех пор, пока ты не перестаешь замечать боль. Жестокая земля – Спарта. Она не могла себе позволить слабых воинов. Я не против борьбы. Я и есть борьба. Но я против того существа, которое они пытались во мне и других создать, убивая все человечное и делая из нас просто инструмент. В одной из своих жизней, я жила на Тау Кита. Это идеальный мир. Говорят, что создатели вселенной сотворили нас, учтя все ошибки прошлых миров. Мы были все как идеальные пазлы в небесной мозаике. Знаешь, каково это когда все одинаково идеально?

– Знаю, – кивнул заключенный, и в его голове зазвучала идеальная небесная симфония, все ноты которой просчитаны на миллиарды лет вперед и любая фальшь, любое отклонение приносит хаос.

Симфония зазвучала громче, и звуки ее прошивали насквозь несовершенные физические тела людей, находящихся в камере.

Лампочка под потолком заискрила и погасла. Кто-то сзади заплакал. Заключенный обернулся – тьма была такой, словно он никогда не имел глаз. Где-то сверху раздался звук – выкручивали лампочку. В полной темноте, когда понимаешь, что тот, кто выкручивает, видит без света, страх сжимает тебя, пытаясь превратить в одну точку. Паника прошила даже самых стойких. Все закричали, и кто-то один побежал, натыкаясь на кровати, упал и зарыдал.

– Пеппи, – заключенный по голосу догадался, что это она.

– Заберите меня отсюда! – закричала бунтарка. – Я больше ничего не хочу. Я передумала!

– Уууууууууу! – волком завыл человек позади заключенного.

– Не теряйте человеческое достоинство! – приказал хорошо поставленный женский голос.

Гомон нарастал вместе с градусом паники.

И тогда заключенный запел. Ту самую ноту, что пел в хоре целую вечность. Он знал ее лучше всего на свете. Для нее он и был создан.

Голоса стихли, словно всем, кто здесь находился помимо заключенного, заклеили рты. Вселенская гармония воцарилась здесь и сейчас, и к ноте добавился еще один звук – скрип цоколя лампочки. Заключенный повернул голову в ту сторону, где, как он помнил, она была, и успел заметить человеческие руки, мелькнувшие и исчезнувшие в тот миг, когда лампочка загорелась вновь. Света стало даже больше, чем было до этого.

Заключенный осмотрелся. Бунтарка прятала лицо, уткнув его в свою руку. Ей было чего стыдиться – она отказалась от своей борьбы. Из-под кровати, испуганно озираясь и щурясь от света, вылезла опекунша. Пеппи, свернувшись в комок, беззвучно рыдала в проходе между кроватью бунтарки и пока неизвестной ему женщины. Одна женщина с величественным видом сидела, и заключенный был готов поклясться, что видит на ней корону. Остальные вяло шевелились на своих кроватях или тихо лежали с зажмуренными глазами. Бунтарка тихо всхлипнула.

– И почему тебе не нравилось, когда все вокруг одинаково идеально? – спросил ее заключенный, продолжая разговор.

– Тебе нечего хотеть. Все решено за тебя. Просто живи. Нет выбора, – шептала бунтарка.

– Ну, это ты уже с жиру бесилась, – Пеппи теперь сидела на полу, глядя в зеркальце и поправляя потекший макияж.

– А в Туманности бабочки перед воплощением тебе показывали форму. Красивую, идеальную, но выбора не было. Может, я хотела другую форму. У рабов на планете Земля выбора больше – можно состричь волосы, набить тату, сделать шрам. Можно выразить свой протест во внешности даже в армии или в строгом офисе, надев под униформу кружевное белье. Ты не живой объект, ты вещь. Хотя это и есть форма жизни в Туманности бабочки. И так во всех моих воплощениях. Везде было несовершенство системы.

– А что было бы, если бы ты систему сломала? Она всех не устраивала или только тебя? – подошел к бунтарке ближе заключенный.

Она отшатнулась от него настолько, насколько позволяли ее оковы.

– Это ты мне скажи, ты здесь за такое же преступление, – прошипела бунтарка.

– Да, это так. Но если это так, то ты хочешь сломать то, что хорошо работает. Вот сломаешь ты, а что дальше? Хаос революции? Боль? Пытки? Страдания?

– И что теперь вообще не сопротивляться злу? Системе? Мировому порядку? – она вздернула подбородок: – Развяжи меня!

– Я не имею права изменять существующий порядок, – пожал плечами, фальшиво сожалея, заключенный. – Что ты будешь делать, если я развяжу тебя? Допустим, ты права. Что дальше? Утопишь в крови всю камеру? – он показал рукой на других привязанных. – Ты продукт системы, ошибка, выявляющая уязвимости. Я такой же как ты. И, судя по моему номеру, нас таких было много. Мы с тобой не уникальны. Прости, но смысла развязывать тебя нет. Я не знаю, сколько здесь пробуду, но быть в хаосе я не хочу. Дальше! – он развернулся к кровати, стоящей рядом. – Вы кто?

Девушка, тихо лежащая поверх матраса, была похожа на ангела, попавшего сюда по ошибке. Русые локоны, голубые глаза, хрупкая фигурка, только крыльев не хватает.

– Я ни в чем не виновата, я здесь случайно, – пролепетал ангел. – Но я верю, что сейчас со всем разберутся и все будет хорошо, – девушка слабо улыбнулась.

– Нравится самообманываться – вперед!

Он обошел ее кровать и пошел к следующей паре.

– Ты кто? – спросил он смуглую женщину, уже не молодую, с сетью морщин на лице, с седыми прядями волос, мозолистыми руками, знавшими тяжелый ручной труд. Ярким пятном ее образ завершало длинное пестрое платье. “Цыганка!” – успел подумать заключенный до того, как она ответила.

– Я дитя дорог. Моя жизнь – путешествия. Смотрю мир, ищу себя, людей, места, тихую гавань.

– Тебе немало лет. Неужели за все эти годы ты не нашла свою пристань, не встретила своего человека?

Под его пристальным взглядом искательница смутилась и прикрыла глаза. Морщины, словно дороги, показали, что прошла она много, встретила еще больше, но кто-то ушел сам, от кого-то ушла она, судьба сводила и разводила, она находила и теряла, забирала скромный скарб и шла дальше. Заключенный сел рядом с ней на кровать и протянул руку:

– Давай я тебе погадаю.

– Ты? Мне? – брови женщины взметнулись вверх, но при этом она усмехнулась и протянула ему ладонь.

– Ты не привязана, – заметил заключенный, а значит, вольна уйти отсюда, но ты здесь. От кого ты бежишь? Чего боишься? Кто гонит тебя по белому свету? Увидеть мир – это хорошо, но всегда надо куда-то возвращаться.

Она выдернула у него руку и отвернулась.

– Грех на мне. Но ты не Бог, чтобы меня судить.

– Ты права. Но я могу тебе помочь, – предложил заключенный. Искательница в ответ хмыкнула, едва заметно улыбнувшись. Он наклонился к ней и услышал тысячи запахов с разных уголков вселенной. – Хочешь, я привяжу тебя, – шепнул он ей в ухо. – Тогда никто уже не скажет, что ты перекати-поле. Побудь здесь. Это не самая лучшая точка для дома, но ты перестанешь бежать от себя.

Она легла на спину, вытянулась на кровати, став струной, и протянула ему руки. Он привязал ее надежно, но проследил, чтобы нигде тело не было пережато.

– Спасибо, – прошептала искательница, закрыла глаза, и ее слеза скатилась на тонкий матрас.

Следующая женщина была самой любовью – любимой девушкой, мечтой, тайным желанием. Такую хочешь в любовницы, жены. Ради таких разрушаешь семьи, идешь на конфликт, нарушаешь законы, правила. Любовница была прикрыта простыней, но ткань лежала на ее теле так, что воображению оставалось совсем мало работы. Его взгляд метался от пухлых слегка приоткрытых губ до дрожащих, словно она вот-вот проснется, ресниц и длинных светлых волос разметавшихся по кровати. Взгляд опустился на женскую грудь, и он позавидовал простыне, накрывшей белым снегом грубой ткани острые вершины ее тела. Рука заключенного слегка дрогнула – так ему захотелось сорвать простыню. Он зажмурился, закусил губу и услышал смех.

– Нет, погоди! – прервала его мысли Пеппи. – Ты же не можешь навязывать нам свою волю! Зачем ты ее привязал? – прокричала девчушка.

Заключенный открыл глаза и уставился на Пеппи. Та села так, чтобы тело соблазнительной девушки ему было не видно, но зато он заметил, что девушка открыла глаза и теперь смотрит на него томным взглядом. Он не мог понять – какого цвета у нее глаза. “Пусть будут синими”, – решил он, глядя, как густые длинные ресницы вуалью затеняют ее взгляд.

– Эй! – пнула его по коленке Пеппи. – Ты нарушил закон, вмешался в жизнь другого человека, ограничил ее свободу, а теперь слюни пускаешь на следующую жертву? Думаешь, что соблазнишь ее, сделаешь своей любовницей, а мы все будем тебе со своих кроватей аплодировать?

– А ты сама почему не привязана? – возмутился заключенный. – Ты же можешь их всех отвязать или привязать. Жалко эту искательницу приключений? Так отвяжи ее.

Пеппи беззвучно захохотала. Клоунский макияж был ей как родной.

– Их жизни не мое дело, – Пеппи повернулась к любовнице и щелкнула ту по носу. – Знаешь кем она была в прошлой жизни? – Пеппи дотронулась до приоткрытых губ девушки и обвела их по контуру пальчиком. – Она была Ромео. И мы все были влюблены в нее. Шекспир вон, – Пеппи кивнула на одну из кроватей, и заключенный попытался проследить за жестом, но никого примечательней царственно сидевшей дамы не увидел, – та и вовсе с ума от него сошла.

– Я была Джульеттой, – низким манящим голосом проговорила любовница.

– И Джульеттой тоже, – кивнула Пеппи. – Хотя и Ромео, и Джульетта образ собирательный, но этих историй было столько… и еще столько же будет. Не мне тебе объяснять про время.

Заключенный встал и шагнул в центр камеры, к своему одинокому стулу.

– Убегаешь? – с издевкой переспросила Пеппи.

“Убегаю!” – понял про себя заключенный и обернулся к искательнице – той на месте не было.

– Где путешественница? – нахмурившись, он посмотрел на Пеппи. – Я же ее крепко привязал!

– Аты-баты, шли солдаты. Аты-баты, убивать. Кто солдаты? Мы солдаты! И заплачет чья-то мать! – в этот раз Пеппи заскакала вокруг пустой кровати, как ребенок на палке-лошадке. – Я же сказала, что нельзя нарушать правила!

– Где эта долбаная бродяга! – заорал заключенный. – Я бы тоже сбежал из вашего дурдома. Да кто меня выпустит!

Он заглянул под кровать – там никого не было. Подошел к следующей кровати – невинная крепко зажмурилась.

– Развяжи меня! – закричала бунтарка, когда заключенный обследовал ее кровать.

– Лучше скажи, куда подевалась искательница приключений, – проворчал заключенный.

На следующей кровати лежала девушка в джинсах и клетчатой ковбойской рубашке. Короткая стрижка темных волос, веснушки, мальчишеская фигура – таких часто в молодости путают с пацанами, она для них своя в доску, при ком не стыдно загнуть матом, обсудить дворовых девчонок, пить пиво и плакаться на жизнь. Девушка подмигнула и пожала плечами, насколько ей позволяло привязанное к кровати тело.

– Привет. Если ты меня развяжешь, то я помогу тебе искать беглянку, – по-дружески предложила девушка.

– Если сам не справлюсь, то непременно.

– А ты знаешь кто ты? – произнесла следующая женщина, когда заключенный, поднырнувший под кровать девчонки в ковбойке, вынырнул за кроватью чуть полноватой, лежащей на нескольких подушках женщины.

– Я? – заключенный замер и уставился на говорившую.

Он вспомнил хор, в котором у него был свой голос, и вспомнил момент, когда пришло сомнение и сформировалась мысль. Он замолчал и понял, что музыка изменилась, зазвучала иначе, что-то сломалось, но в то же самое время другая мелодия, родившаяся после его молчания, зазвучала еще прекрасней, а значит, что его сомнение было запрограммировано. Его номер в тюрьме – семь тысяч два два семь – число немаленькое, до него тоже были те, кто ломал мелодию. Только его смутило другое – о нем забыли сразу, как только он замолчал. Все продолжилось дальше, но без него, а он оказался здесь – мужчина в одной камере с этими женщинами.

– Заключенный номер…

– Нет, я не про номер, – перебила его женщина. – Я про твою роль в этом спектакле. У каждого человека своя роль, и он ее играет. Ибо не может быть невинный любовником, а бунтарь мудрецом.

– С чего это я не могу быть мудрецом? Я что – дура? – заорала бунтарка. – Развяжи меня! – потребовала она у заключенного, бросившего на нее хмурый взгляд.

– Развяжу, – пообещал заключенный, – если скажешь, куда съехал табор с соседней койки?

Пеппи захохотала, вытянула вверх руки и крутанула колесо.

– И какая у меня роль? Детектива? Я должен расследовать, куда сбежала любительница побегушек? Героя, ушедшего искать беглянку? Самому стать беглецом? Ты вообще кто такая?

– Шекспир, – буднично, словно «здравствуйте» малознакомым людям, произнесла женщина. – У каждого своя роль. Кто ты на этой сцене? Вот я – творец. А ты кто?

Заключенный, осматривающий каждую койку и заглядывающий под нее, остановился.

– Я не понимаю вопроса, – признался он.

Пеппи опять захохотала, а он вжал голову в плечи.

– Мне сбежать хочется из вашего гребаного цирка, – признался он. – Я говорю вам правду, а вы принимаете ее за слабость. И я делаю вывод, что вы мне враги.

– Если ты хочешь сбежать, – зевнула со своей постели седая морщинистая женщина, – то ты ничем не отличаешься от искательницы, та тоже все шла-шла, ища лучшей доли, хороших людей, уютное гнездо, правду, удобную ей. Искательница не сбежала, она в тебе.

Заключенный к этому моменту обыскал всю комнату и теперь хмуро поглядывал на Пеппи, улегшуюся на кровать рядом с девушкой в ковбойке, и на опекуншу, поправлявшую подушки под той, что назвалась Шекспиром.

“Когда я сюда вошел, то у меня не было желаний, – задумался заключенный. – Да, я усомнился в том, что хорошо ли, когда все предначертано? Когда нет воли выбора. Когда ты играешь заведомо написанную для тебя роль. А сейчас у меня неприятие людей в этой камере и желание сбежать. Может, я действительно искатель?”

– Он такой же как я, – перестала шептаться с обычной девчонкой Пеппи. – Он хаос. Вы заметили, что с его появлением тут начался сумасшедший дом. И некому ему дать отпор. Тут каждая со своими тараканами.

– Я дам отпор, если никто не может заступиться за слабых, – заявила обычная женщина среднего возраста. – Развяжите меня, и я поставлю наглеца на место – вызову его на бой.

– А ты, значит, у нас Жанна Д'арк? – хмыкнул заключенный. – Легко быть героем-женщиной, учитывая, что я женщин не бью.

– Ты боишься меня! Ты спрятался за формальность, что я женщина. Но быть героем может каждый. Даже маленький щенок может быть героем, звонко залаяв. Маленькая девочка пронесет записку, которая спасет человечество. Сидячий инвалид вовремя нажмет кнопки, и сложная техника сработает иначе. Физическая оболочка это условность. Быть героем – это не про драку, диверсию, удар из-за угла…

– Диверсию? – хмыкнул заключенный. – Эй, бунтарка! Как насчет диверсий, чтобы взорвать этот прогнивший мир? Это же в твоем духе. Так вот – тебе отказано в героизме, ты просто пакостница.

– Развяжите меня! – заорала бунтарка. – Эй, Джокер! Шут гороховый! Развяжи меня!

– Да уймись ты уже, бесноватая! – отмахнулся от нее заключенный и отвернулся.

Удар прилетел быстрее, чем он смог это осознать. Расслабленный, он не успел сосредоточиться и упал на пол, приложившись головой о каменный, как оказалось, пол. Левый глаз пронзило острой болью, затылок загудел, и заключенный вспомнил эту боль, погружающую в темноту.

“Я думал, что всегда пел в хоре, тянул свою ноту, чтобы звучала вселенская симфония. Но, оказывается, я забыл. Так много забыл. Все вытеснила пустота совершенства, гармония общего единства, являющаяся чужой волей”.

– Тряпка, вставай! – Пеппи ударила его по ноге.

Открыв правый глаз, он успел заметить нырнувшую между кроватями красную юбку со слоистым, как пачка балерины, белым подъюбником. Перед ним стояла женщина, державшая перед собой согнутые руки, кулаки прикрывали лицо, ноги – в полуприседе.

Заключенный напряг мышцы и быстро встал подальше от героини. Она не дала ему возможности оценить обстановку и атаковала. Он увернулся и вовремя – нога просвистела у него перед лицом. Не успел он прийти в себя, как в его живот полетел следующий удар – он успел поставить блок руками, открыв свое лицо. Удар пришелся в челюсть, но с той же левой стороны. Героиня была опытным бойцом, а заключенный – нет. Он уворачивался, блокировал, пропускал удары. Она наступала. Улыбнулась, заметив слабость соперника, и ошиблась – он прыгнул на нее, навалившись всем телом, и подмял женщину под себя.

Героиня застонала, и заключенный понял, что голос совсем другой – под ним лежала любовница. Девушка выгибалась, извивалась, высвободила руки и притронулась к лицу заключенного:

– Тебе больно? – нежно провела она пальцами по его щеке. – Я поцелую и все пройдет.

Глаза у нее действительно были синие, от волос пахло луговыми травами, а губы, дарящие поцелуй, были вкуса клубники.

Заключенный шевельнулся и понял, что девушка обнажена.

“Здесь же пол каменный! Ледяной!” – опомнился заключенный и попытался встать.

Девушка повисла у него на шее, изогнулась и обхватила его талию ногами. Он не удержался и опять рухнул на пол. Она застонала и прикусила его за губу. Он застонал в ответ и окончательно осознал, насколько сильно хочет эту девушку.

Она исчезла, растворившись, и он упал лицом в пол.

– А-ха-ха-ха-ха, – засмеялась Пеппи. – Аты-баты, шли солдаты. Аты-баты…

– Заткнулась, Пеппи! – вскочил заключенный, вытирая рукавом разбитый нос. – Это вообще детская считалочка и текст у нее другой!

– Вот именно, что это считалочка, а ты теряешь бойцов, мой герой.

Заключенный стоял в центре комнаты с двенадцатью кроватями. Раньше он четко видел только их спинки и несколько сантиметров за решетками, а теперь он видел всю комнату с черными стенами, кроватями и лежащими на них женщинами. Пеппи и опекунша ходили между кроватями, троих не хватало, осталось семеро.

– Бунтарка, Шекспир, своя в доску, невинный ягненок, ее величество, древняя мудрость и темная лошадка, – перечислил лежащих заключенный. – Пеппи и сестра милосердия не привязаны. Куда пропали цыганка, героиня и… соблазнительница?

– Вот ты и назвал двенадцать ролей, – улыбнулась Шекспир. – А кто ты? Какая у тебя роль?

– Что вы зациклились на этих ролях? Постаревшая соблазнительница кем будет? Опекуншей, героиней, искательницей, бунтаркой. А бунтарка в тюрьме избитая, сломленная, запуганная кем будет? Невинным ягненком? Я усомнился в правильности предназначения. Что вся человеческая жизнь расписана заранее и, как бы человек не трепыхался – его жизнь в книге судеб написана давным-давно. Мы смотрим спектакль по древнему сценарию. Что может быть прекраснее собственного выбора?

– Будет хаос, – вздохнула древняя мудрость.

– А я что говорила? – улыбнулась Пеппи клоунской улыбкой.

– Заткнись, самка Джокера! – сквозь зубы проговорил заключенный.

Пеппи перестала улыбаться, раздула ноздри, сузила глаза.

– Ты ломаешь роли! – встала с кровати Шекспир и пошла на заключенного.

– Роли – это такая же тюрьма, – возразил он ей. – Порядок – это такое же насилие над личностью. Ты хочешь спать, но надо вставать и идти на работу, а к сорока годам у тебя потухшие глаза, и ты тянешь эту лямку бытового насилия, с женщиной, с которой давно не спишь, но с которой у вас общий ребенок. Вы оба в тюрьме. Комфортной тюрьме, с квартирой, машиной, наглым котом. Ваша целостность – это иллюзия.

Шекспир замерла.

– Ты путаешь быт, психологическую неустроенность и предназначение, – проговорила древняя мудрость и села на кровати.

– Почему вы не привязаны? – спросил заключенный.

– Тебе же сказали, что ты не можешь на нас влиять и навязывать нам свои идеи, – мудрость спустила босые ноги с кровати и пошла в центр комнаты к заключенному. Как и Шекспир, она была в длинной почти до пола рубахе из грубой ткани.

Своя в доску вела за руку оглядывающегося на опекуншу невинного ягненка. Они подошли и стали, обнявшись, ничего не говоря. Заключенный взглянул на них и отвел глаза.

– Раз я нарушил уже столько правил, то объявляю вас свободными! – криво усмехнулся заключенный, разведя руки в стороны.

Окружавшие его женщины исчезли, как исчезла в его объятьях любовница.

У него из носа все еще текла кровь, капая с подбородка на грудь и впитываясь в темную робу. Он оглянулся – Пеппи отвязала бунтарку, но та лежала на кровати молча. Свобода у нее была, но делать с ней было нечего.

– И как ты собираешься управлять анархией? – задала ему вопрос правительница.

Он посмотрел на нее и с изяществом средневекового царедворца поклонился.

– А я не собираюсь, ваше величество. Я хочу быть свободным. Жить там, где понравится, спать с той, которую буду хотеть, наслаждаться жизнью и ни от кого не зависеть.

– Я казню тебя за бродяжничество, твоя женщина будет замужем за другим, тебе надо будет зарабатывать себе на хлеб и ночлег – ты выбрал рабство, бунтарь.

Заключенный оглянулся и посмотрел на кровать бунтарки – кроме веревок, некогда связывающих человека, никого больше не было.

– Не забывайте, ваше величество, что королей тоже иногда казнят. Вы такой же человек, как и все остальные, и только везение при рождении дало вам возможность носить корону. А так вы та же людишка из плоти и крови. Разницы никакой. Ну, разве что – без подчиненных вы не можете жить.

– Но, – брови ее величества дрогнули – с лица спала царственная маска, – коронованные лица…

– Это тоже роль. Вы ее играли. Часто с честью, но иногда… Зависит от личности, – улыбнулся заключенный и протянул к правительнице руку.

Та с достоинством ее подала, но к моменту, когда окровавленные пальцы заключенного коснулись ее белоснежной кисти, правительница исчезла.

– Печально, – вздохнул заключенный. Кровь из носа перестала течь, но он был вымазан в ней, словно участвовал в кровавой бойне. – Кто у нас тут остался?

Заключенный оглянулся и увидел, что Пеппи что-то шепчет на ухо лысой в татуировках женщине.

– Мое почтение, мадам, – поздоровался заключенный и пошел к кровати татуированной. Пеппи при его приближении сбежала. – Я бы представился, но имя, которое я помню, мне не нравится. А кто у нас вы? Какая у вас роль?

– У меня много имен, еще больше значений. Я маг, волшебник, жрец, колдун, шаман, священник. Я посредник между человеком и Богом. Я тот, кто доносит молитвы, кто пишет молитвы, кто творит молитвы. Я то, без чего ты не услышишь тех, кто к тебе взывает. Я трансформирую реальность. Если кто-то очень просит, то прошу Бога изменить мир.

– То есть, если молитва человека не была услышана… человек плохо просил или ты оглохла?

– Иногда он просил слишком поздно. Камень уже сброшен с высоты, и надо потратить слишком много сил, чтобы остановить его. А бывает, что кто-то молится о другом исходе и молитва человека не может качнуть стрелки весов в иную сторону.

– Скажи мне, жрица, – сел у нее в ногах заключенный, опершись на спинку кровати, – миг сомнения – это страшный грех?

– Для твоей ситуации – да.

– Это мое наказание? – оглянулся на комнату заключенный – Пеппи с ногами сидела на стуле, грызя ногти. Жрица промолчала. – У меня два вопроса. Куда все подевались? А ты в этой ситуации тоже посредник?

– Они все в тебе, – улыбнулась жрица. – Тебе же сказали – никого не трогать, ничего не навязывать. Теперь они твое наказание и все в тебе, а я жрица между тобой и тем миром, который вошел в тебя.

– Слишком сильное наказание.

– Фактически – это смертный приговор.

– Но ведь я бессмертный.

– Забудь, – отмахнулась жрица, и он увидел, что она не привязана. – Убить можно все. Иногда это делается забвением.

– Кто я теперь?

– Ты? Искатель, бунтарь, невинный, герой, все, кто вошел в тебя, чтобы ты лучше понял людей. Ведь ты же за них просил? – уточнила жрица и заключенный кивнул. – Вот и иди теперь, давай им полную свободу. Но по опыту знаю, – жрица сделала паузу, – им с тобой будет тяжело, как и тебе с ними.

– Так кто я?

– По архетипу – трикстер. А какой тебе вынесут приговор, я не знаю. Это за гранью моего восприятия

– А кто Пеппи? – оглянулся на клоунессу заключенный – грим на ее лице заставил его вздрогнуть.

– Шут. Чистый хаос. Если ты хаос контролируемый, то она твоя тень, твое истинное я, которое никто никогда не увидит. Она и есть то сомнение, которое заставило тебя усомниться в правильности вселенской гармонии.

Заключенный сжал кулаки.

– Ты же не бьешь женщин! – напомнила ему жрица и потянулась к его руке.

Она тут же растворилась, как и все до нее.

Заключенный встал и подошел к Пеппи, взял ее за руку и стащил со стула.

– Ты же не бьешь женщин, – пискнула она и зажмурилась.

– Ты заслужила, шут!

Он ударил ее по лицу изо всех своих сил. Она упала и обратилась в его тень. Он подвигал рукой, ногой, тень прочно приклеилась к нему и повторяла все его движения.

Дверь открылась, и тень от нового источника света удлинилась.

– Заключенный семь тысяч два два семь, выйти из камеры! – проговорил тот же голос, который некоторое время назад его здесь запер.

Заключенный повернулся лицом к двери и вышел в яркий солнечный день.

На песчаной площадке стояли на коленях лысые татуированные жрецы, склонившиеся перед вышедшим к ним окровавленым Богом.

Он отмахнулся от них и вышел из круга. Ноги понесли его навстречу ветру, свободе. Какое-то время спустя он замер на вершине холма.

У самого горизонта нереальной голубой полосой лежало море, слева шумел набирающий зеленую силу весенний лес, справа сплетались между собой гибкие полевые травы. Около его ноги неспешно скользил над желтым цветком полосатый шмель.

В мареве дневного зноя виднелись убогие лачуги, свистела плеть, кто-то кричал от боли.

Он скривился и пнул ногой воздух.

В одиночку ему не исправить этот мир. А в этом мире столько всего придется переделывать. Он вытер окровавленный нос тыльной стороной ладони.

Его взгляд упал вниз, на тень от собственной головы. И ему на миг померещилась там кривая усмешка.

Он пошел обратно к жрецам.

В траве подергивал сломанными крылышками раздавленный шмель.

***

– Какой-то шизофренический получился Бог, – произнес голос.

– Рано делать выводы, – сказал тот же голос, что провожал заключенного в камеру, – теперь он получил полную свободу.

– А что случилось с теми преступниками, которые были до него?

– Большинство опять поют во вселенском хоре и больше не сомневаются.

– И еще один вопрос – почему все архетипы были женщинами?

– Мужчины примитивны, в любой непонятной ситуации сперва бьют, а потом думают. Ничего личного, отголосок эволюции.