Ворота закрываются

Глава 1

I

Бык стоял между двумя повозками, и каждая сторона уверяла, что животное принадлежит ей.

Вахшудату позвали ещё до восхода. Он успел умыться и взять хлеб, но есть пришлось по дороге: младший погонщик, прибежавший за ним, не мог объяснить, отчего чужая упряжь вдруг стала делом, которое не потерпит до полудня. На расспросы мальчишка отвечал, что у нижнего проезда собрались греки, что старик кричит и что, если писец не придёт сейчас, кто-нибудь непременно возьмётся за палку. Последний довод заставил Вахшудату прибавить шагу.

У проезда было тесно от повозок. Одну уже нагрузили сундуками и тюками, на другой громоздились связки домашнего добра, горшки и два щита. Между колёсами бегал ребёнок; мать несколько раз пыталась оттащить его в сторону, но сама всё время возвращалась к мужу, который спорил с пожилым бактрийцем возле упряжи.

Быков было два. У ближнего на лбу белело неровное пятно, у второго одна сторона морды была темнее другой. Старик держался за ремень первого обеими руками.

— Вот этот мой, — сказал он Вахшудате, не дожидаясь приветствия. — И вчера был мой, и зимой.

Каллий, хозяин нагруженной повозки, покраснел от недосыпа и раздражения.

— Я за него договорился. Долг за зерно должны были закрыть до зимы, и этот бык — часть расчёта.

— С кем именно? Назови тех, кто поручился за расчёт, — попросил Вахшудата.

— Здесь все знают, кто должен мне за прошлогоднее зерно. Спроси любого из тех, кто тогда получал пайки, — ответил Каллий, не назвав ни одного имени.

Вахшудата посмотрел на ремень. Старик завязал его иначе, чем тот, кто недавно присоединял упряжь к повозке: старый узел был затянут крепко, а поверх шла свежая перевязь. Если Каллий собирался выйти в дорогу, быка он готовил с вечера.

— Мне нужны имена, — сказал писец. — А ещё хотелось бы знать, собирались Вы купить животное, взять его на время или просто поставить перед своей повозкой, пока хозяин спит.

— На западе за такую помощь не требуют столько слов.

— До запада Вам ещё надо добраться.

Жена Каллия стояла у заднего колеса, удерживая младшего сына. Девочка постарше помогала ей завязывать узел на корзине. Ни та, ни другая не смотрели на Вахшудату с враждой. Они смотрели на телегу, которую пришлось бы разгружать, если бы белолобого быка увели.

У старика дрожали руки. Не от страха: он всё пытался разжать пальцы, но после долгого усилия они плохо слушались. Вахшудата знал этого человека. У него было небольшое хозяйство за посадками, где животные требовались для работы и перевозки зерна. Прошлой осенью он давал быка в наём людям Каллия и ещё тогда жаловался, что заплатили не полностью.

— Ты вчера сам сказал, что рассчитаемся, — настаивал Каллий.

— Я сказал, что вы мне должны.

— А я обещал заплатить.

— Ты обещал ещё осенью.

Каллий хотел ответить, однако внимание собравшихся отвлёк всадник, который въехал со стороны дороги. Он едва придержал коня перед повозками и потребовал Филиппа. Всадника не знали; плащ его был в пыли, а под ним виднелся греческий пояс с ножом.

— Филипп у верхнего двора, — сказал кто-то.

— Мне передали, что ваш командир распорядился не выпускать людей.

Вахшудата обернулся к всаднику.

— Кто передал? Откуда он узнал о запрете?

— Мне не нужен писец. Мне нужен командир.

Тот поехал дальше, оставив позади больше беспокойства, чем новостей. Каллий первым воспользовался паузой.

— Вот видите? Уже запирают. Сегодня быка не дадут, завтра нас самих не выпустят. И всё потому, что царь решил умереть так далеко, что до нас даже приказ не доходит.

Старик отпустил ремень одной рукой и с недоверием оглянулся на Каллия.

— Какой царь?

В толпе заговорили разом.

О болезни Александра знали уже несколько дней. Из Бактры приходили разные рассказы: кто-то слышал о сильном жаре, кто-то — о том, что царь не вставал с ложа, а один торговец уверял, будто в Вавилоне уже назначают новых хозяев царских земель. Никто не мог объяснить, от кого торговец получил такие сведения. Но греческие поселенцы внимали ему охотнее, чем собственным соседям: у слуха, который обещал дорогу домой, находились слушатели даже там, где ещё вчера боялись произнести эту надежду вслух.

— Умер, — сказал один из молодых греков возле повозки. — Вчера вечером люди из Бактры говорили прямо.

— Люди из Бактры были у его ложа? — спросил Вахшудата.

— Если надо ждать очевидца из Вавилона, мы состаримся здесь.

— Вы уже собирались уезжать, прежде чем умер кто-нибудь.

Каллий шагнул к нему, едва не задев колесо.

— А тебе какое дело? Ты здесь родился. Тебе не обещали землю за службу и не велели жить за горами, пока те, кто отдавал приказы, едут домой.

Его жена тронула мужа за рукав. Каллий не отмахнулся, но и не остановился.

— Я не спрашиваю разрешения жить со своей семьёй там, где захочу, — продолжал он. — Я хочу уехать, пока ещё есть животные, хлеб и люди, готовые идти вместе.

— Чужого быка это Вашим не делает.

— Разберёмся после.

Старик снова вцепился в упряжь.

— После он за тобой побежит? Пока ты найдёшь серебро, мне нечем будет вывозить урожай.

Ответа не последовало. Ребёнок у колеса заплакал; жена Каллия взяла его на руки и отвернулась. Вахшудата посмотрел на корзины. В двух ещё виднелись мокрые тряпицы — женщина явно стирала вещи накануне, когда муж уже нагружал телегу.

— Сегодня животное останется у хозяина, — сказал Вахшудата. — Если найдёте человека, которому старик действительно продал его, приведёте ко мне. Пока можете распрячь переднюю пару и решить, что делать со своими вещами.

Каллий рассмеялся слишком громко.

— Теперь ты распоряжаешься греческими повозками?

— Нет. Только тем быком, которого к этой повозке привязали без согласия владельца.

— Ты уже решил, кто владелец.

Вахшудата не мог возразить. Пока у него не было ни записи о продаже, ни человека, готового подтвердить уплату. Но он видел, чьи руки держат ремень, и знал прошлый долг. С этого приходилось начинать.

— Приведите свидетеля, — ответил он.

Каллий отвернулся от него и приказал жене ничего не развязывать.

Вахшудата ушёл, понимая, что уладил лишь то, что можно было произнести при свидетелях. Никто не собирался разбирать повозку, пока перед воротами стояли другие повозки и все надеялись, что вооружённая толпа скоро станет достаточным доказательством любого права.

***

Сухрака ждал брата возле дома матери. Он чинил сломанную перекладину для переноски зерна, придерживая дерево босой ногой. Когда Вахшудата подошёл, младший брат не спросил, что произошло: он уже слышал спор от погонщиков.

— Белолобого увели?

— Пока стоит там же.

Сухрака отложил нож, которым подрезал край дерева.

— Значит, Каллий до вечера будет искать того, кто продал ему чужое. А к вечеру скажет, что купил у человека, который уехал.

— Пускай ищет. Это лучше, чем если старик сам пойдёт отнимать быка у вооружённых людей.

— Ты говоришь так, будто у нас других дел нет.

Сухрака был моложе и крепче; с утра он успел сходить к полю, помочь родственнику с грузом и теперь торопился закончить починку. Жена звала его из двора, где готовила еду для работников. У неё на руках был их маленький сын, упрямо тянувшийся к отцовскому ножу. Сухрака убрал инструмент подальше и протянул ребёнку кусок мягкого дерева.

— Сегодня поедешь со своим тестем? — спросил Вахшудата.

— Куда он скажет. У него завтра должны вернуть животных, а один из погонщиков уверен, что получил не трёх, а четырёх. Надеюсь, ты помнишь их зарубки.

— Помню, что они всякий раз приходят втроём, а спорят так, будто их двенадцать.

— Тогда их не заставишь ждать. Они уже ходили к тебе.

Трое погонщиков действительно появились вскоре, принеся палочку с зарубками. Старший держал её так, словно сама древесина способна была доказать, сколько животных перешло от одного хозяина к другому. Двое остальных спорили, какая зарубка обозначает долг, а какая — обещание вернуть осла после перевозки.

Вахшудата посадил их в тени и разобрался лишь с тем, кто у кого брал животных. Для счёта не хватало одного человека: тот уехал с повозкой, а за него говорили сразу трое.

— Приходите к вечеру, — сказал Вахшудата, вернув палочку. — И приведите человека, которому, по вашим словам, принадлежит четвёртый осёл.

Старший погонщик возмутился: животное стоит дома, хозяин тоже дома, а спорят они лишь о том, кто должен заплатить за два дня работы.

— Вот его-то мне и не хватает, — сказал Вахшудата. — Без хозяина я опять услышу три разных счёта.

Сухрака засмеялся, но вскоре перестал. По улице проходили люди с домашними вещами, сложенными на повозки. Один грек нёс над головой деревянную раму, не замечая, как рама цепляется за сухие ветки у соседнего двора. Следом женщина вела козу. Из-за домов доносились команды, стук крышек сундуков, детский плач.

— Уезжают? Филипп разрешил? — спросил Сухрака, глядя на женщину с козой.

— Пока собираются. Филипп никого ещё не запирал, — ответил Вахшудата.

— Когда решится, что пора запирать, — возразил Сухрака, — у половины этих людей уже окажутся чужие животные. Ты будешь искать свидетелей на пустой дороге.

Вахшудата посмотрел на брата. Тот говорил о быке, но держал в памяти и другое: их мать ещё помнила годы, когда по этой дороге проходили вооружённые люди царя и местные хозяева узнавали о своих потерях последними. Сухрака был тогда молод, зато запомнил, как отец после очередной перевозки искал одного вола до холодов.

— Старик не один, — ответил Вахшудата. — И Каллий пока не выехал.

— Потому что ворота ещё открыты. Когда люди решат уходить все вместе, одного старика затопчут и никто не вспомнит его имени.

Из дома вышла жена Сухраки и позвала мужа. Ему нужно было отнести зерно родственникам. Она говорила спокойно, однако прислушивалась к шуму с дороги.

— Сегодня не ходи к воротам, — сказала она.

— Мне всё равно надо туда. Тесть велел проверить тягло.

— Тогда возвращайся, когда закончишь.

Сухрака кивнул и поднял починенную перекладину. Перед уходом он задержал руку на плече Вахшудаты.

— Если Каллий найдёт своего продавца, позови меня. Хочу посмотреть на человека, который продаёт одного быка дважды.

Вахшудата пообещал. Сухрака подхватил перекладину поудобнее и пошёл к дороге; жена окликнула его из двора, но он только поднял свободную руку.

***

Филипп встретил его у верхнего двора, где двое людей проверяли запасы, оставленные для гарнизона. Командир выглядел усталым. Ему докладывали о повозках возле проездов, о семейных вещах, вынесенных из домов, и о том, что несколько поселенцев уже снялись с караула, потому что готовятся в дорогу.

— Они считают, что царь умер, — сказал Филипп, когда докладчик отошёл. — В Бактре такого никто не подтвердил, насколько мне известно. Но людям, которые не хотят здесь жить, достаточно половины слуха.

— Каллий привязал чужого быка к повозке, — ответил Вахшудата. — Старик от него не отступит.

— Сам Каллий уйдёт, если найдёт упряжь. У меня другая беда: кто будет охранять склады, когда каждый из них возьмёт своё копьё и объявит, что больше не служит?

Вахшудата знал, что Филипп не любил долгих объяснений. Особенно тех, где местный писец напоминает македонянину пределы его власти. Но и обойти молчанием происходящее было нельзя.

— Вы не удержите их одним распоряжением, — сказал он. — У кого семья, тот подождёт ради семьи. Одинокий уйдёт быстрее. Если караул начнёт бить людей у ворот, утром придётся охранять уже не склад.

Филипп сжал губы: Вахшудата предложил ему средство, для которого у командира не было лишних людей.

— Я должен пропускать вооружённые группы, которые даже не говорят, куда идут?

— Пропускать тех, кому надо по делам, — одно. Отдать дорогу собравшемуся отряду — другое. Если Вы сейчас закроете всякий проход, они решат, что у них отняли и работу, и свободу.

— А если выведут весь запас животных?

— Сначала нужно знать, чьи это животные.

Филипп окинул взглядом двор, где караульные продолжали пересчитывать мешки с зерном.

— Конечно. Пришёл в военный двор, а мне предлагают считать быков.

— Сегодня вокруг этих быков стоят люди с ножами.

Командир замолчал. Вахшудата видел, что Филипп не ожидал ни весть о смерти царя, ни готовности поселенцев всерьёз бросить свои дворы. Не был он и человеком, который мог обещать им землю или возвращение домой. Он распоряжался людьми у ворот, а не теми, кто когда-то отправил сюда чужих сыновей.

— Оставлю верхний проход для обычных дел, — сказал он. — У нижнего пусть собираются, но ни одна вооружённая группа не выйдет по чужому крику. Если кто-нибудь полезет к засову, мои люди оттащат его. Без оружия, пока он сам не возьмётся за своё.

— Тогда передайте это поселенцам сами. От моего имени они услышат только запрет.

— А от моего?

— Тоже запрет. Но хотя бы узнают, кому жаловаться.

Филипп усмехнулся, хотя ненадолго.

Вахшудата уже собирался уходить, когда во двор привели Никона. Тот явился не один: за ним шли двое мужчин, с которыми он служил прежде, и высокий худой грек с изношенным плащом — Эвандр.

— Хотим знать, правда ли дорогу запрут, — сказал Никон. — Не завтра. Сейчас.

Филипп изложил распоряжение. Пока он говорил, Эвандр глядел на стоявшие у стены мешки с зерном. Никон слушал внимательно, а потом спросил, что будет с людьми, которым зимой недодали обещанную землю.

— Я не обещал тебе земли, — отрезал Филипп.

— Верно. Ты только каждый год говоришь, что надо подождать.

— Потому что те, кто распоряжается землёй, не сидят в этом дворе.

— Значит, мы должны состариться, пока им передают наши имена?

Филипп повысил голос. Никон не отступил; Эвандр, напротив, попытался увести разговор к ближайшей дороге и тому, сколько запасов дадут тем, кто решит выйти.

— Вам дают хлеб за службу, — сказал Филипп. — Я отвечаю за этот запас, пока он у меня. Никто не возьмёт его силой в дорогу.

— Своё я возьму, — ответил Эвандр.

— Своё — возьмёшь. Проверим вместе, что там твоё.

Эвандр, до сих пор изучавший мешки у стены, резко повернулся к Вахшудате.

— Значит, придётся каждому просить позволения у писца? А если он решит, что мой плащ я получил за счёт гарнизона, мне уходить голым?

— Плащ оставьте себе, — сказал Вахшудата. — Он мне не подойдёт.

Никон невольно усмехнулся, но Эвандр не принял шутки. В последние дни он спал плохо и всякое возражение слышал как намерение его задержать.

— Нас удержат тут навсегда, — сказал он. — Я узнаю эту историю. Сначала велели ещё поработать, потом ещё год ждать, а теперь закроют ворота и скажут, что царь жив, поэтому всё хорошо.

— Мы не знаем даже этого, — ответил Никон. — Перестань говорить так, будто уже слышал царя.

Вахшудата заметил, что Никон впервые взглянул на Филиппа без привычной вражды. Ему требовалось подтверждение вести не меньше, чем командиру. В гневе на обещания он не стал бы отдавать жизнь семьи очередному человеку, который слишком уверенно повторял слух.

К полудню у нижнего прохода стояли двадцать девять повозок. Филипп велел пересчитать их дважды: одни семьи подвезли вещи на нескольких телегах, другие ещё ждали своих животных. Некоторых хозяев Вахшудата знал много лет, других едва помнил по именам. Были холостые ветераны с одним узлом и оружием, были семьи, которым не хватало животных даже для первой дневной дороги. Несколько мужчин помогали друг другу грузить имущество, а затем спорили, кто кому должен за эту помощь.

Вахшудата записал, кому принадлежит каждая повозка: Филипп хотел знать, сколько семей собирается у ворот. Но с каждым новым возом счёт казался менее полезным. Одни хотели уйти сразу, другие только выносили вещи, чтобы не остаться последними. Несколько человек рассчитывали присоединиться к сильной группе, даже не зная, кто её поведёт. Среди стоявших у ворот ещё не было ни единого вожака, ни общего приказа. Но те, кто вчера спорил из-за места у колодца, сегодня держали копья рядом с семейными вещами.

Сухрака появился ближе к вечеру, когда солнце уже перестало бить прямо в нижний проезд. Его тесть шёл рядом. Старший мужчина хотел вернуть животных, которых кому-то давал в работу, и был раздражён тем, что при нынешней суматохе никто не считал нужным возвращать долги вовремя.

— Где белолобый? — спросил Сухрака, разыскивая брата.

— Всё ещё у Каллия.

— Ты утром обещал, что приведут свидетеля.

— Никого не привели.

Сухрака посмотрел на повозку. Каллий вместе с Эвандром поправлял на ней ремни; старый хозяин быка сидел у самого животного, прислонившись к колесу.

— Тогда заберём, — сказал Сухрака.

Вахшудата перехватил его за предплечье.

— Подожди. Филипп велел никому не снимать засов без его приказа. Сейчас важнее, чтобы здесь не началась драка.

— Старик сколько будет ждать?

— Пока не разберём, кому Каллий обещал серебро. Я сам схожу к нему.

— Ты весь день ходишь. Они весь день собираются.

Сухрака высвободил руку, но к повозке не пошёл. Он поднял с земли оставленную кем-то верёвку, осмотрел оборванный конец и положил обратно. Вахшудата принял это за знак, что брат успокоился.

Сухрака отошёл к тестю, не выпуская из виду повозку. Вахшудата решил, что брат послушался его.

К вечеру стало прохладнее. В домах разжигали огонь, и запах еды расходился над дворами. Дети наконец притихли от усталости, зато мужчины у повозок заговорили громче. Каждый видел в наступающей темноте ещё одну причину торопиться. Пока ворота оставались открыты, можно было продолжать надеяться, что выйти удастся без столкновения. Если придётся ждать до утра, надёжность слуха о смерти Александра уже не будет главным вопросом.

У повозки Каллия снова скрипнуло дерево. Кто-то потянул упряжь; старик вскочил с места возле колеса и вцепился в ремень.

II

Когда Каллий велел двигать повозку, первым с места тронулся белолобый бык.

Обе створки нижнего проезда ещё стояли открытыми для людей, возвращавшихся с работы. Караульные не закрывали их полностью: в поселение шли погонщики, женщина несла домой корзину с зеленью, за нею проходили двое работников с деревянными лопатами. Вахшудата стоял возле Филиппа и видел, как Каллий воспользовался этой теснотой. Повозка подалась вперёд, а мужчина с копьём, шедший сбоку, громко объявил, что они имеют право выйти как свободные люди.

Несколько человек повторили эти слова, словно уже условились о них. Филипп направился к упряжи, приказав своим людям остановить повозку перед проездом. Ни один не поднял копья. Они встали поперёк дороги и упёрлись ладонями в передний брус, давая понять, что дальше придётся либо ждать, либо толкать караул вместе с повозкой.

— Я не запрещал вам выходить пешком, — сказал Филипп. — И не обещал выпускать весь обоз.

— Мы не обоз царя, — ответил Каллий. — Здесь моя семья, мои вещи. Разве ты можешь держать женщину с детьми за стеной?

Жена Каллия не подошла к спорящим. Она стояла с сыном возле колеса и смотрела на дорогу за воротами. До первого места, где можно было напоить животных и оставить детей на ночлег, было далеко для тех, кто собирался выйти под вечер. Вахшудата хотел указать на это Каллию, однако к повозке уже пробирался старый хозяин быка.

— Снимите упряжь, — потребовал старик. — Остальное везите куда хотите.

Каллий даже не посмотрел на старика.

— Уберите людей от колёс, Филипп. Я не хочу никого давить.

— Тогда стой, пока договоримся.

— Мы договаривались несколько лет, и всё стало хуже.

Вахшудата видел, как меняется толпа. В обычном хозяйственном споре люди ищут того, кто помнит сделку. Сейчас спорили о том, имеет ли Филипп право требовать сделку вообще. Одни поселенцы собирались вмешаться ради Каллия, другие не хотели оказаться рядом с чужим быком, если тот бросится. Семьи с тяжёлыми возами следили за тем, кто первым пройдёт. Если его выпустят, ждать они уже не станут.

Никон передал дочь жене, дождался, пока та уведёт девочку от колес, и подошёл к Каллию.

— Дай им время разгрузить чужое, — сказал он Каллию. — Ты всё равно не уйдёшь далеко в темноте.

Каллий резко повернулся к Никону.

— Теперь и ты на стороне Филиппа?

— Я на стороне людей, которым завтра придётся искать еду. Среди них мои дети.

— Тогда иди домой. Никто не мешает.

Никон хотел ответить, но старик уже оказался между быком и колесом. Он взял ремень, готовясь распрячь животное своими руками.

Эвандр схватил старика за плечо и попытался развернуть от ремня.

— Отойди. Тебя никто не звал.

— Это мой бык!

Эвандр дёрнул старика в сторону. Тот споткнулся о край колеи и едва не упал под колесо. Удержался только потому, что схватился за ремень.

Вахшудата шагнул вперёд. Но прежде чем он добрался до старика, кто-то сильно оттолкнул Эвандра от упряжи.

Сухрака.

— Старика ещё раз тронешь — домой пойдёшь без рук, — сказал он.

Сухрака бросил угрозу на местном языке. Эвандр уловил её по голосу и тому, как незнакомец встал между ним и упряжью. Никон перевёл, не смягчая смысла.

— Пусть сам отойдёт, — добавил Никон. — Бык не ваш.

— Вы оба теперь решаете за меня? — Эвандр глянул на Никона с особенной злобой. — Хорошо устроился: утром собираешься на запад, вечером помогаешь им держать нас здесь.

— Я не помогаю им. Я не собираюсь умирать ради чужой верёвки.

Сухрака тем временем поднял старика. На ладони у того выступила кровь: ремень ободрал кожу, когда он хватался за упряжь.

— Домой иди, — сказал ему Сухрака. — Мы разберёмся.

Старик покачал головой, пытаясь заглянуть Сухраке за спину.

— Они уведут.

— Не уведут сейчас.

Вахшудата знал этот голос брата. Так тот разговаривал с людьми, которым уже перестал позволять возражать. С детства они спорили из-за этого: Сухрака считал, что слово имеет вес, только если за ним есть поступок; Вахшудата отвечал, что поступок потом приходится объяснять тем, кто не стоял рядом.

— Сухрака, — позвал он. — Отойди. Филипп здесь.

Брат не послушал и не сдвинулся с места, даже когда Эвандр подошёл вплотную.

— Я не крал этого быка. Каллий заплатит, когда мы доберёмся до Бактры. Тебя это не касается.

Никон переводил сбивчиво: мужчины стояли слишком близко, и ему приходилось перехватывать две перебивавшие друг друга речи. Вахшудата слышал слова о серебре, дороге и долге, но понял главное раньше перевода.

Сухрака перевёл взгляд с Никона на чужую упряжь: спор снова уходил от быка к словам о дальней дороге.

— Когда доберётесь, кому старик предъявит счёт? — спросил он. — Твоей тени на дороге?

Эвандр протянул руку к его груди, намереваясь оттолкнуть. Сухрака перехватил запястье и ударил первым.

Кулак пришёлся Эвандру в лицо. Тот отшатнулся, налетел плечом на колесо. Каллий попытался вмешаться, но Никон встал между ним и дерущимися. Несколько человек закричали. Филипп уже бежал от переднего бруса, оставив двух караульных сдерживать животных.

Эвандр бросился на Сухраку.

Они схватились возле оси, где между повозкой и стеной проходили лишь боком. Сухрака попытался оттолкнуть противника от колеса, Эвандр ухватил его за одежду; оба потеряли равновесие и упали в пыль, задевая ногами оставленную у упряжи корзину. Вахшудата видел плечи, руки и поворот Сухракиной головы, но повозка скрыла нижнюю часть их тел.

Никон бросился к ним с другой стороны повозки. Сам Вахшудата мог подтвердить лишь то, что на короткое мгновение возле переплетённых рук блеснуло железо.

Сухрака резко выдохнул. Эвандр оттолкнулся от земли и откатился, всё ещё держа нож. Он смотрел на собственную руку с таким лицом, будто не понимал, откуда взялось оружие.

Вахшудата опустился возле брата. Сухрака лежал на боку. Он попытался подняться, но рука соскользнула с земли, и голова снова коснулась пыли. На ткани под ребрами темнело пятно. Вахшудата прижал его ладонью, стараясь остановить кровь.

— Сухрака. Слышишь меня?

Брат открыл глаза. Узнал его. На мгновение даже попытался что-то сказать, однако хватило дыхания только на слабый звук.

Ни просьбы, ни обвинения Вахшудата не услышал. Вокруг двигались люди; кто-то оттаскивал быка от колеса, кто-то звал Филиппа, женщина кричала, чтобы убрали детей. Вахшудата слышал всё это без обычного желания разобраться в порядке событий. Ему нужен был человек, который умел помогать раненым, и время, которого у Сухраки уже почти не осталось.

Никон опустился рядом и придержал тело, пока Вахшудата пытался прижать ткань. Сухрака застонал, потом перестал сопротивляться.

Вахшудата продолжал держать ладонь на ране ещё долго после того, как брат перестал отвечать.

Когда Никон позвал его по имени, Вахшудата сперва не понял, что обращаются к нему.

— Вахшудата. Он умер.

Вахшудата поднял взгляд на побледневшего Никона.

— Я знаю, — сказал он.

Но ладонь не убрал.

***

Эвандра удерживали двое людей Филиппа. Он не пытался вырваться. Нож лежал на земле возле ноги одного из караульных; кто-то отобрал его сразу после удара. Эвандр сидел на корточках, зажимая разбитый рот, и повторял, что Сухрака ударил первым. Он говорил это всё тише, словно надеялся, что, если произнести достаточно спокойно, кто-нибудь услышит смысл.

Сухракин тесть пришёл от другой повозки и остановился перед телом. Вахшудата видел, как старик сначала посмотрел на зятя, потом на окровавленные руки писца. Долгое время он ничего не говорил, а затем опустился на колени и накрыл Сухраке лицо краем собственного плаща.

— Его жена где? — спросил старик.

— Дома.

— Ты пойдёшь к ней?

Вахшудата хотел ответить, что сначала следует записать, кто присутствовал при драке. Слова уже были готовы: Никон, Каллий, два караульных, старый хозяин быка. С них можно было начать, пока каждый помнит собственное место.

Он так и не смог произнести приготовленных слов. Старик положил ему руку на плечо и поднялся.

— Я пойду.

— Я тоже, — ответил Вахшудата.

Но встать не смог, пока другие не подняли тело и не унесли его из узкого прохода.

Толпа разошлась не сразу. Крики шли по нескольким кругам. Местные родственники требовали выдать Эвандра, чтобы самим расплатиться за кровь. Кто-то из греков кричал, что Сухрака напал первым и что человек имел право защищаться. Даже те, кто ничего не видел, быстро обрели уверенность: всякий выбирал версию, с которой легче было прожить следующую ночь.

Филипп распорядился увести Эвандра во двор под охрану. Но пока его вели, один из родственников Сухраки попытался ударить задержанного камнем. Камень попал караульному в щит. Копья сразу поднялись, и Вахшудата почувствовал, как близко теперь стоит второе убийство.

— Опустите! — крикнул он.

Неясно было, кому он приказывает: родственнику, караульному или себе.

Филипп повернулся к нему, стараясь перекричать людей у повозок.

— Уведи своих.

— Это не мои люди, — ответил Вахшудата.

Командир посмотрел туда, где лежал Сухрака, потом на греков у повозок.

— Тогда пусть каждый назовёт, чей он. Мне надо, чтобы здесь хотя бы до утра никого больше не убили.

Никон стоял рядом с Вахшудатой. Рукава его были в чужой крови; он держал их подальше от тела, словно опасался испачкать даже собственную одежду.

— Я видел, кто ударил первым, — сказал он. — Сухрака.

— Я тоже видел.

— И нож у Эвандра был.

— Я видел железо после того, как они упали.

Никон кивнул, но сразу поправил собственное свидетельство:

— У меня не лучше. Я видел руку у пояса, но не видел, что он задумал до драки.

Вахшудате стало холодно. Он понимал, почему эта точность необходима: если Никон начнёт врать ради товарища, завтра всё дело рассыплется на враждующие свидетельства. Если он сам добавит к увиденному то, чего не было, Сухраку от этого не вернуть.

И всё-таки часть его хотела, чтобы хоть один человек сказал просто: «Эвандр хотел убить».

Он взглянул на задержанного, и Эвандр, заметив этот взгляд, поднял голову.

— Я не собирался…

Вахшудата шагнул к нему. Филипп оказался между ними раньше, чем писец понял, что собирался сделать.

— Не здесь, — сказал командир.

Вахшудата смотрел поверх плеча Филиппа на человека, которого ещё несколько мгновений назад называл участником глупого спора о быке.

— Тогда где?

— Там, где его смогут выслушать, не убив раньше ответа.

— И где это место?

Филипп оглянулся на стражу: один караульный держал Эвандра за руку, другой уже смотрел на толпу, где искали камни. Командир не назвал места. Вахшудата и без того видел, что здесь задержанного не удержат долго.

Вахшудата отступил. Он помнил руку матери на плече Сухраки, когда тот уходил из дома, и голос жены, просившей его не задерживаться у ворот. Хотелось схватить Эвандра за горло, но стоило представить, как ещё один человек падает между повозками, — и Вахшудата уже не мог двигаться.

— Закройте ворота, — произнёс он.

Филипп нахмурился, понимая, что закрытие верхнего прохода нарушит работу всех дворов.

— Верхние тоже?

— Сейчас все. Пока мужчины не разойдутся и не уберут оружие. Женщин и людей с обычными делами проведём отдельно. Если дадим вывести повозки, они уйдут, не оставив даже тех, кто видел смерть брата.

— Ты предлагаешь мне запереть здесь греков?

— Я предлагаю удержать их до утра живыми. Если люди Сухраки доберутся до Эвандра, греки возьмутся за оружие. Вы остановите их копьями — и мы уже не будем считать одного мёртвого.

Филипп ещё колебался. Вахшудата видел, как тот пересчитывает своих людей взглядом, вспоминает о караульных у верхнего проезда и о тех, кому завтра понадобится выйти за водой или к полям. Потом коротко приказал поставить охрану у обоих выходов и убрать повозки с прохода.

Нижний засов оказался тяжёлым. Вахшудата сам взялся за него вместе с двумя караульными, когда те начали закрывать створки. Дерево вошло в своё место с тупым стуком. За спиной сразу заговорили громче.

— Писец нас запер! — крикнул кто-то.

Вахшудата не обернулся.

Когда он отпустил засов, пальцы не сразу разжались. На ладонях ещё оставалась кровь Сухраки, успевшая высохнуть и стянуть кожу.

Филипп велел караульным не вступать в споры. Через некоторое время толпа у нижнего проезда стала расходиться, однако колёса остались там же. Люди вынесли подстилки, развели огонь возле семей и начали сторожить своё имущество. У некоторых греков оружие лежало прямо возле постелей. Они не собирались расходиться далеко от повозок, хотя дети уже спали и споры стихали.

***

В доме матери Вахшудату встретила жена брата.

Она открыла ему прежде, чем он успел постучать. По его лицу, должно быть, всё было понятно, потому что сначала она отступила, пропуская его внутрь, и только потом спросила, где Сухрака.

Мать сидела возле светильника. Маленький сын Сухраки спал у неё на коленях.

— Он умер, — сказал Вахшудата.

Слова вышли без запинки. После целого дня чужих речей эта собственная ясность показалась ему бесстыдной.

Жена брата несколько мгновений смотрела на него.

— Ты был рядом?

— Да.

— Он говорил?

Вахшудата попытался вспомнить. Он видел открывшиеся глаза, движение губ, чувствовал, как Сухрака ищет воздух. Но слов не было, и придумать их он не мог даже сейчас.

— Он узнал меня.

Женщина закрыла лицо руками. Мать уже поднялась, отдала ребёнка старшей родственнице и прошла через двор к сыну. Она обхватила его голову, как делала в детстве, когда они с Сухракой возвращались после очередной драки, и прижала к себе.

Вахшудата не заплакал. Он только стоял, чувствуя запах её одежды и то, как мать старается удержать руки спокойными.

Позднее в доме появились люди. Приносили воду, еду, помогали готовиться к погребальным обязанностям; женщины говорили друг с другом тихо, и Вахшудата редко понимал, к кому обращены слова. Старики по нескольку раз спрашивали, что именно произошло, и каждый новый пересказ заставлял его заново видеть брата возле колеса.

Когда пришёл тесть Сухраки, он сел рядом и долго молчал.

— Филипп оставил его живым? — спросил наконец старик.

— Под охраной.

— И что будет дальше?

— Не знаю.

Старик кивнул, так и не дождавшись иного ответа.— Я думал, ты мне скажешь, что всё решишь.

Вахшудата посмотрел на свои руки. Кровь он уже смыл, но на сгибах пальцев кожа оставалась тёмной.

— Сегодня я закрыл ворота. Больше ничего решить не смог.

— Может, этого было достаточно.

— Для Сухраки — нет.

— Для тех, кто ещё дома, возможно.

Старик произнёс это без утешения. Он сам потерял зятя и не собирался облегчать чужую вину красивыми словами.

Поздно вечером Вахшудата вышел во двор и услышал с дороги спор. Две семьи всё ещё требовали разрешить им выйти по одному. У соседей плакали дети. За стеной прошёл караульный, устало ударяя древком копья о землю.

Ночью Никон пришёл к дому. Он остановился у ворот и не пытался войти, пока Вахшудата сам не вышел.

— Говорят, завтра Филипп откроет проход, — сказал Никон.

— Для обычных дел откроет, когда перестанут толкаться у створок.

— Я хотел сказать тебе другое. Мои люди считают, что Эвандр защищался. Они хотят, чтобы я говорил именно так.

Вахшудата не перебил его, хотя уже понял, какую правду Никону придётся повторить перед Филиппом.

— Я видел удар Сухраки, — продолжил Никон. — И слышал, что он угрожал Эвандру. Скрывать не стану. Но если меня спросят, хотел ли Эвандр убить, я не знаю. У колеса всё произошло слишком быстро.

— А почему ты пришёл ко мне?

Никон переступил с ноги на ногу, избегая смотреть в освещённый двор, где ещё оплакивали Сухраку.

— Потому что если завтра мы поедем дальше на запад, тебе останется только слово тех, кто хочет оправдать своего. Я не хочу, чтобы потом говорили, будто мы все видели одно и то же.

— Ты ещё собираешься уезжать?

— Собирался утром. Теперь жена говорит, что я должен сначала объяснить дочери, зачем мы оставляем дом, где она родилась. У меня пока нет хорошего ответа.

Вахшудата впервые заметил, насколько усталым выглядит Никон. Этот человек днём спорил о свободе так, будто не имел права сомневаться. Теперь он пришёл к брату убитого, чтобы сообщить об одном своём сомнении.

— Если Филипп попросит, ты останешься свидетелем? — спросил Вахшудата.

— Останусь на то время, которое потребуется, чтобы сказать правду. Но я не давал обещания жить здесь вечно.

— Я и не просил.

Никон кивнул. На прощание он хотел положить ладонь Вахшудате на плечо, но передумал и ушёл, оставив между ними обычную ширину ворот.

***

Утром над дорогой поднялась пыль.

Вахшудата не спал и потому услышал всадников раньше, чем люди во дворе начали спрашивать, кто едет. Двое приближались со стороны Бактры. Лошади шли устало, но ровно; один из всадников придерживал сумку с письмом под плащом. У нижнего проезда они увидели закрытые створки и потребовали Филиппа.

Командир вышел им навстречу. За ним шли двое караульных. Вахшудата стоял у стены, когда письмо передали из рук в руки.

Филипп прочитал его, заставил всадника повторить, откуда тот получил сведения, и только после этого поднял взгляд.

— Александр жив, — сказал он.

Несколько караульных переглянулись. Вахшудата не почувствовал облегчения. Он подумал о том, что брат умер вчера, когда люди ещё собирались уходить от власти мёртвого царя. Если бы весть пришла раньше, они, возможно, поссорились бы из-за чего-нибудь другого. Но от этой мысли никто не становился живым.

— Это от царя? — спросил он.

— Из Бактры. Велят сохранять порядок, не расходиться и ждать дальнейших распоряжений. Подробностей нет.

— Вы скажете поселенцам?

— Скажу. Только сначала надо решить, что делать с Эвандром. Если оставлю его здесь, кто-нибудь снова придёт с камнем. Если отдам семье Сухраки, всякий грек в поселении решит, что завтрашний день ему тоже не пережить.

Вахшудата посмотрел на открытое небо над стеной. Там уже поднимался утренний свет. Из домов выходили люди. Кто-то нёс хлеб детям возле повозок, кто-то вёл коз к обычной тропе и ворчал, что из-за закрытых ворот все ходят дольше. Жизнь не ждала, пока решат дело об убийстве.

— Везите его в Бактру, — сказал Вахшудата. — С теми, кто видел драку. Пусть знают, что Эвандр не исчез по дороге.

— Ты поедешь?

— Я видел, как Сухрака ударил первым. И видел нож у Эвандра. Значит, должен сказать и то и другое.

Филипп посмотрел на Вахшудату: брат убитого собирался свидетельствовать об обстоятельствах драки, даже если его слова окажутся полезны Эвандру.

— Ты брат убитого.

— Поэтому меня одного недостаточно.

Он хотел назвать Никона, но прежде следовало услышать от грека то же обещание при Филиппе. Вчера Никон пришёл к дому сам; перед людьми командира ответить будет труднее.

Филипп распорядился приготовить конвой. Старшего родственника убитого тоже предстояло выслушать; оставлять его без участия было опасно и несправедливо. Когда командир ушёл, Вахшудата ещё некоторое время стоял у нижнего проезда, глядя на повозки.

Несколько человек уже снимали мешки, услышав известие. Другие, напротив, подтягивали верёвки и собирались в путь ещё решительнее: если царь жив, потом запретить уход будет легче.

Вахшудата уже не мог решить, чьи сборы опаснее: тех, кто развязывал поклажу, или тех, кто затягивал ремни крепче. Где-то среди возов старый хозяин белолобого быка снова спорил с Каллием. Животное стояло в упряжи, и от одного его неторопливого движения покачивались ремни.

III

К полудню весть о том, что Александр жив, добралась до каждого двора. Повозки у нижних ворот никуда не делись: одни семьи развязывали поклажу и звали детей обратно в дома, другие затягивали ремни крепче, опасаясь, что из Бактры вскоре придёт уже настоящий запрет. Ещё утром поселенцев объединяла уверенность, что после смерти царя путь на запад открыт. Теперь они спорили друг с другом громче, чем прежде с Филиппом.

Вахшудата обходил стоявшие вдоль проезда телеги. Люди уже двигались по тому месту, где вчера упал Сухрака; колея, оставленная тяжёлым колесом, была всё так же глубока, а пыль почти скрыла следы крови. Старик с белолобым быком сидел неподалёку, не отпуская ремня упряжи. Его долг всё ещё не был решён, хотя вокруг успели смениться и слухи, и распоряжения.

Филипп прочитал письмо ещё раз перед старшими поселенцами и повторил его содержание без украшений: сохранять спокойствие, не расходиться, ждать дальнейших распоряжений из Бактры. Никакого царского приказа в письме не было. Не было угроз, сроков и объяснения, что именно следует делать тем, кто уже собрал дом на повозку.

Пока Филипп сворачивал письмо, поселенцы придвинулись ближе. Никон первым попросил объяснить запрет.

— «Не расходиться» — значит не уходить, — сказал Филипп.

— Мы не стадо, Филипп. Ты велишь стоять там, где нас однажды записали, но обещанную землю мы получаем по частям. Когда мне потребовать остаток — после следующего письма, ещё через год?

Филипп потёр переносицу. Он с самого утра пытался удержать людей у ворот и не мог выплатить каждому обещанное.

— Про землю придётся говорить с теми, кто её распределяет. Я получил распоряжение сохранить людей на местах; новых участков к письму не приложили.

Вокруг одобрительно заговорили несколько человек. Другие молчали. Вахшудата заметил, что громче всех выступают те, у кого на повозках лежало меньше всего вещей. Семьи, дети и имущество делали человека осторожнее любого письма.

— Ворота откроете? — спросил Каллий. Он ещё вчера грузил свои сундуки и сейчас держал под рукой конец упряжного ремня.

— Для обычного прохода откроем. Вывода вооружённых людей с обозом я не разрешал, — ответил Филипп.

— Ты сам решил, что мы обязаны оставаться? Хлеб, который вы выдавали зимой, мы отработали. Ты не можешь всю жизнь напоминать нам об одном пайке.

— Сегодня некоторые из ваших товарищей бросили караульную службу ради сборов. Я не отпущу их с гарнизонными запасами. Если они хотят спорить о праве уйти, сначала пусть вернут оружие и закончат свою смену.

Каллий обвёл взглядом стоявших рядом греков, ожидая поддержки. Несколько человек заговорили, но никто не шагнул к воротам.

Вахшудата стоял чуть в стороне и слушал. Ему не нравилось, как быстро разговор о письме превращался в разговор о прошлых обидах. Земля, пайки, служба, погибшие товарищи, местные женщины, которых кто-то взял в жёны, и местные семьи, которые считали эти браки неудачей, — всё выходило наружу сразу. Вахшудата услышал, как один из пожилых греков назвал место, где похоронил сына, и вдруг понял, что этот человек ни разу не говорил с ним о возвращении. Сегодня заговорил.

Никон заметил, что Вахшудата следит за пожилым поселенцем, упомянувшим сына, и подошёл к нему.

— Ты вчера закрыл ворота, а сегодня слушаешь, словно спор тебя больше не касается. Филипп обещал открыть обычный проход. Почему его люди всё ещё держат засовы?

— Потому что у ворот стоят нагруженные повозки, — ответил Вахшудата. — Если дать им свободную дорогу, после никто не станет разбирать, кто увёз чужих животных. Пусть выведут сначала тех, кто возвращается с работы, без оружия и без обоза.

Филипп услышал последние слова.

— Ты предлагаешь мне проверять каждого, кто хочет выйти?

— У тебя есть караульные. Они узнают своих соседей, а я помогу с теми, кто взял чужую упряжь. Для этого не надо снова запирать весь посёлок.

Каллий усмехнулся:

— Выходит, теперь писец решает, кому разрешено уходить?

— Нет, — ответил Вахшудата. — Я решаю только, чей бык привязан к твоей повозке.

Тесть Сухраки, стоявший рядом, впервые за утро усмехнулся. Филипп не поддержал шутки: ему предстояло назвать решение перед вооружёнными людьми.

— Сначала Эвандр.

Несколько человек отвернулись от конвоира, а родственники Сухраки, стоявшие у стены, придвинулись ближе: имя Эвандра снова заставило их думать о вчерашней смерти.

Эвандра должны были отправить в Бактру вместе с двумя людьми Филиппа. Это решение командир караула принял ещё утром после разговора с прибывшими всадниками. Он не называл его судом и не утверждал, что знает, кто там будет разбирать убийство. Просто здесь удерживать Эвандра становилось опаснее с каждым часом, а отдавать семье Сухраки Филипп не собирался.

Вахшудата потребовал, чтобы с Эвандром отправились свидетели обеих сторон. Филипп сразу посмотрел на него.

— Ты поедешь? Ты брат убитого, твоим словам не все поверят.

— Поэтому и нужен Никон. Он стоял с другой стороны повозки, — ответил Вахшудата и повернулся к греку. — Ты говорил мне ночью, что не станешь скрывать увиденное. Скажи то же в Бактре.

Никон отступил на полшага.

— Я обещал сказать правду, а не служить тебе свидетелем до конца жизни. У меня жена и дети; вчера мы думали уходить на запад.

— На запад у тебя пока не вышло. А человек, который держал нож, ещё здесь. Если ты уедешь, останется только моё слово и слово его товарищей.

Никон посмотрел в сторону своей повозки. Потом выругался сквозь зубы и согласился ехать.

Тесть Сухраки потребовал ехать третьим свидетелем. Филипп сначала возражал, потом посмотрел на старика, на двух конвойных и прикинул, сколько животных потребуется. Оставлять родственника убитого в Хулми, где он мог снова собрать людей для расправы, было опаснее. Командир велел приготовить верховых животных для свидетелей.

Эвандра вывели во двор ближе к полудню. Ему вернули плащ и сандалии, оружие оставили у Филиппа. Лицо за ночь опухло ещё сильнее. Он несколько раз посмотрел в сторону поселенцев, словно искал поддержки, но никто не подошёл.

Никон преградил ему дорогу к коням.

— В Бактре я не стану скрывать, что Сухрака ударил первым. Но и нож у тебя был. Не требуй, чтобы я говорил больше, чем видел.

Эвандр остановился, не глядя на Вахшудату.

— Значит, ты тоже считаешь меня убийцей?

— Сухрака мёртв. А что ты хотел сделать, когда вы сцепились, придётся объяснять там. Здесь никто из нас не решит этого одним словом.

— Он напал первым, — повторил Эвандр, и Никон отошёл, пропуская его к конвою.

Вахшудата почувствовал желание вмешаться, но промолчал. Вчера он сам едва удерживался от того, чтобы ударить Эвандра. Сегодня слушать его было легче. Возможно, потому, что между ними появилась дорога в Бактру.

Когда свидетели получили животных, Филипп приказал открыть верхние ворота. Караульные подняли засов и отворили створку ровно настолько, чтобы прошли лошади и люди. За воротами уже ждали прибывшие утром всадники и двое гарнизонных конных.

С нижней стороны поселения раздался крик. Вахшудата обернулся и увидел, как к нижним воротам покатилась одна повозка, а следом за ней — вторая. Упряжные животные шли быстро, погонщик старался не смотреть на караульного.

— Кто там? — рявкнул Филипп, но снизу отвечали только криками о разрешённом выходе. Вахшудата увидел Каллия у передней упряжи: тот воспользовался открытием верхних ворот, чтобы попробовать вывести обоз через нижние.

Два его человека уже сняли нижний засов. Караульный, стоявший возле створки, пытался остановить их, но не хватался за оружие. Вокруг мгновенно собрались люди. Кто-то кричал, что ворота приказано открыть, кто-то — что только верхние, кто-то вообще требовал дать дорогу повозкам, потому что животные стоят под грузом вторые сутки.

— Оставь Эвандра с охраной, — сказал Вахшудата Никону и побежал вниз по проезду. Когда они добрались до нижних ворот, первая створка уже отходила от стены.

Каллий стоял возле упряжи. Повозка была нагружена легко: несколько мешков, оружие, два сундука, свёрнутые покрывала. Рядом шли жена и двое детей. За ней двигалась вторая семья.

Филипп подоспел следом.

— Стоять! — приказал он Каллию, поднимая руку перед упряжью.

Каллий даже не обернулся.

— Ворота открыты.

— Я не разрешал выход колонны.

— Я не колонна.

— За тобой ещё двадцать повозок.

— Это их дело.

Быки сделали ещё несколько шагов, и из толпы вышел тот самый старик, который вчера держался за упряжь обеими руками. Увидев белое пятно на лбу ближнего животного, он бросился к ремню: Каллий так и не вернул его быка.

Старик вцепился в упряжь. Каллий поднял кнут, и Никон успел встать между ними прежде, чем Вахшудата протиснулся мимо колеса.

— Опусти кнут, — сказал Никон. — Ты вчера обещал заплатить, сегодня снова обещаешь. Назови хотя бы человека, которому отдашь серебро, когда доберёшься до Бактры.

Каллий крепче сжал рукоять.

— Хозяин получит своё. Я не останусь здесь из-за одного животного.

— А на чём поедут твоя жена и дети, если бык уйдёт к хозяину?

— Ты предлагаешь мне оставить детей здесь? — Каллий посмотрел на жену, стоявшую у другого колеса, и осёкся: та уже слышала каждое слово.

— Вчера человек умер из-за обещания рассчитаться позже. Не заставляй нас снова спорить при поднятом кнуте, — сказал Никон. — Ты можешь уйти, но чужого быка не уведёшь.

Каллий так и не опустил кнут, пока к ним не подошёл Филипп.

Вокруг заговорили. Некоторые греки поддерживали Каллия, но уже без прежней уверенности. Слишком многие видели Сухраку на земле и слишком хорошо помнили, с чего всё началось.

Каллий повернулся к Филиппу, будто командир ещё мог вернуть ему упряжь.

— Ты позволишь местному старикашке держать нас здесь из-за быка?

Филипп ответил не сразу.

— Я позволю владельцу забрать своё животное.

— А потом?

— Потом можешь идти пешком, если хочешь. С оружием, которое принадлежит тебе, и с тем, что принадлежит тебе. Но я не выпущу вооружённый отряд, который тащит чужое имущество и называет это возвращением домой.

Каллий побледнел.

— Мы не отряд, — сказал Каллий, однако за его спиной стояли вооружённые товарищи, ожидавшие, тронется ли первая повозка.

— Тогда перестань вести себя как отряд, — ответил Филипп и велел людям отойти от ворот.

Никон взялся за ремень упряжи и окликнул Вахшудату:

— Помоги, не стой.

— Я писец, — ответил Вахшудата, но сам уже подходил к другому ремню.

— Значит, увидишь, как устроен узел, — бросил Никон, удерживая голову быка. Они принялись распрягать животное, пока Каллий следил за их руками.

Сначала никто им не помогал. Потом подошёл один из греков, живший в Хулми с местной женщиной. Следом — молодой бактриец, который вчера стоял среди родственников Сухраки с луком. Они работали молча, стараясь не встречаться взглядами.

Каллий стоял рядом и тяжело дышал. Его жена опустила корзину с одеждой на землю и подвела к нему детей.

— Хватит. Дети устали, — сказала она по-гречески. — Ты всё ещё говоришь, что мы уйдём. Скажи мне, где они сегодня будут спать, если уже сейчас не хватает второго быка.

— Мы идём на запад, — повторил Каллий, не глядя ей в лицо.

Она показала на солнце.

— Уже полдень. До следующего места с детьми не дойдём. Второго быка у нас нет. Воды на дорогу мало. Мы не вернёмся в Грецию, если загубим детей в первом же переходе. Разгружай повозку, пока я ещё могу им это объяснить.

Несколько человек отвели глаза.

Каллий посмотрел на неё так, будто предательство пришло из единственного места, где он его не ожидал.

Потом бросил кнут в повозку.

— Разгружайте.

Повозка Каллия осталась посреди проезда. Позади один погонщик привязал своих животных к столбу, и люди перестали толкать передний воз.

Один за другим люди начали проверять, что именно лежит на их повозках и кому принадлежат животные. Выяснилось, что из двадцати девяти повозок только у части были собственные упряжки. Остальные рассчитывали на займы, покупки в долг или обещания рассчитаться позже. Пока смерть Александра казалась дверью в другой мир, такие мелочи не имели веса. Теперь они снова превратились в долги между людьми, которым предстояло жить рядом хотя бы ещё несколько дней.

Филипп оставил нижние ворота открытыми и поставил у них двух караульных. Они пропускали людей с обычной поклажей; новых попыток вывести вооружённую колонну не было.

Никон вернулся к верхнему двору, где всё ещё ждали Эвандр и конвой.

— Хорошо съездили, — сказал Эвандр.

— Ещё не начали.

Тесть Сухраки сел на коня с такой решимостью, будто всю жизнь только и делал, что сопровождал убийц родственников в Бактру. Ему помогли устроиться удобнее. Вахшудата получил животное поменьше и сразу понял, что к вечеру будет ненавидеть его сильнее, чем Эвандра.

Никон задержался возле своей семьи. Жена говорила с ним тихо, дочь стояла рядом, держась за край его плаща. Вахшудата слышал только обрывки.

— ...не сейчас.

— Я не сказал, что навсегда.

— Ты всегда так говоришь.

Потом девочка спросила:

— Мы останемся дома?

Никон долго смотрел на неё.

— Пока да.

Она улыбнулась с таким облегчением, что Никон отвернулся.

Когда он подошёл к Вахшудате, тот ничего не спросил.

— Если скажешь хоть слово, — предупредил Никон, — я столкну тебя с коня.

— Я плохо езжу. Не понадобится.

Они выехали через верхние ворота вместе с конвоем.

Перед дорогой Вахшудата оглянулся. Нижние ворота были открыты. Через них уже прошёл погонщик с двумя ослами, вошла женщина с корзиной, а мальчишка гнал внутрь коз. Обычное движение возвращалось быстрее, чем кто-либо ожидал.

Повозки поселенцев пока оставались у стены. Люди разбирали поклажу и спорили о животных; кто-то всё ещё держал своё имущество связанным, рассчитывая отправиться позже. Вахшудата заметил, что один из греков, утром кричавший у ворот громче остальных, теперь помогал соседке занести сундук обратно во двор.

Голоса у ворот ещё долго доносились ему вслед. Потом дорога повернула среди полей, и Вахшудата перестал различать отдельные слова. Свидетели ехали молча; впереди ждала Бактра.

IV

До Бактры они добрались на третий день.

Первые часы дороги Эвандр молчал. Потом попросил воды, получил её от одного из конвойных и снова замолчал. Тесть Сухраки ехал впереди, не оборачиваясь. Никон то отставал к нему, то возвращался к Вахшудате, словно не мог решить, к какой стороне этой странной процессии принадлежит.

Сам Вахшудата к середине первого дня начал понимать, что ненависть к лошади бывает физической. Животное было терпеливым и потому особенно неприятным: оно ничего не делало неправильно, просто каждое движение отзывалось в спине и бёдрах человека, привыкшего сидеть над табличками, счетами и спорящими хозяевами, а не верхом.

— Ты сидишь так, будто тебя везут на казнь, — заметил Никон.

— Тот, кого везут на разбирательство об убийстве, выглядит спокойнее меня.

Эвандр обернулся с переднего коня.

— Меня никто не спрашивает, удобно ли мне. Зато каждый находит повод для шутки.

— Ты вчера собирался ехать на запад, — отозвался Вахшудата. — Получил дорогу, правда не ту, какую хотел.

Эвандр дёрнул повод. Никон подъехал ближе и коротко попросил обоих замолчать: конвойные слышали каждое слово, а обвинения в пути ничего не меняли. Он остался рядом с Эвандром, чтобы разговор не продолжился. Вахшудата увидел, что Никон впервые за дорогу сознательно выбрал место между ними.

Дорога постепенно становилась оживлённее. Навстречу шли вьючные животные, попадались люди с товарами, всадники, небольшие группы солдат. Все приносили новые версии одной и той же вести. Александр жив. Александр был при смерти. Александр уже снова принимает людей. Александр собирается продолжать поход. Александр разгневан слухами о собственной смерти. Александр ничего не знает о том, что в Бактрии его успели похоронить десятки раз.

После пятого рассказа Вахшудата перестал спрашивать источники. Ни один из встречных при этом не говорил о распаде власти. Никто не рассказывал, что гарнизоны брошены, дороги перекрыты или из Бактры бегут чиновники. На придорожной стоянке даже спорили, как и прежде, о цене корма и месте для животных. Вахшудата задержался послушать и поехал дальше.

На второй вечер они остановились у небольшого поселения. Никон тоже следил за дорогой: утром он расспросил встречных о том, какая дорога ведёт дальше к западу, а к вечеру уже молчал. Пока конвойные устраивали животных, он долго смотрел на людей у воды — местных земледельцев, двух греков с копьями, женщину с ребёнком, мальчика, который ругался с погонщиком на смеси языков.

— Ты всё смотришь на них, — заметил Вахшудата. — Кого-то узнал?

Никон сел рядом, не сразу отведя взгляд от мальчика у воды.

— Никого. Думаю, как пойду домой. До моря ещё могу представить себе дорогу: где попросим воды, где найдём судно. А что делать за морем, не знаю. Я оттуда уехал молодым дураком; столько лет мечтал вернуться, а теперь даже не знаю, кто там живёт.

— Ты рассказывал, что у тебя остался отцовский дом. Он мог уцелеть.

— Мог. Но дом не станет моим оттого, что я помню его лучше остальных.

Он указал на женщину, которая вела ребёнка за руку прочь от воды.

— Я помню дом отца. Там был двор, виноград над стеной, сосед, которого я ненавидел. Помню даже камень возле двери, о который мать всегда велела вытирать ноги. А потом думаю: если дом ещё стоит, кто там живёт? Если не стоит — зачем я столько лет возвращался именно туда?

— Вернуться можно и не в старый двор, — осторожно сказал Вахшудата. — Если люди там другие, ты всё равно найдёшь место.

— Легко советовать человеку, который никогда не уезжал дальше Бактры.

— За мои советы хотя бы не надо платить, — ответил Вахшудата.

Никон перевёл взгляд на женщину с ребёнком у воды и замолчал, словно только сейчас вспомнил, зачем начал разговор.

— Дочь сказала, что здесь её дом, — продолжил Никон. — Я не смог ей ответить. Хотел напомнить о Греции, но она никогда её не видела.

— Я слышал, что она спросила у ворот. И слышал, как ты потом спорил с женой.

— Жена говорит тише меня.

— Она лучше знает, когда стоит повысить голос.

Никон толкнул его плечом так, что Вахшудата едва не свалился с камня. Он впервые после смерти брата рассмеялся. Сразу стало стыдно. Он замолчал, но чувство уже возникло, и вернуть его обратно было нельзя.

Тесть Сухраки сидел неподалёку. Он посмотрел на Вахшудату, но не стал укорять его за смех; вместо этого продолжил чинить ремень своей сумки. Вахшудата не нашёл слов благодарности, да старик и не просил.

В Бактре их приняли не сразу. У ворот двора, куда отвели Эвандра, конвойному пришлось объяснять, от кого он прибыл и почему везёт с собой трёх свидетелей. Вахшудата провёл остаток утра под навесом. Оттуда было видно, как слуги водят животных к воде, но он не мог устроиться даже на земле: ноги после дороги ныли, а всякий раз, когда за дверью раздавался голос Эвандра, хотелось подняться и войти без приглашения.

Когда их позвали, в комнате сидели двое. Один задавал вопросы, другой делал запись. Вахшудата с неприятным чувством узнал привычную работу: сейчас его слова должны были стать такими же строками, какие он составлял для чужих споров.

— Ты брат убитого? — спросил старший.

— Да.

— Ты тоже родня? — Он повернулся к тестю Сухраки.

— Отец его жены. Но удара я не видел. Когда пришёл, зять уже лежал на земле.

Старик отказался от предложенного места и остался стоять. Вахшудату попросили объяснить, где находилась повозка и с какой стороны он видел драку. Он попытался сразу рассказать, как Эвандр оттолкнул хозяина быка, однако его остановили: сперва требовалось понять, что мог видеть сам писец.

Вахшудата встал, отодвинул низкую скамью, обозначая край повозки, и показал своё место. Никона попросили стать там, где тот был у второго колеса. Между ними осталось пространство, которое оба тогда видели лишь частично.

— Сухрака ударил первым, — сказал Вахшудата. — Я видел, как Эвандр отшатнулся. Потом они упали, и колесо закрыло мне руки.

— Ты видел, как Эвандр достал нож?

— Нет. Я заметил железо, когда они уже лежали. Потом он поднялся с ножом, а брат не смог встать.

— Значит, самого удара ножом ты не видел?

Вахшудата помнил кровь на одежде брата, его попытку подняться и то, как умиравший пытался вдохнуть. Ему хотелось ответить, что видел достаточно. Но именно мгновение, о котором спрашивали, оказалось скрыто колесом.

— Нет, — произнёс он. — Этого не видел.

Писец повторил его слова вслух, прежде чем записать. Вахшудата заставил себя не добавлять того, в чём не мог поручиться.

Никон встал у другого конца скамьи и показал, где находился во время схватки.

— Сухрака ударил первым. Потом я пытался удержать Каллия. Я видел, как рука Эвандра пошла к поясу, но не могу сказать, в какой миг он вынул нож.

Человек за столом спросил Вахшудату, видел ли тот движение руки. Вахшудата ответил отрицательно: колесо закрывало ему другую сторону.

— Значит, он приготовил нож? — спросил тесть Сухраки.

Никон повернулся к старику, не пытаясь успокоить его ложным согласием.

— Я сказал, куда он потянулся. Что собирался сделать, не знаю.

— А с ножом над моим зятем стоял он?

— Он. Это я видел.

Старик хотел продолжать, но замолчал. Вахшудата впервые за всю поездку был благодарен Никону не за помощь и не за осторожность, а за то, что грек выдержал взгляд родственника убитого и не заменил своих слов удобными.

Эвандра привели следом. Лицо его оставалось опухшим; на поясе зияло пустое место, где прежде носил нож.

— Сухрака первым меня ударил, — начал он. — Все видели.

— Это уже записано, — ответил старший. — Где был нож до того, как вы упали?

Эвандр коснулся пустого места у пояса и не сразу заговорил.

— Я всегда носил нож. Когда он ударил меня, я налетел на колесо. Потом он схватил меня снова, и мы упали. Я подумал, что меня забьют.

— Когда ты вынул нож? — спросил старший.

— Не помню, — ответил Эвандр. — Помню, что пытался оттолкнуть его. А потом увидел кровь.

— А как ударил моего зятя, помнишь? — спросил старик.

— Помню, как он на меня бросился.

Старик шагнул к нему. Вахшудата удержал тестя за руку, и старик после короткого усилия позволил отвести себя назад. В Бактру они приехали именно потому, что в Хулми такой шаг мог закончиться ещё одной смертью.

Когда запись перечитали, там остались обе вещи: первый удар Сухраки и нож в руке Эвандра после падения. Свидетели не могли одинаково описать то, что происходило за колесом, и никто не взялся утверждать, что Эвандр заранее намеревался убить. Вахшудата настоял, чтобы оставили точные слова его ответа: самого удара он не видел. Никон отдельно подтвердил своё свидетельство.

Эвандра снова увели. Вахшудата задержался у стола: человек, записывавший показания, уже складывал дощечки, но не сказал ни слова о дальнейшем разбирательстве.

— Что с ним будет?

— Пока останется под охраной, — ответил человек, принимавший показания. — Вас выслушали. Когда передадут дело дальше и кто станет решать, сейчас не скажу.

— Его могут отпустить?

— Я не стану обещать ни этого, ни наказания. Ты приехал сказать, что видел. Ты сказал.

Вахшудата вышел во двор. Никон ждал его у стены. Они молчали, пока за дверью снова не послышались чужие голоса.

Тесть Сухраки вышел последним. Он остановился на ступенях, оглянулся на двор, где оставили Эвандра, и сказал:

— Я хотел, чтобы его отдали мне.

Никон выпрямился; Вахшудата ничего не сказал, предоставив старику время договорить.

— Когда мы выезжали из Хулми, хотел. Теперь не знаю.

— Это хорошо? — спросил Никон.

— Нет. Просто так есть.

Старик спустился со ступеней и пошёл вниз по улице. Вахшудата догнал его прежде, чем они дошли до места, где остановились на ночь.

Обратно они выехали только на следующий день. Конвой больше не требовался, но усталость от дороги никуда не делась. Они снова ночевали у чужих людей и слушали противоречивые рассказы о царе; тесть Сухраки почти не говорил. Лошадь Вахшудаты по-прежнему казалась ему особенно неудобной.

На третий день обратной дороги, ближе к вечеру, они увидели Хулми.

Нижние ворота были открыты, а большинства повозок возле них уже не было. Никон заметил пустое место первым и пришпорил коня.

— Они ушли, — бросил он через плечо.

Вахшудата поехал следом, но возле ворот их встретил Филипп. Командир стоял без оружия в руках, возле двух караульных, и не выглядел человеком, только что подавившим бунт.

— Где люди? — спросил Никон, спешиваясь у ворот. — Когда мы уезжали, здесь нельзя было пройти от повозок.

— По домам разошлись. Часть животных вернули хозяевам, имущество разгрузили. Три семьи всё-таки выехали в Бактру, но других обоза не получилось, — ответил Филипп.

Никон обвёл взглядом пустой проезд.

— Только три? Мне бы кто-нибудь это раньше сказал. Я всю дорогу думал, что увижу здесь одни колеи.

— Теперь видишь людей и открытые ворота, — ответил Филипп.

Никон уже смотрел мимо него. От одного из домов бежала девочка. Его дочь успела добежать первой и обняла отца за ногу, прежде чем он смог подхватить её на руки. Следом появился младший сын. Жена шла медленнее и, судя по лицу, собиралась сначала убедиться, что муж вернулся целым, а потом решить, сердиться ли на него.

Вахшудата отвернулся.

Сухракин тесть уже спешился. Его встретили родственники. Никто не спрашивал об Эвандре сразу. Сначала старика обняли, отвели в сторону, дали воды. Только потом начались вопросы.

Филипп подошёл к Вахшудате, когда тот наконец смог слезть с лошади. Земля под ногами казалась ему единственным надёжным местом за последние дни.

— Что в Бактре решили? Эвандр останется под стражей?

— Пока да. Показания приняли, но никто не назвал срока, когда разберут дело. Мы сказали, что видели. Этого оказалось недостаточно, чтобы всё закончилось.

Филипп помолчал, затем назвал три семьи, которые всё-таки уехали. Среди них был Каллий.

— Он нашёл свою упряжь? — спросил Вахшудата.

— Купил двух животных. Я проверил, прежде чем позволил ему выехать. А то ты бы вернулся и снова начал с того самого быка.

Вахшудата кивнул. Ему хотелось поблагодарить командира, но оба понимали, почему проверка понадобилась.

Вахшудата хотел пойти домой, но у самого двора его остановил тот самый старик, чей бык стал причиной первой драки. Животное стояло рядом и спокойно жевало.

— Вернули, — сказал старик.

— Вижу.

— А мне теперь кто заплатит за два дня, когда он не работал?

Вахшудата посмотрел на старика; тот спрашивал без тени шутки.

— Завтра.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня я только что вернулся из Бактры после разбирательства об убийстве моего брата.

Старик подумал, кивнул и решил прийти утром. Он ушёл, уводя быка, даже не оглянувшись на писца.

Вахшудата проводил старика взглядом. Бык шёл спокойно. Он вспомнил, как Сухрака стоял возле животного, заслоняя старика от Эвандра.

Дом встретил его запахом еды, женским плачем и людьми, которым нужно было услышать рассказ о Сухраке ещё раз. Мать сидела у стены рядом с женой погибшего. Вахшудата опустился перед ними и рассказал только то, что знал: Эвандр остался в Бактре; показания приняли; решение будет позже. Он мог бы пообещать им наказание, но мать спросила, слышал ли он хотя бы имя человека, который будет решать дело. Он не слышал. Мать больше не спрашивала.

Ночью он почти не спал. Утром пришли те самые трое погонщиков, принесли палочку с зарубками и уселись перед Вахшудатой, словно он никуда не уезжал. Поначалу он смотрел на них, пытаясь вспомнить, из-за чего начался спор. До смерти Сухраки их недостача казалась важной и срочной.

— Мы ждали до вечера, как ты велел, — сказал старший погонщик, протягивая палочку. — Потом приходили снова. В доме сказали, что ты уехал в Бактру. А за эти дни у нас ещё одного осла брали в дорогу, теперь никто не признаётся.

— Уговор был насчёт прежнего долга, — ответил Вахшудата. — Не надо примешивать к нему нового осла. Сначала разберём старые зарубки, потом поговорим о том, кто ездил без вашего согласия.

Вахшудата придвинул палочку к себе.

— Начнём с животного, которое вы взяли последним. Покажите его зарубку, затем каждый назовёт, что именно должен другому.

Погонщики одновременно потянулись к палочке. Пришлось попросить их говорить по одному.

К полудню Никон принёс во двор две глиняные чаши и кувшин вина. Увидев погонщиков, он хотел уйти, но Вахшудата указал ему на место у стены.

— Не мешай. Они наконец начали говорить об одном и том же животном.

— При посторонних я о чужом долге говорить не стану, — заявил старший погонщик и потянулся к палочке. — Вернёмся вечером.

— Сегодня разберёмся, — ответил Вахшудата, удерживая палочку. — Вы ждали, пока я ездил в Бактру; хватит откладывать. Никон может посидеть в стороне.

Тот молча поставил чаши и уселся у стены. Погонщики после короткой паузы продолжили спор.

Когда погонщики наконец ушли, всё ещё недовольные, но хотя бы согласные с тем, сколько животных принадлежит каждому, Никон разлил вино по чашам.

— Три семьи ушли, — сказал Никон, устраиваясь напротив. — Ещё две собираются. Филипп ждёт новых распоряжений из Бактры, а люди уже спрашивают, что я собираюсь делать.

Вахшудата взял чашу. Об этих делах он успел услышать ещё до возвращения домой и не хотел сейчас пересчитывать чужие решения.

— А ты сам знаешь, что им отвечать?

— Пока нет, — сказал Никон. — И, если говорить правду, не хочу, чтобы ты спрашивал меня об этом сегодня.

Они выпили. За стеной кричал торговец, а возле верхнего проезда караульные Филиппа делили обязанности на следующую ночь. Где-то дальше ребёнок повторял греческие слова за другим ребёнком, а тот отвечал ему на местном языке. На дороге прошла повозка — одна, без колонны, с обычным грузом.

— Я останусь пока, — сказал Никон.

Вахшудата вспомнил, как дочь Никона бежала к отцу возле ворот.

— Дочь рада?

— Настолько, что бросилась мне на шею прямо на улице. Я собирался объяснить ей, что ещё ничего не решил, но жена велела сперва поесть и перестать тревожить детей.

— Мог бы уехать назло им, — заметил Вахшудата.

— Подумал об этом. Жена сказала, что тогда отправит меня на запад одного, а детей оставит здесь. Похоже, она давно решила за нас обоих.

Вахшудата ухмыльнулся в чашу, и Никон, удовлетворившись этим ответом, допил вино и поставил чашу.

— Землю я всё равно потребую, — сказал Никон. — Я остаюсь не ради того, чтобы забыть всё обещанное. И если снова придёт такой слух, не знаю, что буду делать. Может, опять начну грузить повозку.

Вахшудата посмотрел на него поверх чаши.

— Ты хочешь, чтобы я заранее обещал остановить тебя?

— Когда мы стояли у закрытых ворот — да.

— Я закрыл ворота один раз. Этого хватило.

Никон несколько мгновений молчал, затем кивнул.

После полудня Вахшудата вышел к нижним воротам.

Они были распахнуты. Караульный сидел в тени, рядом лежало копьё. Люди входили и выходили без всякого интереса к тому, что ещё несколько дней назад это место едва не стало началом бегства и боя.

На земле возле стены осталось глубокое колесное углубление от одной из нагруженных повозок. Рядом виднелось тёмное пятно, которое пыль уже почти скрыла.

За воротами проскрипела повозка. Караульный поднял голову, убедился, что животные везут обычный груз, и вновь устроился в тени. Вахшудата ещё раз посмотрел на место, где лежал Сухрака, и ушёл от ворот.

Во дворе его ждал человек из соседнего хозяйства: ночью кто-то отвёл воду не в ту борозду, и теперь оба хозяина требовали, чтобы писец пришёл посмотреть. Вахшудата велел ему подождать, зашёл в дом и принёс воды матери. Вернувшись, он взял с собой палочку для отметок.

— Веди, — сказал он человеку. — Только сперва покажешь, где вода шла вчера.

Тот открыл рот, собираясь возражать, но Вахшудата уже вышел за ворота двора.