Все дороги ведут в…

Интерлюдия «В Багдаде не совсем спокойно»

Вячеслав Киселев

Викинг. Книга 6. Все дороги ведут в…

Оставим же на мгновение Викинга, разгадывающего ребус с письмом из Петербурга, и погрузимся с головой в просмотр горячего и отчасти турецкого сериала, под названием «Очередной передел одной из колыбелей цивилизации».

Испокон веков земли Малой Азии, Месопотамии, Палестины, Аравийского полуострова и, конечно же, величественного Кавказа баловали летописцев обилием материала, заслуживающего быть запечатленным на скрижалях истории. Воды Тигра и Ефрата, пески Сирийской пустыни и вершины Большого Кавказского хребта наблюдали за рождением и смертью многих могущественных империй на протяжении десятков веков, и летом 1773 года пришел черёд следующей – Османской. Однако, непосредственно эта история началась немного раньше, а именно в 1769 году, одновременно с событиями на русско-турецком фронте и при их непосредственном влиянии.

В тот год сорокалетний Али-бей аль-Кабир, мамлюкский правитель Египта грузинского происхождения, уничтожил корпус янычар, выслал турецкого наместника Мехмед-пашу и провозгласил независимость Египта. Такое событие, несомненно оскорбительное для повелителя правоверных, не могло не найти соответствующего отклика на берегах Босфора и очередной раунд османско-египетского противостояния не заставил себя долго ждать.

Но и Али-бей аль-Кабир не собирался почивать на лаврах и дожидаться появления новых орд янычар на берегах Нила. Заключив военный союз с командующим русской архипелагской экспедицией графом Алексеем Орловым и заручившись поддержкой правителя Галилеи Захира аль-Умара аз-Зейдани, Али-бей приступил к активным действиям, которые поначалу увенчались полнейшим успехом. Египетская армия под командованием Муххамад-бея Абу аль-Дахаба (мамлюка абхазского происхождения, лучшего египетского полководца и названного брата Али-бея), при поддержке русского флота и отрядов Захирааз-Зейдани,нанесла туркам ряд чувствительных поражений, захватив Дамаск и взяв под контроль всю Сирию и Палестину.

Но военное счастье штука переменчивая, как настроение женщины, так произошло и на этот раз. Русско-турецкая война при деятельном участии Викинга неожиданно быстро завершилась, лишив египетскую армию союзника, контролировавшего море, но это оказалось для Али-бея только цветочками. Армия Муххамад-бея вообще перестала нуждаться в союзниках для войны против турок, опять вдруг (или не вдруг, история об этом умалчивает) воспылав братской любовью к единоверцам, и повернула оружие против своего правителя (видимо не судьба грузину с абхазом по настоящему побрататься). Мамлюки двинулись обратно в Египет восстанавливать османскую власть, а Али-бей не стал дожидаться визита палача и бежал морем к своему верному соратнику Захируаз-Зейдани в Палестину, сумев вместе с ним оперативно отбить у Муххамад-бея Дамаск.

Собрав в 1773 году в Палестине и Сирии новую армию, Али-бей двинулся в Египет и попытался вернуть себе власть, но в начале лета был разбит в битве под Салихией, ранен и взят в плен. В награду за это Муххамад-бей, доказавший делом свою преданность султану, получил должность наместника Египта и приказ – покарать изменника Захирааз-Зейдани и вернуть власть Блистательной Порты над Палестиной и Сирией. На этом приказе история султана Мустафы Третьего и его империи закончилась, но не закончилось действие посыла, изложенного в приказе, естественно истолкованного исполнителем на свой лад. Амбициозный Муххамад-бей без тени сомнений принял титул султана Египта и Хиджаза(область на западном побережье Аравийского полуострова со священными городами Мекка и Медина, место возникновения ислама), и продолжил приготовления к войне, считая экспансию естественным состоянием государства, а себя единственным претендентом на роль халифа.

В схватке один на один, шансы на победу Захирааз-Зейдани стремились к нулю, поэтому единственной возможностью для него встретить следующую осень в добром здравии и на свободе, было в кратчайшие сроки найти себе союзника в борьбе с мамлюками. Что представлялось ничуть не более легкой задачей, чем победить султана Муххамада в одно лицо. Ведь в отличии от рекламного слогана из конца двадцатого века, гласившего «при всём богатстве выбора, другой альтернативы нет», у Захира в этой ситуации не имелось ни богатства выбора, ни альтернативы. Поскольку просить о помощи он мог либо персов-шиитов, либо нового хозяина Константинополя. Для араба-суннита, который, если припечёт, предпочтет сотрудничество с инопланетянами, чем обратится за помощью к шииту, выбор являлся очевидным. Оставалось только найти чем заинтересовать загадочного будущего союзника.

***

В противоположность новоявленному египетскому султану, правитель Персии Мохаммад Карим-хан Зенд (в прошлом предводитель небольшого курдского племени), вдоволь намахавшийся саблей в молодые годы, одержимостью завоеваний не страдал и до поры до времени внимания на очередные разборки в Палестине не обращал. Приняв страну в разрухе после сорокалетнего периода междоусобных войн, он направил всю энергию на созидание и проявил себя в высшей степени эффективным правителем, сумев восстановить внутренний порядок, обеспечить экономический рост и дать людям давно забытое чувство спокойствия, мира и процветания.

Однако, проигнорировать перспективы, открывающиеся в связи с устранением с политической арены главного и, фактически, единственного геополитического противника-соперника в регионе, Карим-хан никак не мог (Россия уже более сорока лет, после завершения походов Петра Первого, особой активности на этом направлении не проявляла). Особенно если расклад по этим перспективам преподносят тебе на «блюдечке с голубой каёмочкой», то есть в виде оперативного донесения представителя английской Ост-Индской компании (чей торговый пост в районе Ормузского пролива он разрешил восстановить сразу после прихода к власти). При этом донесение оказалось в столице Персии Ширазе уже в начале сентября, когда ещё даже не вся Европа была в курсе произошедших на Балканах тектонических сдвигов. Но только информацией поддержка Туманного Альбиона не ограничилась и в персидские порты зашло несколько судов Ост-Индской компании с оружием и боеприпасами.

Несмотря на преклонный возраст, хватку Карим-хан не потерял и отреагировал молниеносно. Через месяц одна персидская армия вошла в иракский Курдистан и без особого труда (при помощи местных курдов) захватила стратегическую крепость Мосул, являющуюся воротами в Сирию и Малую Азию, а вторая, поддержанная англичанами с моря, осадила Басру. Османский наместник в Ираке Омар-паша, понимая бесперспективность противостояния, упорствовать не стал и быстренько навострил лыжи в Египет. Междуречье, включая Багдад и священные для шиитов города Кербелла и Эн-Наджаф, упало спелым плодом к ногам персов, а взгляд Карим-хана простёрся дальше на север, ведь аппетит приходит во время еды, особенно если он нужным образом простимулирован.

***

На этом фоне, произошедшее на территории Малой Азии больше походило на детские разборки в песочнице и быстро завершилось размежеванием по историческим границам расселения народов. На побережье Эгейского моря преобладали греки, восточная половина полуострова вплоть до Кавказа досталась армянам, области на стыке границ Сирии, Ирака и Персии – курдам, турки же преобладали

Глава 1

– Степан Иванович, узнаёте автора? – показал я Шешковскому письмо анонима.

Быстро пробежав глазами по тексту, он не раздумывая утвердительно кивнул и выдал заключение:

– Его сиятельства графа Разумовского сии труды Ваше Величество, ошибки быть не могёт, не одну дюжину таких бумаг довелось прочесть! – вернул он мне документ.

– Можете ещё что-нибудь добавить? Например, про возможные обстоятельства написания или про самого графа, вы ведь должны неплохо его знать? – уточнил я, положив письмо на стол.

– Чаю я, Ваше Величество, в большом душевном смятении находился Кирилл Михайлович зачиная энто дело. Вона как буквы отплясывают на первых порах, не мудрено даже попутать с кем-нибудь. Однако ж, опосля, чутка пониже, мысли крепость обрели и тута уже без промаху, его рука. А что до всего прочего, догадаться немудрено. У его сиятельства чутьё на энтакие обстоятельства, почище чем у гончей на зайца, дай бог кажному. Он и при Петре Федоровиче остался при чинах и почёте, и к делу Екатерины Алексеевны примкнул аккурат перед зачином, и опосля её кончины вона как выкрутился!

– Благодарю вас Семен Иванович, – кивнул я ему и добавил, – вот и до Петербурга очередь дошла, как я и говорил. Поэтому будьте готовы, в ближайшее время отправляемся в путь. Можете быть свободны!

Шешковский направился к двери, а я повернулся к стоящим у карты Доброму и Стенбоку, и поинтересовался:

– Какие будут мысли по этому поводу господа?

Добрый движением руки предложил начать Стенбоку и фельдмаршал, прокашлявшись, взял слово:

– Не могу назвать себя мастером тайных предприятий Ваше Величество, но здесь двух мнений быть не может – это завуалированное предложение начать какую-то хитрую игру с Петербургом. С реалиями при дворе императора Алексея я, естественно, не знаком, однако, на мой взгляд, происходящее явный признак того, что определенные силы начали понимать слабость своих позиций и решили сыграть на опережение. Хотя делать сейчас какие-либо поспешные выводы я бы поостерегся, слишком всё неопределенно!

Покачав одобрительно головой, я перевел взгляд на Доброго.

– Мутное дело, – скептически скривился он, – даже если Семен Иванович прав и это накарябал Разумовский, то сразу возникает первый и наиглавнейший вопрос – кого на этот раз решил продать этот хитрожопый крендель? Своих подельников из совета нам или наоборот? А узнать правдивый ответ на него, мы сможем только оказавшись в Питере и засунув ему горячую кочергу в одно интересное место. Но есть и положительный момент, чем быстрее замочим там всех козлов, тем лучше, а то уже достала вся эта канитель. Главное не оказаться при этом в качестве почетных гостей подвалов Петропавловской крепости!

– На счет последнего спорить сложно, – усмехнулся я, – что же касается авторства письма, то Шешковский скорее всего прав. Письмо подписано «поджигатель Стамбула граф Крымский», а подробности этого дела, кроме Потемкина, знала только Екатерина Алексеевна. Но…, Потемкин рассказывал, что в ходе того совета у императрицы, когда он приехал с мирным договором из Бухареста, зачитали письмо Шереметева, где говорилось о пожаре в Стамбуле, и заодно в разговоре упомянули меня в связи с побегом из-под стражи. Значит, можно предположить, что кто-то из присутствовавших на совете связал меня с пожаром. Кто это может быть? – принялся я рассуждать, – Вяземский под арестом, Голицын давно в отставке, да и неспособен на такое, мозгов не хватит, то же касается и Чернышева, а Григорий Орлов умер. Остаются Разумовский и Панин, сюда же можно добавить Алексея Орлова, с которым мог поделиться информацией брат. Последние двое, учитывая историю наших взаимоотношений, авторами быть не могут, поэтому всё сходится!

– Именно это я и имел ввиду, когда сказал, что дело мутное, – развел Добрый руками, – ведь учитывая количество и личности возможных посвященных, выводы Шешковского о душевном состоянии Разумовского можно трактовать довольно широко. Хотел писать, но боялся или не хотел, но заставили, а может ещё какая-нибудь совершенно невероятная херня!

– И опять не поспоришь, вариантов действительно предостаточно, но и от дезинформации почти всегда есть польза. Хотя делать однозначные выводы, как верно отметил Карл, пока рано. Главное, что теперь понятен наш ближайший план действий. Мы с тобой выдвигаемся в Кёнигсберг и там дожидаемся ответа из Петербурга, дальше действуем по обстановке. Вы Карл, – посмотрел я на Стенбока, – держите связь с венграми и наводите порядок в княжестве, все инструкции у вас имеются. Да, сестру императора Иосифа с мужем я заберу с собой, решение по их дальнейшей судьбе приму позже. Выезд через десять дней!

***

Ни мне, ни спецназу десяти дней на подготовку к выезду, естественно, не требовалось, но я собрался тащить с собой бывшую польскую королеву, а на дворе стояла, пусть и не сибирская, но всё же зима. Поэтому, подумал я, пусть подготовят всё, как надо, время пока терпит, главное, чтобы в дороге потом не возникло проблем.

Подготовка шла своим чередом. Добрый готовил к выходу свой полк с довеском в виде парочки экипажей для Марии Кристины и Альберта Августа, а я продолжал неравную борьбу с корреспонденцией и буквально перед нашим отъездом поступило два прелюбопытнейших письма. Автором первого оказался мой старый знакомый по Бухаресту, австрийский посол при дворе турецкого султана граф фон Тальман. Он времени зря тоже не терял и уже занял кресло министра иностранных дел. Скользкий и неприятный тип, но точно не дурак, вспомнил я наши с ним переговоры, с этим нужно держать ухо востро.

Граф с первых строк письма рассыпался мне в дифирамбах и целую страницу извел на проведение исторических параллелей между взятием мной Константинополя и Венской битвой столетней давности, в ходе которой турки были отброшены из-под стен австрийской столицы и прекратили дальнейшую экспансию (хотя насколько я помнил, главную роль в той битве сыграли не австрийцы, чей император свалил из осажденного города, а поляки Яна Собесского). После этого долго и пространно рассуждал о целесообразности налаживания коммуникации между двумя великими императорами новых Восточной и Западной Римских империй, и лишь в конце письма аккуратненько намекнул, что император Иосиф был бы

Перечитав письмо на несколько раз, я так и не пришел к окончательному выводу, что же это за хрень. Попытка со стороны Иосифа принизить мой статус перепиской через своего министра, желание запудрить лестью мозги и добиться освобождения сестры или же начало очередной хитроумной комбинации (если прибавить к этому активность представителя императора в рейхстаге). Однако, как в таком случае стыкуется первое со вторым, абсолютно непонятно. Ещё один ребус на мою голову, хотя пора бы уже к этому привыкнуть, в политике по другому не бывает.

Ответ в Вену ушел за подписью барона фон Корфа. С таким же мутным содержанием (ни о чем и обо всём) и главной мыслью – хотите получить конкретный ответ, пускай ваш император потрудится и обратится к императору Ивану лично и со всем уважением. А вот второе письмо, вложенное внутрь послания от командора из Константинополя, оказалось намного более конкретным и многообещающим.

***

Послание выглядело достаточно объемным, но если исключить из текста всё цветастое восточное славословие, предысторию ситуации и переложить на простой язык, то получится, что пока ещё правитель Палестины и Сириинаписал совсем немного –«Очень нужна помощь, выручайте люди добрые, иначе по весне будет мне полный секир башка. В ответ могу предложить вечную дружбу и санджаки (области)Латакия и Халеб».

– Зашевелился гадюшничек! – констатировал Добрый, закончив чтение письма Захирааз-Зейдани, переведенное Аббасом с арабского.

– Это точно, – усмехнулся я, после его слов, – судя по его рассказу веселуха в самом разгаре, только у меня нет никакого желания ввязываться в неё. Война всех против всех дело неблагодарное, а нам и так есть чем заняться, у самих страна разодрана на куски!

– Оба на, – удивленно посмотрел он на меня, – и даже Латакия тебя не прельщает. Забыл, что ли, какие там благодатные места?

– Места действительно неплохие, только хлопотные. Как думаешь, почему именно эти территории он предлагает?

– Судя по тому, что этот Захир араб-суннит, а на предложенных землях, по идее, должно проживать большое количество христиан, алавитов и прочих неверных, то логика здесь проста. Расплачиваться чем-то нужно, а расставание с этой землей в таком случае выглядит меньшим из зол! – пожал плечами Добрый.

– Правильно мыслишь. А еще, насколько я помню, Халеб или как нам привычней – Алеппо, это крайний регион в котором проживают арабы. Дальше на север только турки, курды и армяне, да и там их наверняка предостаточно. Если добавить к этому то, что Алеппо один из крупнейших городов и экономических центров бывшей Османской империи, думаю, что именно там борьба за власть ещё не закончилась, а скорее всего ещё даже толком не начиналась Поэтому, запустив туда нас, Захир решает сразу две задачи, получает под боком теоретически спокойную территорию, имеющую экономические связи с большим северным соседом, и заодно прикрытие для Палестины от беспокойных северных соседей. Остаётся сущая мелочёвка – добиться в этом клубке змей мира и процветания. Если знаешь другие способы решить эту проблему, кроме как немного или, что более вероятно, много повоевать, я весь внимание!

– Ясень пень без войны никаких вопросов там не решить, только и оставлять без внимания такой регион мне кажется недальновидным. Мы ведь и так туда уже практически влезли, от Палестины до Константинополя рукой подать, и игнорирование угрозы мамлюков потом гарантированно вылезет нам боком. Таких нужно давить в зародыше! – хлопнул Добрый кулачищем по ладони.

– Без сомнений, – развел я руками, – просто, прежде чем заходить в такие места, нужно точно знать, как оттуда выйти, когда приспичит, а лучше вообще исключить такую возможность. Восток дело ведь тонкое, сегодня договорились, а завтра ситуация поменяется и захотят передоговориться. Какие с нами, с неверными, нахрен честные договоры, так, видимость одна. И даже если сам Захир решит придерживаться договорённостей, никто ведь не вечен, а ему уже за семьдесят. Завтра сам помрёт или кто поможет, и всё – прошу с вещами на выход. Территория, это ведь не просто земля, это люди и ответственность за всё, что там происходит, значит придётся за неё биться, а против неверных сунниты могут и объединиться, забыв о прежних распрях. Оно нам надо? Нет. Но и новоявленная Египетская империя нам тоже не в жилу. Пусть мамлюки сидят возле своих пирамид и не отсвечивают или, если неймется, поворачивают лыжи на юг и пробуют на зуб джунгли!

– Ну расколбасим мы их разок, залижут раны и опять ведь полезут, – с сомнением прищурился Добрый, – придётся по новой вписываться. В таком случае лучше иметь там свою базу!

– Вот, – поднял я указательный палец, – в самую точку, только базу не сухопутную, а военно-морскую. Все дороги из Египта в Палестину идут вдоль моря, дальше пустыня, сам знаешь. Поэтому господство на море, это гарантия успешных действий на суше. К тому же флот сможет угрожать главным египетским городам на побережье и тогда им будет уже не до Палестины. Но самое главное, флот должен сам защищать свою базу, чтобы не пришлось держать большой сухопутный контингент и не зависеть от воли местных царьков, а достичь этого можно только одним способом…

– Нам нужен Кипр! – догадался Добрый и лицо его расплылось в улыбке.

***

По правде говоря, мысль о Кипре возникла у меня безотносительно просьбы правителя Палестины и была естественным продолжением наших действий в регионе. Командор в своем письме проинформировал меня об успехах и ему было чем похвалиться. Флот без проблем взял под контроль острова Эгейского моря с греческим населением и даже совершил настоящее, с точки зрения рыцарей ордена, чудо – вернул контроль над островом Родос и древней цитаделью госпитальеров. Хотя здесь, с учетом наличия сильного гарнизона и преобладания турецкого населения, артиллерии линейных кораблей и штурмовым подразделениям пришлось достаточно серьезно потрудиться. Кроме того, всё западное побережье Малой Азии и полуостров Пеллопонес тоже перешли под мою руку, сделав Эгейское море внутренним морем империи. Таким образом, из всех бывших османских владений в Средиземном море, только острова Крит и Кипр оставались пока вне моей юрисдикции и весной это недоразумение следовало непременно исправить. Поэтому здесь наши устремления входили в унисон с чаяниями правителя Палестины и позволяли откликнуться на его просьбу, сделав должником, просто продолжая заниматься своим делом и ничем особенно не рискуя.

В столице, по словам командора, тоже всё шло лучше некуда. Провалов в снабжении огромного мегаполиса удалось избежать, а множество новых строительных объектов позволили обеспечить малоимущих горожан работой. Контакт с Константинопольским патриархом он наладил, а

Что же касается состояния военной организации, то фон Клаузевиц, как мы и планировали, расширил штат Первой штурмовой бригады на тысячу человек и успешно обкатал пополнение на Родосе, а также набрал четыре батальона из балканских славян, включив их в состав Мариупольского драгунского полка, благополучно добравшегося до Константинополя с пленными австрийцами. Таким образом, с учетом рыцарей, пехоты и драгун сеньора Гильяно, силы Константинопольского гарнизона составляли уже около тринадцати тысяч штыков и сабель, а значит для операции на Кипре и действий в Палестине я мог спокойно, не рискуя безопасностью города, использовать не менее шести тысяч бойцов. Этого количества было вполне достаточно для претворения в жизнь моего плана.

***

Свою очередную, уже даже не помню какую по счету, резиденцию, я покинул двадцать первого января, однако в Кёнигсберге мы оказались только восемнадцатого февраля, то есть через три с половиной недели. С Балтики пришла оттепель с дождями, превратившая зимние дороги в грязные, илистые реки, и триста с копейками километров от Бреста стали сплошным мучением, учитывая наличие в составе конвоя гужевого транспорта. Хотя и просто верховая езда в такой ситуации оказалась удовольствием ниже среднего.

Тем приятней и теплее оказался прием, устроенный мне в бывшей столице Тевтонского ордена. Моя липовая родословная, восходящая к Курляндскому ландмейстерству ордена, делала меня в глазах пруссаков в доску своим, а «скандинавские указы» об уравнивании сословий, свободе предпринимательства и обязательном образовании для детей уже успели заслужить одобрение большинства населения и дали новый импульс развитию и так не бедного региона. Кёнигсберг ликовал!

Организовавший торжественные мероприятия бургомистр города Теодор Готлиб фон Гиппель оказался на удивление молод (на мой стереотипный взгляд) для человека, занимающего такую непростую, можно сказать – геморройную, должность. Но судя по его спокойным и уверенным действиям и общему уровню организации мероприятия, находился градоначальник явно на своём месте. Ещё больше он удивил, обратившись ко мне на чистейшем русском языке. Оказалось, что фон Гиппель достаточно продолжительное время прожил в Петербурге и отзывался о «русском» периоде в своей жизни исключительно в превосходных тонах. И вообще, Теодор оказался весьма приятным и располагающим к себе собеседником, обладающим отличным кругозором. Понятно, что я ещё продолжу к нему присматриваться покуда нахожусь здесь, но лучшего кандидата на должность моего наместника в Пруссии найти будет практически невозможно.

Что же касается выбора очередного пристанища, то здесь всё оказалось проще простого. Куда ещё приземлить пятую точку императору, прибывшему на Королевскую гору, как не в Королевский замок. Горы в городе, конечно, не оказалось, однако высокий холм у места слияния двух рукавов реки Прегель, на котором и расположился замок, наличествовал.

Комплекс древних и не очень сооружений внушал неподдельное уважение. Главная замковая башня и сама имела высоту с двадцатиэтажный дом, а на вершине холма вообще создавала впечатление небоскрёба. Впрочем и все остальные элементы огромного замка, непрерывно перестраивавшегося на протяжении нескольких сотен лет и превратившегося в итоге из оборонительного сооружения во дворец, тоже оказались ей под стать. Но в отличии от новоделов типа «Зимнего» в Питере, здесь отсутствовал куртуазный блеск эпохи просвещения, но сохранился мрачный дух сурового рыцарского минимализма. Всё по моему вкусу.

Отдохнув денёк с дороги, немного побродив по замку и осмотрев город в сопровождении фон Гиппеля в роли экскурсовода, я не стал долго раздумывать над продолжением программы. Учитывая неопределенность наших дальнейших планов и отсутствие необходимости дожидаться приезда гостей, уже на следующий день в Замковой церкви прошла моя коронация, как первого настоящего короля всея Пруссии (а не «в Пруссии»), и в городе снова развернулся во всю ширь всенародный праздник за казенный счет.

Глава 2

Ещё со времен школьных занятий по истории, меня поражала удивительная мешанина из непонятных пруссаков, ставших синонимом германской военной машины, государства Пруссия со столицей в Берлине, стоящем на землях курфюршества Бранденбург, и собственно Восточной Пруссии со своим Кёнигсбергом, находящимся у черта на куличках по отношению к германским землям. Несколько лет назад Екатерина Алексеевна разъяснила мне истинное положение вещей, а затем я и сам стал невольным участником политических процессов в этой запутанной системе. Сейчас же я окончательно разрубил гордиев узел, связавший курфюрстов Бранденбурга с прусскими землями, «вероломно» лишив их результатов хитроумной комбинации основателя королевства – Фридриха Вильгельма, отца Фридриха Великого. Хотя лично ко мне у действующего курфюрста Бранденбурга Фридриха Вильгельма Второго, племянника убиенного старого Фрица, не оставившего прямых наследников, никаких претензий быть не может. Пруссию я забрал не у него, а у поляков, чей король отрекся от всех своих прав и земель в мою пользу.

По идее, на этом стоило бы поставить точку в этой заварухе и переключиться на другие, более насущные дела, но тут опять вспоминались предложения тёщи про активные действия в рамках германского рейхстага и слова Стенбока про ЗНАК и императора германской нации. Конечно, голос Великого магистра в Совете имперских князей – это статусно, но с практической точки зрения ни о чём. А вот голос князя-выборщика в Совете курфюрстов, это уже совсем другой коленкор. В этом совете, в отличии от сотни обычных князей-заседателей, всего СЕМЬ голосов (в том числе курфюрста Бранденбурга), выбирающих императора Священной Римской империи германской нации. Как говорится, почувствуйте разницу. А если добавить сюда никчемную личность племянника моей тёщи, ставившего, по её же словам, рекорды по количеству фавориток в своей постели (нисколько не стесняясь здравствующей супруги) и совершенно не интересующегося государственными делами (за исключением количества талеров, выделяемого на содержание своего двора), то вырисовывалась интересная комбинация. Поняв, что на этом направлении имеется окно возможностей с довольно серьезными и неожиданными (в первую очередь для противника) перспективами, я тут же взял в руки своё основное, в последнее время, орудие труда и принялся за ваяние письма в Берлин, где в данный момент гостила у себя дома Луиза Ульрика.

***

Праздники, праздниками, но меня снова ожидала рутина в виде горы корреспонденции, скопившейся в Кёнигсберге за время нашего, почти месячного, перехода из Львова. С почтой следовало разобраться в кратчайшие сроки, ведь фельдъегеря перемещались значительно быстрее и ответ из Петербурга мог оказаться здесь, по моим расчетам, уже в начале марта. Памятуя о сложностях, преследовавших меня на первых порах во Львове, я попросил бургомистра прислать мне на стажировку толкового специалиста по делопроизводству из магистрата и все

Наткнувшись взглядом на отметку о наличии в стопке писем послания от Мойши, давненько не радовавшего меня своими донесениями, я взял его первым и не прогадал. И дело было не столько в финансовом отчёте, констатировавшем поступление в мою персональную казну суммы, достаточной для постройки дивизиона линейных кораблей, сколько в том, что у меня просил добро на аудиенцию один из руководителей тайной организации, к которой изволил принадлежать мой еврейский компаньон.

Возможно кто-нибудь другой на моем месте сейчас бы воскликнул – «Что мне за дело до какой-то там тайной еврейской организации? Я ведь уже не тот занюханный курляндский герцог, заглянувший в Гессен отжать немного деньжат, а цельный ампиратор, владеющих охрентеллионом королевств, герцогств, княжеств и прочих островов!» Но я, к счастью, звёздной болезнью не страдал и не переоценивал свою значимость, стараясь трезво оценивать обстановку. Многое из того, чего мне удалось достичь, произошло как-раз по причине недооценки меня со стороны моих противников и я не собирался совершать ту же ошибку.

Конечно, на полях сражений и в диверсионных операциях наши знания, опыт, подготовка и оружие давали серьезное преимущество. Но только не в войне тайной, где мои компетенции и возможности находились на уровне плинтуса. У меня даже собственной разведывательной сети не существует, за исключением десятка зелёных, как хрен у лягушки, агентов военно-морской разведки в нескольких крупных портах, которые, не факт, что всё ещё функционируют и не под колпаком. И не потому, что я не понимаю её значимости, а потому, что для организации такого рода организаций требуется (кроме прорвы денег) прежде всего время и опыт, как производное от него. Это мы тут без году неделя и половину этого времени по полям коровам хвосты крутили, а тот же Рим, венецианцы, французы или англичане занимаются этими вопросами в течение столетий, отсюда и результат. Помешал Потоцкий – раз, и нет Потоцкого, вспомнил я о гибели Станислава, с виновниками которой ещё предстояло сполна расплатиться.

***

– Этой зимой ты прямо нарасхват Командир! – пошутил Добрый, прочитав вечером письмо, но потом посерьёзнев добавил, – Не люблю я этих хитромудрых граждан, пилящих в тиши кабинетов свои миллионы. Потом тысячи солдат режут друг другу глотки на полях сражений, чтобы эти жирные коты свели в своих амбарных книгах дебет с крЕдитом. Думаю и нам добра от них ждать не следует. Может сразу его в подвал определить, он нам выложит всё про свою организацию, потом зачистим его кодлу и всего делов, а?

– Злой ты Добрый, напишу-ка я Гному, чтобы велик тебе смастерил, тогда может подобреешь, как почтальон Печкин! – усмехнулся я, – А насчет подвала я с тобой отчасти даже согласен, обязательно отправим, но… потом. Присмотреться же нужно сначала к человеку, может он в душе хороший, например котиков любит, или поможет чем-нибудь. Мойша вон снабжает информацией и бюджет пополняет исправно!

– Хм, Мойша, – махнул рукой Добрый, – зажали ему яйца в тисках, вот и делает вид будто с нами в одном окопе. Только кто гарантирует, какую сторону он выберет в час икс, если другая сторона посулит бОльшую прибыль и у него появится возможность выйти из-под нашего контроля. Понятно, что для этого мы должны вначале сами обгадиться по всем фронтам, но я здесь говорю о принципе!

– Значит нам нужно просто не обгадиться, – назидательно поднял я указательный палец, – а если серьезно, то визит абсолютно укладывается в логику процесса. Кто такой был в позапрошлом году император Иван? Так, непонятный хрен, отжавший себе по случаю пару-тройку королевских корон где-то в жопе у белых медведей. Да таких кренделей в длинной истории Европы, я уверен, с десяток наберется. Блеснули, как падающая звезда, и сгорели в атмосфере опьянения от успехов. А вот после прошлого лета, серьезные люди должны были начать смотреть на эту ситуацию совершенно по другому. Константинополь – это уже заявка на успех. Именно пока заявка, а не гарантия успеха. Но подкатывать к нам нужно именно сейчас, потому как на последнем этапе, расценки, так сказать, за сотрудничество будут совершенно иными, если оно вообще станет возможным. Поэтому, уверен, сейчас нам предложат охренительные плюшки, чтобы застолбить за собой поляну, а как оно выйдет в будущем, одному богу известно!

– И кого ты имеешь ввиду под серьезными людьми? – нахмурил Добрый лоб.

– Понятия не имею! – пожал я плечами, – Точнее, вариантов достаточно много, чтобы сделать гадание бессмысленным!

– Просветил бы убогих умом, пока время позволяет! – воспользовался Добрый заветами Петра Первого и изобразил«перед лицом начальствующим вид лихой и придурковатый», – Может поумнею чутка?

– Тебе уже не грозит,– усмехнувшись, махнул я рукой, – но поразмышлять всегда полезно. Начнём с, так сказать, супердержав, коих осталось ровно три штуки – Австрия, Англия и Франция. Если смотреть на глав государств, то только император Иосиф подходит под определение серьезного человека, точнее он плюс его семья, представляющие из себя настоящую мафиозную группировку, что в переводе с итальянского и есть семья. Во Франции сейчас у власти триумвират, но там, по моим сведениям, случайные попутчики, которые разбегутся при первом же шухере, под которым я подразумеваю смерть короля. Королевский двор по уши в долгах, поэтому все шансы взлететь имеет тот, кто решит эту проблему или сделает вид, что решил, для нового хозяина Версаля. Остаётся главный противник – островитяне и вот здесь всё намного интересней. Здесь и Банк Англии – частная контора управляющая государственным долгом страны, и частная Ост-Индская компания, у которой сейчас бюджет и армия больше чем у английского короля, и не забываем про то, что рулит там кабинет министров, то есть аристократия. А король только утверждает законы, принятые парламентом, и последний раз воспользовался свои правом вето лет семьдесят назад!

– Погоди, погоди, – замахал Добрый руками, – к нам же вроде евреи в гости собирались?

– Да понятно, что евреи, – вздохнул я, – и я уверен, что Мойша не врёт, он просто не знает настоящую правду. Я хотел сказать, что реальным хозяином этой конторы может быть кто угодно, из числа тех у кого в наличии достаточно звонкой монеты. Они же сами использовали массонов, чтобы внедряться в органы власти. Поэтому никто не может гарантировать, что у этой истории нет двойного или тройного дна. Ведь кроме

– Главное не забывать при разговоре, что уследить за наперсточником невозможно, можно только зарядить ему в бубен и вернуть свои деньги, в этом случае даже с прибылью! – недобро улыбнулся Добрый.

– Вот, – ткнул я в сторону Доброго указательным пальцем, – для этого вы с Шешковским и будете наблюдать за разговором со стороны и фиксировать происходящее. Может получится подметить что-нибудь, что вблизи в глаза не бросается!

***

Балтика в этом году вскрылась рано, поэтому уже двадцать пятого февраля в Пиллау пришла эскадра Седерстрёма и мы с Добрым отправились на небольшую экскурсию на нашу новую военно-морскую базу. Сейчас, с учетом фактического превращения Балтики во внутреннее море моей империи, стратегическое значение этой крепости, конечно, немного снизилось, но настоящий передел Европы ещё даже не начинался и списывать её со счетов было рановато. Поэтому, перефразируя известную поговорку, можно смело сказать – «крепости всякие важны, крепости всякие нужны». Особенно такие. Пятиугольная, звездообразная, «ВобАновского типа» цитадель Пиллау, построенная в середине прошлого века моим далеким предшественником на шведском троне Густавом Вторым Адольфом (на некоторое время захватившим местное побережье), содержалась в отличном состоянии и вполне отвечала требованиям современной войны, прочно запирая собой вход в гавань и Кёнигсбергский залив. Где меня уже поджидал дивизион линейных кораблей с фрегатами сопровождения.

С Седерстрёмом мы расстались в конце лета прошлого года, поэтому нам было о чём пообщаться в тесном кругу. В следующие несколько дней мы провели смотр кораблей, учебные стрельбы с совместным маневрированием и награждение личного состава, принимавшего участие в прошлогоднем переходе из Средиземного моря. Содержание материальной части и выучка личного состава оказались (впрочем, как и всегда), выше всяких похвал. Поэтому завершающим аккордом перед отъездом в Кёнигсберг стала выплата всему личному составу небольшой премии, встреченная по традиции громогласным «ура», поднявшим на уши весь городок.

Развязывать боевые действия против русского флота (других боевых кораблей на Балтике не существовало в природе), я, естественно, не собирался, отсюда и достаточно скромное количество вымпелов в составе эскадры. Но наличие под рукой готовой к немедленному применению пятерки линейных кораблей, переводило действие выражения «про доброе слово и пистолет» в абсолютно практическую плоскость и придавало дополнительное ощущение уверенности.

Оставив Седерстрёма заниматься своими флотскими делами, первого марта мы покинули Пиллау и вечером того же дня оказались в Кёнигсберге, где меня поджидали несколько долгожданных сообщений, в том числе и от Пугачёва.

Интерлюдия «Уральские пельмени в архангельской ухе»

Ни Викинг, отправляя в расположение повстанцев своего верного соратника подполковника спецназа с позывным Бирюк, ни сам бывший казачий хорунжий Емельян Пугачёв, не могли ожидать подобного стечения обстоятельств или рассчитывать на тот эффект, который окажет на дальнейшее развитие событий сам факт его появления на Урале.

С проникновением в зону ведения боевых действий проблем у группы Пугачёва не возникло. Опираясь на опыт его службы на Царицынской оборонительной линии, они переправились через Волгу у Камышина, спокойно прошли степями левобережья до Яика, прошли Оренбург и углубились в горы. Окрестности реки Миасс и города Златоуст также были знакомы ему по недавним поискам в этих местах золота, поэтому вопрос о том, за кого выдавать себя при неожиданной встрече с правительственными войсками не стоял. Бумаги о том, что они ватага старателей-золотоискателей были в полном порядке и долго лежать без применения этой легенде не пришлось.

В конце октября группа добралась до окрестностей Златоуста, где и произошла судьбоносная встреча с Острогожским гусарским полком, спешащим на соединение с главными силами армии генерал-лейтенанта Каменского. Гусары, проделавшие полутора тысячекилометровый марш из Воронежской губернии, заблудились в незнакомой местности и командир полка, приказав разбить временный лагерь, разослал по округе разъезды для поисков нужной дороги. С одним из таких разъездов и повстречался Пугачёв, заглянувший с пятеркой казаков на постоялый двор уточнить обстановку.

Особого воодушевления у гусар предстоящие боевые действия против казаков не вызывали, как, впрочем, и вообще обстановка в осколке империи. Острогожские гусары вели свою родословную от слободского казачьего полка, а переформирование произошло сравнительно недавно, поэтому бывших казаков среди личного состава оставалось ещё достаточное количество, да и не бывает среди казаков бывших. Казак, он всегда казак, даже если вынужденно сменил цвет и фасон формы.

Находясь вблизи границы с Донецкой губернией, острогожцы прекрасно владели обстановкой на тех землях и лично знали многих своих земляков, отправившихся туда на поиски лучшей доли и нашедших её в бывшем Диком поле. О том, что происходило на Урале, они были осведомлены, естественно, в меньшей степени, но земля, как известно, всегда слухами полнится и слухи эти оказывались совсем не в пользу императора Алексея. Поэтому встреча на постоялом дворе со старым боевым товарищем по Семилетней войне Емельяном Пугачёвым не могла пройти бесследно для бывшего хорунжего, а ныне корнета острогожцев Захара Шебутнова. Владеющий искусством ведения задушевных бесед на высшем уровне, Пугачёв очень тонко подвел Захара к мысли о том, что император в Петербурге самозванец, а уральские повстанцы всего лишь хотят, чтобы всё было по закону и по совести. Этого оказалось достаточно, чтобы из искры возгорелось пламя, а дальше произошло то, что и должно было произойти. Пятнадцатого ноября острогожцы уничтожили командование полка, происходящее не из казаков, и ударили по штабу Каменского, решив исход сражения под Снежинском.

Пугачёв, оказавшийся в ставке Народного ополчения незадолго до начала сражения, участия в нём со своей группой не принимал (как и требовал Викинг), но после победы, когда информация о его роли в действиях Острогожского полка стала достоянием гласности, неожиданно оказался одним из её триумфаторов. А примкнувшие к ополчению казаки-гусары (остававшиеся пока для местных чужаками) признали Пугачёва, имевшего знакомство по Семилетней войне с атаманом Ерофеем Зарубиным и решившего вопросы с их интеграцией и снабжением,своим неформальным вожаком. Лучшего начала для выполнения порученной ему миссии даже сложно себе представить.

Однако, быстро реализовать стартовый капитал Пугачёву не удалось – ополчение находилось в постоянном движении. Захват Екатеринбурга, а затем и бросок на Пермь, оттянули начало переговоров на неопределенный срок, но и Емельян Иванович не собирался сидеть сложа руки. Проинформировав Викинга о проделанной работе, он начал неформальные беседы с

***

К этому времени Народное ополчение уже не являлось исключительно армией Яицких казаков, а представляло из себя настоящую сборную солянку из бывших полков императорской армии, отрядов мастеровых с Демидовских заводов, казаков, башкир и т.д. и т.п. Потому и власть постепенно и незаметно испарилась из рук казачьего круга и выбранного им атамана Зарубина и перешла к Большому совету Народного ополчения, ключевую роль в котором стали играть братья Твердышевы. За атаманом же теперь оставались только вопросы непосредственного руководства войсками в сражении. Прикормив львиную долю казачьей старшИны и представителей прочих фракций, братья получили в совете абсолютное большинство, имея теоретическую возможность проводить в жизнь почти любые решения, но вот с их выработкой имелись серьезные проблемы.

Не склонные к теоретизированию и обладающие, как и положено предпринимателям, практическим складом ума, братья влились в повстанческое движение под давлением обстоятельств, а потом просто использовали представляющиеся возможности, решая свои, исключительно шкурные, интересы. Однако теперь перед ними начинали вставать проблемы более глобальные, решить которые можно было только имея в распоряжении рабочую теорию, отвечающую на вопросы – что делать дальше и как при этом удержать нахапанное?

Стремительный бросок на Екатеринбург и дальше, позволил захватить екатеринбургские и нижнетагильские заводы в целости и сохранности со всей документацией и ушлые твердышевские стряпчие уже пристраивали бывшую собственность Демидовых в нужные руки, используя для этого, естественно, положения имперского законодательства. При этом, в остальных вопросах государственного управления, освобожденные от власти императора территории Урала и Поволжья стремительно деградировали и скатывались к анархии и фрагментации. И чем больше братья размышляли над своими дальнейшими действиями, тем отчетливей им становилось понятно, что единственным приемлемым для них вариантом, является вариант сохранения существующего статус-кво, только с небольшим уточнением. То есть, вариант при котором трон сохранял император Алексей (или кто-то ему подобный), а они попадали в состав Совета, становясь одними из вершителей судеб империи и получая возможность легитимизировать свои приобретения.

Размышления размышлениями, но чаще всего от практической реализации их отделяет огромная пропасть, преодолеть которую дано не каждому. Так и здесь. Для торга братья созрели, свои переговорные позиции оценивали, как достаточно сильные, да только разговаривать с ними никто покуда не собирался. И как подступиться к решению этой проблемы они не представляли. Засылать своих людей в столицу, означало гарантированно отправить их на дыбу без какого-либо результата, а объявить во всеуслышание о готовности к переговорам с самозванцем – самолично надеть себе на шею казачью петлю. Как говорится, из огня, да в полымя.

***

Фёдор Баженов, голова Архангельского городского магистрата и глава старинного купеческого рода, ведущего свою родословную от новгородского посадского человека Симеона Баженова, с удовлетворением встретил новость о взятии ополчением Екатеринбурга и не мешкая отправился в дальний путь, на переговоры со своими стародавними торговыми партнерами братьями Твердышевыми.

Соглашаясь на английскую авантюру с императором Петром Антоновичем, подходящим на эту роль, не больше чем ишак для гонок наперегонки с рысаками, Фёдор Кириллович нисколько не питал иллюзий в том, что такой регион, как Архангельск, сможет противостоять Петербургу, реши он восстановить свою власть на этих территориях силой. Весь его расчет строился на том, что это сделают уральские повстанцы. От него же всего лишь требовалось оказаться в нужное время и в нужном месте, чтобы вместе с ними воспользоваться плодами их победы. А вот здесь и должен был помочь этот напыщенный англичанин, агент Лондонской Московской компании Джон Мейрик, оперативно обеспечивающий Баженова информацией по своим каналам. Что же касается дальнейшего сотрудничества с англичанами, то укрепив свою власть, он планировал пересмотреть его условия и не собирался терпеть дальнейшее присутствие английского экспедиционного отряда на Русском Севере.

***

Пермь

17 января 1774 года

Ставка Народного ополчения

– Любопытство меня разбирает Фёдор Кириллович, – отставил в сторону чашку с чаем Яков Твердышев, когда они после сытного обеда перешли к деловой части встречи, – как ты в Перми под Крещение оказался, коли мы в Екатеринбург токмо в середине ноября вступили?

– Сорока на хвосте весточку принесла, – усмехнулся в пышные усы Баженов, – ты мне Яков Борисович зубы то заговаривай, я сюда не за энтим за тышшу верст добиралси. Как далее жить-поживать будем? У поморов принято сговариваться о дележе улова на берегу, а не тогда, когда невод выуживать собрались!

– Не серчай Фёдор Кириллович, – вступил в разговор Иван Борисович, – то вопрос ведь не праздный. Друга сорока нам тут нашептала на ухо, что в Архангельске англичане хозяйничают, вот и поведай нам, ты здесь по своей воле, али как? Нам ведь тоже надобно знать, с кем ты улов делить предлагаешь. Может мы и без компаньонов дело поладим, а?

– Англичане мне не указ, – резко ответил Баженов, рубанув ладонью по воздуху, – пущай покуда думают, что мы под их дудку пляшем. Как дело поладим, так и отправим их коленом под зад на свои острова. А вот вам без меня никак не обойтись, законный государь император под моим приглядом в Архангельске сидит, но никак не в Перми!

– Добро Фёдор Кириллович, – примирительным тоном проговорил Яков, – положим мы сговорились, у тебя государь и торговля морская, у нас войско и мануфактуры разные. Токмо мы люди от власти далекие, не чета тебе, городскому голове. Вот ты и обскажи нам по компанейски, как далее жить-поживать будем и что для энтого надобно?

– Энто можно, – поменял тон Баженов, – сдается мне, что здеся следует нам пример с англичан взять. Народец оне конечно никудышный, но о двух вещах у них не зазорно уму-разуму поучиться – торговле правильной и устройстве государственном, когда власть у людей торговых, уважаемых. Хотя тута оне ничего сами и не измышляли, – хмыкнул он, – господин Великий Новгород испокон веков жил таким укладом, а князя призывал токмо по надобности, супостата воевать. Вот и нам надобно к закону предков наших возвернуться и вере истинной, древлеправославной, и очистится тогда Русь от самозванцев и засилья иноземного!

– Дело говоришь, мы о том же думу думали! – огладил бороду Яков недобро улыбнувшись и, как хищник, почуявший запах добычи, принялся разбивать позицию оппонента, не собираясь уступать тому ни толики влияния, – Токмо на кой ляд в таком разе нам ты со своим убогим сидельцем из Холмогор. Казачки также испокон веку

Но на Баженова отповедь Якова Борисовича не произвела абсолютно никакого впечатления и он совершенно спокойно парировал:

– Да не дурней тебя, Яков Борисович, знаком с казачьим укладом, у нас в Архангельске и войско своё и атаман имеются. Токмо не подходит их уклад для управления державой, так – шум да склоки. И ты энто не хуже меня знаешь, иначе и разговор бы зачинать не стал. Да и на казаках однако народ не заканчивается, а мужику всё одно царь нужон. Так что никуды ты не денисся без меня и моёва, как ты изволил молвить, убогого сидельца. Нам в энтом деле такой в самый раз, чем хуже, тем лучше – вякать лишнего не станет!

– Складно складываешь, – также спокойно отреагировал Твердышев, –есть токмо одна закавыка – зовется император Скандинавии Иван. Ох, и ушлый мОлодец, я тебе скажу, Фёдор Кириллович – палец дашь, вместе с головой отхватит. Встречались мы с ним давненько, когда он ещё графом Крымским величался, и даже дела торговые ведём по сию пору с его доверенным в Новороссии бароном Черновым, машины паровые по его прожектам производим!

– Так в чём здеся закавыка, – с удивлением развел руками Баженов, – и кака така забота у императора Скандинавии о делах наших русских?

– Видать не про всё англичане твои ведают али тебе не про всё сказывают, – с удовлетворением поддел Баженова Яков Борисович, – он ведь не токмо император Скандинавии, он и великий князь Константинопольский и великий князь Новороссии и прочая и прочая. Под ним теперича Малороссия и Крым, Кубань и область Войска Донского, а ещё он энтим летом султана турецкого изничтожил и кресты православные в Царьград вернул. А тута, в Перми, евойный посланник находится, подполковник Пугачёв, из донских казаков. Сказывает сей посланник, что император Иван шибко расстроен смутой на Руси и также желает извести самозванца петербургского, чтобы опосля провести Земский собор, как испокон веку делалось, и выбрать царя законного. Об энтом же вещает старец игумен Филарет, с которым Пугачёв ведёт беседы задушевные. А вот теперича ты ответь мне на вопрос – кого выберут на Земском соборе? Твою немчуру али защитника Руси от турка и поляка, победителя хана Крымского и славного воина христова, который свершил то, что всем Европам на давалось?

Глава 3

Письмо Пугачёва порадовало и удивило одновременно. Во-первых, ополчение одержало, не без его помощи, убедительную победу в сражении под Снежинском, обеспечивающую выход на оперативный простор, а во-вторых, оказалось, что первую скрипку среди повстанцев играют мои старые знакомые из Оренбурга – братья Твердышевы. Вот уж чего невозможно себе было даже представить, так это братьев-капиталистов во главе повстанцев-казаков. Сюрреализм, да и только. Подробностями Емельян Иванович пока не владел, но в общих словах причину произошедшего можно было выразить на примере коровы из бомболюка в фильме про особенности национальной охоты – «жить захочешь и не так раскорячишься». По идее, наличие во главе ополчения лично знакомых мне людей и действующих торговых партнеров, должно было облегчить налаживание контактов, но это теория, а как всё произойдет на практике, одному богу известно. К тому же, первая реакция братьев на его появление оказалась совсем не благожелательной.

Ладно, война маневр подскажет, главное, что первый этап прошел удачно. Дальше Пугачёв и сам разберется, не маленький, а мы в это время попробуем зайти с другой стороны, с помощью Троянского коня. Хотя Кирилла Михайловича Разумовского такая характеристика его роли в этом деле наверняка бы не обрадовала. Да, в ответном письме из Петербурга пришло подтверждение, что его автор Разумовский, хотя мне и пришлось для этого немало поворочать извилинами. Встречались мы с Кириллом Михайловичем всего несколько раз и то мимоходом, поэтому я с трудом вспомнил детали разговора Екатерины Алексеевны с ним на совете по поводу реакции крупных землевладельцев на указ о земле. Она тогда посоветовала ему воспользоваться английским опытом обработки земли, а ещё обратиться при необходимости в Вольное экономическое общество за консультацией. Вот вторую часть этого совета я и попросил изложить в ответном письме для подтверждения личности автора. Ответы совпали.

Остальное содержание письма оказалось стандартным. Примкнул к узурпатору от безысходности, ни в чем предосудительном замечен не был, осознал всю глубину падения (в основном окружающих лиц), готов искупить кровью (желательно чужой) и помочь в восстановлении законности и правопорядка, а также служить верой и правдой новому государю. Как говорят в Европе – король умер, да здравствует король! А если ещё не умер, то готов оказать содействие. И всё это открытым текстом, только без указания имени и фамилии.

***

– Вот же гаденыш, – сплюнул Добрый, ознакомившись с письмом Разумовского, – но гаденыш теоретически полезный, если это, конечно, не подстава. И какой у нас план Командир?

– План простой – думать, думать и ещё раз думать. Время пока есть, нужно дождаться ответа из Берлина, чтобы закрыть вопросы по Бранденбургу, и гостя из Любека. Поэтому до середины марта мы точно в Кёнигсберге. Твоя задача подготовить парней к работе в городе – скрытое ношение оружия, по нескольку комплектов цивильной одежды петербургского фасона, посоветуйся с фон Гиппелем по этому вопросу, карты города и остальные необходимые мелочи!

– Уже работаем по всем направлениям, – кивнул Добрый и спросил, – а что с агентурой Шешковского, планируешь привлекать?

– Конечно, грех игнорировать такие возможности, но у них будет своя задача. Гарантировать их стопроцентную лояльность никто не может, поэтому пускай пока собирают информацию. Я пока ещё раздумываю над деталями, но, думаю, что пары дней мне хватит и Шешковский двинется в Курляндию с ответом для Разумовского и поручением для фон дер Ховена. Пока он там всё организует, мы закончим с делами здесь и пойдём вслед морем, с комфортом, а то задолбали уже эти раскисшие дороги!

***

Не успел я отправить Шешковского в Митаву, как свершилось первое из ожидаемых событий – пришло письмо от Луизы Ульрики, а если вернее, то целый пакет документов, одним махом закрывающий теоретический этап моих действий по Берлину. Можно даже сказать, что меня ставили перед фактом, решив за меня все промежуточные этапы задачи. Такое со мной происходило довольно редко, но наверняка у каждого человека хотя бы раз в жизни возникала ситуация, когда он представлял себе желаемый и нужный ему конечный результат, но при этом страстно желал, чтобы процесс его

А ещё этот человек – «гусарский король», герой армейского фольклора, генерал-лейтенант кавалерии, любимец и друг Фридриха Великого и просто живая легенда прусской армии Ганс Иоахим фон Цитен. Маленького роста и невзрачного вида мужчина с совершенно некомандным, слабым голосом и вспыльчивым, неуживчивым характером, не получивший толком никакого образования, который смог пробиться через тернии к звездам и в итоге превратиться в одного из лучших полководцев армии Фридриха.

Я с ним познакомился, да и вообще узнал о его существовании, на нашей с Софией свадьбе, куда его на правах своего хорошего друга пригласила Луиза Ульрика и, дабы избежать сложностей в общении, просветила меня об особенностях характера отставного генерала. Оказалось, что фон Цитен заядлый дуэлянт, на счету которого больше полусотни поединков, не раз сиживал на нарах за свои проделки и даже умудрился убить на дуэли своего командира полка. Но востребованность в ходе постоянных войн середины восемнадцатого века, в ходе которых он демонстрировал невероятную отвагу, граничащую с безумием, и чрезвычайную эффективность и удачливость, всегда позволяла ему избегать по настоящему серьезных наказаний. Однако, у меня в общении с ним не возникло даже намека на проблемы. Мы, конечно, сильно отличались друг от друга по стилю жизни и командования, но два нормальных солдата всегда найдут общий язык, что мы и сделали на ура.

После Семилетней войны фон Цитен, разменявший к тому времени седьмой десяток лет, отошёл от дел и спокойно поживал себе в поместье под Берлином. Поэтому я даже представить себе не мог, что он решит тряхнуть стариной и одним своим появлением изменит расстановку сил на, так сказать, Бранденбургском направлении. Слава богу, что в мою пользу. Узнав от Луизы Ульрики о моих прошлогодних похождениях, коронации в Кёнигсберге и предложении снова объединить Пруссию с Бранденбургом (только уже в рамках огромной империи), «Цитен из кустов» просто приехал во дворец Сан-Суси и предъявил Фридриху Вильгельму Второму ультиматум. Пригрозив тому, в случае отказа, вызвать его на дуэль и убить. Слова гусара никогда не расходились с делом, физической форме семидесяти трехлетнего генерала могли позавидовать многие, а ни один прусский солдат и пальцем бы не шевельнул, чтобы вмешаться в процесс. Поэтому бывший курфюрст принял единственно верное в такой ситуации решение – подписал отречение в мою пользу и отвалил в сторону. Здесь, как говорится, не до жиру, быть бы живу.

В ответ я направил в Берлин указы о своем вступлении в права курфюрста Бранденбурга, назначении Луизы Ульрики своим наместником в курфюршестве и полномочным представителем в рейхстаге Священной Римской империи германской нации, присвоении Гансу Иоахиму фон Цитену чина генерал-фельдмаршала и выделении солидного бюджета на срочное доукомплектование действующих и формирование дополнительных полков бранденбургской армии. А в личном письме фон Цитену, наряду с благодарностью за содеянное и поздравлением с заслуженной наградой, намекнул, что с началом лета собираюсь немного пощипать австрийцев и у него есть возможность вспомнить молодость, только уже в роли командующего. Я, конечно, не настаивал, однако не сомневался, что старый вояка купится на такую замануху и примет моё предложение. Ну и, в качестве довеска, сбагрил в Берлин сестру императора Иосифа с мужем, отправив вместе с ними инструкцию по их дальнейшему применению.

Решив, практически не прилагая усилий, одну проблему, я продолжил готовиться к командировке в Северную Пальмиру, параллельно поджидая таинственного гостя из Любека. Который оказался в Кёнигсберге уже в середине марта, уложившись в предельно сжатые сроки.

***

– Спешу выразить вам своё искреннее восхищение Ваше Величество, – с места в карьер бросился рассыпаться в комплиментах гость, – я ваш давний и преданный поклонник!

Джерард Голдстейн (так он представился) оказался высоким, стройным и жилистым мужчиной неопределенного возраста. Таких людей с одинаковым успехом считают и сорока пятилетними и разменявшими седьмой десяток. Тщательно ухоженное, слегка морщинистое, с резко очерченными скулами лицо, солидный, чуть ястребиный нос, длинные тёмные и немного волнистые волосы, зачесанные назад, благородная седина на висках и уверенные движения. Одет он был, насколько я в курсе, дорого и по последней парижской моде, да и вообще выглядел и вел себя, словно завсегдатай балов и модных салонов. Однако его взгляд, который искусно скрывался за налетом благообразности, говорил о другом и меня не оставляло ощущение, что он также комфортно будет чувствовать себя в забрызганном кровью фартуке возле пыточного стола, деловито лишая привязанного к нему клиента какой-либо части тела.

– Удивительно, – сделал я морду тяпкой, – что же послужило этому причиной? Неужели скучная жизнь при дворе императора Скандинавии удостоилась обсуждения в модных парижских салонах?

– Только ваши свершения Ваше Величество, – не отреагировал он на упоминание модных салонов и придворной жизни, которой по факту не существует, – лично я оказался поражён вашими блестящими действиями в Дании и Норвегии. Так легко и непринуждённо закончить многовековую историю противостояния гордых викингов друг с другом. Браво Ваше Величество!

– Благодарю за столь лестную оценку, – сдержанно улыбнулся я и продолжил изображать непонимание ситуации, – что же подвигло вас именно сейчас искать встречи со мной? В Стокгольме или Сконе попасть ко мне на аудиенцию было гораздо проще, чем сейчас искать по всей Европе!

– Безусловно Ваше Величество, лично у меня сомнений в необходимости встречи не было с самого начала вашего блестящего восхождения. Но организация к которой я изволю принадлежать, прошу не принять мои слова за дерзость, приняла решение, так сказать, понаблюдать за развитием ситуации, что, с учетом затрат времени на переписку, вылилось в достаточно длительный срок! – тщательно проговаривая слова, ответил он.

Посланец говорил нарочито медленно, пытаясь изобразить легкое смущение, но я уже достаточно насмотрелся за свою императорскую жизнь на различных докладчиков, чтобы отличить реальность от притворства. Однако следовало признать, играл он весьма неплохо, хотя это и не очень вязалось с его первоначальным образом.

– Хорошо, к этому вопросу мы ещё вернемся, – устроился я поудобней в кресле, показав своим видом готовность выслушать увлекательный

– Вы необычайно наблюдательны Ваше Величество и слишком добры ко мне, – расплылся он в улыбке, обнажив хорошие, ровные зубы, – я действительно недавно вернулся из Нового Света и уже достаточно долго живу там, хотя и не являюсь его уроженцем. А вообще я потомок иудеев-сефардов, приплывших в Ирландию из Португалии три сотни лет назад. Ирландцы истовые католики, поэтому никогда особо не жаловали моих соплеменников, в отличии от англичан, отсюда и довольно небольшая численность общины, о которой мало кому известно за пределами Ирландии. Однако мои предки смогли стать своими в Корке, что на юге острова, поэтому я настолько же иудей, насколько и ирландец – вот и все мои тайны. Сейчас у меня своё дело по торговле чаем в Бостоне, хотя начинать пришлось простым почтовым служащим в Пенсильвании!

– В таком случае ваша ирландская половина должна делать вас яростным противником английской короны, при том, что в Лондоне, по словам барона Грюнберга, позиции соплеменников второй вашей половины весьма сильны, а монополия на чай у Ост-Индской компании. Сложный выбор! – покачал я головой, сделав участливое выражение лица, – А что сейчас происходит в Новом Свете? До меня доходят сведения, что в последнее время там неспокойно. Местные жители конфликтуют с колониальными властями, а британский парламент не собирается идти на уступки. По моему, такая политика может привести к разрастанию конфликта. Как вы считаете?

– Совершенно с вами согласен Ваше Величество. Позволю ещё раз выразить вам своё восхищение вашей проницательностью. Майер Ротшильд много писал об этом и теперь я удостоен чести…

– Кстати, – перебил я его, – ходят слухи, что господин Ротшильд обладает некими особыми способностями, позволяющими ему неведомым образом ощущать мысли людей, когда они думают о деньгах. Я думаю, что всё это вздор и чепуха, а вы слышали что-нибудь об этом?

Вопрос был из серии «вы перестали пить по утрам коньяк?». Что не ответь, всё плохо. Такой заход, вкупе с бесцеремонным затыканием рта собеседнику, не привыкшему (судя по его виду и биографии) к такому обращению, должен стать лакмусовой бумажкой. Ведь любая ответная реакция будет показательной.

– Думаю, что перед нами пример обычной человеческой зависти Ваше Величество, – попытался выкрутился он после секундной заминки, сохранив при этом прежнюю невозмутимость, – Майер, несмотря на свою молодость, весьма успешен в финансовых операциях, а какому-нибудь недотепе проще выдумать небылицу про конкурента, чем признать свою несостоятельность на его фоне!

– Совершенно согласен с таким выводом, – покачал я головой и резко поменял направление разговора, – так о чём вы уполномочены со мной поговорить?

– Наша организация выражает вам свою искреннюю признательность за заботу о наших соплеменниках в Любеке и уполномочила меня, в подтверждение наших добрых намерений, проинформировать вас о некоторых событиях, наступление которых в ближайшем будущем весьма вероятно! – разразился витиеватой тирадой Голдстейн, также непринужденно сменивший тему беседы.

– Подтверждение? – удивленно взглянул я на него, – Интересная формулировка, я всегда думал, что подтвердить возможно лишь то, что уже имело место быть, например, ранее высказанную мысль. С вашей же организацией я имею дело впервые, поэтому прежде чем подтверждать добрые намерения, их необходимо хотя бы обозначить. Или вы считаете по другому?

– Конечно Ваше Величество, вы несомненно правы! – кивнул он, продолжая держать покерфейс, – Говоря о подтверждении, мы исходили из уверенности в том, что барон Грюнберг проинформировал вас о происхождении предоставляемых сведений, которые попадают к нему от источников организации!

– Не забывайтесь, – резко одёрнул его я, добавив в голос стали, – барон Грюнберг мой подданный, оказывающий мне услуги на взаимовыгодных условиях, а где он берёт сведения меня абсолютно не интересует. Может быть у вас, может на Марсельском рынке по сходной цене. Это его забота, за их достоверность он отвечает головой. Пока своей, но я готов рассмотреть возможность замены, ваша вполне подойдёт по размеру! – принялся я буравить его взглядом.

В этот раз, мне всё же удалось вывести Голдстейна из равновесия, однако ненадолго. Промелькнувшая на его лице смесь гримас непонимания, недовольства и гнева, исчезла, как утренний туман под напором яркого солнца, и передо мной опять предстал непоколебимый, как скала, ирландоевреец или наоборот.

Через мгновение, я как ни в чем не бывало широко улыбнулся и захохотал в полный голос, ткнув в его сторону указательным пальцем:

– Мне нравится, как вы держитесь Джерард, мы определенно с вами поладим, вы мне симпатичны. Давайте, выкладывайте, что там у вас, не терпится узнать о чём хотела проинформировать меня ваша таинственная организация!

– Кхм, кхм, да Ваше Величество, – привел гость в порядок свой голос, – мы обладаем сведениями, что этим летом армия персидского шаха, воспользовавшись устранением своего главного противника – Османской империи, собирается вторгнуться в азербайджанские ханства и даже возможно в Картли-Кахетию, а новый султан Египта Муххамад-бей Абу аль-Дахаб примеряется к титулу халифа и готовится захватить Палестину и Сирию!

– Как интересно, – покачал я головой, сделав задумчивый вид, – и главное, весьма похоже на правду. Я бы на месте этих правителей поступил именно так. В России смута, значит им будет пока не до Кавказа, а что до Палестины, то, как говорят русские, – свято место, пусто не бывает. Хорошо Джерард, ваши сведения заслуживают внимания, излагайте свои печали!

– Благодарю Ваше Величество, – удовлетворённо кивнул Голдстейн, – в Новом Свете в этом году ожидаются не менее интересные события, способные, по нашему мнению, в перспективе кардинально изменить расклад сил в мире. Конечно, сейчас несколько преждевременно говорить о конкретных условиях сотрудничества, но нас полностью удовлетворит ваше согласие на начало диалога по этому вопросу и именно с нашей организацией. При этом, сам факт начала событий гарантированно приведет к сосредоточению усилий британцев на американском континенте и отвлечет их от прочих направлений, например Архангельска! – ещё раз показал он свою информированность, пытаясь оставить последнее слово за собой.

– Я бы сказал, что это намного более интересные события чем Палестина, которые несомненно заслуживают пристального внимания. Будем считать, что ваша организация получила моё согласие на начало диалога. А даже намёк на такие договоренности даёт вашей организации шанс выйти на ведущие роли в указанных событиях и, в перспективе, преимущество при окончательном разделе добычи. Постарайтесь не забыть об этом, когда приметесь делить пирог! – плотоядно улыбнувшись, вернул я мяч на его сторону и сразу подвел итог разговора, – Я удовлетворен беседой и рассчитываю, что это

– С вашего позволения Ваше Величество, я немного слежу за модой и хочу заметить, что у вашего платья весьма необычный фасон, такое не носят ни в Париже, ни в Новом Свете. Будьте так любезны развеять тайну его происхождения, если это возможно. Я бы тоже не отказался от подобного экземпляра!

Честно говоря, вопрос про одежду застал меня врасплох. Френч и галифе давно стали в моих старых владениях вполне обычными предметами гардероба среди государственных служащих, поэтому я и думать забыл об истории их происхождения. И хотя тема была, на первый взгляд, вполне безобидной, раскрывать свою подноготную, даже частично, перед этим хлыщом я не собирался.

– Необычный? Возможно, – сделал я удивленное лицо и принялся на ходу выдумывать историю появления своего гардероба, – я ношу такой фасон уже достаточно давно, чтобы он стал обыденностью для меня. Его придумал один ваш соплеменник, портной из Крыма. Ногайцы, с которыми нам приходилось рубиться в Диком поле, и запорожские казаки обычно носят широкие штаны и халат, очень удобные для длительных поездок верхом. Вот я и решил обзавестись похожей одеждой. Рассказал портному в Бахчисарае, кажется его звали Ицхак, о своих пожеланиях и получилось то, что получилось. Рекомендую, весьма удобно. Что же касается следования парижской моде, то меня это совершенно не интересует – я солдат и не собираюсь менять своих предпочтений!

– Благодарю Ваше Величество за столь подробный рассказ, но к сожалению мне он никак не поможет обзавестись подобным экземпляром, – развел он руками с разочарованием на лице, – ведь Крым, насколько я помню, достаточно далеко отсюда!

– Ну это как раз сущая мелочь, – махнул я рукой, – мы с вами Джерард схожего телосложения, поэтому вы получите такой комплект из моего личного гардероба!

***

Королевский замок на то и средневековое сооружение, чтобы предоставлять своему хозяину широкие возможности по тайному подслушиванию и подглядыванию за своими гостями. Вот мы и воспользовались наследием тевтонов, проведя разговор с посланцем в небольшом мрачноватом зале с доспехами и оружием на стойках по периметру, оборудованном потайной комнатой с глазком в гобелене на стене. Правда, для того, чтобы обеспечить Доброму приемлемые условия для наблюдения, пришлось приказать уставить зал канделябрами по самое не могу и потрудиться над правильным освещением.

Добрый появился в зале минут через десять после ухода Голдстейна и молча уселся вместо него в кресло.

– Ну что? – прервал я затянувшуюся паузу.

– Не, работа шпиона точно не для меня! – махнул он рукой с недовольным видом.

– Я вообще-то спрашивал не об этом!

– Так и я не об этом, – развёл он руками, – я говорю, что из него почтовый служащий, как из Промокашки скрипач. Ты глаза его видел?

– Нда, – покачал я головой, – глаза говорят сами за себя, но меня смущают совсем не они. Убийц и садистов везде хватает, а вот по его манере держаться и способностям к управлению эмоциями возникают вопросы. Потомственный английский лорд или испанский гранд считает своего короля всего лишь первым среди равных и впитывает умение держаться с достоинством в присутствии монарха с молоком матери. У немцев или в России немного другая традиция почитания монарха, но всё равно, навык общения с государем и контроля над эмоциями непременный атрибут каждого уважающего себя знатного кренделя, приближенного к трону. Однако здесь у нас совершенно другой случай. По себе помню, как сложно разговаривать с императрицей, которой теоретически может взбрести в голову любая дичь, могущая тут же воплотиться в реальность, а для ирландского еврея, который, судя по его словам, родился совсем не с золотой ложкой во рту, такое общение оказывается совсем не проблема. Можно, конечно, посчитать, что подобная раскованность является следствием его жизни за океаном, но это слишком простое объяснение. Здесь должен быть какой-то подвох!

– Я же предлагал его сразу в подвал определить, – укоризненно посмотрел он на меня, – сейчас бы уже обсуждали не наличие подвоха, а его содержание!

– А смысл? – хмыкнул я в ответ, – Ну выяснится, что он, например, не ирландский еврей, а внебрачный сын герцога Мальборо, нам от этого ни жарко, ни холодно. Непосредственной угрозы от него я не вижу, а информацию в клювике он принёс. По Палестине полное совпадение, значит и по Кавказу, скорее всего, всё будет в цвет, да и по штатам время начало заварухи совпадает с прошлым миром. Думаю, что в данный момент портить отношения с ситуативными союзниками нецелесообразно, а дальше будем посмотреть – война маневр подскажет!

– Как скажешь, – пожал он плечами, – только я всё-таки пробил бы его подноготную. Он же сам сказал, что евреев в Ирландии мало, город и фамилию мы знаем, описание составим, поэтому здесь я трудностей не вижу!

– Ну так дерзай, ты же у меня начальником службы безопасности трудишься, вот и поставь задачу своему заместителю. Пускай немного булками пошевелит, пока мы тут кровь мешками проливаем!

***

Больше причин задерживаться в Кёнигсберге у нас не было, а дел впереди было невпроворот. Поэтому через пару дней я попрощался со своей очередной резиденцией и новоиспеченным наместником в королевстве Пруссия бароном Теодором фон Гиппелем, и провернул операцию «В дальний путь» (главное, чтобы не в последний).

Под рукоплескание жителей города, полностью заполонивших улицы города, мой пышный кортеж в сопровождении десятка личной охраны и пары сотен драгун выехал через северные ворота и направился в сторону Курляндии, значившейся следующим остановочным пунктом в вояже беспокойного императора. Покинув город, через десяток километров колонна разделилась – дюжина всадников, в числе которых находился и я, повернула в сторону моря, а кортеж под командой драгунского подполковника продолжил своё шумное движение в Митаву.

Добрый со спецназом загрузился на корабли заблаговременно. Поэтому, как только мы оказались в порту и поднялись на борт одного из фрегатов, эскадра без промедления подняла паруса и покинула Пиллау. Нас ожидала штормовая мартовская Балтика и не только!

Интерлюдия «Троянский конь под маринадом» или «Как не откинуть копыта?»

В это же самое время, 15 марта 1774 года

Набережная реки Мойки, Санкт-Петербург

– Алексей Михайлович…, – удивленно уставился Разумовский на графа Орлова, вошедшего в сопровождении двух дюжих преображенцев в его кабинет на втором этаже роскошного трехэтажного дворца, – ты как здесь…?

– А ты чего это Кирилл Михайлович лицом померкнул, – по хозяйски прошёл Орлов вглубь кабинета и беспардонно уселся на угол рабочего стола, – никак гостям не рад, али ждал кого другого?

– Так…, вот…, – бумажный

– Почта говоришь. Даа, без почты нынче никуда, – понимающе покачал головой Орлов, – услыхал я, что ты письмишко из Курляндии ожидаешь, а курьеру твоёму худо вдруг стало по дороге, – зловеще ухмыльнулся он и достал из-за обшлага на рукаве мундира конверт, – вот я и подумал, пособить надобно старому другу Кириллу Михайловичу. Твоё?

– Тут какая-то ошибка, – отодвинул Разумовский в сторону письмо, брошенное Орловым на стол, и попытался возразить, немного приведя дыхание в порядок, – мне в Курляндии вести переписки не с кем, да здесь и не указано, что сие мне писано! – показал он ножом для бумаг на конверт.

– Неужто, – сделав удивленное выражение лица, Орлов взял обратно со стола письмо, – ты ж погляди и правда адресата не имеется, Никаноров!

– Я Ваше сиятельство! – гаркнул один из преображенцев, держащий под мышкой папку для бумаг.

– Ты что ж каналья, совсем ослеп. Мы к его сиятельству с подозрениями нагрянули, а ежели сия крамола совсем другому человеку писана? Получается мы на Кирилла Михайловича напраслину возвели? – продолжил Орлов откровенно валять дурака, – Отвечай!

– Никак нет Ваше сиятельство, ошибки быть не могёт, дознание проведено согласно уложению, – сделал подручный Орлова несколько шагов вперед и раскрыл папку, – имеется собственноручно писанное признание поручика Измайловского полка Твердохлебова о том, что исполняя поручение его сиятельства графа Разумовского, он в декабре и феврале доставил в Митаву два письма, адресованных его величеству императору Скандинавии и получил от тамошних фельдъегерей пару ответных писем для его сиятельства. Второе письмо вы сей момент и изволите держать в руках Ваше сиятельство!

– Годится, – одобрительно кивнул Орлов, – что-то ещё?

– Так точно Ваше сиятельство, – снова гаркнул преображенец, – также имеется список второго письма его сиятельства графа Разумовского, негласно сделанный коллежским регистратором Тайной экспедиции Закудлаевым на постоялом дворе в Пскове, покуда поручик Твердохлебов почивал, выкушав за казенный кошт штоф хлебного вина, – доложился он и со смехом добавил, – размягчилси Твердохлебов на дармовщинку до состояния мякиша Ваше сиятельство!

– Ну вот, всё и прояснилось, – посмотрел с улыбкой Орлов на Разумовского, – оказывается промашки нет, а заговор супротив государя императора имеется. Никаноров, бумаги оставь и ступай, завершай тут в особняке дознание, как положено, – крутнул он пальцем по воздуху, – а мы покуда побеседуем с его сиятельством по душам, ежели он не возражает!

– Будет исполнено Ваше сиятельство! – кивнул Никаноров, положил папку на стол и, чётко повернувшись кругом, вышел из кабинета вслед за напарником, прикрыв за собой высокие двухстворчатые двери.

К этому моменту от считавшего себя непотопляемым, вальяжного, гладкого и розовощекого царедворца не осталось и следа. Даже любимый атласный халат стал велик Разумовскому размером, будто из человека выпустили часть воздуха, как из проколотого мячика. По его сморщившемуся и пришедшему в соответствие с биологическим возрастом лицу катились крупные капли пота, а правая рука изредка подрагивала.

Орлов одним пальцем, медленно раскрыл папку и четким движением сдвинул бумаги в сторону, как колоду карт. Увидев нужную, он подцепил её ногтем, вытащил из стопки и показал Разумовскому.

– Это высочайший Указ об исключении тебя из членов Верховного тайного совета и заключении в Петропавловскую крепость. Что будет далее не мне тебе обсказывать. Допрос огнём и железом, признание, эшафот, гражданская казнь (ломание шпаги над головой дворянина с лишением достоинства, всех прав и состояния)и чик… – показал Орлов большим пальцем движение, имитирующее лишение головы, и широко улыбнулся, – а ежели ты надеешься на измайловцев, то напрасно, – достал он ещё одну бумагу из папки, – вот высочайшее повеление об отправке твоей надёжи на трехмесячные маневры под Выборг. Таковое же доставлено вчера к полуночи в полк и покуда мы тут беседуем, они уже покидают казармы!

Выдержав театральную паузу и видя, что Разумовский пока никак не реагирует, Орлов вскинул указательный палец вверх, изобразив человека, вспомнившего очень важную вещь, и воскликнул:

– А…, едва не запамятовал. За Софьей Апраксиной в Петровско-Разумовское конвой также выслан, имеются у меня подозрения о её участии в заговоре. Думаю, что Никаноров в скорости получит потребные показания от твоей дворни…

– Не губи… – Разумовский упал на колени, обхватил сапог Орлова, прижавшись щекой к голенищу, и запричитал, прорвав плотину молчания, – все скажу, все сделаю, отзови конвой, не тронь Софьюшку, сам же ведаешь, что нет вины на ней!

После смерти в позапрошлом году графини Разумовской полновластной хозяйкой обширной империи стареющего фельдмаршала неожиданно сделалась его племянница – Софья Апраксина. Красивая и умная, властолюбивая и алчная, она вертела своим ставшим с возрастом сентиментальным дядюшкой, как ей вздумается. Её положение в доме Разумовского, хоть и прикрываемое близким родством, оказалось весьма двусмысленным и привело к отдалению от него детей, с которыми Апраксина была в откровенно враждебных отношениях. Что, в свою очередь, ещё сильнее привязало нуждающегося в моральной поддержке Разумовского к своему злому ангелу и упрочило позиции Апраксиной при нём. Естественно, подобное положение вещей тайной не являлось, поэтому Орлов безошибочно знал куда надавить для получения необходимого результата.

***

Организатор и движущая сила двух удачных дворцовых переворотов, граф Алексей Михайлович Орлов считал борьбу с возможными последователями своей основной задачей после прихода к власти в империи, поскольку не сомневался, что заговор обязательно будет. А ещё он совершенно справедливо полагал, что узнает о заговоре заблаговременно. Ведь после получения доступа к архивам Тайной экспедиции, он увидел насколько близки они были в своё время к провалу. Точнее, никакой тайной для императрицы Екатерины действия заговорщиков не являлись и только по случайному стечению обстоятельств они в итоге оказались в Зимнем дворце, а не в подвалах Петропавловской крепости. Да и заговор против Петра Третьего был благополучно раскрыт на этапе подготовки и только нерешительность императора и, наоборот, уверенные и даже немного бесшабашные действия заговорщиков дали нужный результат.

В итоге, всё произошло именно так, как Орлов и предполагал. Зная по себе, что опасаться необходимо в первую очередь людей из ближнего круга, и получив контроль над ресурсами Тайной экспедиции, он незамедлительно организовал негласный надзор за членами Верховного тайного совета и их приближенными. Что в итоге и дало нужный результат, который открывал перед Орловым просто головокружительные перспективы. Ведь в случае успеха, он мог не только кардинально изменить расклады в пока неудачно складывающейся борьбе с непокорными регионами, но

В своем письме императору Ивану Разумовский обещал обеспечить доставку оружия в Зимний дворец под видом провианта для императорского стола и поддержку Измайловского полка после захвата власти, а всё остальное оставалось заботой Ивана. Император ответил согласием на такое разделение труда и сообщил, чтобы Разумовский не мешкая приступал к делу, но о своих планах не распространялся, написав лишь о том, что всё произойдёт в ближайшее время. Не густо, но, в принципе, умному человеку достаточно для того, чтобы суметь выявить и локализовать угрозу. Орлов дураком не был, поэтому когда через неделю в канцелярию императора Алексея пришло прошение о приеме посольства из Курляндии, планы противника стали для него абсолютно прозрачны.

Прошение было тут же одобрено, а Орлову предстояло просто дождаться появления в столице курляндского посольства и захлопнуть крышку мышеловки. Ну и ещё страстно желать прибытия в его составе самого императора Ивана. Ведь с учетом того, что знал о нем Алексей Орлов, такое развитие событий не являлось чем-то невероятным.

Глава 4

22 марта 1774 года

Королевский дворец, Стокгольм

Утро было восхитительным. Сквозь легкую пелену шторы в спальню пробивались первые лучи весеннего солнца, а я лежал в своей кровати и обнимал любимую женщину, тихонько посапывающую у меня на груди после бурной ночи.

Преодолев в этом мире не одну тысячу километров дорог верхом, я на своей …опе прочувствовал, почему именно морские народы обеспечили стабильную работу торгового пути из Европы в Индию и в целом Юго-Восточную Азию. Ведь даже в двадцать первом веке человечество не смогло объединить всю Евразию стальными и асфальтовыми магистралями (конечно, больше по политическим причинам), а в Дарьенском пробеле на границе Панамы и Колумбии нет даже обычной грунтовой дороги, позволяющей проехать на автомобиле между Северной и Южной Америками. Поэтому я тоже стал горячим поклонником перемещения с использованием плавсредств, которые, кроме совершенно недостижимых для конкурентов скорости, удобства и относительного комфорта, давали ещё одну очень важную в определенных обстоятельствах опцию – скрытность и внезапность. Дороги всегда можно взять под контроль, но корабль… Вышел из порта и всё, ищи ветра в море, а найти место для высадки на берег (без тяжелой техники) проблемы не составит. Конечно, у всего есть свои ограничения и недостатки, но для проведения диверсии корабли подходили идеально, а ещё позволяли нам с Добрым заскочить на денёк домой.

***

– Доброе ууутро! – потянулась приоткрывшая глаза София, от чего её грудь соблазнительно натянула невесомую полупрозрачную ткань ночной рубашки.

– Добрее не бывает! – ответил я и крепче прижал к себе супругу, слившись с ней в долгом поцелуе.

– Когда в море? – сразу поинтересовалась она, избавившись во время поцелуя от остатков сна.

– Завтра утром! – с сожалением вздохнул я.

Услышав ответ, София прижалась ко мне и тоже тяжело вздохнула, но кукситься не стала (кажется она вообще этого не умела), а через мгновение деловито уселась на кровати по-турецки и переключилась в режим государственного деятеля:

– Я знаю, кто должен стать представителем Великого магистра Ордена Святого Иоанна крестителяв Совете имперских князей Рейхстага!

Увидев мой вопросительный взгляд, она не стала тянуть кота за причиндалы и выдала продолжение:

– Я!

– А…! – не успел я открыть рот, как на меня быстренько высыпали остальные подробности неожиданного предложения, которое больше походило на ультиматум.

– Я уже всё обдумала! Берлин теперь наши владения, жить мы будем у матушки во дворце, она будет очень рада внукам, а втроём нам будет легче создать серьезную коалицию в рейхстаге и отстоять наши интересы!

Для того чтобы оценить целесообразность такого подхода к решению вопроса, много времени не требовалось. Она была абсолютно права, лучшего кандидата на эту роль сложно было даже придумать. Конечно, с точки зрения безопасности семьи Стокгольм был вне конкуренции, но и Берлин не самое худшее место, поэтому отговаривать её я не собирался, хотя несколько вопросов у меня всё же возникло:

– В целом, предложение дельное, только у меня с арифметикой в школе туговато было, напомнишь сколько будет один плюс один!

– Даа мой император, у тебя не только с арифметикой, у тебя и с памятью туговато, – засмеялась она и легонько постучала указательным пальцем мне по лбу, – ты забыл про мою замечательную тётушку Анну Амалию, ведь аббатисса Кведлинбургского аббатства является княгиней Священной Римской империи и также, как и Великий магистр, имеет голос в курии духовных князей Совета имперских князей, а меня вообще то готовили ей на смену, поэтому я прекрасно знакома с работой рейхстага!

– Первый вопрос снимается! – поднял я руки вверх, – А что с местом заседания? Это насколько я знаю точно не Берлин!

– Ты прав, рейхстаг заседает в Регенсбурге в Баварии и с 1663 года является постоянным, но постоянно работают только комиссии и комитеты по подготовке законопроектов. Поэтому мы с матушкой будет там появляться не часто, а большую часть времени проводить в Берлине. Ты согласен?! – полувопросительно-полуутвердительно сказала она и сразу добавила, пригрозив пальцем, – И только попробуй мне отказать!

Отказывать любимой я и не собирался, а просто поймал её за руку и притянул к себе, вернув от дел государственных к супружеским.

***

Сутки, за которые нам пришлось постараться успеть очень многое (побыть с жёнами и детьми, пообедать вместе двумя большими, дружными семьями и решить кучу различных вопросов), пролетели мгновенно и следующим утром император и начальник его службы безопасности в широкополых шляпах и длинных плащах тайком вышли из дворца через черный ход и под прикрытием утреннего тумана вернулись на фрегат, неприметно стоявший у самой дальней пристани Стокгольмского порта. Кому расскажешь, не поверят. А лучше всего анекдотичность ситуации выразил Добрый, сплюнув за борт и пробурчав с притворным недовольством – «дожили, пол Европы нагнули, а к законным жёнам в «самоход» приходится ходить («самоволка», самовольная отлучка из расположения воинской части)».

Ну ничего, мы люди не гордые, нас такими вещами не испугать. Главное, чтобы дело не пострадало, своё мы после наверстаем, а вот с делом как-раз всё обстояло совсем непросто. С одной стороны, я имел все основания считать, что рабочий план проникновения в город у нас есть и мы уже приступили к его выполнению. Но с другой, финальная глава плана, ввиду нахождения Петербурга в «тумане войны», сейчас пока ограничивалась одной фразой – пришёл, увидел, победил. Поэтому, удачное завершение операции во многом зависело от Шешковского и его людей, которые должны по прибытии обеспечить меня первичной информацией, которая (я надеюсь) и позволит сверстать тот

***

Выйдя в море, мы направились на восток, в направлении Финского залива, однако по пути нам предстояла ещё одна, буквально пятиминутная, остановка – в Гельсингфорсе. Там нас поджидала эскадра Седерстрёма со спецназом и ротой финских егерей из полка «Саволакс», на которых возлагалась задача проводников. На рейде финской столицы мы оперативно сменили свой фрегат на двадцати пяти метровую шняву (универсальное транспортно-боевое судно) и диверсионный флот из полутора десятков таких судёнышек, обычных обитателей для этих вод, двинулся под прикрытием знаменитых финских шхер в направлении Выборга.

Бъеркский архипелаг или Березовые острова, находящиеся в тридцати милях к северо-западу от Кронштадта и прикрывающие с юга вход в Выборгский залив, встретили нас второго апреля густым, хоть ложкой черпай, туманом, от чего душа диверсанта пела и плясала. Лучшей погоды для прибытия на территорию условно контролируемую условным противником было не придумать. Почему условно? Да потому, что фактическое присутствие Российской империи на Березовых островах, перешедших под её юрисдикцию по результатам Северной войны, ограничивалось погранично-таможенным постом из четырех человек на северной оконечности острова Большой Березовый, а всё население архипелага состояло из жителей десятка крошечных финских рыбачьих поселков.

Высадка, сбор, организация временного лагеря и скрытная переправа на рыбачьих лодках на материк, заняли у нас ещё двое с половиной суток и к исходу четвертого апреля последняя диверсионно-разведывательная группа растворилась, как приведение, в прибрежном лесу. Карельский перешеек и в двадцатом то веке представлял из себя довольно труднопроходимое место, а уж про день сегодняшний можно и не говорить. На север от Петербурга шла всего одна более-менее нормальная дорога – на Выборг, а основной транспортной артерией служили воды или лёд Финского залива. Хотя в общем-то и ехать в том направлении было совершенно некуда и незачем. Основная жизнь кипела здесь в прибрежной полосе, а остальная территория Финляндии и Карелии представляла из себя нетронутый, заповедный уголок природы. На этом обстоятельстве и строился мой план проникновения в город – ведь для диверсанта, чем хуже, тем лучше.

Интерлюдия «Кронштадт почти не виден»

Действия русского флота в войне против турок на Средиземноморском театре военных действий оказались блестящими. Чесма и Наварин дополнили громкие победы Румянцева и взятие Крыма, и предопределили столь быстрое окончание войны. Однако, для корабельного состава, результаты архипелагской экспедиции оказались удручающими. Два перехода через Атлантику, около трех лет в чужих водах без серьезного ремонта и докования, боевые повреждения, шторма и навигационные аварии сильно сократили боевой состава Балтийской эскадры. Флот лишился пяти из двадцати линейных кораблей и почти трети фрегатов, а небольшие корабли, закупленные на месте и неспособные совершить межтеатровый переход, пришлось просто оставить на островах в Эгейском море. Да и состояние вернувшихся домой кораблей было, если мягко выразиться, совсем не впечатляющим и требовало вложения огромных средств для приведения в норму. Поэтому, вид у флота-победителя при возвращении на базу оказался совсем не победный.

Но и базе было особо нечем похвастаться. Полувековое строительство и развитие военно-морской базы на острове Котлин, начатое при Петре Первом, оказалось в один миг перечеркнуто мощнейшим пожаром 1765 года, практически уничтожившим весь старый, деревянный, петровский Кронштадт. Фактически, всё нужно было начинать с самого начала.

Естественно, останься в живых императрица Екатерина Вторая, база и город оказались бы несомненно восстановлены. Императрица даже утвердила соответствующий план, предусматривающий новое, масштабное, причем преимущественно каменное, строительство, включающее и перенос на остров адмиралтейства. Однако началась война и дорогостоящее предприятие пришлось отложить до лучших времен.

Ну а смерть императрицы и смута вообще поставили крест на реализации её планов, ведь у Верховного тайного совета не было ни средств, ни времени, ни особого желания заниматься флотскими делами. Как говорится –не до жиру, быть бы живу.

Глава 5

– Ваш… – попытался было воскликнуть Шешковский, подойдя к занятому мной столу.

– Садись! – негромко прорычал я, показав кивком головы на свободный табурет напротив, и улыбнувшись добавил, – Здрав будь Семен Иванович!

Вспомнив наконец про мой инструктаж, Шешковский немного расслабился и аккуратно ответил, усаживаясь за стол:

– И тебе здравствовать Иван Николаевич!

Местом для встреч с Шешковским и сбора старших групп я определил кабак на Сенной площади, у которого мы в свое время брали с Гномом подручного братьев Орловых лжедатчанина Нильсена. Место было не лучше и не хуже других, меня же устраивало по одной простой причине – здесь я бывал лично и знал все ходы и выходы в округе. Такие кабаки в Петербурге работали до утренних петухов, публику привлекали весьма разношёрстную и являлись для нас идеальным выбором для того, чтобы не оказаться под зорким взглядом «ока государева» – Тайной экспедиции, которая с уголовным элементом практически не работала. Что же касается этого самого элемента, то изображать из себя бывалых уркаганов никто даже и не собирался. Во-первых, без надобности – нам в банду не внедряться, во-вторых, никто особо и не умеет, ну и главное – организованной преступности ещё не существует в природе, а значит единственными хищниками в этом городе были я и мои парни. Поэтому, мы с Добрым работали под купцов средней руки, Шешковский под мелкого чиновника, которого ему даже не требовалось изображать, а остальные парни под, так сказать, работников сферы обслуживания – извозчиков, лавочников и ремесленников, которые являлись неотъемлемым элементом городского пейзажа и совершенно не привлекали внимания окружающих.

Отхлебнув из кружки пива, я в очередной раз просканировал взглядом пространство кабака и поинтересовался:

– Как наши дела?

– Все, как было велено Иван Николаевич, комар носу не подточит, – закивал Шешковский головой и тоже приложился к своему пиву, – господин Коршунов самолично занимался прошением на аудиенцию надобному нам посольству. Сдается мне, что не сегодня – завтра следует ожидать дорогих гостей!

– Добро, – удовлетворённо улыбнулся я, – что с рыбалкой и чем занимается господин Копытов?

– Для рыбалки всё готово, не извольте беспокоиться, вот вся опись, – протянул он мне список зафрахтованных маломерных судов с местами их базирования, – а господин Копытов сказался хворым и с конца марта носу из дому не

***

Следующие несколько дней прошли в ожидании информации о посольстве и корректировке плана на основе информации старших групп, для встречи с которыми я по ходу дела присмотрел неподалёку ещё один кабачок, чтобы сильно не мозолить глаза людям в одном месте. И вот двадцать третьего апреля Семен Иванович сообщил, что посольство приближается к столице, но в город его не пустят, а тормознут в Гатчине, гостеприимно предложив провести там ночевку перед крайним дневным переходом до места назначения. Ведь в этом мире Гатчинское имение, подаренное Екатериной Алексеевной в 1765 году своему (тогда ещё) фавориту Григорию Орлову, так и осталось в семье Орловых и сейчас находилось в полном распоряжении Алексея.

Если Алексей Орлов, подумал я, рассчитывает на моё прибытие в составе посольства или даже просто подозревает об исходящей от него опасности, то такое решение выглядит абсолютно логичным – было посольство, да всё вышло. И можно сделать такие же честнейшие глаза, как у Людвига Аристарховича, задавая его любимый вопрос – «а кто это сделал?» и тут же самому на него ответить – «а я тут не причем, никакого посольства не видел, может заблудилось по дороге?» Не знаю какую там игру затеял Алексей Орлов, но человек он точно амбициозный и перед возможностью использовать меня в своих интересах (ну и между делом отомстить за брата) устоять не сможет. Поэтому, наверняка он займется всеми делами лично и, что самое важное, постарается скрыть (хотя бы на время) свои действия от остальных членов совета, сыграв тем самым, невольно, на нашей стороне.

***

25 апреля 1774 года

– Доброе утро Самуил Карлович! – вошел я вслед за бойцами в кабинет главного командира Кронштадтского порта контр-адмирала Грейга, – Отличный аромат, угостите кофе?

Вскочившего из-за стола хозяина кабинета уже освобождали от имевшегося вооружения, а его выпученные от непонимания ситуации глаза взирали на меня, как на инопланетянина. Поэтому я не стал дожидаться ответа и сам налил себе маленькую чашечку.

Сделав глоток, я похвалил напиток и спросил:

– Шотландского я не знаю, но если вам удобнее на английском, скажите. Знаете меня?

Грейг отрицательно помотал головой и наконец подал голос:

– Мне удобно на русском, вас я не знаю. Чего вам надобно и что с караульными матросами?

– Похвально, – покачал я головой, – забота о своих людях многое говорит о вас контр-адмирал. С ними всё будет в порядке, головы крепкие, как говорится – до свадьбы заживёт, а вот состоятся ли те самые свадьбы и доживут ли они до них, во многом сейчас зависит именно от вас. Ну ладно, достаточно загадок на сегодня. Я император Скандинавии и у меня к вам есть деловое предложение, но для начала прочтите вот эти бумаги!

После этих слов у Грейга, в дополнение к выпученным глазам, ещё и открылся рот, а я, положив на стол материалы разработки заговора Орлова – Панина, забрал свой кофе и прошел к окну его кабинета, выходящему на акваторию Финского залива. За окном уже вовсю вступила в свои права весна. Неутомимые чайки купались в восходящих потоках прогретого ярким солнцем воздуха, рыбаки с азартом ловили корюшку и только стоящие у стенок и ветшающие боевые корабли, давно не принимавшие на бушприт штормовую волну, взирали на всю эту суету с молчаливым спокойствием умудрённых жизнью стариков, понимающих, что их дни на закате.

– Прочли? – повернулся я к собеседнику, – Как вы могли понять, это доклады обер-секретаря Тайной экспедиции Степана Ивановича Шешковского, о котором вы вероятно наслышаны, покойной императрице Екатерине Алексеевне и письмо императора Иосифа Второго также покойному наследнику престола Павлу Петровичу. Думаю, что комментарии здесь излишни. Граф Алексей Орлов преступник и цареубийца, а сей момент он держит под домашним арестом графа Разумовского, тоже члена Верховного тайного совета, собирается арестовать и, возможно, тайно уничтожить моё посольство из Курляндии, и не исключено, что в итоге узурпирует власть!

Аккуратно сложив документы стопочкой на столе, Грейг долго их выравнивал, видимо пытаясь прийти в себя и сформулировать фразу, и наконец спросил:

– Зачем вы всё это мне показали и что вам от угодно от меня Ваше Величество?

– Ничего сложного Самуил Карлович, – присел я на кресло у стола, – я русский офицер. В то время, как вы били турка под Чесмой, мы с князем Потемкиным брали Крым и то, что я стал императором Скандинавии ничего не меняет. Вот вы шотландец на русской службе вдруг узнаёте, что вашей родине грозит опасность, сейчас не важно какая, а у вас есть возможность помешать этому. Что вы будете делать?

Грейг развел руками:

– Ответ очевиден Ваше Величество, постараюсь помочь родине!

– Я собираюсь сделать именно это, помочь своей родине. На престоле бастард, фактическая власть у заговорщиков и цареубийц, империю разорвали на куски, народное ополчение весной начнёт наступление на Казань и Нижний Новгород, а теперь граф Орлов пытается спровоцировать меня на войну, ведь проигнорировать нападение на посольство будет невозможно. Довольно, я хочу прекратить всё это!

– Позвольте один вопрос Ваше Величество! – задумчиво посмотрел он на меня и увидев утвердительный кивок, продолжил, – Соглашусь с вами по поводу положения в империи, но, как вы верно отметили, когда вы с князем Потемкиным брали Крым, я под командой графа Орлова жёг турка под Чесмой. Он тоже русский офицер и зачем же тогда ему пытаться втянуть нас в войну, к которой мы совершенно не готовы? Здесь что-то не сходится!

– Для меня это тоже пока загадка, – пожал я плечами, – как говорится, поймаем – спросим, но факты вещь упрямая. Поэтому если дойдёт до войны, то героизма русских моряков будет совершенно недостаточно, чтобы на этих развалинах, – показал я на стоящие за окном корабли, – противостоять полусотне линейных кораблей адмирала Седерстрёма. Вот и помогите мне не допустить этой бессмысленной бойни!

***

В это же время

Гатчинское имение, сорок километров южнее Санкт-Петербурга

Узнав вчера вечером о прибытии посольства, Алексей Орлов уже в десять часов утра оказался в Гатчине, где его встретил офицер, отвечавший за прием посла.

– Вот ваше сиятельство, – принялся подавать ему посольские документы офицер, – все бумаги в порядке, верительная грамота полномочного посла его величества императора Скандинавии, далее, утвержденное его императорским величеством прошение…

– Тьфу ты болван, – вспылил разгоряченный Орлов, – что ты

– Так точно ваше сиятельство, – рявкнул офицер и принялся исправлять свою оплошность, – всё проверено тщательнейшим образом, тайников не обнаружено. Оружие у охраны посла изъято, восемнадцать пистолетов, шпаги, кинжалы, ничего необычного. Дары пересчитаны и сверены с таможенной описью, всё сходится. Посол и сопровождающие его лица претензий не высказывали, завтрак уже откушали, теперича вас дожидаются!

– Ладно, пошли, – махнул рукой Орлов, – посмотрим на энто посольство!

***

– Я барон фон дер Ховен, полномочный посол его Величества императора Скандинавии, короля Дании, Норвегии, Швеции и Пруссии, великого князя Константинополя, Новороссии и Галиции, герцога Финляндии, Курляндии и Мальты. По какому праву нам не позволяют продолжить путь в столицу? Все бумаги в полном порядке! – резко высказался вместо приветствия курляндец.

Убедившись, что перед ним точно не император Иван, Орлов мило улыбнулся и промолвил примирительным тоном:

– Причин для беспокойства совершенно нет господин посол. Особняк, принадлежавший прежнему послу, пришёл в негодный вид, а управиться в срок не успели, посему будет сподручней задержаться здесь на несколько дней. Всё одно, его императорское величество не сможет принять вас в ближайшее время, ему не здоровится!

Барон задумался на мгновение, а затем, сменив гнев на милость, индифферентно кивнул в знак согласия:

– Как вам будет угодно!

– А…, едва не запамятовал, – применил Орлов свой излюбленный психологический приемчик, – лейб-медику требуется провести осмотр всех членов посольства на предмет наличия хворей, дабы обезопасить здоровье его императорского величества!

– Я распоряжусь, секретарь посольства всё организует, – всё также невозмутимо ответил барон и подпустив в голос сарказма, добавил, – вам бы тоже не мешало показаться лейб-медику, наши эскулапы считают расстройства памяти дурным предзнаменованием!

Орлов к этому времени ещё не принял окончательного решения о судьбе посольства, поэтому сейчас ему ничего другого не оставалось, как пропустить мимо ушей эту шпильку в свой адрес и поблагодарить посла за заботу.

Проверка посольства лейб-медиком тоже ничего не дала. Орлов был наслышан о том, что в окружении императора Ивана находятся весьма физически развитые мужчины, отменные кулачные бойцы и отчаянные воины, поэтому возлагал большие надежды на телесный осмотр. Но в составе посольства оказались сплошь обычные люди, можно сказать курляндские замухрышки, без шрамов, сбитых костяшек и сломанных носов и ушей, которые за версту выдают любителей помахать кулаками. Повторный осмотр карет и прочего имущества, в котором Орлов участвовал лично, также окончился пшиком, ничего предосудительного обнаружить не удалось.

Граф нутром чуял подвох, но долго не мог понять в чем суть, пока вновь не прокрутил в голове разговор с послом. Слишком уж спокойным оказался барон, узнав о задержании посольства в Гатчине на неопределенный срок и необходимости телесного осмотра. Так можно вести себя только в двух случаях – когда ты просто уверен в своей невиновности, либо когда… Страшная догадка вдруг осенила Орлова – император Иван хотел выманить его из столицы и добился своего! Через полчаса, поднимая клубы пыли на уже просохшей к концу апреля дороге, карета Орлова умчалась в сторону столицы.

Глава 6

Видимо у Питера карма такая, связанная с историей его основания и строительства, что без революционных матросов ему никуда. Не обошла сия участь его и в этом мире, для чего даже не понадобились большевики. Моряки, построенные по команде Грейга на площади у старой деревянной Богоявленской церкви, чудом уцелевшей в пожаре девятилетней давности, завелись, что называется «с пол пинка». Я толкнул небольшую речь про былые победы русского флота и их сегодняшнее беспросветное положение, про отмену справедливого Указа «двадцать-двенадцать» и борьбу против своего народа, несогласного с таким решением, про то как нынешняя власть бросила их боевых товарищей в Севастополе (откомандированных с Балтики для создания Черноморского флота) перед лицом угрозы турецкого вторжения и, конечно, про убийство уважаемой на флоте императрицы Екатерины Алексеевны. Этого оказалось более чем достаточно. Но самое главное, что офицеры оказались единодушны со своими подчиненными, а контр-адмирала Грейга на флоте уважали. Поэтому я получил в свое распоряжение не жаждущую крови, неуправляемую банду, а организованное воинское формирование в шесть тысяч штыков, сплоченное единой целью – восстановлением справедливости.

Дальнейшее оставалось делом техники. Контр-адмирал со своими штаб-офицерами приступил к распределению личного состава по командам и выдаче их командирам заранее заготовленных карточек с задачами и схемами движения, и белых нарукавных повязок для взаимного опознавания, а мы не теряя времени отправились обратно к столице. Я все же собирался обойтись без масштабного кровопролития на улицах города, для чего мне требовалось подавить саму возможность возникновения организованного сопротивления – то есть нейтрализовать императора и совет.

***

В два часа пополудни все группы спецназа вышли на исходные позиции к дворцовой площади и я, переодетый в форму морского офицера, в сопровождении двух троек ряженых матросов направился к парадному входу Зимнего дворца. Время разговоров прошло, поэтому дёрнувшегося мне навстречу караульного кавалергарда я сложил хай-киком в живот и добавил по горбу палашом в ножнах, а второго срубил Аршин броском сто граммовой чугунной картечины в лицо. Топтун с Гусом тут же обнажили из чехлов Галилы, вооружив заодно и меня, и проскользнули вперед в парадную, а остальные подхватили под руки бесчувственные тела и двинулись вслед. Я же задержался на мгновение, дабы убедиться в том, что назначенные для работы внутри здания группы бегом приближаются к дверям и тоже шагнул в прохладную тишину Зимнего дворца.

Конечно, со мной в этом мире произошло столько всего невероятного, что я уже давно перестал чему-либо удивляться, но сегодняшнее событие не могло оставить меня равнодушным. Кто бы мог подумать пару лет назад, что мне придется штурмовать Зимний дворец, уже являясь при этом властителем самолично созданной империи. Поэтому, оказавшись в парадной, я остановился на мгновение, посмотрел на колоннаду и широкие лестницы ведущие наверх, вспоминая прошлые визиты сюда, усмехнулся встряхнув головой и пошел вслед за бойцами.

Штурмовые группы катком прошлись по дворцовой охране. Мы, конечно, по возможности работали прикладами и ногами, но рисковать своими бойцами я не собирался и приглушенные хлопки выстрелов периодически растекались эхом по длинным коридорам дворца.

Пользуясь моим знанием внутреннего устройства здания, мы оказались у императорских покоев буквально минут через пять-семь, где нас встретили огнём пистолетов с десяток кавалергардов, организовавших у дверей подобие баррикады.

– Аршин, – крикнул я, прячась за колонной, – давай гранаты, некогда нам здесь перестрелки устраивать!

– Своя, – прозвучала команда Аршина и пара эргэдэшек полетела за баррикаду, разметав через несколько мгновений тела гвардейцев, до

– Чисто, – доложил кто-то их них и мы бросились следом.

Двери в императорские покои оказались не заперты, а сами они пусты, но это только на первый взгляд. Мест, чтобы спрятаться в огромном зале, имелось хоть отбавляй. Поэтому бойцы, быстро распределенные Аршином по секторам, приступили к зачистке, а я интуитивно направился в сторону окон, где, как мне показалось, шевельнулась штора. Но не успел я сделать и десятка шагов, как из-за плотной ткани выскочил вихрастый пацаненок лет двенадцати с небольшим пистолетом в руке. Я контролировал его оружием, но стрелять без крайней необходимости, естественно, не собирался.

– Не подходи! – истошно крикнул он, неумело направляя в мою сторону ствол.

– Не стрелять! – скомандовал я бойцам, поднимая вверх левую руку, и обратился к пацану, – Ты Алексей не балуй, покуда дел не натворил, опусти пистолет и не бойся, никто тебя не тронет, даю слово императора!

– Лжешь! – завизжал он, мотая пистолетом из стороны в сторону, – Я, я император, а с тебя шкуру спустят самозванец!

– Конечно, – решил я подыграть находящемуся на грани срыва малолетке, – ты государь император, значит и бояться тебе в своём собственном дворце нечего, опусти пистолет от греха подальше!

В этот момент его рука, видимо не выдержав напряжения, всё-таки дрогнула и до меня донесся звук удара курка по полке. Уйдя в перекат влево, я увидел вспышку выстрела, а затем Алексей бросил бесполезный пистолет на пол и быстро кинулся к окну. Вскочив на ноги, я бросился вдогонку, но он оказался шустрым малым и ловко вылез в открытую створку на карниз.

– Держись крепче! – только и успел крикнуть я.

Мой взгляд лишь на мгновение нашел сквозь оконное стекло расширившиеся от ужаса глаза мальчика и его силуэт, не проронив ни звука, исчез из поля зрения.

– Твою ж мать! – выругался я в сердцах, добежав до окна и посмотрев вниз. Одного взгляда на фигуру, лежащую изломанной куклой на брусчатке, было достаточно, чтобы понять – медицинская помощь (которой всё равно здесь нет) уже не требуется.

***

В это же время

Набережная реки Мойки, Санкт-Петербург

Граф Орлов добрался до столицы к двум часам пополудни, как раз в то время, когда штурмовые группы спецназа приступили к захвату Зимнего дворца, а первые группы моряков из Кронштадта уже высаживались на Галерной набережной, блокируя здания Сената и Адмиралтейства. Город ещё продолжал жить своей прежней, относительно безмятежной жизнью, но матёрый заговорщик уже ощущал себя не в своей тарелке, интуитивно предчувствуя опасность.

Логика подсказывала ему, что следует не мешкая двигаться к казармам Преображенского полка на Кирочной улице, для чего на въезде в город нужно повернуть направо, на набережную Лиговского канала. Однако, холодный рассудок отступил перед разгорающимся в голове пожаром ярости и карета графа продолжила двигаться прямо, по Царскосельской дороге, выходящей почти в аккурат ко дворцу графа Разумовского. Вдруг в одночасье превратившегося в воображении Алексея Орлова из послушного инструмента его интриг в виновника и олицетворение всего плохого и непонятного, что произошло с ним за последнее время.

Преображенцев у входа в парадную не оказалось, что было дурным предзнаменованием, хотя следов крови или боя тоже не просматривалось. Поэтому Орлов, не привыкший отступать на полпути, уверенным шагом направился по знакомому маршруту в кабинет Разумовского, оставив четверых бойцов в парадной и взяв двоих с собой.

– Кого-то потерял, дурилка картонная? – ответил на невысказанный вопрос вошедшего в кабинет Орлова большой человек, сидящий в кресле хозяина с накинутым на широченные плечи атласным халатом Разумовского.

Не дожидаясь ответа, человек встал с кресла, оставив на нем сползший с плеч халат и Орлов смог получше рассмотреть его. Непонятная черная одежда, перепоясанная столь же загадочными ремнями с карманами, непривычная короткая стрижка и богатырская стать. Орлов привык ощущать себя среди обычных людей Гулливером в стране лилипутов, однако сейчас перед ним стояло точно такой же Гулливер, только постройнее. Но и это оказалось ещё не самой неприятной новостью. Главными неприятностями веяло от его тяжелого, но при этом немного ироничного взгляда. Взгляда матерого волка, видящего в Орлове всего лишь свою очередную жертву. Однако, каким бы опасным не выглядел незнакомец, которым естественно являлся Добрый, такого бойца, как Орлов, этим было не пронять, к тому же он был не один.

– Да я тебя… – наконец произнес Орлов первые слова после появления в кабинете, распаляя в себе боевую ярость, но договорить не успел, сзади раздался шум возни и падающих тел, а ноздри защекотал сладковато-приторный запах свежепролитой крови.

– Не дергайся граф, твои сопровождающие тебе уже не помогут. Встань на колени, сцепи пальцы в замок и положи руки на голову! – спокойно, с ленцой в голосе, скомандовал незнакомец.

Орлов осторожно обернулся и увидел в дверях лишь лужу крови и следы волочения тел. Осознание проигрыша пронзило всё его тело, но сдаваться и уже тем более становиться на колени он не собирался.

– А ты не иначе барон фон Корф, подручный императора Ивана? – взяв себя в руки, спокойно поинтересовался Орлов, разминая кисти рук, – Слыхал я, ты большой умелец кулаками помахать, ну и мы с брательником тоже любили энто дело, первейшими бойцами в столицах значились. По всему видать нынче ваша взяла, а коли так, может уважишь напоследок, выйдешь супротив меня помахаться один-на-один!

– Бойся своих желаний граф, – усмехнулся Добрый в ответ, – они имеют свойство сбываться. Император предвидел такое развитие событий, поэтому даёт тебе шанс. Одолеешь меня, заслужишь быструю смерть без допросов, мучений и тому подобного. По выбору – пуля, кинжал в сердце или можешь предложить что-нибудь на свой вкус. А не сумеешь – не обессудь, тогда ты потеряешь право и на смерть, и на суд, да и вообще все права на свете. Нет, ты не станешь рабом, – предвосхитил он вопрос Орлова, – император не приемлет рабовладения, но результат тебе точно не понравится. Ну и пока мы не приступили, остается третий вариант, с которого всё начиналось – встаёшь на колени и поднимаешь руки, потом Петропавловская крепость, дознание, суд и палач. Выбирай!

Интерлюдия «Тряхнём стариной» или «Кому горящую путёвку на Кипр?»

Весна на Балканах наступает гораздо раньше чем на Балтике, поэтому в то время, когда Викинг со своими бойцами только высаживался на Березовых островах, собираясь совершить марш-бросок до Питера через дебри Карельского перешейка, двадцати тысячная армия сербских партизан князя Прерадовича (она

Венгерская освободительная армия Ференца Тёкели, усиленная добровольцами-отпускниками из армии Стенбока, в это время тоже не сидела сложа руки и занялась тем, для чего её собственно и создавали – освобождать венгерские земли от австрийского владычества. Захватив Дебрецен и сделав его узлом своей обороны (как и советовал Викинг), венгры принялись совершать глубокие рейды по всей Венгерской равнине, уничтожая австрийские обозы и небольшие гарнизоны, и собирая под свои знамена всё больше и больше сторонников. В Вене начинали появляться первые признаки растерянности, местами переходящей в шок, однако на этом проблемы австрийцев отнюдь не заканчивались, а только начинались

***

Генерал-фельдмаршал Ганс Иоахим фон Цитен с радостью принял предложение своего нового монарха вспомнить молодость и немного пощипать австрийцев, однако действовать он собирался исключительно по своему собственному разумению, ничего не поделаешь – горбатого могила исправит. Беспокоиться о прикрытии границ курфюршества с других направлений ему не требовалось, поэтому выметя подчистую все гарнизоны, «Цитен из кустов» смог в кратчайшие сроки собрать двадцать пять тысяч штыков и сабель и не дожидаясь формирования подкреплений в конце апреля перешел границу Силезии.

Прошлогодняя катастрофа армии Лаудона в Валахии и венгерское восстание потребовали от австрийцев усиления группировок войск на юго-востоке, что и было произведено за счет других направлений, в первую очередь северного. Ведь после гибели Фридриха и усыхания его державы, никто не считал Бранденбург серьезным противником, а информация о том, что теперь это вотчина императора Скандинавии, ставшего между делом королем Пруссии, ещё не успела отразиться на планах австрийского Генерального штаба.

Не смотря на десятилетний простой, прусская пехота своих отличных маршевых качеств не растеряла, поэтому легко сбив заслоны на границе, армия фон Цитена быстро двинулась вглубь Силезии, громя австрийцев, пытающихся в панике собрать свои сидевшие по зимним квартирам полки в единый кулак, по частям. Места эти для старого, но не растерявшего своих феноменальных наглости и удачливости, гусара были сплошь знакомы по прошлым походам. Поэтому возле местечка Лигниц, где четырнадцать лет назад он отличился в сражении против фельдмаршала Дауна и получил из рук короля свой первый генеральский чин, фон Цитен устроил австрийцам «Лигницкие Канны» и Силезия в очередной раз поменяла владельца. Однако и это был ещё не финал.

Параллельно с движением фон Цитена, померанская армия генерал-лейтенанта Левенгаупта зашла в серую зону, остающуюся от польского королевства, и сосредоточилась в районе Кракова, проводя разведывательно-поисковые действия и уничтожая разрозненные отряды польских магнатов. Активных действий против австрийцев Левенгаупт до поры до времени не предпринимал, но его армия весьма недвусмысленно нависала «дамокловым мечом» над Моравией. Что на фоне потери Силезии и угрозы исходящей от фон Цитена для Богемии, вынуждало австрийцев размазывать свои изрядно похудевшие силы уже на четырех направлениях, помышляя лишь об обороне.

При этом, ни одна иностранная держава официальной войны против Габсбургов не вела и границ их владений не нарушала. Сербские партизаны и венгерские повстанцы действовали сами по себе, а армия Левенгаупта пределов территории бывшей Польши не покидала. Что же до действий фон Цитена, то здесь всё укладывалось в рамки внутрисемейных разборок между субъектами Священной Римской империи германской нации, впрочем, это же можно было сказать и про эскадру Торденшельда, атаковавшую Триест под флагом флота госпитальеров.

***

Но планы Викинга Центральной Европой и Балканами, естественно, не ограничивались и предложение Захирааз-Зейдани о совместных действиях в Палестине против египетских мамлюков не кануло в небытие.

В конце марта в бухте Золотой Рог бросил якорь прибывший из Севастополя дивизион линейных кораблей под командой каперанга Ушакова, доставивший главную ударную силу экспедиционного корпуса – дивизион РЗСО из полка «Кальмиус», батарею дальнобойных пушек и тысячу винтовок СВЧ-1 для Первой штурмовой бригады. К этому времени Третья Средиземноморская эскадра контр-адмирала Юэля, как и весь экспедиционный корпус под общим командованием генерал-майора фон Клаузевица, находилась на «низком старте» и дав Ушакову трое суток на пополнение запасов, без промедления вышла в море. Ведь перед высадкой на Святой Земле, им ещё предстояло обеспечить свои корабли новым пунктом базирования, для размещения которого выбор Викинга пал на кипрскую Фамагусту.

Одна из древнейших и мощнейших крепостей региона, основанная ещё во времена первых крестовых походов, крепость Фамагусты была перестроена и модернизирована в шестнадцатом веке венецианцами и выдержала в 1570 году ожесточенную десятимесячную осаду османской армии Лалы Мустафы-паши. После захвата турками, крепость была восстановлена и вновь модернизирована, и до сих пор представляла из себя настоящий крепкий орешек и готовую к использованию военно-морскую базу с прекрасной гаванью. Вот её то и предстояло захватить бойцам экспедиционного корпуса.

Не став ничего изобретать, фон Клаузевиц решил воспользоваться опытом прошлогоднего захвата турецкой столицы и действовать нахрапом, только заменив французские флаги на испанские, что в итоге дало точно такой же превосходный результат. Одинокий «Константинополь» со штурмовиками на борту запросил заход в порт для пополнения запасов воды и «куры сами запустили лису в курятник». Дальнейшее было делом техники.

Глава 7

– Ну что господа, все в сборе, – окинул я взглядом собранных в Тронном зале после окончания зачистки дворца бывших членов Верховного тайного совета Долгорукого, Бецкого и Чернышова, – тогда продолжим дознание и вынесение приговоров!

– Эээ, что всё… и по какому…, – раздался недоумевающе-растерянный голос князя Долгорукого, доставленного во дворец последним (прямо из постели, где он смотрел послеобеденные сны) и ещё не успевшего обменяться впечатлениями с соратниками (да и меня он видел, в отличии от остальных, первый раз в жизни).

– Ты князь хотел сказать «по какому праву», – подошел я вплотную к нему и пристально посмотрел в глаза, в которых начинал плескаться страх, – поясняю для непонятливых – по самому, что ни на есть, простому и действенному праву – праву силы. Но не беспокойся князь, обвинений в заговоре и убийстве императрицы Екатерины Алексеевны и цесаревича Павла Петровича не будет, виновные давно известны – это графы Никита Панин и Алексей Орлов. Оба они находятся в соседней комнате и уже дают

– Ваше Величество, могу я справиться о судьбе Алексея Григорьевича? – прозвучал справа от меня взволнованный голос, с того места, где находился наставник малолетнего императора граф Бецкой.

– Извольте граф, скрывать здесь нечего, – развел я руками, – Алексей Григорьевич Бобринский, он же император Алексей Первый, скончался в результате несчастного случая, сорвавшись с карниза и упав на Дворцовую площадь, что весьма прискорбно. Мальчик пытался убежать от меня, хотя ему ничего не угрожало. Насколько я понимаю, родственников у него нет, поэтому по окончании дознания вы сможете забрать тело, оно помещено в дворцовый ледник, и устроить всё, как положено!

– Благодарю вас! – задумчиво кивнул Бецкой и тяжело вздохнув, перекрестился.

Ошарашенных новостями бывших вершителей судеб империи усадили за столы с бумагой и чернилами, а я развернулся и двинулся в сторону стены с окнами, спросив по дороге у Аршина, не было ли известий от Доброго. Вестей пока не было и это начинало немного напрягать, ведь на счет Орлова и Панина, дающих признательные показания в соседней комнате, мне пришлось немного приврать – ровно наполовину. Вернее, даже больше, на три четверти. Потому, что из двух озвученных мной фигурантов, там находился только Панин и тот немного не в полной комплектации, а если точнее, то в виде двухсотого. Этот скользкий тип успел принять яд и унести с собой в могилу все свои тайны. Поэтому теперь пролить свет на остающиеся темные пятна в истории с заговором мог только Алексей Орлов, на поиски которого и отправился Добрый. К тому же, не следовало забывать, что главной силой в городе пока оставались матросы контр-адмирала Грейга и было бы неплохо закрыть вопрос его веры в виновность Орлова.

По большому счету, мне их писанина нужна была, как собаке пятая нога. Заговорщиками эти трое не являлись, просто воспользовались моментом и примкнули к партии победителей, как это обычно и бывает. Хотя и сам заговор, если исключить невероятный факт одновременной смерти двух монарших особ, не являлся чем то из ряда вон выдающимся, если смотреть на него сквозь призму «эпохи дворцовых переворотов».

Что же касается моих обвинений в предательстве интересов державы, то они вообще являлись полным бредом. Во-первых, вопрос этот исключительно субъективный, ведь любую дичь в управленческих решениях всегда можно обосновать как-раз соблюдением этих самых интересов, а во-вторых, эти трое сейчас просто всё свалят на волю императора и Орлова с Паниным, а сами в кусты. Любой суд оправдает их без вариантов, а свернуть им бошки я могу сейчас и без всяких показаний. Поэтому, если честно признаться перед самим собой, единственной причиной, по которой эти люди переводили сейчас бумагу, было то, что я просто-напросто тянул время, не зная пока куда грести дальше.

Не прошло и десяти минут, как граф Бецкой встал из-за стола и направился в мою сторону. Охрана пропустила его по моему знаку и граф протянул мне полупустой лист бумаги со словами:

– Всё готово Ваше Величество!

На листе, под десятком строк мелкого, убористого почерка, красовалась аккуратно выведенная, крупноформатная фраза «Прошу вас уделить мне время для весьма важного для вас и державы приватного разговора!». Сделав вид, что внимательно читаю весь текст, сам я попытался представить себе о чём он может завести разговор, чтобы хоть немного покрутить на ходу варианты. Результат оказался около нулевым, но один и довольно неожиданный вывод я для себя все-таки сделал. Оказывается из всех членов Верховного тайного совета, граф Бецкой в наибольшей степени является для меня тёмной лошадкой, даже по сравнению с князем Долгоруким, которого я увидел сегодня первый раз в жизни. Князь явно не блистал умом и сообразительностью, а в состав совета попал, по моим сведениям, совершенно случайно, путём торга за лояльность Семеновского полка. А вот Бецкой производил впечатление совсем другого человека и к тому же являлся наставником погибшего Алексея…

– Топтун, – окликнул я одного из своих постоянных напарников по штурмам, – проводи господина графа в соседнее помещение!

***

– Я вас внимательно слушаю Иван Иванович, – присоединился я минут через десять к скучающему графу, – и давайте по простому, я вам не государь, а мы не на приеме, поэтому обращайтесь ко мне Иван Николаевич!

– Благодарю вас Иван Николаевич, сам хотел спросить об этом соизволения, чтобы беседа легче протекала, – задумался он на мгновение, – и коли так, позволю себе выразиться начистоту. Я слышал весьма много рассказов о вас, ваших делах, да и дела ваши говорят сами за себя. Совершить такое не под силу никому из ныне живущих людей, однако там, в зале, вы не производили впечатление человека, который знает, что ему делать далее!

– Ну что ж, начистоту, так начистоту, – усмехнулся я, – вы совершенно правы и в наблюдательности вам не откажешь, но в том, что вы увидели нет ничего странного. Находясь большую часть жизни на войне, я привык доверять своему чутью и знаю, что даже если у меня сей момент нет решения для какой-либо задачи, значит просто не пришло время. Так и сейчас, нужно всего лишь дождаться когда кусочки мозаики встанут каждый на своё место! – попытался я выкрутиться с помощью неожиданно всплывшего в памяти рассказа тёщи про случай с фон Цитеном, когда на маневрах тот на вопрос Старого Фрица типа «как он будет брать вон ту позицию на пригорке?», со «свойственным ему тактом» отшил своего монарха словами – «когда придёт время я буду знать, что делать!».

– Очень интересное дарование, – прокомментировал граф мои слова с еле скрываемым скепсисом, понимающе покачав головой, и тут же став более серьезным, добавил, – ну в таком случае, мой рассказ должен помочь кусочкам вашей мозаики встать на свои места. Вы позволите?

Увидев мой приглашающий жест, Бецкой вздохнул, как перед прыжком в воду, и начал говорить:

– Я служил секретарём государыни Екатерины Алексеевны, царствие ей небесное, и являлся одним из немногих её доверенных лиц, однако, может это и покажется вам странным, никакого влияния на формирование её политических взглядов не оказывал, да и вообще сторонился политики. Моё амплуа приятный собеседник, а моё призвание – просвещение. При российском дворе я уже почти полвека и за это время успел

– Весьма неожиданный взгляд на вопрос, – удивленно посмотрел я на него, – и в чём же по вашему незавидность подобной судьбы?

– Всё довольно просто Иван Николаевич, – развел он руками, – я знаю власть изнутри и много лет наблюдал за тем, как она калечит и развращает души правителей, не готовых нести столь тяжкое бремя. Люди, имеющие к этому способности и склонности, встречаются весьма редко и среди российских монархов, которым мне довелось служить, такими качествами обладала только Екатерина Алексеевна, что само по себе удивительно, учитывая все известные обстоятельства её восхождения на престол. Конечно, судить о наличии или отсутствии подобных способностей у Алексея Григорьевича было несколько преждевременно, но никто ведь всерьез и не рассматривал его в роли наследника престола, покуда не случилось несчастье. В тот момент я всего лишь желал спасти мальчика, ведь окажись тогда на троне Семён Павлович, Алексею грозила в лучшем случае ссылка в монастырь, а в худшем, его бы просто удавили ночью, как кутёнка, или обрекли, как Ивана Антоновича, на тихое умопомешательство в безмолвии мрачных подземелий Петропавловской крепости…, – неожиданно замолчал он с загадочным выражением на лице, но через мгновение встрепенулся, – простите Иван Николаевич, кажется я немного отклонился от предмета беседы!

– Продолжайте Иван Иванович, всё в порядке, – улыбнулся я в ответ, – по себе знаю, как иногда бывает сложно найти подходящего собеседника!

– Благодарю вас, – кивнул он и тяжело вздохнув, продолжил, – итог всё одно оказался трагическим, видимо так на роду написано, но надеюсь он не мучился перед смертью. Но я хотел сказать не об этом. Оказавшись вовлеченным в управление державой, я вскоре осознал недееспособность Верховного тайного совета, как высшего органа власти, и принялся размышлять о возможных путях выхода из создавшегося положения, естественно только с академической точки зрения…

Поняв, что такими темпами мы дойдём до сути разговора только к завтрашнему утру, я всё же решил направить словоохотливого графа в конструктивное русло:

– Судя по всему у вас есть какие-то конкретные мысли, иначе вы бы не стали заводить этот разговор?

– Совершенно верно Иван Николаевич, я продумывал несколько вариантов, но сейчас, не смотря на трагичность ситуации, всё стало гораздо проще, как говорят французы – король умер, да здравствует король. Значит остается только изыскать законный способ возвести нового монарха на престол. Скажу сразу, созыв Земского собора я считаю в ситуации нынешнего государственного и общественного устройства невозможным и даже вредным, могущим привести державу к междоусобице и хаосу, не чета нынешним, а все аналогии со временем окончания смуты и возведением на престол Романовых неуместными. Эту страницу истории полагаю считать окончательно перевернутой, но в таком случае возникает резонный вопрос – что же делать? Что же тогда может послужить той опорой, на которой будет возведен новый, блистающий град российской государственности? Сей момент такой опорой остается исключительно «Устав о наследии престола», подписанный государем императором Петром Алексеевичем шестнадцатого февраля 1722 года. Я совсем не сторонник сего высочайшего вердикта, приведшего к чехарде на престоле, но сейчас его положение, гласящее «Кольми же паче должны мы иметь попечение о целости всего нашего государства, которое с помощию божиею, ныне паче распространено, как всем видимо есть, чего для заблагоразсудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство», может нас от этой самой чехарды и оградить! –выразил он наконец свою многострадальную мысль, ничего мне на самом деле не прояснив.

– Благодарю за столь детальное разъяснение Иван Иванович, но какой в ваших словах практический смысл? – пожал я плечами со скептическим выражением на лице, – Существуй на самом деле подобное завещание Екатерины Алексеевны, его бы давно уже обнародовали, либо уничтожили. Да и насколько я знаю, она собиралась передать власть своему законнорожденному внуку, для чего и стремилась побыстрее женить Павла Петровича, зачем ей в таком случае вообще писать какое-либо завещание?

– Вы совершенно правы Иван Николаевич, завещания не существует, однако, – торжествующе поднял он указательный палец вверх, – имеется договор об унии с королевством Швеция, подписанный самолично её императорским величеством ещё осенью 1771 года, но вы видимо с сим договором не знакомы?

Смысла шифроваться по этому поводу уже не было, поэтому я выложил на стол все карты:

– Мы с Екатериной Алексеевной обсуждали её планы по поводу унии со Швецией, если у меня получится взойти на престол, но самого документа я не видел, тут вы правы. А у меня в таком случае возникает встречный вопрос, почему сей договор оказался у вас?

– Здесь всё достаточно прозаично Иван Николаевич, – усмехнулся Бецкой, – государыня всего лишь поручила мне подготовить проект договора, без конкретных дат и имён, почему-то немедля подписала его и велела хранить в тайне до появления надобности. Посему могу предвосхитить ваш следующий вопрос. Екатерина Алексеевна не имела привычки посвящать окружающих в свои планы и о вашей роли в сей комбинации я догадался лишь на следующий год. Кстати, напомните когда вы взошли на шведский престол?

– Первого мая 1772 года! – на автомате ответил я, прикидывая в уме открывающиеся возможности.

– Отменно, – удовлетворенно хлопнул он в ладоши, – значит можно считать, что сей договор, подписанный государыней, положим, в июле 1772 года, был направлен в Стокгольм, где вы подписали его со своей стороны и собирались лично прибыть в Санкт-Петербург для совместного торжественного объявления о заключении унии, однако не успели, Екатерина Алексеевна преставилась двадцать второго сентября. Естественно, в результате договора объединенный престол доставался ей и её наследникам, но на сей момент вы единственный законный претендент на российский престол!

Внимательно прочитав договор, который, по словам Бецкого, он носил с собой постоянно в папке среди нескольких похожих бумаг, не доверяя никаким тайникам, я убедился в его наличии и скорее всего подлинности (на мой невооруженный взгляд). Да, следует признать, что такое своевременное появление подобного документа сродни какому-то чуду. Поэтому я решил не откладывая расставить все точки над «и»:

– Скажите Иван Иванович, а долго вы вообще собирались носить его с собой и почему рассказали мне о нём, а

– Как долго? – задумавшись, повторил вопрос Бецкой, – Если бы вы не появились, то возможно до самой своей смерти. Я ведь говорил, что мой интерес являлся исключительно академическим, интриги и заговоры не моя стезя. Поэтому всё произошедшее здесь, результат исключительно ваших собственных действий, в том числе и по обустройству Скандинавии. Возьму на себя смелость утверждать, что вы именно тот человек, которого российский престол ждал долгие годы. Возможно вы наслышаны о моих идеях нового дворянства – просвещенного и трудолюбивого, и третьего чина людей, необходимого для промышленности, ремесел и торговли, только воспитанного не на любви к деньгам, а на любви к людям. Мы в этих стенах, – обвёл он рукой помещение, – к сожалению, далее досужих разговоров не продвинулись, а вы просто пришли, словно Юлий Цезарь, увидели и сделали в Скандинавии то, о чем долгие годы размышляют лучшие умы европейского просвещения. Отменили телесные наказания и пытки, объявили свободу предпринимательства, ввели обязательное начальное образование и пошли ещё дальше – уравняли права сословий пред законом. Можно сказать, что вы уже осуществили большинство моих мечтаний, осталось только перенести их на эту землю. Посему и произошло, то, что произошло!

***

Прямо таки шахматная партия, только с неожиданным финалом – пешка, которой собирались пожертвовать (буду думать, что в переносном смысле), неожиданно стала ферзём. Понятно, что никаких иллюзий по поводу русско-шведской унии я не питал с самого начала. Екатерина ведь не сумасшедшая, чтобы возвести на престол соседнего государства непонятного хрена, пусть и полезного для неё и России, а потом слить в его пользу свою власть. Однако, получилось так, как получилось и главным архитектором своих побед, я могу с полным правом считать самого себя. Ведь я с самого начала сломал схему, захватив Данию с Норвегией вместо обмена территориями, и создал свою империю. То же самое можно сказать и про сегодняшнюю ситуацию в Петербурге. Поступив в соответствии со старой армейской мудростью, которая гласит, что «под лежачий камень, коньяк не течет», я самолично прибыл в Питер и сорвал джек-пот.

Но главная ценность обнаружившегося договора оказалась в том, что он избавил меня от долгих и трудных размышлений о путях решения проблемы с властью в России. Бецкой ведь оказался абсолютно прав, сказав, что я не выглядел тогда в зале человеком, который знает, что ему делать. Это может показаться удивительным, но то, что мне совершенно спокойно и без малейших сомнений удавалось в Стамбуле, не говоря уже о Копенгагене и прочих Мальтах, приводило меня в тихую панику в России. Это состояние лучше всего описывалось массой рассказов и баек о том, как какой-нибудь большой начальник, будучи на работе или службе грозным и решительным руководителем, возвращаясь домой превращался под взором супруги из рычащего тигра в мурлыкающего котёнка. Так и я, попав во второй раз на Родину в новой ипостаси и имея на руках все козыри, начинал сомневаться. Но…, как говорится – мир не без добрых людей, в первый раз меня выручил Потемкин, организовав присягу прямо на набережной Севастополя и не дав мне даже шанса начать пустопорожние разговоры, а сейчас Бецкой…

Промелькнувший у меня в голове за мгновение калейдоскоп мыслей укрепил уверенность в том, что я на правильном пути, раз мозаика складывается, как положено, а значит нужно поднимать жопу и двигать дальше, само себя дело не сделает.

– Благодарю вас Иван Иванович, уверен, что сейчас я могу с полной ответственностью заявить, что правда и божье провидение на стороне России, посему не будем терять время, идёмте! – махнул я рукой и уверенным шагом двинулся в сторону Тронного зала.

***

Часом ранее

Дворец графа Разумовского, набережная реки Мойки

– Император весьма великодушен, – усмехнулся Орлов после слов Доброго, – а коли так, негоже и мне в таком разе скрытничать, да и проку всё одно никакого. К смерти Катьки я не причастен, вот тебе истинный крест, – осенил он себя крестным знамением, – а про заговор и остальное готов всё обсказать, как на духу, давай бумагу и перо!

– Не возражаю! – сделал Добрый приглашающий жест рукой и кинул ему папку с листами бумаги на угол стола.

Алексей Орлов взял у стены стул, жалобно заскрипевший, когда более полутора центнеров живого веса опустились на его хлипенькое сиденье, и принялся сопя носом от напряжения выводить на бумаге свои каракули. Образованием и манерами, в отличии от природных силы и ума, граф похвастаться не мог.

Минут через тридцать перо закончило противно скрипеть по бумаге и Орлов с улыбкой воскликнул, откинувшись на спинку стула и вытирая пот со лба:

– Готово барон, ознакомься!

Добрый всё это время так и стоял с другой стороны стола, внимательно наблюдая за трудами Орлова, поэтому граф сгреб листы в папку, прикрыл её и потянувшись вперед, чтобы поставить перо в чернильницу, сбил локтем папку на пол. Добрый инстинктивно отвлёкся на мгновение, переведя взгляд на папку, и в этот момент огромный дубовый стол встал на дыбы.

Несмотря на почти идентичные габариты, весил Добрый килограммов на двадцать – двадцать пять поменьше противника, не имея на себе ни грамма лишнего веса, поэтому эффективно противостоять импровизированному бульдозеру из неподъемного дубового стола и не менее тяжелого графа не смог и сдерживая столешницу руками, заскользил по полу назад, к стене. Через пару мгновений пустое пространство закончилось и движение «бульдозерного отвала» застопорилось – Добрый уперся ногой в стену и больше обороняться не собирался. Сгруппировавшись для рывка, он сделал небольшой толчок стола вперед и в этот момент его тело, используя край столешницы, как опору, взмыло вверх с грациозностью гимнаста.

Боковой удар ногой в ухо должен был оторвать Орлову голову или, как минимум, отправить в глубокий нокаут, но инстинкты профессионального кулачного бойца спасли его. Удар он, конечно, пропустил, однако успел склонить голову к плечу и часть энергии ушла по касательной. Граф отделался легким нокдауном и наполовину оторванным левым ухом. Скатившись по столу, Добрый сделал сразу ещё один перекат с разворотом, занимая центр комнаты, а Орлов затряс головой, разбрызгивая кровь, и слепо замахал руками по сторонам, опасаясь немедленной, добивающей атаки.

– Хорошая попытка граф! – окликнул его Добрый, улыбаясь и разминая лучезапястные суставы.

Орлов утробно зарычал и втянув голову в плечи, двинулся вперед, принимая на ходу боевую стойку кулачного бойца. Для своих размеров и веса, двигался он неплохо, но для Доброго, которой за последние пять лет прокачал искусство рукопашки процентов на триста по сравнению с прошлым миром (пулемета ведь под рукой нет, да и личный

Удар носком сапога навстречу движению во внутреннюю сторону левого колена, нырок под правый боковой, сбитый с траектории от удара ногой, с одновременным ударом в солнечное сплетение, заход за спину и тычок основанием ладони в затылок. Орлов сложился и, захрипев, припал на одно колено.

– Неплохо, неплохо граф, ты даже не ублевался и штаны сухие, – продолжил развлекаться Добрый, – после такого обычно начинает вонять дерьмом, а ты удар держишь, молодец, только двигаешься, как брюхатая корова. Вставай боец! – под конец приказным тоном крикнул он, пытаясь ещё сильнее подстегнуть Орлова.

Орлов пошатываясь развернулся и тяжело дыша снова двинулся вперед. В этот раз Добрый встретил его совершенно по другому. Дождавшись атаки, он на сближении блокировал левой рукой размашистый боковой и вогнал снизу в челюсть Орлова правый апперкот. Голову графа откинуло назад, а Добрый схватил её двумя руками за затылок и легко выпрыгнув, насадил лицо противника на колено. Кровь из размозжённых губ и с хрустом сломанного носа брызнула во все стороны.

Добрый тут же разорвал дистанцию и через мгновение оказался в нескольких шагах от противника, наблюдая, как стремительно опухает его лицо. Однако Орлова такой поворот событий совершенно не смущал. Снова смачно сплюнув на пол скопившуюся во рту кровь и встряхнув головой, он поднял руки в стойку и рыча словно медведь, двинулся неровным шагом на Доброго, который вообще опустил руки к поясу и неспешно начал перемещаться по кругу против часовой стрелки. Собрав силы на последний рывок, Орлов провел быструю двойку боковых, от которой Добрый защитился уходом назад-вбок, и вложился всем корпусом в правый прямой в голову. Он на мгновение даже поверил, что сейчас попадёт, так близка была цель, однако Добрый чуть довернул и отклонил голову и кулак Орлова разминулся с ней буквально на миллиметр. В этот момент Добрый перехватил руку провалившегося вперед графа и провел образцово-показательный бросок через плечо. Паркет и половые доски не вынесли подобного издевательства и под приземлившимся Орловым образовалась приличного размера вмятина в полу. Борьба в партере в планы Доброго не входила, поэтому он вполсилы провел контроль ногой в правое ухо и разорвал дистанцию, отпустив руку противника.

– Да ты граф просто молодчик, техники и скорости маловато, но боевого духа и дури в башке на десятерых хватит! – усмехнулся он, глядя как Орлов снова пытается встать, стоя на четвереньках и шатаясь, будто после литра водки в одно рыло, – Император сказал мне действовать по обстановке, поэтому я предлагаю тебе ещё один вариант. Сейчас мы возьмем твою писанину и поедем в Зимний дворец, а там, если ты всё правильно написал и к смерти Екатерины Алексеевны не причастен, я походатайствую за тебя. Турка ты бил справно, сейчас тоже уважение заслужил, поэтому я думаю, что негоже такими бойцами разбрасываться, а повоевать за Россию-матушку нам ещё придется!

Пока Добрый озвучивал своё новое предложение, Орлов кое-как встал на ноги, снова сплюнул на пол ком крови и криво ухмыльнувшись разбитыми губами, показал ему огромный кукиш, а после неожиданно быстро выхватил из-за голенища сапога стилет и ударил себя в сердце…

Глава 8

Завидев меня,Чернышов и Долгорукий, как по команде, вскочили на ноги и недвижимо уставились в мою сторону. Подойдя поближе к столам, я собрался было спросить, как у них продвигается дело, но не успел я даже открыть рот, как в зале появились новые действующие лица и именно те, кого я с нетерпением ожидал. Контр-адмирал Грейг плечом к плечу с улыбающимся Добрым, а позади них хромающий Алексей Орлов с перемотанной головой, по лицу которого будто проскакал табун лошадей, в сопровождении парочки спецназовцев и нескольких флотских штаб-офицеров.

Добрый издалека кивнул мне и показал большой палец, качнув им в сторону Грейга, что я истолковал, как решение вопроса с виной Орлова, а значит и лояльностью «морской пехоты», и решил уже не отвлекаться на разные мелочи, сразу предоставив слово Бецкому:

– Иван Иванович, вам слово, объявите присутствующим о свершившемся божьем провидении!

Бецкой встал рядом со мной, прокашлялся и зачитал договор об унии, добавив парочку витиеватых, юридических фраз с отсылкой к Уставу о престолонаследии Петра Великого и поставил жирную точку в процессе, достав из своей папки, словно фокусник кролика из шляпы, текст присяги, куда уже успел непостижимым образом вписать моё имя. Торжественно произнеся текст присяги, он расписался внизу присяжного листа и передал его Грейгу.

В почти пустом зале, рассчитанном на несколько сотен человек, в это время висела такая тишина, что эхо от окончания последней фразы из присяги Бецкого «вчем да поможет мне Господь Бог всемогущий!», прозвучало даже громче оригинала. Слово «ВСЕМОГУЩИЙ, всемогущий, всемогущий» заметалось между стенами, постепенно затухая, окутав нас словно морок и создав такую иррациональную картину всего происходящего, что мне самому стало немного не по себе. Проняло, видимо, не одного меня. С округлившимися глазами, русский шотландец перекрестился, присягнул и быстро передал лист Чернышову, словно боялся держать его в руках.

– Иван Иванович, я начинаю вас опасаться, что ещё припасено в вашей волшебной папке? – усмехнувшись, спросил я шепотом Бецкого, покуда следующий по очереди князь Долгорукий нудным голосом зачитывал текст присяги.

– К счастью на этом чудеса закончились, Ваше Величество, не поверите, но у меня будто гора с плеч свалилась, ведь я снова могу покинуть политику и заняться просвещением, если позволите! – с улыбкой ответил он.

– Непременно граф, думаю, что вы как никто другой заслужили такое право, только сразу вас предупрежу, что время досужих разговоров вышло, наступило время претворять их в дело и легкой жизни я вам не обещаю!

По окончании процедуры, я толкнул перед присутствующими короткую, но пафосную речь, и принялся ставить задачи своим новоиспеченным подданным:

– Граф Чернышев – на вас конногвардейцы и Преображенский полк, князь Долгорукий – вы в Семеновский, они сейчас блокированы в своих казармах. В шесть часов пополудни вся гвардия должна быть построена на Дворцовой площади, огнестрельного оружия с собой не брать, офицеры со шпагами. Барон фон Корф обеспечит вам сопровождение!

Граф с князем откланялись и с видимым облегчением на лицах направились скорым шагом выполнять указания, а я продолжил распоряжаться, заодно отметив вклад одного из творцов сегодняшней победы:

– Вице-адмирал Грейг, поздравляю с повышением в чине, на время принесения присяги на вас возлагается задача обеспечения порядка и безопасности на Дворцовой и Сенатской площадях, перебросьте сюда дополнительные подразделения из других частей города и отправьте штаб-офицера с командой в

– Благодарю Ваше Величество, будет исполнено! – козырнул Грейг и направился к выходу, еле сдерживая довольную улыбку на лице, а я повернулся к Бецкому.

– Иван Иванович, не могу считать себя новичком на подобных мероприятиях, но всякий раз процедура присяги происходила по разному, посему хочу поинтересоваться вашим мнением. Издавать Указы сейчас не совсем правомерно, однако, было бы правильным как-то оформить моё обращение к собравшимся на Дворцовой площади, с отсылкой к тем документам, что вы упоминали, да и после зачитывать его перед войсками и людьми по городам и сёлам. Как вы считаете?

– Совершенно справедливо Ваше Величество, к указанному времени я подготовлю соответствующий Манифест! – кивнул Бецкой.

– Прекрасно, именно это я и имел в виду, только давайте сразу уточним титулование!

– Конечно Ваше Величество, – кивнул Бецкой и приготовился записывать, – желаете уточнить державные границы!

– Не без этого Иван Иванович, но не это главное. Скажите, с какой целью государь Пётр Алексеевич принял титул императора?

– Эээ, – стушевался от неожиданного вопроса Бецкой, – дабы встать в один ряд с императором Священной Римской империи и подчеркнуть тем самым возросшую силу своей державы!

– Ну сила она либо есть, либо нет, бумажные титулы тут вообще ничего не решают. Фридриху отсутствие такого титула нисколько не мешало бить своего формального сюзерена на полях сражений и даже отобрать у него Силезию. Когда Габсбурги признали титул императора за российским государем?

– Эээ, если мне не изменяет память, в 1744 году Ваше Величество! – ненадолго задумавшись, ответил граф.

– Всего лишь двадцать три года прошло, – усмехнулся я, – а поляки когда?

– В 1764, уже в правление государыни Екатерины Алексеевны! – в этот раз быстрее справился он.

– Вот вам и вся суть вопроса Иван Иванович. Кого-то в Европе в тот момент интересовало мнение полуразложившегося трупа Речи Посполитой? Конечно нет. В отношениях между державами значение имеет только сила – военная и экономическая. И Петр Великий побил шведа не потому, что побрил бороды боярам и переодел всех в европейское платье, а потому, что мануфактуры построил. Однако, во многих вопросах таких дров наломал, что не приведи господь, ну да ладно, сейчас не об этом речь. Как звучит титул императора в разных языках? У немцев – Kaiser, у шведов – Kejsarens, у греков – Кесарь, а у русских? Правильно – Царь, и произошли все вышеперечисленные слова от римского Цезаря, которого вы сегодня уже поминали в разговоре. Посему титул царя ничем не уступает императорскому, главное, чтобы сила державы соответствовала. Хотя вопрос европейского престижа меня интересует в последнюю очередь, а вот преодоление церковного раскола и завершение смуты на Урале, это действительно архиважно. Насколько я знаю последователи протопопа Аввакума считают, что принятие Петром Первым императорского титула означает связь его власти с погрязшим в ереси Римом, вот мы и лишим их такого козыря, да и просто вернёмся к нашим традициям!

– Необычайно предусмотрительно Ваше Величество, я готов! – вновь склонил он голову над папкой.

– Пишите Иван Иванович, усложнять не будем, посему изложим по простому – «Божией милостью великий государь, царь Иван Николаевич всея России от Западного Буга до реки Юкон и от Северного полюса до южного берега моря Каспийского, во всех её прежних, нынешних и будущих границах, включая все доселе неизведанные территории»!

***

– Ну что? –переключился я на Доброго, как только Бецкой удалился колдовать над манифестом и в помещении остались, кроме нас и Орлова, только спецназовцы, –Давай рассказывай!

– Вот, –протянул он мне немного забрызганный кровью листок, исписанный корявым почерком, –чистосердечное признание бывшего графа Орлова в заговоре против императрицы Екатерины Алексеевны с целью возведения на трон цесаревича Павла. Написал добровольно, а к смерти обоих, по его словам, отношения не имеет, целовал крест. Доклад закончил!

Взяв в руки бумагу, я быстро пробежал по тексту глазами. Изложенные факты не противоречили имеющимся у меня сведениям, в том числе и в отношении причин смерти императрицы с цесаревичем, посему этот вопрос можно было считать, в принципе, закрытым. Хотелось бы, конечно, побеседовать с Паниным, особенно по вопросам участия иностранных акторов во всём этом процессе, но увы – не судьба.

– А сам, как себя вёл? –спросил я, оглядывая разбитое лицо Орлова.

– Нормально, почти, – махнул рукой Добрый, – как ты и предполагал, предложил помахаться раз-на-раз. Я его чутка нахлобучил, но держался он молодцом, башка крепкая, даже зубы на месте остались. Ну, думаю, может дать человеку ещё один шанс и говорю ему – всё, брейк, поехали в Зимний, я за тебя походатайствую перед императором. А этот дурила мне дулю показал и принялся самоубиваться. Вот, – протянул Добрый мне стилет с нанизанным на его кончике большим восьмиконечным орденом, – хотел себе в сердце засадить, а попал в звезду. Оторвал и ещё раз вместе с орденом ткнул, только шкуру попортил. Дальше я уже подскочил и «потушил ему свет»!

– И что ты предлагаешь?

– Давай его ко мне в полк Командир, настырный он мужик и стержень у него есть. Он даже по формальным признакам проходит – выслуги хватает, турок отлично бил. Обезжирим чутка, приведем в форму, подучим, отличный боец получится! – принялся выполнять своё обещание о ходатайстве Добрый.

Ещё раз окинув взглядом шкафоподобную фигуру Орлова, я ненадолго задумался и махнул рукой:

– Дерзай, только винтарей в руки пока не давать, нам тут доморощенные Ли Харви Освальды не нужны. Пускай вживается в коллектив, лечится и физуху подтягивает, дальше поглядим. Боец! – посмотрел я в глаза Орлову, –Ты свой выбор сделал, схватку проиграл, посему графа Алексея Михайловича Орлова более на белом свете не существует, вместо него пока существует человек-никто. За тебя поручился начальник моей службы безопасности, он же командир полка специального назначения «Курляндия» генерал-майор фон Корф Михаил Михайлович, поэтому я даю тебе шанс искупить свою вину честной службой на благо России. Хотя, это даже наказанием нельзя назвать. В моей армии очередь из желающих попасть в спецназ длиной вёрст на десять, я сам офицер этого полка. Если ты настоящий русский офицер и человек чести, сейчас ты присягнешь мне, только читай членораздельно, а то до утра тренироваться придется, и пойдешь к своим новым боевым товарищам, тебе окажут помощь и всё такое. Ну, а если ты за свои слова не отвечаешь и отказываешься сразу, либо после зачисления в полк попытаешься наложить на себя руки, сбежать, не выполнить приказ или любым другим способом нарушить слово, вот он, –показал я

Мои слова, судя по всему, дошли по адресу. Кровь от лица Орлова отхлынула, кадык судорожно дернулся, сглатывая ком, а голова склонилась вперед со словами:

– Готов верой и правдой служить моему государю!

***

После принятия присяги, Топтун увел «молодое» пополнение во временную располагу, которую бойцы организовали в восточном крыле дворца, а мы продолжили разговор с Добрым.

– А что там с Разумовским? Прояснил ситуацию? – вспомнил я сразу про нашего неудавшегося Троянского коня.

– Печально всё, – покачал Добрый головой, – спёкся граф, походу кукуха улетела. Бредит и свою племянницу Софью постоянно вспоминает, барышню непонятного статуса, которая проживает на жилплощади графа в подмосковном имении Петровско-Разумовское. Когда Орлов ему ласты крутил, он через неё на Разумовского надавил, тот сразу и сдулся, умолял её не трогать. Орлов, по его словам, оставил барышню под домашним арестом и никаких следственных действий с ней не вёл, но было уже поздно. Разумовский сразу после этих событий потерялся во времени и пространстве, а третьего дня, по словам прислуги, стал совсем плохой – никого не узнает, есть отказывается. Посмотрел я на него, мне аж не по себе стало, думаю недолго осталось. А что с Паниным? – в ответ поинтересовался Добрый.

– Спрыгнул сука, успел яд принять, – развел я руками, – поэтому перевернивесь его особняк, хоть по бревнышку или кирпичику раскатай и все другие возможные места тоже, но переписку найди. Не может такого быть, чтобы тайника не имелось. Орлов, кроме знакомого нам итальянца Бальдини, упоминает какого-то англичанина состоявшего с Паниным в переписке. Очень уж мне интересен этот персонаж, учитывая его национальную принадлежность!

– Сделаем, – кивнул Добрый и добавил, – меня этот хрен тоже зацепил и я по дороге сюда поинтересовался у Орлова. Он подробностей толком не знает, но уверен, что денег с англичанина Панин не брал, а наоборот, всегда хвалился, что мол сильно уважают его в Европе, важные люди переписку с ним ведут, информацией делятся бескорыстно, не то, что в России. Очень любил Панин лесть и власть, потому и до заговора додумался, что Екатерина его постоянно прокатывала с повышениями – то с канцлером, то с фельдмаршалом!

– Вот, вот, – усмехнулся я, – бесплатный сыр бывает только в мышеловке, поэтому зацепку на этого таинственного англичанина нужно добыть кровь из носу!

Глава 9

Вечерние мероприятия на Дворцовой площади затянулись допоздна, благо длинный петербургский день позволял, и, к счастью, прошли штатно. Поэтому можно было выдохнуть, отоспаться до утра и в очередной раз впрячься в работу по реорганизации государственной власти в своих новых владениях. В принципе, ничего нового для меня, если не учитывать, что Россия – это не Мальта и даже не Пруссия, а необъятная страна, в которой ещё и бушует гражданская война.

Сидеть в Питере и руководить из кабинета я, естественно, не собирался, поэтому одним из моих первых действий оказалось письмо Потемкину в Донецк, о том, что ему следует немедленно явиться в столицу, к новому постоянному месту государственной службы – на пост председателя Совета министров. Почему в Донецк? Да просто, это самая близкая к Петербургу станция оптического телеграфа, откуда письмо долетит до адресата в Крыму за час, сэкономив для фельдъегерей шестьсот километров пробега.

Отсюда сразу вытекала одна из главных задач нового правительства России и всех остальных королевств и прочих вотчин – строительство линий оптического телеграфа по всей европейской, для начала, части страны. От Питера до Донецка, через Москву и Харьков, пройдёт первая линия, для обеспечения связи между Крымом и двумя столицами. Вторая линия направится на Запад – из Питера в Курляндию, через Ревель, оттуда в Кёнигсберг и дальше в Штеттин, а оттуда раздвоится на Берлин и Любек, с продолжением в Данию и Швецию. Третья линия, естественно, соединит Крым и Константинополь, пройдя вдоль Черноморского побережья. Эта линия пусть и выходила раза в полтора короче предыдущих, но наверняка станет самой проблемной, ввиду полной пока неосвоенности территорий между Днепром и Дунаем. Ну и четвертая, соединительная перемычка, пройдёт по самому короткому маршруту между Балтикой и Черным морем – от Кёнигсберга, через Львов и Молдавию, до ещё не существующего города Одесса.

Понятно, что реализовать столь масштабный проект в приемлемые сроки, можно только начав строительство одновременно на множестве участков по всей протяженности линий и это будет уже задачей Потемкина. Но я не собирался дожидаться его приезда, теряя драгоценное время, и сразу пригласил на совещание основного разработчика этой системы Ивана Петровича Кулибина, которому предстояло теперь стать её непосредственным создателем и немедленно приступить к развертыванию производства, так сказать, домокомплектов для сборки станций, а также рассылке документации и образцов для копирования в остальные «субъекты федерации».

Однако самой важной задачей оставалось немедленное прекращение вооруженного противостояния с ополчением на Урале и изгнание английских интервентов из Архангельска и к её выполнению я приступил с раннего утра, собрав в Зимнем дворце представителей силовых структур, не забыв пригласить и графа Бецкого, чьё мнение точно не станет лишним.

– Благодарю всех господа, вчерашнее мероприятие прошло успешно и мы имеем полное право отпраздновать успех, и мы это обязательно сделаем, но… позже, когда прекратим смуту и восстановим порядок на всей территории государства! – внимательно оглядел я собравшихся в зале.

Справа стояли Чернышов и Грейг со своими заместителями, левее, чуть в отдалении, подчеркивающем явную неприязнь, разместились князь Вяземский и Семен Иванович Шешковский, в сторону которого изредка с опаской поглядывал Чернышов, а Иван Иванович вообще стоял отдельно от всех, видимо подчеркивая этим, что политикой он заниматься окончил. Просто «бальзам для глаз» монарха, практикующего при своем дворе практику «разделяй и властвуй». Однако меня такие вещи, учитывая мой стиль управления и полное отсутствие придворной жизни, радовать не могли, поэтому культивировать подобные настроения я не собирался.

– Захарий Николаевич, вместе с Манифестом и присягой, необходимо разослать по войскам на восточном направлении указание о прекращении боевых действий, кроме случаев самозащиты, границы с Новороссией, Галицией, Пруссией и Курляндией открыть, а полки на этих направлениях вернуть в пункты постоянной дислокации, – начал я перечисление задач, попутно разглядывая сопровождающего Военного министра молодого генерала, сосредоточенно фиксирующего их на бумаге, –

– Генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал-майор Каховский Михаил Васильевич Ваше Величество! – отчеканил подтянутый, широкоплечий брюнет со шрамом на правой стороне лица.

– Генерал-майору Каховскому, – повторил я и поинтересовался у него, – в каких кампаниях участвовали!

– В прусской, при Цорндорфе, при Кунерсдорфе, при Лигнице, вместе с австрийцами, и при взятии Берлина, а в турецкой кампании состоял генерал-квартирмейстером при генерал-аншефе Румянцеве! – четко доложил Каховский.

– Хорошо, – покачал я головой, услышав про Румянцева, – послезавтра будьте у меня с докладом о состоянии дел в министерстве!

– Слушаюсь Ваше Величество!

Чернышова я помнил, как неплохого военного администратора, поэтому не спешил окончательно его задвигать. Сможет толково разобраться с англичанами и их прислужниками в Архангельске – хорошо, а на нет и суда нет, да и гвардейцам не помешает дурь из головы выветрить и Родине послужить. Понятно, что в их прежней роли (охраны монаршей особы и, одновременно, движущей силы государственных переворотов) они мне в Питере на хрен не сдались, но и принимать кардинальные решения в отношении «птенцов гнезда петрова» торопиться не стоило, а после поглядим.

– Самуил Карлович, – переключился я на Грейга, – до прибытия из Крыма светлейшего князя Потемкина, с которым прибудут казачьи части для охраны государственных объектов в столице, ответственность за это, как и сейчас, возлагается на вас. Кроме того, сегодня же отправьте посыльный корабль в Гельсингфорс к адмиралу Седерстрёму, его эскадра стоит на рейде, и передайте ему мои указания прибыть в Кронштадт. Сами готовьте хлеб-соль для своих новых сослуживцев и приступайте к отбору команд для отправки в Гётеборг за обновками, там готовятся к спуску на воду четыре новейших восьмидесяти пушечных линейных корабля. Да, и получите завтра у князя Вяземского премию для экипажей, по десять рублей на брата!

– Благодарю, будет исполнено Ваше Величество! – кивнул вице-адмирал, с загоревшимися после моих слов о новых кораблях глазами.

После этого я быстро озадачил Шешковского, поручив ему тот час же убыть в Гатчину в сопровождении офицеров Преображенского полка (во избежание недопонимания и конфликтов с охраной имения) для вызволения оттуда посольства фон дер Ховена и отпустил всех «по задачам», кроме Вяземского и Бецкого.

– Не устали отдыхать Александр Алексеевич? – посмотрел я на князя, которому, судя по его виду, домашний арест пошёл на пользу.

– Очень точная формулировка Ваше Величество, хотя, честно сказать, я уже и не чаял, что вернусь когда-либо на государеву службу!

– Отлично, значит сил набрались. Дел нам с вами предстоит невероятное количество, но сегодня я вас сильно нагружать не буду, вживайтесь покуда в обстановку. Главное, с чем нам необходимо немедля разобраться, это определить пути решения вопроса с Народным ополчением не военными способами. Есть идеи господа?

– Думаю Ваше Величество, что следует просто поступить по закону, – взял слово «главный законник империи» Вяземский, – провести церемонию коронации в Москве и потребовать от бунтовщиков подчинения воле законного государя!

Я не стал никак комментировать слова князя, желая услышать мнение второго собеседника, и Бецкой понял меня правильно, также вступив в обсуждение:

– Соглашусь с Александром Алексеевичем Ваше Величество, начать следует с коронации, при этом предлагаю развить вашу мысль, которую вы изрекли вчера, уточняя свой титул. Надобно провести не коронацию, а венчание на царство, с шапкой Мономаха и прочими древними регалиями. Митрополит Московский и Коломенский Платон уже не первый год ратует за примирение с раскольниками и даже составил правила единоверия, позволяющие отправлять обряды по древним текстам, которые Святейший синод по сию пору не удосужился рассмотреть. Слово митрополита весомо среди всей паствы, без разделения, и ежели к титулу и венчанию добавить ещё и высочайшее решение об утверждении сих правил, то большая часть ополчения сама разойдётся по домам!

– Ну что ж господа, так и поступим, – после недолгого раздумья ответил я (проблем в Скандинавии, связанных с моим официальным возвращением в православие, я не опасался, заранее озаботившись внесением поправочки в законодательство, позволяющей монарху принадлежать к любой христианской конфессии, за исключением католичества), – уладим формальности в Москве, я встречусь там с митрополитом, а дальше будем действовать по обстановке. Александр Алексеевич, сообщите в Москву, чтобы занялись подготовкой мероприятия, только без излишеств. Планов у меня много, найдется куда направить казенные деньги с пользой для державы!

В этот момент двери зала отворились и к нам присоединился осторожно ступающий Кулибин, которого я приказал впустить сразу по прибытию.

– Смелее Иван Петрович, вы как раз вовремя, – приглашающе махнул я ему рукой, а когда он подошёл ближе, дружески обнял его.

Справившись о здоровье, я рассказал Кулибину про успешное применение парохода в прошлогоднем бою против турок, поинтересовался его делами, после чего изобретатель раскрепостился и я огласил присутствующим свой «План оптификации всея Руси и прочих Европ». Услышанное, конечно, поразило их невиданным масштабом, что подразумевало соответствующие затраты. Однако, после моего рассказа о скорости и удобстве передачи информации по оптическому телеграфу между Донецком и Севастополем, даже Вяземский, чья скупость (наряду с честностью) стала в столице притчей во языцех, стал горячим сторонником реализации плана и гарантировал, что необходимые средства в бюджете найдутся.

***

Добрый в это время тоже не прохлаждался, а организовал масштабные поиски тайника, что уже к вечеру дало необходимый результат. Тайник в особняке Панина обнаружили и даже сам особняк сохранили почти без разрушений, что немаловажно, учитывая его ценность для казны. Естественно, не историческую, а обычную. Наследников у покойного не осталось, а трехэтажный «домишко» на набережной Мойки, расположенный как-раз напротив дворца Разумовского, лишь немногим уступал ему в размерах.

Тайник оказался типичным – злато, серебро, каменья, также пополнившие государственный бюджет, и отдельная шкатулка для переписки, причем по большей части с хламом, в виде обмена сплетнями и мелкими интрижками, недостойными государственного деятеля, коим хотел себя считать покойный. Но и то, что интересовало нас, также обнаружилось. Никита Панин действительно вел достаточно активную переписку с неким англичанином (конечно, не факт, но писали на английском), именовавшим себя, что поразило нас, Джоном Смитом. Для

Однако, в текущий момент мы не располагали временем и дополнительной информацией для глубокого и всестороннего анализа, поэтому удовлетворившись найденной зацепкой и подтверждением показаний Орлова, отложили «препарирование личности» таинственного Джона Смита до лучших времен.

***

Информация об удачном завершении «петербургского мероприятия» быстро выплеснулась через открытые границы и уже через неделю в столицу стали стекаться информационные потоки из различных источников. Первыми, естественно, пришли новости по морю из Швеции. Вейсман отчитался о выполнении задания по проверке подноготной Джерарда Голдстейна, получившего оперативный псевдоним «Ирландский Мойша», а барон Армфельт проинформировал о смерти короля Людовика Пятнадцатого.

Информация с «Изумрудного острова» оказалась противоречивой. В городе Корк действительно проживала семья еврейских эмигрантов из Португалии по фамилии Голдстейн и в их роду нашелся мужчина по имени Джерард, уехавший в молодом возрасте покорять Новый Свет, однако на этом совпадения заканчивались. Родители Джерарда уже умерли, а его братья и сёстры, с которыми удалось побеседовать агенту Вейсмана, описывали совсем другого человека. Понятно, что прошло более четверти века с момента его отъезда и бывает, что люди очень сильно меняются, да и составление хорошего словесного портрета дело нелегкое. Но в нашем случае вообще на просматривалось совпадений, словно человек сделал пластическую операцию (причем на всём организме), при этом все опрошенные члены большой семьи обладали характерной однотипной внешностью. Тут было над чем подумать и почему-то первой на ум приходила история нашего появления в этом мире и случайно попавшие нам в руки документы бедняги барона фон Штоффельна и его сопровождающего. Вздумай тогда кто-нибудь организовать аналогичную проверку, результат получился бы ровно такой же – человек вроде есть, только совсем не тот. Да, следовало признать, что яснее ситуация не стала.

Примерно также можно было охарактеризовать и ситуацию в Париже. С одной стороны, она развивалась вполне предсказуемо. Молодой король удалил из Версаля мадам Дюбарри и отправил в отставку одиозных членов «триумвирата», призвав из четверть вековой опалы пожилого и консервативно настроенного графа Морепа на пост государственного министра, который тут же принялся сводить счеты с наследием умершего монарха. Ничего нового – обычный передел власти, если бы не одно но… При дворе Людовика Шестнадцатого вдруг с большим пылом принялись обсуждать нашу прошлогоднюю «акцию» в Тулоне, в результате которой французы лишились Средиземноморского флота. Притом с подробностями, о которых прошлым летом никто даже не заикался, и с явным указанием на виновника данного несчастья, то есть на меня. Опять вопросов оказалось больше, чем ответов.

Ещё через пару дней в Питер прибыла, теперь уже по суше, очередная партия почты, скопившаяся за прошедший месяц в Митаве и принесшая (не в пример предыдущим сообщениям) обнадеживающие новости.

Операция «Тысяча порезов» по снижению военного потенциала империи Габсбургов развивалась по плану. Венгры потихоньку отжимали территорию, приближаясь к Будапешту, Цитен вернул Силезию и продолжил наращивание своего боевого потенциала, а Суворов, после отсечения австрийцев от моря, приготовился «загрести» хорватский Загреб, мимо которого прошел совсем недавно.

И подтверждением наших удачных действий служило личное письмо императора Иосифа Второго, в котором он прямо таки обсыпал меня комплиментами, восторгаясь моими государственными талантами, заверял в отсутствии у него претензий на земли бывшей Османской империи, а также предлагал в ближайшее время организовать нашу личную встречу, чтобы уладить «незначительные» разногласия между двумя «Великими императорами». Ну и в конце письма аккуратненько интересовался судьбой сестры с мужем и по стандартной западной практике пытался продать мне воздух, намекая, что будет не против перехода всех польских земель под мою руку, если я, так сказать, поспособствую остановке дальнейшего продвижения сербских партизан вглубь Хорватии.

«Наивный австрийский юноша», он до сих пор наверняка считает, что все вокруг «лаптем щи хлебают». Польские земли и так мои де-факто и де-юре, а Суворов будет действовать столько, сколько потребуется, не нарушая границ Священной Римской империи. Однако, на переговоры, я, естественно, согласился, написав, что не желаю развязывания новой общеевропейской войны и в качестве жеста доброй воли согласился отпустить Марию Кристину и Альберта Августа без всяких предварительных условий, как говорится «баба с возу, кобыле легче». Всё, что мне требовалось, я от них уже получил, осталась одна морока. А тёще написал, чтобы провела эту процедуру максимально открыто и распространила информацию о моей гуманности и бескорыстии в Рейхстаге.

Кроме этого, пришли вести и с юга. У командора в Константинополе также всё шло по плану, в том числе возвращение Святой Софии к первоначальному облику и строительство колокольни «Ивана Освободителя», а операция «Палестина» перешла во вторую фазу, предусматривающую начало действий на Святой Земле. Кипр стал частью империи.

***

Само собой, рассмотрение почты не стало моей главной заботой на прошедшей неделе. Даже простое переназначение командира полка порождает вал документов, требующих переутверждения и уточнения, чего уж тут говорить о текущей ситуации со сменой главы государства и серьезной корректировкой всей системы управления. Поэтому потрудиться «чернильной душой» мне опять пришлось не слАбо.

Первым делом я переименовал Санкт-Петербург в Петроград. Умалять заслуги основателя города государя Петра Алексеевича я, конечно, не собирался, но и использовать корявое иностранное название также не было никакого желания. После этого мы вместе с Вяземским взялись за систему государственной безопасности, которая теперь состояла из Министерства государственной безопасности, включающего в себя, в том числе, департамент военной контрразведки, и Жандармского корпуса (аналога Росгвардии). Главой МГБ, естественно, стал сам князь, которому я поручил в ближайшее время связаться со своим стокгольмским коллегой из Имперского министерства безопасности графом Кристофером Толлем для организации совместных действий и обмена опытом, а заместителем министра по оперативной работе назначил Семена Ивановича Шешковского.

Финансы и остальные направления деятельности, которые курировал Вяземский будучи генерал-прокурором Сената, остались пока также на нём, до того момента, когда Потемкин полностью сформирует структуру правительства и подберет соответствующих людей.

Второй заботой стало Министерство просвещения. За это время мы с Бецким, которого я отблагодарил высшим гражданским чином по Табели о рангах –чином канцлера, разработали программу всеобщего обязательного начального образования и подготовили Указы об открытии Петроградского государственного университета, в составе юридического, педагогического, медицинского и сельскохозяйственного факультетов, а также факультета естественных наук

ПГУ получил в свое распоряжение Зимний дворец (Бецкой чуть не лишился дара речи, узнав об этом), где под его вывеской также скромно разместится Академия МГБ, проходящая по ведомству Вяземского, а один из корпусов будет функционировать в качестве музея. Политех разместится во дворцах Панина и Разумовского, перешедших в государственную собственность, а Гатчинская кадетка, соответственно, в бывшем имении братьев Орловых (больного графа Разумовского переправили в его подмосковное имение под присмотр родственницы, которую он пытался защитить, а Президентом Академии наук я назначил Ивана Петровича Кулибина).

А вот по военному ведомству никаких кардинальных пертурбаций проводить пока не стал. Ситуация не благоволила к экспериментам. Генерал-майор Каховский ситуацией в армии владел, сейчас этого было достаточно. В любом случае военную реформу необходимо увязывать с возможностями промышленности по оснащению новейшим вооружением, а с этим вопросом разобраться без Гнома было решительно невозможно.

Единственное, что я сделал – это приказал Седерстрёму и Грейгу спланировать и начать (без суеты) перенос военно-морской базы из Кронштадта в Пиллау. В текущей конфигурации границ, Питер оказывался глубочайшим тылом и держать здесь военный флот являлось полной нелепостью, а вот развивать судостроение и судоремонт было абсолютно верной стратегией.

Глава 10

15 мая 1774 года

Москва встретила нас белым морем отцветающей черемухи и начинающих покрываться цветом яблонь, превращающим древнюю столицу в огромный сад, в котором по недоразумению поселились люди. Виды первопрестольной так разительно отличались от мрачных видов северной столицы, покинутой нами десять дней назад, что даже у меня (человека не склонного с образному мышлению) появилась ассоциация цветущей невесты в ослепительном белоснежном наряде на фоне хмурого чиновника в застёгнутом на все пуговицы сером казенном мундире. Мысль мне понравилась, теперь дело оставалось за малым – потрудиться так, чтобы вся Россия также расцвела вместе со всем её многострадальным народом, а для этого мне придётся первым взвалить на себя «труды тяжкие» и начать с не очень любимого мной мероприятия – торжественной церемонии.

Ночевали мы с Добрым в Грановитой палате, рано утром позавтракали и он отправился заниматься проверкой помещений и расстановкой своих людей, а я немного размялся и просто сидел в раздумьях, как истукан, ожидая когда за мной придут. Новизна подобных мероприятий для меня давно пропала, порядком церемонии я особо интересоваться не стал, поэтому вообще не забивал себе голову происходящим, находясь в режиме раздвоенного сознания и прокручивая в голове предстоящий разговор с митрополитом.

Часов в десять утра двери палаты распахнулись и церемония началась. Я вышел на крыльцо, осмотрелся и, честно говоря, сильно удивился. Каждая крыша в округе, крепостные стены, валы и любая другая возвышенность, не говоря уже об официальных местах для зрителей, были усыпаны людьми. Как в такой обстановке Добрый собирался обеспечивать безопасность – уму непостижимо, промелькнула у меня мысль родом из двадцать первого века, и быстро ушла. Этот мир, слава богу, ещё не освоил дистанционные способы покушений, а с остальным как-нибудь разберемся, мысленно махнул я себе рукой, пребывая в абсолютной уверенности в благополучном исходе сегодняшнего мероприятия.

Спустившись на брусчатку Соборной площади, я поздоровался с графом Бецким, до мелочей знакомым с предстоящей процедурой (Вяземский остался в Питере за старшего), и мы направились ко входу в Успенский собор по коридору из «парадных коробок» полков Московского гарнизона. У дверей собора нас встретили священнослужители в нарядных одеяниях, на фоне которых я в своих френче и галифе смотрелся, как бедный родственник, но это было моим категорическим и практически единственным требованием. Изображать из себя новогоднюю ёлку я не собирался.

Начиналось всё, как на обычной воскресной службе. Я приложился к иконам, отслушал молебен, затем в сопровождении митрополита взошел на амвон в центре храма и сел на тот самый трон, который изготовили специально к венчанию на царство первого русского царя. До этого момента пульс у меня находился в норме, но вот тут меня реально проняло так, что аж в висках застучало, а на лбу выступил пот. Ведь двести с лишним лет назад на нем венчали на царство того самого Ивана Васильевича, ставшего впоследствии по нечистоплотности отдельных представителей дома Романовых – Иваном Четвертым Грозным. Ведь придворные «историки» посчитали царями его предшественников, бывших только Великими князьями, а его огромные заслуги и достижения принялись затенять наветами папских шпионов и предателя князя Курбского про его якобы маниакальную кровожадность.

Прикрыв глаза, я выдохнул и расслабился, приводя пульс в порядок, а владыка возложил на меня знаки царского достоинства, которые использовали по прямому назначение впервые с момента коронации Петра Алексеевича: бармы (воротник расшитый изображениями религиозного характера и украшенный драгоценными камнями), крест Животворящего Древа и шапку Мономаха. Сопровождал владыка свои действия громогласной молитвой о том, чтобы Господь оградил меня силой Святаго Духа, посадил на престол добродетели, даровал мне ужас для строптивых и милостивое око для послушных. После певчие пропели многие лета, владыка провел обряд миропомазания, причастил и благословил меня, а с улицы донесся колокольный перезвон – в России вновь появился законный государь.

После были салют из пушек, оглашение Манифеста об амнистии всем участникам уральских событий, а также осужденным за незначительные, ненасильственные преступления, списании недоимок и послаблениях для крестьянства, которые я просто передрал из отмененного в правление Алексея Бобринского указа Екатерины Алексеевны от двадцатого декабря, сопровождавшееся «долгими и продолжительными аплодисментами» собравшихся в Кремле людей, и торжественный обед в Грановитой палате. Поначалу я планировал сразу же, так сказать «в одном пакете», объявить о полном завершении церковного раскола, но после передумал. Переговорить с митрополитом с вечера не получилось и я, не слишком разбираясь в тонкостях церковного дела, поостерегся чего-нибудь накосячить в такой чувствительной сфере, да и мысли кой-какие появились, покуда ожидал начала церемонии.

А дальше на всю Москву грянул пир горой…

Подобные мероприятия также не являлись для меня чем-то неординарным. В Курляндии, Швеции и прочих владениях проводились народные гулянья по поводу моих приходов к власти, но только увидев длиннющую колонну нагруженных серебром телег и превращенную в огромную трапезную Красную площадь, я понял значение слов «широта русской души». Всё, что я наблюдал до этого момента, можно было сравнить с детским утренником на фоне корпоратива в «Роснано», когда Чубайс хвалился про охренительное количество имеющихся у них денег.

Понятно, что масштабы Митавы или Стокгольма не сравнить с московскими, но картина реально поражала и сразу навевала воспоминания. В том мире, в конце двадцатого века среди стран принимающих крупные спортивные мероприятия, типа

Я же вообще оказался заложником ситуации, связанной с тем, что два моих предшественника не имели абсолютно никаких прав на российский престол. Даже я по сравнению с ними выглядел совершенно законным претендентом. По словам Бецкого, Екатерина Алексеевна, памятуя об этом, решила проблему легитимации своих притязаний на трон самым простым и эффективным способом – залила любое возможное проявление недовольства деньгами и прочими милостями. Поэтому только серебра во время коронации раздали на улицах Москвы около двухсот пудов, что по моим примерным расчетам тянуло тысяч на сто пятьдесят рублей, и это не считая бесплатных угощений, фейерверков и прочих расходов. Точно таким же способом поступили в позапрошлом году, возводя на престол малолетнего императора Алексея, только с учетом инфляции потратили суммарно более двухсот пятидесяти тысяч рублей (за один день), а подобные торжества никогда одним днём не ограничивались.

Узнав о порядке цифр, я конкретно охренел. Мы за такую сумму построили в чистом поле город, множество шахт и производств, давших работу не одному десятку тысяч людей. Однако другого выбора у меня, кроме, как повторить «праздник живота», не оставалось. Иначе я рисковал сразу прослыть в народе скрягой и зародить первые очаги недовольства, которыми впоследствии обязательно воспользуются мои недоброжелатели. А уж в них недостатка точно не будет, учитывая количество предстоящих нам реформ. К тому же не стоило забывать про Народное ополчение, с которым было бы желательно решить вопрос без кровопролития, что будет сделать намного проще имея добрую молву о себе в народе, а «сарафанное радио» работает молниеносно. Поэтому, в итоге я махнул на траты рукой и сказал Вяземскому и Бецкому, чтобы поступали так, как считают нужным. Все равно у нас высвобождались деньги на содержание императорского двора, да и осыпать милостями из казны я никого особо не собирался, значит без штанов не останемся.

***

Закончился праздничный вечер грандиозным фейерверком и «хождением в народ» на Красную площадь (по совету Бецкого), поэтому улеглись спать мы далеко за полночь и проснулись аж в восемь часов утра, что по моим меркам было чрезвычайно поздно. Митрополита Платона я пригласил на разговор к девяти и он как-раз застал нас с Добрым за утренним чаем.

– Проходи владыка, присоединяйся, почаевничаем, чем Бог послал! – показал я ему рукой на лавку слева от себя, чтобы он оказался освещен ярким светом, падающим из окна.

– Благодарствую Ваше Величество! – глубоким, поставленным голосом ответил митрополит и присоединился к нам. А я, пока Добрый наливал гостю чай из самовара, внимательно окинул его взглядом.

Вчера, в торжественных одеяниях, при неверном свете свечей в храме, я принял Платона за человека возрастом лет за пятьдесят, однако сейчас понял, что «попал в молоко». И даже его мощный голос, органично звучавший на церемонии, сейчас казался совсем не подходящим к его моложавой внешности.

– Давай-ка Петр Георгиевич без церемоний, по имени-отчеству, чай не на приеме, – улыбнулся я, как можно радушнее, – вчера на церемонии я подумал, что ты постарше меня будешь, но сейчас вижу ошибался или как?

– Верно Иван Николаевич, – хитро прищурился митрополит, – тебе на Пасху тридцать девять стукнуло, а я на два года помладше буду!

Молодец, подготовился, обстановкой владеет, подумал я про себя, одновременно вспоминая сколько же мне лет на самом деле. По легенде «наследника рода Кетлеров» я действительно родился в 1735 году, а вот если считать по прошлому миру, то мне должно быть только тридцать пять и это я наоборот на два года его моложе. Хотя сейчас, конечно, эти размышления уже не имеют никакого значения.

Я не стал сразу переходить к делам и минут пятнадцать мы спокойно пили чай с разными вкусностями и болтали о том, о сём, а потом резко перескочил с рыбалки на основную интересующую меня тему:

– Слыхал я, что ты Петр Георгиевич ратуешь за введение единоверия и даже новые правила богослужений подготовил и направил в Священный синод на утверждение. Так ли это?

– Так Иван Николаевич! – кивнул он, с удивленно-вопросительным выражением на лице.

– И что синод?

– Покуда рассматривают! – пожал он плечами.

– Ну да, ну да, тут есть над чем подумать, – задумчиво покачал я головой, – с одной стороны, установление мира и согласия среди паствы, дело несомненно богоугодное, а с другой? Синод ведь учреждение государственное, стало быть и утверждение сих правил станет актом государственного регулирования, гласящим, что церковный раскол преодолён. Так?

– Истинно так! – утвердительно закивал митрополит.

– Истинно – хорошее слово, подходящее, – поднял я указательный палец, продолжив свои рассуждения, – и ежели применить его в более широком значении, получается, что раскол Петр Георгиевич, есть деяние противное истине. А напомни-ка мне, что же послужило причиной раскола?

– Эээ, – поменялся в лице митрополит, видимо начиная понимать, куда я веду разговор, и решил «сгладить углы», – ежели не вдаваться в подробности, то решение Поместного Московского Собора 1656 года от Рождества Христова, на котором провозгласили анафему на тех, кто совершает крестное знамение двумя перстами!

– Понимаю, я тоже всегда за своих горой стою, – скептически усмехнулся я, – а вот ты пытаешься размазать ответственность, но, как сказал один умный человек – «у каждой ошибки есть фамилия, имя и отчество», поэтому помогу тебе Петр Георгиевич и назову имя ошибки, о которой толкуем мы – патриарх Никон. Истинно?

– Истинно! – нехотя признал митрополит.

– Михаил Михайлович, – обратился я с серьезной миной к молча наблюдающему за нашей дискуссией Доброму, не забывающему при этом неторопливо поглощать умопомрачительную кулебяку со стерлядью, – означенного Никона сыскать и завтра на Лобное место – четвертуем лиходея за грехи его тяжкие!

– Сделаем! – согласно кивнул Добрый и непоколебимо принялся наливать очередную чашку чая, а я в это время наблюдал, как у охреневшего от наших слов митрополита глаза начинают вылезать из орбит.

Выдержав секунд пять, я заржал во весь голос и поднял руки вверх:

– Не серчай друг сердешный, ей богу, не смог удержаться от казарменной шутки. Но видел бы ты сейчас свое лицо!

Митрополит понял, что его «развели» и тоже засмеялся, разрядив обстановку и подтвердив этим мои предположения, что передо мной адекватный человек, с которым можно иметь дело. Однако разговор был ещё не окончен и переведя дух, я продолжил:

– Хотя смешного здесь мало и будь Никон жив, я бы с него спросил, потому, как кругом он виноват, с какой стороны не глянь. Семь сотен лет почитали люди на Руси Бога двумя перстами и

Улыбка с лица митрополита пропала и сглотнув ком, он осторожно проговорил:

– А как же быть с грамотами Константинопольского, Антиохийского и Александрийского патриархов о том, чтобы вновь причислить Никона к лицу патриархов и поминать в таком звании открыто?

– Тьфу ты, – махнул я в сердцах рукой, – я ему про Фому, а он мне про Ерёму. Всё вы норовите на сторону поглядеть, вместо того, чтобы своей головой подумать. Государь Фёдор Алексеевич сочувствовал Никону по одному ему ведомой причине, вот и ходатайствовал перед ними за грамоты эти липовые, свидетельства того в Синоде также имеются. Ну да ладно, Бог им всем судья, я ведь разговор не к этому вёл. Ты предлагаешь ввести единоверие, просто утвердив новые правила отправления богослужений и всё, будто ничего и не происходило ранее, но так нельзя. Сказал «аз», говори «буки». Ведь, чтобы впредь не совершать ошибок прошлого, нужно учиться на них. А как же на них учиться, коли их не признавать, и признавать не сидя за самоваром в горнице, а при всём честном народе. Потому и нельзя обойтись только новыми правилами, надобно признать раскольников страстотерпцами и всё прочее, только сделать сие должен не Синод, как государственный орган, а сама церковь, повинная в расколе. Как заварили кашу, так и расхлёбывайте!

– Так кто сие должен учинить, коли власть над церковью у тебя государь и у Священного синода? – в недоумении поинтересовался митрополит.

– А ты Петр Григорьевич ведаешь, что в Европах в прошлом году происходило? – ответил я вопросом на вопрос.

– Ежели ты про освобождение Константинополя от власти магометан и возвращении православных крестов на Святую Софию, – после короткой паузы, промолвил он, ещё раз пройдя в моих глазах «тест на профпригодность», – то многие лета тебе звучат в каждой моей молитве государь!

– Вот тебе и ответ владыка, неужто под одной моей рукой будет патриарх греческий, а под другой останется Синод? Конечно нет, значит быть патриарху Московскому и всея Руси, который встанет вровень с Константинопольским и никак иначе, а Москва станет отныне вселенским центром православия. Но более я в дела ваши вмешиваться не собираюсь, Собор пускай сам решает кому стать патриархом. Однако, дело сие долгое, а мне ждать недосуг, братоубийственную войну надобно остановить немедля. Потому слушай моё повеление, с сего момента ты… – задумался я, подбирая нужное слово, – временно исполняешь обязанности патриарха!

– Патриарший местоблюститель! – подсказал митрополит.

– Именно так, к двум часам пополудни представь мне на подпись Манифест, граф Бецкой окажет помощь в его подготовке, о возвращении патриаршества и назначении тебя Петр Григорьевич патриаршим местоблюстителем. Вместе с ним подготовь своё пастырское послание, уже в качестве местоблюстителя – о завершении раскола, созыве Поместного Собора, объявлении протопопа Аввакума и всех невинно убиенных страстотерпцами, и введении единоверия. Ну а богохульную реформу Никона пускай новый Собор оценивает по совести, Бог вам судья!

Интерлюдия «Шанс – он не получка, не аванс»

Неделей ранее

город Глазов, на полпути между Хлыновым и Пермью

Ставка Народного ополчения

На столе в просторной гостиной дома городского головы уездного города Глазов лежала карта европейской части России, а один из предводителей Народного ополчения фабрикант Яков Твердышев стоял склонившись над ней с видом умудрённого жизнью полководца, продумывающего очередной хитроумный план разгрома вражеской армии.

– Гонец из Хлынова прибыл, – потряс листом бумаги, вошедший в помещение Иван Твердышев, брат Якова, – взяли тихо, как и уговаривались!

– Отменно, – отреагировал Яков, хлопнув ладонями, – значит надобно двигаться далее, Бог даст и с Нижним подобное дело выгорит!

– Так то оно так, – бросил Иван донесение на карту, – да токмо это не все новости. Туда на следующий день фельдъегерь прибыл из столицы с Манифестом…

– Спужались! – усмехнулся Яков, не давая договорить брату.

– Да погодь ты лыбиться, ты дослушай для начала чей Манифест, – остановил Иван проявление радости на лице Якова, – Манифест Великого государя россейского, царя Ивана Николаевича!

Яков аж присел на стул, настолько сногсшибательной оказалась для него новость.

– Тот самый? – уточнил он.

– Он, он, – покачал головой Иван, – малолетний Алексей убит, граф Панин тоже, остальные члены Совета, гвардия и Сенат присягнули ему с большой радостью. В манифесте том писано, что покойная императрица заключила перед своей кончиной договор об унии к королевством Свейским, а коли все её наследники померли, то престол по Петровскому закону о престолонаследии отходит королю свейскому Ивану. Всё чин, по чину, да ещё и царем всея России себя титуловал, заместо императора. Всё, нету больше самозванца на троне!

– Нельзя чтобы Манифест сей в руки к казакам сейчас попал, а то конец нашему походу. Соберут Круг, да порешат делегатов к царю засылать, – высказал мысль Яков, одновременно оглядывая брата в поисках самого документа, – а где бумага то?

– Так уж у казаков, – развел руками Иван, – гонец из ихних был, потому всё одно шила в мешке не утаишь, токмо хуже сделаешь!

– И то верно, – согласился Яков, раздумывая, – а коли так, мыслю я, что всё – закончилось наше дело ратное. В таком разе надобно нам не зевать, а самим отправляться к царю с дарами. Мы же навроде союзники с ним, посол его у нас в целости и сохранности, в сражениях мы не оплошали,

– Дело мыслишь, да токмо ещё одна закавыка имеется, – вздохнул Иван, – тот фельдъегерь, что Манифест в Хлынов доставил, поведал нашим казакам в застольном разговоре, что в столице срочный сбор гвардии. Он самолично слышал, как в Выборг гонца отправляли отозвать Измайловский полк с маневров, для похода на Архангельск. Новый государь отправляет туда цельного военного министра графа Чернышова с четырьмя гвардейскими полками, дабы побили англичан и изловили всех английских шпиёнов и их пособников. Чуешь теперича, чем пахнет. Наденут на Никитку Баженова и его челядь кандалы, они всё и обскажут про наши договоренности, да и Пугачёв евойный про архангельских послов не мог не прознать. Вот и выходит, что мы с тобой братец тоже энтим делом замазанные и светит нам дыба заместо заводиков Демидовских!

– Так нам скрывать нечего, – пожал плечами Яков, – супротив государя Ивана ничего не измышляли, а что до дел Баженовских с англичанами, то не наша забота, на нас вины нет!

– Может оно и так, а может и этак, – присел за стол Иван, – сам же говорил про императора, что дашь ему палец – отхватит руку. Потому думать надобно, как бы вместе с руками головы наши не полетели!

Глава 11

Не успел я перевести дух после ухода врио патриарха, как появился главнокомандующий в Москве генерал-аншеф князь Волконский (именно так, не совсем логично, называлась в данный момент должность московского градоначальника), пребывающий в чрезвычайно возбужденном состоянии:

– Ваше Величество, доставлена срочная депеша из Нижнего Новгорода, отряд бунтовщиков вступил в город Хлынов!

Забрав у Волконского документ, я принялся не торопясь его изучать, одновременно пытаясь сообразить, что это за город такой – Хлынов. Никаких ассоциаций у меня данное название не вызывало и уже собираясь задать уточняющий вопрос, я сообразил, что под мышкой у него скорее всего зажата карта.

– Давайте карту князь! – показал я на стол, а Добрый тут же отреагировал и принялся сгребать чашки в сторону.

– Вот Ваше Величество, – повел он пальцем по карте от Перми к искомой точке, где я увидел надпись «река Вятка», – дождались покуда дороги просохнут и двинулись обходным путём. В Военном министерстве ожидали, что они на Казань пойдут и основную часть войск там сосредоточили, а севернее дороги только разъездами прикрывались!

Название реки и местоположение города всё мне прояснили. Хлынов – это Вятка, а Вятка – это Киров в том мире. Да и суть рискованного маневра лежала на поверхности. Вместо того, чтобы пытаться овладеть укрепленной и усиленной войсками Казанью, повстанцы совершили глубокий охват, угрожая теперь Нижнему Новгороду и Ярославлю, а через них и первопрестольной. Смело, однако, по моему мнению, самоубийственно. Ни Нижний, ни Москву с наскока не взять, а оставшаяся в тылу Казань – это смертельная угроза их коммуникациям.

– А что в Хлынове Михаил Никитич, как обороняли город, потери, разрушения? В депеше об этом ни слова?

– Я расспросил на сей счёт фельдъегеря, доставившего депешу, сказывает он, по слухам, что городской голова и купцы местные встретили бунтовщиков хлебом-солью. Там с начала века Семёновскую ярмарку проводят, на которую купцы с Сибири, Урала и Поморья съезжаются, а у бунтовщиков заводчики Твердышевы верховодят. Стало быть они с местными купчишками знакомства ранее водили, вот и сговорились шельмы! – со злостью в голосе закончил доклад Волконский.

Так, значит в Хлынов повстанцы вступили в начале мая, принялся я размышлять, глядя на карту, к этому времени гонцы из Питера добрались только до Ярославля и Москвы, может чутка подальше, и в данный момент информация о падении прежней власти в Питере до повстанцев гарантированно дошла. От Москвы до Нижнего Новгорода четыреста километров, от Нижнего до Хлынова примерно столько же, как и дальше до Перми, значит когда мы окажемся в Нижнем, информация о венчании на царство, амнистии и возвращении патриаршества дойдет до Хлынова, куда к этому времени, по логике вещей, должны добраться основные силы повстанцев, включая их руководство.

– Хорошие новости Михаил Никитич, – улыбнувшись, посмотрел я на главнокомандующего, глаза которого по мере восприятия моих слов начали расширяться от удивления, – они сильно облегчили нашу задачу. Завтра я со своей охраной убываю в Нижний Новгород, других войск мне не потребуется. Ваша задача, не допустить в городе паники и беспорядков. Через неделю с бунтовщиками будет покончено!

– Будет исполнено Ваше Величество! – кивнул князь, но от реплики не удержался, – Как же вы всего с тремя сотнями то Ваше Величество, опасно!

– Я с тысячью таких богатырей Константинополь взял, а для бунтовщиков и сотни будет достаточно, – небрежно махнул я рукой, решив чутка «понтануться» перед князем для поднятия его боевого духа, – готовьте множество гонцов для распространения нового Манифеста, сегодня я объявлю о возвращении на Русь патриаршества!

После обеда Москва гудела в прямом и переносном смысле. Известие о скором обретении Русской церковью патриарха облетело первопрестольную со скоростью верхового лесного пожара, а колокольни устроили просто супер перезвон в стиле соревнования фанатских секторов на футболе, когда они по очереди скандируют кричалки в поддержку любимого клуба.

Вечером во всех храмах отслужили торжественные богослужения, а спозаранку мы тронулись в путь, в том числе и патриарший местоблюститель митрополит Платон. Изначально я не собирался брать его с собой, но он просто поставил меня перед фактом, притом моими же вчерашними аргументами. Мол, раз одной из причин народного восстания является церковный раскол, в котором виновата сама церковь, то его прямая обязанность помочь мне в деле установления мира среди паствы. И ведь не поспоришь, хотя я особо и не возражал, прикинув, что по дороге смогу обсудить с ним ещё ряд важных вопросов, касающихся жизни на Руси.

***

Заставлять митрополита и троих сопровождавших его священнослужителей передвигаться верхом я не стал. У нас в колонне уже присутствовали две единицы гужевого транспорта в виде пулеметной тачанки с Браунингом и её дублера, доставленных в Питер на кораблях Седерстрёма. Поэтому Платон присоединился к нам на своей коляске, а покинув пределы столицы, я переместился из седла к нему на лавку, отправив его спутников на запасную тачанку.

– Неужто государь совсем не будешь вмешиваться в дела церковные? – первым завел разговор Платон, – Ты не подумай, я в крепости твоего слова сомнений не имею, а спрашиваю токмо от изумления услышанным!

– Хороший вопрос Петр Георгиевич, ответить на который однозначно очень сложно. Что касается вопросов богословия, то в них я вмешаюсь только в случае

– Благодарствую за откровенность Иван Николаевич, вопрос ведь сам понимаешь, не праздный. Слыхивал я, что в Скандинавии ты все сословия одним законом судишь и детей велел грамоте поголовно обучать, а в Новороссии ты всех своих крепостных освободил. Посему думаю и нам подобное вскорости предстоит! – внимательно посмотрел на меня митрополит.

– А давай Петр Григорьевич ты не в патриархи, а заместителем к Потемкину пойдёшь. У тебя отличное аналитическое мышление, вон, сам разобрался в сути предстоящих реформ, даже объяснять ничего не нужно! – с улыбкой предложил я и сразу пошел на попятную, – Шучу, шучу, но именно потому и хочу тебя просить побороться за патриаршество. Я, конечно, за честные выборы, однако уверен, что у негласно поддерживаемого государем местоблюстителя есть все шансы победить на них. Дел нам действительно предстоит очень много, чтобы сделать жизнь в государстве российском радостной для всех, и преодолевшей раскол церкви уготована в тех делах роль не из последних!

– Ты прям змей-искуситель, знаешь, чем ввести меня в искушение, – перекрестился он с молитвой на устах, – а ежели серьезно, то я и сам много размышлял о подобном, изучал труды французских мыслителей, историю греческую и латинскую, да и про день сегодняшний не забывал. По всему выходит, что нельзя уже жизнь прежним мерилом мерить и ты государь знамение тому Божье, верю я, что Бог тебя направляет, потому и мой долг разделить с тобой бремя сие!

– Благодарствую Петр Григорьевич, – приложил я руку к груди, – успокоил ты меня, теперь я точно уверен, что всё у нас получится, как надо. Ты что-то хотел спросить?

– Прости государь, что перебиваю и не заподозри меня в корысти, но коли уж мне нести ответственность за всю церковь придётся, не могу не поинтересоваться вопросом дальнейшего содержания приходов и монастырей. Согласно «Манифесту о секуляризации» 1764 года от Рождества Христова все церковные наделы переданы в государственную казну, а приходы содержатся по штату государственной Коллегии экономии, которая выделяет казенные деньги на их содержание. Сей порядок логичен, коли во главе церкви стоит сам государь, а как же быть сейчас?

– Хороший вопрос и хорошо, что спросил. Такие вопросы следует обсуждать без стеснения, чтобы дров не наломать. Как будет после не знаю, я не большой специалист в экономике, – развел я руками, – но покуда порядок финансирования церкви будет сохранён неизменным, соответствующие указания князь Вяземский уже получил. А после, я уверен, что вы с Григорием Александровичем в итоге придёте к правильному решению!

– Благодарствую государь, – кивнул он.

– Ну что ж, коли мы все технические вопросы уладили, пора и к делам перейти, а дела эти являются наиважнейшими, Петр Григорьевич. Потому, как от них зависит создание, можно сказать, «нового человека» – открытого новшествам и не забывающего о корнях, ценящего труд и семью, уважающего себя и закон, знающего свои права и обязанности. Однако, не смотря на столь громкие слова, для начала тебе нужно будет сделать всего лишь две достаточно простых вещи. Первое – организовать к окончанию полевых работ при каждой сельской церкви избу для обучения ребятишек грамоте, где станут трудиться преподавателями сами священники в свободное, так сказать, от основной деятельности время. Ведь других образованных людей на селе всё равно не сыскать. Деньги на избы и учебники, программы обучения и прочие моменты организует министр просвещения граф Бецкой. Указ мной уже подписан, губернаторам соответствующий наказ также дан, заодно и проверю их исполнительность. И второе – начать отваживать мужика от пьянства, к которому его силком принуждали долгие годы, «Устав о винокурении» я в ближайшее время отменю. Только делать всё это надобно не «ломая через колено», а личным примером. Первыми прийти в сельскую школу должны на общих основаниях дети священника, который, в свою, очередь не только на проповеди поведает про то, что пьянство грех, а и сам вкус вина забудет навсегда. Приверженцы старой веры ведь ни вина, ни табака совсем не употребляют, вот и преодолейте раскол, только в правильную сторону, а я погляжу…

***

Нижний Новгород встретил нас на седьмой день пути всё тем же буйством весенних красок, а также неожиданным (по крайней мере для меня) и невообразимым убожеством городских пейзажей. В прошлом мире мне здесь побывать не случилось, однако наверняка подавляющая часть жителей той России знакома (хоть каким-нибудь образом) с тремя главными достопримечательностями этого большого волжского города. Краснокаменным Кремлем на красивейшем берегу Волги, напоминавшем мне младшего брата Кремля Московского и выглядевшим, как и его собрат (по крайней мере на экране телевизора), всегда словно новый пряник, Нижегородской ярмаркой конца девятнадцатого века и, конечно же, автогигантом ГАЗ с его вездесущими грузовичками и маршрутками.

Понятно, что для появления двух последних брендов время ещё не пришло, но вот Кремль и всё остальное… Потеряв свое военное значение ещё в семнадцатом веке (после присоединения Казанского ханства и интеграции в единое пространство Руси последних остатков Золотой Орды), сейчас сердце города снаружи выглядело так, словно с него только в прошлом месяце сняли многолетнюю жестокую осаду, а кривые улочки и обветшалые дома Посада тут же напомнили мне «живописные» виды стамбульских трущоб. Город будто находился в междумирье, не найдя для себя нового места под солнцем, после того, как граница фронтира на востоке страны сместилась к берегам Тихого океана, основной вектор российской политики поменялся на западный, а торговые пути вдруг резко переориентировались на Северную

Единственным местом в городе, где более-менее поддерживался порядок, оказалась внутренняя территория Кремля, являвшегося в данный момент резиденцией местного губернатора. Ну, а виды с высоты смотровой площадки у Михайло-Архангельского собора открывались просто сногсшибательные. Широченная вода в месте впадения Оки в Волгу, поросшие зеленью острова с золотистыми песчаными пляжами посредине реки и множество небольших суденышек, снующих туда-сюда по водной глади под аккомпанемент криков чаек.

Простояв так минут десять под ласкающим кожу теплым весенним ветерком, я вдруг вспомнил историю о том, как в Советском Союзе на местных верфях строили даже атомные подводные лодки, которые потом внутренними водными путями выводили в море, и понял… Этому городу просто на роду написано быть центром судостроения. Конечно, до подводных лодок мы покуда не доросли, но мелкосидящие колесные пароходы, идеально подходящие для рек, сам Бог велел тут строить. Вот и нашлось Нижнему Новгороду его место под солнцем. Ведь подобные высокотехнологичные производства всегда требуют кучи вспомогательных, а также прорву обученного персонала, включая сюда и экипажи пароходов, подготовку которых также необходимо начинать с нуля.

Появившаяся идея настроила меня на деловой лад и я тут же направился в небольшой двухэтажный особняк губернатора, где разместил свою резиденцию, чтобы не отходя от кассы озадачить его хозяина подготовкой плана преобразования города и создания нового, так сказать, градообразующего предприятия. А именно – акционерного общества «Нижегородская пароходная компания», включающего в себя верфи, завод паровых машин, фабрично-заводское училище, пароходство с грузовым портом и «ракуху» (речное училище).

Глава 12

Спустя неделю

Утро первого летнего дня мы с митрополитом Платоном встречали на рыбалке. Живописный остров Печёрские пески раскинул свои золотые пляжи всего в паре километров вниз по течению от Кремля, отделившись от крутого, поросшего кустами берега неширокой, метров сто, и совсем неглубокой протокой. Вода в ней прогревалась намного быстрее, чем на главном русле Волги, привлекая сюда обилием корма водную живность со всей округи, что гарантировало нам (по уверениям местных знатоков) богатый улов. Хотя лично я приплыл сюда совсем не за этим.

– Иван Николаевич, – оторвался митрополит от созерцания покачивающегося на воде поплавка, – не поделишься про вчерашнее, да и вообще, мы чего здесь сей момент делаем?

– Что за вопрос, – усмехнулся я, показав рукой на наши снасти, – пришли удить большую рыбу, только каждый свою!

– Об этом то я и молвлю! – усмехнулся Платон в ответ.

– Ладно, как раз собирался просветить тебя Петр Григорьевич по поводу наших дальнейших действий, – добавил я немного серьезности в голос, – по-настоящему, то, чем мы сейчас занимаемся, называется «засада с живцом и подстраховкой» и ежели я окажусь прав в своих предположениях, то вскорости к нам должны пожаловать из леса гости, только вот гостинцы у них окажутся не очень приятные!

– Понятно, – тяжело вздохнул митрополит, – живцом, стало быть, выступаешь ты сам государь, а мы теперича дожидаемся, когда по нашу душу убивцы пожалуют!

– Истину глаголишь владыка, – с наслаждением потянулся я, одновременно контролируя боковым зрением местность по сторонам, – не зря же я на тебя броню надел (Платону достался броник Доброго, а я экипировался в свой). Да ты не переживай, её никакая пуля не возьмет, ну а коли в голову прилетит, тогда не обессудь, на всё Божья воля!

Платон после моих слов принялся истово креститься, бормоча молитву себе под нос, а после укоризненно покачал головой и промолвил:

– Ты государь не серчай на мои слова, скажу тебе, как на духу. Старше ты меня по годам и дела государственные и ратные зело ведаешь, только ведёшь себя временами, как шалопай малолетний. Где же это видано, чтобы самодержец самолично сидел и червяка на крючке из себя изображал, а ну как тебе самому, не приведи Господь, свинец в голову прилетит. Опять смута на Русь придёт?

– Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – махнул я рукой, – но не переживай, сегодня я умирать точно не собираюсь, много ещё у меня дел осталось неоконченных. Ты главное Петр Григорьевич не забудь, как начнётся замятня, сразу падай на песок и голову из-за чурбака не высовывай, а дальше не твоя забота. Мои парни свое дело тоже зело веда…

Не успел я договорить, как кусты позади меня зашевелились, расступаясь перед вооруженными людьми, а значит время разговоров закончилось.

***

Несколькими днями ранее

По прибытию в Нижний Новгород, Добрый организовал масштабные разведывательно-поисковые мероприятия, которые уже через пару дней дали необходимый результат. Хотя, по правде говоря, обнаруженный объект не скрывался и сам двигался в нашу сторону по Казанскому тракту, оказавшись ничем иным, как тем самым Острогожским гусарским или теперь уже казачьим полком из состава повстанческой армии. Добрый встретил гостей на восточном берегу Волги и вечером вернулся в Кремль с докладом.

– Хорошие новости Командир, – на ходу проговорил разгоряченный скачкой Добрый, осушил в несколько глотков огромную кружку кваса и выдохнув, уселся на лавку, – дошли твои манифесты до народа и ополчение тут же принялось разбегаться по норам. Однако несколько тревожных и непонятных моментов остается!

– Ну давай, давай, рассказывай, не тяни кота за причиндалы, только по порядку! – присел я рядом и тоже налил себе кваса.

– Командует у острогожцев сейчас Захар Шебутнов, старый знакомец Пугачева, и докладывает он, что полк его действовал в авангарде армии, вместе с полком из яицких казаков. С властями в Хлынове действительно существовали договоренности и встретили их там с распростертыми объятьями. К сожалению, подробностей он не знает, на контакте с местными боссами находился один их подручных братьев Твердышевых. Там в Хлынове их и застал твой первый манифест из Питера. Ставка ополчения в это время выдвигалась из Перми, и они послали туда гонцов с докладом, чтобы уточнить задачу в связи с изменением обстановки, а сами остались на месте дожидаться основную часть войск. Хотя первоначальным планом предусматривалось сразу же продолжать движение на Нижний Новгород!

– Интересное кино получается, раз они собирались брать Нижний всего двумя полками. Почти, как там в Первую Чеченскую, когда Паша Грачёв грозился взять Грозный одним десантным полком! – высказал я мысль, одновременно отражая на листе бумаги ключевые моменты рассказа Доброго.

– В самую точку Командир, – ударил он кулаком по раскрытой ладони, – здесь они снова планировали использовать помощь пятой колонны внутри города, но увы, подробностями Шебутнов также не владеет. Это первый неприятный момент, а вот второй момент связан с загадочным исчезновением группы Пугачева…

После этих слов Доброго у меня прямо ком в горле встал от предчувствия беды. Понятно, что смерть мой постоянный попутчик и мне десятки

– По словам гонца из полка Шебутного, отправленного в ставку ополчения, – продолжил Добрый рассказ, – Пугачев, узнав от него о манифесте, собрал свою группу и сразу же двинулся на Хлынов, а гонец маялся в это время с животом и задержался в Глазове на пару дней. Сам же Шебутнов говорит, что через пять дней в Хлынов прибыли взмыленные гонцы из ставки и тут же подручный Твердышева с двумя сотнями доверенных людей бросили свой лагерь и срочно отправились на восток. Гонец Шебутнова вернулся в Хлынов через три дня после этого, а вот группа Пугачева в городе так и не появилась, пропав по дороге, хотя сворачивать там вроде некуда. При этом в сорока километрах от Хлынова, на переправе через Вятку, гонец обнаружил следы недавнего боя!

– Суки, – ударил я в сердцах кулаком по столу, понимая, что предчувствие меня не обмануло, – они ведь засаду на Пугачева на переправе устроили, других вариантов не просматривается!

– Походу ты как всегда прав Командир. По словам Шебутнова, эти пидоры вернулись в Хлынов через два дня без двух десятков бойцов и с полусотней раненых, объяснив произошедшее стычкой с отрядом гусар из Казанского гарнизона, – медленно проговорил Добрый и добавил со злостью, грохнув кулаком рядом со мной, – на куски порежу тварей!

Дальше всё оказалось просто. Шебутнов, на свое и наше счастье, дурных вопросов в Хлынове задавать никому не стал и, врубив дурака, решил якобы действовать по первоначальному плану. Только дойдя до развилки в Котельниче, его полк пошёл не северной дорогой на Шарью (как планировалось ранее), а свернул тайком на юг, на Чебоксары, где их и встретили последние новости из первопрестольной.

Как это обычно случается, полученная от командира Острогожского полка информация многое проясняла в текущей обстановке и в это же время порождала не меньшее количество вопросов и «белых пятен». Однако в том, что касается замысла «самоубийственного» маневра повстанческой армии, мне стало всё предельно понятно. Войск в Нижнем Новгороде имелось совсем немного и если пятая колонна открывает, как задумано, ворота Кремля, то сопротивление защитников города (если его вообще окажут) будет быстро подавлено. А уж с опорой на такую операционную базу, как Нижний, можно преспокойно взяться и за Казань (которая в этом случае сама оказывалась в частичной блокаде) или даже замахнуться на первопрестольную. Ведь взятие Москвы стало бы серьезной заявкой верхушки ополчения если не на единоличную власть в России, то, как минимум, на полноправное участие в ней. Следует признать, что разработчики плана весенней кампании со стороны ополчения потрудились зимой на совесть, однако я своим стремительным восхождением на русский престол устроил им грандиозный облом.

***

31 мая 1774 года

Временная резиденция Великого государя, царя Всея России Ивана Николаевича (она же особняк Нижегородского губернатора)

В последний день весны я в поте лица трудился Великим государем, изображая из себя какого-нибудь средневекового Людовика Эннадцатого или властелина Вестероса из «Игры престолов». Конечно, одеваться в различные «петушиные» наряды и обвешивать себя драгоценностями я не стал, но над внешним антуражем пришлось потрудиться на совесть. В зале для приемов смонтировали помост и установили на него два трона (побольше и поменьше), а всю эту конструкцию задрапировали самой богатой тканью и коврами, найденными в доме губернатора. В придачу к вычурной меблировке, десяток бойцов охраны дополнительно вооружились найденными в заброшенных оружейках Кремля и отдраенными до блеска старыми стрелецкими бердышами, а завершали композицию парочка поводырей в балаклавах с черными, злобными псами на цепях и огромная забрызганная кровью колода с торчащим из неё топором. Картина в итоге вышла гротескная, но предельно информативная, особенно для простых купцов-промышленников из глубинки, никогда ранее не бывавших при дворе государя.

– С чем пожаловал Яков Борисович? – с холодной, презрительной улыбкой встретил я прибывших в назначенное время на аудиенцию братьев Твердышевых.

– Окажи честь Великий государь, прими эти скромные дары земли уральской, вкупе с нашими сердечными заверениями в верноподданичестве! – отвесили братья мне земной поклон, периодически кося взгляд в угол зала, на кровавую колоду с топором.

Ничего не отвечая, я лениво пошевелил указательным пальцем, повелевая открыть сундуки, но, когда Яков потянулся к крышке одного из них, в грудь ему мгновенно упёрлась парочка бердышей охранников. Твердышев с испугом отдёрнул руки назад. Затем один из бойцов сам аккуратно откинул крышки, проверяя всё ли там в порядке, и только после этого открытые сундуки поднесли ближе к трону, показывая мне их (в целом ожидаемое) содержимое. Соболя и прочие меха в большом сундуке, различные самоцветы в ларце поменьше и целый сундук серебра в слитках.

Продолжая изображать из себя «охреневшего от ужасов мирной жизни» божьего помазанника, я небрежно махнул кистью, показывая, чтобы дары убрали в сторону и спросил:

– Твоё добро или решил награбленным у Демидовых поделиться?

– Как можно Великий государь, мы ведь не тати какие, упаси господь, чтобы разбоем промышлять! – принялся Яков истово осенять себя крестным знамением.

– Да ты никак шутить вздумал Яков Борисович, – добавил я в голос стали и пристально посмотрел ему в глаза, – ты ещё скажи, что заводы нижнетагильские и екатеринбургские не прибрал к своим рукам или как?

– Твоя правда Великий государь, твоя правда, да токмо за те заводы звонкой монетой уплачено и всё чин по чину оформлено, купчие и расписочки все имеются! – суетливо полез Яков рукой за пазуху, но опять оказался остановлен движением бердыша.

– Кто бы сомневался, небось и сам не откажешься купчую подписывать, коли к голове вот такую штуку приставят! – взял я со столика возле трона кремневый пистолет и ухмыляясь изобразил имитацию выстрела в побледневшего собеседника, – Ты Яков Борисович бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе, потому заводы демидовские завтра же в казну отпиши и радуйся, что покуда гору Магнитную за тобой оставляю. Всё, пшли вон!

Небрежно махнув рукой, я тут же потерял к Твердышевым интерес и повернувшись к митрополиту, тихонько сидящему с охреневшим видом на троне поменьше, нарочито громко обратился к нему:

– Слыхал я владыка, что рыбалка здесь на Волге чудо как хороша. Поэтому завтра мы с тобой рано поутру махнём на Печёрские пески, стерлядку половим!

Митрополит не успел ещё ничего ответить, как я снова повернулся к пятящимся задом посетителям, которые тут же оказались остановлены упертыми в спину

– Ходят слухи, что на Урале фальшивая монета начала хождение, потому ожидай вскорости приезда ревизоров Яков Борисович. Ну а ежели они чего запрещенного сыщут, тут уж не взыщи…

***

Остров Печёрские пески

Брать с собой охрану на остров я не стал, чтобы, с одной стороны, не спугнуть добычу и в то же время не подставлять своих бойцов под первый, внезапный удар. Стрелять в меня издалека, лишая себя «удовольствия» прирезать царя собственными руками, злодеи скорее всего не станут, а вот с сопровождающими церемониться точно не будут. Поэтому с утра охрана приплыла на остров, сделала вид, что осмотрела там всё (для правдоподобности процесса) и отправилась мне на встречу, а после две лодки с бойцами встали посредине протоки и оказались вне зоны действительного огня гладкоствольных ружей, имея возможность спокойно реализовать преимущество своего дальнобойного оружия. Так мы с митрополитом оказались на пляже совершенно одни, если не учитывать незримого присутствия Доброго, наблюдающего за нами с противоположного берега в оптику своей снайперки, и двух групп бойцов в схронах неподалёку.

Появившиеся из зарослей десятка три вражеских бойцов двигались расслабленно (держа пистолеты за поясами, а ружья в опущенных руках) и с ухмылками на лицах, видимо предвкушая впереди «веселое приключение» в виде убийства парочки безоружных людей. Что ж, на первый взгляд, обстановка действительно располагала к тому, что сейчас они без проблем сделают свое «черное» дело и преспокойненько свалят отсюда. Охраны на пляже нет, бойцам в лодках грести сюда целую вечность, а я сижу перед ними на березовом чурбаке с голыми руками в галифе и нательной рубахе.

Злодеи не спеша охватывали нас с Платоном полукольцом, а я в это время идентифицировал идущую по центру парочку громил, выделявшихся на фоне остальных бандитов своими габаритами и похожих друг на друга, как две капли воды. Громилами, как я и предполагал, оказались личные телохранители Якова Твердышева братья Косолаповы, которых мне пришлось в своё время немного набуцкать в доме их хозяина в Оренбурге. Как говорится, что и требовалось доказать. Подняв вверх руку, я показал жестом, чтобы этих двоих пока не трогали, и махнул вниз, давая сигнал начать жатву.

Незримая и почти бесшумная коса смерти прошлась по рядам злодеев, в секунду уполовинивая их численность, после чего движение остальных мгновенно превратилось в Броуновское. Часть бросилась назад, под прикрытие зарослей, часть прыснула в разные стороны, и только братья Косолаповы устремились вперед со звериным оскалом на лицах, выхватывая из-за поясов громадные шестоперы, больше похожие на крыльчатки турбокомпрессоров, насаженные на, почти метровой длины, куски полуторадюймовых труб. На их беду, желание навредить мне оказалось сильнее, чем чувство самосохранения. Хотя, по большому счету, здесь они оказались правы. Шансы уйти с острова безнаказанными стремились к нулю, а так у них ещё оставалась теоретическая возможность поквитаться со мной.

Махать кулаками против двух громил с убойными железяками в руках я не собирался, поэтому быстро нащупал рукоятку револьвера с глушителем, прикрытого френчем на соседнем чурбаке, и отправил одну пулю в бедро бегущего первым брата. Подстреленный громила потерял равновесие и растянулся на песке, после чего второй брат оказался вынужден притормозить и начать огибать появившееся препятствие. Я в это время уже стоял на ногах, будучи в готовности ещё раз преподать непонятливым братьям урок (теперь уже последний для них).

Неожиданное падение первого брата никак не сказалось на планах второго и ещё сильнее оскалившись, он продолжил двигаться на меня, замахиваясь на ходу шестопёром. Улыбнувшись в ответ, я качнул пару раз корпусом и швырнул носком сапога песком ему в лицо. Сбитому с толку и на время ослепшему громиле ничего не оставалось, как попытаться ударить меня своей железякой наобум. Легко сместившись с траектории удара, я перехватил рукоятку шестопёра, полоснул ему по запястью ножом, выхваченным из ножен за спиной, и ушел вправо с нырком под его левую руку. Тут же развернувшись, я размахнулся и со всей дури обрушил трофейное орудие убийства сзади на плечо противника. Коротко вскрикнув от боли, громила рухнул на колени, орошая песок под собой кровью. Быстро окинув взглядом вокруг, я убедился в том, что вблизи меня «поляна» уже зачищена, а бойцы из схронов занимаются недобитками, и тут же переключил внимание на первого брата.

Подранок к этому времени уже успел встать на одно колено и теперь судорожно очищал от песка свой пистолет, чтобы ответить мне взаимностью. Дожидаться этого я, естественно, не стал и метнул ему в плечо нож. Пистолет снова оказался на песке, а я рывком сблизился с ним и добавил шестопёром по второй руке, чтобы не баловался. Письменные показания от них мне были без надобности (подчиненные Вяземского сами всё запротоколируют), а для дыбы, уверен, и сломанные грабки подойдут.

Ещё раз оглядевшись по сторонам, я убедился в том, что схватка окончательно завершена, бросил на песок тяжеленную железяку и махнул рукой Платону.

– Ты хотел узнать про вчерашнее Петр Григорьевич, тогда слушай. Это братья Косолаповы, – показал я поднявшемуся на ноги митрополиту на валяющихся на песке громил, – подручные Якова Твердышева, который вчера преподносил мне дары и бил челом, клянясь в верности. Тогда я уже знал, что пропал мой друг и соратник Емельян Пугачев с своими людьми, находившийся в гостях у Твердышева в качестве посла, и не просто пропал, а вероятнее всего убит и сделано сие по его приказу. Кроме того, мне было известно, что с братьями Твердышевыми из Хлынова прибыл второй отряд бойцов, который не разместился в городе, а схоронился в лесу, на том берегу Волги, а в Нижнем у него есть свои люди среди купцов. В принципе, этого было уже достаточно, чтобы приказать подвесить их на дыбу и выбить показания. Однако я люблю действовать наверняка, поэтому своими вчерашними словами заставил их проявить свою истинную сущность, но именно так, как было нужно мне – подставившись им в качестве живца на заранее подготовленном мной месте. Они и клюнули, а мы подсекли!

***

Пока я с братьями Косолаповыми устраивал «танцы на песке», в городе по сигналу Доброго ввели комендантский час, оперативно провели аресты известных нам фигурантов и приступили к их «экстренному потрошению», дабы выявить остальных лиц, причастных к заговору или имеющих связи с заговорщиками. Поэтому уже к вечеру первого июня мы имели перед собой практически полную картину произошедшего.

Выяснилось, что триггером событий, явившихся в итоге причиной гибели Емельяна Пугачева и ещё нескольких десятков человек (в том числе игумена Филарета, поехавшего на свою беду вместе с ними), послужило

Тянуть резину с раздачей «заслуженных наград» я не стал и уже через два дня вдоль одной из кремлевских стен установили полтора десятка виселиц и привели в исполнение высшую меру наказания в отношении немногих оставшихся в живых твердышевских бойцов и предводителя местной пятой колонны – купца первой гильдии Никифора Балахнина. Самих братьев повезли в Москву, чтобы завершить их земной путь мучительной смертью на Лобном месте, а подручных Балахнина заклеймили и отправили на этап, на каторгу.

Единственное, что оказалось невозможным, это найти тела моих погибших бойцов, чтобы отдать им последние почести. После боя их сбросили в реку заметая следы, а майская Вятка (по словам знакомых с ней людей) отличалась полноводностью и достаточно сильным течением, да и времени с того момента прошло уже очень много. Поэтому митрополит Платон отслужил по ним панихиду, а я поручил губернатору установить обелиск на месте их гибели и назвать именем «Емельян Пугачев» первый пароход, построенный на новой верфи.

Вечером четвертого июня я вполне обоснованно посчитал, что наша миссия в Нижнем Новгороде успешно завершена и дал команду утром выдвигаться в первопрестольную, однако после ужина решил ещё немного потрудиться. Мне доложили, что в Нижнем появился Никита Акинфиевич Демидов, один из наследников и тёзка своего деда, основателя металлургической империи Демидовых, возвратившийся в Россию из длительного путешествия по Европе.

***

– Присаживайся Никита Акинфиевич, – показал я Демидову на стул посреди рабочего кабинета губернатора, решив побеседовать с ним в камерной обстановке, – рассказывай, где побывал, чего повидал?

– Благодарю Ваше Величество, – церемонно склонил голову крупный, немного полноватый, розовощекий мужчина лет сорока пяти, – моя вторая супруга Александра Евтихиевна молода, однако слаба здоровьем и у нее никак не выходило подарить мне наследника. Посему мы отправились в Европу для лечения на водах. Побывали в германских землях и во Франции, а в Лейдене, что в южной Голландии, супругу осмотрел известный в тех местах профессор Гобиус и выписал ей полную систему лечения, которое вскорости дало результат. Через пару месяцев супруга понесла и в сентябре 1772 года родила чудесную девочку, а вскоре снова понесла и в октябре прошлого года наконец родился наследник – Николай Никитич!

– Наследник – это хорошо, когда есть чего наследовать, – усмехнулся я, – а ты выходит целых три года по Европам путешествовал, кто же тогда за заводами твоими на Урале присматривал?

– Так у меня Ваше Величество повсюду толковые управляющие поставлены, самолично подбирал и обучал их премудростям горнозаводского дела, которые сам постиг, и отец мой Акинфий Никитич мне передал! – с самодовольным видом поведал Демидов, не придав значения моим словам о наследстве.

– Ну да, ну да, – покачал я головой, – слыхал я, что ты своих работных людей в ежовых рукавицах держишь и спуску голытьбе не даешь. Верно говорят?

– Всё так Ваше Величество, – утвердительно закивал он и показал сжатый кулак, – вот где у меня это подлое сословие, а по-другому с ними нельзя, сразу по миру пойдешь!

– Интересно получается Никита Акинфиевич, – показал я ему бумагу в своей руке, – вот тут писано, что прадед твой из государственных крестьян происходил, деду твоему Никите государь Пётр Алексеевич дворянство хотел пожаловать за заслуги его, но грамоту так и не подписал, а отец твой Акинфий ловчее оказался и дворянство всё же получил. Вот и ответь мне на вопрос, чем ты, потомок крепостного, от этого самого подлого сословия отличаешься, ежели не брать в расчет унаследованные от отца дворянство и заводы?

Вопрос оказался не в бровь, а в глаз. Никита Демидов ещё сильнее покраснел, превратившись в аналог вареного рака, и надув и так немаленькие щеки, попытался сформулировать ответ:

– Ааа, эээ… я, я Ваше Величество лично основал три новых завода в Нижней и Верхней Салде. Да, да на моих заводах столько чугуна и железа выплавляют, сколько все отцовы до раздела наследства не давали. Я, я сведущ во множестве наук и в дружеской переписке с Вольтером состою!

– Три новых завода это хорошо, только нет у тебя более вообще никаких заводов, ни новых, ни старых, – достал я из папки документы и бросил на угол стола, – вот купчие по которым Яков Твердышев скупил их в прошлом году, покуда ты в Европах моцион проводил, и тут же мой Указ о смертной казни братьев Твердышевых за организацию заговора и попытку покушения на меня. Думаю, ты уже наслышан о произошедшем здесь на днях. Сим Указом, в числе прочего, предусмотрена их гражданская казнь и, следовательно, обращение всего имущества в казну. А посему выходит, что наследник тебе уже без надобности, ты ведь теперь сам голытьба!

Это был шах и мат. Из Демидова будто выпустили приличное количество крови, от чего румянец с его щёк совсем пропал, а сами они серьезно потеряли в размерах. Однако жалеть его я не собирался.

– Мне доложили, что из всех наследников Акинфия ты единственный преуспел в горнозаводском деле и коммерции, поэтому я назначаю тебя управляющим акционерного общества «Уральская горно-металлургическая компания» в которую войдут все заводы, обращенные в казну из собственности братьев Твердышевых, вот Указ, – кинул я на угол стола очередной документ, – работу на заводах организуешь по образу и подобию Донецкой горно-металлургической компании. Сие означает – внедрение паровых машин и повсеместной механизации ручного труда, организацию фабрично-заводских училищ, восьмичасовой рабочий день и соблюдение техники безопасности, контракты с честной оплатой труда и всё прочее. Мой советник и совладелец компании барон Чернов проконсультирует тебя по всем вопросам, можешь даже съездить в Донецк на стажировку. Жить переедешь из Москвы в Екатеринбург и там откроешь за счет средств из своей мошны Уральский политехнический университет, где будут готовить инженеров для компании. С программами обучения и преподавателями поможет граф Бецкой. Ежели сможешь организовать всё чин по чину и через пять лет удвоишь производственные показатели, получишь в собственность треть акций компании. Ступай, аудиенция окончена!

Интерлюдия «Пикник на горе Кармель»

В то время пока Викинг с Добрым наводили порядок на просторах Руси, операция «Палестина» перешла в свою следующую фазу. Обеспечив себя надежным тылом в виде военно-морской базы «Фамагуста» на Кипре, экспедиционный корпус генерал-майора фон Клаузевица направился на Святую Землю для выполнения основной задачи.

В этой реальности экспедиционный корпус фон Клаузевица, вне зависимости от наличия или отсутствия помощи со стороны Захира, выступит против армии мамлюков султана Муххамада и с большой долей вероятности одержит победу. Захир же волен самостоятельно сделать выбор. Присоединиться к этой борьбе и стать союзником императора Ивана, взяв на себя (и своих наследников) ДОЛГ в виде услуги, за которым Иван когда-нибудь придёт, либо самоустраниться от борьбы и дальнейших отношений с империей. Однако и в этом случае император Иван будет считать Захира своим должником и обязательно спросит с него, только уже не как с друга и союзника, а с процентами.

Ну, а второй составляющей новой реальности стало известие о том, что отныне вся морская торговля с Европой из портов Палестины, Леванта и Сирии ведется только судами «Средиземноморской торговой компании», принадлежащей императору. При этом вмешиваться во внутренние дела на Святой Земле император Иван не собирается.

Долго раздумывать над ответом у Захира не вышло, из Египта пришли известия о начале завоевательного похода, и долг был принят. Что же касается торговли с Европой, то здесь у правителя Палестины вообще не было причин для печали, ввиду полного отсутствия у него торгового флота. Раньше всё шло через турецких купцов, теперь пойдёт через других – никакой разницы.

***

Высадив на берег Мариупольский драгунский полк и артиллеристов «Кальмиуса», приступивших к подготовке обороны столицы, фон Клаузевиц незамедлительно отправился в морской рейд по тылам противника, взяв с собой два батальона Первой штурмовой бригады в качестве десанта.

Спустя неделю, первой жертвой рейда стал Рашид – один из двух основных египетских портов, соединяющих Нил и Средиземное море. Вменяемый флот у египтян отсутствовал, как класс, поэтому легко разогнав десяток разномастных корабликов, попытавшихся оказать видимость сопротивления, Третья Средиземноморская эскадра устроила шквальную бомбардировку рейда и портовых сооружений, а высадившиеся к вечеру на берег штурмовые группы довершили дело, превратив город в пылающие руины. Через сутки второй египетский порт – Думьят, расположенный в восьмидесяти милях восточнее, повторил судьбу Рашида, египтяне окончательно лишились возможности снабжения наступающей армии по морю, а канониры контр-адмирала Юэля и головорезы Первой штурмовой только вошли во вкус.

Шестидесятитысячная армия султана Муххамада к этому времени подошла к границам Палестины у города Рафах, где её встретили передовые отряды армии Захира аз-Зейдани. Авангард мамлюков легко рассеял во встречном сражении немногочисленное прикрытие и преследуя отступающего противника достиг через двое суток первого крупного палестинского города – Яффы, где защитники огрызнулись уже посерьезнее, показывая своими действиями, что не собираются просто отсиживаться за стенами города. Назревало генеральное сражение, что абсолютно согласовывалось с планами султана. Однако, оказавшись десятого мая под стенами Яффы, мамелюки застали лишь брошенные жителями дома и бродячих собак на улицах города. Празднование победы откладывалось, Муххамад был в ярости.

В это же самое время, покончив с Думьятом, диверсионный отряд фон Клаузевица неумолимо двигался на северо-восток, продолжая зачищать прибрежные воды от остатков египетского каботажного флота. Развязка приближалась.

***

Раскинувшаяся на берегу Хайфского залива и прикрытая с юго-востока горным массивом, Хайфа-аль-Джадида представляла из себя весьма сложный объект для атаки с суши, оставляя нападающей стороне, при существующем уровне развития техники, весьма ограниченный выбор вариантов действий.

Гора Кармель, имеющая в наивысшей точке более чем полукилометровую высоту над уровнем моря, господствовала над окружающей местностью и во времена первой и, уж тем более, второй мировой войны стала бы приоритетной целью атакующей армии и основным узлом обороны для её оппонента. Однако сейчас она никого (кроме реактивщиков «Кальмиуса») не интересовала. Действительно, с какой целью лезть на поросшую непролазным кустарником и густым лесом, безводную гору, если с неё видно только небо и море, а нанести поражение можно только самому себе – свернув башку или переломав ноги на острых камнях.

Поэтому достигнув селения Джиср-эз-Зарка в тридцати километрах южнее Хайфы-аль-Джадиды, султан Муххамад, вполне ожидаемо, разделил свои силы на две части, обтекая горный массив с двух сторон. Сам султан продолжил движение вдоль побережья, а двадцатитысячный корпус Ахмад-бея направился в обход, по долине Мардж ибн Амер (она же Изреельская долина библейского Израиля), вдоль реки Эль-Мукатта, разделяющей горы Самарии и Галилеи и впадающей в Хайфский залив.

Утром семнадцатого мая передовые отряды мамлюков достигли стен Хайфы-аль-Джадиды, а Третья Средиземноморская эскадра высадила фон Клаузевица с десантниками в тылу у наступающей армии, на перекрестке дорог у Джиср-эз-Зарки, и заняла позиции для бомбардировки прибрежной дороги. Мышеловка захлопнулась.

***

Гора Мегиддо, перекрывающая северный выход из Изреельской долины, стала широко известна благодаря греческому слову Армагеддон, представляющему собой транслитерацию словосочетания хар Мегиддо (на иврите – гора Мегиддо), которое упоминается в «Апокалипсисе» Иоанна Богослова, как место последней битвы сил добра со злом в конце времен, а в более широком смысле стало названием и самой последней битвы. И хотя в нашем случае эпицентр событий находился на некотором удалении от горы Мегиддо, дальнейшие события явились для армии султана Муххамада настоящим Армагеддоном.

Дождавшись подтягивания и уплотнения боевых порядков мамлюков на небольшом пятачке у впадения Эль-Мукатты в Хайфский залив, занявший позицию на вершине горы дивизион РСЗО, обрушил сверху на головы бойцов корпуса Ахмад-бея шестьдесят реактивных снарядов. Одновременно с этим, артиллерийская батарея, прикрываемая двумя батальонами драгун, выкатила свои орудия из южных ворот крепости на прямую наводку и открыла беглый огонь картечными гранатами вдоль прибрежной дороги, превращая атакующие колонны в мясной фарш.

Обе части армии вторжения обратились в беспорядочное бегство, но султану Муххамаду не повезло больше. Для него дорога домой оказалась перекрыта железной стеной щитов Первой штурмовой бригады, подкрепляемой убийственным огнём дальнобойных винтовок и сотен орудий кораблей контр-адмирала Юэля. К вечеру армия султана Муххамада (и он лично) прекратила свое существование.

Трофеями бойцов Первой штурмовой бригады стала походная казна султана, а остальное добро было оставлено с барской руки местным воякам. Хайфа-аль-Джадида ликовала. И только хмурые, неразговорчивые пришельцы с севера, только что с ужасающей легкостью, словно какого-то таракана, смахнувшие со стола истории султана

Захир аль-Умар не понимал, почему северяне не развивают свой успех, но не собирался упускать представившийся ему шанс и сам обратился к фон Клаузевицу с деловым предложением – отправиться в повторный диверсионный рейд в Египет и, воспользовавшись временным управленческим хаосом, попытаться освободить бывшего египетского правителя Али-бей аль-Кабира, томящегося в Каирской темнице.

Генерал для вида «повыёживался», а потом выставил «прайс» за свои услуги. Освобождение его соратника по борьбе с османами будет стоить Захиру ещё два ДОЛГА, однако он может убедить Али-бей аль-Кабира добровольно принять один из них на себя и тогда за Захиром снова останется всего лишь один, вместо трёх. Справедливо рассудив, что деваться узнику будет некуда, Захир с радостью согласился на предложенные условия.

Это и было сверхзадачей, которую поставил Викинг перед фон Клаузевицем и его экспедиционным корпусом – постараться (не показывая особой заинтересованности и, одновременно, засветив мощь своего оружия) привести к власти в Египте лояльного правителя. Закрывая тем самым на ближайшее время вопрос арабской экспансии на север и получая доступ к поставкам египетского хлопка, так необходимого для производства ПОРОХА, ну и ещё всяких разных полезных вещей…

Глава 13

В первопрестольной мы оказались двенадцатого июня, а уже через три дня, вечером, туда прибыли Потемкин с Гномом. Однако, собравшись за ужином, мы начали трапезу не с произношения тостов за встречу, а с поминания наших погибших товарищей.

– Давайте братцы выпьем за упокой души нашего верного друга и боевого товарища Емельяна Ивановича Пугачева, и всех бойцов группы, геройски павших в неравном бою, пусть земля им будет пухом! – поднял я стопку.

Выпив не чокаясь, я продолжил, взяв со стола бумагу:

– А вот друзья мои письмо, цена которому три десятка жизней наших боевых товарищей!

– Как это? – удивленно посмотрел на меня Потемкин.

– Да всё просто, это письмо от Пугачева, отправленное им из Перми ещё зимой. В нём он рассказывает о контактах братьев Твердышевых с архангельским городским головой Фёдором Баженовым, который пошёл на сотрудничество с англичанами. И добиралось это письмо сюда почти пять месяцев, проделав удивительный путь в шесть тысяч вёрст по Уралу, Поволжью и Новороссии до крепости Хотин, а потом через Львов, Брест, Кёнигсберг и Курляндию до Питера, и уже оттуда в Москву. Пришло только на днях, когда мы в Нижнем были. А ведь узнай я в Петрограде про эти контакты, то решил бы сначала все вопросы с ополчением на Урале и уже только потом взялся за северян. Вот вам и цена своевременного получения информации!

– Да, судьба! – вздохнул Григорий, перекрестившись.

– И вот дабы такого более не случалось, – продолжил я, – мы должны соединить всю страну линиями оптического телеграфа, удобство которого ты Григорий уже мог оценить в Крыму. Ладно, этот вопрос позже ещё обсудим, хотя подготовительную работу в Питере я уже организовал, а теперь давай рассказывай, что у нас на югах творится?

– В целом, всё слава Богу, ежели не считать известий о начале вторжения персов в азербайджанские княжества, вот, – протянул мне Потемкин донесение от атамана Кубанского казачьего войска, – перед самым моим отъездом поступило. Нашим землям покуда ничего не угрожает, однако турка, который всегда им противовесом выступал, сейчас нет, а значит совершенно неизвестно, как там может всё обернуться. Местные князьки персам не соперник, а ведь после они могут и за Картли-Кахетию взяться, что грозит уже выходом персов к побережью Черного моря. А сие нам совершенно не надобно!

– Что ж, всё идёт по плану, – усмехнулся я и пояснил для удивленно посмотревшего на меня Потемкина, – один загадочный ирландский еврей из Северной Америки предупреждал нас о возможности такого развития событий и оказался прав. Впрочем, прав и ты в том, что касается выхода к Черному морю. Новые конкуренты нам совсем без надобности!

– Командир, зато можно будет минометы испытать в реальных условиях! – взял слово Гном.

– Оба на, – обрадованно посмотрел я на него, – я не ослышался?

– Сделали шесть образцов сто двадцатых, – покачал Гном утвердительно головой, – до идеала им ещё далековато, но, в целом, продукт годный. Только мин маловато, около трехсот штук осталось после проведения заводских испытаний!

– Гномчик, – обрадованно протянул Добрый, – да ты просто красава, дай я тебя расцелую!

– Спасибо братуха, но обойдусь, – замахал Гном руками, – мне жены достаточно!

– Погоди Гном, – прервал я их дружескую пикировку, – получается ты на промышленное производство тротила вышел или всё же порохом решил мины снаряжать?

– Конечно тротилом, только производство пары-тройки сотен килограммов в месяц сложно назвать промышленным. Хотя проблема сейчас совсем не в масштабировании производства. Технологические вопросы практически решены, а вот с компонентами проблема. Вернее, с одним компонентом – азотной кислотой. До синтеза аммиака из воздуха, нам ещё, как до полета на Луну, а на селитрянницах далеко не уедешь. Дай Бог, чтобы для производства пороха хватило. Поэтому рано радоваться Командир, нужно что-то с селитрой решать! – пожал плечами Гном.

– Гном, ты гений, за такое тебе по любому нужно орден вручить, самый высший. Григорий, – повернулся я к Потемкину, – какой у нас?

– Высшим считается орден Святого апостола Андрея Первозванного! – недолго думая ответил Потемкин.

– Отлично, значит с орденом решили, а с селитрой действительно нужно что-то делать, – почесал я в задумчивости затылок и с легкой небрежностью в голосе спросил, – десять тысяч тонн хватит?

– На первое время хватит конечно, – хмыкнул Гном, – только ты так спрашиваешь, будто у тебя пара железнодорожных составов с селитрой где-нибудь в Балашихе совершенно случайно завалялась!

– Ну, составов, конечно, нет, по железной дороге у нас ты специалист, а вот пара десятков испанских галеонов с чилийской селитрой найдётся, – с улыбкой щёлкнул я пальцами, – Маркиз де Сантильяна, с которым мы познакомились на Мальте, воспользовался моим советом и поехал в Южную Америку делать политическую карьеру на должности вице-короля Перу, в состав которого входит и пустыня Атакама. Я написал ему, что готов купить на пробу партию селитры для удобрения полей в Швеции и на Мальте. Самих испанцев эта информация не должна сильно заинтересовать, у них с урожайностью и так вроде всё в порядке, поэтому какое-то время можно рассчитывать на эксклюзивные поставки. С Мальты груз тайно вывезет в Мариуполь на своих кораблях Антонио, а вот в Швеции организуешь производство на месте, в дополнение к остальным моим задачам!

– Вот это гениальный заход достойный ордена Командир, – воскликнул Гном и пожал плечами, – а я ведь ничего нового пока не придумал и

– Ладно, не прибедняйся, – махнул я рукой, – тебе только за наличие этого багажа и способность применять его на практике памятник при жизни положен, но с тобой мы все вопросы по дороге в Питер ещё успеем обсудить, а вот с вторжением персов нужно сейчас решать!

– Так, а чё тут решать Командир, – безапелляционно произнёс Добрый, – кто здесь лучший испытатель минометов? Не зря же я под Попасной в батарее у Сумрака практиковался!

***

С предложением Доброго я спорить не стал, поэтому уже через день он забрал два отряда спецназа и двинулся на юг. Учитывая неопределённость обстановки, ставить ему детальные задачи я даже не пытался, ограничившись стандартными фразами «действовать по обстановке» и «не лезть на рожон». Судьба самостийных закавказских князьков меня не интересовала совершенно, однако пускать персов в Абхазию и севернее реки Куры я тоже не собирался (бакинскую нефть никто не отменял). Идеальным же вариантом стали бы договоренности с персами о разделе зон влияния по тем же границам, что мы установили пять лет назад с турками, и налаживании прочных дипломатических и торговых отношений.

Ну и было бы неплохо, в довесок к такому договору, прояснить для себя роль нашего ирландского друга и его организации в происходящих событиях. Ведь обладать подобной информацией можно было только в двух случаях. Ну, во-первых, просто имея своего человека в персидских властных кругах, который имеет доступ к необходимым сведениям, а скорее всего принимает участие в выработке управленческих решений. И самое главное, имеет возможность доставить информацию адресату, притом в кратчайшие сроки, что в сегодняшних условиях являлось весьма нетривиальной задачей. Но здесь у меня возникали сомнения в том, что какая-то тайная еврейская организация могла обладать подобными возможностями, да ещё и в исламском государстве. А значит, у нас оставался только один вариант – информацией о планируемом вторжении персов в Закавказье обладали люди со стороны, европейцы, которые сами его и организовали или, как минимум, поспособствовали (технически, финансово и мотивационно). И здесь можно утверждать безапелляционно – этими европейцами могут быть только англичане, а значит у господина Голдстейна отличные информаторы на Британских островах или он совсем не тот, за кого себя выдаёт, или всё это одновременно.

В таких условиях большая армия Доброму была без надобности. Поэтому он заберет по дороге в Острогожске казачий полк, отдохнувший недельку после похода на Урал, потом остатки усиленного минометной батареей артполка «Кальмиус» в Донецке, а затем ещё пару тысяч казаков на Дону и Кубани, проведя попутно их перевооружение на новые винтовки СВЧ-1. Огневой мощи такой тактической группы должно с лихвой хватить для произведения неизгладимого впечатления на любое количество персидских возмутителей спокойствия.

Распрощавшись с Добрым, мы тоже не стали задерживаться в первопрестольной и на следующий день двинулись в Петроград. Изначально, у меня, конечно, проскакивала мысль, отправиться в Европу по земле и посмотреть по дороге на западнорусские земли, но в итоге я решил отказаться от такого путешествия. Дорога по морю выходила короче по времени, а по дороге до Питера можно было решить ещё уйму вопросов, требующих обсуждения с Потемкиным и Гномом. И самым главным из них, являлся, естественно, вопрос о земле.

***

– Все послабления для крестьян, которые оказались отменены после смерти Екатерины Алексеевны, я уже вернул, – начал я разговор, как только наша колонна покинула Кремль, – но ты Григорий и сам должен понимать, что это только начало. Сегодняшнее положение вещей, в части крепостного права, является неприемлемым с любой точки зрения, хоть гуманистической, хоть экономической – это просто тупик. В нашем прошлом мире крестьянский вопрос обсуждался на протяжении более чем полувека и решился только в 1861 году и то, по всеобщим оценкам, весьма коряво. Фактически лишив крестьянина земли и загнав его в долги, которые так никто и не выплатил. Нам же необходимо решить этот вопрос в ближайшее время, хотя бы за пару-тройку лет, не допустив при этом голода и беспорядков. Есть предложения?

– Да, вопрос действительно непростой, – вздохнул Потемкин, – это же переворот всего уклада жизни и, самое главное, покушение на права дворян-землевладельцев, котор…

– Кстати, – перебил я его, – как раз про права дворян-землевладельцев хочу уточнить. Помнишь, когда Екатерина Алексеевна мне десять тысяч государственных крестьян пожаловала, никаких документов о владении землей в Бахмутском уезде мне не давали и я просто получил у неё добро на их использование. А у остальных, как с этим дело обстоит?

– Хм, – задумался он на мгновение, – а ведь действительно, государь обычно жалует какое-то количество душ дворянину, например деревеньку в десяток дворов, и основанием для владения землей становится просто факт проживания на ней принадлежащих хозяину крестьян. То же самое происходит и при купле-продаже, купчие оформляются только на мужиков, а всё остальное идёт, так сказать, довеском. И что самое примечательное, сказать, где заканчивается земля одной крестьянской общины и начинается земля другой, могут только сами крестьяне, работающие на ней. По этой причине в 1765 году манифестом Екатерины Алексеевны объявили о проведении межевания земли, создали Межевую комиссию и утвердили «Генеральные правила». Я в работе сей комиссии участия не принимал, поэтому о результатах её работы сейчас ничего пояснить не смогу, но слышал, что под давлением землевладельцев отказались от проверки владельческих прав, пусть даже и через сверку с подушными описями, а решили принять за основу принцип фактического владения при отсутствии споров с другими землевладельцами!

– Интересно девки пляшут, – удивленно покачал я головой, – это же сколько государственной земли ушлые помещики решили прибрать к своим рукам путём самозахвата… А кто в Великороссии самые крупные владельцы крепостных?

– Насколько я помню, графу Петру Борисовичу Шереметеву принадлежало тысяч шестьдесят пять, а графу Разумовскому около сорока тысяч душ, у графа Александра Сергеевича Строганова было немногим более двадцати тысяч мужиков, а следом за ним в этой Табели о рангах располагались три брата Голицыных, братья Орловы и братья Нарышкины – тысяч по пятнадцать душ. Кстати Иван, ты так и не рассказал, что сталось с виновниками гибели Екатерины Алексеевны? – поинтересовался в ответ Григорий.

– Ну да, не серчай, забыл. Просто я этот вопрос для себя уже закрыл и вычеркнул из списка задач, хотя единственный виновник её гибели, ежели не учитывать императора Иосифа, справедливого наказания всё же избежал, – развел я руками, – Никита Панин сам принял яд. Что же касается Алексея Орлова, то он оказался виновен только в организации заговора и наказан своеобразным аналогом гражданской казни – лишен всего, кроме жизни, но после присягнул мне и взят на службу рядовым

– Пётр Борисович старший сын соратника государя Петра Алексеевича фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, товарищ детства императора Петра Второго, генерал-аншеф, обер-камергер императорского двора при Петре Третьем, при воцарении Екатерины Алексеевны жалован должностью сенатора. В 1768 году, после смерти своей супруги Варвары Алексеевны, испросил у государыни соизволения на полную отставку, с 1772 года московский губернский предводитель дворянства, поддерживал хорошие отношения с князем Вяземским. Наследников двое – сын Николай и дочка Варвара. Насколько я знаю, особых талантов на государевой службе никогда не показывал, однако хитёр и умеет расположить к себе людей. Хозяйство свое содержит в полном порядке, вникая в каждую мелочь, деньгами особо не сорит, при этом любит роскошь и иногда, когда нужно поддержать честь фамилии, устраивает грандиозные приёмы, не уступающие по размаху императорским. Про дочку ничего сказать не могу, а вот Николай Петрович в возрасте восемнадцати лет, в год смерти матери, был пожалован в камер-юнкеры, а на следующий год отправился в заграничное путешествие. Вот наверно и всё! – поведал он подноготную главного российского олигарха этого времени.

– Понятно, – саркастически усмехнулся я, – нам турок войну объявил, а молодой отпрыск богатого отшельника, все заслуги которого заключаются в знатном происхождении, по заграницам катается. Как будто в двадцать первый век вернулись бля…, ладно, рассказывай дальше!

– Про Строганова сказать особо нечего, – пожал Григорий плечами, – возрастом около сорока, в наследство от отца достались чугунолитейные заводы и соляные промыслы в Пермской губернии, на государевой службе не состоял, хотя участвовал в работе комиссии по составлению нового уложения. Женат на княжне Екатерине Петровне Трубецкой, дочери сенатора, действительного тайного советника князя Трубецкого, наследников нет. Несколько лет уже живет за границей…

– Достаточно, – махнул я рукой, – думаю, что истории Голицыных и Нарышкиных особо не отличаются, учитывая, что я про их государственную службу тоже ничего не слышал. Получается, что среди всех, кого ты назвал, единственный, кто заслуживает уважения – это Алексей Орлов, настоящий русский офицер, добившийся положения при дворе своими делами на благо Отечества. Про права этих нахлебников ты хотел мне напомнить в начале разговора?

– Но не все же дворяне сплошь нахлебники, а как же офицеры в армии и чиновники? Ты же сам сказал, что необходимо избежать голода и беспорядков! – возразил он.

– Да понятно, потому и сказал, что благими намерениями устлана дорога в ад. Вопрос сложный и изданием Указа про всё хорошее, против всего плохого, такие дела не решаются, но, по крайней мере, одна хорошая новость уже есть – не придется ни у кого землю отбирать, раз она и так в государственной собственности. А вот заводы и промыслы Строганова в Перми точно изымем в казну, будто они во время смуты оказались в собственности у братьев Твердышевых, и включим их в состав Уральской горно-металлургической компании, но это сейчас к делу не относится. По теме предложения есть?

– Думать нужно, сам же сказал, что вопрос сложный, – покачал головой Григорий, – только без крестьян земля всё равно никакой ценности не имеет, кто же её обрабатывать то будет?

– Это пока не имеет, – усмехнулся я, – но, мне кажется, в центральных областях недостаток земли уже присутствует, а дальше будет только хуже. Поэтому, как сказал один продуманный человек – покупайте землю, её больше не делают. Но, это так, к слову, а что касается земельной реформы, тут я вижу только один способ сохранить государство и изменить положение крестьян. Нужно увязать владение землей, но без крестьян, с государственной службой!

– Ты хочешь ввести обратно обязательную государственную службу для дворян? – с сомнением в голосе, спросил он.

– Конечно нет, – возразил я, – этот механизм себя уже изжил, на государственную службу следует привлекать людей достойных и способных, без деления на сословия, которые необходимо уравнять в правах в этом отношении!

На лице Потемкина отразилась напряженная работа мысли и после недолгой паузы, он высказался:

– Тогда предлагаю поначалу не давать крепостным полную свободу, а просто вернуть их из личной собственности в разряд государственных. Это, конечно, не оградит нас от недовольства дворян, лишившихся источника дохода, однако позволит не допустить хаоса!

– Хорошо, торопиться не будем, – согласился я, – за лето и осень нужно уточнить списки людей, находящихся на государственной службе, и сделать срез по состоянию, например, на первое декабря. Землю, переходящую в их собственность, необходимо чётко обмерить за следующий год, без приписок, но документы о владении выдавать только начиная с 1780 года или после двадцати пяти лет службы, смотря, что наступит раньше. Государственным служащим будет запрещено лично заниматься хозяйственной деятельностью во время службы, они смогут и будут обязаны сдавать свою землю в аренду общине, которая сейчас обрабатывает её, но по фиксированной ставке. Вся остальная земля по умолчанию находится в государственной собственности и сдается в аренду крестьянским общинам по такой же ставке, чтобы все были в равных условиях. С цифрами разберешься сам, однако арендная ставка и налоги на прибыль должны быть такими, чтобы обеспечивать постоянное накопление денег у общины. Нужно сделать крестьянина сытым и зажиточным, способным покупать промышленные товары и новые орудия сельскохозяйственного труда, естественно отечественного производства, только это позволит нам развиваться дальше!

– А как же быть с теми людьми, которые станут поступать на государственную службу после первого декабря, и с дворянами лишившимися всего? – уточнил Потемкин.

– С желающими поступить на службу заключаем контракт на двадцать пять лет и в дополнение к жалованию выделяем небольшой земельный надел, который будет расти по мере продвижения по службе, однако до окончания службы земля будет только в управлении служащего и перейдёт в его полную собственность по выходу в отставку. Наделы будем выделять в Новороссии и за Уралом, обеспечивая тем самым освоение новых земель, только за Уралом норму сделаем в два раза больше, – недолго думая, ответил я, вспомнив некоторые подходы из прошлого мира, – а что будет с Шереметевым и прочими бездельниками, меня совершенно не интересует, пусть открывают своё дело, покуда есть на что, или прожигают свои состояния, плевать. Таких, по моим расчетам, меньше ста тысяч на всю Россию, начнут бузить, рога быстро пообломаем!

***

В оставшееся по пути время, мы успели обсудить ещё уйму вопросов. Систему государственного управления и образование, медицину и промышленность, и даже предстоящую реформу армии. Естественно, систему рекрутских наборов следовало отменять и вводить смешанную систему комплектования – профессиональный офицерский и сержантский корпус, получающий достойное денежное содержание, и всеобщая служба по призыву на три

Ну и, конечно, детально обсудили задачи Гнома в Швеции, где ему предстояло вместе с Магнусом Полхемом (который ожидает встречи с ним уже два года) организовать шведский аналог Донецкой горно-металлургической компании, которая должна в кратчайшие сроки обеспечить мои армии в Северной Европе новым оружием и боеприпасами, а также обеспечить дублирование критически важных производств. А то, не дай бог, пожар на Лисичанском пороховом заводе случится и всё, тушите свет.

В принципе, проблем на этом направлении не ожидалось. Технологический уровень шведских предприятий, уже освоивших производство станков, паровых машин, кокса и стального проката, позволял им без раскачки приступить к работе. Теперь оставалось только стандартизировать единицы измерений, а также внедрить отработанные в Донецке подходы к организации производства. Однако, ограничивать сферу деятельности тандема таких великолепных инженеров, как Гном и Полхем, только переносом готовых технологий на шведскую почву, было бы с моей стороны весьма недальновидно и расточительно. Поэтому одну амбициозную задачу для них я придумал заблаговременно, а вторая всплыла сама, в ходе одного из обсуждений вопросов сельского хозяйства.

Первым делом, они должны будут спроектировать и заложить на новых верфях в Сконе первый, по-настоящему океанский, боевой пароход специальной постройки. Ведь, при всём уважении к изделиям севастопольских верфей, черноморские боевые катамараны являлись кораблями исключительно прибрежной зоны, к тому же представляя из себя продукт переделки небольших парусных судов. Ну а выбор для этого Швеции объяснялся весьма просто – в России пока не существовало верфей, способных обеспечить строительство корабля приемлемой размерности. Да и чего греха таить, опыта и знаний у скандинавских корабелов, к тому же постоянно контактировавших с англичанами, было намного больше. Однако Гном возьмет с собой для участия в проекте питерских мастеров, которые после смогут реализовать полученные знания на новых Кронштадтских верфях.

И хотя строительство парохода нельзя было назвать плёвым делом, вторая задача являлась на порядок более амбициозной и её решение открывало перед нами совершенно ошеломительные перспективы. Ведь пароходы всего лишь обеспечат нам преимущество в морском бою, а вот КОНСЕРВЫ, если развернуть их массовое производство за приемлемую цену, просто перевернут весь уклад сегодняшней жизни. Они же не просто позволят совершать длительные морские путешествия с комфортом или обеспечивать армию в походе. Консервы дадут возможность сохранять излишки продукции и создавать запасы продовольствия на случай чрезвычайной ситуации, что изменит всю сельскохозяйственную и рыбопромысловую отрасли.

Но это была лишь одна сторона медали. Второй стороной являлось то, что, научившись работать с тонким металлическим прокатом и создавать, хотя бы, полуавтоматические производственные линии, можно будет уже замахнутся, наконец, на производство металлических гильз, со всеми вытекающими последствиями…

***

До северной столицы мы добрались двадцать восьмого июня, за два дня порешали на месте все неотложные вопросы и первого июля эскадра взяла курс на запад. Но вечером, перед отплытием, мы всё же нашли время попариться в баньке и спокойно поговорить за жизнь под рюмку чая, где Григорий, наконец, раскололся, что всё-таки женился на грузинской красавице Михришах-Султан (как мы с Антонио ему и предлагали прошлым летом). Супруга, естественно, снова приняла православие и стала Марией Георгиевной Потемкиной, и вскоре молодожены ожидают прибавления в семействе. Искренне порадовавшись за друга, я со спокойной душой покинул Питер, чтобы вновь с головой окунуться в дожидающийся меня «жабогадюкинг» европейской политики.

Глава 14

Через неделю, миновав траверз острова Борнхольм, фрегат с Гномом и его группой продолжил путь на запад, в столицу Скандинавии, а остальная эскадра повернула на юг и доставила меня с бойцами восьмого июля на остров Рюген.

Надолго задерживаться на острове я не собирался, чуйка вопила на всю возможную громкость – нужно торопиться, в ближайшее время в Европе грядут масштабные события. Поэтому, оперативно проверив деятельность учебного центра, я забрал с собой полсотни отобранных Вейсманом в спецназ бойцов из состава финских егерей и абордажных команд, а также две сотни кандидатов из различных родов войск, прошедших подготовку по программе морской пехоты, и направился в Берлин.

Естественно, до проверенных походами и схватками ветеранов новобранцам было ещё далеко, но, как говорится – были бы кости, а мясо нарастёт. Однако по сравнению с обычными солдатами этого времени они уже находились на недосягаемой высоте, поэтому я снова имел в своём распоряжении четыре сотни супербойцов, вооруженных по последнему слову местной науки и техники. Ведь Гном привез с собой с Донбасса сотню шестизарядных СВЧ-2, две сотни однозарядных винтовок и полтысячи клонов гранат Ф-1, производство которых развернул одновременно с тротилом. Если учесть наличие у ветеранов ещё сотни СВЧ-2, полсотни Галилов, старичка Браунинга с полутора тысячами патронов и трех РПГ-7 (с тремя десятками гранат), то можно смело заявить – такому подразделению вполне по силам самостоятельно захватить две трети немецких «независимых» княжеств.

Вечером тринадцатого числа мы оказались в столице Бранденбурга, где во дворце Сан-Суси меня встретил барон Армфельт, которому я ещё в марте поручил передислоцироваться вместе со своим аппаратом из Стокгольма в Берлин, имеющий на порядок лучшее расположение для оперативного получения информации о европейских делах.

– Добрый вечер Ваше Величество, как добрались? Вы отдохнёте с дороги или желаете сейчас же выслушать доклад? – принялся барон уточнять на ходу порядок дальнейших действий.

– Добрый вечер Густав, к чёрту отдых, – отмахнулся я, – после путешествий по моей необъятной Родине, поездка между Рюгеном и Берлином больше смахивает на загородную прогулку. Ведите в свой рабочий кабинет, сдаётся, что вам есть чем удивить меня!

– Как всегда вы абсолютно правы Ваше Величество, – кивнул он и дойдя до конца коридора, распахнул высокие двустворчатые двери кабинета, – Прошу!

Налив из графина на журнальном столике бокал воды, я с удовольствием утолил жажду, сел в кресло и пригласив жестом барона присесть на диван у столика, сказал:

– Давайте, рассказывайте Густав, кто на сей раз умер?

– Так вы уже знаете? – удивленно ответил он вопросом на вопрос.

– Стоп, – поднял я руку, – это была неудачная шутка, а теперь давайте всё по порядку, кто умер, когда, от чего и чем это нам грозит?

– Эээ, в одном случае смерть наступила от естественных причин, по крайней мере таковы

– Даже так, – покачал я головой, – ладно, начните с первого!

– Три недели назад, двадцать третьего июня, от чёрной оспы скончался, не оставив наследников баварский курфюрст Максимилиан Третий, по этой причине её величество София Альбертина убыла на внеочередное заседание рейхстага в Регенсбург! – доложил барон.

– Слова «не оставив наследников» и сбор рейхстага подразумевают под собой начало борьбы за власть в Баварии, я вас правильно понял?

– Совершенно верно Ваше Величество, – кивнул барон, – со смертью Максимилиана пресеклась баварская линия Виттельсбахов, что означает переход власти к старшей линии Виттельсбахов из Пфальц-Зульцбахского дома…

– Кто претендует на титул курфюрста? – сразу поинтересовался я главным вопросом.

– Первым в очереди на наследование стоит курфюрст Пфальца Карл Филипп Теодор, однако он уже совсем не молод и у него нет законных наследников. Поэтому император Иосиф тотчас же принялся оказывать на него давление, под угрозой объявления баварских земель выморочными, чтобы склонить его к заключению соглашения. Детали сделки пока держатся в секрете, но есть сведения, что австрийцы претендуют на Нижнюю Баварию, владение которой позволит им, так сказать, округлить свои земли, улучшив сообщение между Штирией и Тиролем. Однако следующий в очереди на наследование баварских земель Карл Второй Август из дома Пфальц-Биркенфельд-Цвейбрюккен против дробления земель и считает соглашение ущемлением своих прав…

– Достаточно Густав, – остановил я доклад барона, – что-то мне подсказывает, что вопрос этот весьма запутанный и в двух словах его не передать, поэтому давайте сразу про расследование барона фон Вейсмана, к Баварии вернемся позже!

– Как пожелаете Ваше Величество, – вновь кивнул барон, – за неделю до этого, шестнадцатого июня, по дороге из Регенсбурга в Вену скончалась эрцгерцогиня австрийская Мария Кристина и её муж Альберт Август герцог Тешенский…

Твою ж мать, подумал я, осознав новость о смерти своих бывших пленников – низложенного мной короля Польши и его жёнушки, одновременно являвшейся сестрой императора Иосифа Второго. Не зря у меня свербило в одном интересном месте, к сожалению, чуйка опять меня не подвела. Хотя лучше пусть так работает, чем совсем молчит.

– Деталями я не владею, – продолжил он рассказ, – но в общих чертах картина выглядит следующим образом. Когда в середине апреля я перебрался в Берлин, они уже находились здесь в Сан-Суси, дожидаясь приезда её величества Луизы Ульрики, гостившей у сестры в Кведлинбурге. Её величество вернулась в Берлин в начале мая и вскорости сюда доставили из Петербурга ваши инструкции в отношении пленников. В Силезии в это время ещё велись боевые действия, поэтому было принято решение ехать через Саксонию в Баварию, где и планировалось организовать передачу пленников австрийской стороне. Учитывая влияние её величества в Баварии, она решила сама заняться этим делом и меня не привлекала. В Регенсбурге, насколько я знаю, всё прошло по плану и десятого июня бывшие пленники направились в Вену, находясь при этом в добром здравии. Однако по дороге, уже на территории Австрии, неожиданно скончались!

– Да, не было печали, – медленно налил я себе еще один бокал воды, обдумывая сложившуюся ситуацию, – как отреагировала австрийская сторона?

– Министр иностранных дел граф фон Тальман проинформировал меня о том, что в ближайшее время встреча между вами и императором Иосифом абсолютно невозможна! – озвучил барон вполне очевидный ответ.

– Этого следовало ожидать, таких совпадений не бывает, поэтому с вероятностью девяносто девять процентов можно утверждать, что сестру императора убили, – озвучил я такой же очевидный вывод, – где находится фон Цитен?

– Вчера как-раз прибыл в Берлин Ваше Величество! – обрадовал меня барон.

– Хорошо, – кивнул я и поднялся на ноги, – пригласите его завтра к восьми утра, обсудим ситуацию с учетом обстановки на линии боевого соприкосновения!

София забрала детей и всё большое семейство Доброго с собой, чтобы по дороге в Регенсбург оставить на попечение сестёр в Кведлинбургском аббатстве, поэтому я смыл с себя дорожную пыль, поужинал в одиночестве и просидел до полуночи на летней веранде в саду, обдумывая сложившееся положение в компании с кофейником.

***

– Прекрасно выглядите Ганс, – обнял я за плечи седого, как лунь, старого фельдмаршала, – конные прогулки по Силезии пошли вам на пользу!

– Вы правы Ваше Величество, это действительно так, – кивнул с улыбкой фон Цитен, – примите мою искреннюю благодарность за то, что вытащили меня из кресла у камина, в котором я сидел укрытый стариковским пледом и уже готовился встретить костлявую. Оказывается, рано ещё списывать меня со счетов!

– Рад слышать Ганс, – улыбнулся я в ответ и показал рукой на стол, на котором находилась огромная карта Европы с расставленными на ней крохотными фигурками оловянных солдатиков, изображающих противоборствующие армии, – ну что, докладывайте обстановку?

Планируя на ближайшее время разместить в Берлине свою ставку, я ещё в марте приказал организовать во дворце Сан-Суси работу небольшого оперативного отдела, который бы аккумулировал всю стекающуюся сюда информацию военного характера и отражал её на карте, а также готовил справочные данные, необходимые для выработки решений.

– Ничего интересного Ваше Величество, – тяжело вздохнул старый рубака, всем видом показывая, что роль штабного офицера ему в тягость, – как в мае вышли на границу Богемии и Моравии, так и стоим истуканами, венгры после взятия Дебрецена и Тимишоары также топчутся на месте, а под Сегедом австрийцы даже разбили наголову их десятитысячный отряд. Только фельдмаршал Суворов после взятия Загреба продолжает заниматься делом, уничтожая разрозненные австрийские отряды в Хорватии. Сдается мне, что мы упустили свой шанс на блестящую победу!

– Что вы подразумеваете под блестящей победой? – посмотрел я на него, – взятие Вены?

– Это было бы великолепно! – мечтательно промолвил он, видимо представляя, как въезжает в австрийскую столицу возглавляя колонну своих любимых гусар.

– Понимаю ваше желание отплатить извечным соперникам за 1760 год, – покачал я головой, – когда австрийцы Ласси в нарушение условий капитуляции вошли в Берлин вместе с русским корпусом Тотлебена, но не следует забывать, что с падением Берлина война не закончилась, а поражение турок под стенами Вены от войск Священной Лиги в битве столетней давности ознаменовало собой начало заката их экспансии в Европе!

– Прошу меня простить, – развел он руками, – но я в четырнадцать лет поступил на службу в пехотный полк и всё свое образование получил на полковом плацу, поэтому не могу похвастать подобным знанием истории, да и стратегия Ваше Величество, по правде говоря, не мой конёк. Укажите мне кого атаковать, и я с радостью исполню ваш приказ!

– Вам не за что оправдываться Ганс, вы всем всё доказали на поле боя, – похлопал я его успокаивающе по плечу, – поэтому сейчас давайте

– Вы не упомянули венгров Ваше Величество! – напомнил фон Цитен, перебив меня в своей обычной манере, от чего у барона Армфельта аж заалело от негодования лицо.

– Верно, однако в этом уравнении их место ещё окончательно не определено, – развел я руками, – Ференц Тёкели, конечно, мой должник, однако он молод и неопытен, как политик, а венгерские магнаты могут в любой момент договориться с австрийцами, как это уже произошло в ту, столетней давности войну, о которой я упоминал. Поэтому рассчитывать мы можем только на свои силы, которых в мае имелось не так уж и много – двадцать пять тысяч у вас в Силезии, тридцать тысяч у Левенгаупта в Кракове, двадцать тысяч у Суворова в Хорватии и ещё тридцать тысяч у Стенбока в Галиции, однако идти оттуда в два раза дальше, поэтому их можно не учитывать. Итого семьдесят пять тысяч на трех направлениях, против восьмидесяти у принца Кобургского под Веной. Можно было, конечно, рискнуть, но не стоило забывать про поляков в тылу у Левенгаупта, полное отсутствие резервов у вас и проблемы с организацией снабжения Суворова на юге. У нашего построения отсутствует стратегическая глубина и слишком много новых территорий, требующих контроля, а мне требовалось лишь остановить возможное движение австрийцев на юг и ослабить их, забрав обратно Силезию, но никак не развязать новую общеевропейскую войну, когда я ещё не разобрался с делами в России!

– И вам это прекрасно удалось Ваше Величество! – вставил свои пять копеек барон Армфельт.

– Если вы про дела в России Густав, тогда вы правы, а вот на счет новой войны, это большой вопрос, – вздохнул я и спросил, – как обстановка во Франции?

– Военных приготовлений не замечено Ваше Величество, однако есть информация об интенсивной переписке между графом фон Тальманом и новым министром иностранных дел Франции графом Верженном…

– Это не то ли граф Верженн, что был послом в Швеции? – перебил я Армфельта.

– Совершенно верно Ваше Величество, он давний друг государственного министра графа Морепа, поэтому сейчас приобрел большой вес при дворе молодого короля! – подтвердил мою догадку барон.

– Ну в самом факте переписки нет ничего необычного, в этом ведь и заключается работа дипломатов, не так ли? Особенно учитывая появление в Версале нового хозяина, супруга которого приходится сестрой императору Иосифу!

– Вы правы Ваше Величество, однако есть информация, пока не подтвержденная, о том, что император Иосиф собирается лично посетить Версаль по приглашению короля Людовика, что в ситуации с загадочной смертью сестры королевы и императора Марии Кристины, и кончиной баварского курфюрста, может служить весьма неприятным сигналом! – закончил он свою мысль.

– Именно это я и имел ввиду Ганс, вспоминая про турок под Веной, – снова повернулся я к фон Цитену, – однако оставим пока французов в стороне, с ними всё более-менее понятно. Сейчас, с учетом смены власти в Баварии, меня больше интересуют сами баварцы и прочие соседи по империи!

– Баварцы солдаты так себе, – скривившись, махнул рукой фон Цитен, – поэтому каждый раз получают от «Оси» (презрительное прозвище австрийцев) по полной и война для них заканчивается оккупацией, но тысяч двадцать смогут выставить, про саксонцев можно сказать то же самое, а у Ганновера немногим более этого, если без учета англичан, все остальные к самостоятельным действиям вообще неспособны. Есть ещё имперская армия, тысяч тридцать, собираемая всеми княжествами, но там совсем дрянь солдаты, мы их при Росбахе вместе с лягушатниками в хвост и в гриву…

– Ваше Величество, согласно закона 1681 года Имперская армия должна состоять из двадцати восьми тысяч пехоты и двенадцати тысяч кавалерии, а в военное время её численность может увеличиваться! – неожиданно перебил фон Цитена барон Армфельт, блеснув своими знаниями имперского законодательства. Видимо, решил отплатить старому гусару за проявленную в отношении меня неучтивость.

– Благодарю барон, – ответил ему фон Цитен улыбкой, больше похожей на оскал, – я в состоянии сам справиться с докладом, только старый имперский закон уже давно никто не соблюдает, а бумагу на поле боя не выставишь, хотя откуда вам это знать! – добавил он снисходительно, намекая на отсутствие у Армфельта боевого опыта.

– Рад, что вы поладили господа, – натянуто улыбнулся я, посмотрев на фон Цитена, скверный характер и вспыльчивость которого могли стать проблемой для барона, – а то я совершенно не выношу, когда личное недопонимание вредит общему делу. Вы согласны Ганс?

Старый дуэлянт нехотя пробурчал, что согласен, и я перешёл к постановке первоочередных задач…

Глава 15

В свете последних событий, на европейском континенте вполне отчетливо запахло новой войной, хотя лично я не собирался становиться зачинщиком очередной общеевропейской бойни и предпочел бы решить дело миром. Однако посмотрев на ситуацию со стороны, можно было, в целом, понять недовольство моими действиями со стороны европейских монархов, которое ещё пока никто открыто не высказывал, но, думаю, это не за горами. Ведь за последние два года под мою руку попало столько территорий, что никакой Римской империи времен расцвета и не снилось.

И если освобождение Константинополя ещё можно было как-то проигнорировать, с учётом того, что я вернул христианство на берега Босфора и ограничил своё продвижение Балканами, то моё воцарение на русском троне кардинально меняло мировой политический ландшафт. Но самое занимательное в этой эпической картине то, что назвать себя великим стратегом, я могу только в шутку, поскольку действовал, в основном, ситуативно и по наитию. Однако бьют ведь не паспорту – бьют по морде, потому отсутствие у меня планов, совершенно не освобождает от ответственности, а значит нужно срочно готовиться к войне.

Обсудив с фон Цитеном вопросы наращивания боевого состава прусско-бранденбургской армии и защиты западного направления, я подписал несколько дополнительных Указов, поставил барону Армфельту задачу проинформировать о текущем положении дел все многочисленные столицы моей «супермега» империи и держать на постоянном контроле ситуацию во Франции, а сам вновь отправился в путь. Разрулить ситуацию в Баварии проще всего было на месте, в идеале заручившись по дороге в Регенсбург поддержкой союзников.

Мне, естественно, страсть как хотелось повидать детей, но увы. Крюк на запад до Кведлинбурга стоил бы мне, как минимум, недели времени, чего в нынешних условиях, когда обстановка могла осложниться в любой момент, я позволить себе не мог. Поэтому пришлось принести родительский долг в жертву «служебному» и сразу ехать в Дрезден,

***

17 июля 1774 года

Дрезден, столица Саксонии

Саксонский курфюрст Фридрих Август Третий встретил меня в своем дворце более, чем радушно, хоть мы и не контактировали с ним долгих три года. Да и я тоже был рад его видеть – мужик он нормальный, а прошлое посещение Саксонии у меня прочно ассоциировалось только с положительными моментами в виде «неожиданного знакомства» и помолвки с моей Софи. Однако, судя по тому, как «неприлично» быстро он отобедал и тут же пригласил меня в кабинет «перетереть за жизнь», дело было не только в радости от лицезрения моей личности. Ничего не поделаешь – первым делом политика, а всё остальное потом.

– Ты удивительно вовремя появился здесь брат, ситуация вокруг баварского вопроса начинает накалятся, однако для начала я предпочел бы поговорить о Бранденбурге, Пруссии и прочих связанных с ними делах, если ты не возражаешь, конечно? – сделал неожиданный заход Фридрих, подтвердив мои недавние мысли о грядущих тектонических сдвигах в европейской политике и свою квалификацию в моих глазах, как умного и дальновидного политика.

– Конечно брат, – улыбнувшись, развел я руками, – этот вопрос назревал, и я благодарен тебе за то, что первым поднял его именно ты. Слушаю тебя!

– Благодарю, – кивнул Фридрих и глубоко вдохнув, как перед прыжком в пропасть, начал говорить, – в недавнем прошлом позиция большей части членов рейхстага по вопросу присоединения Нижней Баварии к Австрии оказалась бы резко отрицательной, и я полностью разделил бы такую оценку. Усиление влияния Габсбургов внутри германских земель нарушает сложившийся баланс интересов, который и так в последнее время дышит на ладан. Однако сейчас любому политику, способному видеть дальше собственного носа, к которым я отношу и себя, становится понятно, что Габсбурги не единственная и не самая опасная угроза балансу интересов не только в империи, но и во всей Европе. Твои владения, поражавшие воображение своими размерами и до восшествия на русский престол, теперь стали поистине необъятными, а мы, я имею ввиду германские княжества, вновь оказались горсткой зерна меж двух жерновов. Только в недавнем прошлом одним из жерновов был Старый Фриц, выглядящий теперь по сравнению с тобой, всего лишь драчливым школяром на фоне гренадёра. Поэтому сейчас я нахожусь на перепутье и был бы рад услышать из первых уст о твоем видении этого вопроса!

– Благодарю за откровенность, – кивнул я в ответ, – поэтому отвечу тем же и для этого давай вернемся в недавнее прошлое, в весну прошлого года. Тогда, планируя операции против турок и поляков, я преследовал одну единственную цель – защитить Новороссию и свои владения в ней от вторжения. И уж точно никоим образом не желал столкновения с императором Иосифом в то время, когда ещё не закончил свои дела с турками. Однако он решил поживиться за счет трупа Османской империи и получил по заслугам. С Бранденбургом всё вышло тоже довольно спонтанно, и я не буду здесь приписывать себе несуществующих заслуг гениального стратега. Многое из произошедшего в прошлом году стало следствием стечения обстоятельств, и горькая правда для тебя и других владетельных немецких князей совсем не в том, что это всё же случилось, а в том, что вы слабЫ и разобщены!

Закончив фразу, я специально сделал небольшую паузу, давая ему возможность обдумать мои слова и сделать мне подарок в виде единственного и самого логичного контраргумента.

– Отчасти ты, конечно, прав, – после недолгого раздумья начал ответ Фридрих, – внутри империи хватает противоречий и за восемь сотен лет своего существования она пережила немало внутренних разладов, но именно, что внутренних. И попытка императора Иосифа заявить права на часть Баварии, это внутреннее дело империи, и он даже имеет для этого весьма слабые, однако законные основания…

Поняв по произнесенному тексту и затянувшейся паузе, что Фридрих обдумывает, как-бы поаккуратней назвать меня чужаком, вторгшимся в их уютный мирок, как слон в посудную лавку, я не стал этого дожидаться и решил ему помочь:

– А я в такой логике чужак, вмешавшийся во внутренние дела империи, став курфюрстом Бранденбурга, не имея для этого законных оснований и ещё я император Скандинавии и Русский царь, а это уже полный непорядок – два императора в одной империи. Верно?

…

– Можешь не отвечать, это риторический вопрос, и мы переходим к самому главному, к империи, – продолжил я свои рассуждения, – что такое Священная Римская империя германской нации? Это пять громких слов, три из которых абсолютно пустой звук. На святости и Риме не стану даже останавливаться и сразу перейду к слову «империум», что, как ты знаешь, на латыни означает «власть» или «властвовать». О какой власти императора может идти речь, если каждый десяток лет одна часть империи поднимает оружие против другой, да ещё и привлекая к этому третьи страны. Поэтому, всё, что в этой бутафорской империи ещё и осталось настоящего – это сама германская нация, существующая на вашу беду в виде полутора тысяч, опять же, бутафорских государств и феодальных владений. Только в эпоху стотысячных армий, мнение какого-нибудь князя Гогенлоэ-Шилонфюрст, – вспомнил я прочитанный в детстве рассказ про русский флот, где офицера с такой фамилией матросы прозвали «Голыноги, шилом хвист», – у которого несколько тысяч подданных и три десятка гвардейцев под ружьем, по-настоящему уже никого не интересует. Население государств растёт, промышленность развивается, и дальнейший ход истории будут определять исключительно тяжеловесы – моя империя-царство, Франция, Англия и Австрия, которая, вполне вероятно, начнёт самостоятельный путь. И мой опыт подсказывает, что если германская нация ничего не изменит, то вскоре потеряет не только империю, но и саму себя!

Выслушав меня, Фридрих медленно перевел взгляд на стоящий на столе кофейник, принявшись переваривать услышанное, и минуты через полторы сказал:

– Если бы то же самое мне сказал кто-нибудь другой, я бы поднял его на смех, но теперь уже мой опыт подсказывает мне, что к твоим словам следует отнестись серьезно. Хотя от перспектив, которые ты нарисовал, меня лично бросает в дрожь. Поэтому я сразу спрошу – у тебя есть мысли, как этого избежать?

– Избежать, – не торопясь повторил я, давая себе время сформулировать ответ, – думаю, что избежать самого процесса реформирования невозможно, да и не нужно, он всё равно начнётся, а вот направить его в нужное нам русло вполне возможно и я даже готов вам в этом помочь. Однако для этого тебе и остальным князьям, которым хватит здравого смысла прислушаться к твоим словам, потребуется принять новые правила игры…

Естественно, никаких

Разговор выдался трудным и долгим, затянувшись до самого позднего вечера. Ведь даже подвижный ум молодого, двадцатичетырёхлетнего курфюрста периодически отказывался адекватно воспринимать информацию, переворачивающую устоявшийся ход вещей, и мне приходилось начинать всё с начала. А уж о том, как ему придется обрабатывать своих старших товарищей по цеху, даже подумать было страшно, но это его проблемы.

Обсудили мы, конечно, и баварский вопрос, и неожиданную смерть Марии Кристины и Альберта Августа, оказавшегося в добавок ещё и дядей Фридриха Августа по отцу. Приведенные мной аргументы о том, что я являюсь последним человеком на земле, которому выгодна смерть моих бывших пленников (не говоря уже о возможности, при нужде, легко и тайно удавить их в Польше), Фридрих воспринял, на мой взгляд, с пониманием, а факт родства вообще отметил мимоходом. Последнее было вполне объяснимо, учитывая наличие кровных уз между большинством правящих династий Европы. Ему, оказывается, и Людовик Шестнадцатый приходился двоюродным братом, только никто на это даже не обратит внимания при желании одной из сторон начать войну. История первой мировой в прошлом мире этому яркое подтверждение.

Ну и под занавес беседы, я попросил курфюрста организовать охрану Кведлинбургского аббатства. Естественно, подумал я об этом ещё в Берлине, когда узнал о внезапной смерти бывшей монаршей четы. Но не потому, что всерьёз рассматривал возможность нападения на аббатство, а по принципу – лучше перебдеть, чем недобдеть. Однако между пониманием необходимости действия и возможностью его совершить, огромная разница. Кведлинбург хоть и имперская территория, но находится внутри Саксонии, поэтому моё самоуправство могло в итоге выйти мне боком, а так и приличия соблюдены и Фридрих проникнется моими опасениями за безопасность семьи.

Следующим утром, я лично проинструктировал командира роты саксонских драгун, отряженных для охраны аббатства, и с чувством удовлетворённости проделанной работой продолжил путь в Регенсбург.

Глава 16

23 июля 1774 года

Поместье Треммельхаузен, имперский город Регенсбург, Бавария

Через шесть дней мы оказались на берегу Дуная, где во времена той, настоящей, Римской империи стоял один из её форпостов в далеких от Рима германских землях. Сам имперский город Регенсбург, основанный легионерами пару тысяч лет назад, находился, естественно, на южном берегу реки, а поместье Треммельхаузен, являвшееся резиденцией Бранденбургских курфюрстов, находилось на северном берегу, километрах в пяти от центра города, в густом лесу.

Не успел я соскочить с разгоряченного коня и отдать бойцу поводья, как на крыльцо достаточно скромного по размерам двухэтажного особняка, оформленного в стиле позднего барокко и неуловимо напоминающего Зимний дворец, выскочила моя ненаглядная. Сюрприза из своего приезда я делать не стал, послав из Дрездена тройку бойцов с известием, а топот нескольких тысяч копыт извещал о приближении моего отряда получше любой сирены.

Презрев все условности, София бросилась мне на встречу, я подхватил её на руки и мир для нас остановился – губы слились в крепком поцелуе, а в каждую клеточку моего мозга проникли волшебные ароматы, исходящие от её кожи и копны роскошных волос. Так с женой на руках, я и прошёл в парадную, на ходу раздумывая куда идти дальше…, но мои размышления прервал голос тещи:

– Добрый день Ваше Величество, вам приготовили ванну, как вы любите!

– Добрый день Луиза Ульрика, благодарю вас, ванна мне сейчас не помешает. Показывайте дорогу!

Ванну, представлявшую из себя огромную дубовую бочку, мы принимали вдвоем с Софи, поэтому процесс «омовения» затянулся до ужина, к которому мы вышли довольными, чистыми и розовощекими, как младенцы.

***

Прием пищи в семье главы государства, это всегда не только еда, поэтому закинув в рот пару кусков жареного мяса и запив их глотком сухого Рислинга, я немного утолил голод и принялся уточнять обстановку:

– Дамы, а почему за столом нет барона Вейсмана?

София молча пожала плечами, и я повернул голову в сторону тещи, которая уже начала рассказывать с заговорщическим видом:

– Он, как вернулся из Австрии, в поместье бывает очень редко и появляется только инкогнито, словно привидение из леса, справляется нет ли от вас вестей, проверяет охрану и опять пропадает, а ещё, – сделала она большие глаза, – одна из моих фрейлин говорит, что видела его в городе, в компании каких-то лавочников!

Ни хрена не понятно, что здесь творится, подумал я, но одно можно сказать наверняка. Вейсман, видимо, работает в городе под прикрытием и пытается распутать дело об отравлении, молодец, времени даром не теряет и указаний сверху не ждёт.

– Всё верно, – сделал я вид будто всё идет, как задумано, – барон выполняет специальное задание, только знать об этом никому не нужно, а вы Луиза, если фрейлина вдруг опять заведёт разговор о том, что видела барона в городе, не пытайтесь её переубедить, а ответьте что-то вроде «бывают же такие совпадения, а ещё я слышала…» и расскажите какую-нибудь свою подобную историю, а после обязательно проинформируйте меня!

– Конечно Иван, я всё сделаю, как вы сказали! – кивнула Луиза.

– Благодарю, – кивнул я в ответ, – в таком случае об обстоятельствах смерти бывших пленников мне доложит сам барон, а мы тогда обсудим ситуацию в Рейхстаге. Что-то я никак не возьму в толк, зачем понадобилось собирать внеочередное заседание. Разве вопрос наследования власти в курфюршестве не внутреннее дело Баварии?

– Именно так дорогой, – присоединилась к беседе супруга, – вопросы наследования в компетенцию Рейхстага не входят. Конечно, сейчас баварский вопрос немного вышел за рамки обычной процедуры наследования и всё же стоит на повестке дня, учитывая возможную опасность ситуации для поддержания земского мира. Однако жалобы Карла Августа из дома Пфальц-Биркенфельд-Цвейбрюккен на соглашение Карла Теодора с императором Иосифом и курфюрста Саксонии Фридриха Августа о его правах на аллодиальную часть наследства будет рассматривать Имперский камеральный суд обычным порядком, а такие

– Предполагаю, что наказание по такому обвинению весьма сурово, – усмехнувшись, покачал я головой, – чем же я заслужил столь высокую честь?

– Имперская опала может применяться в качестве наказания при совершении преступлений против основ империи – при неуплате имперских налогов на оборону, неисполнении постановлений Имперского камерального суда, преступлениях против самого императора и нарушении земского мира, – с серьезным выражением на лице продолжила София юридический ликбез, – человек, город или даже княжество, подвергнутые опале, лишаются права защищать себя в суде, а их имущество и земельные владения конфисковываются в пользу казны. Убийство такого человека не является преступлением, а оказание ему помощи, также карается объявлением вне закона!

– Буквально полтора месяца назад мне пришлось проделать примерно тоже самое в отношении двух купцов, пытавшихся меня убить в Нижнем Новгороде, ну а раз я на императора не покушался, – развел я руками, – предположу, что обвиняюсь в нарушении земского мира?

– Ты абсолютно прав, поводом для обвинения послужило занятие фон Цитеном Силезии! – подтвердила мой вывод супруга.

– Надо же, какая новость, – округлились у меня глаза от услышанного, – а когда случилась предыдущая имперская опала?

– В тысяча шестьсот двадцать первом году, – ответила тёща, – император Фердинанд Второй применил опалу в отношении курфюрста Пфальца Фридриха Пятого, виновного в восстании против императора, переросшего затем в Тридцатилетнюю войну!

– А как же три предыдущих Силезских войны или я чего-то не понимаю и это другое? – ещё больше охренев от услышанного, спросил я.

– Это именно другое, – продолжила пояснять тёща, легко приняв «на вооружение» удобную словесную формулу из двадцать первого века, позволяющую обосновать любые двойные стандарты, – у моего брата Фридриха были законные основания претендовать на часть Силезии по договору тысяча пятьсот тридцать седьмого года, согласно которому при пресечении династии Пястов часть Силезии переходила Гогенцоллернам-Бранденбургским, к тому же первые два столкновения происходили в период борьбы за австрийское наследство, когда императором стал баварец Карл Седьмой Альбрехт, а эрцгерцогиня Мария Терезия пыталась удержаться у власти и сохранить доставшиеся от отца земли. Сейчас ситуация сложнее…

– Благодарю Луиза, – прервал я объяснение тёщи, – продолжать не нужно, всё понятно. Чужак – это я про себя, не принадлежащий по праву крови к древним княжеским фамилиям империи, непонятным образом прибрал к рукам власть в Бранденбурге и вместо того, чтобы сидеть себе тихонько в Скандинавии или России, где у него и так полно земель, продолжает безобразничать, покусившись на владения Габсбургов, ещё и прищемив прошлой осенью императору Иосифу нос в Валахии!

– Именно так Иван и это очень серьезно! – покачала головой теща.

– Не стоит сгущать краски, – махнул я рукой, – уверен, что такие дела за один день не решаются, поэтому пусть начинают свою волокиту, а мы успеем подготовить соответствующий ответ!

– Так и есть, объявить опалу невозможно без предварительного рассмотрения дела в Имперском камеральном суде, а снятие имперской опалы возможно, если преступник добровольно предаст себя правосудию! – «обрадовала» меня тёща по поводу явки с повинной.

– Ну вот, значит ещё посудимся, – усмехнулся я, вспомнив фразу из «Кавказской пленницы» про «самый гуманный суд в мире», – документов об объявлении войны нет в природе, а мы, в свою очередь, начнем судебный процесс в отношении пленных австрийцев, обвинив какого-нибудь их командира в нарушении границы Бранденбурга и провоцировании военных действий, а также подадим встречный иск в Имперский камеральный суд. Понятно, что судебных перспектив у этого дела нет, но нам требуется лишь затянуть процесс. Да, и ещё, обязательно проинформируйте все значимые столицы империи и Европы о том, что это была самозащита, а Силезию всего лишь вернули её законному владельцу, продолжателю дела и наследнику славных Гогенцоллернов, теперь же император Иосиф отказался встречаться со мной и перешел к языку ультиматумов, что абсолютно неприемлемо, и всё в таком роде. Ну а если смотреть на суть вещей, то словам об объявлении меня вне закона грош цена в базарный день, нужно ещё иметь силу для реализации подобных решений. С таким же успехом я могу объявить себя императором Луны, только ближе к ней не стану. Уверен, что если к Фридриху Пятому и смогли применить наказание, то только после поражения его армии, а я не доставлю своим врагам такого удовольствия!

– Ты прав дорогой, – немного повеселев, ответила София, – только детей нужно отправить в Швецию!

– Конечно, и ты поедешь вместе с ними, это не обсуждается. Если дальше ситуация начнёт развиваться так, как я предполагаю, то вскоре всем здесь станет не до заседаний Рейхстага, – вздохнул я, – но не будем торопить события, есть ещё какие-нибудь новости?

– Да, – ответила теща, – у тебя просит аудиенции сестра покойного баварского курфюрста Мария Антонина Баварская, приходящаяся свекровью Карлу Августу из дома Пфальц-Биркенфельд-Цвейбрюккен…

– Погодите Луиза, – поднял я руку, – выходит, что мать саксонского курфюрста Фридриха Августа и свекровь следующего претендента на баварский престол – это один и тот же человек!

– Верно, – с улыбкой ответила теща, – Карл Август и Фридрих Август женаты на родных сёстрах друг друга, а ещё Мария Антонина сестра Марии Йозефы, покойной супруги императора Иосифа, и дочь покойного курфюрста Баварии и императора Карла Седьмого Альбрехта.

Бл…, мне аж поплохело при попытке представить структуру родственных связей этого небольшого кусочка европейской аристократии. Опять одни родственники, послать на хе… некого, подумал я про себя. Хотя по-другому здесь, видимо, просто не бывает, нужно уже к этому привыкать. Поэтому мысленно махнув рукой, я согласился, может даже чего-нибудь путного выйдет из этой встречи.

Больше о делах за ужином я решил не говорить и не стал запугивать женщин своими размышлениями о возможных причинах гибели сестры императора Иосифа, как и делиться с ними сдержанной радостью от того, что теперь австрийцы просто не оставляют мне выбора, кроме, как уничтожить их окончательно и бесповоротно. Поэтому через некоторое время они отвлеклись от переживаний по поводу возможной «имперской опалы» в отношении меня и принялись обсуждать обычные семейные дела.

Закончив ужин, мы немного прогулялись с Софией по саду, а потом я отправился проверить размещение своих бойцов, разбивших палаточный лагерь метрах в трехстах от особняка, на большой поляне посреди леса. Пройдя по лагерю, я осмотрел расположение, посидел у нескольких костров, немного потравил с бойцами байки, отведал солдатской еды и вернулся обратно уже затемно. Разместившись с кофейником на летней веранде, я только собрался поразмышлять в одиночестве, как со стороны въезда в поместье появилась фигура всадника в широкополой

***

Весной в Стокгольме я с Вейсманом не встретился, времени было в обрез, поэтому мы с Добрым занимались каждый своим делом. Я работал с министрами, которые, обрадовавшись моему неожиданному появлению, притащили мне через пару часов гору бумаг на подпись, а он разбирался с делами Службы безопасности. И сейчас, оглядев фигуру, моторику и лицо заместителя начальника своей охраны, я понял, что от того мелкого, худощавого и немного суетливого выпускника кадетского корпуса, который пришел ко мне на службу четыре далеких года назад, совсем ничего не осталось. Передо мной предстал раздавшийся в плечах, заматеревший волчара, не тратящий энергию на суету и готовый немедленно «взорваться» в случае опасности. Понятно, что такие изменения происходят постепенно, но обычно становятся заметны глазу только после длительного расставания, а я не видел его почти полтора года. Крепко обнявшись, мы обменялись приветствиями и расположились за столом на веранде.

Поняв по довольному лицу Вейсмана, что у него есть интересные новости, я сразу перешел к главному:

– Давай, хвались уже, вижу нарыл что-то интересное, начало истории после расскажешь!

– Я знаю где искать пропавшую горничную из дворца генерал-почтмейстера императорской почты князя Карла Ансельма фон Турн-и-Таксиса, полномочного представителя императора Иосифа в совете курфюрстов Рейхстага, сегодня мне сообщили имя и адрес человека, в обществе которого видели горничную накануне исчезновения! – торжественно произнёс Вейсман.

Много ума, чтобы догадаться о чём идет речь, не требовалось. Вейсман, видимо, подозревает горничную в причастности к смерти сестры императора и вышел на её след, поэтому я сразу сказал:

– Так чего мы ждём? Бери людей и поехали, времени до утра много, как раз успеем выпотрошить клиента!

– Увы Иван Николаевич, – развел он руками, – если у нас нет в планах штурма сторожевой башни, то придётся отложить поездку в город до утра. Попасть туда можно только по единственному мосту через Дунай, проход по которому ночью запрещен!

– Ну ты же как-то покинул город? – не спешил я соглашаться.

– Это произошло ещё до заката, а до темноты я находился в кожевенной лавке в ярмарочной общине Лапперсдорф, на этом берегу Дуная. После поездки в Австрию прикупил долю по случаю – хозяин умер, и вдова решила найти компаньона для поддержания дела на плаву, получилось отличное прикрытие для работы в городе и постоянных поездок через мост. В свите её величества я не появлялся, страховал охрану со стороны, поэтому в Регенсбурге меня теперь знают, как герра Шмидта из Любека! – с гордостью поделился Вейсман своими успехами.

– Отличный ход Николай Карлович, – похвалил я его за находчивость, – только по сторонам нужно лучше смотреть, а то тебя одна из фрейлин моей тёщи срисовала, но всё равно молодец. Давай тогда рассказывай всё с начала и по порядку, раз уж нам спешить некуда!

По словам Вейсмана, передача пленников князю Турн-и-Таксису, которому я сразу присвоил оперативный псевдоним «Таксист», прошла без происшествий в заранее согласованное время и в присутствии свидетелей из числа членов Рейхстага. Мария Кристина и Альберт Август переночевали в его дворце Санкт-Эммерам в Регенсбурге, где князь проживает постоянно, и утром одиннадцатого июня выехали в направлении австрийской границы. Ехали они, не торопясь, поэтому за шесть суток проехали всего около двухсот километров, добравшись до австрийского города Линц. Там они следующей ночью и скончались. Через три дня новость о случившемся дошла до Регенсбурга и Вейсман сразу же отправился на вражескую территорию, взяв на вооружение уже использованную им в Галиции легенду торговца конской упряжью. К его приезду в Линц, тела уже отправили в Вену, но ему удалось собрать немного информации, позволяющей сделать вывод, что возможно произошло отравление. Поэтому вернувшись в Регенсбург, он принялся разбираться с единственным местом, где это могло случиться – дворцом «Таксиста», и в ходе сбора информации вышел на след пропавшей горничной.

– Ну что ж, дело ясное, что дело темное, – резюмировал я, выслушав его рассказ, – неизвестный яд, действие которого похоже на протекание инфекционного заболевания, например брюшного тифа, неизвестный выгодоприобретатель, возможно добившийся нужного ему результата в виде срыва моих переговоров с Иосифом, и неизвестный исполнитель-посредник, возможно использовавший горничную в виде одноразового орудия убийства. И, вообще, почему ты решил, что их отравили, если даже австрийские власти списали смерть на естественные причины? Я, конечно, тоже убежден, что их убили, но для того, чтобы докопаться до истины одного убеждения мало!

– Думаю Иван Николаевич, что провинциальные австрийские эскулапы просто не знакомы с этим старым, позабытым ядом, – пожал плечами Вейсман, – но я уверен, что использовалась «Тофанова вода», придуманная сицилийской отравительницей Тофанией. Яд имел большую известность в итальянских землях в начале века. Она продавала его женщинам под видом благовоний во флакончиках с изображением Святого Николая, поэтому его второе название «манна Святого Николая». Бесцветный, безвкусный яд отсроченного действия, точный рецепт после казни изобретательницы считается утерянным!

– Ты полон загадок Николай Карлович, – удивленно развел я руками, – откуда такие глубокие познания в ядах?

– Помятуя о причине смерти Станислава Потоцкого, я решил детально разобраться с этим вопросом и в течение прошлого года изучил все труды по истории отравлений, найденные в библиотеке Стокгольмского университета. Упоминание о «Тофановой воде» встретилось мне лишь в одной книге, которую не доставали из архива много лет и если бы она не попала мне в руки, то я сейчас убеждал бы вас в правильности австрийской версии! – продолжил Вейсман радовать меня обстоятельным подходом к порученному делу.

– Неплохо, уже что-то есть, значит злоумышленник хотел не только сработать незаметно, под естественные причины, но и лишить нас доступа к телам, чтобы вообще исключить возможность начала расследования и успеть вывести из игры исполнителя. Следует признать, что фактически ему это удалось, ведь никаких доказательств для официального ведения дела у нас нет и уже не будет, чистая работа, но тем интересней будет выявить такого затейника, – кровожадно улыбнулся я, – а вести его в суд я всё равно не собираюсь!

Брать возможного посредника решили тихо, без ввода в город ограниченного воинского контингента и моего участия. Вейсман возьмёт с собой пяток парней, а на подстраховке сработают четыре оперативника, работающие в городе под прикрытием, этого должно с лихвой хватить для любого ухажёра. А дальше поглядим.

Отправив Вейсмана спать, я ещё задержался на веранде, чтобы обдумать сложившееся положение и первый вывод меня обнадеживал – совокупность имеющихся фактов говорила о том, что протекло не с моей стороны. А вот при утечке информации из окружения императора Иосифа, неизвестный противник имел почти месяц времени,

Второй вывод выходил более пессимистичным – политическая ситуация имела тенденцию к общему ухудшению. Неизвестная третья сила сорвала мои переговоры с австрийцами, которые, как я считал, были в краткосрочных интересах обеих сторон. Я бы получил возможность укрепить власть на новых территориях, отладить систему управления, зачистить недобитых польских магнатов в Малой Польше, развернуть массовое производство нового оружия, завершить развертывание дополнительных полков в Бранденбурге, да и ещё много чего. Противной стороне, на мой взгляд, передышка тоже бы не помешала, однако император Иосиф сознательно или вынужденно идёт на обострение, имея в пассиве потерю с прошлой осени не менее шестидесяти тысяч солдат и вообще находясь в достаточно сложной ситуации. Что это? Самоуверенность, надежда на помощь Франции или подчинение искусной манипуляции – вопрос открытый.

Теперь, по логике процесса, следовало вынудить и меня занять аналогичную непримиримую позицию, и первый шаг в этом направлении уже сделан – мне собираются объявить «имперскую опалу». Если спроецировать ситуацию на двадцатый век, то получаются неприятные аналогии. Опять назревает большая континентальная заварушка, а кто-то находящийся за водной преградой (океан, пролив Ла-Манш – нужное подчеркнуть) приготовил большое ведро с попкорном и уже начинает планировать каким образом станет распоряжаться плодами своей победы. Остается только принести сакральную жертву, типа расстрела в Сараево наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда с супругой (все же масштаб фигур и способ убийства Марии Кристины и Альберта Августа немного не соответствует), и понеслась. И будь я на месте организатора этого хитроумного плана, то следующая жертва оказалась бы со стороны оппонента императора Иосифа, то есть…

Глава 17

Вейсман испарился из поместья на рассвете, а я после завтрака вплотную занялся, пока позволяет ситуация, делами полка. Группу Висбю, которая работает непосредственно со мной со времен захвата Мальты, я трогать не стал и оставил в своем прямом подчинении, как и группу, которая оставалась под Вейсманом, а всех остальных переформировал в два новых отряда по сто сорок человек и группу огневой поддержки из двадцати бойцов. Командирами отрядов назначил Лешего и Стилета, а за каждым ветераном в отрядах закрепил трех новобранцев, изменив внутреннюю структуру основной боевой единицы с тройки на два по два.

Командиры отрядов тут же получили задачу оборудовать подальше в лесу стрельбище, штурмовую полосу и спортивный городок, и немедленно приступить к занятиям по боевой подготовке и боевому слаживанию. Теперь каждый день был дороже золота – в цену человеческой жизни.

Задач «по императорскому профилю» пока не намечалось, поэтому я с удовольствием вспомнил молодость и присоединился к работам по оборудованию полигона, а ближе к вечеру даже устроил небольшой мастер-класс по огневой подготовке. Там же, на полигоне, когда уже стемнело, меня и нашёл хмурый Вейсман, недовольная физиономия которого говорила сама за себя – группа захвата потерпела фиаско.

– Виноват, упустили, – в сердцах махнул Вейсман рукой, – вы Иван Николаевич, как в воду глядели, ранним утром ушёл душегуб, нужно было ночью его брать!

– Тогда почему сразу душегуб? – спокойно спросил я, не собираясь «рвать волосы на ж…» из-за неудачи, – У нас же ничего на него нет, одни предположения, дела появились у человека, вот он собрался и поехал куда ему нужно!

– Возможно, да только хозяйка дома, где он снимал комнаты, подтвердила, что видела вместе с ним похожую на горничную женщину, а на прошлой неделе, как-раз когда горничная пропала, он просил её застирать пятно на ковре, якобы у него пошла носом кровь, и выкупил у неё по двойной цене несколько простыней, будто для перевозки стеклянной посуды, не верю я в такие совпадения, убил он её, а тело вывез! – аргументировал Вейсман свою позицию.

– Каким образом он покинул дом? Хозяйка что-нибудь видела? – начал я искать ниточки, способные помочь нам в поисках.

– Видеть не видела, но слышала, что уехал на карете. Расплатился сполна, сказал, что все дела закончил, улыбнулся и был таков, – развел руками Вейсман, – опрос соседей тоже ничего не дал, а городская стража подтвердила выезд из города в нужное нам время десятка различных карет по трём разным дорогам!

– Понятно, здесь глухо, нужно искать другой подход, – продолжил я размышлять, – а как вообще его имя и что мы ещё про него знаем?

– Адам Вейсгаупт, баварец, средних лет, особых примет не имеет, в разговоре с хозяйкой как-то обмолвился, мол родился он здесь, в Регенсбурге, но уже давно уехал и родных никого в живых не осталось, потому и жильё снимал! – бодро доложил Вейсман.

– Адам Вейсгаупт, Адам Вейсгаупт, – повторил я вслух знакомое словосочетание, – ну-ка вспоминай Николай Карлович, что-то похожее проскакивало в рассказах нашего Мойши про масонские ложи!

После недолгих размышлений глаза Вейсмана расширились, а лицо пошло пятнами, превратив бравого оперативника в растерянного юношу, застигнутого при подглядывании за сверстницами в раздевалке.

– Иван Николаевич, простите великодушно, я дважды болван, мало того, что душегуба упустил, так ещё и не проявил должной сообразительности. Это ведь профессор права из Ингольштадского университета, через которого собирался действовать Мойша, который, в свою очередь, сам собирался проникнуть в европейские масонские ложи и через них проводить свои революционные преобразования, а Бавария упоминалась в показаниях Мойши, как основное место их деятельности, – сокрушённо склонил он голову, – виноват, не оправдал вашего доверия и не достоин столь высокой должности!

– Ну ты давай, будь скромнее, достоин ты или нет, я сам определю, – улыбнувшись, похлопал я его по плечу, – а по сути дела получается, что всё вышло даже удачнее, чем мы планировали. Пусть считают, что их акция прошла чисто и никаких следов они не оставили, а мы попробуем на этом сыграть. Вы там не сильно нашумели, когда собирались его брать?

– Нет, я один с хозяйкой беседовал, остальные ждали сигнала на улице! – немного повеселевшим голосом ответил Вейсман, к которому начал возвращаться нормальный цвет лица.

– Ну вот и отлично, – продолжил я размышлять вслух, – те давние показания Мойши мы никак не использовали, поэтому можно смело утверждать, что оснований считать фигуру Вейсгаупта засвеченной у противника не имеется, это подтверждается и его действиями, а значит у нас появляется возможность выйти через него на заказчика или организатора!

– Вы считаете, что Мойша может быть причастен к заговору? – вернувшись в рабочее состояние, поинтересовался Вейсман.

– В этом мире все когда-нибудь

– Ирландский Мойша, который совсем не тот, за кого себя выдавал в беседе с вами! – воскликнул Вейсман, не обманув моих ожиданий.

– Именно, – поднял я палец вверх, – организация показала себя весьма информированной, предупреждая меня о возможных событиях в Палестине и Персии, что говорит о наличии разветвленной сети агентов, и вполне могла организовать через свою ячейку в Баварии покушение на сестру императора Иосифа!

– Как же тогда быть с их предложением о, так сказать, дружбе с вами? – пожал плечами Вейсман.

– Для европейской политики Николай Карлович – это вообще несущественная деталь, сегодня дружим, завтра нож в спину воткнем. Постоянных друзей здесь, впрочем, как и постоянных врагов, не существует, есть только постоянные интересы и вот тут возникает нестыковка…– остановился я, увидев поднятую, как на уроке руку Вейсмана, – если что-то непонятно, спрашивай!

– Не могли бы вы уточнить по поводу принципа «нож в спину», мы его тоже придерживаемся? – с нотками вызова в голосе спросил он.

– Эх молодо-зелено, всё нужно покрасить в свой конкретный цвет, – усмехнулся я, – вспомни, во время операции в Галиции ты сомневался в необходимости устранения бандитского проводника, и я тебе объяснил принцип работы диверсанта в тылу врага – никакого слюнтяйства и, одновременно, избегание ненужных жертв. В политике я придерживаюсь того же принципа. Главная ценность для меня заключается в благополучии моего государства и моих подданных, однако добиваться этого путём немотивированной агрессии или предательства настоящих союзников неправильно, ничего хорошего из этого в итоге не выйдет. Что же касается постоянных врагов, то они существуют, например приверженцы радикальных течений ислама с Аравийского полуострова – ваххабиты или салафиты. Это враг экзистенциальный, мировоззренческий, для него не существует ситуации мирного сосуществования с другими религиями, поэтому разговор с ним должен быть коротким и окончательным, как выстрел, желательно покрупнее калибром!

– Благодарю Иван Николаевич, – кивнул он, – теперь мне всё понятно!

– Рад слышать, хотя про себя я такого утверждать не могу, – развел я руками под удивленным взглядом Вейсмана, – ладно, довольно философии, продолжим. Судя по словам Голдстейна, в этом году в английских колониях в Новом Свете ожидалось начало бурных событий в виде восстания колонистов, не согласных с налоговым давлением метрополии. Поэтому предложение организации о рассмотрении возможности совместных действий против англичан выглядело абсолютно логично. Колонистам кровь износу нужен союзник, чтобы противостоять метрополии, а я заинтересован в том, чтобы ослабить англичан и полностью переключить их внимание с Европы на Америку. Однако покушение на сестру императора Иосифа и срыв встречи с ним могут привести к большой европейской войне, да ещё и с возможным участием Франции, что сделает невозможным серьезное участие европейских стран в заокеанских делах. И вот здесь я логики не вижу или, что более вероятно, мы чего-то пока не знаем и не понимаем, и сверхзадача организации или иного неизвестного противника заключается совсем в другом. Посему не будем сейчас гадать на кофейной гуще, всё это требует вдумчивого осмысления и дополнительной информации, к тому же не стоит делать преждевременных выводов по поводу профессора, мы ещё самим себе не доказали, что это тот самый Вейсгаупт, – подвел я итог рассуждений, – далеко отсюда Ингольштадт?

Вейсман достал из-за голенища сапога свернутую гармошкой карту (видимо у меня в Галиции подсмотрел) и быстро сориентировался:

– Где-то верст шестьдесят!

– Что ж, пока всё в цвет, – одобрительно покачал я головой, – абсолютно логично использовать агента из близлежащего города, да ещё и возможного уроженца Регенсбурга. Значит действовать будем следующим образом…

***

На следующий день Вейсман отправился с парой оперативников в командировку в Ингольштадт. Столь незначительный состав группы объяснялся довольно просто – захватывать сейчас профессора я не собирался, задача Вейсмана состояла исключительно в наблюдении и установлении возможных контактов. Конечно, я понимал, что скорее всего недавно Вейсгаупт лично убил человека и организовал смерть ещё двух, но на кону стояли гораздо более серьезные задачи и время расплаты для него ещё не наступило.

Оставшаяся же парочка оперативников немедленно начнёт сбор в Регенсбурге информации, позволяющей подготовить план по захвату города – его детальную схему, ключевые объекты, состав, количество и порядок действий охраны, и все прочее. Параллельно, аналогичной работой займутся командиры отрядов и групп, выезжая парами-тройками на рекогносцировку на объект атаки, ведь даже видео или самый высококачественный спутниковый снимок не смогут заменить собственных наблюдений и ощущений человека, которому предстоит идти в бой на этих улицах.

Сам я приступил к делам прямо за завтраком, уточнив у Луизы Ульрики – связалась ли она уже с Марией Антониной Баварской по поводу аудиенции. Мне повезло, письмо в Мюнхен она закончила только вчера вечером, собираясь отправить гонцом с утра, поэтому изменение моих планов прошло незамеченным для окружающих. А изменение оказалось кардинальным – аудиенция непременно состоится, но только в совершенно других условиях – мы сами едем в гости к Марии Антонине в столицу Баварии недели через три-четыре. Ещё я выразил надежду, что наш приезд в Мюнхен будет соответствующим образом освещен в местной прессе и попросил тёщу ознакомить с этой новостью уважаемых членов Совета курфюрстов в Рейхстаге и обязательно князя Турн-и-Таксиса.

Луиза Ульрика многозначительно посмотрела на меня, выслушивая пожелания, но, к счастью, ничего сразу выпытывать не стала, а мне не пришлось выкручиваться, ввиду неготовности предоставить ответы на все вопросы. Софию же я известил о том, что дня через три-четыре мы вместе едем в Нюрнберг, откуда она самостоятельно поедет в Кведлинбург, чтобы забрать Марию и детей в Берлин. С отъездом в Швецию я решил пока не спешить, а столица Бранденбурга место вполне безопасное и удобное для эвакуации, если вдруг возникнет такая необходимость.

***

Озадачив окружающих, я с головой погрузился в боевую подготовку полка. Командиры отрядов парни, конечно, опытные, однако с теорией и методическими навыками дело у них обстояло пока не густо, поэтому моя помощь оказалась точно не лишней. Но основное внимание я, естественно, уделил группе огневой поддержки, которая не смотря

Я, безусловно, понимал, что ничего для замены гранат ПГ-7 и 12,7-мм патронов найти не смогу, однако продолжал непрерывно думать о возможных путях решения проблемы огневой поддержки и через пару дней додумался. Хотя, если честно признаться, сделать это было нужно еще несколько лет назад, а о самом решении я знал ещё со времен учёбы в училище и называлось оно просто – «Балканский стакан». Так, что не только Вейсман может сокрушаться по поводу отсутствия должной сообразительности, я тоже провалил зачёт на получение гордого звания «птица Говорун», которая, как известно, ей и отличается (для тех, кто понимает).

Элементарной простоты устройство, представляющее из себя (вы не поверите) металлический стакан с отверстием в донце, навинчивающийся на дульную часть ствола винтовки или автомата. В стакан укладывается граната (обычно наступательная РГД-5), из запала извлекается предохранительная чека и производится выстрел холостым патроном в сторону цели. При вылете гранаты из стакана, спусковой рычаг запала высвобождается и происходит штатный подрыв ручной гранаты у цели, за одним небольшим отличием от броска рукой. Происходит сие действо на дистанции до ста пятидесяти метров, совершенно недоступной для человеческих возможностей.

Единственное, что меня оправдывало в данной истории, это отсутствие в недавнем прошлом больших запасов гранат из того мира, но теперь ситуация изменилась кардинально. У нас появились гранаты местного производства, а значит мы можем восполнить существующий пробел в средствах ближнего боя. К тому же, однозарядные винтовки СВЧ-1 с раздельным заряжанием идеально подходили на роль пусковой установки для метания гранат. На всех стволах уже есть резьба для установки ПБСов и не нужно заморачиваться с заменой боевых патронов на холостые. Просто сыпь порох в патронник без пули и огонь.

К сожалению, в ярмарочной общине Лапперсдорф, куда я тут же отправился для того, чтобы изготовить опытный образец «стакана», мне помочь не смогли – не нашлось мастеров нужной квалификации с соответствующим станочным парком, но я не унывал. Через несколько дней мы с Софией планировали оказаться в Нюрнберге, который мне прорекламировали, как город искусных мастеров, а значит в скором времени в нашем распоряжении окажется, как минимум, десяток ружейных гранатометов с боекомплектом в полтысячи гранат – ляпота!

***

Поездка в Нюрнберг удалась по всем параметрам, да и сам город мне понравился. Прямо сейчас бери и используй в качестве павильона под открытым небом для съемок какой-нибудь хорошей и доброй сказки. К тому же София оказалась прекрасно знакома с историей и основными достопримечательностями Нюрнберга, так что нам даже не потребовался экскурсовод. Поэтому мы смогли наедине и не привлекая к себе излишнего внимания провести небольшие каникулы перед очередным расставанием.

Точкой притяжения в этом древнем имперском городе оказалась церковь Девы Марии или, как её здесь называют – Фрауэнкирхе, на башенных часах которой каждый день происходит занятный механический спектакль. За одну минуту до полудня открывается дверца и в руках у фигурки герольда звенит колокольчик, что означает, что пора загадывать желание и представление вот-вот начнется. Потом к нему присоединяются барабанщик, трубач и флейтист, шесть курфюрстов в красных мантиях и, наконец, император Карл Четвертый Люксембургский с поднятым скипетром, прославившийся утверждением на Нюрнбергском сейме в 1356 году «Золотой буллы». Сей законодательный акт Священной Римской империи впервые установил точный порядок избрания императоров и, одновременно, признал полный суверенитет князей-выборщиков в своих владениях, закрепив тем самым политический распад империи.

Здесь же, на рыночной площади, присоседилась и вторая местная достопримечательность – «Прекрасный фонтан», представляющий из себя пустотелую башню, украшенную фигурками святых и королей. По словам Софии, этой громадной двадцатиметровой конструкцией планировали украсить верхушку Фрауэнкирхе, однако поднять её туда не вышло, и рукастые нюрнбергские «Кулибины» приспособили её под фонтан. Логичное решение, не пропадать же такой красоте.

Мастерство архитекторов и строителей, приложивших руку к Фрауэнкирхе и её несостоявшейся части, конечно, впечатляло. Однако меня больше поразила и порадовала информация о том, что механизм башенных часов исправно функционирует с тысячи пятьсот девятого года, без устали радуя горожан и гостей города уже двести шестьдесят пять лет. Ведь именно в поиске отличного механика и специалиста по металлообработке и состояла главная задача моего приезда в Нюрнберг, и я, не прилагая больших усилий её решил.

Никогда не считал деньги мерилом всего и вся в мире, однако нельзя было не признавать, что их наличие (особенно в больших количествах) помогает решить многие вопросы, так произошло и на этот раз. Петер Хенляйн – уважаемый в городе специалист по замкам и часовых дел мастер, оказавшийся в итоге далеким потомком и полным тезкой изобретателя первых в Европе карманных часов (ровесников механизма на Фрауэнкирхе), поначалу даже слушать меня не хотел по поводу выездной работы в Регенсбурге. Однако сумма в пять сотен талеров, перекрывавшая годовой доход лавки Петера, мгновенно изменила его мнение, и в Треммельхаузен я вернулся без жены, зато в сопровождении мастера с двумя подмастерьями и нескольких повозок, загруженных оборудованием, инструментами и материалом.

Глава 18

В поместье меня встречал угрюмый Вейсман, которому снова не удалось добиться положительного результата – профессор в Ингольштадте появился и сразу же, ещё до приезда оперативной группы, пропал – как в воду канул. Однако теперь Николай Карлович хотя бы не бросался лозунгами о том, что не достоин «столь высокой должности заместителя начальника Службы безопасности», и отнесся к неудаче более философски, а также самостоятельно пришёл к правильным, на мой взгляд, выводам, которые оказались довольно просты. Профессор Вейсгаупт, с огромной долей вероятности, замешан в регенсбургских убийствах, а теперь от него или избавились, как недавно он сам от горничной, или вывели из-под удара, сохраняя для последующей работы. И в том, и в другом случае, можно было с уверенностью утверждать, что, во-первых – заговор имеет место быть, а во-вторых – мы столкнулись с деятельностью тайной организации о возможностях и, что более важно и опасно, о целях которой имеем весьма смутное представление. Но, к счастью, сейчас на нашу деятельность эти выводы никак не влияли, и мы продолжили подготовку к реализации моего плана.

Озадачив Вейсмана продолжением сбора информации по Регенсбургу, следующие пару дней я посвятил работе с Петером Хенляйном. Организовал размещение мастерской, сформировал технические задания на необходимые мне изделия и даже успел опробовать в деле опытный образец «стакана», естественно, поменявшего своё название на «Баварский». Результат меня вполне устроил, поэтому я поручил

Попотеть в седлах нам пришлось немало, однако цена вопроса не подразумевала экономии времени, сил и средств. В итоге, результатом недельных метаний по городу и трем дорогам, по которым можно попасть из Регенсбурга в столицу Баварии, стало четкое понимание того, что организовать нормальную засаду можно только у дворца-резиденции баварских Виттельсбахов, где моё появление гарантировано. Все остальные варианты требовали либо наличия радиосвязи, для оперативной переброски людей между местами засад, либо привлечение огромного количества людей для перекрытия всех маршрутов. И то, и другое являлось в нынешней ситуации нереальным (подумал про радиосвязь пришелец из другого мира, у которого целая гора такого хлама, правда пока неисправного).

Что же касается выбранного мной места, то оно подходило для этой роли, практически, идеально. Два, так сказать, магистральных шоссе из Регенсбурга и Ингольштадта сливались в одно на въезде в Мюнхен и превращались в Розенштрассе, которая упиралась в Швабские ворота, являвшиеся частью старых городских укреплений. А сразу за воротами раскинулся большой дворцовый парк Хофгартен, к которому и примыкает цель моего путешествия в гости к Марии Антонине Баварской – дворец-резиденция баварских курфюрстов, представляющая из себя огромный комплекс зданий.

Однако сам дворец меня интересовал мало, ведь лучшим местом для покушения являлась четырехсотметровая подъездная дорога, а точнее участок торможения и крутой поворот в большие ворота в южной части сада, через которые гости попадали во дворец. Здесь кортеж гарантированно начнёт плестись с черепашьей скоростью, а впереди, метрах в ста дальше на юг, находятся два солидных здания, господствующих над дорогой – дворец графа Прейзинга и придворная католическая коллегиальная церковь святого Каетана или «Театинеркирхе» (то есть церковь ордена театинцев).

Стрелок со штуцером с легкостью сможет произвести выстрел с одной из двух башен церкви на дистанцию в полторы-две сотни метров, но и этим преимущества для нападающей стороны не ограничивались. Справа от дороги, под углом к саду, проходила полуразобранная средневековая крепостная стена, начинавшаяся у Швабских ворот. Город уже давно перекинулся за пределы защитного сооружения, потерявшего свое первоначальное предназначение, поэтому стена находилась в процессе сноса (здесь, кажется, собирались заложить площадь). Однако с внутренней стороны стены ещё сохранилось с десяток развалюх, в которых можно легко спрятать даже пару десятков бойцов, а потом под прикрытием этих же развалин спокойно уйти за стену и раствориться на улочках города. Так, что если я окажусь прав в своих предположениях и наживка сработает, то поездка нам предстояла «сверхинтересная».

***

Полдень 20 августа 1774 года, Мюнхен, курфюршество Бавария

Засада – это всегда опасно и непредсказуемо, даже если ты её ожидаешь и подозреваешь, где именно она встретит тебяцветами и шампанскимсвинцом и фугасами. Пышный кортеж из сотни расфуфыренных баварских кирасир в светло-серых, с красными обшлагами и отворотами, мундирах, на подобранных в цвет формы лошадях, встретил нас километров за двадцать от Мюнхена, на переправе через реку Ампер, и обеспечил движение в режиме «зеленой улицы». До Швабских ворот мы добрались быстро и без приключений, и здесь охрана разделилась. Большая часть кирасир свернула перед воротами влево, направившись в казармы, видимо, чтобы не загадить парадную дорогу, чему я был только рад. Толку от них в случае нападения всё равно не будет никакого, только под ногами мешаться станут. Также за воротами осталась и группа моих бойцов, на которую возлагалась задача перекрытия путей отхода супостата через разрушенную стену. Поэтому непосредственно у въезда в парк Хофгартен мою карету сопровождали две группы спецназа, несколько бойцов личной охраны из группы Вейсмана и десяток кирасир во главе с баварским генералом.

Открытая карета, которую я выбрал специально, чтобы не сидеть взаперти в ожидании прилета пули в голову через фанерную стенку, сбавила ход приближаясь к повороту. Я в это время продолжал непринужденно беседовать с Луизой, одновременно разгоняя кровь по телу и периодически бросая взгляды на два высоких застекленных окна на башнях «Театинеркирхе» – лучшую в округе позицию для снайпера, но окна, кажется, пока оставались прикрыты. Через несколько мгновений карета почти совсем остановилась, входя в поворот у въездных ворот, и в этот момент прозвучал крик:

– Стрелок в окне, левая башня!

Вслед за этим раздалось несколько очередей на подавление, разнесших окно вдребезги, а бойца из личной охраны, для которых мы сделали специальные ступеньки и поручни для передвижения снаружи кареты, швырнуло под ноги Луизе.

– Пригнитесь! – крикнул я ей и быстро наклонился к бойцу.

Удостоверившись, что с ним всё в порядке – пулю остановил небольшой, обшитый тканью, щит, который всегда висел в таких случаях на спине у каждого из личных охранников, я схватил свой Галил с переднего сиденья и окинул взглядом церковь, выискивая другие цели и оценивая обстановку. Больше противника пока не наблюдалось, зато спецназ уже спешился и разделился. Часть контролировала башни и периметр, а группа захвата окружала «Театинеркирхе», собираясь захватить стрелка. В целом, всё было в пределах нормы, если не считать потери одной из лошадей в упряжке, не позволяющей карете продолжить движение в сад. Кучер, не дожидаясь особого приглашения, быстро бросился вниз, к оставшимся лошадям, чтобы успокоить их, и тут же со стороны развалин раздался ружейный залп, срезавший нескольких кирасир в хвосте колонны, которые до сих пор сидели истуканами в седлах и смотрели фильм про войну. С нашей стороны мгновенно раздались ответные выстрелы, и я также переключил внимание в ту сторону, пытаясь выискать сквозь клубы порохового дыма цель.

Следующим, что я увидел, было движение Луизы, которая вдруг неожиданно решила встать, а затем бросилась вперед, будто ей придали нехилое ускорение, и опрокинула меня навзничь на переднее сиденье.

***

Несколькими днями ранее, поместье Треммельхаузен

– Луиза, у вас, наверное, накопились вопросы по поводу предстоящего мероприятия в столице Баварии, – начал я сам разговор за ужином накануне выезда, – сейчас я готов на них ответить!

– Благодарю Иван, вопросы действительно существуют, но, думаю, что будет проще, если вы сами проинформируете меня о том, что считаете необходимым! – дипломатично вернула мне слово тёща.

– Хорошо, – кивнул я, – как вам уже известно, ход расследования смерти Марии Кристины и Альберта Августа позволяет сделать вывод о том, что это преднамеренное убийство, совершенное с целью срыва заключения мирных договоренностей между мной и императором Иосифом. К сожалению, выйти на след организатора данного

– Давайте я угадаю Иван, – обратно перехватила она слово, – вы собираетесь ловить неизвестного злоумышленника на приманку, в качестве которой выступим мы сами. Не зря ведь вы попросили сделать так, чтобы о нашем визите в Мюнхен знал последний лавочник в Баварии?

– Вы абсолютно правы Луиза, хотя, к сожалению, о поимке главного злоумышленника речь вновь не идёт. Этот неизвестный кукловод ни в коем случае не станет лично принимать участие в таком опасном мероприятии, а просто снова найдет одноразовых исполнителей, которых с легкостью принесет в жертву! – пожал я плечами.

Луиза замолчала, обдумывая мои слова, и через полминуты спросила с удивленным видом:

– В чем же в таком случае смысл всего мероприятия, которое вы называете опасным, оно ведь станет таковым для обеих участвующих сторон?

– Во-первых, чтобы подтвердить или опровергнуть имеющиеся у нас предположения, а во-вторых, чтобы реализовать вторую, скрытую, часть моего плана, о которой я сейчас предпочел бы не распространяться, чтобы не спугнуть удачу. Что же касается опасности… – сделал я небольшую паузу, подбирая слова, – то вы несомненно правы, и я думаю, что вам не стоит ехать в Мюнхен. Единственное, о чем я вас попрошу – не покидайте поместье до завершения поездки, ни с кем не контактируйте и ничему не удивляйтесь!

Взглядом Луизы Ульрики, которым она окинула меня, можно было с легкостью прожечь броню танка.

– Никогда, – с нажимом произнесла она, – никогда, дочь «короля-солдата», сестра Фридриха Великого и королева Швеции не станет прятаться за чужими спинами, прошу запомнить это и давайте считать, что вы этого не говорили, а я не слышала. Наша жизнь в руках Господа Бога нашего, поэтому если пришло моё время, то так тому и быть, мои мужчины давно дожидаются меня на небесах. Что требуется лично от меня?

– Конечно Луиза, простите, и в мыслях не было обидеть вас, – кивнул я и почувствовал, как у меня запылали уши от смущения, – ничего особенного делать не придётся, только внимательно слушать меня и вообще держать, так сказать, глаза и уши открытыми, и ещё придётся надеть на подъезде к Мюнхену вот этот вот корсет, – достал я из-под стола свой броник, – он, конечно, тяжеловат, но зато гарантированно защитит от любой пули, как говорится – на Бога надейся, а сам не плошай…

***

Парк Хофгартен, дворец-резиденция баварского курфюрста, Мюнхен

Луиза лежала на мне безвольным кулём и было сразу понятно, что её всё-таки зацепили. Прижав палец к шее, я удостоверился, что она жива, и аккуратно перевалил на спину, давая себе возможность подняться.

– Норма, я цел, – поднял я большой палец вверх и огляделся.

Убедившись, что нас плотно прикрывают, я развязал у неё на шее шнурок от плаща и приступил к осмотру, быстро обнаружив на правом боку небольшую, можно сказать, поверхностную рану. Судя по повреждениям чехла, пуля попала чуть под углом в край спинной бронепластины, деформировалась и, возможно, фрагметировалась, уйдя затем рикошетом в сторону, попутно повредив на боку мягкие ткани. Можно сказать – в рубашке родилась, бронированной.

Быстро стянув с неё броник, я надрезал платье, плеснул на рану шнапсом, и нащупав неглубоко в теле кусочек свинца, подцепил его стилетом. Луиза застонала и начала приходить в себя, а я добавил шнапса, наложил повязку и раздавил на подол её платья заранее приготовленный пузырь с бычьей кровью, не таскать же его теперь с собой, раз не пригодился.

– Всё порядке Луиза, лежите, не шевелитесь, – успокоил я очнувшуюся тещу, – у вас легкое ранение, практически царапина, корсет вам помог, но нужно сделать вид, будто всё очень плохо!

– Я вас поняла Иван, – через боль улыбнулась она в ответ и прикрыла глаза, – это будет не сложно!

Теперь можно было заняться и собой. Снова продезинфицировав стилет шнапсом, я воткнул его себе в бедро по касательной, произвел перевязку и добавил на штанину немного бычьей крови, завершив создание композиции. Можно было, наверное, обойтись и просто кровью на штанине, но я привык всё делать на совесть, а в планируемом мной спектакле, каждая мелочь может оказаться решающей и будет лучше не отвлекать мыслительные ресурсы на контроль над мнимой хромотой.

На всё про всё, у меня ушло всего несколько минут, но стрельба вокруг кареты уже прекратилась. По ходу дела, нападающие закончились или ретировались, подумал я, снова оглядываясь вокруг. И только наткнувшись взглядом на Швабские ворота и мысленно представив траекторию пули, которая попала в Луизу, я понял, что это дело рук второго и, видимо, более мастеровитого стрелка, который перед этим ещё и отработал по лошади. Ведь убитая животина находилась в упряжке слева и достать её можно было только со стороны ворот.

Группа захвата, оперативно направленная к воротам, никого там, естественно, не застала. Однако обнаруженное в одной из башен оружие, говорило знающему человеку о многом. Ведь этим оружием оказалась знаменитая в прошлом мире кентуккийская винтовка или «американский вдоводел» – длинноствольная нарезная дульнозарядная винтовка американских охотников, получившая своё прозвище от английских солдат в ходе войны за независимость. Да, здесь было над чем поразмыслить. Ведь кроме американской винтовки, очень показательным явился способ организации покушения, который будто прочли в моих мозгах, и даже пошли ещё дальше – предусмотрев второго стрелка, которому пришлось стрелять на триста с лишним метров против солнца. Как бы сказали в прошлом мире – здесь явно работал профессионал, имеющий весьма специфическую подготовку.

Снайпера с церкви и нескольких боевиков из группы отвлечения взяли живыми и даже относительно целыми, однако я сильно сомневался, что мы получим от них какую-нибудь ценную информацию. Человек, организовавший подобное нападение, явно сумеет скрыть от одноразовых наемников свою личность. А вот остальное оружие боевиков оказалось исключительно австрийским, подталкивая меня к вполне определенным выводам.

Однако самым главным результатом мероприятия стало для меня понимание того, что второй стрелок мог легко снять меня в карете, но этого не сделал, а вот Луизу он точно собирался убить. Поэтому, когда я его поймаю, ему будет очень плохо и его мнимое милосердие не станет для меня причиной для проявления снисхождения. А ещё – мне нужно заканчивать с такими мероприятиями, если я собираюсь лично завершить все свои начинания.

На этом моя миссия в Мюнхене была окончена, поэтому я быстро накидал коротенькое письмецо Марии Антонине, в котором заверил её в том, что никаких претензий к ней не имею, попросил позаботиться пару-тройку недель о

***

23 августа 1774 года, Ратуша Регенсбурга, комната избирателей Рейхстага Священной Римской империи германской нации

Прихрамывая и опираясь на трость, я прошел под пристальными взглядами членов Совета курфюрстов к свободному стулу и с видимым облегчением приземлился на него, а затем, плотоядно улыбнувшись, произнес по-русски:

– Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Удивленно посмотрев на меня, архиепископ Майнцский Фридрих Карл Йозеф фон Эрталь, имперский канцлер и второе лицо в иерархии Священной Римской империи германской нации (которого я легко узнал по описанию), пожал плечами и ответил, естественно, по-немецки:

– Доброго дня Ваше Величество, мы готовы выслушать ваше предложение!

– Благодарю Ваше высокопреосвященство, не представите мне уважаемых членов Совета курфюрстов? – обвел я рукой сидящих за круглым и покрытым, словно в казино, зеленым сукном столом «вершителей судеб» империи.

Подробной информацией обо всех этих людях я уже, конечно, обладал, однако не собирался щеголять своей осведомленностью, дабы не зародить у собравшихся даже малейших подозрений.

– Как вам будет угодно, – кивнул он и представил архиепископов Трира и Кёльна, князя Турн-и-Таксиса, барона Августа Франца Эссена (полномочного представителя курфюрста Саксонии) и Георга Герберта фон Дернебурга графа Мюнстер-Леденбургского, представляющего интересы курфюрста Ганновера, голос которого принадлежит английскому королю Георгу Третьему.

До полного комплекта членов Совета курфюрстов не хватало только курфюрстов Пфальца и Баварии, чьи голоса должны (как все пока считают) в ближайшее время объединиться в руках хозяина Мангейма из старшей линии Виттельсбахов Карла Филиппа Теодора, который сейчас находится в Мюнхене и, надеюсь, принимает правильное решение, подумал я.

– Господа, я решительно не понимаю почему мы собрались в комнате избирателей, ведь для этого нет никаких оснований! – с раздражением в голосе, высказался сидящий справа от фон Эрталя архиепископ Трира Клеменс Венцеслав Август Франц Ксавьер Саксонский, худощавый мужчина, примерно одного со мной возраста, и, что характерно, брат недавно отравленного Альберта Августа, герцога Тешенского.

Проигнорировав реплику этого хрена с пятью именами, который явно демонстрировал мне свою недоброжелательность, я вновь обратился к имперскому канцлеру:

– Это скорее не предложение Ваше высокопреосвященство, а право выбора. Я даю вам право выбрать один из ответов на вопрос, который сейчас задам, хотя сильно подозреваю, что не все из присутствующих заслуживают подобного снисхождения. Вас этот вопрос не касается, – показал я на барона Августа Франца Эссена и положил на стол конверт, – это письмо для его светлости курфюрста Фридриха Августа, забирайте и немедленно отправляйтесь в Дрезден!

Несмотря на недоуменное выражение на лице, барону хватило ума не задавать мне глупых вопросов, поэтому он молча поднялся на ноги, забрал со стола конверт и быстро направился к высоким двустворчатым дверям. В этот момент двери самостоятельно распахнулись перед ним и открыли перед сидящими за столом людьми прелюбопытную картину. Вместо городской стражи в коридоре стояла двойка моих бойцов в балаклавах и с винтовками в руках, а ещё четверо волокли по полу тела двух стражников.

Через пару мгновений двери затворились и в помещении воцарилась гробовая тишина, прерываемая только мерным ходом больших напольных часов, неутомимо перемалывающих в углу комнаты мгновения человеческой жизни. И если бы не этот звук, то происходящее в комнате оказалось бы неотличимо от фотографии или стоп-кадра видеосъемки.

Первым отреагировал самый старший среди членов Совета по возрасту и, видимо, житейскому опыту шестидесятипятилетний архиепископ Кёльна Максимилиан Фридрих Кенигсег-Ротенфельский, который спокойно, без малейших признаков паники на моложавом, располагающем к себе, лице, поинтересовался:

– Можем мы узнать причину столь категоричного предложения Ваше Величество?

– Так я же его ещё не озвучил Ваше высокопреосвященство! – сделав морду тяпкой, развел я руками.

– После ваших слов о снисхождении и увиденного нами в коридоре, нетрудно догадаться, что разговор идёт о выборе между жизнью и смертью! – ответил он мне похожим жестом.

– Вы чрезвычайно проницательны Ваше высокопреосвященство, – вполне дружелюбно кивнул я ему в ответ, – разговор пойдет именно об этом. Два дня назад, в Мюнхене, на меня было совершено покушение, но, как видите, добиться своей цели злоумышленникам не удалось, меня только ранили в ногу, однако моя глубокоуважаемая тёща Луиза Ульрика пострадала намного серьезнее и сейчас находится при смерти!

– Какое всё это имеет отношение к нам! – взвизгнул покрасневший от возмущения до состояния варёного рака «Таксист».

– Самое непосредственное князь, самое непосредственное, – продолжил я непринуждённо улыбаться, чем, видимо, чрезвычайно бесил «Таксиста», – возьмем, к примеру, вас. Вы ведь были прекрасно осведомлены о моей поездке в Мюнхен и вполне могли организовать покушение в качестве мести за смерть сестры императора. Часть нападавших была уничтожена и пленена, и оружие у них оказалось почему-то австрийское!

«Таксист» после моих слов принялся хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и я даже забеспокоился, чтобы он не «двинул копыта» раньше времени, не выполнив свою часть плана.

В этот момент подал голос архиепископ Трира, попытавшись повесить на меня убийство своего родственника:

– Следует ли нам понимать слова про месть Ваше Величество, как подтверждение того, что причина для неё всё же существует и вы каким-либо образом причастны к смерти эрцгерцогини австрийской Марии Кристины и герцога Тешенского Альберта Августа!

– А следует ли мне понимать ваши слова архиепископ, как попытку оскорбить меня, – усмехнулся я в ответ, – ведь только идиоту могла прийти в голову мысль убивать таким образом людей, которые почти целый год находились в моей полной власти во время ведения боевых действий и могли при необходимости просто бесследно исчезнуть, но, видимо, придумать что-то более правдоподобное у вас просто ума не хватило, поэтому я даже не стану вас сейчас лишать языка за дерзость, Бог уже наказал вас, – небрежно махнул я рукой, – а вот я могу предложить вполне жизнеспособную версию событий. Мои бывшие пленники, находясь в прекрасном расположении духа и не выказывая никаких признаков болезни, провели одну ночь в гостях у князя Турн-и-Таксиса и направились в Австрию, при этом, покинув Регенсбург, они сразу почувствовали себя неважно и до Вены так и не доехали, а затем у князя вдруг бесследно пропадает горничная, которая имела отличную возможность отравить гостей!

– Это…, это… не… не…слыханно, обвинять меня в смерти сестры его императорского величества… – заикаясь от возмущения, смог, наконец, подать голос «Таксист».

– Не горячитесь ваше сиятельство, лично вас никто не обвинял, – властно оборвал причитания «Таксиста» имперский канцлер, – его Величество лишь высказал предположение, что

– Да…, но… Ваше высокопреосвященство, это же какое-то нелепое совпадение… – продолжил мямлить «Таксист».

– Понятно, что ничего не понятно, – покачал головой канцлер и повернулся ко мне, – Ваше Величество, почему же в таком случае в заключении лейб-медика императорского двора указано, что причиной смерти послужила кишечная инфекция, да и вообще – зачем кому-то понадобилось их убивать? Ведь, насколько я знаю, Альберт Август отрёкся от польского престола в вашу пользу, а вы достигли с его императорским величеством договоренности о встрече!

– Возможно именно в этом и заключается истинная причина происходящего, – сделал я небольшую паузу, чтобы заострить внимание слушателей, – давайте представим, что некто, назовем его «господин Икс», решил сорвать нашу встречу и не допустить заключения договоренностей. Для этого господин Икс организует в доме князя отравление эрцгерцогини и герцога Тешенского, и затем избавляется от исполнителя – горничной, которая может раскрыть его. В результате своих действий господин Икс добивается того, что австрийская сторона отказывается от запланированной встречи. Однако ему требуется гарантия и тогда он организует покушение на меня в Мюнхене, снабдив наемников австрийским оружием, чтобы теперь уже я получил вескую причину отказаться от встречи и, возможно, начал мстить. Как вам такая версия?

– Весьма правдоподобно Ваше Величество, весьма, – тяжело вздохнул канцлер, – однако, тогда возникает следующий вопрос. Вы всерьез полагаете, что господин Икс может находиться среди членов Совета курфюрстов? С какой целью подобное может понадобиться кому-либо из нас?

– В этой жизни случаются и более удивительные вещи Ваше высокопреосвященство, однако в данном случае я склонен с вами согласиться, скорее всего, никто из присутствующих в этом не замешан, но это уже ничего для вас не меняет. Меня хотели убить, – резко повысил я голос и ударил кулаком по столу, от чего все сразу заметно напряглись, – и виновный в этом обязательно понесет наказание, чего бы мне это не стоило, поэтому вам и придется сейчас ответить на вопрос – жизнь или смерть. Если вы отказываетесь от сотрудничества, то сегодня же умрёте, впрочем, как и все остальные члены Рейхстага, а также обитатели дворца на Эммерамсплац и замка Филиппсбург в Эренбрайтштайне, – посмотрел я по очереди на «Таксиста» и архиепископа Трира, дабы убедиться, что до них дошло моё послание про их «родовые гнезда», – я же отправлюсь в Берлин готовиться к войне и через пару месяцев буду смотреть на остывающий труп Иосифа на фоне дымящихся руин Вены. Этот вариант мне самому не по душе, однако я буду вынужден так поступить и виноваты в этом будете вы сами. Решайте, выбор за вами!

Над столом снова повисла гробовая тишина, которую через минуту прервал вошедший в комнату с докладом Вейсман, фото которого можно было смело размещать на рекламном плакате какого-нибудь супербоевика:

– Ваше Величество, город под полным контролем, городская стража разоружена, посты у основных объектов и на въездах в город выставлены!

– Благодарю барон, – кивнул я ему и снова перевел взгляд на канцлера, – Ваше высокопреосвященство, каков будет ваш ответ?

– Эээ… не вижу причин для того, чтобы не проявить толику благоразумия в столь непростой ситуации Ваше Величество, – витиевато ответил имперский канцлер, – в чём будет заключаться наше сотрудничество?

– Ничего сложного Ваше высокопреосвященство, – развел я руками, – вы сейчас подготовите послание его императорскому величеству, подписанное всеми присутствующими, в котором убедите его немедленно прибыть в Регенсбург для переговоров со мной, а доставит сие послание в Вену граф Мюнстер-Леденбургский. Вы ведь окажете нам такую услугу граф? – обратился я представителю английского короля.

– Конечно Ваше Величество, забота о земском мире первостепенная задача имперского сейма и я непременно исполню свой долг перед Советом курфюрстов! – с пафосом в голосе и нескрываемой радостью на лице, ответил граф.

– Благодарю вас граф, – кивнул я ему в ответ и продолжил, – до Вены, если постараться, пять дней пути, сутки на сборы и неделя на обратную дорогу, итого – пятого сентября, ровно в полдень мы вновь соберемся в этой комнате и придём к окончательному разрешению всех наболевших вопросов. Всё это время город будет находиться на чумном карантине, сюда попасть будет можно – выйти обратно нельзя. Поэтому с поставками продовольствия из окрестных деревень проблем не будет. Вы господа, – обвел я рукой трех архиепископов и князя, – останетесь на весь указанный срок в здании Ратуши, насколько я знаю, здесь имеется несколько жилых помещений. Остальные члены Совета курфюрстов также прибудут к означенному сроку!

– А где будете находиться вы и какие гарантии безопасности вы можете предоставить его императорскому величеству, если мы все окажемся в вашей власти Ваше Величество? Уверен, что без решения указанных вопросов нет никакого смысла везти послание в Вену! – с сомнением в голосе, поинтересовался имперский канцлер.

– Справедливо, – кивнул я в ответ, – поэтому мы организуем перекрестный контроль друг за другом – жизнь против жизни. Я отправлюсь в подвал, в камеру для заключенных и буду находиться там в одиночестве. Меня будут охранять два десятка из городской стражи, которым вернут холодное оружие, вполне достаточно, чтобы справиться с одним раненым и безоружным императором, а наружную охрану здания Ратуши и доставку мне питья, воды и корреспонденции будут осуществлять мои люди. Если начнут убивать вас, то стража успеет добраться до меня, а если меня вдруг застанут в камере мертвым, то умрёт весь город. Таких гарантий довольно?

– Оригинально и очень действенно, – покачал головой канцлер, – пожалуй этого будет достаточно. Сколько человек смогут сопровождать его императорское величество?

– У меня здесь тысяча гвардейцев (приврал я ровно в два с половиной раза, все равно правде не поверят и подумают, что я специально занизил количество бойцов), а он может взять с собой хоть две, если кишка тонка. Барон, – повернулся я к Вейсману, – проследите, чтобы всё здесь прошло по плану, и верните этим недотепам из охраны холодное оружие. Дальше вы знаете, что делать, а я пойду в камеру – посплю, устал я что-то за эту неделю!

Конец шестой книги.

Москва

Март 2025 года