Загнанный

Глава 1

Предуведомление

Автор не устаёт напоминать: он сочинитель. Фантаст. Выдумщик. Данное произведение тоже выдумка, как выдумка сама альтернативная история. И потому известные лица, которые встретятся читателю, не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами, несмотря на совпадающие фамилии, имена и отчества.

Неправда это всё, в общем.

19 января 1924 года

Интернациональная медицинская помощь

— Эгей, кто-то едет, — сказал Степан.

Мужики, числом до двух дюжин, взялись за лопаты и стали чистить дорогу. Неспешно, там и чистить-то всего ничего. Но следует показать рвение.

Пятнышко росло, росло и выросло в автомобиль иссиня-черного цвета. Хороший автомобиль. Большой. Вместительный. На этой дороге видели немало автомобилей — и «Паккарды» бывали, и «Рольс-Ройсы», и «Рено», и «Бельвили». Но этот здесь впервые.

Автомобиль остановился. Распахнулась дверца, и на снег вышел шофёр.

— Эй, граждане! Эта дорога ведет в Горки, к нашему дорогому вождю Ленину? — спросил он.

Мужики отвечать не торопились. Разглядывали и шофера, по лицу и говору тамбовского мужичка, но в кожаном шлеме, кожаном пальто, высоких ботинках на толстой подошве, сразу видно, не простой шофёр. Да они простыми и не бывают на этой-то дороге.

— А вы кто такие будете, что дорогу спрашиваете? — спросил Степан.

— Мы будем интернациональная бригада неотложной медицинской помощи, — ответил шофёр.

— Дорога та самая, — ответ удовлетворил Степана. Какие только медики не ездят по дороге, и немцы, и наши, и китайские. Теперь вот интернационал. — Три версты проедете прямо, а там справа увидите, за лесочком. Не заблудитесь, дорога прямо туда и ведет.

— Ну, спасибо тебе, гражданин, — и шофёр вернулся в машину.

— Мил человек, а скажи, что за машина у тебя такая? Не «Лорен-Дитрих», случайно?

— Нет, — засмеялся шофер. — Это «Студебекер», зверь, а не машина. Мотор в шесть цилиндров! Было восемь, два украли! — и он тронул с места. Автомобиль резво набрал скорость и вскоре скрылся: дорога уходила в лес.

— Вишь ты, «студень-бекер», — сказал, глядя вслед, Захарий. — Поди, стоит дороже сотни лошадей.

— Точно так, — ответил Степан. — Дорогой автомобиль. Для него — только самое лучшее.

Мужики сложили лопаты на снег и вернулись к костерку, греться. На сельцо возложили повинность — чистить дорогу, они и чистили, но душу не вкладывали. Даже будь у них лошади, по этой дороге мужикам ездить не полагалось. Не про них она. Обходной, обходной добирайтесь, если кому нужно.

— А вот ты как думаешь, доедет этот «студень-бекер», если б на то случилось, до Петербурга? — спросил Захарий.

— До Петербурга доедет, — уверенно ответил Степан.

— А до Казани, я думаю, не доедет.

— До Казани не доедет. Бензин у них грязный, чуешь, серой пахнет.

Мужики принюхались. И в самом деле, серой.

Но шофёра бензин не смущал. Он знал, что бензин наилучший, а запах есть обман обоняния, и только. Сопряжённая иллюзия.

— Можно, я спою, господин барон? — спросил он. — Невмочь терпеть вот это всё.

Этим всем была очередная сгоревшая усадьба, что виднелась в стороне. Мужички постарались, а смысл? Война дворцам?

— Помолчи, Селифан. Напоёшься ещё, будет случай, — ответил тот, кого шофёр назвал господином бароном. Неопределенных лет, сухощавый, одетый в дорогую на вид шубу немецкого покроя и пыжиковую шапку, он сидел на втором сидении рядом с африканцем. Африканец же был одет в еще более дорогую шубу, уже французского вида и лисью шапку, на руках у него были белые кожаные перчатки.

Рядом с шофером же сидел натуральный турок — усатый, в кафтане красного цвета с золотым шитьем, на ногах темно-красные полусапожки с загнутыми носами. На коленях он держал небольшую саблю в ножнах, опять же украшенных золотом.

Интернационал, точно.

Селифан на запрет не обиделся. Чувствовалось, он поёт — но про себя. Вам же хуже, что не слышите.

Машина поднялась на пригорок. Усадьба вот она, рукой подать, особенно если под капотом мотор на восемьдесят лошадей.

Приблизились. Ворота нараспашку. Нет, их не ждут, просто расхлябанность и разгильдяйство.

Они заехали в усадьбу, к высокому двухэтажному дому. Шесть колонн на фронтоне. Классика.

Никто не встречает. Порядочки у них, однако.

Автомобиль остановился прямо у ступеней крыльца.

Вышли неспешно, сначала турок, прицепивший саблю на пояс, потом африканец, затем шофёр Селифан, и последним покинул «Студебекер» господин барон.

— Тут у них, вижу, мухи не чешутся, — сказал турок.

— Тише, Мустафа, тише. Зима же, какие мухи, — голос африканца, глубокий, бархатный, возымел эффект: дверь раскрылась, и на крыльцо вышел красноармеец в видавшей виды шинели. Безоружный.

— Кто вы? — спросил он.

— Доктор Магель с бригадой интернациональной медицинской помощи, — ответил шофёр.

— Я доложу, — сказал красноармеец и вернулся в дом.

— Холодно, — сказал барон, он же доктор Магель.

— Это мы мигом, — Мустафа поднялся на крыльцо. — Не заперто.

Все четверо вошли внутрь.

Холл, когда-то нарядный, был изрядно захламлен. В воздухе пахло кислой капустой.

— Как все запущено, — сказал африканец.

— Ты, Антуан, еще не видел, что такое запущено, — заметил Селифан. — А это так, пустяки. Эксцесс временщика.

Навстречу вышли давешний красноармеец и с ним второй, в гимнастерке и брюках-галифе.

— Кто вы такие есть? — спросил он с балтийским акцентом.

— Мы есть медики-интернационалисты, — ответил шофёр, самый бойкий из новоприбывших. — Вы должны были получить на наш счет соответствующий документ, товарищ Вычетис.

— Я ничего не получал, — ответил человек в галифе.

— А вы посмотрите, посмотрите в карманах, — проникновенно сказал шофёр. Остальные молча смотрели на прибалта.

— Чего уж смотреть, — недовольно ответил тот, но провел рукой по карманам гимнастерки. Расстегнул клапан, запустил пальцы, извлек сложенную вчетверо бумагу.

— Да, действительно, письмо... Как забыл я про него? — сказал он растерянно и безо всякого акцента.

— Это бывает. Это еще как бывает: заботы, утомление, вещества, — радостно сказал шофёр.

— Ведите нас к госпоже Крупской, — повелительным тоном распорядился африканец Антуан. На голову выше всех, он смотрелся языческим богом, случайно забредшим в захудалую усадьбу.

Она, усадьба, знала лучшие времена — это было видно и по высоким, в лепнине, потолкам, по картинам, развешенным по стенам, по паркету, сейчас грязному и испорченному подковками сапог.

Ничего, всё поправимо.

Латыш — они решили, что это латыш, — без стука вошел в комнату.

— Товарищ Крупская, эти граждане присланы товарищем Семашко по вашей просьбе, — доложил он.

— Я вас просила стучаться, — ответила Крупская.

— Это предрассудки, — возразил Вычетис.

Крупская посмотрела на вошедших внимательно.

— Доктор Магель?

Господин барон сдержанно поклонился.

— Благодарю, что вы откликнулись на мой призыв.

Господин барон поклонился еще раз.

Крупская подошла к нему, вгляделась в лицо доктора Магеля.

— Мы... Мы раньше не встречались?

— Не на этой ветви баньяна, Надежда Константиновна — ответил он.

— Баньяна? Ну, ладно, ладно. Вы привезли свой аппарат?

— Разумеется.

— И вы... И вы можете приступить к лечению?

— В самое ближайшее время. Мустафа, Селифан, будьте добры...

Турок и шофёр одновременно развернулись и почти строевым шагом вышли из комнаты.

— Дружок, — обратился африканец к латышу, — организуйте нам кипятку. Крутого.

Комендант — а это был комендант, — недовольно буркнул что-то по-латышски («послал вас чёрт на мою голову»), но делать нечего, пошел организовывать.

— Вы уверены в успехе? Адель писала, что вы можете помочь в самых тяжелых случаях!

— Рано говорить об успехе, я еще не видел больного. Но да, думаю, я смогу помочь.

Вернулись шофёр и турок. Первый нес небольшой солдатский сундучок, второй — медицинский саквояж, пухлый, вместительный. Поставив саквояж на пол, турок раскрыл его и вытащил бутылку в четверть, наполненную слега мутноватой жидкостью.

— Это не...

— Это самогон, Надежда Константиновна. Очень крепкий. Со спиртом в России плохо, а то, что мы везли с собой, выпили славные чекисты. Проверяли, не отравлен ли, не принесет ли вреда товарищу Ленину.

Вошла невзрачная женщина от двадцати до сорока с чайником. Поставила его на стол. На полированный стол.

— А стаканы? — спросил африканец.

Женщина фыркнула, развернулась и вышла. За стаканами, верно.

— Давайте посмотрим больного, — сказал доктор Магель.

Крупская оглянулась.

— Бутылка... Самогон... Здесь вещи пропадают. Особенно спиртное.

— Не волнуйтесь, голубушка, не волнуйтесь. Так и задумано.

И вся компания прошла в смежную комнату.

Глава 2

Чаепитие в Кремле

— Ещё одного шарлатана выписала наша Катя, — Дзержинский сказал это с улыбкой, но видно было, что он раздосадован. — Уж этот, наконец, сотворит долгожданное чудо.

Разговор проходил в Кремле, на квартире Сталина. На столе чайник, два стакана в оловянных подстаканниках, полумёртвый сыр, унция колотого сахара и крохотный, на два золотника, фунтик настоящего чая.

— Ты, Якуб, не переживай. Все они шарлатаны, что профессора, что знахари. Какой шарлатан на этот раз?

— Некий Магель, корифей всех наук, обучался в университетах Атлантиды и Гипербореи.

— Серьёзно?

— Серьёзнее некуда, Коба. Именно Атлантиды и Гипербореи. Дипломы на пергаменте, с печатью великого магистра Жака де Моле. Мы тут справочки навели у немецких товарищей.

— И что немецкие товарищи?

— Артист, говорят. Фокусник. Гипнотизёр. Престидижитатор. Дает частные представления, наложением рук правит позвоночник, оживляет павших собак, вызывает духов умерших, читает в прошлом, предсказывает будущее. Граф Калиостро какой-то. Но в большом авторитете. Истерички к нему в очередь стоят, а он, представь, кочевряжится — эту приму сразу, ту через месяц, третью через четыре месяца, когда сложится благоприятное расположение небесных светил. И денег не берёт, по крайней мере, явно. Я-де всего лишь проводник высших сил, за это денег не полагается, это моя миссия.

— Чем же он живёт?

— Так это явно не берёт, а там как знать. Ну, и знакомства, они сейчас дороже денег. Гешефты делать помогает, ещё что...

Они пили чай неторопливо, как знающие цену минуте отдыха. Да, сейчас они отдыхали. Старые знакомцы в бурном новом мире.

— И такого человека Катя зовет к Ильичу? Да она с ума сошла, что ли? Ославит наше знамя на всю Европу, над нами смеяться будут.

— С ума, не с ума, а она — жена. Умрёт Ильич, пойдут попреки, мол, не пустили к нему последнюю надежду. Оно нам нужно?

Они налили по второму стакану кипятка в старую заварку. Ждали, пока настоится, пока осядут чаинки.

— Ты, говорят, снова в Швейцарию собираешься? — небрежно спросил Сталин.

— У меня с той Швейцарией старые счёты. Когда-то я заболел там лихорадкой, и странной лихорадкой, — признался Дзержинский. — В три часа ночи колотит и колотит. И какая-то нечисть мерещится, подземелья, паутина огромная...

— Ну, так покажись этим немцам, пусть хоть что-нибудь сделают.

— Показывался.

— И что?

— И ничего. Вам, говорят, господин Дзержинский, на воды нужно съездить, годика на два, на три. Отдохнуть. Это у вас, говорят, нервное.

— Ну, отдохни до завтра.

— Нет для нас отдыха, Коба. Так что с Крупской?

— Заткнуть её невелика трудность. Но ладно, пусть. Что нам, жалко денег ради Ильича? Приехал Магель? Заплатим и Магелю. Дорого просит? Немецкие знаменитости сейчас буквально на вес золота.

Сталин отломал кусочек сыра. Лиса на такой сыр, поди, и не позарилась бы. Да и ворона тоже. Но что послано, то послано.

— Странно, но денег Магель не просит вовсе. Захотел покопаться в библиотеке бывшей императрицы. Разрешили, под присмотром, конечно. Он не долго искал, минут пять. Вытащил книгу, говорит, дайте ее мне в качестве гонорара.

— Какую? «Материализм и эмпириокритицизм»?

Коба усмехнулся. Этот ленинский труд он честно прочитал от корки до корки, более того, прочитал дважды, и решил, что Ильич, как философ, полное говно. С чем Ленин позднее и сам, в общем-то, согласился.

— Старенькую. Мы проверили, памятуя Екатеринбург, но никаких бриллиантов в книге не нашли. Чёрный кожаный переплет, серебряные застежки. Зловещий вид, и только.

— Это ладно. Это можно. А что за книга?

— Рукописная, какого-то Герберта Аврилакского. На латыни, чернокнижие и мракобесие.

— Пусть забирает. Всё это чернокнижие — дурной реквизит для представлений перед простаками. Череп, чёрная книга, хрустальный шар. Не помогло Романовым чернокнижие.

— Он с аппаратурой приехал, Магель этот. Собственного изобретения. И с ассистентами.

— Что за ассистенты?

— Негр, турок и русак.

— Аппаратура?

— Magnetomonischer Vasoaustauscher, единственный в мире экземпляр.

— Что-что?

— Типичное шарлатанство. Наш человек проверил. Знающий, электрик. Ерунда, говорит. Чугунная болванка, магнит, провода всякие. На глупую публику рассчитано.

— Аппаратура может повредить Ленину?

— Ну, если по голове ударить. А вообще-то Ленину уже ничего не может повредить.

— Скоро?

— Врачи дают ему несколько недель. Скорее даже несколько дней. Исход может наступить в любую минуту.

— Ах, не вовремя, — вздохнул Коба. — Лучше бы летом. А то ведь скажут, что его добила конференция.

— Кто скажет-то? Враги? Они в любом случае что-нибудь скажут. Не в них дело. Ленин — наше знамя, и нужно бы это знамя привести в пристойный вид. Недавно мы задержали гражданина, который пытался передать западным журналистам фотографии Ильича в Горках.

— У нас есть западные журналисты?

— Немножко есть. Норвежцы, шведы, опять же немцы.

— С фотографом проблему решили?

— Решили. Окончательно. И дали знать другим, чтобы неповадно было. Теперь все фотоматериалы изымаются и передаются на рассмотрение.

— Кому на рассмотрение?

— Мне, Коба, мне.

— Тогда ладно. Наша задача — сделать Ленина иконой. Скажу больше — богом. Всеведущим, вездесущим, не знающим сомнений, правым всегда и во всём. Чтобы в каждом городе, в каждом селе, в каждом совучреждении были его иконы, его статуи, его имя. Вот эта задача — так задача. Чтобы каждый с именем Ленина ложился и с именем Ленина вставал. Народу нужен бог, без этого народу неспокойно. А если узнают, что два года Ленин был нездоров настолько, что... Сам понимаешь. Так что нужно писать биографию Ильича ещё вчера. Каждое слово — серебро, каждое молчание — золото. И все воспоминания о нём должны быть без пятнышка. Ну, болел. Но работал, работал и работал. В перерывах гулял по лесу, собирал грибы, играл с деревенскими детишками. Никакого мычащего паралитика быть не должно. Всех строго проинструктировать, в ком будут сомнения — в расход.

— Тогда, может, и Магеля — того? Вместе с ассистентами?

— Тогда уж и всех врачей нужно. Немцев прежде всего. Но немцы куплены, и знают, что у нас длинные руки. А Магель... Магель застал последние дни великого вождя. На Голгофе. Агония, она и есть агония. Если что, объявим Магеля отравителем, растлителем, да кем угодно объявим. Эка фигура — Магель, — Коба усмехнулся в усы. Не Магеля нужно в расход, а совсем-совсем других людей. Дайте срок, ужо...

— А с Горками как решим? На Горки претендентов трое. Катя, то есть Крупская, Мария Ульянова и Дмитрий Ульянов. Все хотят основать родовое гнездо.

— Да пусть их грызутся. Есть задачи поважнее. Охрану сняли?

— Большую охрану сняли ещё год назад. А малую — перед партконференцией. Людей чертовски не хватает, а зачем Ленину сейчас охрана? Есть комендант, есть личный охранник, и санитар предупрежден, что в случае нападения ни в коем случае нельзя, чтобы Ленин попал в лапы налетчикам. Да только кому он такой нужен...

— Ну, я бы на твоем месте послал бы человек пять-шесть, если срок уже близко. Самых-самых проверенных.

— Самых-самых хорошо, если полтора человека найдётся, — ответил Дзержинский, и на этом кремлёвское чаепитие закончилось.

Глава 3

19 января 1924 года

Орден Ленина и Сила Науки

— Этот аппарат основан как на последних научных исследованиях в области трансцендентальной физики, так и на обнаруженной профессором Картером при исследовании гробницы Тут-Анх-Амона схеме воплощения, посредством которой эксплуататоры-фараоны могли перемещаться из тела в тело и существовать в течение многих поколений, — Селифан остановился, словно пережидая шквал восхищения.

Шквала не было, собравшиеся угрюмо молчали. Помимо барона Магеля, Антуана, Мустафы, самого Селифана и заказчицы госпожи Крупской, вокруг постели больного присутствовали профессора Ферстер и Осипов, доктор Елистратов, медбрат Петров, комендант Вычетис, охранник Пустовойт, а также два истопника, печник, случайно оказавшийся в доме, дворник, два шофера, повар, кухонный рабочий и посыльный. Всех их собрали по настоянию Антуана, «так нужно», сказал негр. Магель сидел в кресле в углу комнаты, Крупская — на табуретке у постели Ленина, остальные стояли.

Не дождавшись восхищения, Селифан вздохнул и продолжил:

— Как доказал товарищ Маркс и прочие прогрессивные мыслители, мир материален. Никакой поповщине в мире места нет! Магия — это всего лишь непонятая наука! Материя состоит из вещества, из поля и из времени — это непреложный факт! Что такое болезнь? Болезнь есть нарушение поля, которое со временем приводит к нарушениям вещества. Как лечить болезнь? Путем коррекции, то есть исправления поля при наличии достаточного количества вещества. Для этой коррекции был создан аппарат Magnetomonischer Vasoaustauscher, единственный в мире, предназначенный для излечение только одного человека, великого вождя пролетарской революции, дорогого товарища Ленина! Он осуществит передачу вещества и поля во времени от доноров к реципиенту, тем самым способствуя излечению пациента.

— Что он говорит? — спросил Ферстер Осипова по-немецки.

Осипов перевел.

— Какая чушь! — презрительно сказал немец.

— Вот господин немец не верит в силу разума, не верит и в исцеление дорогого вождя. А напрасно! Сейчас он, господин немец, будет посрамлен на глазах всех присутствующих! Но для этого нужна помощь всех присутствующих!

— Итак, Мустафа!

Мустафа открыл солдатский сундучок, достал чугунную чушку, напоминающую видом каравай, и поставил её на стол.

— Два пуда первосортного чугуния! — сказал Селифан.

От чушки тянулись два провода в оплетке, один провод синий, другой красный, с зажимчиками на концах.

Антуан взял провода, протер их марлей, смоченной в самогоне, и прикрепил красный провод к левому уху больного, а синий — к правой стопе, к мизинцу. Мустафа подал негру магнит, большой, величиной с подкову тяжеловоза. Негр положил магнит рядом с чугунным караваем.

— Magnetomonischer Vasoaustauscher к работе готов, — объявил Селифан. — Теперь главное. Ни поле, ни материя, ни время из ничего не берутся. Если в одном месте нужно прибавить, в другом придется убавить — это закон вывел великий материалист крестьянского происхождения Ломоносов. Мне нужны добровольцы, искренне желающие поделиться с товарищем Лениным веществом, полем и временем. Для этого им будет нужно надеть на себя вот этот орден, — в руках Селифана вдруг возник медальон на цепочке. — Это не простой орден, не какой-нибудь там Станислав, Владимир, или Анна на шее, это — Орден Ленина. Принявший его приобретет знания и силу, верность и отвагу, ум и совесть, необходимые для исполнения воли товарища Ленина.

Селифан поднял медальон и забубнил:

— Орден Ленина представляет собой знак, изображающий портрет-медальон Владимира Ильича Ленина из платины, помещённый в круг, обрамлённый золотым венком из колосьев пшеницы. Тёмно-серый эмалевый фон вокруг портрета-медальона гладкий и ограничен двумя концентрическими золотыми ободками, между которыми проложена рубиново-красная эмаль. На левой стороне венка помещена пятиконечная звезда, внизу — серп и молот, справа в верхней части венка — развернутое полотнище красного знамени. Звезда, серп и молот и знамя покрыты рубиново-красной эмалью и окаймлены по контуру золотыми ободками. На знамени надпись золотыми буквами «ЛЕНИН».

Орден Ленина изготовлен из золота, накладной барельеф В. И. Ленина выполнен из платины. Чистого золота в ордене ровно тройская унция, платины — один золотник. Орден при помощи ушек и колец соединён с золотой цепью, содержащей опять же тройскую унцию чистого золота плюс для прочности еще всяких драгоценных металлов на пять золотников. И орден, и цепь владельцу передаются навечно.

При слове «золото» аудитория заволновалась, а при словах «передаются навечно», заволновалась втрое.

— Вот так прямо и раздаете золото? — спросил печник.

— Вот так и раздаем. Но учтите, приняв орден, вы становитесь орденоносцем, рыцарем революции. Пожизненно.

— А паек будет? — спросил печник.

— Как же без пайка!

— Тогда я согласный. Давайте орден!

И Селифан ловким движением надел цепь с медальоном на печника.

— И я, и я, — зашумели присутствующие.

— Тихо! Соблюдать порядок — сказал негр, и все мгновенно стихли.

Ордена расходились быстро. Один, значит, печнику, второй повару, третий кухонному рабочему, четвертый — посыльному, пятый и шестой — шоферам, седьмой и восьмой — истопникам, девятый дворнику, десятый охраннику Пустовойту, одиннадцатый достался медбрату Петрову.

— Последний орден остался! Ну, доктора, кто хочет стать рыцарем революции, послужить вождю мирового пролетариата.

— А давайте я, — сказал профессор Осипов.

— Вы что, решили участвовать в этом балагане? — презрительно сказал немец, опять же по-немецки.

— В качестве эксперимента, в качестве эксперимента!

— Правильно, профессор! Что сказал товарищ Ленин в своем труде «Материализм и Эмпириокритицизм»? Он сказал, что проверка истины — практика. Вот вы и проверите.

Осипов взял медальон:

— Позвольте, я сам!

— Разумеется, профессор, разумеется.

Осипов прикинул вес:

— Похоже, и в самом деле золото! — доложил он Ферстеру.

— Золоченый свинец, — скептически сказал немец.

— Тяжелее, заметно тяжелее, — Осипов надел медальон. Голова свободно прошла, и орден занял место на груди. Двенадцатой.

— Итак, мы начинаем!

Антуан внимательно оглядел присутствующих:

— Следите за руками. Первое — я беру правой рукой магнит, — он, действительно, взял магнит именно правой рукой.

— Второе — я кладу магнит в предназначенное ему место на аппарате. Возможны сопутствующие явления, не обращайте внимания, — негр наклонился над караваем и поставил магнит стоймя, поместив ножки в нарочитые гнёзда.

— Считаю: один, два, три, четыре, пять...

Ничего не происходило.

— Шесть, семь, восемь, девять...

Печник чуть пошатнулся, то ли от волнения, то ли по иной причине.

— Десять, одиннадцать, двенадцать, ТРИНАДЦАТЬ! Всё! Сеанс окончен, — и негр, с видимым усилием оторвав магнит от чугунного каравая, положил его обратно плашмя на стол.

— Видите! Типичное шарлатанство, — сказал немецкий профессор.

— У меня странное ощущение, — ответил Осипов. — Мне кажется, будто я...

Он не закончил фразу.

Больной открыл глаза и довольно быстро сел:

— Что? Кто эти граждане? Зачем они здесь?

Увидев Крупскую, он оживился:

— Двенадцать на восемь — девяносто шесть, Наденька! Семнадцать на одиннадцать — сто восемьдесят семь! Четырнадцать в кубе — две тысячи семьсот сорок четыре!

Крупская залилась слезами, но, кажется, счастливыми.

Больной, или правильнее сказать, бывший больной, сел и опустил ноги на ковер. Проводки слетели с уха и мизинца, но он этого не заметил.

— Граждане, граждане, займитесь немедленно своими делами! Оставьте нас! Да, товарищ повар, распорядитесь насчет обеда: чертовски хочется есть! Мяса! И картошки!

Авторское отступление

Лет пятнадцать тому назад попалась мне книга Радзинского, «Сталин». Читал внимательно. Несмотря на заявленные сеансы разоблачения их, разоблачений, не так уж и много.

Первое: Ленине, предвидя собственную кончину, составил не те жалкие странички «письма к съезду», а истинное, большое, провидческое завещание, которое Сталин украл. И, изничтожая революционных авторитетов, интеллигенцию и зажиточное крестьянство, генсек делал это не самочинно (ума бы не хватило), а токмо повинуясь планам дедушки Ленина.

Второе: Сталин-де мечтал о мундиальной революции, просто, согласно тайному завещанию дедушки Л. с этим годил. Но в 1941 году все же планировал напасть на Гитлера, и тому ничего не оставалось, как опередить. Ну, это у Суворова интереснее получается.

Третье — Сталин все ж мечтал о мировом царстве пролетариата во главе с ним, и уж в 53 году, самое позднее в 54 собирался начать третью мировую войну, используя миг превосходства: у СССР была водородная бомба, а у Запада нет.

И четвертое — Сталина придушил некто Хрусталев, человек Берии. То ли Берия войны не хотел вообще, то ли за себя испугался, то ли выполнял приказ Секретной Службы ее Величества.

Но с доказательствами у Радзинского как-то не очень... Все больше психологические нюансы.

Да и какие могут быть доказательства в наших архивах, пишет Радзинский, если Сталин планомерно переписывал историю и, соответственно, переустраивал архивы.

То так, панове, то так... Но тогда почему Радзинский не пишет о том, что параноидальный страх Сталина был не совсем параноидальным, о трех покушениях на его жизнь, о пулевых ранениях, обнаруженных врачами на секции умершего Сталина, о следах мышьяка в его волосах? Наполеоновские волосы изучаем. а чем хуже И.В? Документальных оснований нет — так выше указана причина, почему их нет. И потом: нет, нет, да вдруг и откроются?

Глава 4

19 января 1924 года, поздний вечер

Решение

— Ожил, как есть ожил! — товарищ Вычетис настолько волновался, что балтийский его акцент вдруг исчез начисто.

— Поподробнее! — сказал Дзержинский, и его польский акцент, обычно слабый, стал отчётлив.

— Стало быть, включили иностранцы свой прибор, он минуту пожужжал слабо, еле-еле, а потом товарищ Ленин сел, и говорит: «Мяса мне, мяса! И немедленно!»

— И?

— Побежали за мясом, понятно. Как же иначе-то? А Ленин посмотрел по сторонам, да как рявкнет, что, мол, вы тут собрались, когда дел невпроворот? Марш работать, бездельники, всех с пайка сниму! Все и побежали работать. А я скорехонько на конюшню, там наготове тройка запряженная. Сел в сани, и ходу!

— Один сел?

— Сел один. Ну, и кучер, куда ж без кучера?

— Где он? Кучер где?

— При лошадях, где ж ему быть?

Дзержинский позвонил в старомодный колокольчик.

Вошли двое.

— Позаботьтесь о нем, — Дзержинский кивнул на Вычетиса, — и о кучере тоже. Чаю дайте, с сахаром, и хлеба белого, с маслом. Поместите в особую гостевую, пусть отдохнут товарищи.

Спустя два часа в кабинете Феликса Эдмундовича собрался Малый Комитет. Рыков, Каменев, Бухарин, Сталин и сам Дзержинский.

— Что за спешка, Якуб? — недовольно сказал Рыков. — Сам знаешь, дел сейчас выше Ивана Великого.

— Дела подождут. Я пригласил вас, чтобы сообщить исключительно важное известие.

— Ревизор едет? — ехидно спросил Бухарин.

— Ильич воскрес.

— Как воскрес? — вскочил Бухарин

— Как воскрес? — оставаясь в кресле, спросил Рыков.

— Вот так. Говорит. Ходит по комнатам. Распоряжается. Ест мясо. Того и глядишь, скоро пожалует сюда. В свой кабинет. Так что, Алексей Иванович, вещички свои ты прибери, прибери, Ильич этого не любит, вспомни Яшеньку-то.

— Но это невозможно, — сказал Бухарин. — Врачи определенно сказали, что состояние Ленина безнадежно, и жить ему осталось от силы месяц.

— Уберите невозможное, и то, что останется, и будет истиной, как бы маловероятно это не казалось. Ошиблись врачи, ошиблись, — ответил Дзержинский.

— Или нет, — ответил Сталин.

— Как нет?

— Откуда мы решили, что Ильич жив?

— Комендант сказал. Комендант Горок, некто Вычетис. Человек глупый, но верный.

— И верного человека можно переманить. А глупого — обмануть. Подыскали актёришку, пригласили шарлатана, фокус-покус, и вот он, очередной Лжедмитрий.

— Какой Лжедмитрий? — не понял Каменев.

— Какие бывают Лжедмитрии? Ну ладно, пусть Лжеильич, если так вам понятнее, Лев Борисович. Подкоп под революцию. Смута. Раскол. Вот о чём нужно думать, товарищи.

— Откуда же он вынырнул, Лжеильич?

— Кому выгоден раздор? Ответ напрашивается. Троцкому! Он смуту организует, он её и ликвидирует. Войдет в историю Спасителем Революции. И вместе со смутой ликвидирует и нас.

— А если это всё-таки настоящий Ленин? — сказал Бухарин.

— Какая разница? Ильич уже долго царствует, но не правит, и это до поры нас всех удовлетворяло. Но если он вернётся, то тут же всё перекроит на свой лад. И станешь ты, Бухарчик, начальником умывальников и командиром мочалок, и ещё хорошо, если станешь.

— Это почему, Коба?

— Забыл, что о тебе сказал Ильич? Что ты неуч, не понимающий ни диалектики, ни материализма. И куда ты с такой характеристикой пойдёшь?

— А ты, Коба, груб!

— Да, я груб, — сказал Сталин без смущения. — Я не привык ходить вокруг да около. Революция дело вообще грубое. И потому решение наше тоже должно быть грубым.

— Какое решение? — спросил Рыков.

— Ты ведь мечтаешь стать председателем совнаркома? Мечтаешь, мечтаешь. И все мы уже примерили на себя всякие интересные должности, и не хотим опять становиться покорными исполнителями воли Ильича. А уж тем более — лже-Ильича. Быть мальчиком на побегушках я так точно не хочу. Но дело не в нас, дело в Революции. То, что проиходит — это поджог. Хотят, чтобы в огне сгинуло все, что достигнуто большой кровью? Не дождутся! Пожар следует гасить, пока это тлеющая цигарка, а не когда всё село горит. Что нужно нашей революции? Нашей революции нужно, чтобы Ильич умер и передал власть нам. Официально умер. С медицинским заключением, подписями и печатями. С всенародно организованными похоронами, с памятниками вождю революции, с клятвами на его могиле. Город назовем его именем, или десять городов, нам не жалко. Партия пусть будет ленинской, нам тоже не жалко. До конца дней своих будем верными ленинцами, опять не жалко.

— Но это дело так просто не решается, нужно всё взвесить, всё обдумать, всё обсудить, — сказал Бухарин.

— Прав, прав Ленин, когда назвал тебя пустым теоретиком. Тебе бы только обсуждать, а дело пусть другие делают, да? Неужели ты, неужели никто из нас уже не обдумал и не взвесил?

— И обдумали, и взвесили, Коба. Не волнуйся. Не один ты у нас грубый, — сказал Дзержинский.

— И до чего же ты, Якуб, додумался?

— Во дворе особый санитарный отряд, Коба. Десять штыков плюс пулеметный расчет. Автомобиль доставит их в Горки за два, много три часа. Они и проведут санитарную операцию.

— Десять штыков? Не маловато ли?

— Плюс пулемётный расчёт, Коба, плюс пулемётный расчёт. Охрану-то я снял, в Горках осталось человека два-три, способные держать оружие. Да они и не поймут ничего. Работать санитары будут быстро. Грязно, но быстро.

— А потом?

— А потом санитарный отряд сам пройдет санобработку. Не волнуйся, там люди такие — никто о них плакать не станет. Отряд Красного Ли.

— Китайцы?

— Корейцы, но не уступят китайцам. Всё сделают, как нужно — и исчезнут.

— А тех, кто корейцев ликвидирует, их кто будет обрабатывать? — спросил молчавший до того Каменев.

— Их обрабатывать и не потребуется. Подавили бунтовщиков, всего и делов. Корейцев давить будут как раз китайцы, отряд прибыл из Ташкента. Китайцы наших географий не знают, им что Горки, что Абрамцево — один желтый чёрт. Горки спалят, и концы в огонь. Недоглядели, мол. И понесли наказание. Всё будет по-революционному, — сказал Дзержинский.

— И когда сможет выступить твой отряд?

— Наш отряд, — поправил Дзержинский. — Наш. Это должно быть нашим общим решением. Голосуем открыто. Кто за? — и первый поднял левую руку. А правую положил на кобуру «парабеллума». Любил он этот пистолет, за меткость любил, за надежность, а более — за внешний вид. Красавец!

Ну, так ему казалось.

Глава 5

20 января 1924 года, рассвет

Первый бой

1

Странно, но Артема в сон не клонило ничуть. И курить не хотелось. Хотелось зорко всматриваться и чутко прислушиваться.

Что он и делал. Потому как — часовой! Охраняет вождя мирового пролетариата, товарища Ленина!

И нисколько не холодно, хотя мороз лютый. Знатный мороз. Но ему дали стакан крепкого чая, с сахаром, кусок хлеба и кусок сала. Там, внутри, от этого стало тепло, словно печурка греет. Ну, и тулуп, рукавицы, валенки, всё чин чином. С чего бы замерзать? Главное, не забывать растирать лицо каждые пять минут. Часов у Артема не было, но зачем ему часы? Он сам чувствовал — пора, и потому и нос, и щеки, и вообще всё-всё-всё лицо было в полном порядке.

Тишину нарушило жужжание, словно муха летит неподалеку. Да только какие мухи в январе? Машина это. Автомобиль. Прежде Артем произносил это слово по слогам, и с ошибкой — ам-то-мо-биль, но с тех пор, как на груди его светится Орден Ленина, всё стало иначе. И думается лучше, и двигается он ловчее, и мир стал простым и понятным.

Вот и автомобиль. Грузовой. И в нем, в кузове, люди, закутанные кто в рогожку, а кто и в шубу. Всё равно — как они живы? Ехать в такой-то мороз? Видно, где-то в пути останавливались, грелись. А мотор не останавливали, в такую погоду остановишь — не заведёшь.

Автомобиль подъехал к воротам. Понятно, куда же ему еще ехать, как не сюда?

Из кузова посыпались люди. Все с винтовками. Значит, начинается. Как и предупредил товарищ Ленин.

Отделился один, в овчинном тулупе, поверх тулупа обмотан платком, а лицо перекошенное.

Подошел на едва гнувшихся ногах.

— Эй, открывай немедленно! — говорит вроде бы и по-русски, а вроде бы и не по-русски. С акцентом, вот!

— Мандат давай! — сказал Артем в окошко.

Окошко крохотное, но рука с бумагой пролезет.

— Щас увидишь мандат-шмандат.

Артем на всякий случай шагнул в сторону. Вдруг у того револьвер?

Нет, не револьвер. Но и не бумага. Бомба, лемонка. Рука разжалась и убралась назад. А бомба упала прямо у ворот.

Прежний Артем бы запаниковал, но то прежний. А нынешний, не мешкая, подобрал бомбу, да и швырнул ее над воротами обратно. Посильнее швырнул, чтобы до автомобиля добросить.

А сам стал дуть в дворницкий свисток, который держал за пазухой — чтобы губы не приморозить.

Может, испортилась бомба, на морозе-то?

А, нет, не испортилась!

2

Иванов аккуратно распахнул слуховое окошко. Отсюда, сверху, автомобиль был — как на ладони. И двое у пулемета — тоже.

Пулемет, конечно, против винтовки куда сильнее. Если знает, куда стрелять. А те не знали. Да и машинка, похоже, на морозе заела.

Он прицелился, и снял первого номера. Второй оказался бойким, спрыгнул, и побежал зигзагами прочь. Только бежал он медленно, а пуля летит быстро. Он опять прицелился в полчеловека, выстрелил, отметил, что упал, и отпрянул от окна.

Стрельба снаружи была, но пули в окно не залетали. Вообще по крыше пока не стреляли.

Но он переменил позицию, прошел ко второму слуховому окошку. Приоткрыл. Отошел на три шага. Новую цель пришлось ждать минуту. Опять выстрел, опять попал.

Патронов мало, нужно беречь.

Иванов вернулся к первому окну. Удачно — кто-то пытался заползти за грузовик. Уже не заползет...

3

— Нет, на вылазку идти рано, — сказал Георгий, истопник. — Сейчас нашего противника убивают не бомбы и не пули. Сейчас нашего противника убивает мороз. Сколько на улице, товарищ профессор?

— Минус двадцать восемь по Реомюру, — ответил Осипов.

— Вот! При таком морозе смена часовых полагается каждый час! Иначе замерзнут!

— Я не замерзну, — сказал Артем.

— Вы, все мы находимся в тепле, перед выходом получаем дополнительное питание, и, к тому же, мы орденоносцы! А противник добирался к нам в открытом транспорте и приехал уже основательно замерзшим, это одна из причин, по которой сорвалась его атака. Другая причина — он не сумел застать нас врасплох, благодаря бдительности товарища Артема. Третья — грамотные действия всех защитников. Но нас мало, а врагов много, потому действовать нужно крайне осторожно. Подождем... Подождем два часа.

4

— Товарищ Ленин! Атака врага отбита. Уничтожено десять человек, с нашей стороны потерь нет. Взяты трофеи — восемь винтовок, шесть солдатских «наганов», пулемет «максим» и автомобиль. Винтовочных патронов три сотни, револьверных сотня, и три пулеметные ленты по пятьдесят патронов. Автомобиль требует ремонта, личный состав сейчас чистит и смазывает винтовки и револьверы, пулемётом займусь сам. По счастью, они не залили в кожух воды.

— Вы, товарищ истопник... Как ваша фамилия?

— Георгий Тараканов, Владимир Ильич.

— Та-ра-ка-нов... Знаете, вам нужно взять псевдоним покороче. Лучше всего в два слога. Ульянов стал Лениным, Джугашвили — Сталиным, придумайте и себе что-нибудь короткое, но запоминающееся.

— Слушаюсь, товарищ Ленин.

— Но это позже, позже. Вы ведь не простой истопник?

— Окончил унтер-офицерскую школу, воевал на империалистической в звании младшего унтер-офицера, по ранению в январе семнадцатого года признан полностью негодным. Но сейчас готов отдать за вас жизнь, товарищ Ленин!

— Не за меня, а за дело Революции. Впрочем, и об этом позже. Каковы, по-вашему, будут дальнейшие действия противника?

— Он пошлет второй отряд, не меньше взвода, скорее, роту. Проведет разведку. И подтянет артиллерию, одну или две трехдюймовки.

— Каковы наши шансы?

— Против роты с артиллерией — никаких. Они нас просто расстреляют.

— Что вы предлагаете?

— Послать в Москву за подмогой. Есть у вас верные войска, товарищ Ленин?

— Есть, есть... — Ленин помолчал, потом добавил:

— Назначаю вас командиром Новой Гвардии!

— Рад стараться, товарищ Ленин!

— Продолжайте наблюдение за окрестностями, в случае появления неприятеля немедленно докладывайте мне. И да, не забудьте о пулемёте!

— Так точно, товарищ Ленин!

— Дальнейшие распоряжения получите позднее.

По уходу Тараканова Ленин обернулся к Надежде Константиновне.

— Нет, какие же они негодяи!

— Кто?

— Все! Дзержинский, Коба, остальные...

— Разве в первый раз? Тебя предал Мартов — и где тот Мартов? Тебя предал Свердлов — и где тот Свердлов? Вот и этих ты разгонишь, как кот мышей, помнишь тот рисунок Пантелеймона Николаевича?

— Помню, — усмехнулся Ленин, и, без паузы: — А где наши доктора? Не перепугались?

— Нет. Сидят, в карты играют. А главный, Магель, слушает радио.

— Оно же поломано?

— Починили. Там нужно было рычажком — щёлк! И работает.

— Позови их сюда, поговорить нужно.

Крупская хотела что-то сказать, но передумала.

— Сейчас... — и вышла.

Глава 6

20 января 1924 года, вечер

Военный совет

— А вот и наш больной! — сказал шофёр несколько развязнее, чем хотелось бы. — Как ваше самочувствие, милейший?

— Добрый вечер, Владимир Ильич. Не обращайте внимание на Селифана: он недавно посетил спектакль Чехова, и теперь уверен, что с больными нужно разговаривать именно так, шутливо и накоротке, как это делал доктор в пиэссе, — голос доктора Магеля звучал и авторитетно, и, одновременно, успокаивающе.

— Чувствую себя я отлично, — ответил Ленин доктору. — Гораздо лучше, чем последние... лет пятнадцать, думаю. Вы, часом, не колдун?

— Магия — это всего лишь технология, необъясненная обывателю. Когда-то магией был беспроводной телеграф, когда-то и проводной, а теперь слушаем радио, и ничего, чёрта не ищем. Могу вас заверить, что лечение осуществляется на вполне материалистической основе: чтобы в одном месте прибыло, в другом должно убыть. Так и вышло: каждый из дюжины Кавалеров Ордена Ленина отдал немножко своего здоровья, а вы, будучи реципиентом, из этих немножко получили довольно изрядную порцию. Нет, не бойтесь, оно, здоровье, не рассеется ни завтра, ни через год, ни через десять лет.

— А через двадцать? — как бы шутливо спросил Ленин, но чувствовалось некоторое беспокойство в голосе.

— Через двадцать? — задумался на минуту доктор. — В тысяча девятьсот сорок четвертом году? Уверен, что и через двадцать лет вы будете наслаждаться ездой на велосипеде, плаванием, а, главное, сохранять остроту ума и трезвость мысли. Если, конечно, избежите насильственной смерти. Против неё медицина бессильна.

— Вы полагаете, мне грозит насильственная смерть?

— Стреляют... — неопределенно сказал доктор.

— Да, стреляют? А почему стреляют? Термидор! Это очевидный термидор! Хотя энергичными мерами можно его остановить!

— Может быть, может быть... Только уже сообщили, что вы, Владимир Ильич, уже скончались. После длительной и продолжительной болезни.

— Как сообщили? Кто сообщил?

— British Broadcasting Company. Из Москвы о вашей смерти телеграфировали в Лондон, из Лондона передали при помощи радиовещательной аппаратуры, и вот я здесь, в России, это услышал. Полагаю, что завтра, а, скорее, числа двадцать четвертого, об этом сообщит и большевистская «Правда».

— Так-так-так... Мерзавцы! Какие же они все мерзавцы! Сволочи из сволочей!

— Кот из дома, мыши в пляс, — пробормотал под нос шофёр. Но так, чтобы слышали все.

— Не мыши, а крысы, чумные чёрные крысы! Но ничего, ничего, — Ленин подумал несколько минут, невидяще глядя перед собой, потом сказал совершенно спокойно:

— А вы? Как же вы? Ведь если я умер, то со мной должны умереть и все остальные!

— Именно поэтому в стародавние времена вместе с ханом хоронили жен, приближенных, слуг и рабов, — опять под нос, но внятно пробормотал шофёр.

— Мы — интернациональный медицинский отряд. Нонкомбатанты. Лица неприкосновенные.

— Что? — с изумлением посмотрел на доктора Ленин. — Вы верите в то, что будут считаться с вашим статусом? Может, красный крест покажете?

— Крест? Красный? Нет, мы по другому ведомству. Но смею вас уверить, неприкосновенность наша гарантирована.

— Троцким? Дзержинским? Сталиным?

— Ай, да водочка, ай, с огурчиком, Сталин Троцкого убил ледорубчиком! — тихонечко пропел шофёр.

Магель поморщился — самую малость.

— Селифан, Владимир Ильич, воображает себя гласом народа. Сермяжной правдой. Порой так и хочется его высечь!

— Коли высечь, то и высечь; я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь, коли за дело? Оно и нужно посечь, потому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки; почему ж не посечь?

— Не паясничай, не время.

Шофер надулся, и уставился на портрет Карла Маркса, время от времени подмигивая автору «Капитала», но рта более не раскрывал.

— Но ситуация да, требует нашего активного участия, — продолжил доктор. — Не для того мы преодолевали пространство и время, не для того применяли методу двадцать два, чтобы отдать вас на растерзание революционным матросам.

— Почему матросам? — удивился Ленин.

— Это условно. Латышским стрелкам, корейским отрядам справедливости, китайским красным дьяволятам — не суть. Я предлагаю вам эвакуацию.

— Эвакуацию?

— Да. В Гельсингфорс, или в Копенгаген. А дальше вы уже сами, сами.

— В Гельсингфорс? Но как это возможно?

— Антуан, доложите ваш план, — сказал доктор.

Высокий негр начал:

— Отряд Кавалеров Ордена Ленина будет удерживать атаки революционных — или, если угодно, термидорианских, — сил в течение недели. Это вполне по силам — теперь, когда у каждого есть винтовка, патроны, плюс пулемет, плюс позиция, плюс мы поставим девиатор — и Кавалеры Ордена Ленина продержатся хоть до весны, но этого не требуется. Затем они применят маневр рассеяния, малыми группами переберутся в Петроград и будут вести жизнь неприметную, жизнь цикад — в ожидании дальнейших распоряжений. Ваших распоряжений, товарищ Ленин.

Остальные обитатели объекта Горки сдадутся на милость победителей. Явочным порядком. К тому времени раж у революционных матросов спадет, возглавят атакующих люди думающие, и, по всей видимости, на месте не убьют. Дальнейшая их судьба будет мало отличаться от судьбы остальных граждан этой страны. В определенном диапазоне.

А выздоравливающего мы доставим в Гельсингфорс за три дня. Всё подготовлено.

— Но каким путем? Я должен знать!

— Обыкновенным. Ничего сверхъестественного. Деньги и сила — вот двигатель эвакуации. Так что готовьтесь. Много вещей с собой не берите, только самое важное, что может поместиться в портфель.

— А... А Надежда Константиновна? А Мария?

— На ваше усмотрение. Нас не затруднит эвакуировать их тоже.

— Тогда... Тогда я им это сообщу.

— Разумеется. А я дам инструкции господину Тараканову, — и негр вышел из помещения.

Тараканова он нашел в мезонине, у пулемёта.

— По всей видимости, механизм исправен. Сейчас я опробую его в действии, — он распахнул окно, пододвинул стол, и, водрузив пулемет на него, прицелился, и дал короткую очередь. — Работает.

— Отлично. А теперь к делу. Владимир Ильич с женой и сестрой отправляются в Петроград, поднимать революционных матросов на борьбу с изменой. Ваша задача: отражать попытки захвата резиденции в течение семи дней, после чего мелкими группами пробираться в Петроград. Если к тому времени измена не будет побеждена, устраивайтесь работать на железную дорогу, соблюдайте строжайшую конспирацию, не проявляйте активности. В нужное время вас призовут.

— Неделю продержаться против артиллерии мы не сможем, — твердо сказал Тараканов.

— Мы установили девиатор, — успокоил его негр.

— Девиатор?

— Новейшая научная разработка. Он будет отклонять траекторию пуль и снарядов. Ни один снаряд не попадет в здание при выстреле с расстояния в версту. А ближе вы их не подпустите.

— Не подпустим, — согласился Тараканов, и погладил пулемёт.

— С мясными штурмами вы справитесь, заодно и пополните боезапас.

— Мясными штурмами?

— Штыковой атакой.

— О да, справимся, — и Тараканов опять погладил пулемёт.