Война, которой не было

Глава 1

Олаф сбежал по ступеням колледжа и остановился внизу, вдыхая полной грудью жаркий полуденный воздух, полный сладких цветочных ароматов. Закончился тяжелейший экзамен по общей физике, и честная, с боем добытая отличная оценка наполняла сердце законной гордостью. Длинные волосы вымокли от пота и прилипали к лицу неопрятными сосульками, но паника и умственное напряжение уже отступали. Экзамен сдан, и можно снова радоваться жизни. Олаф ответил одним из первых, и ждать товарищей еще несколько часов ему не хотелось. Хотелось неторопливо прогуляться по людным, сияющим, пахнущим сиренью улицам — и в этот чудесный день, преодолев такое утомительное испытание, он не собирался ни в чём себе отказывать.

— Здравствуйте! — окликнул его из-за спины незнакомый голос.

Олаф обернулся. Перед ним стоял невысокий худой мужчина неопределенного возраста, одетый в строгий черный костюм. Встречались ли они где-нибудь раньше? Кто это – школьный учитель? Дальний родственник или полузабытый «друг семьи»? Кто-то из многочисленных клиентов, которых за последние полгода стало намного больше, чем он мог рассчитывать? Но даже среди них начинающий электрик точно не припоминал такого лица.

— Вы – Свенсон Олафссон, я не ошибся?

Олаф кивнул и продолжал почти неприлично пялиться на собеседника.

— Вы меня вряд ли знаете. Поэтому позвольте представиться: Мелвин.

И незнакомец протянул тонкую жилистую руку. Олаф смущенно и немного растерянно пожал её.

— Сейчас я всё объясню, — приветливо улыбнулся Мелвин. — Для начала прошу ответить на один безобидный вопрос: почему на электромеханика?

— В каком смысле «почему»? — такая неожиданная постановка вопроса несколько сбила Олафа с толку.

— Почему вы пошли учиться на инженера-электромеханика? Мне очень важно, что вы ответите.

Анкета? Социальный опрос? «Ваше мнение очень ценно для нас»? Или у этого Мелвина просто сын в тот же колледж поступать собрался? Олаф махнул рукой. Как бы там ни было – в такой счастливый день ничего не жалко, а нескольких минут безответственной болтовни тем более.

— Да не знаю... так сложилось. Захотелось. Вообще хорошая профессия, полезная. Работу найти можно без проблем. И с выбором заведения повезло. Здесь неплохо учат. Хватает реальной практики, хотя теории... — он хихикнул, вспомнив давешний экзамен, — всё-таки многовато. Но это как раз не страшно, вполне стоит того. В целом всё на высшем уровне, не пожалел ни разу.

— Ох, вам бы в рекламном агентстве работать, — Мелвин неожиданно звонко рассмеялся. — Я же не об этом спрашиваю. Хороший колледж, надежный заработок, тут всё понятно. Но вы-то как здесь оказались? Вы ведь до последнего собирались стать астрономом. Уже почти подали заявление. Но внезапно отчего-то передумали.

— Откуда вы всё это знаете? — наверное, если как следует порыться в старых предварительных списках, эти данные даже не очень сложно добыть, вот только зачем они кому-то нужны?

— Навел кое-какие справки. Да не удивляйтесь вы так. Я действительно именно к вам и в каком-то смысле по личному делу. Но дело это имеет прямое отношение к работе нашей организации. — Мелвин отвечал рассеянными отрывистыми фразами, тем временем сосредоточенно роясь в карманах, и в конце концов отыскал немного помятую визитную карточку и протянул Олафу.

«Доктор». «Институт Времени»... Олаф читал и удивлялся всё больше. Институт Времени — солидное учреждение, его сотрудники просто так никого разыскивать не стали бы. Даже представить почти невозможно, зачем он им вдруг понадобился.

— Дело действительно в большей степени личное — по сути мы обладаем информацией о вас, которую вам полезно будет узнать. Скоро я обо всём расскажу. Но сперва вернемся к вопросу. В конце концов, если не хотите, мне можете не отвечать. А себе ответьте: знаете ли вы сами, почему выбрали именно эту специальность?

Первый раз Олаф всерьез задумался. И чем больше он думал, тем сильнее чувствовал неладное. Да, решение, которое сразу казалось заведомо верным — да и сейчас, задним числом, не перестало... но казалось-то отчего? У него уже были вполне четкие планы, но в последний момент что-то его дернуло. Решил, что так будет правильнее. И с тех пор ни разу не усомнился. Странно...

— Ну... я считал, что смогу помогать людям в трудной ситуации. И вообще по жизни полезно...

— А астрономия, по-вашему, бесполезна? — хитро прищурившись, спросил Мелвин. — И вообще все прочие занятия? Вижу по вашему лицу, что нет. Вы так не считаете. Но тогда почему?

— Не знаю, — обреченно ответил Олаф.

— Узнаете. Непременно узнаете, — впервые выражение лица доктора сделалось по-настоящему довольным. — Вот только место для такого разговора недостаточно... уединенное. Давайте пойдем в парк, там потише.

Они присели на скамейку в дальнем конце одной из боковых аллей. Мелвин тут же утомленно откинулся на спинку, а Олаф подвинулся поближе, с любопытством и некоторым беспокойством ожидая начала разговора.

— Итак, — торжественно произнес Мелвин, — сегодня, Свенсон Олафссон, я расскажу вам о войне, которой не было.

...Я вовсе не собирался заходить в тот квартал. Накануне я слышал оттуда стрельбу — несколько часов продолжалась — и догадывался, что от штаба наших союзников не осталось камня на камне. Вспоминал их всех поименно и стискивал зубы, чтобы не заплакать. А теперь, похоже, с навигацией промахнулся. Видимо, мне конец. Да, так и подумал почти спокойно: внезапной смерти я давно уже не боялся. Всё-таки выглянул из-за развалин, вижу: сидит кто-то у стены, шевелится, но угрозы как будто не представляет. Даже любопытно стало. Подобрался поближе и обомлел. Буквально в нескольких шагах от меня на земле распластался изуродованный труп, одной вытянутой рукой вцепившийся в некое загадочное устройство... или даже не устройство? Обгорелый ящик с нагромождением кнопок и проводов... Рядом сидел живой, но очень потрепанный человек в форме вражеской армии и беспорядочно водил по стене окровавленными руками. Да что же, чёрт возьми, здесь произошло?

Сначала я узнал устройство. Узнал и обомлел еще раз. Мы ведь сами с товарищами своими руками мастерили эту машинку — до начала войны в лаборатории, из которой надеялись когда-нибудь вырастить независимый Институт Времени, а потом в подвале на окраине, где нам несколько месяцев удавалось прятаться от патрулей. Жаль, что рабочий прототип у нас так и не получился. К тому времени, как я вынужденно откололся от ребят, мы успели убедиться, что в нашей конструкции чего-то не хватает. Дни упорной работы не принесли результатов. Потом я и вовсе потерял из вида группу и не знал, насколько далеко они продвинулись. Но точно не ожидал, что у них всё получилось. А получилось ли?

Я осторожно приблизился к машине. Она, очевидно, перегорела и едва ли подлежала восстановлению, но я понял одно: прежде чем прийти в негодность, она сработала. Значит, всё-таки получилось? Внезапно солдат, сидящий у стены, громко застонал. Я обернулся. Его я тоже знал. Олаф, легендарный снайпер-садист, наводивший ужас на всю нашу группу. Теперь он был в плачевном состоянии: голова мотается из стороны в сторону, глаза выпучены, на лице ни намека на осмысленное выражение. Я сделал два шага к нему и окончательно растерялся. Руки Олафа были залиты свежей кровью, сочившейся из многочисленных порезов на запястьях, и этой кровью он – казалось, почти осознанно — рисовал на кирпичах раз за разом один и тот же знак. Перечеркнутый круг. Как знак «проезд запрещен» или пустое множество. Переборов страх и отвращение, я окликнул его по имени. Никакой реакции — он продолжал сосредоточенно размазывать кровь по стене. Я осторожно подошел ближе. Спросил что-то простое, вроде «слышите меня?» — он даже не вздрогнул. Я легонько потряс его за плечо. Олаф не обернулся, только пробормотал что-то нечленораздельное — и тогда я увидел его глаза. Неподвижные, стеклянные, почти мертвые. Похоже, безнадежный случай. Ни следа рассудка. Но что все-таки случилось?

Еще оставался второй свидетель — мертвый... Я вернулся и осмотрел тело. Больше всего мне хотелось зажмуриться и отвернуться, чтобы не видеть этого исковерканного лица. Но я, наоборот, начал пристально вглядываться в почти неопознаваемые черты, чтобы в конце концов понять: этого человека я тоже знал. Беднягой оказался Генри из лаборатории. Выходит, это он доработал машину? Едва ли. Он, конечно, смышленый, но такое ему вряд ли по силам. Ох, бедный... Ясно как день — убил его Олаф. Но что этот гад вообще здесь забыл? И как Генри успел нажать на кнопку? И почему тогда ничего не поменялось... или поменялось? Нет, чепуха, если бы всё состоялось по плану, мы бы сейчас в такой... глобальной яме не находились. Видимо, скачок произошел не до конца, машина сгорела раньше.

И тогда мне всё стало понятно. Генри сумел — не представляю даже, какими чудесами дипломатии — убедить Олафа опробовать машину. Несчастный солдат успел увидеть то, что могло бы быть, а потом вернулся из той реальности в испорченную нынешнюю — и не выдержал... Что ж, скорбеть о мертвых давно не осталось сил, а придумать план дальнейших действий я еще кое-как мог. Снова пересилил себя и начал рыться в карманах Генри — вдруг найдется намек на усовершенствование машинки? И я не ошибся. Этот парень всегда был ужасно старательным, и пускай даже модель изобрел кто-то из более опытных коллег, у Генри при себе была целая тетрадь с записями и чертежами. Некоторые листы изорвались и намокли настолько, что разобрать написанное было невозможно. Однако мне хватило раскрыть несколько страниц, чтобы сообразить, в чём состояло их открытие и мое давнее упущение. Неужели всё было так просто? Сколько жизней стоила нам эта глупая ошибка... Даже не верится, что мы так давно могли спасти Землю и цивилизацию, но только не умели. Я открыл еще одну страницу и снова поразился. Здесь записи были сделаны рукой самого Генри — его крупный размашистый почерк трудно не узнать. Он что, еще и расчеты на посту самостоятельно производил? Искал, похоже, оптимальную точку возврата. А вот и вывод, жирно подчеркнутый двумя линиями. Двадцать один год назад, время с точностью до дня. Мы тоже прикидывали, что если вернуться примерно на двадцать лет, войну можно предотвратить. Но точными вычислениями никто не занимался. Выходит, что, если я смогу восстановить машину, то шанс еще есть? Полный чертеж старой версии хранился в моей сумке. Оставалось добавить наработки моих коллег. Детали, правда, найти будет непросто... Я подтянул к себе корпус с остатками машины. Да, не слишком многообещающе... Но кое-что можно использовать.

Остался один вопрос: что делать с Олафом? Бросить его здесь или пристрелить мне не позволяло слишком глубоко въевшееся приличное воспитание. Глупо было считать это жалкое безумное существо врагом и убийцей. Такая же жертва, как все мои товарищи, как все погибшие на этой войне. А потерявший рассудок от прозрения — вдвойне жертва. Есть, конечно, у меня на примете одно потенциальное укрытие. Можно его там спрятать, если дойдет. И машину, кстати, можно туда же отнести.

Я подошел к Олафу и снова потряс его за плечи. Он на секунду поднял на меня невидящий взгляд, но я, похоже, не вызывал в его измученном мозгу никаких ассоциаций, и он моментально вернулся к своему занятию. Я осторожно, но крепко схватил его за руки. Набросится? Не набросился, только весь затрясся, как в лихорадке. Что теперь? Пришлось вынимать флягу с драгоценным запасом воды. Пока я промывал и перевязывал израненные запястья Олафа, он вертел головой, пытаясь понять, что с ним делают. Потом я попытался влить ему в рот остатки содержимого фляги. Он закашлялся, и основная часть воды вылилась на землю. А стоило мне только отпустить его руки, и он принялся ожесточенно возить ими по стене, недоумевая, почему они больше не оставляют следов. По необъяснимому наитию я откопал в сумке одну из старых исписанных тетрадей и всё еще чудом пишущую ручку. Открыл тетрадь на самой чистой странице и протянул Олафу. Лицо его медленно прояснилось, он по-детски сжал ручку в забинтованном кулаке — и, прежде чем я опомнился, начал методично покрывать бумагу всё теми же одинаковыми загадочными символами. Мне удалось его отвлечь — уже неплохо. Теперь оставалось поставить на ноги. Подхватив Олафа под руки — он оказался вовсе не таким тяжелым, как можно было ожидать — я помог ему подняться. Он зашатался, но, к моему облегчению, устоял. Я сделал два медленных шага. Олаф неуверенно заковылял следом, не отрывая взгляда от бумаги и, кажется, не переставая рисовать на ходу. Освободив одну руку, я подхватил с земли тяжелый ящик с машиной и вместе с Олафом направился в сторону укрытия.

Следующие дни прошли в постоянных поисках. Утром, еще до рассвета, я выбирался наружу, вооружившись чертежами и списками, и весь день рыскал по развалинам, с особым интересом исследуя заводские цеха и гаражи. Перечень деталей был длинный, и задача становилась почти невыполнимой. К счастью, в далеком прошлом я успел побывать не только теоретиком, поэтому заменять одни элементы другими, из тех, что попроще найти, у меня иногда получалось. Я сильно рисковал, бродя по улицам при дневном свете, но выхода уже не оставалось. Был единственный шанс — построить машину как можно быстрее и переломить ход истории. Тогда в моей голове не было места для таких красивых слов, но в глубине души я осознавал, что от моих действий зависит всё. Я мог стереть все ошибки, спасти научный прогресс и человеческое благополучие, вернуть к жизни погибших товарищей – а мог пропасть, не успев ничего изменить.

Когда солнце заходило и поиски становились невозможными, я возвращался в грязный, зато хорошо замаскированный подвал, служивший моим временным убежищем. Там же ждал меня и Олаф. Поначалу я долго размышлял, на какие ухищрения придется пойти, чтобы он не наделал дел в мое отсутствие. Но вскоре стало ясно, что вполне достаточно было заблокировать дверь, и то в основном из-за внешних обстоятельств: добровольно мой подопечный никуда бы не сдвинулся с места. Дни напролет он изрисовывал страницы старой тетради одинаковыми перечеркнутыми кругами, ни на секунду не отрываясь от своего занятия. Вернувшись к Олафу, я должен был против его воли оторвать его от таинственных рисунков, накормить, напоить и сменить повязки на руках. Что делать с едой, бедняга никак не мог понять. То пытался засовывать сухари себе в ухо, то швырял их на пол и начинал топтать ногами. На мою речь он вообще не реагировал. Но я в своем решении не сомневался и твердо знал, что буду по мере сил помогать ему до последнего.

Однако в какой-то из дней, вернувшись после очередной вылазки, я нашел Олафа мертвым. Не могу сказать, что я горевал — мне было давно понятно, что это случится. Что именно его добило, я не знал. Может быть, просто голод и незаживающие раны на руках. А может, само его состояние по неведомым мне причинам было несовместимо с жизнью. Уж кто-кто, а врач из меня был никакой. Хоронить его у меня не оставалось сил, поэтому я завалил его грудой камней и нацарапал ножом на потолочной балке: «Здесь покоится снайпер Олаф». Всё равно, если план осуществится, эти ритуалы не будут иметь никакого значения. А утром я собрал свои немногочисленные пожитки, закинул на спину ящик с машиной и чертежами и навсегда покинул укрытие.

Наверное, многие меня осудят, но жить мне с тех пор стало легче. Когда некуда вернуться, кроме прошлого, поводов для сомнений уже намного меньше. Я постепенно двигался на север, на ходу продолжая разыскивать недостающие элементы. Существовал я к тому времени почти на одном энтузиазме: запасы продовольствия таяли на глазах, а спать каждый день стало непозволительной роскошью. В тот день, когда я уже опасался довести себя до ручки собственной жесткой экономией, мне удалось поставить на место последнюю деталь. Теперь, когда машина была если не работающей, то, по крайней мере, целой, я впервые позволил себе всерьез задуматься о возможном успехе. Все прошедшие дни я как будто играл, причем увлеченно, с азартом, но совершенно не вспоминая о выигрыше. А тогда я наконец понял, что всё действительно возможно. Оставалось лишь настроить на нужную дату, подключить к источнику энергии и запустить.

На последнем этапе меня ждало новое откровение. Машина, конечно, инструкции соответствовала, но получилась страшно неуклюжей. И с изоляцией у неё были серьезные проблемы. В общем, стало очевидно, что попытка у меня будет только одна. Либо скачок состоится — либо от машины ничего не останется. И от меня, скорее всего, тоже. Собственно, основной частью моей подготовки к запуску было убеждение самого себя в том, что других вариантов нет и придется действовать без гарантий. Кажется, целые сутки я, уже почти всё подключив, ходил вокруг да около, настраивал, подправлял — будто всерьез надеялся, что этим спасу ситуацию. Чертежи с пояснениями я очень надежно спрятал в щели под стеной соседнего полуразрушенного дома, чтобы в случае провала осталась хоть слабая надежда, что их еще кто-нибудь найдет и сумеет повторить всё сначала. Это, конечно, если предполагать, что поблизости есть еще хоть один человек с достаточными умственными способностями, в чём я сильно сомневался. Потом я начал вспоминать по очереди всех своих коллег, размышляя про каждого: а что бы сделал он? Все ответы сводились к одному: зная, что есть хоть малейший шанс, нажали бы, не задумываясь. А я не мог. Не решался, не дотягивал до их запредельной храбрости и решимости. В конце концов мне попросту надоело. Тогда я уже желал только одного: в тот момент, когда ослепительная белая вспышка разорвет мою голову на части, даже на долю секунды не успеть понять, что ничего не вышло. Я зажмурился и нажал на кнопку.

Потом я очнулся. Не сразу. Долго соображал, откуда под моим лицом поверхность стола. Кто-то назвал меня по имени. Потом потряс за плечо. Потом снова окликнул. Знакомый голос... С большим трудом, как после долгого сна, я поднял голову и огляделся. Память постепенно возвращалась. Я сидел за своим рабочим столом в лаборатории, а вокруг столпился весь наш небольшой коллектив. Заботливые, обеспокоенные лица. Живые! Я не верил своим глазам.

— Получилось... — больше ничего выговорить я не смог.

— Что получилось? Вы в порядке, Мелвин? — ко мне тут же подскочил мой ассистент. Я собрался с мыслями, набрал в грудь побольше воздуха и медленно, слабым голосом изложил:

— Двадцать лет спустя мне удалось отмотать время назад. Будем предотвращать войну. А теперь дайте отдохнуть, я потом всё объясню.

Они пошептались и разошлись. Я знал, что они поймут. И поверят. У нас в лаборатории каждый был готов к чему-то подобному. Ежедневно и ежеминутно. Да, на самом деле всё только начиналось. Предстояла долгая и непростая работа — не только нам, но и тысячам, если не миллионам, людей всех профессий, национальностей и возрастов. Но самый трудный шаг уже сделан. И можно было поудобнее устроиться, закрыть глаза и еще несколько часов не вспоминать ни последнюю, самую страшную секунду перед запуском, ни все те долгие годы, прожитые без намека на саму возможность будущего...

Когда Мелвин умолк, ошалевший Олаф еще несколько минут не мог произнести ни слова. Верил ли он этому загадочному господину? Пожалуй, что да. Слишком логичное объяснение, чтобы быть придуманным просто так, «с потолка». И слишком непохожее на все стандартные красивые сказки о достижениях современной науки. В такой истории нечем хвастаться. Но если Мелвин говорит правду, то получается, что он, Олаф, благополучный и воспитанный студент, был в какой-то другой жизни самым настоящим садистом и убийцей? От этой мысли Олафу стало зябко.

— Так почему всё-таки на электромеханика? — задал он чужой вопрос. — Почему я всё это помню?

— Вы не помните, — поправил его Мелвин, — а только смутно узнаёте. Всё, что вы помните — не более чем смутные намеки. Вы откуда-то знали, что навыки электрика вас когда-то могли бы спасти. К сожалению, ваше любопытство пока невозможно утолить — мы сами пока не выяснили, в чём причина такого эффекта.

Пусть так, думал Олаф. Пусть так. Но если даже «война, которой не было» — не вымысел, и если сам он сыграл в ней такую сомнительную роль, почему Мелвину понадобилось искать именно его? И именно сейчас?

— Если совсем откровенно, — ответил доктор, — сначала мне было просто любопытно. Как устроилась «нормальная» версия Олафа, та, которой повезло? А когда мне удалось выяснить, чем именно вы занимаетесь, я подумал, что и вам не мешало бы всё узнать. Чтобы понимать причину некоторых ваших необъяснимых порывов. А почему сейчас... Во-первых, раньше просто не удавалось на вас выйти. А во-вторых, я решил привязать нашу встречу к одному символичному событию. На следующей неделе в Институте Времени будет установлена мемориальная доска в память о Генри. Я бы хотел, чтобы вы при этом присутствовали.

Олаф долго обдумывал услышанное. Удивляться он уже почти перестал. Но что-то в разъяснениях Мелвина опять не давало ему покоя.

— Простите, — ему казалось, что вопрос наверняка выставит его последним идиотом, — но почему же Генри... Я плохо понимаю. Вы сказали, что все спаслись. Вернулись в то время, когда были живы... или он от чего-то другого умер?

— Хороший вопрос, — Мелвин, очевидно, надеялся ровно на такую реакцию. — В общем, Генри не умер, он исчез. Или даже не так: Генри просто не было. Как и той войны, ради предотвращения которой он пожертвовал собой.

— То есть как это... не было?

— Он попросту не родился, — похоже, Мелвин нарочно затягивал паузу.

— Объясните всё-таки, я не понимаю, — чуть ли не взмолился Олаф.

— Генри был младше этой войны. Этакий вундеркинд-самоучка, сын портнихи и рабочего с завода. Дитя тревожной эпохи. Мы на него набрели совершенно случайно — а когда набрели, уже не смогли отпустить. Ему лет четырнадцать было, он уже тогда был у нас на подхвате. Очень сообразительный мальчишка. И старательный. А потом... в общем, в тот день, когда его не стало, ему едва восемнадцать исполнилось. Вот так оно бывает, Олаф...

Голос Мелвина дрогнул. Наверное, подумалось Олафу, у него перед глазами сейчас стоит лицо бедного сообразительного парня, который так и не родился...

— Сколько он у нас работал — всегда стеснялся своего возраста. Будто бы в такие времена это хоть что-то значит... Генри всегда пытался забыть, насколько он всех нас моложе. Похоже, ему это удалось. Я же говорил: он сам рассчитал точку возвращения. Он всё понимал. Единственный из всех нас знал, что светлого будущего ему не увидеть в любом случае. И не брал в расчет. Не пытался сдвинуть сроки, пойти с реальностью на компромисс. Он ведь сам нажал на эту кнопку, хоть и не сложилось в тот раз... Зато потом оставил нам всё ту же инструкцию. Без поправок, без попыток увильнуть. А теперь только я один его и помню. Остальные уже от меня узнали, что у них был такой коллега. Разве что у самых тренированных из наших какие-то смутные намеки остались... Я его портрет рисовал. Знаете, как трудно было? А больше некому...

«Это, наверное, даже страшнее смерти, — думал Олаф, — потерять не только будущее, но и прошлое».

— Я потом и насчет его родителей справки наводил. Всё предельно просто: они так и не встретились. Жили в разных концах города, у каждого своя работа, свои проблемы. Они ведь как должны были познакомиться? Когда начались беспорядки, оба всё побросали и сбежали в одну и ту же деревню. Там кое-как устроились – и решили: раз уж их вот так судьба свела, можно сказать, так и нечего время терять... А в нашей мирной реальности им так и не случилось познакомиться. Несостоявшийся отец спился и умер в одиночестве, мать приглянулась заезжему бизнесмену, уехала с ним в столицу и родила двух дочерей. А Генри попросту не было. И это самое страшное.

Олаф снова долго молчал. Слишком много оказалось в мире такого, что ему едва хватало ума осознать.

— Неужели всё так сложно? — беспомощно спросил он еще через несколько минут.

— Всё намного сложнее, — ответил Мелвин, — и мы в Институте Времени только начинаем это осмысливать. В мире существует так много всего, для чего у нас и слов-то в языке еще нет. А кстати... не хотели бы и вы присоединиться к нашим исследованиям? Молодые умы нам всегда нужны.

— Куда мне, если я уже в ваших объяснениях запутался... — Олаф даже головой помотал для надежности. — Нет, я человек простой. Вот если у вас, допустим, холодильник какой-нибудь нужно отремонтировать или проводку поменять — всегда обращайтесь.

— Вот что, Свенсон Олафссон, — начал Мелвин, взглянув на часы. — Нехорошо бросать вас после такого разговора, но мне нужно было бежать еще полчаса назад. Пожалуй, так: дайте мне номер телефона, чтобы я мог вам сообщить, когда всё состоится. Если, конечно, вы не против.

— Разумеется, я не против, — несмотря на все переживания, такой шанс Олаф ни на что бы не променял.

После того, как он продиктовал номер, Мелвин вежливо попрощался и моментально растворился в толпе гуляющих. А Олаф остался стоять посреди аллеи, обдумывая случившееся. Это был всё тот же поразительно теплый день после экзаменов, который еще долго не собирался заканчиваться. И вроде бы всё было по-прежнему. Но в глубине всех закономерностей что-то едва заметно переменилось, и Олаф боялся даже предположить, к чему это приведет.