Воронцов. Перезагрузка. Книга 9

Глава 1

Ник Тарасов, Ян Громов

Воронцов. Перезагрузка. Книга 9

Солнце с каждым днём грело всё сильнее. Снег таял, превращаясь в грязную кашу, дороги размокали, превращаясь в непроходимые болота. Распутица надвигалась неотвратимо — ещё неделя-две, и путешествовать станет практически невозможно.

Я стоял у окна своего кабинета в Туле, глядя на весеннее небо, и думал об Уваровке. Сколько времени прошло с тех пор, как я последний раз был там? Месяца полтора, не меньше. Всё это время я крутился между заводом, клиникой, школой мастеров. Дела в Туле требовали постоянного внимания, но и Уваровка не должна была оставаться без присмотра.

Фома, конечно, регулярно ездил туда и обратно, привозил новости или писал письма. Говорил, что всё в порядке, производство идёт, люди работают. Но мне хотелось увидеть всё своими глазами. Проверить, как работает стекольное дело, как идут дела в кузнице, готовы ли к весенней пахоте.

— О чём задумался, — раздался голос Машки от двери?

Я обернулся. Она стояла в дверях, одной рукой придерживая округлившийся живот. До родов оставалось совсем немного — пару месяцев, может, чуть больше. Пётр Иванович, наш акушер, навещал её регулярно и говорил, что всё идёт хорошо.

— О дороге думаю, солнышко, — ответил я, подходя к ней. — Хочу в Уваровку съездить. Пока пути ещё проходимы.

Она нахмурилась:

— А надолго?

— Дня на три-четыре, а там как дорога позволит, — ответил я её. — Проверю, как дела, дам новые указания и вернусь.

Машка кивнула:

— Конечно, нужно.

Я обнял её, поцеловал в макушку.

— Только будь осторожен.

— Буду, — пообещал я.

Решение было принято. На следующий день, ранним утром, мы с Захаром отправляемся в Уваровку. Верхом — быстрее и надёжнее, чем на санях в такую погоду. Никифора оставляем в усадьбе на охране.

Вечером я сообщил Захару о планах:

— Завтра утром едем в Уваровку. Верхом, с заводными лошадьми. Нужно собрать припасы — соль, специи, уксус, всё, что может понадобиться в деревне, но не занимает много места.

Захар кивнул:

— Понял, Егор Андреевич. Всё будет готово к утру. А оружие берём?

— Конечно. Пистолеты, сабли. На дорогах всякое может быть.

На следующее утро я проснулся с рассветом. Машка ещё спала, я осторожно выскользнул из постели, оделся. Спустился вниз, где Матрёна уже хлопотала на кухне.

— Доброе утро, Егор Андреевич! — поздоровалась она. — В дорогу собираетесь? Сейчас завтрак приготовлю и еду с собой положу.

— Спасибо, Матрёна, — я сел за стол, налил себе чаю.

Захар появился минут через десять — уже в дорожной одежде, при оружии.

— Всё готово, Егор Андреевич. Лошади оседланы, припасы уложены в переметные сумы. Можем выезжать, как только позавтракаете.

Я быстро перекусил, поднялся попрощаться с Машкой. Она уже проснулась, сидела на кровати.

— Уезжаешь? — спросила она сонным голосом.

— Да, солнышко, — я присел рядом, обнял её. — Слушайся Петра Ивановича, береги себя и малыша.

— Хорошо, — она крепко прижалась ко мне. — Хорошей дороги и возвращайся скорее.

Я поцеловал её и вышел.

Во дворе ждали три лошади — мой гнедой жеребец, лошадь Захара и заводная лошадь, гружённая переметными сумами с припасами. Я проверил подпруги, стремена, сел в седло.

— Ну что, Захар, поехали?

— Поехали, Егор Андреевич.

Мы выехали из усадьбы, направились к южным воротам Тулы.

За воротами начиналась настоящая весна. Снег лежал уже только в тени, на открытых местах земля чернела, покрытая мокрой травой и лужами. Дорога была местами размокшей. Там лошади шли медленно, осторожно ступая по грязи.

— Егор Андреевич, — сказал Захар, — если так дальше пойдёт, через неделю эта дорога станет совсем непроходимой.

— Я знаю, — кивнул я. — Поэтому и торопимся. Нужно успеть туда и обратно, пока ещё можно проехать.

Мы ехали не спеша, экономя силы лошадей. Остановились в полдень у небольшого ручья — напоили лошадей у заберегов, сами перекусили тем, что Матрёна собрала в дорогу. Потом снова в путь.

Дорога шла через лес, потом через поля, потом снова через лес. Знакомые места — я проезжал здесь уже не раз. Вот та самая поляна, где мы останавливались на ночлег, когда ехали с Машкой в Тулу. Вот овраг, где мы встретили купеческий обоз. Вот поворот к деревне Каменка.

Чем ближе мы подъезжали к Уваровке, тем больше волнения я чувствовал. Как там дела? Справляются ли люди без моего постоянного присмотра? Не случилось ли чего?

Солнце клонилось к закату, когда впереди, за поворотом леса показались знакомые очертания. Уваровка.

Деревня встретила нас тишиной. Из труб домов поднимался дым — люди готовили ужин. Вдалеке, из-за леса, со стороны Быстрянки доносились удары молота — звонкие, ритмичные. Оттуда тоже шёл дым. Значит, кузница работает.

Мы подъехали к моему дому. Я ещё не успел спешиться, как из-за угла выскочил Степан, которого я оставил присматривать за деревней.

— Егор Андреевич! — он буквально бежал, широко улыбаясь. — Счастье-то какое! Добрый день! С приездом!

Я соскочил с седла, протянул ему руку:

— Здравствуй, Степан! Как дела?

— Всё хорошо, Егор Андреевич, всё хорошо! — он крепко пожал мою руку, потом обернулся и гаркнул: — Люди! Барин приехал!

Откуда ни возьмись, начал сбегаться народ. Из домов, с улиц. Каждый хотел поздороваться, каждый хотел меня увидеть. Это было и неожиданно, и очень приятно. Я видел на их лицах искреннюю радость.

— Егор Андреевич! Добрый вечер!

— Барин наш! Как мы рады!

— Здравствуйте, Егор Андреевич!

Я пожимал руки, кивал, улыбался. Степан распорядился:

— Ну чего столпились? Давайте лошадей распрягайте, вещи разгружайте! Анфиса, неси на стол! Барин с дороги, голодный небось!

Народ засуетился. Лошадей увели в конюшню, припасы начали разгружать. Я заметил, как кто-то поскакал в сторону Быстрянки — видимо, сообщить Петьке и остальным, что я приехал.

Я поднялся на крыльцо своего дома. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Анфиса,

— Егор Андреевич! Батюшки мои! — она всплеснула руками. — Как я рада вас видеть! Проходите, проходите! Сейчас я вам стол накрою!

— Спасибо, Анфиса, — улыбнулся я, входя в дом, а она куда-то упорхала. Видать домой побежала.

Внутри всё было чисто, прибрано. Я осмотрелся — ничего не изменилось. Всё на своих местах, всё в порядке.

Анфиса вернулась буквально через пол часа — засуетилась на кухне. Через несколько минут на столе уже стояли миски с горячими щами, большой каравай хлеба, солёные огурцы, квашеная капуста.

Степан зашёл следом за мной:

— Егор Андреевич, пока вы отдыхаете, я баню велю топить. С дороги нужно помыться, отдохнуть как следует.

— Отличная идея, Степан, — одобрил я. — Спасибо.

Я сел за стол, начал есть. Щи были отменные — наваристые, с мясом, с кислинкой от капусты. Хлеб свежий, хрустящий. После долгой дороги это было особенно вкусно.

Захар сел рядом, тоже принялся за еду. Степан стоял у двери, явно собираясь с мыслями, чтобы о чём-то рассказать.

— Степан, садись, — предложил я. — Ешь с нами и рассказывай, как дела.

Он с благодарностью кивнул, сел за стол:

— Дела у нас, Егор Андреевич, хорошие. К весенней пахоте готовы — плуги починили, семена подготовили. Скотина вся здорова. Народ работает хорошо, никто не ленится.

— А производство? — спросил я. — Стекло, кузница?

— Всё работает! — с гордостью сказал Степан. — Семён со своими ребятами стекло варят — и бутылки делают, и посуду. Фома всё забирает, в Тулу везёт, продаёт. Хорошая цена, говорит. А в кузнице… — он улыбнулся, — там вообще чудеса творятся. Петька с Прохором и Митяем такое делают, что диву даёшься!

Я заинтересовался:

— Что именно?

— Сами увидите, Егор Андреевич, — загадочно сказал Степан. — Они вам сами покажут, расскажут. Я в этих делах не силён, но вижу — дело спорится.

Мы доели, и тут раздался топот множества ног. В дом ввалилась целая ватага — Петька, Семён, Прохор, Митяй, Илья. Все в рабочей одежде, перепачканные сажей, с раскрасневшимися от жара кузни лицами.

— Егор Андреевич! — Петька первым бросился ко мне, крепко пожал руку. — Как мы рады! Как же мы рады!

Остальные тоже наперебой здоровались. Было видно, что они действительно рады моему приезду. И это было… важно. Приятно. Я понял, что скучал по ним не меньше, чем они по мне.

— Ну рассказывайте, — сказал я, когда все уселись за стол. — Как дела?

И они заговорили все разом. Петька рассказывал про кузницу, как они сделали новые инструменты — клещи специальной формы, молоты разного веса, наковальни. Семён хвастался стеклом — даже показал бутылку идеальной формы, прозрачную, без пузырей, которую прихватил с собой. Митяй рассказывал про керамику и фарфор — они освоили обжиг, делали теперь посуду, которую Фома тоже продавал в Туле.

— А ещё, Егор Андреевич, — Петька вдруг вскочил, — я вам сейчас покажу!

Он выбежал из дома. Остальные переглянулись, улыбаясь. Минут через пять Петька вернулся с большим свёртком в руках. Развернул его на столе.

Передо мной лежало с десяток ножей. Но не простых — булатных. Клинки были характерного серо-стального цвета с узорами — прямо как настоящий дамасск. Я взял один нож, осмотрел. Качество было превосходным — клинок ровный, без изъянов, заточка острая, узор красивый.

— Петька, это… это отличная работа! — искренне сказал я. — Ты молодец! Сколько ты их уже сделал?

— Это второй десяток, Егор Андреевич, — с гордостью ответил он. — Первые десять Фома забрал в Тулу. Говорит, расходятся как горячие пирожки. Цену хорошую дают.

Я кивнул. Булатные ножи в XIX веке ценились очень высоко — это был штучный товар, доступный только состоятельным людям.

— А сколько времени уходит на один нож? — спросил я.

— Дня три-четыре, — ответил Петька. — Долго, но зато качество.

— Это нормально, — успокоил я его. — Качество важнее скорости. Продолжай делать, только смотри, чтобы секрет технологии никуда не утёк. Это наше конкурентное преимущество.

— Понял, Егор Андреевич, — серьёзно кивнул он.

Митяй не выдержал, тоже вскочил:

— А я дистилляторы делал! Полтора десятка уже готовы!

— Дистилляторы? — переспросил я. — Для чего?

— Ну, вы же говорили, что нужны для очистки спирта, для эфира, — напомнил он. — Вот я и делал. По вашим чертежам. Стеклянные, герметичные, со змеевиками для охлаждения.

Я вспомнил. Действительно, перед отъездом в Тулу я оставил чертежи дистилляторов. Думал, они пригодятся, когда мы начнём производить эфир для клиники.

— Покажешь завтра? — попросил я.

— Конечно покажу! — обрадовался Митяй.

Мы ещё долго сидели за столом, разговаривали. Они рассказывали про деревню, про людей, про работу. Я слушал, задавал вопросы, давал советы. Было видно, что за время моего отсутствия деревня не просто жила — она развивалась, росла. Люди работали с энтузиазмом, осваивали новые технологии, совершенствовались.

Наконец Степан сказал:

— Егор Андреевич, баня готова. Пойдёмте, помоетесь, отдохнёте. А завтра с утра всё осмотрим, обсудим.

Я согласился. После дороги баня была именно тем, что нужно.

Баня была натоплена отлично — жаркая, с густым паром. Я хорошо пропарился, смыл с себя дорожную усталость и грязь. Захар тоже пошел париться вместе с мужиками в деревенскую баню.

После бани я вернулся в дом. Анфиса уже приготовила постель. Я лёг, укрылся одеялом. За окном стояла тишина — только изредка доносился лай собак да скрип калитки.

Я лежал, глядя в темноту, и думал. Уваровка. Моя деревня. Моё начало в этом мире. Здесь всё началось — здесь я встретил Машку, здесь начал строить новую жизнь, здесь впервые применил знания из XXI века.

И сейчас, спустя почти год, я видел результаты. Деревня процветала. Люди были сыты, довольны, работали на совесть. Производство шло полным ходом. Технологии, которые я внедрил, работали и приносили прибыль.

Глава 2

Проснулся я поздно. Впервые за долгое время никуда не нужно было спешить, ничего срочного, требующего моего немедленного присутствия, не было. Солнце уже стояло высоко, его лучи пробивались сквозь

Я потянулся, выбрался из-под одеяла. На столе обнаружил готовый завтрак — горячие блины, горшочек с мёдом, кувшин молока. Видать, Анфиса приготовила дома и принесла, пока я спал. Вот и хорошо.

Я неспешно позавтракал, наслаждаясь тишиной и покоем. В Туле такое было редкостью — там постоянно кто-то приходил, что-то требовало внимания, куда-то нужно было ехать. А здесь, в Уваровке, можно было просто посидеть, подумать, никуда не торопясь.

Впрочем, покой длился недолго. Едва я допил молоко, как во дворе послышались голоса. Я выглянул в окно — там собралась целая делегация. Степан, Фома, мужики с лесопилки, Митяй. Все явно ждали. Меня.

Я вышел на крыльцо. Погода стояла удивительная — тёплая, по-весеннему свежая. Солнце грело уже по-настоящему, снег сходил с каждым днем все больше и больше, обнажая тёмную, влажную землю. В воздухе пахло талой водой, прелой листвой и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только ранней весной.

— Доброе утро, Егор Андреевич! — поздоровался Степан, снимая шапку.

— Доброе, — кивнул я. — Вижу, собрались все. Что-то случилось?

— Да нет, всё в порядке, — заверил Степан. — Просто хотели с вами поговорить, доложиться о делах.

Я посмотрел на небо — погода действительно располагала к беседе на свежем воздухе.

— Ладно, давайте здесь и поговорим, — решил я, садясь на ступеньки крыльца. — Рассказывайте.

Степан первым начал докладывать:

— К посевной всё готово, Егор Андреевич. Семена есть — и зерно, и картошка. Кстати, картошка у нас прижилась отлично! Люди сначала относились с опаской, а теперь хвалят — и сытная, и хранится хорошо.

— Это хорошо, — одобрил я. — А запасы продовольствия как?

— Зерна хватит и на посев, и на еду до нового урожая, — отчитался Степан. — Мясо замороженное тоже осталось — туши две еще.

Я задумался. Мясо замороженное — это хорошо, пока холодно. Но скоро станет тепло, и оно начнёт портиться.

— Степан, как потеплеет окончательно, наделайте тушёнки из этого мяса, — посоветовал я. — В глиняных горшках, залитых жиром. Так оно долго храниться будет, не испортится.

Степан кивнул:

— Дельная мысль, Егор Андреевич. Сделаем.

Фома тоже не выдержал, встрял:

— Егор Андреевич, а я вот что хотел сказать. Стекло у нас расходится отлично. Игорь Савельевич даже по зиме приезжал, забирал, в Тулу везёт, а дальше тем же купцам в Петербург отдает. Цены хорошие. Еще и бутылки нарасхват. А ещё просят посуду делать — стаканы, графины — это уже Митяй выдувал.

— Справляетесь? — спросил я.

— Пока да, — ответил Фома. — Семён со своими ребятами молодцы, печь не остывает. Но говорит, что не мешало бы ещё одну печь поставить или эту увеличить — спрос растёт.

Я кивнул:

— Хорошо, обсудим. Может, действительно, стоит расширяться.

Мужики с лесопилки тоже захотели высказаться. Один из них, Прохор, шагнул вперёд:

— Егор Андреевич, у нас тоже всё хорошо. Лесопилка к работе готова. Будем делать и доски и брус. Фома говорит, спрос большой — Игорь Савельевич уже интересовался когда пилить начнем. Говорит, как снег сойдет — так стройка и начнется — самое то, чтоб материалом торговать.

Митяй всё это время стоял чуть в стороне, переминался с ноги на ногу, явно желая что-то сказать. Петька, заметив это, усмехнулся:

— Митяй-то весь извёлся! Ему больше всех хочется похвастаться своими дистилляторами!

Митяй покраснел:

— Ну… Я ведь старался, Егор Андреевич. Хотел показать, что получилось.

Я улыбнулся:

— Ладно, Митяй, не томи. Пошли, покажешь.

Мы направились к лесопилке, где Митяй работал над стеклом и керамикой.

Митяй торжественно повёл нас внутрь кузнецы. Там, рядом сделали небольшой пристрой, где он теперь мог спокойно работать, не мешая Семёну. На одной из полок стояли в ряд стеклянные приборы — дистилляторы. Я подошёл ближе, начал рассматривать.

Они были практически идентичны тем, что мы делали в первый раз. Стеклянная колба с длинным горлышком, змеевик для охлаждения, приёмная ёмкость. Всё аккуратно, качественно выполнено.

— Митяй, отличная работа! — искренне похвалил я. — Сколько их?

— Двенадцать штук, Егор Андреевич, — с гордостью ответил он. — Все одинаковые, по вашим чертежам.

Я взял один дистиллятор, осмотрел на просвет. Стекло было чистым, без пузырей, швы герметичные.

— Молодец, — повторил я. — Это хорошая работа. Эти дистилляторы очень пригодятся для производства эфира в клинике.

Митяй сиял от похвалы. Но я уже думал о следующем шаге. Дистилляторы — это хорошо, но для хранения готового эфира нужны специальные ёмкости. Ампулы.

Я взял со стола кусок холста и развернул его на верстаке. Огарком угля принялся зарисовывать.

— Митяй, смотри сюда, — начал я рисовать. — Вот что мне теперь нужно.

Я нарисовал пробирку — цилиндрическую стеклянную трубку с закруглённым дном. Но горлышко её сужалось, образуя тонкую шейку.

— Видишь? — показал я. — Это называется ампула. По сути, пробирка, но горлышко у неё сужено вот так. После того, как мы нальём туда эфир, горлышко можно запаять — оплавить стекло над огнём. Получится герметичная ёмкость. Эфир не испарится, будет храниться долго.

Митяй склонился над рисунком, изучая:

— Понял, Егор Андреевич. А какого размера делать?

— Ну, — я прикинул, — вместимостью примерно с два-три напёрстка. Не больше. Это для одного применения наркоза.

— Сколько штук нужно?

— Для начала сделай штук двадцать, — ответил я. — Попробуем, как получится. Если хорошо — будем делать больше.

Митяй кивнул, уже мысленно прикидывая, как это сделать:

— Ладно, Егор Андреевич. Попробую. Горлышко сужать — это не очень сложно, над огнём вытягивать стекло. Главное, чтобы равномерно получилось.

— Вот именно, — согласился я. — Главное — аккуратность. И следи, чтобы стекло было толстым, прочным. Ампулы будут перевозить, они не должны легко биться.

— Понял.

Мы вышли из мастерской Митяя с другой стороны. Петька, Илья и Прохор ждали снаружи. Петька не выдержал:

— Ну что, Егор Андреевич, пойдёмте в кузницу? Покажем, что у нас там делается!

— Пошли, — согласился я. — Только дайте сперва тут осмотрюсь.

Всё было в порядке —

— Как лёд пойдёт, будем следить за установкой, — сказал Илья, заметив мой взгляд. — Чтоб не порвало льдом.

— Правильно, — одобрил я. — И турбину проверьте, лопасти. Весной вода быстрая, напор сильный — может что-то оторвать.

— Проверим, Егор Андреевич.

Мы зашли внутрь кузницы. Жар ударил в лицо — горн пылал, раскаляя металл до красна. У наковальни стоял Прохор, методично бил молотом по заготовке. Искры летели во все стороны.

Петька гордо обвёл рукой:

— Вот, Егор Андреевич, наше хозяйство! Горн работает отлично, вентилятор воздух гонит — жар ровный, сильный. Инструменты все на месте. Работаем не переставая! Вот — Прохор учится работе с металлом.

Я осмотрелся. Действительно, кузница была оборудована отлично. На стенах висели клещи разных размеров, молоты — от маленьких до огромных кувалд, напильники, зубила. На верстаках лежали заготовки, готовые изделия. Всё было организовано, на своих местах.

— А что сейчас делаете? — спросил я.

— Скобы для досок, — ответил Петька. — Степан просил. Говорит, дома новые ставить будем по вашему поручению — крепёж нужен.

Я кивнул. Скобы — простое, но нужное изделие. Прав Степан, делайте.

— Кстати, Егор Андреевич, — Петька почесал нос, оставив на нём чёрную полосу от сажи, — хотел спросить. Вот мы тут подключили на прошлой неделе каретку с пилами к пневмодвигателю — вместо водяного колеса. Справляется отлично, пилит не хуже. Так вот, думаем — может, колесо вообще не ставить обратно? Раз пневматика работает?

Я задумался. Водяное колесо на лесопилке приводило в движение пильную раму. Но если пневмодвигатель справляется с этой задачей, то колесо действительно становится избыточным.

— А мощности точно хватает? — уточнил я. — Пила не застревает, не тормозит?

— Не-а, — уверенно ответил Петька. — Режет как по маслу. Даже вроде быстрее стало, чем от колеса.

— Ну тогда не обязательно колесо ставить, — решил я. — Раз пневматика справляется. Тем более, колесо у нас было только под пилораму да вентилятор. Но пусть наготове будет — мало ли — установить его за полдня можно.

— Так и сделаем, — обрадовался Петька.

Я уже собирался уходить, но тут вспомнил. Давно хотел сделать одну вещь, а всё руки не доходили. Вернее, время. А сейчас время было.

— Петька, Илья, — окликнул я их. — Подождите. Есть ещё одно дело.

Они остановились, с интересом посмотрели на меня. Я взял кусок холста — того самого, на котором рисовал ампулы — и развернул на верстаке. Снова взял уголёк.

— Смотрите сюда, — начал я рисовать.

Под их любопытными взглядами я набросал конструкцию коляски. Каркас из медной проволоки в палец толщиной — лёгкий, но прочный. Стенки из кожи, натянутой на каркас. Четыре колеса — небольшие, аккуратные.

— Зачем это? — не выдержал Петька.

— Коляска, — коротко ответил я, продолжая рисовать. — Для ребёнка.

— Какая коляска? — не понял он.

Я выпрямился, посмотрел на него:

— Чтобы мы с Машкой могли гулять, а в ней будет наш ребёнок. Понимаешь? Вместо того, чтобы постоянно носить младенца на руках, его можно положить в коляску и катить. Удобно.

Петька и Илья переглянулись. Видимо, такой идеи они раньше не слышали. Что неудивительно — детские коляски в том виде, в каком мы их знаем в XXI веке, появились позже.

— А… а как это работает? — осторожно спросил Илья.

Я вернулся к чертежу, начал детально объяснять:

— Смотрите. Вот каркас — из медной толстой проволоки. Медь лёгкая, гнётся хорошо, не ржавеет. Делаем прямоугольную раму вот такую, — я рисовал, — потом вертикальные стойки по углам. Сверху ещё одна рама. Получается коробка. Только углы сделать закругленные, не как ящик, а слегка овальные.

Они кивали, следя за моим углём.

— Теперь стенки, — продолжил я. — Берём толстую кожу, выкраиваем по размеру, натягиваем на каркас, крепим. Получается корзинка такая. Внутрь кладём мягкую подушку, одеяло — чтобы ребёнку удобно было.

— Понял, — медленно сказал Петька. — А колёса?

— Колёса вот так, — я нарисовал. — Четыре штуки, по углам снизу. Небольшие, но прочные. Ось из железа, на ней колесо крепится. Вот тут важный момент, — я ткнул углём в рисунок, — колёса нужно обшить толстым войлоком, а сверху плотной кожей перемотать.

— Зачем? — не понял Илья.

— Чтобы ход мягче был, — объяснил я. — Если колёса деревянные или железные, они будут стучать по камням, трясти. А если обшить войлоком — он амортизирует, удары смягчает. Ребёнку внутри спокойнее будет.

— А-а, — протянул Петька. — Умно!

Я продолжал рисовать, добавляя детали:

— Теперь самое интересное — амортизирующий механизм. Видите, вот здесь, где корзинка крепится к раме с колёсами? Мы не крепим её намертво. Мы делаем вот так.

Я нарисовал систему кожаных ремней, которые подвешивали корзинку к раме. По типу люльки.

— Смотрите, — объяснял я, показывая на чертеже, — корзинка висит на ремнях. Когда колесо наезжает на кочку, рама дёргается вверх. Но корзинка, благодаря ремням, качается плавно, как люлька. Понимаете? Ребёнок почти не чувствует толчков.

Петька и Илья наклонились над чертежом, изучая. Я видел, как в их глазах загорается понимание.

— Егор Андреевич, — сказал Илья, — это… это гениально! Как люлька, только на колёсах!

— Именно, — улыбнулся я.

Петька уже начал прикидывать детали:

— Медь у нас есть. Кожу тоже найдем. Войлок — не проблема. Колёса… — он задумался, — колёса нужно точить. Небольшие, аккуратные. Митяй справится, на токарном станке сделает.

— А ремни для подвески? — спросил Илья.

— Из толстой кожи, — ответил я. — Прочной. Чтобы вес ребёнка выдерживали. И крепления надёжные — медные заклёпки, а лучше пряжки.

Я дорисовал ещё несколько деталей — ручку для толкания коляски, тент от солнца, который можно поднимать и опускать.

— Вот, — наконец закончил я. — Примерно так должно получиться.

Петька и Илья переглянулись. На их лицах читался азарт мастеров, получивших интересную задачу.

— Егор Андреевич, — сказал Петька, — это сложно, но интересно. Мы попробуем. Правда, Илья?

— Конечно попробуем! — подтвердил тот. — Такую штуку никто никогда не видел! Будет диво дивное!

Я посмотрел на них

— Только одно условие — качество. Это для моего ребёнка. Всё должно быть прочно, надёжно, безопасно. Понимаете?

— Понимаем, Егор Андреевич, — торжественно кивнул Петька. — Сделаем на совесть. Как для себя.

— Сколько времени понадобится? — спросил я.

Они посовещались между собой. Петька почесал затылок:

— Если за пару дней управимся, заберёте с собой в Тулу. А не успеем — сразу после распутицы с Фомой передадим.

— Успеем, — уверенно сказал Илья. — Дня два-три, не больше. Работы не так много, если без отвлечений.

— Хорошо, — согласился я. — Тогда начинайте. А я пока тут ещё побуду, по деревне пройдусь, людей проведаю.

Петька и Илья сразу же взялись за дело. Петька побежал к складу за медью, Илья начал делать замеры, прикидывать размеры. Я наблюдал за ними несколько минут, потом вышел из кузницы.

Степан ждал меня снаружи:

— Егор Андреевич, может, по деревне пройдёмся? Люди хотят вас видеть, поговорить.

— Пошли, — согласился я.

Мы прошлись по Уваровке. Деревня встречала меня приветливо — из каждого дома выбегали люди, здоровались, кланялись.

К обеду мы вернулись к моему дому. Анфиса уже накрыла стол — горячие щи, каша, пироги с капустой.

— Егор Андреевич, садитесь, ешьте! — засуетилась она. — С утра небось ничего не ели, только по делам бегали!

Я сел за стол и пригласил Степана разделить обед.

— Ну что, Егор Андреевич, — спросил он между ложками щей, — довольны, как дела в деревне идут?

— Доволен, Степан, — искренне ответил я. — Очень доволен. Вы все молодцы. Работаете на совесть, деревня процветает.

Он довольно улыбнулся:

— Это всё благодаря вам, Егор Андреевич. Вы нам путь показали, технологии дали. Мы только стараемся не подвести.

— Не подводите, — заверил я. — Продолжайте в том же духе.

После обеда я вышел во двор, сел на крыльце. Солнце пригревало, было тепло и уютно. Я закрыл глаза, подставляя лицо солнцу.

В Туле я постоянно в движении — завод, клиника, какие-то решения. А здесь, в Уваровке, можно было просто сидеть, думать, планировать.

Я думал о будущем. О том, как клиника в Туле начнёт обучать врачей современным методам. Как завод освоит производство точных деталей, начнёт делать оружие нового поколения. Как школа мастеров выпустит первых учеников, и они разнесут знания по всей России.

Глава 3

Я проснулся на следующее утро с ощущением приятной усталости в теле. За окном солнце уже поднималось, обещая очередной тёплый весенний день. Анфиса, как всегда, оставила на столе завтрак — на этот раз горячую кашу с маслом и свежеиспечённый хлеб.

Пока я ел, в дверь постучали. На пороге появился Петька, весь в саже и масле, но с сияющими глазами.

— Егор Андреевич! — радостно поздоровался он. — Мы с Ильей всю ночь не спали, работали. Хотим показать, что получилось!

Я допил чай и последовал за ним. Любопытство разбирало — как же они справились с коляской? В кузнице меня ждал Илья, тоже измотанный, но довольный. А посреди помещения стояло… произведение искусства.

Коляска получилась именно такой, как я представлял, как сделал чертеж, но даже лучше. Каркас из медных прутов был аккуратно согнут, образуя плавные, красивые линии. Стенки из толстой кожи — тёмно-коричневой, натёртой воском до блеска — были натянуты идеально ровно, без единой складки. Четыре небольших колеса, обшитые войлоком и обмотанные кожаными ремнями, выглядели прочными и надёжными.

— Петька, Илья, — только и смог выдохнуть я, обходя коляску со всех сторон, — это потрясающе!

Петька покраснел от удовольствия:

— Мы старались, Егор Андреевич. Вот смотрите, — он взялся за ручку и слегка толкнул коляску.

Она покатилась плавно, почти бесшумно. Колёса крутились ровно, без скрипов и заеданий. А корзинка действительно слегка покачивалась на кожаных ремнях, амортизируя движение.

— Я положил внутрь мешок с песком, — объяснил Илья, — чтобы проверить, как выдержит вес. Покатали на улице — всё отлично работает. Ремни держат крепко, нигде не трёт, не скрипит.

Я наклонился, осмотрел крепления. Всё было сделано на совесть — медные заклёпки, толстые кожаные ремни с пряжками для регулировки натяжения. Даже тент над корзинкой — из той же кожи, на медных дугах — можно было поднимать и опускать.

— Внутри мы положили овчину, — добавил Петька, показывая. — Мягкая, тёплая. Ребёнку будет удобно.

Я провёл рукой по мягкому меху. Действительно, всё было продумано до мелочей.

— Мужики, — торжественно сказал я, — вы просто молодцы! Это не просто коляска — это шедевр!

Оба мастера расплылись в довольных улыбках. Я протянул им по очереди руку, пожимая:

— Спасибо вам. Машка будет в восторге.

— А когда в Тулу обратно поедете? — спросил Илья.

— Завтра утром, — ответил я. — Пока дорога ещё проходима. С каждым днём грязи всё больше.

— Мы коляску сделали чтоб на две части разбиралась, — сказал Петька. — Верхнюю корзинку можно снять с рамы. Легче везти будет. А в Туле соберёте обратно за пять минут.

— Умно, — одобрил я.

Остаток дня я провёл, наблюдая за работой в деревне и давая последние указания. К вечеру зашёл к Степану.

— Степан, слушай, — начал я, когда мы сели за его столом с кружками кваса. — Скоро снег совсем сойдёт, ночи станут тёплыми. Помнишь, как я в прошлом году делал тепличку?

— Помню, Егор Андреевич, — кивнул он. — Редис у вас быстро вырос.

— Вот именно, — подтвердил я. — Так вот, когда земля оттает, а ночи уже не будут морозными, сделайте несколько таких же. Длинные гряды, над ними дуги из ивовых прутьев, сверху — промасленный холст или кожу натяните. Получится как маленький домик для растений. Внутри теплее, чем снаружи, растения быстрее растут.

Степан задумчиво кивал:

— Дельная мысль. Огурцы посадим, редиску. К лету уже будет свежая зелень.

— Именно, — согласился я. — После зимы людям витамины нужны. Да и продать можно — ранние овощи всегда дорого стоят.

— Так и сделаем, Егор Андреевич, — пообещал он.

Мы ещё немного поговорили о хозяйственных делах, потом я вернулся

Утро выдалось ясным, но прохладным. Я проснулся с рассветом, быстро собрался. Захар уже седлал лошадей, а Петька с Ильей осторожно привязывали разобранную коляску к заводной лошади. Раму с колёсами закрепили с одной стороны, корзинку — с другой, тщательно обмотав холстом, чтобы не поцарапать.

Фома прибежал, когда мы уже были готовы к выезду:

— Егор Андреевич, может, я с вами? Дела в Туле есть, с Игорем Савельевичем переговорить надо…

Я покачал головой:

— Фома, посмотри на дорогу. Видишь, какая грязь? Верхом ещё можно проехать, а на возу уже нет. Подожди, пока всё высохнет. Тогда и поедешь с первой партией товара.

Он расстроенно вздохнул, но кивнул:

— Понял, Егор Андреевич.

— За это время, — продолжил я, — мужики уже пилораму запустят — проследи, чтобы ангар был полон досок. Как дорога наладится — Игорь Савельевич обязательно приедет за материалом, что было все готово. Пусть мужики ещё одну избу начинают ставить — народу прибавилось, тесновато стало. И старые дома подправьте, где надо.

— Будет сделано, — пообещал Фома.

Я повернулся к Степану:

— Ну, поехал я. Следи тут за всем. Любые проблемы — шли гонца в Тулу.

— Езжайте с Богом, Егор Андреевич, — он крепко пожал мне руку.

Мы с Захаром сели на лошадей и тронулись в путь. Заводная лошадь с коляской послушно шла следом.

Дорога действительно была непростой. Местами грязь доходила до копыт, лошади шли медленно, осторожно. Но мы не торопились, берегли животных. Кроме коляски, мы везли ещё и ампулы — три десятка штук, которые Митяй успел сделать за два дня. Каждую он аккуратно завернул в холстину, переложил соломой и уложил в деревянный ящик. Я лично проверил упаковку перед отъездом — всё было надёжно закреплено.

Захар ехал молча, лишь изредка поглядывая по сторонам — привычка военного, всегда быть начеку. Я же погрузился в свои мысли. Столько всего нужно было сделать в Туле — проверить, как идут дела на заводе, навестить Ричарда в клинике, посмотреть на прогресс мастеров в школе.

Мы остановились в полдень у знакомого ручья. Напоили лошадей, сами перекусили сухарями и вяленым мясом. Захар проверил упряжь, подтянул ремни.

— Дорога всё хуже, Егор Андреевич, — заметил он, садясь обратно. — Хорошо, что успели. Ещё пару дней, и совсем непроходимо будет.

— Я знаю, — кивнул я. — Поэтому и торопились.

Мы продолжили путь. Солнце клонилось к закату, когда впереди показались окраины Тулы. Ещё час, и мы будем дома.

Но судьба распорядилась иначе.

Мы подъезжали к небольшому мосту через речку — обычный деревянный настил на сваях, какие встречались на всех дорогах. Река была неширокой, но быстрой — весенний паводок разогнал воду по заберегам, она неслась, бурля и пенясь.

Я ехал первым. Конь уверенно ступил на мост, доски заскрипели под копытами. Я уже расслабился, думая, что всё позади, когда вдруг конь резко заржал и встал на дыбы.

Это было так неожиданно, что я не успел среагировать. Руки соскользнули с поводьев, тело потеряло равновесие. Я почувствовал, как лечу назад, как исчезает под ногами седло…

Удар. Холодная вода. Тьма.

Ледяная река подхватила меня, потащила под мост. Я на мгновение растерялся — что произошло? Почему я в воде?

Потом до меня дошло. Я провалился под лёд.

Паника. Холод обжигал, сковывал мышцы. Быстрое течение несло меня, крутило, било о подводные камни. И это все подо льдом!

Не паниковать. Не паниковать!

Я заставил себя сосредоточиться. Тулуп промокал, становился невыносимо тяжёлым, тянул вниз. Еще немного и холод реки доберется до тела. Сапоги набирались водой. Я лихорадочно пытался рассмотреть хоть что-то в мутной воде.

Там! Впереди — просвет. Светлое пятно над головой. Промоина во льду!

Я изо всех сил заработал руками и ногами, стараясь выгрести к этому спасительному просвету. Течение мешало, крутило, но я упорно греб, греб, греб…

Ноги коснулись дна. Твёрдый песок! Я оттолкнулся изо всех сил, вынырнул, плечом пробив тонкий лёд на краю промоины.

Воздух! Я жадно хватал ртом воздух, кашлял, выплёвывал воду. Руки нащупали край льда, попытались ухватиться, но лёд ломался под пальцами, крошился. Я никак не мог выбраться — каждый раз, когда пытался подтянуться, лёд проваливался, и я снова уходил под воду.

Холод сковывал тело. Пальцы почти не слушались. Ещё немного, и я просто не смогу держаться…

И тут я услышал выстрел.

Громкий, резкий хлопок эхом прокатился над рекой. Потом еще один.

— Егор Андреевич! — крик Захара. — Держитесь! Сейчас!

Я повернул голову. Захар стоял на берегу, в десятке метров от меня. В руках у него была верёвка. Он быстро привязал к ней что-то тяжёлое — камень? — и размахнулся.

Верёвка со свистом пролетела над моей головой, упала в воду в паре метров от меня. Я судорожно схватился за верёвку, обмотал её вокруг руки.

— Держитесь крепко! — крикнул Захар и начал тянуть.

Он тащил меня к берегу, к краю промоины. Я помогал, как мог, работая свободной рукой и ногами. Край льда всё ломался и ломался, но я упорно полз вперёд.

Наконец твёрдая земля под коленями. Я выполз на берег и рухнул на спину, тяжело дыша. Всё тело тряслось от холода.

— Егор Андреевич! — Захар склонился надо мной. — Вы живы? Ранены?

— Ж-живой, — выдавил я сквозь стучащие зубы. — Н-не ранен…

— Нужно срочно в тепло! — Захар уже стаскивал с меня промокший тулуп. — Сейчас, сейчас…

Он сбегал к лошадям, вернулся с сухим одеялом, которое было в наших припасах. Закутал меня, начал энергично растирать.

— Зачем стрелял? — спросил я, когда немного отдышался.

— Волки выскочили, — Захар начал отвечать, но я его остановил.

— Понятно, потом расскажешь. Костер не разводи — долго это. Давай быстрее собираться и в путь. До Тулы час езды, не больше.

Он посмотрел на меня, оценивающе, потом кивнул и полез в сумку, привязанную к его седлу. Достал свёрток с одеждой:

— Вот, Егор Андреевич, не

Я с благодарностью принял одежду. Руки тряслись от холода, пальцы почти не слушались, но я кое-как стянул с себя мокрые штаны и рубаху. Захар тем временем принялся энергично меня растирать тем самым одеялом, которым меня укутывал. Дальше я натянул сухие вещи Захара. Действительно, великоваты — Захар был крупнее меня в плечах — но какая разница. Главное, сухие.

Захар протянул мне флягу:

— Хлебное вино. Для согрева.

Я не стал отказываться. Сделал большой глоток — жидкость обожгла горло, но внутри разлилось приятное тепло. Ещё глоток. Захар протянул кусок вяленого мяса:

— Ешьте. Силы нужны.

Я послушно начал жевать. Мясо было жёстким, солёным, но я жевал упорно, заставляя себя глотать. Нужно было восстановить силы.

— Костёр, — сказал я между кусками мяса, — это час-полтора греться будем. А до Тулы всего час езды. Одно и то же по времени получится. Так что давай по-быстрому собираемся да поедем.

Захар кивнул, не споря.

— Так что там с волками? — спросил я, когда немного согрелся.

— Да с двух пистолей стрельнул, — ответил он, проверяя подпруги на лошадях. — Они и разбежались. Стая небольшая была — штук пять-шесть.

— Чего так близко к Туле подошли? — удивился я. — Тут же деревня на деревне.

— Непонятно, — пожал плечами Захар. — Может, зима голодная была, вот и осмелели. Или больные какие.

Я глотнул из фляги ещё раз, почувствовал, как тепло растекается по телу. Дрожь стала меньше. Встал на ноги — ноги держали, хоть и не очень уверенно.

— Ладно, поехали, — сказал я. — Пока совсем не стемнело.

Мы сели на лошадей. Заводная с коляской послушно пошла следом. Я старался держаться в седле ровно, но тело предательски покачивалось. Холод проникал глубже, несмотря на сухую одежду и водку. Зубы выбивали дробь, руки дрожали на поводьях.

Захар ехал рядом, не спуская с меня глаз. Я видел беспокойство на его лице, но молчал. Нужно было доехать. Просто доехать до дома.

Дорога казалась бесконечной. Каждый шаг лошади отдавался в костях. Перед глазами начало плыть — то ли от усталости, то ли от переохлаждения. Я сжимал зубы, заставляя себя не падать из седла.

Наконец впереди показались огни Тулы. Ворота, улицы, знакомый поворот к нашему дому. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Мы въехали во двор. На крыльце уже стояли люди — силуэты в свете факелов. Отец. Мать. Бабушка. Машка.

Я попытался спешиться, но ноги подкосились. Захар успел подхватить меня под руку, не дав упасть.

— Егор! — крик Машки. Она бросилась ко мне, но отец остановил её:

— Стой! Не мешай!

Отец быстро оценил ситуацию. Я видел, как его взгляд скользнул по моей одежде — не моей, а Захара. Моя же мокрая, грязная — привязана к седлу заводной. По моему лицу — наверное, бледному как полотно.

— Баня топлена, — коротко сказал он. — Веди его, Захар.

Я хотел что-то сказать, но язык не слушался. Только кивнул. Захар повёл меня к бане, поддерживая под руку.

Машка шла следом, вцепившись в мою свободную руку:

— Егорушка, что случилось? Что с тобой?

— Потом, — выдавил я. — Всё… нормально…

В предбаннике было тепло. Жаркий воздух ударил в лицо, и я с облегчением опустился на лавку. Захар начал стаскивать с меня одежду.

— Что случилось? — спросил отец, заходя следом.

— Под лёд провалился, — коротко ответил Захар, помогая мне снять рубаху. — В реке. Волки лошадь испугали, он с моста упал.

— Господи, — прошептала мать, крестясь.

Машка побледнела ещё больше меня:

— Под лёд⁈ Егорушка!

— Всё… хорошо, — я попытался улыбнуться, но получилось кривовато. — Вылез же… Ричарда позовите, — сказал я. — А то причитаете тут!

Матрёна уже побежала. Захар и отец принесли горячий чай — я жадно пил, обжигая губы, но не обращая внимания. Тепло. Нужно больше тепла.

— В парную иди, — велел отец. — Прогреешься.

Я кивнул и, пошатываясь, пошёл в парилку. Жар накрыл меня волной. Я опустился на полок, закрыл глаза. Тело постепенно оттаивало, холод отступал.

— Егор Андреевич! — голос Ричарда через дверь. — Что случилось?

Я слышал, как Захар рассказывал ему всю историю — про волков, про падение в реку, про то, как долго я был в ледяной воде.

Ричард куда-то убежал. Минут через пятнадцать, когда я уже выходил из парной, чувствуя себя немного лучше, он вернулся с кружкой.

— Вот, — протянул он мне. — Пейте.

Я принюхался — ивовый отвар. Горький, но полезный. Помогает от жара и воспалений.

— Пейте всё до дна, — настаивал Ричард, внимательно глядя на меня. — И ещё одну кружку потом. Вы очень сильно переохладились. Нужно предотвратить воспаление лёгких.

Я послушно выпил. Отвар был действительно горьким, но я заставил себя допить до конца.

— Теперь вам нужно лечь, — распорядился Ричард. — В постель, под тёплые одеяла. Я приготовлю ещё снадобье — с мёдом и травами. Будете пить каждые два часа.

— Я в порядке, — попытался возразить я, но голос вышел слабым.

— Нет, не в порядке, — жёстко сказал Ричард. — У вас уже начинается лихорадка. Температура поднимается. Если не принять меры сейчас, завтра будет хуже.

Отец и Захар помогли мне дойти до дома. Ноги подкашивались, в голове кружилось. Меня довели до постели, уложили, укрыли одеялами.

Машка сидела рядом, держа меня за руку. Её лицо было бледным, глаза красными.

Ричард вернулся с новым снадобьем — горячим, пахнущим мёдом и какими-то травами. Заставил меня выпить, несмотря на протесты.

— Спите, — сказал он. — Организму нужен отдых. Я буду проверять вас каждые два часа.

Я закрыл глаза. Сквозь дрёму слышал голоса — отец что-то говорил Захару, мать причитала, бабушка молилась. Машка не отпускала мою руку.

Ночь была тяжёлой. Меня мучил жар, сменявшийся ознобом. Снились какие-то странные сны — волки, ледяная вода, тьма. Я просыпался в холодном поту, не понимая, где я.

Ричард приходил несколько раз, проверял пульс, слушал дыхание, поил новыми отварами. Машка не

К утру стало легче. Жар спал, тело перестало ломить. Я открыл глаза — за окном светало. Машка спала рядом, положив голову мне на грудь. Я осторожно погладил её по волосам.

— Проснулись? — тихо спросил Ричард из кресла у окна. Видимо, уснул прямо тут под утро.

— Да, — прохрипел я. — Горло болит.

— Это нормально, — успокоил он. — От холодной воды. Пройдёт. Главное, что температура спала. Кризис миновал.

Он подошёл, проверил пульс, заглянул в глаза, послушал лёгкие:

— Хорошо. Воспаления нет. Вам повезло, Егор Андреевич. Очень повезло.

— Знаю, — кивнул я.

Машка проснулась от наших голосов. Увидев, что я в сознании, с нормальными глазами, разрыдалась:

— Егорушка! Я так боялась! Так боялась!

Я обнял её:

— Всё хорошо, солнышко. Всё позади.

Бабушка принесла горячий бульон. Ричард заставил меня съесть всю тарелку, несмотря на то, что есть совсем не хотелось.

— Организму нужны силы на восстановление, — объяснил он. — Ешьте.

Я послушно ел. После бульона почувствовал себя намного лучше. Силы возвращались.

Хотел было встать, но Ричард посмотрев на меня, сказал:

— Егор Андреевич, только до уборной. А так — попрошу вас лежать. Вы и сами знаете, что так надо, не хуже меня.

— Ну и сколько вы мне этот арест устроите? — спросил я у Ричарда.

— Минимум пару дней, — твёрдо ответил он. — Полный покой. Никаких выездов, никаких дел. Только отдых, питьё и еда.

— Но дел на самом деле много…

— Подождут, — отрезал Ричард. — Ваше здоровье важнее. Если сейчас не долечитесь, получите осложнения. А это может быть очень серьёзно.

Отец зашёл в комнату:

— Слушай врача, сын. Дела никуда не денутся. А ты нам нужен живой и здоровый.

Я вздохнул, но кивнул. Спорить с Ричардом, когда он был в таком настроении, было бесполезно. Да и сил на споры не было.

— Хорошо, — сдался я. — Надо, так надо.

— Чудесно, — довольно сказал Ричард. — Сейчас я приготовлю ещё один отвар. Будете пить три раза в день. И никаких возражений.

Дни постельного режима тянулись мучительно долго. Я лежал, глядя в потолок, слушал звуки дома. Машка читала мне вслух — какую-то книгу, которую привезла мать. Бабушка приносила еду, заставляла есть. Ричард приходил трижды в день, проверял состояние, поил отварами.

На второй день я уже чувствовал себя практически здоровым. Горло перестало болеть, силы вернулись. Но Ричард был непреклонен:

— Ещё день. Полный.

На третий день утром он наконец разрешил мне встать:

— Но никаких нагрузок. Только лёгкая прогулка по дому. И если почувствуете слабость — сразу обратно в постель.

Я с радостью встал, оделся. Спустился вниз, где семья уже завтракала.

— А вот и наш утопленник, — усмехнулся отец, но в его глазах читалось облегчение.

Мать тут же засуетилась, накладывая мне полную тарелку каши:

— Ешь, ешь, сынок! Тебе нужно силы набираться!

Я сел за стол, с аппетитом принялся за еду. Действительно, два дня на бульонах и отварах — хотелось нормальной пищи.

— Кстати, — сказал отец, — пока ты болел, приезжал Иван Дмитриевич. Интересовался твоим здоровьем. Я сказал, что ты поправишься, но нужно время.

— Что он хотел? — спросил я.

— Говорил про какие-то дела на заводе. Сказал, что зайдёт, когда ты выздоровеешь.

Я кивнул. Значит, что-то срочное. Иван Дмитриевич просто так не приезжает.

— Ещё Григорий приходил, — добавила мать. — Из школы мастеров. Передал, что ученики спрашивают, когда ты придёшь.

— Скоро, — пообещал я. — Как только Ричард разрешит.

После завтрака я вышел во двор. Солнце светило ярко, снег почти весь сошёл, обнажив тёмную землю. Весна вступала в свои права.

Захар возился с лошадьми. Увидев меня, подошёл:

— Егор Андреевич, рад видеть вас на ногах. Как здоровье?

— Спасибо тебе, Захар, — я протянул ему руку. — Если бы не ты, я бы не выбрался.

Он крепко пожал мою руку:

— Я ваш телохранитель, Егор Андреевич. Моя работа — вас защищать.

— Ты отлично справляешься, — искренне сказал я.

Мы постояли молча, наслаждаясь солнцем и теплом. Потом Захар кивнул куда-то в угол двора:

— Кстати, коляску вашу разгрузили. Стоит в сарае, целая, невредимая. Петька с Ильей отличную работу сделали.

Я пошёл посмотреть. Коляска действительно стояла в сарае, аккуратно разобранная на две части — раму с колёсами и корзинку. Ни царапины, ни повреждения.

— Соберём? — предложил Захар.

— Давай, — согласился я.

Мы вдвоём за пару минут собрали коляску обратно. Захар покатил её по двору — плавно, бесшумно, колёса крутились ровно.

— Чудо техники, — восхищённо сказал он. — Никогда такого не видел.

Машка вышла на крыльцо, увидела коляску и ахнула:

— Егорушка! Это… это что⁈

— Коляска, — гордо ответил я. — Для нашего малыша. В Уваровке вот сделал.

Она подошла ближе, осторожно дотронулась до мягкой овчины внутри:

— Какая красивая… И такая удобная!

— Можно будет гулять с ребёнком, — объяснил я. — Не на руках носить, а катить в коляске. Спина не будет болеть.

Машка обняла меня и мы стояли обнявшись, глядя на коляску.

Глава 4

За спиной раздался знакомый голос с лёгким английским акцентом:

— Егор Андреевич, это правильно, что вышли. — Свежий воздух — он полезен.

Я обернулся. К нам, улыбаясь, шёл Ричард. Видимо, возвращался из клиники.

— Да какой он тут свежий, Ричард, — усмехнулся я. — Вот дома, в Уваровке — там да, там воздух, хоть ложкой ешь. А здесь, что ни говори — не деревенский.

— Всё лучше, чем в четырёх стенах лежать, — резонно заметил он, подходя ближе. Его взгляд упал на коляску. — Ого! А это что за диковинка?

— Подарок для будущего наследника, — с гордостью пояснила Машка, проводя рукой по кожаному тенту.

Ричард обошёл коляску, с интересом врача оценивая конструкцию. Потрогал

— Поразительно, — вынес он вердикт. — Будет плавный ход, не будет тряски… Вы даже это продумали! Восхитительно, Егор Андреевич!

И тут я вспомнил. Со всей этой болезнью и суетой из головы совершенно вылетело то, ради чего, в том числе, я так спешил вернуться до распутицы.

— Ричард, постой! — воскликнул я. — Я же для тебя кое-что привёз!

Я подозвал Захара, который всё это время тактично держался в стороне, наблюдая за лошадьми.

— Захар, принеси-ка те два ящика, что мы с Уваровки привезли. Только осторожно с ними!

Захар кивнул и направился к сараю, где оставили поклажу с заводной лошади. Ричард удивлённо поднял бровь.

— Для меня?

— Для нашей клиники, — поправил я его. — Увидишь сейчас.

Через пару минут Захар вернулся, неся в руках два продолговатых деревянных ящика, тщательно уложенных соломой. Я поставил один на землю, аккуратно поддел крышку. Внутри, в гнёздах из той же соломы и холстины, лежали они — сверкающие стеклом, сложные и прекрасные в своей функциональности дистилляторы.

— Вот, смотри! — я извлёк один аппарат и продемонстрировал его Ричарду.

Тот ахнул. Он осторожно взял дистиллятор, разглядывая его на свет. Прозрачная колба, длинный змеевик, приёмная ёмкость — всё было выполнено Митяем с поразительной точностью.

— Двенадцать штук! — воскликнул Ричард, заглядывая в ящик. — Егор Андреевич, да с таким количеством мы можем наладить производство эфира в промышленных масштабах! И спирт очищать для настоек, и дистиллированную воду для растворов делать! Это… невероятно!

Его глаза горели неподдельным восторгом учёного, получившего в руки новый, совершенный инструмент.

— Это ещё не всё, — загадочно улыбнулся я и, уложив дистиллятор обратно, открыл второй ящик.

Там, в таких же аккуратных гнёздах, лежали маленькие стеклянные пробирки с узкими, вытянутыми горлышками. Ампулы.

Ричард с недоумением посмотрел на них.

— А это зачем? Пробирки?

— Не совсем, — я взял одну ампулу, повертел в пальцах. — Понимаешь, Ричард, у эфира есть большой недостаток. Он очень летуч и нестоек. В открытой или даже просто закупоренной склянке он хранится не больше восьми, ну, десяти дней. Потом теряет свои свойства.

— Да, я заметил, — кивнул он. — Это создаёт большие проблемы. Приходится готовить свежий эфир практически перед каждой операцией.

— Вот! А теперь представь, — я поднял ампулу, чтобы она сверкнула в лучах солнца, — что мы разливаем свежеприготовленный эфир вот в такие сосуды. А потом, очень осторожно — он ведь ещё и взрывоопасен — запаиваем вот эти тонкие кончики.

Я показал, как кончик ампулы можно оплавить, создав герметичную запайку.

— Получится полностью герметичная ёмкость, — продолжал я. — Эфир не сможет испариться. Воздух не попадёт внутрь и не окислит его. И в таком виде, Ричард, срок его хранения увеличится до нескольких месяцев. Может, даже до полугода!

До Ричарда дошёл весь масштаб идеи. Он молча взял у меня из рук ампулу, посмотрел на неё, потом на меня. В его глазах было изумление, смешанное с восхищением.

— Хранить эфир месяцами… — прошептал он. — Это же меняет всё! Мы можем создавать запасы! Снабжать армию в походах! Любой полковой лекарь сможет иметь при себе десяток таких ампул и проводить операции с наркозом прямо на поле боя! Егор Андреевич… это просто замечательное, гениальное решение!

Он так разволновался, что даже перешёл на английский, произнеся несколько фраз настолько бегло, что я не понял, но по интонации было ясно — он в абсолютном восторге.

Не успели мы обсудить детали, как во двор буквально влетел Григорий.

— Егор Андреевич! Слава Богу, на ногах уже! — выпалил он, с ходу пожимая мне руку. — А мы уж волновались! Как здоровье?

— Спасибо, Григорий, всё в порядке, — улыбнулся я. — Как дела на заводе?

— Кипят дела! — с гордостью доложил он. — Пневмосистема работает как часы! Станки подключаем один за другим, производительность растёт! А ученики-то, ученики! Сначала нос воротили, мол, мы и так всё умеем. А как вы им показали, что такое стандарт и взаимозаменяемость, как поняли, что можно брак снизить в разы — так теперь от станков не оттащишь! Просят ещё и ещё знаний! Опытом обмениваемся, спорим до хрипоты, но дело движется!

Его рассказ прервало появление ещё одного гостя. Со стороны ворот к нам неспешно шёл Савелий Кузьмич.

— Здоровья тебе, Егор Андреевич, — басовито прогудел он, подходя. — Слыхал я, искупался ты в речке не вовремя. Хорошо, что кости целы.

— И тебе не хворать, Кузьмич. Спасибо, обошлось. Как у тебя дела в кузне?

— Делаем помаленьку, — он погладил бороду. — Паровые машины твои строим. Григорий вот помогает. Чертежи твои новые — с конденсатором этим и трубками — голова сломается, но интересно!

Тут в разговор снова вмешался Ричард, который, очевидно, только что вспомнил о чём-то важном.

— Савелий Кузьмич, а иглы-то как? Готовы?

— А как же! — хмыкнул кузнец. — Ювелир свою работу сделал, я — свою. Всё как ты просил, Ричард.

— Важный момент, — я поднял палец, привлекая его внимание. — Обязательно следи за остротой. После нескольких применений они могут тупиться. И самое главное, — я посмотрел ему прямо в глаза, — перед каждым использованием, для каждого нового пациента — обязательно кипятить! Минут десять в кипящей воде. Кипячение убивает всю заразу, всю ту невидимую глазу мелочь, что может остаться на игле от предыдущего больного или просто из воздуха. Если этого не делать, можно занести в кровь человеку горячку или что похуже. Понимаешь? Никакого заражения.

Ричард слушал очень внимательно. Он достал из кармана свой блокнот и огрызок карандаша и начал быстро что-то конспектировать, бормоча себе под нос: «Кипятить… десять минут… перед каждым… использованием…»

Во дворе стало шумно, стоял гул, как в улье в разгар медосбора.

— Тихо, тихо, мужики! — хлопнул я в ладоши, привлекая всеобщее внимание. — Так мы до вечера проговорим. Давайте по порядку.

Все разом замолчали, с ожиданием глядя на меня.

— Ричард, — начал я, повернувшись к врачу. — У тебя теперь есть всё для начала. Дистилляторы, ампулы. Нужно организовать производство.

— Я вот об этом и думаю, Егор Андреевич, — тут же откликнулся он. — В клинике есть отдельный флигель с хорошей

— Правильно мыслишь, — одобрил я. — Лаборатория должна быть отделена. Никакого открытого огня рядом. Для запайки ампул нужна будет специальная горелка, с узким пламенем. Поручи это Семёну Кравцову, он парень с головой, сообразит, как сделать. И начинайте производить. Нужно создать запас. Как Фома приедет — привезет ампул еще, я сказал Митяю, чтоб тот делал.

Ричард кивнул, уже делая пометки в своем вездесущем блокноте.

— Григорий, Савелий Кузьмич, — я повернулся к мастерам. — Паровая машина. Каков срок?

Савелий Кузьмич поскрёб бороду.

— Ежели без проволочек с медью для трубок, думаю, недели за две управимся. Работа мудрёная, спешки не любит.

— Хорошо, — согласился я. — Нам нужна не скорость, а качество и полная взаимозаменяемость деталей. Генерал Давыдов ждёт эту машину как манны небесной. Григорий, твоя задача — проследить, чтобы каждый узел, каждая деталь соответствовала чертежу. Никаких «на глазок». Только штангенциркуль, только калибры.

— Будет сделано, Егор Андреевич, — твёрдо ответил Григорий. — Мастера из школы тоже рвутся в бой. Просятся на практику, посмотреть на сборку паровой машины.

— Вот и отлично. Привлекай их. Пусть смотрят, учатся. Теория без практики мертва. Но сначала — пусть освоят азы.

— Они уже поняли, что это не пустые слова, — усмехнулся Григорий. — После того, как я заставил их собрать и разобрать замок от ружья, а потом поменять детали местами, и он не сработал — то, о чем вы говорили стало для них золотой истиной. Теперь к стандартизации относятся с уважением.

Не успел я ответить, как скрипнула калитка, и во двор вошел Иван Дмитриевич.

— А вот и начальство пожаловало, — тихо пробормотал Савелий Кузьмич, снимая шапку. Остальные последовали его примеру.

— Доброго здоровья, Егор Андреевич, — Иван Дмитриевич подошёл, цепким взглядом окинув нашу компанию и остановившись на коляске. — Вижу, вы не только государственными делами заняты. Похвально. Андрей Петрович, — он кивнул моему отцу, который тоже вышел на крыльцо, — вот, полюбуйтесь, ваш сын и о преемственности рода не забывает.

Отец подошёл к коляске, с интересом осмотрел её. Я видел, как в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с одобрением.

— Хитро придумано, — заключил он. — В моё время младенцев нянькам на руки отдавали.

— Времена меняются, батюшка, — улыбнулся я и посмотрел на Ивана Дмитриевича.

— Как здоровье, Егор Андреевич? — Иван Дмитриевич окинул меня оценивающим взглядом. — А то Ричард говорил, что искупаться вы решили в водице студёной, да сил не рассчитали.

Мы все дружно засмеялись. Савелий Кузьмич даже прыснул, прикрыв рот ладонью. Григорий ухмыльнулся, глядя в землю.

— Да уж, решил, — усмехнулся я. — Вы уж лучше сами говорите, с чем пожаловали. Вижу же, что не здоровьем моим справиться.

— А вот это вы зря, Егор Андреевич, — Иван Дмитриевич покачал головой. — Здоровье ваше для государства не безразлично. Но вы правы — дело есть.

Он помолчал, будто подбирая слова.

— Пришёл я после разговора с Давыдовым. Только что один станок заклинило. И никто не может понять почему. Остальные работают хорошо. А этот перестал — что-то там поломалось. Боится он, чтобы с остальными ничего не случилось.

Григорий и Савелий Кузьмич разом уставились на меня. Я развёл руками:

— А я-то что? Откуда знаю⁈ Поехали, смотреть будем.

Я направился в дом, чтобы переодеться — быстро натянул простую рубаху, старые штаны и сапоги. Когда спускался вниз, Матрёна буквально набросилась на меня с куском пирога, завёрнутым в холстину:

— Хоть по дороге перекусите, Егор Андреевич, а то знаю я — до вечера будете на заводе работать!

— Да ладно, Матрёна, — попытался отмахнуться я.

— Ничего не ладно! — она всунула свёрток мне в руки. — Вы только выздоровели, а уже голодом себя морите!

Бабушка появилась из гостиной, сложив руки на груди:

— Егорушка, возьми пирог. Не спорь со старшими.

Я со вздохом взял свёрток. Спорить с двумя женщинами одновременно было себе дороже.

Во дворе уже ждали лошади. Иван Дмитриевич сидел в седле, Григорий и Савелий Кузьмич тоже приготовились к выезду. Захар подвёл мне гнедого.

— Поехали, — сказал я, вскакивая в седло.

Дорога до завода заняла минут двадцать. Мы ехали быстро, почти галопом. Весеннее солнце припекало, снег окончательно сошёл, оставив после себя грязь и лужи.

У ворот завода нас встретил генерал Давыдов собственной персоной. Лицо у него было озабоченное.

— Егор Андреевич! Как здоровье? — первым делом спросил он, помогая мне спешиться.

— Всё в порядке, Пётр Семёнович, — заверил я. — Что там у вас случилось?

— Пойдёмте, покажу, — он повёл нас через двор к токарному цеху.

Внутри стоял привычный шум работающих станков. Пневматические двигатели тихо шипели, приводя в движение валы. Стружка летела, мастера склонялись над заготовками. Но один станок, в дальнем углу, стоял молча. Рядом с ним собралась группа мастеров, озадаченно чесавших затылки.

— Вот этот, — показал генерал. — Утром работал исправно. После обеда попробовали запустить — клинит. Разобрали двигатель, проверили поршень, цилиндр — всё в порядке. Собрали обратно, запустили — опять на пол-оборота и встал.

Я подошёл ближе, присел на корточки рядом с пневмодвигателем. Осмотрел его внимательно. Действительно, внешне всё выглядело исправно. Соединения герметичны, поршень ходит свободно, клапаны открываются и закрываются как положено.

— Запускали его отдельно, без нагрузки? — спросил я.

— Запускали, — кивнул один из мастеров, невысокий крепкий мужик с седой бородой. — Работает без проблем. Но как только станок подключаем — клинит.

Я встал, отряхнул колени. Что-то здесь не так. Двигатель исправен, станок тоже. Но вместе не работают.

— А когда именно начались проблемы? — спросил я. — Сразу после обеда?

— Да, — подтвердил генерал. — До обеда всё было нормально.

— И что изменилось после обеда? Что-то подключали? Отключали?

Мастера переглянулись. Генерал нахмурился, вспоминая.

— Вроде ничего, — неуверенно сказал он. — Работали как обычно.

Я обошёл цех, глядя на работающие станки. Их было… сколько? Я начал считать. Раз, два, три… Тринадцать. Тринадцать работающих станков. А этот, четырнадцатый, стоит.

— Гриша, — окликнул я Григория, который стоял рядом. — Сколько сейчас работает станков?

— Четырнадцать, — не задумываясь ответил он, потом осёкся. — То есть… тринадцать работают, а этот не запускается.

— А этот? — я кивнул на проблемный станок. — Он и есть четырнадцатый?

— Да, — подтвердил Григорий. — Его последним подключали, недели две назад.

— А сейчас все тринадцать работают? — уточнил я.

Григорий пробежался взглядом по цеху, потом сбегал в соседний, где тоже стояли станки. Вернулся, кивая:

— Да, все тринадцать. И ещё четыре вентилятора у горнов в кузнице.

— А когда этот, четырнадцатый, подключаете — он клинит? — я уже начинал понимать, в чём дело.

— Получается так, — согласился Григорий.

Я оглянулся на генерала Давыдова:

— Пётр Семёнович, попросите остановить соседний станок.

Он удивлённо поднял бровь, но кивнул. Григорий подошёл к мастеру за соседним станком, что-то тому сказал. Тот остановил работу, отключив подачу воздуха. Станок замер.

— Теперь запускайте этот, — велел я, показывая на проблемный.

Мастер с седой бородой открыл клапан. Пневмодвигатель ожил, поршень пошёл ровно, без заминок. Станок начал работать. Вал крутился плавно, без рывков и остановок.

Генерал Давыдов и Иван Дмитриевич переглянулись. Мастера загудели, обсуждая происходящее.

— Понял, в чём проблема? — спросил я Григория.

Он нахмурился, глядя то на работающий станок, то на остановленный соседний:

— Нет… То есть… Когда тот остановили, этот заработал. Но почему?

— Проблема в том, — объяснил я, повышая голос, чтобы все слышали, — что запас воздуха, создаваемый мехами на реке, недостаточный для работы такого количества станков. Тринадцать станков плюс четыре вентилятора — это предел. Четырнадцатый просто не получает достаточного давления.

Наступила тишина. Все переваривали информацию.

— То есть, — медленно проговорил генерал Давыдов, — система работает на пределе мощности?

— Именно, — кивнул я. — До обеда станков работало меньше, верно? Кто-то был на перерыве, кто-то заготовки менял. А после обеда все вышли, все станки включили одновременно — и давления не хватило.

Григорий хлопнул себя по лбу:

— Чёрт! Как я сразу не догадался!

Савелий Кузьмич задумчиво погладил бороду:

— Значит, мехов не хватает. Нужно добавлять.

— Да, — согласился я. — Либо ставить дополнительные меха на реке, либо…

Я замолчал, обдумывая варианты. Дополнительные меха — это хорошо, но требует времени на изготовление и установку.

— Либо? — подтолкнул меня Иван Дмитриевич.

Глава 5

— Либо ставить паровую машину, — закончил я. — Она может работать когда нужно, независимо от реки, её можно отключать когда энергия не нужна. И мощности у неё больше. Тут нужно решить как её использовать. Можно поставить одну такую машину и подключить к ней, допустим, несколько станков. А можно пойти по уже налаженной схеме — один паровой двигатель сможет приводить в действие компрессор, который будет нагнетать воздух в уже существующую общую систему. И тогда давления хватит на все станки и ещё останется запас.

Давыдов и мастера внимательно меня слушали. Григорий утвердительно кивнул, словно подтверждая какие-то свои собственные мысли.

— Егор Андреевич, — сказал он, — получается, запустить паровые двигатели можно в разных вариациях? Первое — напрямую подключать к станкам, и второе — сделать то же самое, что вы сделали на реке, и подавать воздух в существующую систему? Всё правильно?

— Да, верно, — ответил я. — Я думаю, что именно в нашем случае лучше второй вариант. Сейчас к каждому станку подключён свой пневмодвигатель. Если просто усилить давление воздуха, чтобы хватало на увеличение количества станков, то всё остальное переделывать не нужно будет.

Давыдов сразу же оживился:

— А сколько времени потребуется на изготовление такой паровой машины? У нас ведь станки каждый день используются! И если будут простаивать — это убытки!

— Савелий Кузьмич уже делает такую, — кивнул я в сторону кузнеца. — Правда, Савелий?

— Так точно, — басовито подтвердил тот. — Работа идёт. Котёл почти готов, трубки для нагрева тоже. Конденсатор делаем по новым чертежам. Если без помех, недели через две управимся.

Давыдов нахмурился:

— Две недели… Долго. Очень долго.

Он походил туда-сюда, явно что-то прикидывая в уме, потом остановился и посмотрел на Савелия Кузьмича:

— Слушай, Савелий, а что если мы перенесём всю работу сюда, на завод? Тут больше возможностей, чем у тебя в кузнице. Людей выделю, материалы — всё, что нужно. Может, тогда быстрее пойдёт?

Савелий Кузьмич задумчиво потёр бороду, потом пожал плечами:

— Надо так надо. Мне без разницы, где работать — лишь бы дело спорилось. Только вот мне помощники нужны те, кто голову имеет. Не абы кто.

— Григорий тебя устроит? — спросил Давыдов. — Он у нас теперь по технической части главный после Егора Андреевича.

— Григорий — он мужик толковый, — улыбнулся Савелий. — С ним работать можно. Ещё бы парочку таких.

— Возьми братьев Волковых, — предложил я. — Антона и Ивана. Они быстро схватывают, руки золотые. И Семёна Кравцова — тот вообще экспериментатор от Бога, всё ему интересно.

Григорий одобрительно кивнул:

— Хорошие ребята. С ними справимся.

Давыдов хлопнул в ладоши:

— Вот и отлично! А еще мастеров со школы пусть Григорий берет — и им практика будет заодно. Так что, Савелий Кузьмич, сегодня же переезжай со всем своим хозяйством сюда. Выделю тебе отдельное помещение в механическом корпусе. Там просторно, светло, печь есть. Григорий, ты с ним. Берите кого нужно из мастеров и приступайте. Мне паровая машина нужна не через две недели, а через одну! Сможете?

Савелий и Григорий переглянулись. Григорий первым кивнул:

— Сможем, Пётр Семёнович. Если люди будут и если материалы не задержат, то точно сможем.

— Материалы будут, — твёрдо пообещал генерал. — Что надо — говорите, всё достану.

Я откашлялся, привлекая внимание:

— Пётр Семёнович, подводя итог: пока будет изготавливаться машина, нужно подготовить компрессионную камеру с мехами где-то здесь, в цехах, чтобы можно было потом подключиться к существующей системе. Иначе паровую машину некуда будет ставить.

Давыдов кивнул и обернулся к мастерам:

— Кто из вас возьмётся? Нужно помещение

Из толпы вышел тот самый невысокий мастер с седой бородой — тот, что пытался запустить проблемный станок:

— Я возьмусь, Пётр Семёнович. Фёдор Лукич меня зовут. Помещение подберём, камеру сделаем, как положено. Только чертежи дайте, чтоб знать, каких размеров и как делать.

Я достал из кармана огрызок карандаша и листок бумаги. Прямо здесь, прислонившись к станку, набросал простую схему.

— Вот смотри, Фёдор Лукич, — показал я ему. — Камера должна быть герметичной. Размер примерно вот такой, — я указал размеры. — Посмотри на реке что как организовано и сделай все то же самое, только вал будет идти не от турбины с речки, а от паровой машины. Установи меха, подведи их к камере. Ну а потом присоединим к общей подаче воздуха.

Фёдор Лукич внимательно изучал чертёж, кивая:

— Понял. Сделаем. Дня за три управлюсь, если помощники будут.

— Бери сколько нужно, — разрешил Давыдов. — Только быстро. Но не тяп-ляп, чтоб!

Иван Дмитриевич, который всё это время молча наблюдал, наконец подал голос:

— Егор Андреевич, а вы будете курировать этот процесс? Или можно обойтись силами Григория и Савелия Кузьмича?

Я задумался. С одной стороны, мне хотелось участвовать — это же моё детище, по сути. С другой — у меня и без того дел по горло.

— Григорий справится, — решил я. — Он теперь всё знает не хуже меня. Но я буду заезжать, проверять, как идут дела. Если что-то пойдёт не так — сразу сообщайте.

Григорий выпрямился, явно гордясь доверием:

— Не подведу, Егор Андреевич.

— Вот и славно, — Давыдов потер руки. — Тогда, господа, за работу! Время — деньги!

Мастера разошлись, каждый к своему делу. Фёдор Лукич сразу же начал отбирать помощников, показывая им куда-то в сторону дальнего корпуса — видимо, там он планировал строить компрессионную камеру и там же чтоб мастера установили в дальнейшем паровой двигатель. Савелий Кузьмич и Григорий пошли осматривать помещение, которое Давыдов выделил под мастерскую.

Я остался с генералом и Иваном Дмитриевичем.

— Егор Андреевич, — Давыдов протянул мне руку, — вы настоящий спаситель. Без вас мы бы ещё неделю голову ломали, что с этим станком делать.

— Да ладно, Пётр Семёнович, — отмахнулся я. — Это даже не поломка. Так, производственная издержка. Просто нужно было подумать.

— Вот именно — подумать, — вмешался Иван Дмитриевич. — А многие ли у нас умеют думать, а? Большинство привыкли работать по старинке, как деды-прадеды. А вы приходите и всё меняете.

Я пожал плечами. Спорить с ним не хотелось. Да и правда, в каком-то смысле он был прав. Инерция мышления — страшная вещь.

— Кстати, Егор Андреевич, — Давыдов понизил голос, — у меня к вам ещё один вопрос. Вот вы говорили про ружья, про новые стволы. Когда мы начнём их делать массово?

— Как только паровая машина заработает и система стабилизируется, — ответил я. — Сначала нужно наладить производство точных деталей. Стволы — это только начало. Дальше будем делать замки, спусковые механизмы, приклады. Всё должно быть стандартизировано, взаимозаменяемо.

Давыдов кивнул:

— Понял. Только вот, знаете… Время не ждёт. Война с Францией может вспыхнуть в любой момент. Нам нужно оружие. Много оружия. И хорошего.

Я понимал его озабоченность. Наполеон уже рвался к власти в Европе, и рано или поздно Россия столкнётся с ним лицом к лицу. В моей истории война была в 1812 году. Как пойдет тут — не известно, но не думаю, что сильно будет разнится.

— Пётр Семёнович, — серьёзно сказал я, — я делаю всё, что могу. Но чудес не бывает. Нельзя за неделю перестроить производство, которое веками работало по одной схеме. Нужно время. Обучение людей, внедрение технологий, проверка качества. Если мы начнём гнать брак ради скорости — толку не будет никакого.

Он вздохнул:

— Вы правы. Просто… нервы, понимаете? Наверху давят, требуют результатов.

— Результаты будут, — заверил я. — Ещё месяц-два, и вы увидите. Производительность вырастет в разы. А качество — ещё больше. Кое-что уже сейчас видно и все об этом знают.

Иван Дмитриевич одобрительно кивнул:

— Вот и хорошо. Давыдов, не торопите человека. Пусть работает спокойно. А мы наверху объясним, что спешка тут неуместна.

Следующая неделя пролетела как один день. Я каждое утро приезжал на завод, проверял, как идут дела. Фёдор Лукич со своей бригадой работал не покладая рук. Компрессионная камера росла буквально на глазах — мастер взял старые чертежи у Григория, когда тот делал камеру на реке, и делал точно такую же.

— Фёдор Лукич, молодец, — похвалил я его на пятый день, осматривая работу. — Чисто, аккуратно, швы ровные. Держать будет.

Он утёр пот со лба, оставив на щеке грязный след:

— Стараемся, Егор Андреевич. Только вот меха ещё не готовы. Савелий Кузьмич обещал через два дня привезти.

— Ничего, успеем, — успокоил я. — Главное, чтобы камера была готова. Остальное — дело техники.

В мастерской, которую выделили для Савелия Кузьмича, кипела не менее напряжённая работа. Огромный котёл паровой машины, который перевезли с кузнецы Савелия Кузьмича, уже стоял на постаменте, сверкая медными трубками. Григорий с братьями Волковыми собирали конденсатор — сложную систему из змеевиков и ёмкостей. Семён Кравцов колдовал над клапанами, добиваясь идеальной герметичности.

— Ну как? — спросил я, заходя в мастерскую на шестой день.

Григорий поднял голову, вытирая руки о фартук:

— Почти готово, Егор Андреевич. Котёл испытали вчера — держит давление отлично, нигде не течёт. Конденсатор тоже работает как надо. Осталось собрать привод для мехов и всё соединить.

— А меха?

— Меха Савелий Кузьмич уже сделал, — ответил за него Антон Волков, старший из братьев. — Четыре штуки, большие, из толстой кожи. Проверили — воздух гонят знатно!

Я подошёл к мехам, осмотрел их. Действительно, работа была выполнена на совесть. Кожа толстая, прошитая двойным швом, клапаны из бронзы, подвижные части смазаны салом.

— Хорошо, — одобрил я. — Когда планируете запуск?

Григорий и Савелий переглянулись.

— Дня через два, — ответил Савелий. — Может, через три. Нужно всё аккуратно собрать, проверить каждое соединение. Спешка тут

— Правильно, — согласился я. — Лучше потратить лишний день на проверку, чем потом разбирать всё из-за какой-нибудь мелочи.

Семён Кравцов, который до этого молча работал, вдруг обернулся:

— Егор Андреевич, а можно вопрос?

— Конечно, Семён. Спрашивай.

— Вот вы говорили, что паровая машина может работать круглосуточно. А сколько угля или дров она жрёт? Не получится ли так, что экономия на одном выльется в убытки на другом?

Я улыбнулся. Толковый вопрос. Семён действительно думал на перспективу.

— Семён, хороший вопрос, — похвалил я. — Да, паровая машина потребляет топливо. Но давай посчитаем. Сколько стоит один день простоя станка?

Григорий почесал затылок:

— Ну… если считать, что один мастер за день делает, скажем, десять деталей, и каждая деталь стоит рубль… То десять рублей в день один станок приносит. Если станков тринадцать, значит, сто тридцать рублей в день.

— Вот именно, — кивнул я. — А сколько стоит воз дров?

— Ну, за рубль можно купить, — ответил Антон.

— И на сколько его хватит для паровой машины?

Савелий Кузьмич задумался:

— Если экономно топить… И с учетом того, что вода будет нагреваться в нашем котле по хитрому — в этих трубках… На три-четыре дня точно хватит. Если не больше.

— То есть, — я начал считать вслух, — за три дня мы потратим один рубль на дрова, а завод заработает триста девяносто рублей на работе станков. Видишь разницу?

Семён присвистнул:

— Ничего себе! Получается, машина себя окупает многократно!

— Вот именно, — подтвердил я. — Поэтому не нужно бояться затрат на топливо. Они ничтожны по сравнению с выгодой.

Братья Волковы переглянулись, явно впечатлённые. Григорий кивнул, записывая что-то в свой блокнот.

— Егор Андреевич, — сказал он, — а можно я этот расчёт ученикам покажу? А то они тоже спрашивали, не слишком ли дорого обойдётся такая система.

— Конечно, покажи, — разрешил я. — Пусть учатся считать не только детали, но и деньги. Это тоже важная наука.

На десятый день с момента нашего разговора в цехе всё было готово. Компрессионная камера Фёдора Лукича стояла, соединённая трубами с общей пневматической системой. Паровая машина Савелия Кузьмича и Григория красовалась рядом, блестя начищенной медью. Меха были установлены и подключены через кривошип к приводу от паровой машины.

Давыдов собрал всех мастеров завода на первый запуск. Народу набралось человек сорок, не меньше. Все столпились вокруг, с любопытством рассматривая диковинную конструкцию.

Иван Дмитриевич тоже приехал, привезя с собой ещё двух чиновников — видимо, из тайной канцелярии. Они стояли чуть в стороне, наблюдая.

— Ну что, господа, — Давыдов потёр руки, — начинаем?

Савелий Кузьмич кивнул:

— Начинаем. Григорий, топку разжигай.

Григорий открыл дверцу топки, где уже лежала заготовленная охапка щепок и поджёг. Огонь весело затрещал, языки пламени облизывали медные трубки котла.

— Теперь ждём, — объявил Савелий. — Минут двадцать, пока вода закипит.

Мастера переминались с ноги на ногу, переговариваясь между собой. Кто-то делал ставки, заработает ли машина с первого раза. Кто-то скептически качал головой, мол, небось опять что-нибудь сломается.

Я стоял рядом с Григорием, наблюдая за котлом. Вода медленно нагревалась и пар начал собираться в верхней части.

— Пора? — спросил Семён Кравцов.

— Ещё рано, — ответил Савелий.

Прошло ещё десять минут.

— Готово! — объявил Семён.

Я торжественно взялся за рычаг главного клапана, вспоминая фразу Гагарина, сказал:

— Поехали!

Я потянул рычаг. Клапан открылся с шипением. Пар ринулся в цилиндр. Поршень дёрнулся, потом пошёл плавно, размеренно. Вал начал вращаться, приводя в движение кривошип, который передавал движение на привод мехов.

Меха ожили. Они начали ритмично раздуваться и сдуваться, нагнетая воздух в компрессионную камеру. Из камеры воздух по трубам устремился в общую систему завода.

Мастера ахнули. Кто-то зааплодировал. Давыдов расплылся в широченной улыбке:

— Работает! Она работает!

Григорий побежал к ближайшему станку, проверить давление. Вернулся, сияя:

— Давление выросло! Теперь хватит на все станки и ещё останется!

Фёдор Лукич подбежал к четырнадцатому станку — тому самому, проблемному. Открыл клапан подачи воздуха. Станок ожил, вал закрутился ровно и плавно, без заминок.

— Ура! — крикнул кто-то из мастеров.

Остальные подхватили. По цеху прокатилось дружное «Ура!»

Давыдов подошёл ко мне, крепко пожал руку:

— Егор Андреевич, вы гений! Просто гений!

Я смущённо улыбнулся:

— Да ладно, Пётр Семёнович. Это всего лишь техника.

— Всего лишь? — он расхохотался. — Вы только посмотрите на них!

Он указал на мастеров. Те уже запускали все станки подряд, проверяя, хватит ли давления. Один за другим станки оживали, валы крутились, стружка летела. Все четырнадцать работали одновременно, и давления хватало с избытком.

Иван Дмитриевич подошёл, кивнув с одобрением:

— Впечатляет. Очень впечатляет. Теперь можно увеличивать количество станков?

— Да, — подтвердил я. — Эта паровая машина в комплексе с компрессором даёт достаточно мощности. Ещё десяток станков можно поставить, как минимум. А если нужно будет больше — поставим вторую машину.

— Вторую? — переспросил Давыдов.

— Конечно, — кивнул я. — Чем хороша модульная система? Тем, что её легко масштабировать. Нужно больше мощности — добавляем ещё одну машину. Нужно резерв на случай поломки — делаем две машины и вторая будет всегда готова к запуску. Гибкость и надёжность.

— Делайте вторую, — не раздумывая, решил Давыдов. — Пусть будет в резерве.

Григорий и Савелий переглянулись, потом кивнули:

— Хорошо, Пётр Семёнович.

Я ещё раз обошёл работающую систему, проверяя все соединения, слушая звуки. Паровая машина работала ровно, без стуков и вибраций. Меха качали воздух ритмично. Станки крутились плавно. Всё было идеально.

— Егор Андреевич, — окликнул меня Фёдор Лукич, — а можно вопрос?

— Конечно, спрашивай.

— Вот вы говорили, что эту систему можно масштабировать. А насколько? Сколько станков она вообще может обслужить?

Я задумался, прикидывая в уме:

— Это зависит от мощности паровой машины и размера мехов. Вот эта, — я показал на работающую машину, — может

Фёдор присвистнул:

— Пятьдесят станков! Да это же… это ж целый завод!

— Вот именно, — улыбнулся я. — Будущее, Фёдор Лукич, за такими системами. Скоро на каждом заводе будут стоять паровые машины. Тем более там, где нет доступа к воде. Да и более современные это уже технологии, более надежные.

Он покачал головой, всё ещё не веря:

— Чудеса…

Давыдов подозвал меня:

— Егор Андреевич, пойдёмте в кабинет. Нужно обсудить планы на будущее.

Я кивнул и последовал за ним. Иван Дмитриевич пошёл следом.

В кабинете Давыдова мы уселись за массивный дубовый стол. Генерал достал графин с коньяком, разлил по рюмкам:

— За успех!

Мы чокнулись и выпили. Коньяк был хорошим, мягким, с лёгкой горчинкой.

Иван Дмитриевич посмотрел на меня:

— Егор Андреевич, а как насчёт других заводов? Можно ли эту систему внедрить, скажем, в Петербурге? Или в Москве?

Я кивнул:

— Конечно, можно. Более того — нужно. Чем больше заводов перейдут на паровые машины и стандартизацию, тем быстрее Россия догонит Европу в промышленности.

— Вот и я о том же, — согласился Иван Дмитриевич. — Мы уже начали переговоры с владельцами крупных мануфактур. Многие заинтересовались. Готовы платить за консультации, за обучение мастеров.

Глава 6

Паровая машина на заводе работала без сбоев уже третьи сутки, Григорий с мастерами приступили к сборке второй, резервной. Ричард прислал записку с восторженным отчётом о новой партии эфира в ампулах. Всё шло по плану.

Я вернулся домой уставший, но довольный — день выдался насыщенным. Захар принял у меня лошадь, и я направился к дому. Но едва ступил на крыльцо, как Матрёна выглянула из-за двери с каким-то странным выражением лица — смесь любопытства и лёгкой тревоги.

— Егор Андреевич, у вас гостья, — прошептала она заговорщицки. — В гостиной ждёт. Дама знатная, в мундире.

Я нахмурился. Дама в мундире? Неужели…

Я прошёл в прихожую, стянул сапоги, накинул домашний халат поверх рубахи и направился в гостиную. Открыл дверь — и действительно, у камина в кресле сидела Надежда Андреевна Дурова. В своём кавалерийском мундире, при сабле, со спокойным, но внимательным взглядом.

— Надежда Андреевна! — я вошёл, протягивая руку. — Какая неожиданность! Рад вас видеть.

Она поднялась, пожала мне руку крепко, по-мужски:

— Добрый вечер, Егор Андреевич. Простите за визит без предупреждения. Дело не терпит отлагательств.

— Всё в порядке? — насторожился я.

Я жестом пригласил её снова сесть, сам устроился в кресле напротив:

— Слушаю вас.

Матрёна принесла чай, поставила поднос на столик и тихонько вышла. Надежда Андреевна взяла чашку, отхлебнула, потом посмотрела на меня прямо:

— Егор Андреевич, вы в курсе, что ваши успехи на заводе уже не секрет для высшего военного командования?

Я медленно кивнул:

— Догадывался. Иван Дмитриевич упоминал, что наверху интересуются.

— Интересуются — мягко сказано, — усмехнулась она. — Генерал-фельдмаршал Кутузов лично запрашивал отчёт о новых ружьях. Военный министр тоже в курсе. Все понимают — война с Францией неизбежна. Вопрос только времени. Месяцы, может, год-два. И всем очевидно, что наше оружие уступает французскому.

Конечно, я знал об этом. Франция набирала силу, и столкновение было неизбежным.

— Понимаю, — сказал я. — И что от меня хотят?

Надежда Андреевна поставила чашку, сложила руки на коленях:

— Чтобы вы сосредоточились на оружии. Полностью. Это дело первостепенной государственной важности.

Я поднял бровь:

— То есть, бросить всё остальное? Клинику? Обучение мастеров?

— Именно, — твёрдо сказала она. — Оружие — приоритет. Всё остальное — второстепенно.

Я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Секунду помолчал, сдерживаясь, потом спокойно ответил:

— Надежда Андреевна, с уважением к вам и к высшему командованию, но это невозможно.

Она чуть прищурилась:

— Почему?

— Потому что клиника не менее важна для войны, чем оружие, — я наклонился вперёд, глядя ей в глаза. — Знаете, сколько солдат погибает не от вражеских пуль, а от ран, которые не смогли правильно залечить? От гангрены, от заражения крови, от болезней в лазаретах? Больше половины потерь — это не боевые потери, это потери от плохой медицины.

— Я в курсе, — кивнула она. — Сама видела, как люди умирают от пустяковых ран.

— Вот именно! — сказал я. — Клиника обучает врачей современным методам. Эфир позволяет делать операции, которые раньше были невозможны. Антисептика снижает смертность в разы. Если мы остановим это — мы потеряем тысячи солдат, которых могли бы спасти!

Надежда Андреевна молчала, обдумывая мои слова. Потом медленно кивнула:

— Вы правы. Но приказ есть приказ.

— Приказ? — переспросил я. — Официальный?

Она покачала головой:

— Нет, официального приказа нет. Это… пожелание. Настоятельная просьба сверху.

Я выдохнул:

— Надежда Андреевна, давайте начистоту. Это же не ваша инициатива?

Она усмехнулась:

— Прямолинейны, как всегда. Нет, не моя. Меня отправили передать вам это пожелание.

— И что вы сами думаете?

Она помолчала, потом ответила честно:

— Я разговаривала с Иваном Дмитриевичем. И с Давыдовым. Оба говорят одно и то же — вы и так делаете невозможное. Разрываетесь между десятком дел, и каждое ведёте на высшем уровне. Если заставить вас бросить всё ради одного проекта — мы потеряем остальные. А они не менее важны.

Я кивнул:

— Вот и я о том же. Военные видят только оружие. Но война — это не только стрельба. Это логистика, медицина, обучение людей, снабжение. Всё это нужно развивать параллельно.

— Я понимаю, — согласилась она. — Поэтому я вам и говорю — это не моя инициатива. Я должна была передать пожелание. Но как вы поступите — решайте сами.

Я посмотрел на неё

— Спасибо, Надежда Андреевна, — искренне сказал я. — Ценю вашу честность.

Она кивнула:

— Просто не останавливайтесь, Егор Андреевич. Делайте то, что считаете нужным. Я прикрою вас наверху, насколько смогу. Но результаты по оружию нужны. Чем быстрее, тем лучше.

— Результаты будут, — пообещал я. — Уже через месяц мы начнём испытания новых стволов. Если всё пойдёт хорошо — к лету запустим массовое производство.

— К лету? — она подняла бровь. — Это через четыре месяца.

— Да, — подтвердил я. — Нельзя быстрее. Нужно отладить технологию. Если мы начнём гнать брак ради скорости — толку не будет.

Надежда Андреевна вздохнула:

— Понимаю. Передам наверх. Посмотрим, как отреагируют.

Мы помолчали. Я налил себе ещё чаю, отхлебнул. Она тоже взяла свою чашку.

— Кстати, — сказала она вдруг, — слышала, вы коляску для ребёнка придумали. Хитрое устройство.

Я усмехнулся:

— Новости быстро разлетаются.

— Мне Иван Дмитриевич рассказал, — улыбнулась она. — Сказал, что вы даже в мелочах умудряетесь изобретать что-то новое.

— Это не мелочь, — возразил я. — Это для моего будущего ребёнка. Удобство, комфорт, безопасность.

— Согласна, — кивнула она. — Кстати, как Мария Фоминична? Беременность протекает хорошо?

— Пока да, — ответил я. — Пётр Иванович регулярно проверяет, говорит, что всё в норме.

— Дай Бог, чтобы всё прошло благополучно, — искренне сказала она.

Я кивнул:

— Спасибо.

Мы ещё немного поговорили о разном — о заводе, о клинике, о планах на будущее.

Наконец она поднялась:

— Ну что ж, Егор Андреевич, мне пора. Завтра утром выезжаю обратно в полк.

Я тоже встал, проводил её до двери:

— Спасибо, что предупредили. И спасибо за поддержку.

Она пожала мне руку:

— Делайте своё дело. Россия в вас нуждается.

Я проводил её до ворот, где уже ждал её конь. Она ловко вскочила в седло, кивнула мне и поскакала прочь.

Я вернулся в дом. За столом уже сидели Машка, отец, мать и бабушка. Няня Агафья суетилась, разливая щи по мискам.

— Ну что, сын, — спросил отец, — какие новости?

Я коротко пересказал разговор с Надеждой Андреевной, опустив некоторые детали. Отец слушал внимательно, хмурясь.

— Значит, наверху торопят, — резюмировал он. — Это понятно. Война на носу, всем нужно оружие. Но ты прав — нельзя всё бросать ради одного проекта.

— Вот и я так думаю, — согласился я.

Бабушка неожиданно вмешалась:

— Егорушка, а ты не думал взять себе помощников? Толковых людей, которым можно доверить часть дел?

Я задумался. Действительно, помощники мне нужны. Но кому можно доверить? Григорий — отличный мастер, но он и так загружен работой на заводе. Ричард — прекрасный врач, но он занят клиникой. Савелий Кузьмич — золотые руки, но он кузнец, а не управленец.

— Нужны люди с головой, — сказал отец. — Не просто исполнители, а те, кто может думать, принимать решения.

— Знаю, — кивнул я. — Только где таких взять?

— А Фома? — предложила мать. — Он же толковый, торговлей хорошо управляет.

— Фома занят торговлей, — возразил я. — Он и так незаменим. Если я заберу его на другие дела, торговля встанет.

Мы помолчали, размышляя. Потом бабушка сказала:

— А вот тот молодой учитель, как его… Николай?

— Николай Фёдоров, — вспомнил я. — Он ещё зимой ко мне обращался, просился в ученики.

— Вот-вот, — кивнула бабушка. — Говорили, что он толковый, образованный. Может, его привлечь?

Я задумался. Николай Фёдоров. Молодой учитель, лет двадцати пяти. Я его помнил — невысокий, худощавый, с умными глазами. Говорил грамотно, задавал толковые вопросы. Тогда я его отправил восвояси — времени не было разбираться. Но сейчас…

— Интересная мысль, — медленно сказал я. — Нужно с ним встретиться, поговорить. Посмотреть, на что он способен.

— Вот и правильно, — одобрила бабушка. — Одному не справиться. Нужна команда.

Утро следующего дня началось с обычной суеты. Машка проснулась рано и хлопотала на кухне вместе с Матрёной — видать соскучилась по готовке. Бабушка пила чай в гостиной, листая какую-то книгу. Отец уехал по своим делам ещё на рассвете.

Я сидел в кабинете, разбирая бумаги. Чертежи, расчёты, отчёты с завода. Голова шла кругом от количества дел, которые требовали моего внимания.

Разговор с бабушкой заставил задуматься о помощниках, кандидатура Николая Федорова показалась весьма подходящей.

Я позвал Захара:

— Захар, помнишь того молодого учителя? Николай Фёдоров.

— Помню, Егор Андреевич, — кивнул он. — Невысокий такой, худощавый.

— Вот именно. Найди его. Привези сюда. Нужно поговорить.

— Слушаюсь, — Захар козырнул и вышел.

Я вернулся к бумагам, но сосредоточиться не мог. Мысли крутились вокруг предстоящего разговора. Что я вообще предложу этому Николаю? Какую именно работу? Он учитель, а мне нужен… Кто? Помощник? Организатор? Методист?

Прошло около трёх часов, когда во дворе послышался топот копыт. Я выглянул в окно — Захар вернулся. Рядом с ним шёл молодой человек в простом, но опрятном сюртуке, с небольшим узелком за спиной.

Я вышел на крыльцо. Николай Фёдоров выглядел взволнованным, но держался с достоинством. Увидев меня, он снял шляпу и поклонился:

— Добрый день, Егор Андреевич. Захар сказал, что вы меня искали.

— Добрый день, Николай, — кивнул я. — Проходи в дом.

Мы прошли в кабинет. Я указал ему на кресло напротив своего стола:

— Садись. Чаю хочешь?

— Не откажусь, — признался он.

Я позвал Матрёну, она принесла чай с печеньем. Николай сидел прямо, сложив руки на коленях, явно нервничая.

— Расслабься, — улыбнулся я. — Я не кусаюсь. Как дела? Чем занимаешься сейчас?

Он отхлебнул чаю:

— Да вот… работы, которую хотел бы — не нашёл, Егор Андреевич. Частные уроки дают мало. Решил было в Москву податься. Договорился с купцами, что подвезут. Сегодня как раз собирался выезжать.

— Вот как, — задумчиво протянул я. — А почему ко мне не пришёл? Ведь знал, что я в Туле?

Николай смущённо опустил глаза:

— Да как-то… не решился, Егор Андреевич. Один раз уже подходил зимой, а вы, видать, забыли. Подумал, что не до меня вам.

Я почувствовал укол совести. Действительно, забыл о нём напрочь. Столько дел свалилось, что мелочи вылетали из головы.

— Есть такое, — признался я честно. — Забыл. Дел было невпроворот. Но сейчас вспомнил. И вовремя.

Он поднял на меня удивлённый взгляд:

— Вовремя?

— Да, — я сидел сцепив пальцы на животе. — У меня есть для тебя работа. Причём сразу два дела. И оба связаны с твоей профессией.

Николай весь подался вперёд, в его глазах вспыхнул интерес:

— Я слушаю, Егор Андреевич!

— На заводе идёт обучение мастеров, — начал я объяснять. — Григорий Сидоров, мой главный помощник там, обучает их новым технологиям. Стандартизация, взаимозаменяемость деталей, работа с точными инструментами. То же самое происходит в клинике — Ричард, главный врач, обучает лекарей современным методам лечения. Эфирный наркоз, антисептика, хирургия.

Николай кивал, слушая не отрываясь.

— Проблема в том, — продолжал я, — что и Григорий, и Ричард — отличные специалисты в своём деле. Но они не педагоги. Они знают, что делать, но не всегда умеют правильно это объяснить. Информацию подают хаотично, без системы. Ученики путаются, теряют нить.

— Понимаю, — медленно сказал Николай. — Это распространённая проблема. Мастер своего дела не всегда хороший учитель.

— Вот именно! — подтвердил я. — И тут нужен ты. Понимаю, что ты ни в медицине, ни в тонкой технике не силён. Но твоя задача — не стать мастером или врачом. Твоя задача — составить грамотный подход к преподаванию. Выстроить лекции так, чтобы слушатели были вовлечены, чтобы информация подавалась постепенно, логично, чтобы одно вытекало из другого.

Николай слушал, и я видел, как в его голове уже начинают крутиться шестерёнки. Он прикусил губу, задумавшись:

— То есть… моя роль — учитель, наставник? Тот, кто структурирует знания, которые дают специалисты?

— Совершенно верно, — обрадовался я его сообразительности. — Ты будешь работать с Григорием и Ричардом. Слушать, что они говорят, как они это говорят. А потом помогать им выстроить это в логичную, понятную систему. Может, даже конспекты составить, планы занятий.

— Это очень интересно, — Николай явно загорелся идеей. — Я никогда не занимался именно такой работой, но идея мне нравится. А сколько времени на это отводится?

— Думаю, на заводе тебе недели хватит, — прикинул я. — Может, чуть больше. Григорий проводит занятия регулярно, ты поприсутствуешь, поймёшь, в чём проблемы, поможешь их решить. То же самое с Ричардом в клинике. Можешь и совмещать — день на заводе, день в клинике. Разберёшься сам, как тебе удобнее.

— А оплата? — осторожно спросил он.

Я усмехнулся. Практичный парень.

— Будешь получать жалованье. Скажем… пятнадцать рублей в месяц.

Николай побледнел:

— Пятнадцать рублей⁈ Егор Андреевич, это очень щедро! Учителя получают меньше!

— Ты будешь делать важную работу, — сказал я твёрдо. — Работу, которая напрямую влияет на качество обучения мастеров и врачей. А от них зависят жизни людей, качество продукции, развитие промышленности. Так что ты стоишь этих денег.

Он молчал, переваривая информацию. Потом медленно кивнул:

— Я согласен, Егор Андреевич. Очень согласен. Спасибо за доверие. Это большая ответственность.

— Вот и отлично, — я хлопнул в ладоши. — Тогда вот что. Завтра утром пойдёшь на завод. Найдёшь там Григория Сидорова — высокий такой, лет сорока, с бородой. Скажешь, что ты от меня, что будешь помогать с правильным построением лекций. Сам тоже присутствуй на занятиях, слушай, вникай. Может, и втянешься в технику, как хотел — тогда вообще цены тебе не будет.

Николай быстро кивал, уже мысленно составляя план:

— Понял, Егор Андреевич. Григорий Сидоров, на заводе. От вас. Помощь в построении лекций.

— Потом то же самое сделаешь у Ричарда в клинике, — продолжил я. — Я с ним переговорю, предупрежу о тебе. Подойдёшь, представишься, скажешь, что от меня. Он человек открытый, будет рад помощи.

— А если у меня возникнут вопросы? — спросил Николай. — Или если я столкнусь с какими-то проблемами?

— Приходи сразу ко мне, — ответил я. — Или шли записку. Я проверю твою работу через неделю. Посмотрю, что получится, дам советы, если нужно.

Николай встал, вытянулся:

— Сделаю, Егор Андреевич. Спасибо за доверие. Слышал я и про завод, и про клинику. Это действительно очень ответственно. Ещё раз спасибо.

Я тоже поднялся, протянул ему руку:

— Иди работай, Николай. Покажи, на что способен.

Мы пожали друг другу руки. Николай взял свой узелок, и я проводил его до двери.

— Матрёна! — позвал я экономку. — Проводи Николая.

Я почувствовал удовлетворение. Первый шаг сделан. Помощник найден. Посмотрим, что из этого выйдет.

Вечером, за ужином, я рассказал семье о Николае. Машка отнеслась с интересом, бабушка кивала одобрительно. Отец был более скептичен:

— Присмотрись, что он из себя представляет. Говорить красиво многие умеют. А вот дело делать — не все.

— Проверим, — согласился я. — Неделя покажет.

На следующее утро я поехал в клинику — нужно было предупредить Ричарда о новом помощнике. Застал его в операционной, где он как раз объяснял двум молодым лекарям, как правильно накладывать швы.

— Ричард, — окликнул я его, когда он закончил демонстрацию. — Можно тебя на минутку?

— Конечно, Егор Андреевич, — он передал иглу одному из учеников. — Практикуйтесь, господа, как я показал.

Мы вышли в коридор. Я коротко рассказал ему про Николая Фёдорова.

— Учитель? — переспросил Ричард. — Наставник? Это… интересная идея. Признаюсь, я действительно иногда путаюсь в объяснениях. Столько всего нужно рассказать, что не знаешь, с чего начать.

— Вот именно, — кивнул я. — Николай поможет тебе структурировать знания. Выстроить программу обучения так, чтобы другие лекари не тонули в информации, а постепенно её усваивали.

— Когда он придёт? — спросил Ричард.

— Думаю, через пару дней, — прикинул я. — Сначала он на заводе поработает, разберётся, что к чему. Потом к тебе подойдёт.

— Хорошо, — согласился Ричард. — Буду ждать. Помощь не помешает.

Мы ещё немного поговорили о текущих делах клиники — Ричард отчитался о трёх успешных операциях за последнюю неделю,

Через пару дней, я отправился на завод — хотелось посмотреть, как Николай вписывается в коллектив.

Нашёл его в механическом корпусе, где Григорий как раз проводил занятие с группой мастеров. Николай сидел в сторонке, на деревянной скамье, и усердно что-то записывал в тетрадь. Иногда он поднимал голову, слушая Григория, потом снова склонялся над записями.

Григорий объяснял принцип работы штангенциркуля, показывая, как правильно измерять детали. Мастера слушали внимательно, но я видел, что некоторые путаются. Григорий повторял одно и то же по нескольку раз, но структуры в объяснении не было.

Николай это тоже заметил. Когда был перерыв, Николай обратился к Григорию:

— Простите, можно вас спросить?

Григорий обернулся:

— Конечно, Николай, говорите.

— А не лучше ли сначала объяснить общий принцип измерения, потом показать устройство штангенциркуля, а уж потом переходить к практике? — осторожно предложил Николай. — Мне кажется, мастера путаются, потому что вы сразу в детали углубляетесь, а общую картину не даёте.

Григорий задумался. Потом медленно кивнул:

— Пожалуй, вы правы. Я как-то не подумал об этом.

— Попробуйте немного по-другому, — предложил Николай, поднимаясь со скамьи. — Начните с того, зачем вообще нужны точные измерения. Потом объясните, какие бывают инструменты. Потом покажете, как устроен штангенциркуль. И только после этого переходите к практике.

Григорий согласно кивнул:

— Хорошо. Давайте попробуем.

Когда перерыв закончился, Григорий сказал, что сейчас в лекции мне поможет Николай.

Тот подошёл к мастерам, взял мел и начал рисовать на доске простую схему. Говорил он спокойно, понятно, постепенно выстраивая логическую цепочку. Мастера слушали, и я видел, как их лица проясняются — они начинают понимать.

Я усмехнулся про себя. Похоже, с Николаем я не прогадал. Парень действительно умеет учить.

Через неделю я снова встретился с ним, чтобы обсудить результаты. Он пришёл в мой кабинет с толстой тетрадью, исписанной мелким, аккуратным почерком.

— Ну что, как успехи? — спросил я, усаживая его в кресло.

Николай раскрыл тетрадь:

— Егор Андреевич, неделя была очень насыщенной. На заводе я составил план занятий на месяц вперёд. Разбил материал на блоки — сначала теория, потом практика. Григорий одобрил. Мастера тоже довольны — говорят, что стало понятнее.

— Отлично, — одобрил я. — А с Ричардом виделся?

— Да, был у него три раза, — кивнул Николай. — Там сложнее. Медицина — это не техника. Тут нельзя всё разложить по полочкам так просто. Но я попробовал выстроить программу обучения для лекарей. Разделил на модули — анатомия, хирургия, использование эфира, антисептика. Ричард сказал, что это хорошая идея.

Я листал его записи. Всё было грамотно расписано, с примерами и пояснениями.

— Николай, — сказал я искренне, — ты молодец. Именно такого результата я и ждал.

Он застенчиво улыбнулся:

— Спасибо, Егор Андреевич. Мне самому это очень интересно. Я втянулся, как вы и говорили. Даже начал разбираться в технике — Григорий разрешил мне попробовать поработать на токарном станке.

— Вот и прекрасно, — я захлопнул тетрадь, протягивая её обратно. — Продолжай в том же духе. Если будут вопросы или проблемы — сразу ко мне.

— Обязательно, — пообещал Николай.

Глава 7

Неделя пролетела в привычной круговерти дел. Я курсировал между заводом, клиникой и домом.

Вторая паровая машина была собрана и испытана — работала безукоризненно. Фёдор Лукич со своей бригадой начал подключать к системе новые станки. Производительность токарного цеха выросла почти вдвое. Давыдов сиял от счастья, показывая отчёты с цифрами.

Но сегодня я стоял в другом цехе — там, где мастера собирали ружья. Точнее, пытались собирать из новых, качественных стволов, которые мы начали производить путем сверления.

Григорий стоял рядом, держа в руках ствол — идеально ровный, с гладкими стенками одинаковой толщины. Фёдор Железнов, мастер-кузнец, только что закончил его обработку и теперь гордо демонстрировал результат.

— Вот, Егор Андреевич, — говорил Фёдор, поглаживая ствол как драгоценность. — Ровный, как струна. Толщина стенок одинаковая по всей длине. Проверяли калибром — отклонение не больше волоска.

Я взял ствол, осмотрел на свет. Действительно, работа была превосходной. Внутренняя поверхность блестела, отполированная до зеркального блеска. Никаких раковин, никаких неровностей.

— Отличная работа, Фёдор, — похвалил я. — Такие стволы будут служить годами.

Рядом стоял мастер-оружейник Василий Петрович, сухощавый мужчина лет пятидесяти. Он собирал замки для этих новых ружей. Сейчас держал в руках готовый замок — сложный механизм из десятков деталей: курок, огниво, кремень, пружины, винты.

Я взял у него замок, осмотрел. Всё было сделано аккуратно, каждая деталь подогнана. Но смотря на этот архаичный кремнёвый механизм, я чувствовал растущее раздражение.

Кремнёвый замок был ненадёжен по самой своей природе. Кремень изнашивался, огниво тупилось, искра не всегда появлялась с первого раза. В сырую погоду вообще не работало. Солдаты в бою зависели от капризов погоды и качества кремня — это же абсурд!

Я несколько раз взводил курок, отпускал. Щёлк, чирк — искра, но слабая. Ещё раз. Щёлк, чирк — искры нет вообще. Третий раз — искра есть, но куда она полетит, в какую сторону — непонятно.

— Василий Петрович, — спросил я, — как часто эти замки отказывают?

Он пожал плечами:

— Бывает по-разному. В хорошую погоду — из десяти выстрелов, может, один-два осечки. В сырую — каждый второй. Иногда и больше.

— То есть, солдат целится во врага, нажимает на спуск, а ружьё не стреляет?

— Ну да, — согласился он. — Приходится кремень менять или огниво подчищать.

Я посмотрел на замок в своих руках. В голове начала формироваться идея. Смутная поначалу, но с каждой секундой становящаяся всё яснее.

Кремень… Искра… Но ведь искру можно получить и по-другому!

Я вспомнил университетский курс физики. Пьезоэлектрический эффект. Некоторые кристаллы — например, кварц — при механическом сжатии создают электрический заряд. А электрический заряд может дать искру.

Кварц! У нас же есть кварц в Уваровке! Мы его используем для стекла, но можно использовать и для этого!

Идея захватила меня полностью. Я

— Григорий! Савелий Кузьмич! — позвал я.

Они подошли, глядя на меня с любопытством.

— Пошли, — сказал я коротко. — Нужно подумать.

Мы прошли в небольшую мастерскую рядом с токарным цехом — там стоял верстак, были инструменты, чертёжные принадлежности. Я закрыл за нами дверь, чтобы нас не отвлекали.

— Смотрите, — начал я, кладя кремнёвый замок на верстак. — Вот наша проблема. Кремень, огниво, искра. Всё это ненадёжно, капризно, зависит от погоды и износа деталей.

Григорий кивнул:

— Да, это правда. Мы и сами знаем. Но что делать? Все так делают, другого способа нет.

— Есть, — твёрдо сказал я. — Другой способ есть. И мы его сейчас придумаем.

Савелий Кузьмич скептически хмыкнул:

— Ну-ну, посмотрим.

Я взял лист бумаги, разложил на верстаке, достал кусочек угля. Начал рисовать.

— Представьте себе вот что, — говорил я, набрасывая схему. — Вместо всего этого сложного механизма с курком, кремнем и огнивом, мы сделаем совершенно новую систему.

Я нарисовал небольшой прямоугольник.

— Это будет кристалл кварца. Небольшой, размером с ноготь большого пальца. Его мы поместим в специальную камеру внутри замка.

— Кварц? — переспросил Григорий. — Самый обыкновенный кварц?

— Именно, — подтвердил я. — Но только не любой, а особый — прозрачный, без трещин. Такие кристаллы обладают удивительным свойством.

Я нарисовал рядом молоточек.

— Когда вы нажимаете на спусковой крючок, он приводит в действие вот этот маленький молоточек. Молоточек с силой ударяет по кристаллу кварца.

— И что? — не понял Савелий. — Кристалл разобьётся же.

— Нет, не разобьётся, если правильно всё устроить, — возразил я. — Кристалл сжимается от удара. И вот тут начинается самое интересное. Когда кварц сжимается, внутри него возникает… как бы это объяснить проще…

Я задумался, подбирая слова. Электричество они не знают. Нужно объяснить на понятном языке.

— В кристалле возникает особая сила, — продолжил я. — Её не видно, но она есть. Эта сила может создать искру. Яркую, мощную, надёжную.

Григорий и Савелий переглянулись. В их глазах читалось недоверие, смешанное с любопытством.

— Искра из кварца? — медленно проговорил Григорий. — Без кремня и огнива?

— Без кремня и огнива, — подтвердил я. — Чистая искра, которая возникает каждый раз, когда вы ударяете по кристаллу.

Я продолжил рисовать. Добавил тонкую линию от кристалла.

— Эта искра будет проскакивать по тонкому проводу, — объяснял я. — Провод мы сделаем из меди — она хорошо проводит эту силу. Провод пойдёт от кристалла прямо к пороху.

— К пороху? — насторожился Савелий. — А как порох хранить? Сыпучий же он, рассыпется.

— Не будет сыпучим, — возразил я. — Мы поместим небольшую порцию пороха в специальную капсулу. Вот так.

Я нарисовал маленький цилиндрик.

— Это будет металлический колпачок, — объяснял я, показывая на рисунке. — Внутри — щепотка пороха. Сверху — тонкая мембрана, которую прокалывает провод с искрой. Искра попадает на порох, порох вспыхивает, огонь через специальное отверстие идёт в ствол и поджигает основной заряд.

Я выпрямился, глядя на них.

— Понимаете? Никакого кремня, никакого огнива. Только механика и кварц. Система простая, надёжная и — самое главное — работает в любую погоду. Хоть в дождь, хоть в снег.

Григорий молчал, пытаясь переварить информацию. Савелий Кузьмич почесал бороду, хмурясь.

— Егор Андреевич, — наконец сказал Григорий, — а вы уверены, что это сработает? Что кварц даст искру?

— Абсолютно уверен, — твёрдо ответил я. — Это проверенный способ. Я сам видел, как это работает.

Это была полуправда. Я не видел именно пьезоэлемент в ружейном замке — в моё время такого не было, давно уже использовали капсюли с гремучей ртутью. Но я отлично знал физику, знал, что пьезоэффект работает. И знал, что можно создать простейший механизм на его основе.

— А где взять такой кварц? — спросил Савелий.

— В Уваровке, — ответил я. — У нас там месторождение песка кварцевого. И я видел небольшие кварцевые кристаллы. Просто цель не ставил их собирать. Нужно только отобрать правильные кристаллы — прозрачные, без трещин, одного размера. А сейчас, я думаю, можно у ювелиров взять или у купцов заказать.

— И как их обрабатывать? — продолжал допытываться Савелий.

— Шлифовать, — объяснил я. — Придать им правильную форму. Это ювелирная работа, но не сложная. Главное — точность.

Григорий наклонился над чертежом, изучая детали.

— А молоточек? Как он будет работать?

Я дорисовал механизм спуска.

— Вот смотри. Когда солдат нажимает на спусковой крючок, освобождается пружина. Пружина толкает молоточек, молоточек ударяет по кварцу с определённой силой. Не слишком слабо — иначе искры не будет. Но и не слишком сильно — чтобы кристалл не раскололся.

— А силу удара как рассчитать? — спросил Савелий.

— Опытным путём, — честно ответил я. — Сделаем несколько вариантов, испытаем. Найдём оптимальный.

Григорий задумчиво кивал:

— А провод этот медный… Он же должен быть очень тонким?

Я одобрительно посмотрел на него — соображает быстро.

— Да, тонким. Толщиной с волос, может, чуть толще. Изолировать его можно воском или смолой, чтобы искра шла туда, куда нужно, а не рассеивалась.

— А капсула с порохом? — подключился Савелий. — Как её делать?

Я нарисовал капсулу подробнее.

— Латунь или медь. Цилиндрическая форма, высотой примерно с половину мизинца. Внутри — щепотка пороха, очень мелкого помола. Сверху — тонкая мембрана из фольги или пергамента. Провод проходит через эту мембрану, конец провода касается пороха. Искра проскакивает, порох вспыхивает.

Савелий взял чертёж, поднёс ближе к свету, разглядывая.

— Хитро придумано, — пробормотал он. — Очень хитро. Только вот работать будет?

— Будет, — уверенно сказал я. — Гарантирую.

Григорий посмотрел на меня:

— А сколько времени займёт сделать первый образец?

Я прикинул в уме. Кварц можно спросить у ювелира, сказать ему как обработать. Механизм молоточка — несколько дней работы для хорошего мастера. Провод — можно вытянуть из меди. Капсула — простая штамповка.

— Неделя, — ответил я. — Максимум две, если не все материалы будут.

— А если сработает, — медленно сказал Григорий, — то это же переворот. Полный переворот в оружейном деле.

— Вот именно, — согласился я. — Наши ружья станут надёжнее французских. Быстрее в перезарядке. Не будут отказывать в плохую погоду.

Савелий Кузьмич наконец отложил чертёж, посмотрел на меня прямо:

— Егор Андреевич, вы понимаете, что если это действительно сработает, то каждая армия в Европе захочет такие ружья?

Я кивнул:

— Понимаю. Поэтому и нужно действовать быстро. Внедрить технологию, запустить массовое производство, пока конкуренты не догадались.

— И секрет держать, — добавил Григорий. — Чтобы никто не узнал, как это устроено.

— Именно, — подтвердил я. — Производство капсул и кристаллов — отдельно. Сборка замков — отдельно. Никто не должен видеть полную картину, кроме нас троих.

Мы помолчали. Савелий Кузьмич ходил взад-вперёд по мастерской, явно обдумывая всё услышанное. Григорий снова склонился над чертежом, изучая детали.

— Ладно, — наконец сказал Савелий. — Попробуем. Только давайте по порядку. Что нужно в первую очередь?

Я взял чистый лист, начал составлять список.

— Первое — кварц. Сегодня же зайду к ювелиру, который иголки мне делал.

— Второе? — подсказал Григорий.

— Второе — медная проволока. Очень тонкая. Савелий, ты сможешь её вытянуть?

Он кивнул:

— Смогу. У меня есть волочильная доска. Протяну через неё медь, получится тонко.

— Отлично. Третье — капсулы. Григорий, найди мастера, который сможет из стали сделать капсулу. Нужно сделать пробные образцы. Покажи ему чертёж, пусть попробует.

Григорий записывал в свой блокнот.

— Четвёртое — механизм молоточка, — продолжал я. — Его я сам спроектирую подробно. Потом отдам тебе на изготовление. Нужен кто-то с очень точными руками.

— Фёдор Железнов подойдёт, — предложил Григорий. — У него руки золотые, всё, что ни дай, сделает идеально.

— Согласен. Привлекай его. Только объясни, что работа секретная.

— Понял.

Я дописал последний пункт в списке.

— И пятое — испытательный стенд. Нужно место, где мы сможем безопасно проверять искру от кварца, работу капсул. Савелий, у тебя в мастерской можно организовать?

Он подумал:

— Можно. Выделю угол, поставлю защитный щит. Если что рванёт — не страшно.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо сказал я. — Тогда действуем. Григорий, ты координируешь всю работу. Следишь за сроками, за качеством. Савелий, ты делаешь проволоку и помогаешь с механической частью. Я проектирую детали и консультирую. Если кварц у ювелира будет — через неделю должен быть рабочий прототип.

Они переглянулись, потом кивнули.

— Сделаем, — твёрдо сказал Григорий.

— Попробуем, — добавил Савелий, но в его голосе уже слышалась уверенность.

Я свернул чертёж, спрятал в карман.

— Тогда по рукам. Начинаем работу. И помните — ни слова никому. Даже Давыдову пока не говорим. Сначала сделаем, испытаем, убедимся, что работает. А потом уже покажем.

Они согласно кивнули.

Мы вышли из мастерской. Григорий сразу направился к Фёдору Железнову — видимо, сразу хотел привлечь его к работе. Савелий Кузьмич пошёл к себе в кузню — готовить волочильную доску для вытягивания проволоки.

Я остался один, глядя на суету цеха. Мастера работали, станки крутились, стружка летела. Обычный рабочий день.

Но я знал — то, что мы сейчас задумали, может изменить всё. Надёжный, всепогодный воспламенитель для ружей. Если это сработает — русская армия получит огромное преимущество. В любую погоду, в любых условиях — каждый выстрел будет гарантирован.

Конечно, это ещё не полноценная капсюльная система XIX века с гремучей ртутью. До неё далеко — нужна химия, которую я пока не готов внедрять. Но пьезоэлемент — это промежуточный шаг. Надёжный, относительно простой в производстве, и главное — работающий.

Я вышел из цеха на свежий воздух.

Захар уже ждал с лошадьми у ворот.

— Домой, Егор Андреевич? — спросил он.

— Домой, — ответил я, садясь в седло.

Утром я проснулся с мыслью о кварце. Идея с пьезоэлементом не давала мне покоя всю ночь — я прокручивал в голове конструкцию, прикидывал размеры, думал о деталях механизма. Машка ещё спала. Я осторожно поцеловал её в щёку, оделся и спустился вниз.

Матрёна уже хлопотала на кухне. Запах свежеиспечённого хлеба наполнял дом.

— Доброе утро, Егор Андреевич! — поздоровалась она. — Рано сегодня. Снова дел напланировали?

— Не без этого, — ответил я, садясь за стол.

Она поставила передо мной миску с кашей и кувшин молока:

— Поешьте сначала. На голодный желудок никуда не отпущу.

Я улыбнулся и принялся за еду. Каша была горячая, с маслом и мёдом — именно то, что нужно перед выездом.

Захар появился минут через десять, уже при оружии, в дорожном кафтане.

— Готов, Егор Андреевич. Лошади оседланы.

— Отлично. Поехали.

Мы выехали из усадьбы, когда солнце только начало подниматься над крышами.

Мастерская ювелира находилась недалеко от центральной площади, в двухэтажном каменном доме. Я спешился, привязал лошадь к коновязи и постучал в дверь.

Открыл сам мастер. Увидев меня, он заметно оживился:

— А, Егор Андреевич! Добрый день! — он отступил, пропуская меня внутрь. — Проходите, проходите!

Я вошёл в небольшую комнату, заставленную верстаками, полками с инструментами и ящичками. На главном верстаке под большим увеличительным стеклом лежало какое-то изделие — похоже, перстень с камнем. Ювелир вернулся к своему месту, но работать не стал, повернулся ко мне с любопытством:

— Снова иголки понадобились? Могу сделать, сейчас как раз перерыв какой-то в заказах, так что время есть.

— Делайте, — кивнул я. — Пару десятков.

— Хорошо, — он записал что-то в толстую книгу. — Ещё что-то?

— Да, я собственно не за этим пришёл, — я сделал паузу, подбирая слова. — У вас есть кварц?

Ювелир поднял бровь:

— Кварц? — он почесал подбородок. — Ну это не совсем драгоценный камень, и спрос на него слабый. Чаще горный хрусталь просят, он покрасивее будет.

— Тем не менее, — настойчиво повторил я.

Он усмехнулся:

— Егор Андреевич, ну какой бы я был ювелир, если б у меня не было такой

— Показывайте, — попросил я.

Он вернулся с небольшим деревянным ящичком, поставил на верстак, открыл. Внутри на бархатной подкладке лежали кристаллы кварца — разного размера, формы и прозрачности. Некоторые были мутноватые, с включениями, другие — совершенно чистые, сверкающие на свету.

— Вот, смотрите, — ювелир начал перебирать камни. — Эти покрупнее, но с трещинками. Эти помельче, зато чистые. А вот эти совсем маленькие, но идеально прозрачные.

Я наклонился, начал внимательно осматривать кристаллы. Мне нужны были определённые параметры: прозрачность, отсутствие трещин, одинаковый размер — примерно с ноготь большого пальца.

— Что вы на этот раз задумали, Егор Андреевич? — не выдержал ювелир, наблюдая, как я тщательно отбираю камни.

— Пока секрет, — уклончиво ответил я, откладывая в сторону подходящие кристаллы.

Он философски пожал плечами:

— Ну-ну. С вами всегда так — то стеклянные пробирки непонятной формы, то иголки серебряные, теперь вот кварц. Загадочный вы человек, Егор Андреевич.

Я усмехнулся, продолжая работу. Наконец отобрал восемь кристаллов — все примерно одного размера, прозрачные, без видимых дефектов. Этого должно хватить для первых экспериментов с запасом.

— Вот эти возьму, — сказал я, показывая на отобранные камни.

Ювелир кивнул, начал заворачивать их в мягкую тряпицу:

— Хорошо. Что-то ещё?

— Да, — я достал из кармана листок бумаги и огрызок карандаша. — Попрошу вас помочь с одной вещью.

Я положил бумагу на верстак и начал рисовать. Набросал кристалл в форме правильного цилиндра с закруглёнными торцами. Указал размеры — длина примерно с фалангу мизинца, диаметр чуть меньше.

— Вот, — показал я ювелиру. — Нужно обработать эти кристаллы. Придать им вот такую форму — цилиндрическую, с закруглёнными краями. И главное — отполировать идеально, чтобы без сколов, ровно, гладко. И все они должны быть абсолютно одинаковые. Понимаете? Не просто похожие, а именно одинаковые, с точностью до волоска.

Ювелир долго смотрел на мои каракули, прищурившись. Потом поднял голову:

— То есть просто заполировать, чтоб без сколов, идеально ровно, гладко, и все чтоб были абсолютно одинаковые — правильно?

— Абсолютно, — улыбнулся я.

Он почесал затылок, взял один из отобранных кристаллов, покрутил в пальцах:

— Работа тонкая. Кварц — камень твёрдый, шлифуется долго. Но сделать можно. Только времени потребуется.

— Сколько? — спросил я.

— Ну, до вечера не успею точно, — он прикидывал в уме. — Но завтра к обеду приходите. Должен управиться.

— Отлично, — обрадовался я. — Спасибо, выручаете. А сколько это будет стоить?

Он задумался, глядя на кристаллы:

— Камни сами недорогие, три рубля за всё. А работа… Ну, это ж ювелирная точность нужна, каждый обточить, отполировать, подогнать… Ещё рублей пять за работу. Итого восемь.

— Договорились, — я достал кошелёк, отсчитал монеты. — Вот аванс — пять рублей. Остальное завтра принесу, когда заберу.

Ювелир принял деньги, спрятал в ящик верстака:

— Спасибо за доверие, Егор Андреевич. Завтра к обеду всё будет готово.

Глава 8

Я попрощался и вышел на улицу. Захар держал лошадей.

— Куда теперь, Егор Андреевич? — спросил он.

— На завод, — ответил я, садясь в седло. — Проверим, как там дела.

Мы поехали по знакомым улицам. Солнце уже поднялось высоко, день обещал быть тёплым. На заводе уже кипела работа — из цехов доносился привычный шум.

Я оставил лошадь и направился в мастерскую Савелия Кузьмича. Дверь была приоткрыта, изнутри доносились голоса.

— … и вот тут нужно аккуратно, чтобы не перекалить, — говорил Савелий.

Я вошёл. Савелий Кузьмич стоял у горна вместе с Григорием и Фёдором Железновым. На наковальне лежала какая-то тонкая заготовка.

— Добрый день, Егор Андреевич! — поздоровался Григорий, заметив меня первым.

Остальные обернулись.

— А вот и наш изобретатель! — басовито прогудел Савелий, вытирая руки о фартук. — Как раз вовремя. Хотели к вам посылать.

— Что случилось? — насторожился я.

— Ничего плохого, — успокоил меня Григорий. — Просто проволоку сделали. Хотели показать.

Савелий подошёл к верстаку, взял небольшую катушку. На ней была намотана тонкая медная проволока — действительно тонкая, чуть толще волоса.

— Вот, — он указал мне на катушку. — Протянул через волочильную доску двадцать раз. Тоньше уже некуда — рваться начнёт.

Я осторожно размотал кусочек проволоки, осмотрел. Она была ровной, без узлов и утолщений. Толщина — идеальная для наших целей.

— Отличная работа, Савелий Кузьмич! — похвалил я. — Именно то, что нужно.

Он довольно хмыкнул:

— Ну, я ж не зря столько лет в кузнецах.

— А капсулы? — спросил я у Григория. — Нашли мастера?

Григорий кивнул:

— Да. Семён Кравцов взялся. Говорит, что сделает за пару дней. Уже начал работу.

— Где он сейчас?

— В соседнем помещении. Пойдёмте, покажу.

Мы прошли через двор в небольшую мастерскую рядом. Семён сидел за верстаком, склонившись над какой-то мелкой деталью. Услышав наши шаги, поднял голову:

— А, Егор Андреевич! Смотрите, что получилось!

Он протянул мне маленький латунный цилиндрик — капсулу. Я взял её, внимательно осмотрел. Размер подходящий, стенки ровные, дно запаяно аккуратно.

— Семён, отлично! — я повертел капсулу в пальцах. — Сколько уже сделал?

— Пока только десяток, — ответил он. — Но технологию отладил. Теперь быстрее пойдёт. К завтрашнему вечеру ещё штук двадцать сделаю.

— Прекрасно, — одобрил я. — Главное — точность. Все капсулы должны быть одинаковыми.

— Понял, Егор Андреевич. Слежу за этим.

Мы вернулись к Савелию. Я чувствовал, как внутри растёт азарт. Всё складывалось лучше, чем я ожидал. Проволока готова, капсулы делаются, кварц завтра заберу. Осталось собрать всё воедино.

— Григорий, Савелий Кузьмич, — обратился я к ним. — Давайте сегодня займёмся механизмом молоточка. Нужно спроектировать его детально, чтобы завтра, как только я привезу кварц, сразу начать сборку.

— А где чертежи? — спросил Григорий.

— Сейчас, — сказал я, доставая ранее нарисованный чертеж.

Следующий час мы провели, склонившись над ним. Я объяснял,

— Вот тут, смотрите, — я показывал на чертеже, — важный момент. Сила удара должна быть строго определённой.

Савелий Кузьмич кивал, изучая чертёж:

— Понятно. Молоточек сделаем из закалённой стали. Лёгкий, но прочный. А кварц как крепить будем?

Я дорисовал крепление:

— Вот так. Кристалл помещаем в металлическую обойму. Обойма плотно его держит, но не давит. Когда молоточек ударяет, кристалл сжимается, но не трескается.

— А провод к нему как присоединить? — задал вопрос Григорий.

— Один конец провода крепим к обойме кристалла, — объяснял я, рисуя. — Другой конец идёт к капсуле с порохом. Когда кристалл сжимается, возникает разряд. Разряд идёт по проводу к капсуле, порох вспыхивает.

Фёдор хмурился, явно пытаясь понять физику процесса:

— Егор Андреевич, а почему возникает этот… разряд? Что это вообще такое?

Я задумался, подбирая простые слова:

— Это как… как невидимая молния. Только очень маленькая. Когда вы сжимаете кварц, внутри него рождается особая сила. Эта сила бежит по проводу и создаёт искру. Искра поджигает порох.

Он медленно кивнул, хотя в глазах всё ещё читалось непонимание. Но это было нормально — главное, чтобы он умел сделать механизм правильно, а понимать глубинную физику необязательно.

— Ладно, — Савелий Кузьмич отложил чертёж. — План ясен. Фёдор, ты займёшься молоточком и обоймой для кристалла. У тебя руки точнее всех. Григорий, ты координируешь — следишь, чтобы всё вовремя делалось. Я сделаю пружины разной жёсткости для испытаний.

— А я завтра привезу кварц, — добавил я. — И тогда начнём сборку первого прототипа.

Григорий посмотрел на меня:

— Егор Андреевич, а вы уверены, что всё это сработает? Просто… ну, это так непривычно. Камень даёт искру…

Я посмотрел ему в глаза:

— Григорий, я абсолютно уверен. Это проверенный принцип. Просто в России его ещё никто не применял. Мы будем первыми.

Он медленно кивнул:

— Хорошо. Тогда делаем.

Мы ещё немного обсудили детали, потом разошлись по своим делам.

Я вышел из мастерской, направился к выходу. По дороге меня окликнул Иван Дмитриевич.

— Егор Андреевич! — он шёл мне навстречу быстрым шагом. — Как раз вас ищу.

— Добрый день, Иван Дмитриевич, — поздоровался я. — Что-то случилось?

— Нужно поговорить, — он кивнул в сторону конторского здания. — Пойдёмте.

Мы прошли в небольшой кабинет на втором этаже. Иван Дмитриевич закрыл дверь, предложил мне сесть.

— Слушаю вас, — сказал я, усаживаясь в кресло.

Он сел напротив, сложил руки на столе:

— Получил вчера депешу из столицы. Императрица лично интересуется вашими успехами.

Я поднял брови. Екатерина Великая. В моей истории её уже давно не было в живых, но здесь она правила. Это ж сколько ей сейчас — почти восемьдесят⁈ И, судя по всему, она внимательно следила за тем, что происходит в промышленности.

— И что она хочет? — осторожно спросил я.

— Результатов, — коротко ответил Иван Дмитриевич. — Конкретных, измеримых результатов. Новые ружья, новые технологии, обученные мастера. Она понимает, что война близко. И хочет, чтобы Россия была готова.

Я кивнул:

— Понимаю. Результаты будут. Мы работаем не покладая рук.

— Я знаю, — согласился он. — И я это передаю наверх. Но вы должны понимать — терпение у высшего руководства не бесконечное. Им нужны осязаемые успехи. Желательно в ближайшее время.

— Сколько у нас времени? — прямо спросил я.

Он задумался:

— Месяца два. Максимум три. К концу весны нужно показать что-то впечатляющее.

Я прикинул в уме. Два-три месяца. За это время можно успеть сделать новые ружья с пьезоэлементом, провести испытания, запустить первую небольшую партию. Если всё пойдёт по плану.

— Успеем, — твёрдо сказал я. — У меня есть новая идея для ружейных замков. Если она сработает — наши ружья станут надёжнее любых европейских.

Иван Дмитриевич заинтересованно наклонился вперёд:

— Что за идея?

Я коротко рассказал ему про пьезоэлемент, про кварц, про механизм с молоточком. Он слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он медленно кивнул:

— Интересно. Очень интересно. Когда будет готов первый образец?

— Через два-три дня, — ответил я. — Завтра заберу обработанный кварц у ювелира, послезавтра соберём прототип, проведём испытания.

— Хорошо, — он встал. — Держите меня в курсе. Как только будет готово — сразу сообщите. Я хочу посмотреть сам.

— Договорились, — пообещал я.

Мы вышли из кабинета. Иван Дмитриевич направился к воротам. Я же вернулся в мастерскую Савелия Кузьмича.

Там кипела работа. Савелий уже отковал несколько пружин разной жёсткости — от совсем мягких до очень тугих. Фёдор тщательно обтачивал молоточек на токарном станке, добиваясь идеальной формы и веса.

— Как дела? — спросил я, подходя.

— Продвигается, — ответил Фёдор, не отрываясь от работы. — Ещё пару часов — и молоточек будет готов. Обойму для кристалла начну делать завтра.

— Отлично, — одобрил я.

Я ещё немного понаблюдал за работой, потом решил ехать домой.

На следующий день я проснулся рано, позавтракал и сразу поехал к ювелиру. Он уже ждал меня, сидя за своим верстаком.

— А, Егор Андреевич! — поздоровался он, вставая. — Как раз закончил вашу работу. Смотрите!

Он достал из ящика небольшую коробочку, открыл. Внутри на бархатной подкладке лежали четыре кристалла кварца — идеально обработанные, цилиндрической формы, с закруглёнными торцами. Они сверкали на свету, отполированные до зеркального блеска.

Я осторожно взял один кристалл, покрутил в пальцах. Размер — точно по чертежу. Форма — безупречная. Поверхность — гладкая, без единого скола или царапины.

— Великолепная работа! — искренне похвалил я ювелира. — Именно то, что нужно!

Он довольно улыбнулся:

— Я ж говорил — какой бы я был мастер, если б такую простую работу не сделал.

Я достал кошелёк, отсчитал оставшиеся три рубля:

— Вот, держите. И спасибо ещё раз.

— Всегда рад помочь, Егор Андреевич, — он принял деньги. — Если

Я аккуратно упаковал кристаллы в коробочку, спрятал во внутренний карман кафтана и вышел на улицу. Захар уже ждал с лошадьми.

— На завод, — скомандовал я, садясь в седло.

Мы помчались по улицам Тулы. В груди росло волнение. Сейчас начнётся самое интересное — сборка прототипа. Если всё получится, если кварц действительно даст искру нужной мощности — это будет прорыв. Настоящий технологический прорыв.

На заводе меня уже ждали. Савелий Кузьмич, Григорий, Фёдор, Семён — все собрались в мастерской.

— Ну что, — сказал я, входя, — начинаем?

— Начинаем, — хором ответили они.

Я достал коробочку с кристаллами, поставил на верстак. Все склонились, разглядывая обработанный кварц.

— Красота, — пробормотал Савелий Кузьмич. — Ювелир постарался.

— Теперь дело за нами, — я взял один кристалл. — Фёдор, обойма готова?

— Готова, — он протянул мне небольшое металлическое кольцо с креплениями. — Кристалл должен точно войти.

Я осторожно вставил кварц в обойму. Он вошёл плотно, без зазоров, но и без излишнего давления.

— Идеально, — констатировал я. — Григорий, провод?

Он достал катушку с тонкой медной проволокой:

— Вот. Савелий Кузьмич сказал, что эта партия самая лучшая — ровная, без обрывов.

— Отлично. Семён, капсулы?

Он выложил на верстак десяток маленьких латунных цилиндриков:

— Двадцать штук уже готово. Все одинаковые, проверял калибром.

Я взял одну капсулу, осмотрел. Действительно, работа была выполнена качественно.

— Прекрасно, — я выпрямился. — Тогда приступаем. Савелий Кузьмич, покажи молоточек и пружины.

Он достал из ящика аккуратно обточенный металлический молоточек — небольшой, лёгкий, с закруглённой ударной частью. Рядом положил несколько пружин разной жёсткости.

— Вот, — сказал он. — Сделал десяток вариантов. От самой мягкой до самой тугой. Будем подбирать.

Я кивнул и начал давать указания. Следующие несколько часов мы провели, собирая первый прототип. Это была тонкая, кропотливая работа.

Сначала Фёдор закрепил кристалл в обойме. Потом Савелий присоединил к обойме один конец медной проволоки — припаял аккуратно, чтобы контакт был надёжным. Другой конец проволоки мы провели через капсулу, заполненную порохом очень мелкого помола.

Григорий собрал механизм спуска — соединил спусковой крючок с рычагом, рычаг с молоточком. Установили самую мягкую из пружин Савелия Кузьмича.

— Ну что, — я посмотрел на собранную конструкцию, — пробуем?

Все переглянулись. В глазах читались и любопытство, и тревога, и надежда.

— Пробуем, — твёрдо сказал Григорий.

Мы вынесли прототип во двор, подальше от построек. Савелий Кузьмич принёс защитный щит из толстого дерева, установил его рядом — на случай, если что-то пойдёт не так.

Я взял прототип, осмотрел ещё раз. Всё было на месте. Кварц в обойме, провод присоединён, капсула с порохом готова, молоточек заведён.

— Отойдите, — велел я остальным.

Они отступили на несколько шагов. Я держал прототип на вытянутой руке, направив капсулу в сторону пустого пространства.

Глубоко вдохнул. Нажал на спусковой крючок.

Щёлк. Пружина освободилась, молоточек со стуком ударил по кристаллу кварца.

И…

Ничего. Капсула не вспыхнула. Никакой искры.

Разочарование накрыло волной. Неужели не сработало?

— Пружина слишком слабая? — предположил Савелий Кузьмич.

— Возможно, — согласился я. — Попробуем более жёсткую.

Мы вернулись в мастерскую. Григорий заменил пружину на более тугую. Снова вышли во двор. Я повторил процедуру.

Щёлк. Удар.

Ничего.

Ещё более жёсткая пружина. Третья попытка.

Щёлк. Удар.

И… вспышка! Яркая, короткая. Капсула дымнула, порох внутри вспыхнул!

— Получилось! — закричал Григорий. — Получилось, Егор Андреевич!

Савелий Кузьмич заржал, хлопнув себя по коленям:

— Ну надо же! Камень искру даёт! Своими глазами вижу, а поверить не могу!

Фёдор подбежал, начал осматривать прототип:

— Кристалл целый! Не раскололся!

Семён тоже не мог скрыть восторга:

— Это же… это же революция! Никакого кремня, никакого огнива!

Я стоял, глядя на дымящуюся капсулу, и чувствовал, как внутри разливается тёплое удовлетворение. Получилось. Действительно получилось. Пьезоэффект работает, механизм работает, искра достаточно мощная, чтобы поджечь порох.

— Это только начало, — сказал я, повернувшись к мастерам. — Теперь нужно испытать ещё несколько раз. Проверить надёжность, долговечность. Понять, сколько ударов выдерживает кристалл до разрушения.

— Сделаем, — пообещал Григорий. — Сейчас соберём ещё три прототипа с теми пружинами, которые сработали. Будем испытывать.

Мы вернулись в мастерскую. Энтузиазм бил через край. Все работали быстро, как единый организм. К вечеру мы собрали четыре прототипа и провели серию испытаний.

Первый прототип выдержал двадцать пять срабатываний, потом кристалл треснул. Второй — тридцать два. Третий — сорок один. Четвёртый всё ещё работал после пятидесяти ударов.

— Разброс большой, — заметил Григорий, записывая результаты.

— Это нормально, — успокоил я. — Кристаллы природные, в них есть внутренние напряжения, микротрещины. Нужно научиться отбирать самые качественные. И, возможно, менять конструкцию обоймы, чтобы кристалл амортизировал удар лучше.

Савелий Кузьмич кивнул:

— Можно попробовать обойму сделать с прокладками. Из кожи. Чтобы кристалл не бился прямо о металл.

— Хорошая идея, — одобрил я. — Пробуй.

Мы проработали до глубокого вечера. Когда я наконец собрался домой, в голове уже роились планы. Но первый шаг был сделан. Мы доказали, что это работает. А значит, у России появился шанс получить ружья, которые будут надёжнее, чем у любой европейской армии.

На следующее утро я проснулся ещё до рассвета. Сон был беспокойным — всю ночь в голове крутились механизмы, схемы, расчёты. Кварц работает. Искра есть. Но это только половина дела. Нужно интегрировать всё это в настоящее ружьё, сделать так, чтобы система была не просто рабочей, а надёжной, удобной для солдата.

Я быстро оделся, спустился вниз. Матрёна уже хлопотала на кухне, готовя завтрак.

— Егор Андреевич, вы чего так рано? — удивилась она. — Солнце ещё не взошло!

— Дела, Матрёна, — коротко ответил я, наливая себе чаю. — На заводе ждут.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Привыкла уже к моим ранним выездам.

Я наскоро позавтракал, вышел во двор. Захар уже седлал лошадей —

— Доброе утро, Егор Андреевич, — поздоровался он. — На завод?

— Да, поехали.

Мы выехали из усадьбы, направились к заводским воротам. Улицы Тулы ещё спали, только изредка попадались ранние торговцы, везущие товар на рынок.

У ворот завода нас как обычно встретил караульный. Узнав, кивнул и пропустил без вопросов. Я оставил лошадь Захару и направился прямиком в мастерскую Савелия Кузьмича.

Внутри уже горел огонь в горне. Григорий и Фёдор склонились над верстаком, что-то обсуждая. Савелий Кузьмич стоял у наковальни, проверяя очередную пружину.

— А, Егор Андреевич! — Григорий первым заметил меня. — Тоже невтерпеж?

— Ага, не смог дома усидеть, — признался я, подходя к верстаку. — Всю ночь думал о том, как приладить наш механизм в ружьё. Так, мужики, сегодня делаем главное — ставим нашу систему на настоящий ствол.

Фёдор кивнул:

— Мы уже подумали об этом. Григорий велел приготовить один из новых стволов — тех, что через сверловку делали.

— Молодцы, — одобрил я. — Где он?

Григорий махнул рукой в сторону стеллажа:

— Вон там. Ствол отличный — ровный, гладкий, без изъянов.

Я подошёл, взял ствол, осмотрел его:

— Отлично, — сказал я, возвращаясь к верстаку. — Теперь давайте думать. Нам нужно полностью переделать замок под нашу систему с кварцем. Кремень, огниво, всю эту старую конструкцию — долой. Только наш механизм.

Савелий Кузьмич подошёл, глядя на ствол:

— А как крепить будем? Старый замок же под кремень заточен.

— Придётся делать новый, — ответил я. — С нуля. Специально под пьезоэлемент.

Григорий достал свой вездесущий блокнот, приготовился записывать:

— Говорите, Егор Андреевич. Что нужно?

Я взял кусок угля, начал рисовать прямо на верстаке:

— Смотрите. Вот здесь, сбоку ствола, делаем гнездо для кристалла. Защищённое, прочное. Дальше — механизм молоточка. Он должен быть компактным, но надёжным. Спусковой крючок освобождает пружину, молоточек бьёт по кварцу. От кварца провод идёт сюда, — я показывал, — к казённой части, где будет находиться капсула с порохом.

Фёдор нахмурился, следя за моими объяснениями:

— А капсулу как ставить? Каждый раз новую?

— Именно, — подтвердил я. — После каждого выстрела солдат меняет капсулу. Перезаряжает её — нужно сделать удобные пазы под размер капсулы. Чтоб как защелка была. Это быстрее и проще, чем возиться с кремнем. Да и надёжнее.

Мы проработали весь следующий час, обсуждая детали конструкции.

Наконец план был готов. Работы — на целый день, если не больше. Но мы взялись за дело с энтузиазмом.

Савелий первым ушёл к горну — ковать новые детали замка. Фёдор устроился за токарным станком — вытачивать гнездо для кристалла и механизм молоточка. Григорий координировал, бегая между ними и сверяясь с чертежами.

Я тоже не сидел сложа руки. Взял тонкие напильники, начал подгонять детали, которые уже были готовы. Работа требовала ювелирной точности — малейший перекос, и механизм не сработает.

К полудню у нас уже был почти готов новый замок. Выглядел он непривычно — компактный, без громоздкого курка с кремнем. Сбоку аккуратное гнездо для кристалла, внутри — механизм молоточка, связанный тонким проводом с казённой частью.

— Ну что, — я осмотрел результат нашей работы, — крепим к стволу?

— Крепим, — твёрдо сказал Григорий.

Следующий час мы потратили на сборку. Ствол, новый замок, приклад, спусковой крючок. Всё аккуратно подгоняли, закрепляли, проверяли.

Наконец я держал в руках готовое ружьё. Внешне оно почти не отличалось от обычного — разве что замок выглядел по-другому. Но внутри была революция.

— Пробуем, — сказал я. — Фёдор, дай капсулу.

Он протянул мне одну из латунных капсул, заполненную порохом. Я аккуратно вставил её в гнездо у казённой части, подсоединил провод.

— Выходим во двор, — велел я.

Мы вышли на пустырь за мастерской. Я проверил, чтобы никого поблизости не было, поднял ружьё, прицелился в пустое пространство.

Глубоко вдохнул. Нажал на спусковой крючок.

Щёлк. Механизм сработал, молоточек ударил по кварцу.

И… бабах! Капсула вспыхнула, огонь пошёл в ствол, раздался громкий хлопок.

— Работает! — Григорий подпрыгнул от радости. — Работает, Егор Андреевич!

Савелий Кузьмич присвистнул:

— Ну надо же!

Фёдор тоже не мог скрыть восторга:

— Это же настоящее ружьё получилось!

Я опустил ружьё, осмотрел замок. Кристалл целый, механизм не повредился, всё работало как надо.

— Это только начало, — сказал я, поворачиваясь к мастерам. — Теперь самое важное. Григорий, иди, зови кого-нибудь с завода, кто обычно оружие тестирует. Пусть возьмёт пару зарядов пороховых — будем испытывать по-настоящему.

Григорий кивнул и побежал к цехам. Я повернулся к Савелию Кузьмичу:

— Савелий, пойди, кликни Захара. Пусть он найдёт Ивана Дмитриевича и приведёт сюда. Хочу, чтобы он увидел это своими глазами. Мы договаривались с ним.

— Сейчас, Егор Андреевич, — он направился к воротам.

Я остался с Фёдором, осматривая ружьё. Проверял каждую деталь, каждое соединение. Всё держалось крепко, ничего не болталось.

Минут через десять вернулся Григорий, ведя за собой мастера-оружейника Василия Петровича — того самого, что обычно испытывал новые образцы.

— Егор Андреевич, — Василий снял шапку, — Григорий сказал, новое ружьё испытывать будем?

— Именно, — подтвердил я, протягивая ему оружие. — Вот, держи. Заряжай как обычно.

Он взял ружьё, с любопытством осматривая непривычный замок. Григорий показал ему, как вставлять капсулу, как подсоединять провод.

— Хитро придумано, — пробормотал Василий, насыпая порох в ствол. — Очень хитро.

Пока он заряжал, появился Захар, а с ним — Иван Дмитриевич. Тот шёл быстрым шагом, лицо было заинтересованным.

— Егор Андреевич, — поздоровался он, — Захар сказал, у вас что-то важное.

— Самое важное, — кивнул я. — Сейчас увидите.

Следом за Иваном Дмитриевичем появился и генерал Давыдов. Видимо, тот был на территории завода и Захар прихватил его тоже.

— Что здесь происходит? — спросил генерал, оглядывая нашу компанию.

— Испытания нового оружия, Пётр Семёнович, — ответил я. — Прошу посмотреть.

Василий Петрович закончил заряжать ружьё, вставил капсулу, подсоединил провод. Поднял оружие, прицелился в сторону пустыря.

— Стреляю! — предупредил он.

Глава 9

Нажал на спусковой крючок. Щёлк — бабах! Ружьё громыхнуло, дым пошёл из ствола.

— Попал! — Василий опустил оружие, сияя. — Прямо в цель!

Давыдов и Иван Дмитриевич переглянулись. Генерал подошёл ближе:

— Что это за замок? Где кремень?

— Нет кремня, Пётр Семёнович, — объяснил я. — Это совершенно новая система. Основана на свойствах кварца. Никаких искр от кремня и огнива. Только чистая механика и кристалл.

Иван Дмитриевич прищурился:

— И надёжность?

— Проверим сейчас, — пообещал я. — Василий, перезаряжай.

Он кивнул, начал засыпать новую порцию пороха. И, только закончил, как словно по заказу, начал накрапывать дождь. Сначала мелкий, потом всё сильнее.

— Ну вот и всё, — буркнул Давыдов, поднимая воротник мундира. — Испытали. Пошли в помещение, пока совсем не промокли.

Он уже собирался разворачиваться, но я его остановил:

— Подождите, Пётр Семёнович. Василий, перезаряжай. Как обычно.

Мастер недоуменно посмотрел на меня:

— Но, Егор Андреевич… Дождь же. Кремень не даст искры… То есть, у нас тут кремня нет, но всё равно…

— Делай, что говорю, — твёрдо сказал я.

Он пожал плечами, но продолжил. Под усиливающимся дождём забил пыж, вставил новую капсулу. Капли били по металлу ствола, стекали по дереву приклада.

Давыдов смотрел на всё это с нарастающим недоумением:

— Егор Андреевич, что вы хотите показать⁈ Ружьё мокрое! Оно не выстрелит!

Я не ответил. Взял у Василия заряженное ружьё. Специально подержал его на весу, чтобы все видели — ствол мокрый от капель, дождь барабанит по металлу. Вода стекает по замку.

Давыдов и Иван Дмитриевич смотрели на меня так, словно я спятил. Григорий и Савелий Кузьмич тоже молчали, но в их глазах читалась надежда.

Я прижал приклад к плечу, прицелился. Палец лёг на спусковой крючок. Глубокий вдох.

Нажал.

Щёлк — бабах!

Ружьё рявкнуло так же громко, как и в первый раз. Дым вырвался из ствола, пуля ушла в цель.

Повисла тишина. Даже дождь словно притих на мгновение.

Глаза Давыдова медленно полезли вверх. Иван Дмитриевич застыл с приоткрытым ртом. А в моей голове проскочила ироничная мысль: «А что — так можно было?»

— Это же… невозможно, — выдохнул наконец генерал. — Под дождём… мокрое ружьё… Как⁈

Иван Дмитриевич первым пришёл в себя. Шагнул вперёд, буквально выхватил у меня ружьё, начал лихорадочно осматривать замок:

— Как это работает? Объясните! Немедленно!

Я не мог сдержать улыбку:

— Вот именно для этого я и просил Захара вас позвать. Наша система не зависит от погоды. Кварцевый кристалл даёт искру от механического удара. Дождь, снег, туман — всё равно. Пока механизм исправен, ружьё будет стрелять.

Давыдов подошёл, взял ружьё у Ивана Дмитриевича, сам начал изучать. Его руки дрожали — то ли от волнения, то ли от осознания масштаба увиденного.

— Вы понимаете, что это значит? — тихо спросил он, глядя на меня. — Вы понимаете⁈

— Понимаю, — спокойно ответил я. — Это значит, что русские солдаты смогут вести огонь в любую погоду. В отличие от противника.

— Это же… это же переворот! — Давыдов повернулся к Ивану Дмитриевичу. — Представляете? Французы под дождём не могут стрелять — их кремневые замки отказывают. А наши — стреляют! Это колоссальное преимущество!

Иван Дмитриевич кивнул, но лицо его было серьёзным:

— Это преимущество нужно беречь. Егор Андреевич, — он повернулся ко мне, — эта технология должна остаться в строжайшем секрете. Никто, слышите, никто не должен узнать, как это работает!

— Я понимаю, — согласился я. — Производство капсул, обработка кристаллов, сборка замков — всё нужно делать в разных местах, а собирать ружье — уже тут. Полную картину будем знать только мы.

— Правильно, — одобрил Иван Дмитриевич. — И ещё. Нужно срочно начинать массовое производство. Сколько времени займёт?

Я задумался, прикидывая:

— Если наладить всё как надо… Месяца два на отладку технологии. Потом можем давать по десять-пятнадцать ружей в день. Может, больше, если привлечём дополнительных мастеров.

Давыдов присвистнул:

— Десять-пятнадцать в день… За месяц — триста-четыреста ружей. За полгода — две с половиной тысячи. Этого хватит, чтобы вооружить пару полков!

— Именно, — подтвердил я.

Дождь усиливался, мы все промокли до нитки, но никто не обращал на это внимания. Давыдов и Иван Дмитриевич продолжали обсуждать планы, Григорий записывал, Савелий Кузьмич что-то прикидывал вслух.

Наконец Иван Дмитриевич поднял руку, призывая к тишине:

— Господа, предлагаю продолжить обсуждение в помещении. А то мы тут все заболеем к чёртовой матери.

Мы дружно рассмеялись и направились к мастерской. Внутри было сухо и тепло. Савелий подбросил дров в горн, огонь весело затрещал.

Давыдов уселся на лавку, положив ружьё на колени. Продолжал его разглядывать, словно не мог поверить в реальность увиденного.

— Егор Андреевич, — наконец сказал он, — вы только что изменили ход истории. Вы это понимаете?

Я пожал плечами:

— Просто использовал знания. И помощь отличных мастеров, — я кивнул в сторону Григория, Савелия Кузьмича и Фёдора.

— Не скромничайте, — строго сказал Иван Дмитриевич. — Без вас этого бы не было. Ни паровых машин, ни новых стволов, ни этого… — он ткнул пальцем в ружьё, — этого чуда.

— Иван Дмитриевич прав, — согласился Давыдов. — Вы гений, Егор Андреевич. Настоящий гений.

Мне даже стало неловко от таких похвал.

— Ладно, хватит лирики, — сказал я. — Давайте лучше обсудим конкретные шаги. Что нужно сделать в первую очередь?

Иван Дмитриевич достал блокнот, раскрыл:

— Первое — организовать производство кристаллов. Где будем брать кварц?

— В Уваровке есть месторождение, — ответил я. — Можно оттуда. И я уверен есть и другие месторождения. Но проще купить у ювелиров — они работают с кварцем. Нужны прозрачные кристаллы, без трещин. Размер стандартный. Я дам точные характеристики.

Он записал:

— Хорошо. Второе — производство капсул. Кто будет этим заниматься?

— Семён Кравцов уже делает, — ответил Григорий. — Он быстро схватывает, руки точные. Можем его назначить

— Годится, — Иван Дмитриевич продолжал писать. — Третье — сборка замков. Это ключевой момент. Кто?

— Фёдор Железнов, — предложил я. — Он лучший в точной работе. Плюс братья Волковы — Антон и Иван. Втроём справятся.

— Отлично. Четвёртое — обучение. Нужно подготовить мастеров, которые смогут собирать эти ружья массово. Григорий, ты возьмёшь это на себя?

— Возьму, — твёрдо сказал Григорий. — Отберу толковых ребят, обучу вместе с Николаем. Месяц-полтора, и у нас будет целая бригада.

Давыдов поднялся, прошёлся по мастерской:

— А где производить будем? Здесь, на заводе?

— Здесь, — подтвердил я. — Но нужно выделить отдельное помещение. Закрытое, охраняемое. Никто посторонний не должен заходить.

— Сделаем, — пообещал генерал. — Выделю целый корпус, если надо. Поставлю охрану.

Иван Дмитриевич закрыл блокнот:

— Господа, у нас есть план. Теперь главное — исполнение. Никаких проволочек, никаких задержек. Работаем день и ночь, если понадобится. Через два месяца я хочу видеть первую партию готовых ружей. Сотню, минимум.

— Будет сотня, — пообещал Давыдов.

Мы ещё немного обсудили детали, потом Иван Дмитриевич и Давыдов ушли. Я остался с мастерами.

— Ну что, мужики, — сказал я, глядя на них, — началась настоящая работа. Вы готовы?

Григорий первым выпрямился:

— Готовы, Егор Андреевич!

— Готовы! — подхватили остальные.

— Тогда за дело, — скомандовал я. — Времени мало, работы много. Но мы справимся. Обязательно справимся.

На следующее утро, едва позавтракав, я отправился к Ивану Дмитриевичу. Вчерашний успех с пьезоэлементом не давал покоя — я всю ночь прокручивал в голове планы. Четыре прототипа работали, это доказывало жизнеспособность идеи. Но для массового производства нужны сотни, если не тысячи качественных кристаллов кварца. А где их взять?

Тульские ювелиры? Их всего двое-трое в городе. Даже если загрузить их работой полностью, они физически не смогут обработать такое количество. Уваровское месторождение? Там песок кварцевый, конечно, но найти среди него достаточно крупных и чистых кристаллов — задача не из лёгких. Нужно было решение масштабное, государственное.

В конторе Ивана Дмитриевича охрана меня знала и пропустила без лишних вопросов.

— Егор Андреевич! — поздоровался Иван Дмитриевич, поднимаясь из-за стола, заваленного бумагами. — Не ожидал вас так рано. Что-то случилось?

— Нам нужен кварц, — коротко сказал я. — Много кварца. Если мы хотим перевести хотя бы часть производства ружей на эту систему, понадобятся тысячи обработанных кристаллов.

— Тысячи? — он поднял бровь.

— Минимум, — подтвердил я. — Одно ружьё — один кристалл. Если делать запасные — то и больше. Тульские ювелиры с таким объёмом не справятся. Их всего двое-трое, и они заняты своими заказами. Да и вряд ли объем такой насобирается у них.

Иван Дмитриевич встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Я видел, как он размышляет, просчитывает варианты.

— Понимаю проблему, — наконец сказал он, останавливаясь у окна. — Закупать кристаллы по несколько штук у местных ювелиров — это капля в море. Нужен другой подход.

— Вот именно, — согласился я. — Поэтому я и пришёл к вам. Это уже государственного масштаба задача.

Он повернулся ко мне, прищурившись:

— А вы уверены, что секрет производства останется у нас? Ведь чем больше людей будет в курсе, тем выше риск утечки информации.

Я покачал головой:

— Я не собираюсь раскрывать технологию полностью. Пусть ювелиры обрабатывают кристаллы по моим чертежам — они будут знать только размеры и форму, но не назначение. Сборку замков мы делаем сами, здесь, на заводе. Никто не увидит полную картину.

— Умно, — одобрил он. — Хорошо. У меня есть информация, которая может вам помочь.

Он вернулся к столу, начал рыться в бумагах. Наконец извлёк какую-то папку, открыл её.

— По моим каналам прошли сведения, — начал он, водя пальцем по строчкам, — что в Петербурге есть один толковый ювелир. Григорий Пантелеевич Саламандра. На углу Невского и Большой Морской у него ювелирный магазин. Человек известный, работает с императорским двором, заказы выполняет крупные. И, что важно, у него целая мастерская с учениками и подмастерьями.

Саламандра… Я вроде бы слышал это имя. Карл Фридрихович упоминал его или Игорь Савельевич — не помню уже, да и не важно.

— Да, слышал о таком, — кивнул я. — Мастер известный.

— Вот именно, — Иван Дмитриевич закрыл папку. — Я напишу письмо своим коллегам в столице. Попрошу их связаться с Саламандрой и передать ваш заказ. Тайной канцелярии он вряд ли откажет.

— Отлично, — обрадовался я. — Но нужно соблюсти секретность.

— Естественно, — согласился он. — У вас есть подробный чертёж обработанного кристалла?

Я полез во внутренний карман кафтана, достал свёрнутый лист бумаги. Ещё вчера вечером, вернувшись домой, я тщательно перечертил образец, добавил все необходимые размеры, пометки, требования к качеству.

— Вот, — протянул я ему лист. — Здесь всё подробно. Размеры, форма, требования к прозрачности и отсутствию трещин. Даже указал допустимые отклонения.

Иван Дмитриевич развернул чертёж, внимательно изучил:

— Всё понятно, ничего лишнего.

— Да, Иван Дмитриевич, — твёрдо ответил я. — Я сделал чертёж максимально обезличенным. Никаких пояснений о назначении. Просто технические требования к обработке кристаллов кварца. Саламандра получит заказ, выполнит его, получит деньги — и не будет знать, для чего это нужно.

— А если он спросит? — прищурился Иван Дмитриевич. — Ювелиры народ любопытный.

Я усмехнулся:

— Скажете, что это для оптических приборов. Для телескопов, например. Или для каких-нибудь научных экспериментов. Кварц используется в разных областях — он не догадается об истинном назначении.

— Ладно, — кивнул он, складывая чертёж. — Убедительно. Сегодня же отправлю письмо в столицу. Думаю, через неделю-полторы получим ответ.

— А сколько кристаллов можно заказать на первый раз? — спросил я.

Иван Дмитриевич задумался, потирая подбородок:

— Начнём с пробной партии. Скажем, сотня штук. Проверим качество, скорость выполнения. Если всё устроит — закажем больше.

— Разумно, — согласился я. — Сотни хватит на первые испытательные образцы и небольшую партию ружей для войсковых испытаний.

— Вот и замечательно, — он убрал чертёж в папку. — Деньги на заказ выделю из государственного бюджета. Это стратегически важный проект, так что финансирование будет.

Я облегчённо выдохнул. Это снимало с меня огромную головную боль. Организовывать поставки кварца самостоятельно было бы крайне сложно и дорого.

— Спасибо, Иван Дмитриевич, — искренне сказал я. — Это очень поможет.

Он отмахнулся:

— Это моя работа — обеспечивать вас всем необходимым. Вы делаете дело, я убираю препятствия. Так что всё честно. Ладно, не буду вас задерживать. Уверен, у вас ещё дел невпроворот.

Я встал, пожал ему руку:

— Спасибо ещё раз. Как только будут новости из Петербурга — дайте знать.

— Обязательно, — пообещал он.

Я вышел из его конторы, спустился по лестнице на улицу. Захар ждал с лошадьми у крыльца.

— Куда теперь, Егор Андреевич? — спросил он.

— Домой, — ответил я, садясь в седло.

Я вернулся домой после разговора с Иваном Дмитриевичем в прекрасном расположении духа. Вопрос с кварцем решался, производство набирало обороты, всё шло по плану. Захар отвёл лошадей в конюшню, а я направился к дому.

Но едва я подошёл к крыльцу, как услышал голоса во дворе. Женские, оживлённые. Обогнул дом — и увидел целую компанию. Машка, бабушка, няня Агафья, моя мать… и ещё одна дама в роскошном тёмно-синем платье с меховой оторочкой. Княгиня Елизавета Петровна Шуйская.

Все они столпились вокруг коляски, которую я привёз из Уваровки. Машка что-то объясняла, показывая, как корзинка качается на ремнях, как легко катятся колёса. Княгиня ахала, склонившись над коляской, трогала кожаную обивку, проверяла крепления.

— А вот и сам изобретатель! — заметила меня бабушка.

Все повернулись. Княгиня выпрямилась, расправила юбки и направилась ко мне с широкой улыбкой:

— Егор Андреевич! Добрый день! Как же вовремя вы подоспели!

Я снял шапку, поклонился:

— Добрый день, Елизавета Петровна. Рад вас видеть. Что привело вас к нам?

Она взяла меня под руку, повела обратно к коляске:

— Вот, приехала навестить вашу супругу, узнать, как здоровье, как беременность протекает. А Машенька мне такое чудо показала! — она указала на коляску. — Я наслышана о вашем таланте в изобретательстве, Егор Андреевич, но чтобы вот так — для удобства прогулок с маленьким ребёнком! Это же что-то невероятное!

Машка застенчиво улыбалась, стоя рядом. Бабушка и мать переглянулись с довольным видом. Няня Агафья качала головой, причитая что-то про «нашего Егорушку-умницу».

— Просто хотел, чтобы и нам и ребёнку было удобно, — скромно ответил я.

— Удобно⁈ — Княгиня всплеснула руками. — Да это же гениально! Смотрите — корзинка качается, как люлька! Колёса мягкие, не трясёт! И катится легко, одной рукой можно везти!

Она снова склонилась над коляской, вглядываясь в каждую деталь. Потом выпрямилась, посмотрела на меня серьёзно:

— Егор Андреевич, у меня к вам огромная просьба. Если я вас очень попрошу помочь мне с такой же коляской — выручите меня?

Я поднял бровь:

— Вам коляска нужна?

— Не мне лично, — она улыбнулась. — У меня племянница недавно родила. Прелестная девочка, моя крестница. И вот скоро крестины, все родственники будут отдариваться, а я всё думала, что бы такого особенного подарить. А тут Маша показала вашу коляску — и я сразу поняла, что это будет самый лучший подарок! Такого точно ни у кого не будет!

Я задумался. С одной стороны, дел и без того невпроворот. С другой — отказывать княгине Шуйской было бы неразумно. Она много раз помогала нам, поддерживала Машку в светском обществе, защищала от интриг. Да и вообще, женщина она была хорошая, искренняя.

— Сделаю, Елизавета Петровна, — кивнул я.

— Правда⁈ — она всплеснула руками. — Ах, как я рада!

— Вам на когда надо?

— Ну, неделя ещё есть, — она прикинула в уме. — Успеете?

Неделя… Для такой работы вполне достаточно. Особенно если поручить её Савелию Кузьмичу с его подмастерьями.

— Более чем, — уверенно ответил я.

Княгиня просто расцвела:

— Ах, Егор Андреевич, вы настоящий спаситель! Как я вам благодарна! — она повернулась к Машке. — Машенька, у вас муж — сокровище! Берегите его!

Машка покраснела, но улыбалась:

— Берегу, Елизавета Петровна.

Мы все прошли в дом. Матрёна уже накрывала на стол — видимо, ждали меня к обеду. Княгиня уселась рядом с бабушкой, продолжая расспрашивать о коляске, о здоровье Машки, о предстоящих родах.

Я сидел, попивая чай, и думал о том, как бы организовать изготовление второй коляски. Можно, конечно, самому заняться, но времени катастрофически не хватает. Лучше делегировать.

Обед прошёл в приятной беседе. Княгиня была прекрасной собеседницей — рассказывала новости из высшего света, интересовалась делами на заводе, хвалила Машку за скромность и благоразумие. Бабушка явно была довольна таким гостем.

Наконец княгиня засобиралась:

— Что ж, пора мне ехать. Дела ждут. Егор Андреевич, — она повернулась ко мне, — когда коляска будет готова, дайте знать. Пришлю слугу, заберёт.

— Обязательно, — пообещал я. — Через пять-шесть дней всё будет готово.

— Прекрасно! — она поцеловала Машку в щёку, кивнула остальным и направилась к выходу.

Я проводил её до кареты. Перед отъездом она ещё раз поблагодарила, помахала рукой и укатила.

Вернувшись в дом, я застал Машку в приподнятом настроении:

— Какая она чудесная! — говорила она бабушке. — Так искренне интересовалась, советы давала…

— Хорошая женщина, — согласилась бабушка. — И влиятельная. Такую подругу иметь — большая удача.

Я не стал вмешиваться в женский разговор. Поднялся к себе в кабинет, достал чистый лист бумаги и начертил подробную схему коляски — все размеры, детали, материалы. Чертёж получился детальным — любой толковый мастер по нему соберёт.

Глава 10

На следующее утро, позавтракав, я отправился на завод. Нашёл Савелия Кузьмича в его новой мастерской — тот как раз проверял очередную партию пружин для замков.

— А, Егор Андреевич! — поздоровался он, отрываясь от работы. — Что-то нужно?

— Выручай, Савелий Кузьмич, — начал я, доставая свёрнутый чертёж. — Шуйской пообещал помочь, а кроме как на тебя и положиться не на кого.

Он вытер руки о фартук, заинтересованно посмотрел на меня:

— А

Я развернул чертёж на верстаке. Савелий Кузьмич склонился над ним, прищурившись.

— Коляска? — переспросил он.

— Точно такая же, как я для Машки сделал, — подтвердил я. — Княгиня попросила — племяннице в подарок. Нужна через неделю.

Он внимательно изучал чертёж, водя пальцем по линиям, проверяя размеры. Потом почесал бороду:

— Ну, Егор Андреевич, я с кожей не очень…

Я уже собирался возразить, но он продолжил, всматриваясь детальнее:

— А хотя, тут и работы с ней почти что нет — натянуть только, да колёса обмотать. Сделаю.

— Точно справишься? — уточнил я.

— Пару дней и будет готова, — уверенно сказал он. — Вон, подмастерье отдам, — он кивнул в сторону молодого парня, работавшего у наковальни, — сам только проконтролирую. Хороший в этот раз попался, смышлёный.

Я облегчённо выдохнул. Одной проблемой меньше.

— Вот уж спасибо тебе, Савелий Кузьмич. Удружил, — я протянул ему руку.

Мы пожали друг другу руки.

— Да не за что, — отмахнулся он. — Дело-то небольшое. А вот эти замки с кварцем — вот это работа! Каждый вечер думаю, как лучше сделать, чтобы кристалл дольше служил.

— И как успехи? — заинтересовался я.

— Да вот, прокладки кожаные попробовал, — он показал на несколько обойм с кристаллами, лежавших на верстаке. — Вроде получше стало. Кристаллы дольше держатся. Один уже семьдесят раз ударил — всё работает.

— Отлично! — обрадовался я. — Продолжай эксперименты. Чем надёжнее сделаем, тем лучше.

Он кивнул, снова склоняясь над своей работой. Я оставил его в покое и направился к выходу завода — хотел съездить в лечебницу к Ричарду.

Клиника уже вовсю функционировала. У входа стояла небольшая очередь — человек пять-шесть, в основном простой народ. Внутри пахло лекарствами, чистотой и слабым запахом спирта.

Ричард был в операционной, объясняя двум молодым лекарям, как правильно накладывать жгут при кровотечении. Увидев меня в дверях, он закончил демонстрацию и подошёл:

— Егор Андреевич! Рад вас видеть! — он вытер руки о чистое полотенце. — Что-то случилось?

— Нет, просто зашёл проведать, — ответил я. — Как дела? Как пациенты?

— Поток с каждым днем увеличивается, — Ричард кивнул в сторону коридора, где ждали люди. — В основном мелочи — порезы, ушибы, простуды. Но были и серьёзные случаи. На прошлой неделе делали операцию — гангрена на ноге у старика. Успели отрезать вовремя, спасли.

— Под эфиром? — уточнил я.

— Конечно, — подтвердил он. — Без боли, чисто. Старик уже на ногах, вернее, на ноге, — он грустно усмехнулся. — Зато выживет.

Я кивнул. Это была пусть и небольшая, но победа. Ещё месяц назад и такой старик просто бы умер в мучениях.

— А как с обучением? — спросил я. — Николай помогает?

Ричард оживился:

— Ещё как! Знаете, это оказалось гениальной идеей — привлечь учителя. Он полностью переработал мою программу лекций. Разбил всё на блоки, составил планы занятий, конспекты. Теперь лекари не путаются, всё усваивают намного быстрее.

— Вот и отлично, — обрадовался я. — Значит, не зря его взяли.

— Более того, — продолжал Ричард, — он сам начал разбираться в азах медицины. Задаёт умные вопросы, читает книги, которые я ему даю. Думаю, из него может выйти неплохой лекарь, если продолжит в том же духе.

Мы ещё немного поговорили о текущих делах клиники. Ричард рассказал, что заканчиваются запасы спирта, нужно найти время или кому-то поручить, чтоб занялся перегонкой. В общем-то вопрос был решаем и я был уверен, что он справится сам. Попрощавшись с ним, я вышел на улицу.

Захар ждал с лошадьми у ворот:

— Домой, Егор Андреевич? — спросил Захар.

— Нет, — решил я. — Поедем на завод. Проверю, как там дела с новыми замками.

На заводе ещё кипела работа. Из цехов доносился привычный шум. Я направился в мастерскую, где Григорий с командой собирали новые замки.

Но едва я вошёл во двор, как меня окликнул караульный:

— Егор Андреевич! Тут вас спрашивают!

Я обернулся. У ворот стояла карета с гербом — знакомый герб Дубининых. Из кареты вышел сам градоначальник Глеб Иванович, в парадном мундире, с тростью.

— А, Егор Андреевич! — радостно воскликнул он, завидев меня. — Как раз вовремя! Искал вас повсюду!

Я подошёл, поклонился:

— Добрый вечер, Глеб Иванович. Чем могу быть полезен?

— Да вот, хотел поговорить, — он оглянулся по сторонам. — Тут не очень удобно. Может, прогуляемся?

Я кивнул Захару, чтобы он оставался с лошадьми, и мы с градоначальником вышли за ворота завода. Шли неспешно, по знакомым улицам.

— Слышал, у вас большие успехи, — начал Глеб Иванович. — Новые ружья, которые в дождь стреляют. Генерал Давыдов весь город уже извёл своими восторгами.

Я усмехнулся:

— Пётр Семёнович человек эмоциональный.

— Ещё бы! — рассмеялся градоначальник. — Такое дело! Но я не об этом. Вернее, не только об этом.

Мы свернули на боковую улочку, где было тише и малолюдно.

— Я тут подумал, — продолжал Глеб Иванович, — что вот вы Ричарду комнату у себя предоставили. Замечательный жест, конечно. Но человек он ценный, главный врач новой лечебницы. Достоин отдельного жилья, как вы считаете?

— Безусловно, — согласился я. — Только где его взять? Ричард человек небогатый, снять что-то приличное вряд ли сможет.

— Вот именно! — Глеб Иванович ткнул тростью в мостовую. — Поэтому я решил — государство должно позаботиться о ценных кадрах. Ричарду я выделил небольшой домик рядом с лечебницей. Служебное жильё, так сказать. Пусть живёт, работает. Может, женится, детки будут. А то живёт у вас — неудобно же.

Я остановился, посмотрел на градоначальника с благодарностью:

— Глеб Иванович, это очень щедро с вашей стороны. Ричард будет рад.

— Да ладно, — отмахнулся он. — Это такая малость.

Мы продолжили прогулку. Глеб Иванович о чём-то задумался, постукивая тростью по булыжникам.

— Знаете, Егор Андреевич, — наконец сказал он, — вот вы человек образованный, много где бывали, много чего видели. Хотел бы я у вас совета попросить.

— Слушаю вас, — ответил я.

— Тула — город большой, промышленный. Завод, мануфактуры, тысячи людей. Но вот беда — инфраструктура хромает. Понимаете,

Я кивнул. Действительно, город рос, а удобства оставались на уровне прошлого века. Грязь на улицах, отсутствие нормальной канализации, проблемы с водоснабжением.

— Вот вы что бы предложили? — спросил Глеб Иванович. — Если бы у вас была возможность что-то улучшить в городе, с чего бы начали?

Я задумался. Возможностей было море, но нужно было выбрать что-то реальное, осуществимое в текущих условиях.

— Ну смотрите, — начал я медленно, — сейчас снег сошёл, да?

— Ну да, — кивнул он.

— А что было две недели назад?

— Грязь, слякоть, — поморщился градоначальник. — Ходить невозможно было.

— Вот именно! — подхватил я. — Каждую весну и осень город превращается в болото. А почему? Потому что воде некуда уходить. Она стоит лужами, размывает дороги, портит фундаменты домов.

— И что вы предлагаете? — заинтересовался Глеб Иванович.

— Ливневую канализацию, — твёрдо сказал я. — В Петербурге уже есть. Система водостоков, которая собирает дождевую воду и талый снег, отводит их в реку. Прошёл дождь, снег растаял — а в городе чисто и сухо.

Градоначальник остановился, посмотрел на меня с интересом:

— Ливневая канализация… Звучит разумно. А как это делается?

Я начал объяснять. Мы остановились прямо посреди улицы, и я палкой начал чертить на земле схему.

— Вот смотрите. Вдоль улиц прокладываются канавы — желоба из камня или кирпича. Закрываются сверху решётками, чтобы не провалиться. Вода стекает в эти желоба, а оттуда — в общую трубу, которая ведёт к реке Упе.

— А зимой не замёрзнет? — скептически спросил он.

— Зимой снег можно сгребать в эти же желоба, — пояснил я. — Весной растает, стечёт. Плюс можно сделать уклон так, чтобы вода шла быстро, не застаивалась.

Глеб Иванович задумчиво кивал, обдумывая услышанное:

— Интересно. Очень интересно. А дорого это будет?

— Поначалу — да, — честно признался я. — Нужно рыть канавы, укладывать камень, делать решётки. Но потом окупится. Дороги дольше прослужат, дома не будут подмываться, люди не будут болеть от сырости.

— Убедительно, — медленно сказал градоначальник. — А ещё что можете предложить?

Я задумался. Что ещё можно сделать в городе начала XIX века, имея знания из XXI?

— Уличное освещение, — предложил я. — Сейчас в Туле по вечерам темно. Фонарей мало, горят они плохо. Можно увеличить количество фонарей, поставить их через каждые двадцать-тридцать метров на главных улицах.

— А топливо? — спросил он. — Масло дорогое.

— Можно использовать животный жир, — ответил я. — Или сделать фонари на свечах — толстые сальные свечи горят долго. Главное — регулярность. Назначить фонарщиков, которые будут каждый вечер зажигать, каждое утро тушить. Платить им жалованье из городской казны.

Глеб Иванович записывал что-то в маленький блокнот, который достал из кармана:

— Ливневая канализация, уличное освещение… Что ещё?

Я прошёлся туда-сюда, размышляя. В голове крутились десятки идей, но нужно было выбрать реальные.

— Общественные туалеты, — сказал я наконец.

Градоначальник поднял бровь:

— В смысле?

— Ну вот сейчас что делают люди, когда им нужно справить нужду в городе? — спросил я прямо.

Он поморщился:

— Ищут укромный уголок. Или идут в кабак, если есть поблизости.

— Вот именно! — подхватил я. — А результат? Вонь на улицах, антисанитария, болезни. Можно построить несколько общественных уборных в разных концах города. Простые деревянные будки с выгребными ямами. Нанять людей, которые будут следить за чистотой, вычищать ямы. Брать копейку за посещение — этого хватит на содержание.

Глеб Иванович морщился, но записывал:

— Неприятная тема, но вы правы. Антисанитария — источник болезней.

— Именно, — согласился я. — Чистый город — здоровый город. А здоровые люди работают лучше, болеют меньше, живут дольше.

Мы прошли ещё немного в тишине. Градоначальник обдумывал услышанное. Потом остановился, повернулся ко мне:

— Егор Андреевич, а у вас есть ещё идеи? Что-то более… масштабное?

Я усмехнулся. Масштабное? У меня в голове был целый список. Но озвучивать всё сразу не хотелось — можно прослыть фантазёром.

— Есть одна, — медленно сказал я. — Но она действительно масштабная. И дорогая.

— Говорите, — подбодрил он.

— Центральное отопление, — выдал я.

Градоначальник непонимающе посмотрел на меня:

— Что?

— Представьте себе, — начал я объяснять, — одну большую котельную на окраине города. В ней топятся огромные печи, нагревают воду. Горячая вода по трубам идёт во все дома города. В каждом доме стоят радиаторы — металлические решётки, через которые проходит горячая вода. Радиаторы отдают тепло, нагревают помещения.

Глеб Иванович слушал, приоткрыв рот:

— То есть… не нужно в каждом доме печь топить?

— Именно, — подтвердил я. — Одна котельная обслуживает весь район. Экономия дров, экономия труда, удобство. Проснулся утром — в доме тепло, никаких печей, никакой копоти.

— Это же… это же фантастика какая-то! — выдохнул он.

— В больших европейских городах уже начинают внедрять, — соврал я. — Правда, пока в экспериментальном порядке. Но принцип работает.

Градоначальник яростно записывал, его рука едва поспевала за мыслями:

— А как трубы прокладывать? Под землёй?

— Можно под землёй, можно над землей сделать им обшивку из досок и их засыпать опилками, чтоб держали тепло зимой, — ответил я. — Трубы должны быть толстые. Хорошо изолированные, чтобы вода не остывала по пути.

— А как воду гонять?

— Можно использовать паровые насосы, — предложил я. — Или водяные колёса, турбины, если котельную поставить у реки. Вода под давлением пойдёт по трубам сама.

Глеб Иванович наконец оторвался от блокнота, посмотрел на меня с каким-то благоговением:

— Егор Андреевич, вы гений. Просто гений. Откуда вы всё это знаете?

Я пожал плечами:

— Читал, слышал, видел кое-что за границей. Плюс голова работает.

Он захлопнул блокнот, спрятал в карман:

— Знаете что? Я серьёзно займусь этим. Начну с ливневой канализации и освещения — это реально сделать за год-два. Общественные уборные тоже можно быстро построить. А вот центральное отопление… Это проект на много лет. Но я его запомню. Обязательно запомню.

Мы развернулись, пошли обратно к заводу. Разговор перешёл на более лёгкие темы — Глеб

У ворот завода нас ждал Захар. Глеб Иванович попрощался, пообещал держать меня в курсе озвученных проектов, и уехал в своей карете.

Я направился в мастерскую. Там меня уже ждали Григорий и Савелий Кузьмич. На верстаке лежали несколько собранных замков с пьезоэлементами.

— Ну что, как успехи? — спросил я.

Григорий с гордостью показал на замки:

— Сегодня собрали шесть штук. Все проверили — работают как часы. Кристаллы с кожаными прокладками держатся отлично.

Савелий Кузьмич добавил:

— И коляску для княгини почти доделали. Завтра утром будет готова.

— Молодцы, — похвалил я. — Продолжайте в том же духе.

Мы ещё немного обсудили технические детали, потом я распрощался и направился к выходу. Захар переминался с ноги на ногу у лошадей.

— Теперь точно домой, Егор Андреевич? — с лёгкой иронией спросил он.

— Теперь домой, — согласился я, садясь в седло.

Мы ехали по вечерним улицам Тулы. Город погружался в сумерки, в окнах зажигались огоньки свечей и лампад. Где-то лаяла собака, где-то скрипнула калитка.

Я думал о разговоре с градоначальником. Ливневая канализация, уличное освещение, общественные туалеты, центральное отопление — всё это может сделать Тулу более комфортным городом. Конечно, не за один день, не за один год. Но начало будет положено.

А ещё я думал о Ричарде. Хорошо, что Глеб Иванович позаботился о нём. Человек действительно ценный, заслуживает отдельного жилья. Интересно, как он отреагирует на новость?

Эти мысли сопровождали меня всю дорогу домой.

Дома меня встретила Машка, всплеснув руками:

— Ну наконец то. Уже заждались тебя, Егорушка.

— Дела были, — улыбнулся я, целуя её в щёку. — С градоначальником разговаривал.

— Ухты. О чём? — полюбопытствовала она, помогая мне снять кафтан.

Я коротко пересказал разговор, опустив технические детали.

Мы прошли в столовую, где уже был накрыт стол. Бабушка, отец и мать уже сидели, ожидая меня.

— О, вернулся сын блудный! — проворчал отец. — Думал, до утра ждать будем.

— Какой уж есть, — засмеялся я, усаживаясь. — Задержался.

За ужином я рассказал о делах на заводе, о новых замках, о коляске для княгини. Бабушка одобрительно кивала, мать что-то тихо комментировала, отец молча ел, изредка задавая короткие вопросы.

После ужина, когда все разошлись, я поднялся в кабинет. Хотелось посидеть в тишине, обдумать прошедший день.

Но едва я устроился в кресле у камина, как раздался стук в дверь.

— Войдите, — разрешил я.

Вошёл Ричард. Выглядел он взволнованным, в руках держал какое-то письмо.

— Егор Андреевич, простите, что беспокою, — начал он. — Но я должен вам сказать.

— Садись, Ричард, — я указал на кресло напротив. — Что случилось?

Он сел, нервно теребя письмо в руках:

— Мне сегодня привезли это. От градоначальника. Он… он выделил мне дом. Небольшой, но отдельный дом! Рядом с лечебницей!

— Знаю, — улыбнулся я. — Он мне сегодня рассказывал.

Ричард растерянно посмотрел на меня:

— Вы знали? И вы не против?

— Почему я должен быть против? — удивился я. — Наоборот, рад за тебя. Ты заслужил отдельное жильё. Главный врач лечебницы не должен скитаться по чужим углам.

— Но я у вас жил, — запротестовал он. — Вы меня приютили, когда мне некуда было идти!

— И это было правильно тогда, — согласился я. — Но сейчас у тебя есть возможность жить отдельно, иметь своё пространство. Может тебе приглянулась какая медсестричка уже, — я усмехнулся. — Может, женишься, детки будут…

Ричард молчал, переваривая мои слова. Потом медленно кивнул:

— Спасибо вам, Егор Андреевич. За всё. За приют, за помощь, за доверие. Я никогда этого не забуду.

— Да брось ты, — отмахнулся я. — Мы друзья. А друзья помогают друг другу.

Он встал, протянул мне руку. Мы пожали друг другу руки — крепко, по-мужски.

— Когда переезжаешь? — спросил я.

— Думаю, завтра-послезавтра, — ответил он. — Дом небольшой, мебели немного нужно. Быстро обустроюсь.

— Если что понадобится — говори, — предложил я. — Помогу, чем смогу.

— Спасибо, — ещё раз поблагодарил он и вышел.

Я остался один, глядя в огонь камина. Ричард съезжает. Это правильно. У каждого должно быть своё место, своё пространство.

Глава 11

Проснулся я от собственного крика. Сердце колотилось так, словно пыталось выбраться из груди. Машка испуганно приподнялась на локте:

— Егорушка! Что случилось⁈

Я тяжело дышал, вытирая пот со лба. Сон был таким реальным, таким отчётливым. Метро. Станция «Комсомольская». Я стою на перроне, жду поезд. Но всё моё внимание приковано не к путям, а к потолку — к длинным лампам дневного света. Они мерцают, беспорядочно вспыхивают и гаснут. Перегоревшие стартеры. Я знаю это, потому что сам когда-то менял их в подъезде.

И вдруг — озарение. Такое яркое, что я проснулся.

— Всё в порядке, — выдохнул я, успокаивая Машку. — Просто сон странный приснился.

Она обеспокоенно посмотрела на меня:

— Страшный?

— Нет, — покачал головой я. — Наоборот. Очень полезный.

Машка не поняла, но больше не стала расспрашивать. Устроилась поудобнее, вскоре её дыхание снова стало ровным и спокойным. А я лежал, глядя в темноту, и в голове крутились мысли.

Свет. Постоянный, яркий электрический свет. Лампы дневного света работают на принципе люминесценции — электрический разряд в газе заставляет люминофор светиться. Но для этого нужно электричество. Постоянный источник тока.

А у меня есть пьезоэлемент. Кварц даёт электрический импульс при механическом воздействии. Но это разовый импульс, короткая искра. Для постоянного свечения нужен постоянный источник механического воздействия.

И тут меня осенило. Пружина! Заводная пружина, как в шарманке или в музыкальной шкатулке! Её можно закрутить один раз, и она будет медленно раскручиваться, приводя в движение механизм. Механизм будет многократно ударять по кварцу, создавая серию импульсов. А если импульсы идут достаточно часто… свет будет казаться непрерывным!

Конечно, это не настоящая лампа дневного света. Но принцип похож.

Я осторожно выбрался из постели, накинул халат и прошёл в кабинет. Зажёг свечу, достал бумагу и карандаш. Начал набрасывать схему.

Основа — заводная пружина в корпусе. От неё идёт зубчатая передача к барабану с выступами. Барабан вращается, выступы поочерёдно бьют по рычажкам, а те — по кварцевым кристаллам. Кристаллы дают импульсы, импульсы через провода идут к электродам в стеклянной колбе.

Нужно рассчитать частоту ударов. Человеческий глаз воспринимает мерцание до частоты примерно пятьдесят герц. Если делать ударов шестьдесят-семьдесят в секунду, свет будет казаться ровным.

Я рисовал, зачёркивал, рисовал снова. Механизм усложнялся на глазах. Пружина, редуктор, барабан, рычаги, кристаллы… И всё это должно работать как часы.

Часы. Точно! Нужно сделать точные передачи, отрегулировать скорость хода. Нужно только адаптировать под мои задачи.

Я работал до рассвета. К тому моменту, когда за окном начало светлеть, у меня был готов подробный чертёж первого прототипа. Механическая лампа на пьезоэлементах. Заводится ключом, работает несколько часов, потом нужно заводить снова.

Конечно, это не электрическая лампочка Эдисона. Но для начала XIX века — настоящий прорыв.

Я устало откинулся на спинку кресла, потирая красные глаза. Голова гудела от напряжения, но внутри разливалось удовлетворение. План есть. Осталось воплотить его в жизнь. С этими мыслями, я вернулся в спальню.

Проснулся я поздно. Машка давно встала, внизу уже шла привычная утренняя суета. Я быстро оделся, умылся холодной водой из кувшина и спустился к завтраку.

За столом сидели бабушка, мать и няня Агафья. Отец, как обычно, уехал рано по своим делам.

— Егорушка! — всплеснула руками няня, увидев меня. — Да ты же бледный весь! Не заболел ли?

— Всё в порядке, Агафья Петровна, — успокоил я её, садясь за стол. — Просто плохо спал.

Бабушка прищурилась:

— Опять до утра чертежи рисовал?

Я виновато улыбнулся:

— Идея одна пришла. Не мог уснуть, пока не набросал.

— Вечно ты что-то выдумываешь, — проворчала мать, но в голосе слышалась гордость. — Откуда что берется?

Матрёна принесла миску с кашей и кувшин молока. Я принялся за еду, а мысли уже были далеко — на заводе, в мастерской Савелия Кузьмича.

Позавтракав, я поднялся в кабинет, взял свёрнутые чертежи и спустился во двор. Захар уже ждал с оседланными лошадьми.

— Доброе утро, Егор Андреевич, — поздоровался он. — На завод?

— На завод, — подтвердил я, вскакивая в седло.

У ворот завода я оставил лошадь Захару и направился прямиком к мастерской Савелия Кузьмича.

Внутри уже кипела работа. Савелий стоял у горна, проверяя очередную партию пружин. Григорий и Фёдор Железнов склонились над верстаком, собирая новый замок с пьезоэлементом. Семён Кравцов в углу штамповал капсулы.

— Доброе утро, Егор Андреевич! — Заметил меня Григорий. — Рано вы сегодня!

— Доброе! Дело есть, — ответил я, подходя к верстаку. — Савелий Кузьмич, можно тебя на минутку?

Он отложил пружину, вытер руки о фартук:

— Конечно. Что случилось?

Я развернул чертёж на верстаке. Все мастера тут же столпились вокруг, с любопытством разглядывая схему.

— Что это? — спросил Григорий, прищурившись.

— Лампа, — ответил я. — Механическая лампа на пьезоэлементах. Будет давать постоянный свет без огня, без свечей, без масла.

Повисла тишина. Мастера переглянулись. Савелий Кузьмич наклонился ниже, изучая чертёж:

— Свет без огня? — недоверчиво переспросил он. — Как это возможно?

Я начал объяснять. Показывал на чертеже, как заводная пружина приводит в движение барабан с выступами, как выступы ударяют по рычагам, рычаги — по кристаллам кварца, кристаллы дают электрические импульсы, импульсы создают разряд в стеклянной колбе, разряд вызывает свечение газа.

Чем дольше я говорил, тем шире становились глаза у мастеров.

— То есть, — медленно проговорил Григорий, — вы хотите заставить камни светиться?

— Не сами камни, — уточнил я. — Газ в колбе. Кварц только даёт импульсы, которые создают разряд.

Фёдор Железнов почесал затылок:

— Егор Андреевич, я, конечно, верю вам… Но это же как волшебство какое-то!

— Не волшебство, а физика, — возразил я. — Тот же принцип, что и в ружейных замках. Только вместо пороха — газ в колбе.

Семён Кравцов подошёл ближе, вглядываясь в детали механизма:

— А часто эти выступы бить будут? По кристаллам?

— Шестьдесят-семьдесят раз в секунду, — ответил я. — Тогда свет будет казаться ровным, без мерцания.

— Ничего себе! — присвистнул он. — Это же механизм должен очень быстро крутиться!

— Именно, — подтвердил я. — Поэтому нужна хорошая пружина и точный переходник. Как в шарманке.

Савелий Кузьмич выпрямился, скрестив руки на груди:

— Егор Андреевич, я, конечно, готов попробовать… Но это ж работа ювелирная! Такие мелкие детали, такая точность! У меня руки для другого приспособлены — молот, наковальня, грубая работа.

Я понимал его сомнения. Действительно, механизм требовал точности ювелирного дела, а не кузнечного.

— Савелий Кузьмич, — сказал я, — а ты знаешь кто в Туле сможет сделать это лучше тебя?

— Егор Андреевич, я конечно попробую, вон, мужики помогут, но получится ли — уж не знаю.

— Получится. Главное начать, а там методом проб и ошибок… — начал я размышлять вслух. — Колбу закажем у Митяя в Уваровке. Он уже делал дистилляторы и ампулы. Справится и с этим. А газ… — я задумался. — Попробуем сначала просто разреженный воздух. Если не сработает, будем экспериментировать.

Фёдор Железнов спросил:

— А электроды? Из чего их делать?

— Из меди или латуни, — сказал я. — Главное — чтобы проводили хорошо и не окислялись. Ты можешь их сделать?

— Могу, — уверенно кивнул он. — Дайте размеры, сделаю.

Я достал карандаш, начал дорисовывать детали прямо на чертеже. Указал размеры электродов, расстояние между ними, способ крепления в колбе.

Савелий Кузьмич снова наклонился над чертежом:

— А сколько кристаллов нужно? Один или несколько?

— Лучше несколько, — ответил я. — Скажем, четыре-пять штук. Они будут работать поочерёдно, давая серию импульсов. Чем больше импульсов, тем ровнее свет.

Он кивнул, записывая что-то в свой блокнот:

— Значит, нужны кристаллы, электроды, стеклянная колба, пружинный механизм… Работы много.

— Зато если получится, — сказал я, глядя на них, — мы сделаем то, чего никто в России ещё не видел. Свет без огня. Чистый, яркий, безопасный. Представляете? Никаких свечей, никаких ламп с маслом. Завёл пружину — и работай при свете хоть всю ночь. Только это, мужики — основную то работу не забрасываем — нас там, — я поднял указательный палец вверх, — торопят с ружьями…

Но глаза у мастеров уже загорелись новой идеей. Григорий первым выпрямился:

— Давайте попробуем! Что нам терять?

— Правильно! — подхватил Семён Кравцов. — Тем более у нас уже опыт с кварцем есть. Знаем, как с ним работать.

Фёдор Железнов тоже кивнул:

— Я электроды сделаю. Сегодня же начну.

Савелий Кузьмич вздохнул, но в его глазах плясали озорные огоньки:

— Ну что ж, Егор Андреевич, вы нас уже не раз удивляли. Попробуем и это. Только вот к ювелиру может всё же стоить сходить. Без него пружинный механизм не сделать.

— Схожу прямо сейчас, — решил я, сворачивая чертёж. — Григорий, ты здесь командуй. Распредели задачи. Фёдор делает электроды, Семён готовит крепления, ты сам думай над общей сборкой. Я как от ювелира вернусь, продолжим.

Григорий козырнул:

— Постараемся!

Я вышел из мастерской, позвал Захара:

— Поехали в город. К ювелиру.

Я привязал лошадь к коновязи у лавки ювелира и вошёл внутрь. Первое, что бросилось в глаза, — сверкание. Десятки украшений в витринах, на бархатных подушечках — перстни, серьги, броши, цепочки. Всё это переливалось в свете солнца, падавшего из окна.

Услышав звон колокольчика над дверью, хозяин поднял голову:

— А, Егор Андреевич, добрый день! — поздоровался мастер. — Чем могу помочь на этот раз?

— Добрый день, — поздоровался я, заходя в лавку.

Я развернул чертёж на верстаке. Ювелир надел пенсне, придвинул лупу и начал внимательно изучать схему. Молчал долго. Я стоял рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Наконец он поднял голову:

— Интересно. Очень интересно. Заводная пружина, переходник, барабан с выступами… Похоже на механизм музыкальной шкатулки, только сложнее. Всё логично, всё правильно. Но вот этот момент, — он ткнул пальцем в схему переходника, — здесь число выступов слишком большое. Пружина раскрутится за полчаса, не больше.

Я нахмурился:

— А как увеличить время работы?

Он взял карандаш, начал что-то подсчитывать на полях чертежа:

— Нужно добавить ещё одну ступень переходника. Вот здесь, — он рисовал дополнительные шестерёнки. — Это замедлит раскручивание пружины. Тогда хватит часа на два-три.

— Отлично! — обрадовался я. — А вы сможете сделать такой механизм?

Григорий Семёнович снял пенсне, протер его краем рубахи:

— Смогу. Я делал механизмы для музыкальных шкатулок, когда к нам приезжали шарманщики с европы. Это похожая работа, только поточнее нужно. Правда, времени потребуется. Недели две, может, три.

— Устраивает, — кивнул я. — А сколько это будет стоить?

Он задумался, глядя на чертёж:

— Пружина, шестерёнки, оси, корпус, сборка… Рублей пять выйдет. Может, чуть больше, если материалы дорогие попадутся.

Я достал кошелёк:

— Вот аванс — три рубля. Остальное отдам, когда закончите.

Ювелир принял деньги, спрятал в ящик верстака:

— Спасибо за доверие, Егор Андреевич. Начну сегодня же. А вот скажите, — он с любопытством посмотрел на меня, — для чего это всё?

Я коротко объяснил принцип работы лампы. Чем дольше говорил, тем шире становились глаза старого мастера.

— Свет из газа… Разряды от камней… — бормотал он. — Это же… это же чудо какое-то!

— Не чудо, а наука, — возразил я. — Если всё правильно сделать, получится.

Он покачал головой:

— Доживу до таких времён, когда лампы сами светятся… Егор Андреевич, вы точно не волшебник?

Я рассмеялся:

— Точно нет. Просто много читал и кое-что понимаю в механике.

Мы ещё немного обсудили детали — размеры корпуса, способ крепления барабана, регулировку скорости вращения. Мастер всё внимательно записывал, иногда уточняя какие-то моменты.

Наконец я попрощался с ним и вышел на улицу. Захар дремал на скамейке рядом с лошадьми.

— Закончили, Егор Андреевич? — спросил он, поднимаясь.

— Да, поехали обратно на завод.

На заводе меня уже ждали с новостями. Фёдор Железнов сделал первые электроды — две тонкие медные палочки с расплющенными концами. Семён Кравцов подготовил крепления из латунной проволоки.

— Молодцы, — похвалил я их. — Теперь нужно написать письмо в Уваровку. Митяю. Заказать стеклянную колбу.

Я сел за стол в углу мастерской, достал бумагу и перо. Писал подробно, с чертежами. Колба должна быть цилиндрическая, длиной примерно с ладонь, диаметром с два пальца. Стекло толстое, прочное. С одного конца — запаянное дно, с другого — узкое горлышко с отверстием для откачки воздуха. Внутри — два отверстия для электродов, герметично загерметизированных.

Закончив письмо, я запечатал его сургучом и позвал Захара:

— Найди надёжного гонца. Пусть отвезёт это в Уваровку, Митяю. И передай — дело срочное, жду ответа.

Захар кивнул и ушёл. Я вернулся к мастерам.

— Ну что, господа, — сказал я, оглядывая их, — началась работа над новым чудом. Пружинный механизм делает ювелир, колбу сделает Митяй. Нам остаётся подготовить кристаллы, электроды и продумать общую сборку. Вопросы есть?

Григорий поднял руку:

— Егор Андреевич, а как мы воздух из колбы откачивать будем? Нужна же колба без воздуха, если я правильно понял.

Чёрт. Действительно. Вакуум. Я на секунду задумался. В XXI веке для этого использовались вакуумные насосы. А здесь?

— Можно использовать принцип шприца, — медленно сказал я. — Только наоборот. Вместо того, чтобы нагнетать воздух, будем откачивать. Савелий Кузьмич, можешь сделать такой насос?

Он почесал бороду:

— Попробую. В принципе, ничего сложного. Цилиндр, поршень, клапаны. Только поршень должен ходить очень плотно, чтобы воздух не подсасывало обратно.

— Вот именно, — подтвердил я. — Сделай из меди, отполируй до блеска. И поршень с кожаными уплотнениями.

— Сделаю, — пообещал он.

Семён Кравцов спросил:

— А кристаллы? Сколько штук нужно и какого размера?

— Пять штук, — ответил я. — Таких же, как для ружейных замков. У нас ещё остались после испытаний?

— Остались, — кивнул Григорий.

— Отлично.

Фёдор Железнов показал на электроды:

— А эти подойдут? Или делать другие?

Я взял один электрод, осмотрел. Медь чистая, поверхность гладкая, размер подходящий.

— Эти отлично, — одобрил я. — Сделай ещё пару запасных, на всякий случай.

— Хорошо.

Мы ещё час провели, обсуждая детали. Григорий записывал всё в свой блокнот. Когда солнце начало клониться к закату, я решил ехать домой.

— Ладно, мужики, — сказал я, поднимаясь, — на сегодня хватит. Я буду заезжать, проверять. Если что — шлите гонца.

Они согласно закивали. Я вышел из мастерской, нашёл Захара и мы поехали домой.

По дороге я думал о предстоящей работе. Механическая лампа — это только начало. Если получится, можно будет освещать целые цеха на заводе, улицы города, дома. Люди смогут работать и читать при ярком свете, не портя зрение от тусклых свечей.

Конечно, до настоящего электричества ещё далеко. Нужны генераторы, аккумуляторы, проводка. Но пьезоэлементы — это промежуточный шаг. Доступный, понятный, реализуемый здесь и сейчас.

Дома, меня ждала натопленная баня. Напарившись, отдохнув, я поднялся в кабинет, хотел ещё раз просмотреть чертежи, проверить расчёты. Но едва устроился в кресле, как меня сморил сон. Я так устал за день, что заснул прямо за столом, положив голову на руки.

Мне снилась яркая лампа, висящая под потолком мастерской. Она светилась ровным белым светом, без мерцания, без копоти. Мастера работали под этим светом, и лица их были довольны и спокойны.

Я проснулся от того, что кто-то накрывал меня пледом. Открыл глаза — Машка стояла рядом, заботливо укутывая меня.

— Ой, разбудила… — тихо сказала она.

— Ничего страшного, пойдем в спальню, — сказал я ей и, добравшись до кровати, закрыл глаза и снова провалился в сон.

Глава 12

Утром следующего дня я проснулся с мыслями о механической лампе. Во сне мне снова виделся яркий ровный свет, льющийся из стеклянной колбы. Машка уже встала — слышался её голос внизу, она что-то обсуждала с бабушкой.

Я умылся холодной водой из кувшина, оделся и спустился к завтраку.

Машка поставила передо мной миску с кашей и кувшин молока:

— Ешь, Егорушка. А то опять весь день носиться будешь без еды.

Я улыбнулся и принялся за завтрак. Едва успел доесть, как услышал какую-то суету во дворе. Через минуту в столовую вбежал запыхавшийся мальчишка лет двенадцати — один из учеников Савелия Кузьмича.

— Егор Андреевич! — выпалил он, едва отдышавшись. — Савелий Кузьмич велел передать — готово!

Я нахмурился. Готово? Что именно? Пружинный механизм ювелир обещал через две недели. Вакуумный насос Савелий только начал делать. Замки с пьезоэлементами собирались партиями…

— Что готово? — переспросил я.

Мальчишка пожал плечами:

— Не знаю, Егор Андреевич. Савелий Кузьмич только так и сказал — готово, приезжайте. И вот записку велел отдать.

Он протянул мне сложенный листок. Я развернул его — там было написано крупными буквами одно слово: «Готово». И всё. Никаких пояснений.

Я встал из-за стола:

— Машунь, я на завод. Посмотрю, что там случилось.

— Поезжай, куда ж там без тебя, — кивнула она.

Я поцеловал её в щёку, накинул кафтан и вышел во двор. Захар уже седлал лошадей — видимо, предвидел, что я поеду.

— На завод, Егор Андреевич? — спросил он с лёгкой усмешкой.

— Угадал, — ответил я, вскакивая в седло.

Мы помчались по утренним улицам Тулы.

У ворот завода я спрыгнул с лошади, бросил поводья Захару и направился к мастерской Савелия Кузьмича. Дверь была приоткрыта, изнутри доносились голоса.

Войдя, я сразу увидел кузнеца — тот стоял посреди мастерской с довольной улыбкой на лице. Рядом с ним, у верстака, стояла… коляска. Детская коляска, почти один в один такая же, как мы делали в Уваровке.

— А вот и наш изобретатель! — прогудел Савелий басом. — Ну как, Егор Андреевич? Справились мы или нет?

Я подошёл ближе, начал осматривать коляску. Медный каркас — аккуратный, ровный. Кожаные стенки — натянуты туго, без складок. Колёса… Стоп. Колёса были чуть меньше диаметром, чем у нашей уваровской коляски. И кожа на стенках — светлее, почти бежевая, а не тёмно-коричневая.

— Савелий Кузьмич, — сказал я, покачав коляску туда-сюда, — работа отличная. Но колёса чуть другого диаметра получились.

Он почесал бороду:

— Так вы толщину войлока то не указали, Егор Андреевич. Мы уложили его так, чтоб ход был мягкий — вот наверное и разными получились.

Я кивнул. Действительно, важнее было вовремя сделать, чем придираться к мелочам. Княгиня Шуйская вряд ли заметит небольшую разницу.

— Молодец, — похвалил я его. — Справился быстрее, чем я ожидал.

— Да я ж говорил — подмастерье хороший попался, — Савелий кивнул в сторону молодого парня, работавшего у наковальни. — Вон Ванька. Смекалистый, руки золотые. Он каркас делал, я только проверял.

Я подошёл к Ваньке, который застеснялся и опустил глаза:

— Хорошая работа, Ванька. Продолжай в том же духе.

— Спасибо, Егор Андреевич, — пробормотал он, краснея.

Я вернулся к Савелию:

— Ну что ж, спасибо тебе. Отвезу коляску домой, передам княгине. Кстати, как там дела с остальным? Замки, насос?

— Замки идут по плану, — отрапортовал он. — Григорий с Фёдором собрали ещё десяток за эти два дня. Все проверены, работают как часы. А насос… — он поморщился, — вот с ним сложнее. Поршень никак не могу подогнать — то слишком туго ходит, то, наоборот, воздух подсасывает. Ещё пару дней повожусь.

— Ничего, не торопись, — успокоил я его. — Главное — качество. Лучше потратить лишние дни, чем переделывать потом.

Он кивнул. Я взялся за ручку коляски, покатил её к выходу. Она шла плавно, колёса крутились ровно, люлька на кожаных ремнях мягко

— Захар! — позвал я, выходя из мастерской.

Тот подошёл, с любопытством разглядывая коляску:

— Ещё одну сделали?

— Для княгини Шуйской, — пояснил я. — Поможешь загрузить?

Мы привязали коляску к седлу одной из лошадей так, чтобы она не повредилась по дороге, и отправились домой.

Дома я сразу позвал Дуняшу:

— Дуняша, — сказал я, — беги к княгине Шуйской. Передай, что коляска готова. Пусть приезжает смотреть.

— Слушаюсь, Егор Андреевич! — она схватила платок, накинула его на плечи и выбежала за ворота.

Я велел Захару загнать коляску во двор, поставить под навесом, чтобы не пылилась. Сам прошёл в дом, где Машка уже накрывала на стол к обеду.

— Ну что, всё хорошо? — спросила она.

— Всё отлично, — ответил я, обнимая её. — Коляску сделали, сейчас княгиня приедет смотреть.

Не прошло и часа, как во дворе послышался стук копыт и скрип колёс. Я выглянул в окно — у ворот остановилась карета с гербом Шуйских. Из неё вышла сама княгиня Елизавета Петровна.

Я вышел на крыльцо, поклонился:

— Добрый день, Елизавета Петровна. Рад видеть вас.

— Добрый день, Егор Андреевич! — она улыбнулась, протягивая мне руку для поцелуя. — Дуняша сказала, коляска готова? Не терпится посмотреть!

— Конечно, прошу, — я проводил её во двор, где под навесом стояла коляска.

Княгиня замерла, увидев её. Потом медленно подошла, начала осматривать. Провела рукой по кожаным стенкам, проверила крепость каркаса, покачала люльку на подвеске.

— Великолепно! — наконец воскликнула она. — Просто великолепно! Точно такая же, как ваша!

— Почти такая же, — уточнил я. — Колёса чуть меньше и кожа другого оттенка. Но по конструкции — идентична.

— Ерунда! — отмахнулась она. — Главное — идея, исполнение! Вот эта подвеска на ремнях, — она снова покачала коляску, — это же гениально! Ребёночка укачивать будет, как в люльке!

Она попробовала катить коляску по двору. Та шла плавно, бесшумно, колёса легко крутились на деревянных досках.

— Чудо! — княгиня всплеснула руками. — Настоящее чудо! Племянница моя будет в восторге!

Я улыбнулся. Приятно было видеть, что работа мастеров ценится.

Княгиня позвала своего слугу — грузного мужчину в ливрее:

— Иван, погрузи коляску в карету. Аккуратно, чтобы не поцарапать!

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — поклонился тот и принялся за работу.

Пока слуга возился с коляской, княгиня повернулась ко мне:

— Егор Андреевич, я в неоплатном долгу перед вами. Вы сделали такой прекрасный подарок для моей племянницы!

— Да что вы, Елизавета Петровна, — смутился я. — Это была работа мастеров. Я только идею подал.

— Скромничаете, — улыбнулась она. — Но я знаю цену вашим идеям. Вы делаете для Тулы и для России невероятные вещи!

Я не знал, что ответить. К счастью, слуга закончил погрузку коляски, и княгиня направилась к карете.

— Ещё раз спасибо, Егор Андреевич! — она помахала мне рукой. — Заходите к нам в гости, с Машенькой. Будем рады!

— Обязательно зайдём, — пообещал я.

Карета тронулась, выехала за ворота и скрылась за поворотом. Я остался стоять во дворе, глядя ей вслед.

Неделя пролетела в привычной суматохе. Я разрывался между заводом, клиникой и домом, стараясь успеть везде. Ружья с пьезоэлементами шли в производство, механическая часть лампы обретала форму в руках мастеров, Ричард обустраивал свой новый дом рядом с лечебницей.

В тот день я был у Давыдова, обсуждали очередную партию стволов. Генерал разложил перед собой бумаги, водил пальцем по строчкам:

— Значит так, Егор Андреевич. К концу месяца нужно сдать сто двадцать ружей. Это жёсткий срок, но выполнимый. Григорий уверяет, что справятся.

Я кивал, слушая вполуха. Всё правильно, всё по плану. Но мысли были далеко. Машка на последних днях беременности, ходить ей тяжело, живот огромный. Каждое утро я уезжал с тревогой — а вдруг начнётся, а меня не будет рядом?

— Егор Андреевич! — окликнул меня Давыдов. — Вы меня слушаете?

— Прошу прощения, Пётр Семёнович, — встряхнул головой я. — Задумался. Что вы говорили?

Он усмехнулся:

— Понимаю. Жена на сносях — тут не до ружей думать. У самого трое, знаю ваше состояние. Ладно, не буду вас задерживать. Идите домой, к Марии Фоминичне.

Я благодарно кивнул, поднялся:

— Спасибо за понимание. Если что — Григорий всё знает, справится без меня.

— Справится, — согласился Давыдов. — Идите уже.

Я вышел из его кабинета, нашёл Захара во дворе завода:

— Домой, быстро, — что-то толкало меня домой, прям невмоготу было.

Пока ехали, думал что вот и май. Я вдруг осознал — какое сегодня число? Девятое. Девятое мая.

День Победы.

В моём времени это был великий праздник. Парады, ветераны с орденами на груди, «Бессмертный полк», георгиевские ленточки. Мой дед воевал. Брал Берлин. Я помню, как маленьким сидел у него на коленях, а он рассказывал о войне. О товарищах, о боях, о том, как они штурмовали Рейхстаг.

«Егорка, — говорил дед, тяжело вздыхая, — война — это страшно. Это не кино, не книжки. Это кровь, грязь, смерть. Но мы должны были победить. Иначе нас бы всех не было».

— Егор Андреевич, что-то случилось? — осторожно спросил Захар, заметив моё мрачное выражение лица.

— Нет, — покачал головой я. — Просто вспомнил кое-что. Из прошлого.

Подъезжая к дому, я увидел необычное оживление. Во дворе суетились слуги, у крыльца стояла карета — не наша. Что случилось?

Сердце ёкнуло. Машка!

Я бросился к дому, перепрыгивая через ступени. Ворвался в прихожую — там столпились бабушка, мать, няня Агафья. Все с тревожными лицами.

— Что⁈ — выдохнул я.

— Схватки, Егорушка! — всплеснула руками няня. — Начались…

Бабушка, более спокойная, добавила:

— Ричард уже здесь. И Петра Ивановича вызвали, он как раз подъехал.

Как по команде, в холл вышел Ричард. Лицо сосредоточенное, деловое:

— Егор Андреевич, хорошо, что вы пришли. Идите к Марии Фоминичне, успокойте её. Она волнуется.

Я взлетел по лестнице. В спальне на кровати полусидела Машка, бледная, со

— Егорушка… Вовремя ты…

Я кинулся к ней, схватил за руку:

— Как ты? Больно?

— Терпимо пока, — выдохнула она. — Но… страшно. Очень страшно.

Я сжал её руку:

— Всё будет хорошо. Ричард здесь, Пётр Иванович приехал. Лучшие врачи. Ты справишься. Мы справимся.

В комнату вошёл Пётр Иванович Белов, главный акушер Тулы. Кивнул мне:

— Егор Андреевич. Позвольте осмотреть вашу супругу.

Я отступил. Пётр Иванович подошёл к Машке, начал аккуратно ощупывать живот, задавал вопросы о схватках, их частоте. Машка отвечала сквозь стиснутые зубы — схватка накатила снова.

Осмотр длился минут пять. Наконец Пётр Иванович выпрямился, кивнул Ричарду:

— Раскрытие идёт хорошо. Схватки регулярные, с интервалом в семь-восемь минут. Предлежание правильное — головное. Но я бы рекомендовал перевезти Марию Фоминичну в лечебницу.

— Зачем? — насторожился я. — Что-то не так?

— Всё так, — успокоил меня Пётр Иванович. — Но там условия лучше. Чистая операционная, все инструменты под рукой, эфир, если понадобится. Роды, конечно, естественный процесс, но всякое бывает. Лучше перестраховаться.

Ричард поддержал:

— Егор Андреевич, Пётр Иванович прав. В лечебнице мы сможем оказать любую помощь. Здесь же… если что-то пойдёт не так, мы будем ограничены.

Я посмотрел на Машку. Она кивнула:

— Поехали. Мне всё равно, лишь бы всё хорошо кончилось.

— Тогда не теряем времени, — скомандовал Пётр Иванович. — Карета готова?

— Сейчас подадут, — ответил Ричард, выходя из комнаты.

Я помог Машке подняться. Она тяжело опиралась на меня, дыша часто и неглубоко. Спустились по лестнице — бабушка, мать и няня Агафья окружили нас, причитая и давая советы.

— Агафья Петровна, соберите всё необходимое, — распорядился я. — Чистое бельё, пелёнки. И поезжайте за нами.

— Еду, еду, сынок! — заголосила няня, бросаясь к сундукам.

Во дворе уже ждала карета Петра Ивановича — просторная, с мягкими сиденьями. Я усадил Машку, сам сел рядом. Пётр Иванович и Ричард разместились напротив.

— Поехали! — крикнул кучеру Пётр Иванович. — Только аккуратно, без тряски!

Карета тронулась. Ехали медленно, объезжая ямы и кочки. Машка сжимала мою руку так, что костяшки побелели. Я гладил её, шептал какие-то успокаивающие слова.

Через десять минут мы были у лечебницы. Ричард выскочил первым, распахнул дверь:

— Готовьте палату! Роженица!

Из дверей выбежали две медсестры с носилками. Машку аккуратно переложили, понесли внутрь. Я шёл рядом, не выпуская её руку.

В палате — чистота, белизна простыней, запах спирта и лекарств. Машку уложили на кровать. Пётр Иванович снял сюртук, засучил рукава, тщательно вымыл руки с мылом — по всем правилам антисептики.

— Егор Андреевич, — обратился ко мне Пётр Иванович, — вам лучше подождать снаружи.

— Я останусь, — твёрдо сказал я.

— Роды — дело не для мужских глаз, — начал было он, но я перебил:

— Я знаю анатомию. И я хочу быть рядом с женой.

Пётр Иванович переглянулся с Ричардом. Тот пожал плечами:

— Егор Андреевич действительно разбирается в медицине. Если он хочет остаться — пусть остаётся. Только не мешайте.

— Не буду, — пообещал я.

Машка сжала мою руку:

— Егорушка… останься. Мне так спокойнее.

Я кивнул, присел на стул рядом с кроватью. Пётр Иванович начал очередной осмотр. Ричард готовил инструменты, раскладывал их на стерильной салфетке. Медсестры суетились, принося тазы с водой, чистые простыни.

Схватки усиливались. Машка стонала, вцепляясь в мою руку. Я гладил её по лбу, убирал мокрые пряди волос, шептал:

— Дыши глубже. Вдох-выдох. Молодец. Ещё немного, ещё чуть-чуть…

Пётр Иванович периодически проверял раскрытие, кивал:

— Идёт хорошо. Ещё немного.

Самое долгое ожидание в моей жизни. Схватки шли каждые пять минут, потом каждые три. Машка кричала, плакала, молила о помощи. Я чувствовал себя абсолютно беспомощным. Все мои знания, вся техника, все изобретения — и я ничем не могу помочь ей сейчас.

— Раскрытие полное! — объявил наконец Пётр Иванович. — Мария Фоминична, сейчас начнутся потуги. Когда я скажу — тужьтесь изо всех сил. Понятно?

Машка кивнула, задыхаясь. Пот струился по её лицу. Я вытирал его платком.

— Сейчас! Тужьтесь! — скомандовал Пётр Иванович.

Машка застонала, напрягаясь всем телом. Я держал её руку, чувствуя, как она вот-вот раздавит мои пальцы.

— Хорошо! Отдыхайте! — Пётр Иванович вытер лоб. — Ещё раз. Готовы? Тужьтесь!

Снова. И снова. Раз пять, шесть, семь. Машка обессилела, голова её упала на подушку. Я испугался:

— Пётр Иванович!

— Всё нормально, — успокоил он. — Просто устала. Сейчас, ещё один раз, и головка покажется.

— Машенька, милая, ещё разок, последний, — шептал я ей на ухо. — Ты сильная, ты справишься. Я верю в тебя.

— Тужьтесь! — крикнул Пётр Иванович.

Машка напряглась изо всех сил. Я видел, как Пётр Иванович подаётся вперёд, как руки его осторожно принимают что-то.

— Головка! Вижу головку! Ещё! Ещё немного!

Последнее усилие. Машка закричала — долго, протяжно. И вдруг — тишина. Потом — тонкий, возмущённый писк.

Плач младенца.

— Мальчик! — радостно объявил Пётр Иванович, поднимая крошечное, красное, орущее тельце. — Здоровый мальчик! Поздравляю, Егор Андреевич!

Я смотрел на это чудо — на сына, нашего сына — и не мог вымолвить ни слова. Горло перехватило, глаза застлали слёзы.

Ричард быстро перерезал пуповину, перевязал. Медсестра взяла младенца, понесла к тазу с тёплой водой — обмыть, обтереть, запеленать.

Машка лежала на кровати, бледная, измученная, но с блаженной улыбкой на губах:

— Егорушка… сынок?

— Сынок, — хрипло подтвердил я, целуя её руку. — Наш сынок. Ты молодец. Ты умничка.

Пётр Иванович закончил осмотр:

— Всё прошло отлично. Разрывов нет, кровотечение минимальное. Мария Фоминична, вы просто чудо. Первые роды — и так легко.

— Легко, — слабо усмехнулась Машка. — Мне казалось, я умираю.

— Все так говорят, — успокоил её Пётр Иванович. — Но вы справились. Отдыхайте теперь.

Медсестра принесла запелёнутый свёрток. Крошечное личико, сморщенное, красное, с закрытыми глазками. Такой маленький, такой беззащитный.

— Вот ваш сын, Мария Фоминична, — медсестра осторожно положила младенца Машке на руки.

Машка прижала его к себе, зарылась лицом в пелёнки. Плакала — от счастья, от облегчения, от переполнявших эмоций.

Я стоял рядом, не в силах оторвать взгляд. Сын. Наследник. Продолжение рода. Маленький человечек, которого я буду учить, воспитывать, защищать.

— Егор Андреевич, — тихо позвал меня Ричард. — Хотите подержать?

Я кивнул, не доверяя голосу. Машка протянула мне свёрток. Я осторожно, как хрустальную вазу, взял сына на руки.

Лёгкий. Тёплый. Живой. Он зашевелился, приоткрыл ротик, словно ища грудь. Потом снова затих, посапывая.

— Егорушка, — прошептала Машка. — Как назовём?

Я не задумываясь ответил:

— Александр. Александр Егорович.

Она улыбнулась:

— Достойное имя.

— Ага, — улыбнулся я.

Пётр Иванович и Ричард отошли в сторону, давая нам побыть наедине. Я стоял, держа сына, и смотрел на Машку. Она лежала, улыбаясь сквозь слёзы.

— Спасибо тебе, — сказал я. — За сына. За всё.

— Это наш сын, — ответила она. — Наш с тобой.

Я склонился, поцеловал её в губы. Долгий, нежный поцелуй.

В дверь палаты заглянула няня Агафья, красная от волнения:

— Ну что? Родила? Кто?

— Мальчик, Агафья Петровна, — с гордостью сообщил я. — Здоровенький.

— Ох, батюшки! — всплеснула она руками. — Дай-ка глянуть на младенца!

Я осторожно передал ей свёрток. Няня прижала его к груди, причитая:

— Ах ты, красавчик мой! Ах ты, касатик! Весь в дедушку! Нет, в бабушку! Нет, в папеньку!

Следом вошли бабушка и мать. Тоже суетились, охали, ахали, рассматривали внука.

Я смотрел на все это и думал — девятое мая. День Победы в моём времени. И день рождения моего сына — здесь, в этом времени.

Символично.

Дед говорил: «Главное — чтобы дети жили. Чтобы внуки росли. Ради этого мы воевали».

Теперь у меня есть сын. Я буду растить его, учить, давать ему всё, что смогу. Знания, навыки, ценности. Он будет жить в этом мире, который я пытаюсь сделать чуть лучше, чуть безопаснее, чуть светлее.

— Егор Андреевич, — окликнул меня Ричард. — Поезжайте домой. Марии Фоминичне нужен покой. Она и младенец останутся здесь на ночь, под моим наблюдением.

Я кивнул, подошёл к Машке. Она уже дремала, измученная родами. Я поцеловал её в лоб:

— Отдыхай, милая. Я завтра с утра приеду.

— Хорошо, — сонно пробормотала она.

Сына забрала медсестра — укладывать в детскую кроватку рядом с Машкиной. Я ещё раз взглянул на него — спал, сопя носиком.

Мой сын.

Вышел из палаты. Ричард меня проводил:

— Поздравляю, Егор Андреевич. Вы теперь отец.

— Спасибо, — улыбнулся я. — Как-то всё быстро случилось. Вроде только вчера узнали о беременности, а уже сын на руках.

— Время летит, — философски заметил Ричард. — Особенно когда дел много.

Мы вышли на улицу. Захар ждал с каретой. Увидев меня, подскочил:

— Ну что, Егор Андреевич? Родила?

— Сын! — гордо сообщил я. — Здоровый мальчик!

— Ура! — заорал Захар, подбрасывая шапку. — Наследник! Поздравляю, Егор Андреевич!

Он крепко пожал мне руку, чуть не сломав пальцы.

Мы сели в карету, поехали домой. Я смотрел в окно на тёмные улицы, на редкие огоньки в окнах.

Дома меня встретил отец, вернувшийся с дел. Узнав новость, он расплылся в улыбке, обнял меня:

— Молодец, сын! Продолжил род! Дед был бы горд!

Мы сидели в гостиной, пили за здоровье младенца. Отец рассказывал истории о том, как я сам родился, какой был крикливый и беспокойный. Бабушка вспоминала каким был мой отец. Мать тихо плакала от счастья.

Я сидел, слушал их вполуха. В голове крутилась одна мысль: завтра с утра поеду в лечебницу. Заберу Машку и сына домой. Начнётся новая жизнь. Жизнь отца.

Спал крепко, без снов. А утром проснулся с одной мыслью: еду за семьёй.

Глава 13

На следующий день я приехал в лечебницу с самого утра. Ричард встретил меня у входа, выглядел бодрым и довольным:

— Доброе утро, Егор Андреевич! Мать и дитя чувствуют себя прекрасно. Мария Фоминична уже позавтракала, младенец тоже. Можете забирать их домой.

— Спасибо, Ричард, — с облегчением выдохнул я. — За всё. Не знаю, что бы мы без тебя делали.

Он отмахнулся:

— Это моя работа. Да и Пётр Иванович большую часть делал. Я только ассистировал.

Мы поднялись в палату. Машка сидела на кровати, держа на руках запелёнутого Сашку. Увидев меня, она просияла:

— Егорушка! Приехал за нами?

— Конечно, — я подошёл, поцеловал её в щёку, заглянул на сына. Тот спал, посапывая носиком. — Как ты себя чувствуешь?

— Уставшая, но счастливая, — призналась она. — И домой очень хочется.

— Тогда собирайся, — улыбнулся я. — Карета ждёт.

Медсестра помогла Машке одеться, собрала вещи. Я взял Сашку на руки — осторожно, боясь сделать что-то не так. Он такой маленький, такой хрупкий.

Мы спустились вниз. У входа уже стояла наша карета. Захар помог Машке устроиться на сиденье, я передал ей сына. Сам сел рядом.

— Поехали домой, — скомандовал я.

Карета тронулась. Машка прижимала к себе Сашку, тихо напевая какую-то колыбельную. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это моя семья. Моя жена, мой сын. Мой мир.

Дома нас встретили всей семьёй. Бабушка, мать, няня Агафья, отец — все столпились у крыльца, нетерпеливо ожидая.

— Ну, показывайте наследника! — потребовала бабушка, едва мы вышли из кареты.

Машка показала Сашку. Все ахнули, заохали, начали наперебой восхищаться:

— Какой хорошенький!

— Весь в отца!

— Нет, в мать!

— Носик — вылитый дедушка!

Я улыбался, слушая их споры. Помог Машке подняться в дом, провёл в нашу спальню. Там уже стояла детская кроватка — простая деревянная люлька, которую мастера сделали ещё до родов.

Маша уложила Сашку

— Спи, сынок, — прошептала Машка, поглаживая его по головке.

Вечером устроили небольшое застолье. За столом собралась вся семья. Отец торжественно поднял кубок:

— За здоровье наследника! За Александра Егоровича! Пусть растёт крепким, умным и счастливым!

— За Сашеньку! — подхватили остальные.

Выпили. Потом начали передавать Сашку по рукам. Бабушка взяла первой, прижала к себе, причитая что-то ласковое. Потом мать. Потом няня Агафья. Потом отец — неловко, но с гордостью держал внука на руках.

— Богатырь растёт, — констатировал он. — Чувствую, крепкий будет.

Сашка, видимо, устал от такого внимания. Захныкал, потом заплакал в полный голос.

— Всё, всё, хватит тискать ребёнка! — вмешалась Машка, забирая сына.

Она унесла его в спальню. Я последовал за ней. Машка села в кресло у окна, расстегнула ворот рубахи, приложила Сашку к груди. Тот сразу затих, принялся сосать.

Я сел рядом, смотрел на них. Картина умиротворения. Мать и дитя. Вечная, неизменная сцена, повторяющаяся из века в век.

— Егорушка, — тихо позвала Машка, не отрывая взгляда от сына. — Ты счастлив?

— Очень, — ответил я честно. — Не знаю, заслужил ли я такое счастье, но я безмерно благодарен судьбе.

Она улыбнулась:

— Ты заслужил. Ты хороший. Добрый, умный, заботливый. Лучший муж, какого только можно пожелать.

Я наклонился, поцеловал её:

— А ты — лучшая жена. И мать.

Мы сидели в тишине, слушая, как Сашка причмокивает, насыщаясь.

Следующие дни пролетели в новом ритме. Сашка требовал внимания круглосуточно — то есть хотел, то плакал, то просто капризничал. Машка была постоянно при нём, я старался помогать, как мог. Менял пелёнки, качал люльку, носил на руках, когда Машка отдыхала.

Няня Агафья постоянно крутилась рядом, давая советы:

— Егорушка, не так держи! Головку поддерживай! Пелёнки плотнее заворачивай, а то раскутается! И не тряси его так сильно, укачивай плавно!

Я послушно выполнял указания. Хотя внутренне посмеивался — в XXI веке к пелёнкам относились совсем иначе. Но спорить не стал. Здесь, в начале XIX века, были свои традиции.

На завод я почти не ездил. Отправил Захара с запиской Григорию — мол, семейные обстоятельства, справляйтесь без меня несколько дней. Григорий прислал ответ — мол, всё под контролем, не волнуйтесь, поздравляем с пополнением.

Через неделю после рождения Сашки к дому подъехал обоз Игоря Савельевича, сам он сидел на козлах первого воза.

— Захар! — позвал я. — Гости у нас!

Я накинул кафтан, вышел во двор. Игорь Савельевич спрыгнул с воза, широко улыбаясь:

— Егор Андреевич! Добрый день! Слышал, у вас пополнение? Поздравляю!

— Спасибо, Игорь Савельевич, — пожал я ему руку. — Сын родился. Александром назвали.

— Вот и славно! — он пожал мою руку. — Дай Бог здоровья младенцу! А я вот привёз товар из Уваровки. Доски отменные — Прохор с ребятами на лесопилке постарались. Стекла — Семён с Митяем наделали за зиму целый воз. И фарфор есть.

Я оглядел возы. Действительно, доски аккуратно уложены, перевязаны верёвками. На втором возу ящики со стеклом — бутылки, стаканы. На третьем — фарфоровая посуда, тщательно упакованная в солому.

— Молодцы мужики, — одобрил я. — Работают без меня, не ленятся.

— Ещё бы! — засмеялся Игорь Савельевич. — Вы их так приучили, что теперь сами понимают, что делать. Фома за всем следит, Степан хозяйство ведёт, Илья с Петькой производство налаживают. Всё хорошо там.

Он полез на воз, достал оттуда сверток, завёрнутый в холщовую тряпицу:

— А это вам лично. От Петьки.

Я развернул сверток — внутри лежали булатные ножи. Десяток, не меньше. Каждый — произведение искусства. Узор на клинке, рукоять из кости, идеальная балансировка.

— Петька передавал, что эти — специально для вас, — пояснил Игорь Савельевич. — Говорит, лучшие, что он делал. И ещё вот это.

Он указал мне на деревянный ящик. Я открыл крышку — внутри на мягкой подстилке аккуратно лежали стеклянные колбы. Два десятка штук. Цилиндрические, с запаянным дном и узким горлышком. Именно такие, как я заказывал для механической лампы!

— Митяй старался, — добавил Игорь Савельевич. — Говорил, что это самая сложная работа, что он делал. Но справился. Все колбы одинаковые, стекло толстое, без пузырей.

Я осторожно взял одну колбу, поднёс к свету. Толщина стенок — как раз то, что нужно. Митяй превзошёл сам себя. Эти колбы — ключевой элемент механической лампы. Теперь, когда они есть, можно приступать к сборке.

Я пригласил Игоря Савельевича в дом:

— Проходите, Игорь Савельевич. Отдохните с дороги, чаю попьёте.

— Не откажусь, — согласился он.

В столовой Матрёна уже накрыла стол — чай, пироги, варенье. Игорь Савельевич уселся, с удовольствием отхлебнул горячего чаю:

— Ох, хорошо!

— Как дела в Уваровке? — спросил я, садясь напротив. — Всё спокойно?

— Спокойно, — кивнул он. — Деревня живёт, работает. Посевные идут. Картошку посадили. Семён с Митяем стеклом занимаются. Петька булатные ножи кует — они тоже нарасхват. Илья с мужиками дома строят — ещё три семьи из соседней деревни переехали, нужно жильё.

Я слушал, кивая. Приятно было слышать, что деревня развивается, растёт. Мои идеи, мои технологии приносят плоды.

— А Степан как? — уточнил я. — Хозяйство ведёт?

— Ведёт, и очень хорошо, — подтвердил Игорь Савельевич.

— Вот и славно, — удовлетворённо сказал я. — Значит, мужики справляются без меня.

— Справляются, — согласился купец. — Но всё равно ждут, когда вы приедете. Говорят, что без вас как-то неполноценно. Вы ж им новые идеи даёте, учите.

Я усмехнулся:

— Приеду. Как только Машка окрепнет, Сашка подрастёт — обязательно приеду. Проверю, как там дела, новые проекты запущу.

Игорь Савельевич допил чай, отставив чашку:

— Егор Андреевич, а можно деловой вопрос?

— Конечно, — кивнул я. — Слушаю.

— Вот вы знаете, что я с вами торгую уже давно, — начал он. — Стекло, доски, фарфор — всё это я вожу в разные города, продаю. Спрос огромный.

— Да, я в курсе, — подтвердил я. — Фома мне отчёты присылает.

— Так вот, — Игорь Савельевич наклонился вперёд, понизив голос. — Я очень надеюсь, что наше сотрудничество продолжится. Более того — я бы хотел расширить его. Может, ещё какие-то товары начнём производить? Или объёмы увеличим?

Я задумался. Расширение производства — это логично. Спрос есть, мощности позволяют. Печь Семёна может работать больше, лесопилка тоже. Петька может взять подмастерьев, научить их булатной ковке.

— Игорь Савельевич, — сказал я, — идея хорошая. Давайте так — вы подготовьте список, какие товары пользуются наибольшим спросом и в каких объёмах. Я посмотрю, что можем увеличить, что добавить. Договорились?

Он просиял:

— Договорились! Спасибо, Егор Андреевич! Вы человек дела, с вами приятно работать.

Мы ещё немного поговорили о ценах, о маршрутах доставки, о новых рынках сбыта.

Наконец он поднялся:

— Ну что ж, Егор Андреевич, мне пора.

Мы вышли во двор. Игорь Савельевич сел на козлы своего воза, взял вожжи:

— До свидания, Егор Андреевич! И ещё раз поздравляю с сыном!

— Спасибо! Заглядывайте!

Возы тронулись и скрылись за поворотом. Я вернулся в дом. В спальне Машка кормила Сашку. Увидев меня, она улыбнулась:

— Игорь Савельевич приезжал?

— Да, — кивнул я, садясь рядом. — Привёз товар из Уваровки. И еще вон то.

Я показал ей ящик с колбами, так и стоящий на улице. Машка выглянула в окно, удивлённо подняла бровь:

— Что там?

— Колбы для механической лампы, — объяснил я. — Митяй в Уваровке сделал. Теперь можно собирать.

Сашка закончил есть, зевнул. Машка переложила его на плечо, похлопала по спинке — он отрыгнул воздух и снова задремал.

Я взял его на руки, уложил в кроватку. Он сопел, сжимая кулачки. Такой маленький, такой беззащитный. Мой сын.

На следующее утро я решил съездить на завод — всё-таки неделя прошла, нужно проверить, как там дела.

Вышел во двор, кликнул Захара, чтоб седлал лошадей.

— На завод, Егор Андреевич? — уточнил он.

— На завод, — подтвердил я.

Мы поскакали по знакомым улицам. Весеннее солнце пригревало, дороги подсохли.

У ворот завода я спешился, направился к мастерской Савелия Кузьмича.

Внутри кипела работа. Григорий с Фёдором Железновым склонились над верстаком, собирая очередной замок с пьезоэлементом. Савелий Кузьмич стоял у горна, проверяя партию пружин. Семён Кравцов штамповал капсулы.

— Егор Андреевич! — Григорий первым заметил меня, выпрямился. — А мы вас и не ждали сегодня! Как семья? Как младенец?

— Всё хорошо, — улыбнулся я. — Сашка растёт, Маша восстанавливается. Решил заехать, проверить, как у вас дела.

— Дела отлично, — отрапортовал Григорий. — Замков за неделю собрали тридцать штук. Все проверены, работают безупречно. Капсул Семён наштамповал больше ста. Кристаллов от ювелира получили ещё двадцать — первую партию обработал, вторую обещает через неделю.

— Молодцы, — одобрил я. — Не сбавляете темпа.

Савелий Кузьмич подошёл ко мне:

— Егор Андреевич, а вакуумный насос я доделал. Хотите посмотреть?

— Конечно хочу, — обрадовался я.

Он провёл меня к дальнему углу мастерской, где на верстаке стоял медный цилиндр с поршнем и клапанами. Устройство выглядело добротно — блестящая медь, аккуратные швы, плотно подогнанный поршень.

— Испытывали? — спросил я.

— Испытывали, — кивнул Савелий. — Берёт воздух отлично. Поршень ходит плотно, не подсасывает обратно. Правда, руками качать тяжеловато — нужно усилие.

Я взялся за рычаг насоса, попробовал. Действительно, ход туговат, но это нормально для вакуумного насоса. Главное — результат.

— Отлично, — похвалил я Савелия. — Теперь можем откачивать воздух из колб. Как раз вчера Игорь Савельевич привёз из Уваровки два десятка готовых колб от Митяя.

Глаза Григория загорелись:

— Значит, можно приступать к сборке лампы?

— Почти, — ответил я. — Осталось дождаться пружинного механизма от ювелира. Как только будет готов — начнём собирать.

Фёдор Железнов подошёл, держа в руках несколько медных палочек:

— Егор Андреевич, электроды готовы. Сделал двадцать пар, с запасом. Все одинаковые, отполированные.

Я взял один электрод, осмотрел. Работа была выполнена безупречно — гладкая поверхность, точные размеры.

— Молодец, Фёдор, — похвалил я. — Качество отменное.

Мы ещё час провели, обсуждая детали. Григорий показал мне чертежи, которые он составил для учеников — подробные схемы сборки замков, с пояснениями и размерами. Николай Фёдоров помог ему структурировать материал, разбить на логические блоки.

— Николай вообще молодец оказался, — признался Григорий. — Он не только на заводе помогает, но и в лечебнице у Ричарда. Говорит, что уже втянулся, хочет и дальше этим заниматься.

— Вот и хорошо, — обрадовался я. — Значит, не ошибся, когда брал его.

К полудню я решил ехать домой. Попрощался с мастерами, вышел во двор. Захар ждал с лошадьми.

По дороге домой я думал о предстоящей работе. Колбы есть, электроды есть, вакуумный насос готов, кристаллы подготовлены. Осталось дождаться пружинного механизма — и можно собирать первый прототип механической лампы.

Если всё получится — это будет прорыв. Свет без огня, без копоти, без опасности пожара. Чистый, яркий, долгоиграющий. Завёл пружину — и работай при свете хоть всю ночь.

Конечно, до настоящего электричества ещё далеко. Но это шаг в правильном направлении. Маленький, но важный шаг.

Дома меня встретила Машка с Сашкой на руках:

— Ну что, как дела на заводе?

— Всё отлично, — ответил я, целуя её в щёку и беря сына к себе на руки. — Мужики работают, не ленятся. Замков наделали, насос вакуумный готов. Скоро начнём лампу собирать.

Сашка зевнул, уткнулся мне в плечо и задремал. Я качал его, напевая какую-то мелодию. Машка смотрела на нас, улыбаясь.

Вечером, когда Сашку уложили спать, я поднялся в кабинет. Хотел ещё раз просмотреть чертежи лампы, проверить расчёты. Но едва устроился за столом, как меня снова сморил сон.

Мне снилась яркая лампа, висящая в мастерской. Она светилась ровным белым светом, освещая лица мастеров. Они работали, улыбались, благодарили меня за это чудо.

Я

— Егор Андреевич! — позвал Захар. — Тут гонец от ювелира!

Я спустился вниз. На пороге стоял запыхавшийся парнишка:

— Егор Андреевич, мастер просил передать, что ваш заказ готов.

— Скажи ему, что скоро буду, — велел я парнишке.

Тот кивнул и убежал. Я быстро оделся, умылся. И вышел во двор, где уже ждал Захар.

В мастерской меня встретил привычный полумрак.

— Егор Андреевич, — поздоровался ювелир, — проходите!

Он указал на свой стол, где на бархатной подкладке, лежал пружинный механизм. Блестящий, сложный, изящный. Именно такой, как я заказывал.

Я осторожно взял механизм, осмотрел его. Пружина, переходники, барабан с выступами — всё на месте, всё идеально подогнано. Я завел пружину ключом, отпустил. Механизм ожил — барабан начал вращаться, выступы поочерёдно щёлкали, отсчитывая такты.

— Гениально, — выдохнул я. — Просто гениально. Вы мастер высочайшего класса.

Он покраснел от удовольствия:

— Спасибо, Егор Андреевич. Это была интересная работа. Очень интересная.

— Знаете, если то, что я задумал получится, то изготовление таких механизмов станет на поток. Вы сможете их изготавливать массово? Ну или научить кого-то, чтоб их делали. Или быть может, как-то упростить механизм, чтоб его могли сделать мастера на оружейном заводе — пусть и не так изящно будет как у вас получилось.

Ювелир задумался.

— Массово, скорее всего нет. Потому что работы оказалось действительно много. Но вот что-то придумать, чтоб его упростить… Я подумаю над этой задачей, Егор Андреевич.

— Спасибо вам еще раз, — ответил я, доставая из кошеля два рубля.

Глава 14

Я вернулся на завод с пружинным механизмом, бережно прижимая его к груди, словно драгоценность. Захар, посмотрев на меня, усмехнулся:

— Егор Андреевич, вы с этой штуковиной как с младенцем носитесь.

— Это почти так же важно, — ответил я, не отрываясь от механизма. — Если всё получится, Захар, мы сделаем то, чего ещё никто в России не видел.

У ворот завода я спрыгнул с лошади и практически побежал к мастерской Савелия Кузьмича. Дверь распахнулась с грохотом — мастера вздрогнули и обернулись.

— Готово! — выдохнул я, поднимая механизм над головой. — Ювелир закончил!

Григорий подскочил первым:

— Покажите, покажите!

Я положил механизм на верстак. Все столпились вокруг — Григорий, Савелий Кузьмич, Фёдор Железнов, Семён Кравцов, даже молодой Ванька бросил свою работу у горна.

— Вот это работа, — присвистнул Савелий, наклоняясь ближе. — Шестерёнки-то какие! Ювелирная работа, иначе не скажешь.

Я завёл пружину ключом. Механизм ожил — тихое ровное тиканье, барабан начал вращаться, выступы поочерёдно щёлкали.

— Слышите? — я прижал палец к губам. — Удары почти в один сливаются. Именно то, что нужно.

Григорий достал свои неизменные записи:

— Значит, теперь у нас есть всё? Колбы от Митяя, электроды от Фёдора, вакуумный насос от Савелия Кузьмича, кристаллы, и вот — механизм.

— Всё, — подтвердил я. — Можем приступать к сборке. Только сначала нужно продумать последовательность действий. Григорий, бумагу.

Он мигом подсунул мне лист. Я начал набрасывать схему сборки:

— Смотрите. Первое — готовим колбу. Фёдор, тебе нужно вставить электроды в отверстие колбы. Герметизируем его… — я задумался, — воском? Нет, воск расплавится от разрядов. Смолой. Древесной смолой, разогретой и застывшей. Она изолирует и держит крепко.

Фёдор кивнул, записывая:

— Смолой. Понял.

— Второе, — продолжал я, — откачиваем воздух из колбы через горлышко. Савелий Кузьмич, твой насос. Нужно откачать максимум воздуха, создать разрежение.

— А как горлышко запаять? — спросил Семён. — Ведь нужно герметично.

— Запаяем стеклом, — ответил я. — Нагреем горлышко на пламени горелки, сожмём щипцами, оно сплавится само. Митяй так ампулы делал.

— Понятно, — Семён записал.

— Третье, — я рисовал дальше, — собираем механическую часть. Пружинный механизм крепим к основанию — деревянному или металлическому, неважно. От барабана с выступами делаем систему рычагов. Каждый выступ при вращении бьёт по своему рычагу. Рычаги ударяют по кристаллам кварца. Кристаллы дают импульсы.

— Пять кристаллов? — уточнил Григорий.

— Пять, — подтвердил я. — Расположим их по кругу вокруг барабана. От каждого кристалла — провод. Все провода сходятся к одному электроду в колбе. От второго электрода — провод к заземлению или к металлическому корпусу.

Савелий Кузьмич почесал бороду:

— Егор Андреевич, а что если разряд слишком слабый? Газ в колбе не загорится?

— Попробуем, — честно ответил я. — Это эксперимент. Может, с первого раза не получится. Тогда будем менять параметры — увеличивать силу удара, менять разрежение в колбе, пробовать другие газы.

— А какие газы? — заинтересовался Семён.

Я задумался. В XXI веке для люминесцентных ламп использовали пары ртути, инертные газы — аргон, неон. Но здесь, в начале XIX века, достать чистый аргон невозможно. Ртуть… можно попробовать, но опасно.

— Начнём с разреженного воздуха, — решил я. — Если не сработает, попробуем пары… — я вспомнил школьную физику, — водород! Водород даёт яркое свечение при разрядах!

— А где взять водород? — спросил Фёдор.

— Сделаем, — уверенно сказал я. — Кислота плюс металл. Серная кислота плюс цинк или железо. Реакция даёт водород. Соберём его в пузырь, закачаем в колбу.

Мастера переглянулись. Видно было, что химия для них — тёмный лес. Но они доверяли мне.

— Ладно, — Григорий захлопнул блокнот. — План есть. С чего начнём?

Я огляделся по мастерской:

— Начнём с подготовки колбы. Фёдор, бери электроды, смолу, одну колбу. Будем монтировать.

Фёдор осторожно взял одну из колб, привезённых из Уваровки. Поднёс к свету, осмотрел.

— Отличная работа, — пробормотал он. — Ровная, как слеза.

Потом положил колбу на мягкую ткань на верстаке, взял два медных электрода. Я подошёл ближе, наблюдая:

— Смотри, Фёдор. Электроды должны войти в отверстия плотно, но так, чтоб не треснуло стекло. Без усилия.

Он кивнул, начал осторожно вставлять первый электрод в боковое отверстие колбы. Металл вошёл туго, но без скрипа. Фёдор медленно протолкнул его на нужную глубину — так, чтобы внутри

— Вот так? — спросил он, оборачиваясь ко мне.

— Идеально, — одобрил я. — Второй так же.

Второй электрод вошёл, прижатый к другой стороне колбы. Теперь в ней торчали два медных стержня, направленных друг к другу, но не соприкасающихся — между ними оставалось пространство с палец шириной.

Савелий Кузьмич принёс горшочек с разогретой древесной смолой. Густая, тягучая, янтарного цвета.

— Сейчас будем герметизировать, — сказал я, взяв тонкую палочку. — Фёдор, держи колбу крепко, не дёргай.

Я осторожно наносил смолу вокруг первого электрода, заполняя щель между металлом и стеклом. Смола затекала, заполняла малейшие зазоры. Потом то же самое со вторым электродом.

— Теперь нужно дать остыть, — сказал я, отставляя горшочек. — Минут двадцать. Смола застынет, будет держать намертво.

Пока смола остывала, я подозвал Савелия Кузьмича:

— Савелий, давай проверим насос. Нужно убедиться, что он даст нужное разрежение.

Мы взяли вакуумный насос. Савелий присоединил к выходному клапану короткую трубку, второй конец опустил в чашку с водой.

— Тяни, — велел я.

Он взялся за ручку, потянул. Поршень шел с усилием, но ровно. Из трубки в воде пошли пузыри — воздух откачивался.

— Работает, — удовлетворённо констатировал Савелий. — Тянет хорошо.

— Отлично, — я аж потер ладони от предвкушения. — Значит, справится с колбой.

Вернулись к верстаку. Смола на электродах уже застыла, стала твёрдой. Я попробовал пошевелить электрод — не двигался, сидел намертво.

— Готово, — объявил я. — Теперь самое сложное — откачка воздуха.

Григорий подошел с насосом ближе. Савелий взял трубку, присоединил её к горлышку колбы. Соединение тоже обмазали смолой, чтобы не подсасывал воздух обратно.

— Тяни, — скомандовал я.

Савелий Кузьмич потянул ручку. Поршень пошел. Я следил за колбой — никаких видимых изменений. Воздух откачивался, но глазом это не увидишь.

— Сколько еще? — спросил Савелий, пережимая трубку и отсоединяя насос, приводя его в изначальное положение. Затем снова подсоединил к трубке.

— Ещё, — ответил я. — Нужно максимальное разрежение. Выкачивачай, пока поршень не будет сильно сопротивляться.

Он продолжал. Сделал порядка десяти подходов. Дальше поршень тянулся уже с явным усилием.

— Хватит, — остановил я его. — Больше не нужно. Так как колб у нас ограниченное количество, то мы сейчас просто перекроем трубку, запаивать не будем.

Я взял специальные щипцы, зажал ими трубку.

— Снимай насос, — велел я Савелию.

— Готово, — выдохнул я, ставя колбу на верстак. — Смотрите — держит герметично.

Мастера толпились вокруг, разглядывая результат. Колба была закрыта, внутри — разреженный воздух, два электрода, направленных друг к другу.

— Это уже половина дела, — сказал Григорий. — Теперь механизм?

— Теперь механизм, — согласился я.

Мы освободили большой участок верстака. Я положил туда пружинный механизм, разложил вокруг кристаллы кварца, медную проволоку, крепления.

— Значит так, — начал я, обращаясь к мастерам. — Механизм крепим к деревянному основанию. Григорий, найди доску — крепкую, ровную, размером… — я прикинул, — вот примерно с этот верстак шириной.

Григорий кивнул, ушёл. Вернулся через пару минут с подходящей доской. Мы уложили её на верстак, закрепили пружинный механизм в центре с помощью металлических скоб.

— Дальше, — продолжал я, — нужно сделать пять рычагов. Каждый рычаг — это тонкая металлическая полоска на оси. Один конец рычага попадает под выступ барабана, второй — бьёт по кристаллу кварца.

Фёдор принялся вырезать рычаги из тонкой листовой меди. Работал быстро и точно. Через полчаса у нас было пять одинаковых рычагов.

Савелий Кузьмич сверлил отверстия в доске для осей рычагов. Потом вставлял тонкие металлические стержни — оси, на которые надевались рычаги. Рычаги качались свободно, но без люфта.

— Молодцы, — похвалил я. — Теперь кристаллы.

Я достал пять кристаллов кварца — те самые, что ювелир обработал для ружейных замков. Каждый кристалл поместил в металлическую обойму с кожаной прокладкой — для амортизации.

Обоймы с кристаллами закрепили на доске по кругу вокруг барабана. Расположили так, чтобы вторые концы рычагов были точно напротив кристаллов.

— Проверяем, — сказал я, заводя пружину.

Барабан начал вращаться. Выступы поочерёдно поднимали рычаги, рычаги падали, ударяя по кристаллам. Щёлк-щёлк-щёлк — ровный, ритмичный звук.

— Работает! — Семён аж подпрыгнул от радости.

— Пока работает механически, — осадил я его. — Электрическую часть ещё не проверяли.

Я взял тонкую медную проволоку, начал припаивать её к обоймам кристаллов. От каждой обоймы — по проводу. Все пять проводов свёл к одному узлу, скрутил вместе. Потом протянул общий провод к одному из электродов колбы, припаял.

От второго электрода колбы протянул провод к металлическому корпусу основания — заземление.

— Вот, — сказал я, выпрямляясь и вытирая пот со лба. — Схема собрана. Теперь нужно установить колбу над механизмом и протестировать.

Григорий сделал простое крепление из медной проволоки — что-то вроде клетки, которая держала колбу вертикально над барабаном. Колба висела на высоте примерно ладони над механизмом.

Я завёл пружину. Барабан ожил, рычаги начали стучать по кристаллам. Щёлк-щёлк-щёлк.

Мы все уставились на колбу, затаив дыхание.

Ничего.

Никакого свечения. Колба оставалась тёмной.

— Почему не светится? — разочарованно спросил Семён.

Я нахмурился, думая. Кристаллы дают импульсы — это мы знаем по ружейным замкам. Проводка целая, я проверял. Электроды на месте, разрежение в колбе есть. Почему нет разряда?

— Подождите, — сказал я, подходя ближе.

Нагнулся, всмотрелся в колбу. И тут заметил — между электродами слишком большое расстояние! В ружейных замках расстояние от кристалла до капсулы — миллиметры. А здесь — сантиметры!

— Вот в чём дело, — выдохнул я. — Разряд не может перескочить такое расстояние. Электроды нужно сблизить.

— Но они уже впаяны в стекло, — напомнил Фёдор. — Не вытащишь.

— Нужно переделать, — решил я. — Электроды должны быть ближе друг к другу. Или… — я задумался, — можно удлинить электроды внутри колбы. Припаять к ним дополнительные кончики, чтобы расстояние сократилось или вставить электроды глубже в колбу, чтобы кончики почти соприкасались внутри — тут как раз запас наружу выступает.

Фёдор кивнул:

— Это можно. Сейчас сделаю.

Он взял новую колбу, два медных стержня. Вставил их в отверстия, протолкнул глубоко — так, что внутри колбы между кончиками электродов осталось буквально три-четыре миллиметра.

— Вот так? — спросил он.

— Идеально, — одобрил я.

Повторили всю процедуру — загерметизировали смолой, откачали воздух, перекрыли трубку. Заняло ещё час, но я торопил мастеров — не терпелось проверить.

Новую колбу установили в крепление над механизмом. Подсоединили провода.

— Попробуем ещё раз, — сказал я, заводя пружину.

Барабан начал вращаться. Рычаги застучали по кристаллам. Щёлк-щёлк-щёлк.

Я вгляделся в колбу.

И увидел.

Слабая, едва заметная голубоватая искорка мелькнула между электродами. Потом ещё одна. И ещё.

— Есть! — выдохнул я. — Есть разряд!

Мастера ахнули, все разом ринулись к колбе.

— Где? Где разряд? — Семён чуть не опрокинул механизм, пытаясь рассмотреть.

— Вот, смотрите, — я показал на пространство между электродами. — Видите голубые искорки?

Они всматривались, щурились. Григорий кивнул первым:

— Вижу! Точно, искорки! Слабые, но есть!

Савелий Кузьмич присвистнул:

— Ну надо же! Работает!

Только вот проблема — искорки были слишком слабыми, чтобы дать заметное свечение. Колба не светилась, как я надеялся. Были лишь короткие, едва видимые вспышки.

— Почему так слабо? — озадаченно спросил Фёдор.

Я задумался. Вариантов несколько. Первое — импульсы от кристаллов недостаточно сильные. Нужно увеличить силу удара по кристаллам. Второе — разрежение в колбе недостаточное или, наоборот, слишком сильное. Третье — нужен другой газ, не воздух.

— Попробуем увеличить силу удара, — решил я. — Савелий Кузьмич, можно сделать рычаги с большим плечом? Чтобы они падали с большей силой?

— Можно, — согласился он. — Сейчас переделаю.

Он снял рычаги, выковал новые — длиннее, массивнее. Установил обратно. Завели пружину снова.

На этот раз удары по кристаллам были громче, сильнее. Щёлк-щёлк-щёлк — уверенно, мощно.

Смотрю на колбу. Искорки стали ярче! Теперь они были отчётливо видны — голубовато-фиолетовые вспышки между электродами. Но всё ещё не светилось так, как нужно для освещения.

— Лучше, — констатировал Григорий. — Но мало.

— Нужен другой газ, — сказал я. — Водород. Он даёт яркое свечение при разрядах. Сделаем новую колбу, заполненную водородом вместо воздуха.

— А где взять водород? — спросил Семён.

— Сделаем, — уверенно ответил я. — Нужна серная кислота и железо. Или цинк. Реакция даёт водород. Соберём его, закачаем в колбу.

Савелий Кузьмич почесал бороду:

— Серная кислота есть у Ричарда. Он её использует в лечебнице. Можно попросить.

— Отлично, — обрадовался я. — Семён, беги к Ричарду. Попроси серной кислоты, пробирки будет достаточно. Скажи, что для эксперимента нужна.

Семён кивнул и убежал.

Пока его не было, мы с Фёдором подготовили всё необходимое для получения водорода. Взяли большую стеклянную банку, насыпали в неё железных опилок. Фёдор принёс трубку, которую мы использовали для вакуумного насоса.

— План такой, — объяснял я. — Нальём кислоту на железо. Пойдёт реакция, выделится водород. Водород по трубке пойдёт в колбу. Когда колба заполнится, запаяем горлышко.

Григорий записывал:

— А как узнать, что колба заполнилась?

— Подержим трубку на весу несколько минут, — ответил я. — Водород лёгкий, он вытеснит весь воздух из колбы. Потом перекроем.

Через полчаса вернулся Семён с пробиркой серной кислоты:

— Ричард передал её с предупреждением — не проливать, не трогать голыми руками, очень едкая.

— Спасибо, — взял я бутылку, соблюдая осторожность. — Начинаем.

Поставил банку с железными опилками на верстак. Вставил один конец трубки в горлышко новой колбы (с электродами, но ещё не запаянной). Второй конец трубки опустил в банку, так чтобы он был над опилками.

— Отойдите, — предупредил я мастеров. — Если что пойдёт не так, может брызнуть кислота.

Они отступили. Я осторожно начал наливать серную кислоту на железные опилки.

Реакция началась мгновенно. Зашипело, забурлило, пошёл белый дым. Железо растворялось в кислоте, выделяя водород.

— Ничего себе⁈ — воскликнул Семён.

Водород по трубке пошёл в колбу. Я держал колбу горлышком вниз, чтобы лёгкий газ вытеснял воздух.

— Сколько держать? — спросил Фёдор.

— Минуты три, — ответил я, следя за реакцией в банке. — Пусть колба хорошо заполнится.

Прошло три минуты. Реакция начала затухать, шипение стихло. Я быстро вытащил трубку из колбы и пережал трубку.

Колба с водородом готова.

— Сейчас узнаем, — выдохнул я, устанавливая колбу в крепление над механизмом.

Подсоединил провода. Завёл пружину.

Барабан начал вращаться. Рычаги застучали. Щёлк-щёлк-щёлк.

И колба вспыхнула.

Яркий, резкий, голубовато-белый свет залил мастерскую. Все ахнули, отшатнулись, зажмурились от неожиданности.

— Работает! — заорал Григорий. — Работает, Егор Андреевич!

Я стоял, не в силах оторвать взгляд от колбы. Она светилась. Савелий Кузьмич перекрестился. Импульсы от кристаллов создавали серию электрических разрядов в водороде, а водород вспыхивал ярким светом. Частота импульсов была достаточно высокой, чтобы свет казался почти непрерывным — лишь лёгкое мерцание, почти незаметное глазу.

— Это… это… — Савелий Кузьмич не находил слов, глядя на лампу. — Это свет без огня! Настоящий свет без огня!

Фёдор Железнов присел на лавку, не сводя глаз с колбы:

— Я не верю своим глазам.

Я улыбался во весь рот:

— Это наука. Физика, химия, механика. Всё вместе.

Семён подошёл ближе, протянул руку к колбе:

— А она не горячая?

— Осторожно, — предупредил я. — Стекло может нагреться от разрядов.

Он коснулся колбы кончиками пальцев, тут же отдёрнул руку:

— Тёплая. Но не обжигает. Не то что свеча или лампа.

Григорий достал свой блокнот, начал лихорадочно записывать:

— Егор Андреевич, это нужно задокументировать! Дату, время, состав колбы, параметры механизма — всё!

Я кивнул:

— Правильно. Записывай. Это первая в России механическая лампа на пьезоэлементах и водороде.

Мы стояли вокруг светящейся лампы, загипнотизированные. Она продолжала работать — барабан вращался, рычажки стучали, кристаллы давали импульсы, колба светилась.

— А сколько она проработает? — спросил Савелий Кузьмич.

— Зависит от пружины, — ответил я. — Ювелир

— Всё равно это невероятно, — восхитился Фёдор. — Завёл раз — и три часа при свете работай!

Мы стояли в мастерской, освещённой не свечами, не лампами, а механическим чудом. И я понимал — это момент, который запомнится на всю жизнь.

Глава 15

Я стоял, глядя на светящуюся лампу, и в голове уже крутился план. Это не просто диковинка для мастерской. Это решение проблем, о которых я говорил Глебу Ивановичу. Уличное освещение. Ночные смены на заводе. Работа в зимние сумерки без копоти и чада от лучин.

Но показывать это нужно не только мастерам. Нужны люди, которые поймут масштаб.

Я повернулся к Семёну Кравцову:

— Семён, беги к воротам. Найди караульного, пусть бежит к градоначальнику от моего имени. Скажи — дело срочное, очень срочное. Прошу прийти немедленно. И скажи, чтобы Давыдов тоже шёл.

Семён вскинул брови от удивления, но спорить не стал. Кивнул и сорвался с места, выбежав из мастерской.

Григорий недоуменно посмотрел на меня:

— Зачем градоначальника звать? Что-то случилось?

— Был у меня разговор с Глебом Ивановичем, — ответил я уклончиво. — Вот, по всей видимости, и решение его вопросов.

Я вспомнил ещё кое-что важное. Повернулся к Григорию:

— Гриш, кликни Захара. Пусть мигом везёт сюда Ивана Дмитриевича. И важно — чтобы он приехал быстрее градоначальника.

Григорий кивнул:

— Сейчас!

Он выскочил за дверь. Я слышал, как он окликнул Захара, быстро отдал распоряжение. Через пару минут Григорий вернулся:

— Передал. Захар уже поскакал.

— Молодец, — кивнул я.

Савелий Кузьмич с сомнением посмотрел на меня:

— Егор Андреевич, вы уверены, что стоит такой шум поднимать? Лампа-то ещё сырая, недоделанная. Вдруг что не так пойдёт?

Я покачал головой:

— Савелий Кузьмич, она работает. Это главное. Конечно, есть что улучшать — механизм можно упростить, колбу сделать прочнее, продлить время работы. Но принцип доказан. А это уже победа.

Фёдор добавил:

— И потом, это же не для продажи сейчас показывать будем. Просто демонстрация, что такое возможно.

— Вот именно, — согласился я.

Мы стояли вокруг светящейся лампы, ожидая. Колба продолжала ровно светиться, барабан тучал, рычажки щёлкали. Завораживающее зрелище.

Минут через десять дверь мастерской распахнулась. Вошёл Иван Дмитриевич — взъерошенный, без шляпы, запыхавшийся. Таким я его ещё не видел — обычно он всегда собран, аккуратен, невозмутим.

— Что случилось, Егор Андреевич⁈ — выпалил он с порога, оглядывая мастерскую. — Захар примчался как угорелый, сказал — срочно, не терпит! Пожар? Несчастный случай?

Я шагнул к нему:

— Пойдёмте сюда, Иван Дмитриевич.

Отвёл его в дальний угол мастерской, подальше от мастеров. Говорить нужно было тихо, чтобы не услышали лишние уши.

— Значит так, — начал я вполголоса. — Сейчас сюда придут Глеб Иванович и Давыдов. То, что мы сделали, — я кивнул за спину, где на верстаке стояла уже отработавшая цикл механизма лампа, — это будущее. Будущее, которое придумают ещё не скоро. Поэтому вам говорю первому — патент на это изобретение должен быть у государства.

Иван Дмитриевич прищурился, посмотрел через моё плечо на верстак:

— А что там вообще?

— Скоро увидите, — уклончился я. — Уже не успеем ещё раз показать. Всем вместе продемонстрирую.

Он усмехнулся:

— Судя по всему, что-то из ряда вон выходящее?

— Типа того, — подтвердил я.

— Ну и… — он сделал паузу, — один процент семье Воронцовых от доходов с патента? Как обычно договариваемся?

Я выдохнул с облегчением. Он быстро схватывал суть.

— Не откажусь, Иван Дмитриевич.

Он наклонил голову набок:

— А вам не кажется, что это кот в мешке? Вы меня просите согласовать условия, даже не показав, что там у вас.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Знаете, Иван Дмитриевич, то, что я делаю для завода — новые стволы, замки с пьезоэлементами, паровые машины — мы не патентуем. Как говорится, пользуйтесь на здоровье и во благо Отечества. А это… — я снова кивнул на лампу, — это пусть будет у государства, но под патентом. Я лишь хочу обеспечить свой род, когда меня не станет. Чтобы Сашка, его дети, внуки — все имели доход. Небольшой, но стабильный.

Иван Дмитриевич медленно кивнул:

— Разумно. Хорошо, Егор Андреевич, договорились. Надеюсь, что вы меня удивите.

В этот момент в мастерскую вошли градоначальник Глеб Иванович Дубинин и генерал Давыдов. Оба выглядели озадаченными и слегка встревоженными.

— Егор Андреевич! — в один голос воскликнули они. — Что случилось⁈

Давыдов оглядел мастерскую, словно ища признаки беды:

— Караульный прибежал, сказал — срочный вызов! Я думал, что-то стряслось!

Глеб Иванович вторил ему:

— Я как раз собирался ужинать, но бросил всё и поскакал! Что случилось-то?

Я улыбнулся, стараясь их успокоить:

— Ничего не стряслось, господа. Напротив — произошло нечто замечательное.

Давыдов нахмурился:

— То есть вы вызвали нас не из-за аварии?

— Не из-за аварии, — подтвердил я. — Из-за… открытия.

Я повернулся к Давыдову:

— Пётр Семёнович, помните, я вам говорил, что смены на заводе можно увеличить? Чтобы и ночью можно было работать, как днём? И зимой — тоже в нормальных условиях, с хорошим освещением, а не с лучинами да масляными лампами, которые коптят и чадят?

Давыдов нахмурился, припоминая:

— Помню, Егор Андреевич. Говорили об этом. Но я тогда не понял, как это возможно осуществить. И что вы придумали на эту тему?

Я повернулся к градоначальнику:

— Глеб Иванович, помните наш разговор об уличном освещении?

Он оживился:

— Да, конечно помню! Мы с вами обсуждали ливневую канализацию, фонари на улицах. Я даже в план себе поставил, чтобы к осени сделать это хотя бы на Центральной улице. Купить фонари, нанять фонарщиков.

Я улыбнулся шире:

— Вот именно. Так вот, господа,

Я шагнул к верстаку, обернулся к Григорию:

— Гриш, заводи.

Григорий кивнул, взялся за ключ пружинного механизма. Повернул несколько раз, натягивая пружину. Потом отпустил.

Механизм ожил. Барабан начал вращаться с тихим тиканьем, рычажки поочерёдно поднимались и падали, ударяя по кристаллам кварца. Щёлк-щёлк-щёлк.

И колба вспыхнула.

Яркий, ровный, голубовато-белый свет залил мастерскую. В вечернем полумраке, где до этого царили тени и слабые отблески угасающего дневного света из окон, этот искусственный свет был подобен чуду.

Глеб Иванович застыл на месте, раскрыв рот. Давыдов отшатнулся, словно от взрыва, потом шагнул вперёд, прищурившись.

— Что… что это⁈ — выдохнул градоначальник.

Иван Дмитриевич тоже подошёл ближе, всматриваясь в светящуюся колбу. На его лице впервые за всё время нашего знакомства я увидел неподдельное изумление.

— Это механическая лампа, — спокойно объяснил я. — Работает без огня, без масла, без свечей. Только механизм, кристаллы кварца и специальный газ в колбе.

Давыдов обошёл верстак кругом, разглядывая конструкцию со всех сторон:

— Без огня… — пробормотал он. — Но как⁈

Я начал объяснять, показывая на детали:

— Вот здесь пружинный механизм. Его заводят ключом, как часы или музыкальную шкатулку. Пружина раскручивается, приводя в движение барабан с выступами. Выступы поднимают рычажки, рычажки падают, ударяя по кристаллам кварца. Кристаллы при ударе дают электрические импульсы.

Глеб Иванович нахмурился:

— Электрические импульсы? Как молния?

— Примерно так, — согласился я. — Только очень маленькие. Эти импульсы по проводам идут к электродам внутри колбы. В колбе — разреженный газ, водород. Когда электрический разряд проходит через водород, газ вспыхивает, даёт свет.

Давыдов потряс головой:

— Невероятно. Просто невероятно. Я своими глазами вижу, но не верю.

Иван Дмитриевич подошёл совсем близко к колбе, всматриваясь в пространство между электродами, где проскакивали яркие разряды:

— А колба не нагревается? Не взорвётся?

— Нагревается, но не сильно, — ответил я. — Стекло толстое, прочное. Водорода внутри мало, взрываться нечему. И главное — никакого открытого огня. Можно использовать в помещениях, где огонь опасен.

Глеб Иванович наконец пришёл в себя, шагнул к верстаку, осторожно протянул руку к колбе:

— Можно потрогать?

— Осторожно, — предупредил я. — Стекло тёплое.

Он коснулся колбы ладонью, подержал секунду, отдёрнул:

— Тёплая, но не обжигает. Не то что свеча.

Давыдов повернулся ко мне:

— Егор Андреевич, а сколько она проработает?

— Пружины хватает на два-три часа, — ответил я. — Потом нужно заводить снова. Но это уже вопрос технический. Можно сделать пружину мощнее, чтобы хватало на целую ночь. Или использовать несколько ламп по очереди.

Глеб Иванович медленно выдохнул, глядя на лампу:

— Егор Андреевич… Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — кивнул я.

— Уличное освещение без фонарщиков! — голос градоначальника повысился от возбуждения. — Представьте — на каждом столбе такая лампа! Завёл раз в день — и она светит всю ночь! Никаких масляных фонарей, никакой копоти, никаких фитилей!

Давыдов подхватил:

— А на заводе! Цеха можно осветить так, что работа пойдёт круглосуточно! Зимой, когда темнеет рано, не нужно будет останавливать производство! Экономия масла, увеличение производительности!

Иван Дмитриевич молчал, но я видел, как в его глазах загорелись огоньки — он просчитывал возможности, масштабы, выгоды.

Глеб Иванович обернулся ко мне:

— А можно сделать таких ламп много? Десятки, сотни?

— Можно, — подтвердил я. — Нужно наладить производство. Колбы сейчас делает Митяй в Уваровке — он уже освоил технологию. Кристаллы кварца обрабатывают ювелиры. Пружинные механизмы… — я задумался, — это сложнее. Нужны квалифицированные мастера. Но при желании можно обучить, поставить на поток.

Давыдов схватился за голову:

— Господи, да это же переворот! Егор Андреевич, вы гений! Настоящий гений!

Я смущённо улыбнулся:

— Не я один. Вот мастера, — я указал на Григория, Савелия Кузьмича, Фёдора, Семёна, — они собирали, проверяли, дорабатывали. Без них ничего бы не получилось.

Мастера расплылись в довольных улыбках.

Глеб Иванович подошёл ко мне, положил руку на плечо:

— Егор Андреевич, я хочу заказать партию таких ламп для города. Сколько бы это ни стоило. Начнём с Центральной улицы. Пусть Тула станет первым городом в России с таким освещением!

Давыдов тут же вмешался:

— И для завода! Мне нужны лампы для цехов! Егор Андреевич — я готов финансировать производство!

Иван Дмитриевич наконец заговорил. Голос его был спокойным, но твёрдым:

— Господа, прежде чем бросаться заказами, нужно решить вопрос патента.

Все обернулись к нему. Он продолжал:

— Это изобретение стратегической важности. Егор Андреевич правильно предложил — патент должен принадлежать государству. Российской империи. Все доходы от продажи ламп, от лицензий на производство — в казну. Автору изобретения — процент. Один процент от всех доходов.

Глеб Иванович нахмурился:

— Только один процент? Мне кажется, это слишком мало за такое открытие.

Я поднял руку, останавливая спор:

— Один процент — это справедливо. Если производство пойдёт в масштабах всей России, это обеспечит мою семью на многие поколения вперёд. Я не прошу большего.

Иван Дмитриевич кивнул с одобрением:

— Разумная позиция. Тогда предлагаю оформить это официально. Завтра же составим патентные документы, заверим у нотариуса. Государство берёт на себя финансирование массового производства, а Егор Андреевич получает процент и будет курировать этот проект.

Давыдов согласился:

— Поддерживаю. Но хочу, чтобы первая партия ламп пошла на завод. У нас срочные государственные заказы, нужно увеличивать производительность.

Глеб Иванович возразил:

— Пётр Семёнович, с уважением, но город тоже нуждается! Безопасность на улицах, борьба с преступностью — всё это зависит от освещения!

Они начали спорить, перебивая друг друга. Я поднял руки, призывая к тишине:

— Господа! Не нужно спорить. Можно сделать и то, и другое. Организуем производство в два потока. Один — для завода, второй — для города. Привлечём дополнительных мастеров. Через месяц-два сможем выпускать десятки ламп в неделю.

Иван Дмитриевич задумчиво кивнул:

— Это решение.

Глеб Иванович снова

— Представляю, как это будет выглядеть. Центральная улица, освещённая ярким белым светом. Люди гуляют вечером без страха. Лавки работают допоздна. Город живёт полноценной жизнью даже ночью.

Давыдов мечтательно добавил:

— А завод! Три смены вместо двух! Производство ружей увеличится на треть! Мы обгоним все европейские мануфактуры!

Иван Дмитриевич достал блокнот, начал записывать:

— Хорошо. Завтра начинаем оформление документов. Пару недель на набор и обучение мастеров. Через неделю — пробный запуск производства. Через месяц — первые партии готовых ламп.

Глеб Иванович наконец оторвался от созерцания лампы, повернулся ко мне:

— Егор Андреевич, позвольте пожать вам руку. Вы делаете для России невероятные вещи.

Я пожал его руку. Потом руку Давыдова. Потом Ивана Дмитриевича.

— Спасибо вам за доверие, господа, — сказал я. — Будем работать дальше. Это только начало.

Мы ещё с час провели в мастерской, обсуждая детали производства, логистику, поставки материалов. Когда наконец расходились, лампа всё ещё горела — пружина была заведена туго, запаса хватало.

Я проводил гостей до ворот, попрощался. Потом вернулся в мастерскую, где мастера уже начали убираться.

— Ну что, мужики, — сказал я, оглядывая их, — похоже, у нас будет много работы.

Григорий усмехнулся:

— Ещё бы! Десятки ламп в неделю — это не шутки.

Савелий Кузьмич басовито добавил:

— Зато дело хорошее. Полезное. Люди будут благодарны.

Фёдор кивнул:

— И платить будут хорошо, раз государство финансирует.

Семён мечтательно произнёс:

— Представляете, наши лампы по всей России! В Москве, в Петербурге, в Киеве!

Я улыбнулся:

— Всё возможно, Семён. Если работать не покладая рук.

Мы закончили уборку, погасили лампу (точнее, дали пружине раскрутиться до конца), аккуратно разобрали её и убрали колбу в ящик с мягкой подстилкой.

— Завтра начнём производство второй лампы, — сказал я на прощание. — А там — третьей, четвёртой. Будем отрабатывать технологию, пока не доведём до совершенства.

Мастера согласно закивали.

Я вышел из мастерской, нашёл Захара у ворот:

— Домой, Захар.

Прошло несколько дней после демонстрации механической лампы. Я разрывался между заводом, где шла подготовка к массовому производству, и домом, где Машка с Сашкой требовали моего внимания. Сын рос не по дням, а по часам — уже начал держать головку, когда лежал на животе, и улыбался в ответ на наши голоса.

В это утро погода выдалась тёплой и солнечной. Машка встретила меня в столовой с предложением:

— Егорушка, может, прогуляемся сегодня? Погода вон какая чудесная.

Я посмотрел в окно — действительно, солнце светило ярко, небо было чистым, безоблачным. После недели напряжённой работы такая прогулка была бы кстати и мне самому.

— Отличная мысль, — согласился я. — Собирайся, поедем в центр города. По Центральной улице прогуляемся.

Машка просияла:

— Вот и хорошо! Я Сашку сейчас покормлю, оденем его потеплее — и в путь!

Через полчаса мы уже были готовы выезжать. Машка села в карету, держа на руках запелёнутого Сашку. Я, перед тем как забраться к ним, кликнул Захара:

— Привяжи коляску к карете, — распорядился я. — Будем с ней гулять.

Он кивнул, ловко закрепил коляску. Мы тронулись.

Тула в тот день была особенно оживлённой. Тёплая погода выманила на улицы множество народу — купцы торговали прямо с возов, дети бегали между домами, женщины несли корзины с рынка. Запах свежеиспечённого хлеба смешивался с ароматом цветущих яблонь в садах.

Мы выехали на Центральную улицу — широкую, вымощенную булыжником, с каменными домами по обеим сторонам. Здесь было ещё больше народу — дворяне прогуливались парами, купцы обсуждали дела, нищие просили подаяние.

Я помог Машке выйти из кареты, Захар выгрузил детскую коляску. Машка осторожно уложила Сашку в люльку, укрыла одеялком. Сашка зевнул, посопел и задремал.

— Ну что, поехали? — улыбнулся я, беря ручку коляски.

Мы медленно двинулись по улице. Коляска катилась плавно, колёса на толстом войлоке почти бесшумно шуршали по булыжникам. Люлька мягко покачивалась на кожаных ремнях, убаюкивая Сашку.

Прохожие оборачивались, разглядывая нашу коляску. Некоторые останавливались, показывали пальцами, переговаривались. Я слышал обрывки разговоров:

— Глянь-ка, что за диковина!

— Карета для младенца! Вот это придумали!

— И удобно, поди. Не на руках таскать.

Машка смущённо улыбалась, прижимаясь ко мне:

— Егорушка, на нас все смотрят.

— Пусть смотрят, — спокойно ответил я. — Скоро у многих такие будут.

Мы прошли квартал, свернули к скверику, где росли старые липы. Там стояли скамейки, гуляли пары, дети играли в мяч.

И вдруг я увидел знакомую фигуру — градоначальник Глеб Иванович Дубинин шёл навстречу, держа под руку супругу.

— Егор Андреевич! — окликнул меня Глеб Иванович, завидев издалека. — Какая встреча!

Я остановил коляску, поклонился:

— Добрый день, Глеб Иванович, Любава Матвеевна. Рад вас видеть.

Он подошёл ближе, галантно поклонился Машке:

— Мария Фоминична, вы прекрасно выглядите! Материнство вам к лицу.

Супруга градоначальника подмигнула Машке и кивнула мне в знак приветствия.

Машка зарделась, опустила глаза:

— Спасибо, ваше превосходительство.

Глеб Иванович заметил коляску. Подошёл ближе, наклонился, разглядывая:

— А это что? О, я слышал о вашей коляске для младенцев! Но вижу впервые своими глазами. Любопытная конструкция!

Он обошёл коляску кругом, ощупывая медный каркас, проверяя, как крутятся колёса:

— Продуманно. Очень продуманно. Колёса на мягкой подкладке — значит, ход плавный. Люлька на ремнях — покачивается, младенца убаюкивает. Ручка высокая — спину не нужно гнуть. Гениально просто!

Его супруга тоже подошла, заглянула в люльку, где спал Сашка:

— Ах, какой прелестный малыш! Как зовут?

— Александр, — с гордостью ответила Машка. — Сашенька наш.

— Чудесное имя, — улыбнулась Елизавета Сергеевна. — И коляска действительно замечательная. Глеб, а почему у нас такой нет? Внукам бы пригодилось!

Градоначальник выпрямился, почесал подбородок:

— Вот и я думаю… Егор Андреевич, а много ли таких колясок?

— Сейчас

— Всего две? — Глеб Иванович приподнял бровь. — А я думал, вы уж массовое производство наладили.

Я усмехнулся:

— Пока нет. Это штучное изделие. Делали мастера вручную, по чертежам.

В этот момент к нам подошла знакомая фигура — княгиня Елизавета Петровна Шуйская в сопровождении молодой женщины, которая вела точно такую же коляску, как у нас. В коляске спал младенец, завёрнутый в кружевное одеяльце.

— Егор Андреевич! Мария Фоминична! — радостно воскликнула княгиня. — Тоже гуляете⁈ Как Сашенька? — Она слегка повернулась в сторону градоначальника. — Глеб Иванович, Любава Матвеевна, добрый день!

— Растёт, спасибо, — ответила Машка. — А ваша племянница как?

— Прекрасно! — княгиня повернулась к молодой женщине. — Познакомьтесь, это моя племянница, Анна Николаевна Волконская. Анечка, это Егор Андреевич и Мария Фоминична Воронцовы. Они сделали чудесную коляску, которую я подарила тебе.

Анна Николаевна, хрупкая блондинка с нежным лицом, благодарно улыбнулась:

— Очень приятно! Не знаю, как вас благодарить, Егор Андреевич. Эта коляска — просто спасение! Раньше я носила дочь на руках, спина болела ужасно. А теперь — гуляем по часу, по два, и так удобно!

— Рад, что пригодилась, — ответил я.

Глеб Иванович оживлённо переглядывался между двумя колясками:

— Так-так-так! Значит, уже две штуки гуляют по Туле! А вы говорили, что никакого тайного производства! — Рассмеялся он.

Я поддержал шутку:

— Да вот, ночами не спится — делаю на продажу…

Градоначальник, отсмеявшись, задумчиво постучал тростью по булыжнику:

— Знаете, Егор Андреевич… А не поделитесь ли вы чертежами этого замечательного изобретения?

Я удивлённо посмотрел на него:

— Чертежами? Зачем?

— Затем, — он оживился, начал жестикулировать тростью, — чтобы организовать производство в городе! Представьте — мастерская, где делают такие коляски на заказ. Молодые родители приходят, покупают. Удобно всем! И спрос будет, я уверен. Вон, две коляски по городу катаются — уже очередь любопытных собралась!

Действительно, вокруг нас уже столпилось человек десять прохожих, разглядывавших коляски, переговаривавшихся, показывавших пальцами.

Любава Матвеевна поддержала мужа:

— Глеб прав, Егор Андреевич. Это очень практичная вещь. У нас четверо внуков, и всем бы такие пригодились!

Анна Николаевна тоже кивнула:

— И я бы ещё одну купила! Для прогулок за городом.

Княгиня Шуйская добавила:

— И я знаю нескольких дам, которые просто в восторге от моего подарка Анечке. Они спрашивали, где можно заказать такую же.

Я почесал затылок, обдумывая предложение. Идея была разумной. Коляска — вещь действительно полезная. Спрос будет, это очевидно. Производство наладить несложно — чертежи есть, технология отработана.

— А вы что предлагаете, Глеб Иванович? — спросил я.

Он оживился ещё больше:

— Вот что. Вы передаёте мне чертежи. Я организую мастерскую, нанимаю мастеров. Они производят коляски, продают через лавки. Вы получаете… — он задумался, прикидывая, — скажем, пять процентов от выручки. За идею и чертежи. Честно и справедливо.

Пять процентов. Не так много, но если производство пойдёт, это может быть стабильный доход. Плюс, коляски действительно нужны людям. Зачем держать изобретение при себе, если оно может принести пользу многим?

— Хорошо, — согласился я. — Передам чертежи. Но с условием — качество должно быть на уровне. Не хочу, чтобы коляски разваливались после первой прогулки.

— Разумеется! — заверил Глеб Иванович. — Я лично проконтролирую производство. Только лучшие мастера, только качественные материалы. Ставлю свою репутацию на кон!

Мы пожали друг другу руки, скрепляя договорённость.

— Отлично! — градоначальник потер ладони. — Завтра же пришлю к вам писаря. Составим договор, всё оформим как положено. Два экземпляра — один вам, один мне.

— Договорились, — кивнул я.

Мы ещё немного постояли, обсуждая детали. Княгиня Шуйская расспрашивала Машку о Сашке, Любава Матвеевна делилась советами по уходу за младенцами, Анна Николаевна восхищалась коляской.

Наконец мы распрощались. Градоначальник с супругой пошли дальше по улице, княгиня с племянницей свернули к собору. Мы двинулись обратно к карете.

— Егорушка, — тихо сказала Машка, когда мы остались одни, — ты всё правильно сделал. Пусть все мамочки с детками так гуляют. Это ведь и правда удобно.

Я обнял её за плечи:

— Ты права. Не нужно держать полезную вещь при себе. Пусть приносит пользу многим.

Мы дошли до кареты, Захар помог погрузить коляску. Машка села внутрь, устроив Сашку на руках. Я забрался следом.

По дороге домой я думал о разговоре с градоначальником. Пять процентов от выручки — это хорошо. Но главное не деньги. Главное — что изобретение пойдёт в народ. Родители смогут гулять с детьми без мучений, младенцы будут дышать свежим воздухом, качаясь в удобных колясках.

Ещё один шаг в правильном направлении. Маленький, но важный.

Вечером того же дня, когда я уже собирался подняться в кабинет, в дверь постучали. Матрёна открыла — на пороге стоял молодой человек в аккуратном сюртуке, с портфелем под мышкой.

— Егор Андреевич Воронцов? — вежливо спросил он.

— Да, это я, — ответил я, спускаясь в прихожую.

— Я от градоначальника Дубинина, — представился гость. — Иван Петрович Соколов, писарь городской управы. Прислан составить договор о передаче чертежей детской коляски.

Я удивлённо приподнял бровь:

— Так быстро? Мы же на завтра договорились!

Соколов улыбнулся:

— Глеб Иванович не любит откладывать дела. Велел срочно оформить всё как положено.

— Проходите, — я провёл его в кабинет.

Мы уселись за стол. Соколов достал из портфеля пачку бумаг, перо, чернильницу. Разложил всё аккуратно, прочистил горло:

— Значит так, Егор Андреевич. Договор стандартный. Вы передаёте права на использование чертежей детской коляски городской управе. Управа организует производство. Вам выплачивается пять процентов от общей выручки с продаж. Выплаты ежеквартальные, с предоставлением отчётности.

Он писал быстро, каллиграфическим почерком. Я следил за его рукой, проверяя формулировки.

— Всё верно, — кивнул я.

— Далее, — продолжал Соколов, — городская управа обязуется контролировать качество производства. Вы имеете право в любой момент проверить качество выпускаемых колясок. В случае выявления брака, управа обязуется приостановить производство

— Хорошо, — согласился я.

Он дописал последний абзац, поставил точку, отложил перо:

— Вот, готово. Два экземпляра, как и велел Глеб Иванович. Прошу ознакомиться и подписать, если всё устраивает.

Я взял первый лист, внимательно прочитал. Всё было чётко, грамотно, без подводных камней. Пять процентов от выручки, ежеквартальные выплаты, контроль качества, право на проверку.

— Устраивает, — сказал я, беря перо.

Расписался на обоих экземплярах, поставил дату. Соколов тоже расписался как свидетель, поставил печать городской управы.

— Один экземпляр — вам, — он протянул мне документ. — Второй — Глебу Ивановичу. С этого момента договор считается заключённым.

Я аккуратно свернул свой экземпляр, убрал в ящик стола:

— Спасибо, Иван Петрович. Быстро сработали.

Он улыбнулся:

— Это моя работа, Егор Андреевич. Привык к срочным заданиям.

Я проводил его до дверей, попрощался. Когда он ушёл, я вернулся в кабинет, снова достал договор, перечитал.

Вот и всё. Теперь в Туле начнётся производство детских колясок. Через пару месяцев по улицам будут гулять десятки, а может, и сотни молодых родителей с такими же удобными колясками, как у нас.

Глава 16

Дни после заключения договора с градоначальником потекли в привычной, хоть и напряжённой суете. Я разрывался между заводом, где полным ходом шла подготовка к массовому производству механических ламп, и домом, где Машка осваивалась с ролью матери, а Сашка рос не по дням, а по часам.

Григорий с мастерами уже собирали второй и третий прототипы, отрабатывая технологию до мелочей.

В один из таких дней, когда я как раз собирался ехать на завод, во дворе послышался грохот телеги и зычный голос:

— Егор Андреевич! Я приехал!

Я выглянул в окно — у ворот стоял целый обоз, а на козлах первой телеги сидел, широко улыбаясь, мой тесть, Фома.

— Гости! — крикнул я, накидывая кафтан и сбегая по лестнице.

Я выскочил на крыльцо одновременно с Машкой, которая, услышав отцовский голос, бросилась ему навстречу.

— Батюшка! Приехал! — она кинулась к нему.

— Дочка! Машенька! — Фома спрыгнул с телеги, крепко обнял её, посмотрел на меня, его бородатое лицо расплылось в довольной улыбке. — Здравствуй, зятек! Принимай гостей!

— Всегда рад, Фома, проходи! — я крепко пожал его руку. — Какими судьбами?

— С добрыми вестями да с товаром! — он деловито оглядел свой обоз. — Привёз, что сделали в Уваровке. Стекло, фарфор, ножи булатные от Петьки — всё на продажу подготовил.

Я подошёл к телегам. Три воза, гружённые ящиками. Всё было аккуратно уложено, перевязано — ящики со стеклом, корзины с фарфором, свёртки с ножами. Уваровка работала как часы.

— А как там в деревне? — спросила Машка, не отпуская отца. — Как Степан? Как мужики?

— Всё в порядке, дочка, не волнуйся, — ответил Фома, входя с нами в дом. — Деревня цветёт! Картошку всю посадили, как ты велел, Егор Андреевич. Рядами, на глубину с ладонь, между кустами небольшой промежуток. Пшеницу, овёс тоже засеяли. А Степан-то наш, голова! Семь теплиц поставил, как ты учил!

Мы прошли в столовую. Матрёна тут же засуетилась, накрывая на стол — каша, молоко, пироги. Фома, усевшись, продолжал рассказывать:

— Семь теплиц! Мы уж редиску свою едим вовсю — сочная, сладкая! А огурцы — цвет завязывается уже! Народ работает, не ленится. Знают, что для себя стараются. Слава о нашей деревне уже по всей округе идёт. Люди просятся, хотят к нам переехать.

Машка всплеснула руками:

— Батюшка, как это здорово! Значит, свежие овощи уже есть!

— Ещё бы! — гордо сказал Фома. — Крестьяне в восторге. Говорят, никогда так рано овощи не ели. Обычно к июлю только созревают, а тут уже в мае редиску грызём!

Я кивнул, довольный. Теплицы работали именно так, как я и рассчитывал. Ранние овощи — это витамины, здоровье, разнообразие в питании.

В этот момент из комнаты вышла няня Агафья с Сашкой на руках. Фома замер, его взгляд приковало к маленькому свёртку.

— А это… это он? — благоговейно прошептал он.

— Он, батюшка, — улыбнулась Машка. — Внук твой, Александр.

Няня передала Сашку на руки деду. Фома, такой большой и грузный, взял внука с невероятной осторожностью, словно тот был сделан из тончайшего стекла. Он всматривался в крошечное личико, и по его щеке медленно скатилась слеза.

— Внук… — выдохнул он. — Кровь моя… Похож-то как… На тебя, Машенька, похож. Ну-ну, молодец какой! Крепенький, здоровенький! Весь в деда, весь в деда!

Я рассмеялся:

— Фома, ты же ещё толком не рассмотрел его!

— А мне и не нужно! — отмахнулся он. — Вижу — богатырь растёт!

Он не спускал Сашку с рук весь завтрак. Качал, что-то баюкал своим басом, с гордостью показывал Машке и мне. Сашка посопел, зевнул, но не заплакал — видимо, дедушкины объятия ему понравились.

— А где ночевать будешь, батюшка? — спросила Машка. — У нас гостевая комната есть, можешь остаться.

Он покачал головой:

— Спасибо, доченька, но я к Ричарду пойду. Договорился уже. У вас и так полный дом — бабушка, мать, отец, няня Агафья. Не хочу стеснять.

— Да какое стеснение! — возразила Машка. — Ты же семья!

— Знаю, знаю, доченька, — успокоил её Фома. — Но всё равно к Ричарду пойду. Там попросторнее будет. Да и Ричард один живёт — компания ему не помешает.

Я не стал настаивать. Ричард действительно жил теперь в отдельном доме рядом с лечебницей — два этажа, несколько комнат. Места хватало, и компания ему была бы только в радость.

— Ну что ж, — сказал я, поднимаясь из-за стола, — пойдем покажешь, что привёз.

Мы вышли во двор. Фома подошёл к первому возу, открыл один из них:

— Вот, стекло. Смотри, Егор Андреевич.

Я заглянул внутрь. Бутылки, аккуратно уложенные в солому. Стекло прозрачное, без пузырей, ровное. Семён не подвёл.

Второй воз — фарфор. Я открыл ящик, достал чашку. Белоснежная, тонкая, с синим узором по краю. Качество отличное.

— Митяй

— Ещё бы! — гордо сказал Фома. — Он теперь не только посуду делает, но и статуэтки. Барышням нравится — покупают.

Тут же был ящик с ножами. Я взял один, осмотрел. Булатный узор на клинке, рукоять из кости, идеальная балансировка. Петька не сбавлял планку.

— Отлично, — констатировал я. — Игорь Савельевич часть заберет сразу.

Фома кивнул:

— Он уже ждёт. Просил как приеду — сразу к нему.

Мы закончили разгрузку. Ящики сложили в сарае, под замок. Фома вытер пот со лба:

— Ну что, Егор Андреевич, может, сходим к Ричарду? Вещи мои отвезём, заодно повидаемся.

— Пошли, — согласился я.

Мы взяли вещи Фомы и направились к дому Ричарда. Дом был небольшой, но аккуратный — два этажа, свежешкуренные ставни, ухоженный двор.

Ричард встретил нас на пороге:

— Фома! Егор Андреевич! Проходите!

Мы вошли. Внутри было чисто, уютно. Ричард явно обустроился — мебель простая, но добротная, на стенах полки с книгами, на столе медицинские инструменты.

— Вот твоя комната, Фома, — Ричард показал на дверь слева. — Проходи, устраивайся.

Фома кивнул, понёс вещи. Мы с Ричардом остались в гостиной.

— Как дела, Ричард? — спросил я. — Освоился?

— Вполне, — улыбнулся он. — Дом хороший, просторный. Близко к лечебнице — это удобно.

— А как с работой? — уточнил я.

— Загружен по уши, — признался он. — Лечебница работает с утра до вечера. Пётр Иванович молодец — принимает пациентов, делает операции. Я ему ассистирую, обучаю молодых лекарей. Николай тоже помогает — составил учебные материалы, проводит лекции.

— Вот и отлично, — обрадовался я. — Значит, дело идёт.

Ричард кивнул:

— Идёт. И знаешь, Егор Андреевич, я счастлив. Впервые за долгое время чувствую себя нужным. Полезным.

Я похлопал его по плечу:

— Ты и есть нужный и полезный. Без тебя многие люди уже не выжили бы.

Фома вернулся, устроившись в своей комнате.

Попрощавшись с Фомой и Ричардом, я вернулся домой, но ненадолго — нужно было ехать на завод.

Следующие дни Фома проводил у нас. Каждый день приходил по несколько раз — играл с Сашкой, рассказывал Машке новости из Уваровки, помогал по хозяйству. Машка светилась от счастья — отец рядом, сын здоров, муж при деле. Фома не мог наглядеться на внука — то на руки брал, то качал, то приговаривал что-то ласковое.

Я тем временем продолжал работать на заводе. Производство механических ламп шло полным ходом. Григорий с командой собрали уже десять прототипов — все работали исправно.

И вот, через пару дней после приезда Фомы, меня вызвали на завод. Гонец от Давыдова передал, что прибыл важный гость, и моё присутствие необходимо. Я думал, опять какой-нибудь чиновник из столицы, но, приехав на завод, увидел у кабинета генерала знакомую фигуру — высокий, сухощавый, с пронзительным взглядом и седой бородой. Барон Сергей Михайлович Строганов.

— Сергей Михайлович! — я искренне обрадовался, подходя к нему. — Какими судьбами?

— Егор Андреевич! — он крепко пожал мне руку. — Вот, заехал лично поблагодарить и отчитаться.

Я ожидал, что он снова начнёт звать меня на Урал, но барон заговорил о другом. Мы прошли в кабинет Давыдова, который уже ждал нас.

— Егор Андреевич, ваши советы оказались бесценны! — начал Строганов без предисловий, едва мы сели. — Мы перестроили доменные печи по вашим чертежам, внедрили новые методы обработки. И результат превзошёл все ожидания! Качество металла улучшилось в разы, а скорость выплавки и обработки выросла на треть! На треть, вы представляете⁈

— Рад это слышать, — кивнул я. — Значит, всё сработало.

— Ещё как! — он хлопнул ладонью по столу. — Правда, поначалу не всё гладко было. Мастера старой закалки бунт подняли, не хотели по-новому работать. Забастовку объявили. Пришлось жёстко пресечь. Самых горластых выгнал, остальным объяснил — кто не хочет работать по-новому, может уходить. Через день все вернулись. А сейчас, когда увидели результат, сами рады. Работают с энтузиазмом!

— И металл теперь поставляете для нашего завода? — уточнил я, посмотрев на Давыдова.

Генерал довольно кивнул:

— Заключили договор на поставку лучшего уральского металла. Качество отменное. Как раз то, что нужно для наших новых стволов. Я, кстати, показал Сергею Михайловичу наш новый метод сверловки…

— Это гениально! — перебил его Строганов. — Спиральные свёрла, станок для глубокого сверления… Я двадцать лет в металлургии, но такого не видел! Точность, скорость, минимум брака! Егор Андреевич, вы совершаете промышленную революцию!

Я смущённо кашлянул:

— Стараемся во благо Отечества.

Давыдов, раскрасневшийся от гордости за свой завод, не мог удержаться:

— А это ещё не всё, Сергей Михайлович! Мы тут ещё кое-что изобрели. Григорий! — крикнул он в приоткрытую дверь. — А ну-ка неси сюда наш сюрприз!

Я понял, о чём речь. Через минуту в кабинет вошёл Григорий, неся в руках уже доведённый до ума прототип механической лампы.

— Ставь на стол, — скомандовал Давыдов.

Григорий поставил лампу на стол генерала. Строганов с любопытством наклонился, разглядывая незнакомый механизм.

— Это что за диковина? Музыкальная шкатулка?

— Почти, — усмехнулся Давыдов. — Григорий, заводи!

Григорий взялся за ключ, завёл пружину. Механизм ожил, защёлкали рычажки. И колба вспыхнула ярким, ровным голубовато-белым светом.

Строганов отшатнулся. Потом медленно, словно боясь, что это мираж, наклонился ближе. Он смотрел на светящуюся колбу, на механизм, снова на колбу. На его лице было то же выражение, что и у Глеба Ивановича несколько дней назад — смесь шока, недоверия и абсолютного восторга.

— Свет… без огня… — прошептал он. — Как?

Я коротко объяснил принцип работы — пружинный механизм, кристаллы кварца, электрические импульсы, водород в колбе. Барон слушал, не сводя глаз с лампы.

— Господи… — выдохнул он наконец. — Да с таким освещением мои заводы смогут работать круглосуточно! В три смены! Это же… это же удвоение производства!

Он резко повернулся ко мне:

— Егор Андреевич! Я заказываю партию! Мне нужно сто таких ламп! Двести! Сколько сможете сделать! Я плачу любую цену!

В этот момент в

— Сергей Михайлович, мы как раз налаживаем массовое производство, — сказал я. — Но заказы уже есть — от города и от завода. Вы будете третьим.

— Я готов ждать! — заявил Строганов. — Но у меня есть встречное предложение. Пришлите ко мне на Урал мастеров, которые научат моих людей делать такие лампы!

— Или вы можете прислать своих мастеров сюда, — предложил я. — Как раз сейчас первая группа учеников-оружейников заканчивает обучение и скоро уезжает. Можем организовать обмен опытом. Ваши люди приедут, поучатся у нас, мы у них, а потом вернутся на Урал и наладят производство на месте.

Строганов просиял:

— Это идеальный вариант! Я отберу лучших! Самых толковых, самых смышлёных!

Иван Дмитриевич шагнул вперёд:

— Это будет весьма полезно, Сергей Михайлович. Я как раз договорился о направлении к нам на обучение лекарей и мастеров из Москвы и Санкт-Петербурга, но специалисты с уральских заводов лишними точно не будут. Чем больше людей освоят новые технологии, тем быстрее пойдёт прогресс по всей империи.

Барон с энтузиазмом пожал мне руку, потом Давыдову, потом Ивану Дмитриевичу.

Мы ещё с час обсуждали детали. Строганов записывал, задавал вопросы, уточнял сроки и возможности. Наконец он поднялся:

— Господа, благодарю за гостеприимство и за плодотворный разговор. Я остановился в гостинице на Центральной улице. Пробуду в Туле несколько дней, порешаю свои дела, может, ещё что-то полезное увижу.

Давыдов предложил:

— Сергей Михайлович, может, поужинаем вместе сегодня? Обсудим детали договора о поставках металла для завода.

— С удовольствием, — согласился Строганов.

Они договорились о времени и месте. Строганов попрощался, уехал в своей карете.

Я остался с Иваном Дмитриевичем и Давыдовым.

— Полезный человек, этот Строганов, — заметил Иван Дмитриевич. — Влиятельный, богатый, с хорошими связями. И главное — понимает ценность новых технологий.

Давыдов согласился:

— Его заводы на Урале — одни из крупнейших в России. Если он внедрит наши технологии, это будет огромный вклад в развитие промышленности.

Я кивнул:

— Главное — чтобы знания распространялись. Чтобы не только в Туле, но и по всей России заводы работали эффективнее, качественнее.

Иван Дмитриевич посмотрел на меня:

— Егор Андреевич, вы правда не жалеете, что делитесь своими знаниями так щедро?

Я пожал плечами:

— А зачем жалеть? Знания — не золото, которое уменьшается, когда им делишься. Наоборот, чем больше людей знают, тем лучше для всех.

Он медленно кивнул:

— Мудрая позиция.

Мы разошлись по своим делам. Я вернулся в мастерскую, где Григорий с командой продолжали сборку ламп.

— Как дела? — спросил я.

— Собрали ещё три штуки, — отрапортовал Григорий. — Все работают. Но вот проблема — колбы кончаются. Из двадцати, что Митяй привёз, осталось всего пять.

Я нахмурился:

— Нужно срочно заказать ещё. Передам с Фомой, пусть делает новую партию. Штук пятьдесят, не меньше.

Григорий кивнул:

— А пружинные механизмы? Ювелир справляется?

— Пока справляется, — ответил я. — Но он один такую работу не потянет.

Савелий Кузьмич подошёл:

— Егор Андреевич, а может, попробовать сделать механизм попроще? Без такой ювелирной точности? Пусть не так красиво, зато быстрее и дешевле.

Я согласился. Идея разумная. Ювелирная работа — это долго и дорого. Если упростить механизм, сделать его более грубым, но функциональным, производство пойдёт быстрее.

— Попробуем, — решил я. — Савелий Кузьмич, возьми чертёж пружинного механизма. Подумай, как можно упростить. Убрать лишнее, сделать попроще. Главное — чтобы работал надёжно.

Он кивнул:

— Попробую. Дня через три-четыре покажу результат.

Вечером я вернулся домой. Фома сидел в гостиной, держа на руках спящего Сашку. Машка рядом вышивала.

— Егорушка! — она вскочила, поцеловала меня. — Как дела у тебя?

— Хорошо, — ответил я, садясь рядом с Фомой. — Строганов приехал. Барон с Урала. Очень доволен нашими технологиями. Заказал партию ламп для своих заводов и хочет обменяться мастерами.

Фома заинтересованно посмотрел на меня:

— Дело хорошее. Обмен опытом всегда полезен, — сказал он тихо, боясь разбудить Сашку.

Мы ещё немного поговорили. Потом Фома передал мне Сашку, поднялся:

— Ну что ж, пойду я. Ричард ждёт к ужину.

— А может у нас оставайся?

— Да нет, спасибо. Может завтра отобедаю у вас. Ричарду обещал, что к ужину приду — тот будет ждать со своим английским воспитанием.

Машка проводила отца до дверей. Я остался с Сашкой на руках. Сын посопел, приоткрыл глазки, посмотрел на меня — и снова заснул.

Я качал его, прокручивая сегодняшний день. Строганов, Давыдов, Иван Дмитриевич, обмен мастерами, новые договоры.

Медленно, постепенно, но то, что я делаю приводит к лучшему.

Глава 17

Проснулся я от того, что сердце колотилось так, словно пыталось выбраться из груди — что-то снилось… а когда открыл глаза — не мог вспомнить что… И вдруг — озарение, такое яркое, что я проснулся. Но не это было главным сейчас.

Главным была непривычная тишина в доме и звуки, доносившиеся со двора.

Я спустился вниз, накинув халат. В столовой никого не было. Зато во дворе слышались голоса — Фома командовал работниками, которые грузили на телеги пустые ящики из-под стекла и фарфора.

— Давай, давай, грузи! — басил он. — Да не поломайте — следующий раз снова же везти нужно будет!

Я вышел на крыльцо:

— Фома, так рано собираешься?

Он обернулся, утирая пот со лба, хотя утро было прохладным:

— А чего тянуть, Егор Андреевич? Дел в Уваровке — невпроворот. Семён с Митяем заказы ждут, Степан просил семена новые привезти. Да и домой пора.

Машка вышла следом за мной:

— Батюшка, так быстро уезжаешь? Может, ещё денёк останешься?

Фома подошёл, обнял дочь:

— Дел много, доченька. Но приеду ещё, не волнуйся. Постараюсь раз в месяц наведываться, проверять, как растёт богатырь мой.

Я осмотрел телеги — три воза, те же самые, на которых Фома привёз товар. Пустые ящики были аккуратно уложены, перевязаны верёвками.

— Фома, подожди с отъездом, — сказал я. — Мне нужно передать кое-что в Уваровку. Чертежи, заказы. Дай минут двадцать.

Он кивнул:

— Конечно, Егор Андреевич. Никуда не тороплюсь. Как соберёшься — тогда и поеду.

Я вернулся в дом, поднялся в кабинет. Достал чистые листы бумаги, перо, чернила. Начал писать, вкладывая в каждую строчку максимум информации.

Первое письмо — Митяю. Объяснял подробно: нужны стеклянные колбы для механических ламп. Много колб. Очень много. Если раньше я заказывал десятка два, то теперь речь шла о сотнях. Нарисовал на полях чертёж — цилиндрическая форма, толстое стекло, герметичное дно, узкое горлышко. Размеры указал точные. В конце приписал: «Митяй, это срочно. Государственный заказ. Делай столько, сколько сможешь. Бросай вазочки, статуэтки, графинчики для наливок — гони только колбы. Стандартные, по чертежу. Только работай качественно».

Второе письмо — Семёну. От него тоже требовались колбы, но уже для другого — ампулы для эфира. Маленькие, герметичные, с тонким носиком, чтобы запаивать удобно было. Чертёж там же. Ричард в лечебнице использовал эфир всё чаще, запасы таяли. Написал: «Семён, пробуй делать ампулы по образцу, что Митяй уже делал. Это для медицины, дело жизни и смерти. Если получится — ставь производство на поток. Спрос будет огромный. Если что — с Митяем согласуй как лучше сделать».

Третье письмо — Степану. Хозяйственные вопросы. Интересовался, как идут посевные, как картофель приживается, достаточно ли семян. Просил следить за теплицами, расширять лесопилку — понадобятся ящики, много ящиков. В конце приписал: «Степан, если в деревню ещё люди просятся — принимай. Земли хватит, работы много. Только проверяй хорошенько, чтобы не лодырей набирать. Уваровка теперь не просто деревня, это наш главный цех. Смотри, чтоб жилья хватало — если что — пусть строятся. Фома по приезду всех на учет возьмет, кто трудиться будет — либо оброк снимет, либо серебром рассчитается».

Запечатал письма сургучом, спустился вниз. Фома уже допивал чай на кухне, Машка суетилась рядом, накладывая ему пирогов в дорогу.

— Вот, Фома, — протянул я ему пакет с письмами. — Передай. Митяю и Семёну — лично в руки. Степану тоже. И вот это, — я достал ещё один свёрток, — чертежи. Для колб и ампул. Пусть Митяй изучит и с Семёном отработает.

Фома взял всё, аккуратно уложил в кожаную сумку:

— Передам, Егор Андреевич, не волнуйся. Всё будет как надо.

И тут меня осенило. Чертежи, письма — это хорошо. Но как Фома повезёт обратный груз?

— Фома, постой, — остановил я его. — У меня вопрос. Как ты собираешься везти колбы из Уваровки сюда?

Он пожал плечами:

— Как обычно. В ящики уложу, соломой переложу, верёвками обвяжу. Вон, стекло же довёз — ни одной бутылки не разбил.

— Бутылки — это одно, — возразил я. — А колбы — совсем другое. Они тоньше, длиннее, хрупче. Да и количество будет в разы больше. Если раньше ты вёз десятка два, то теперь речь о сотнях. Представь — сто колб в ящиках. Телега по ухабам скачет. Одна колба бьётся, осколки бьют соседние. Цепная реакция. В итоге — половина груза потеряна.

Фома нахмурился, почесал бороду:

— Ну… это да. Не подумал я об этом. Ты ж знаешь наши тракты. Я пока сюда стекло вёз, чуть не поседел. Каждую кочку сердцем чуял. Соломой перекладывали, войлоком укутывали. А ты говоришь — сотни колб, ампулы эти… Мы пока до Тулы довезём, половину перебьём. Убыток один будет, а не прибыль.

Я замер. Логистика. Вечная беда России — дураки и дороги. И если с дураками я ещё как-то справлялся, то дороги были мне неподвластны. Я представил себе телегу, груженную ящиками с тончайшими стеклянными колбами, прыгающую по весенним ухабам. Стук, звон, хруст… Бой тары сожрёт всю рентабельность проекта.

— Чёрт, — выдохнул я. — Ты прав, Фома. Нужна амортизация. Жесткая фиксация, но мягкая посадка.

Я начал мерить шагами двор, прокручивая варианты. Как возили хрупкие грузы в моём времени? Пузырчатая плёнка, пенопласт, мягкие подвески грузовиков. Ничего этого у меня нет. Солома? Недостаточно. Тряпки? Лучше, но не идеал.

Взгляд упал на навес, где стояла наша детская коляска.

Меня осенило так ярко, словно в голове зажглась та самая водородная лампа.

— Захар! — гаркнул я так, что лошадь у коновязи шарахнулась. — Тащи инструменты! Пилу, молоток, гвозди! И ремни! Старую сбрую тащи, всё, что есть кожаного и крепкого!

— Зачем, барин? — Захар высунулся из конюшни с недоумевающим лицом.

— Телегу переделывать будем! — весело крикнул я. — Фома, разгружай первую подводу! Живо!

Он смотрел на меня как на умалишенного, но спорить не стал.

Через десять минут двор превратился в столярную мастерскую. Мы скинули с телеги всё лишнее, оставив только раму и колёса.

— Смотри, Фома, — я схватил кусок угля и прямо на борту телеги начал чертить схему. — Проблема в чём? Колесо наезжает на камень, ось подскакивает, удар идёт в кузов, ящики бьются друг об друга. Так?

— Ну так, — кивнул тесть.

— А мы сделаем так, чтобы кузов с грузом не касался осей жёстко. Видишь коляску для Сашки? Люлька висит на ремнях. Колёса скачут, а ребёнок спит. Мы построим внутри телеги второй короб. Меньше размером. И подвесим его на кожаных ремнях к основным бортам. Он будет плавать в воздухе. Тряска пойдёт на раму, а груз будет только покачиваться.

Глаза Фомы расширились:

— Ты хочешь… ящик подвесить? Как гамак?

— Именно!

Работа закипела. Захар притащил охапку старых вожжей и подпруг. Мы сбили из досок внутренний короб — грубый, но прочный каркас. Затем прикрутили к бортам телеги мощные стойки.

— Вот здесь, — я показывал Захару и подошедшим Макару с Алексеем, — крепим балки. Поперёк, на высоте примерно с локоть от дна. Четыре балки — две спереди, две сзади.

Балки прибивали толстыми гвоздями, по два на каждый конец — чтобы держалось намертво. Пока они работали, я с Захаром резал кожаные ремни — полосами шириной с ладонь,

— Теперь натягиваем ремни, — скомандовал я, когда балки были готовы.

Ремни крепили к балкам через отверстия, завязывая узлами. Натягивали туго, чтобы провисания почти не было, но и не как струна — нужна была эластичность.

— Захар, держи короб! — я поднимал внутренний ящик, пока Захар натягивал кожаные ремни. — Сильнее! Он не должен касаться дна даже при полной загрузке!

Фома, кряхтя, помогал, подавая гвозди и доски. Скепсис на его лице сменился азартом.

Через час телега была готова. Выглядело странновато: внутри обычной телеги висел на толстых кожаных ремнях деревянный ящик, не касаясь ни дна, ни стенок. Зазоры я велел забить соломой — на всякий случай.

— Испытания, — сказал я. — Захар, тащи пару камней потяжелее.

Захар уложил в подвешенный короб два увесистых булыжника.

— А теперь — поехали! — я запрыгнул на козлы, взял вожжи. — Но!

Я направил лошадь прямо через бревно, лежащее у забора. Телега подпрыгнула, колёса с грохотом перевалили через препятствие. Раму тряхнуло так, что у меня зубы клацнули.

Я обернулся.

Внутренний короб плавно качнулся вниз, потом вверх, мягко спружинив на кожаных ремнях. Камни внутри даже не сдвинулись с места. Никакого удара. Никакого жёсткого тычка.

— Работает! — заорал я, спрыгивая. — Видел, Фома⁈

Фома посмотрел, толкнул подвешенный ящик рукой. Тот податливо качнулся:

— Ну, Егор Андреевич… — он покачал головой. — Ну голова! Это ж как колыбелька для бутылок! Ай да придумал как!

Я похлопал по борту:

— Вот в такой телеге ты довезёшь хоть хрустальные туфельки. Ничего не разобьётся.

— Так это ж каждую телегу переделывать надо? — деловито спросил Фома.

— Надо, — кивнул я. — Дома будешь — скажи Петьке с Ильей — пусть переоборудуют весь наш транспорт.

Пока мы возились с телегой, на крыльцо вышла Машка с Сашкой на руках:

— Что вы тут шумите? Ребёнка разбудите.

Фома тут же забыл про телеги. Он вытер грязные руки о кафтан, потом, спохватившись, просто развёл руками, не решаясь подойти близко:

— Прости, дочка. Мы тут… науку двигаем.

Машка спустилась, подошла к отцу:

— Попрощаться вышла.

Фома посмотрел на внука. В его глазах плескалась такая нежность, что у меня защемило сердце.

— Пора мне, Машенька. Дела не ждут.

Он осторожно, одним пальцем, коснулся щёчки спящего Сашки:

— Расти, внучок. Расти большой. Дед тебе такую империю строит… вместе с папкой твоим неугомонным.

— В следующий раз с маменькой приезжайте.

— Посмотрим, как получится. Но, думаю, она первой проситься будет.

Он крепко обнял Машку, поцеловал её в лоб:

— Береги их, Егор Андреевич.

— Счастливого пути, Фома, — я протянул ему руку. — Передавай привет всем. И смотри, аккуратно езжай.

Он усмехнулся:

— С твоей-то хитростью в телегах — хоть по горам вези, всё целым будет.

Фома забрался на козлы переделанной телеги, взял вожжи, гордо выпрямив спину, словно вёз казну императрицы. Обоз тронулся, медленно выкатился за ворота.

Мы с Машкой стояли, глядя вслед. Машка вытирала слёзы, прижимая к себе Сашку. Я обнял её за плечи:

— Не плачь. Он скоро вернётся.

— Знаю, — всхлипнула она. — Просто… скучать буду.

Проводив Фому, я велел Захару седлать лошадей. Голова была занята логистикой, но сердце требовало проверить производство. Если Митяй завалит нас колбами, а у нас не будет механизмов, чтобы заставить их светиться, грош цена всей моей затее.

Ювелир — мастер отменный, спору нет. Но его темп — одна штука в неделю, да и цена кусается. Для будуаров княгинь это подходит, а вот для цехов Давыдова и Строганова нужно что-то иное.

— Едем на завод, — бросил я Захару, вскакивая в седло.

Мы пронеслись по улицам Тулы, распугивая кур и зазевавшихся прохожих. У ворот завода я даже не стал привязывать лошадь, бросил поводья подбежавшему мальчишке и быстрым шагом направился к мастерской Савелия Кузьмича.

Ещё на подходе я услышал странный звук. Это было не привычное звонкое пение молота о наковальню и не визг напильника. Из приоткрытой двери доносилось ритмичное, тяжёлое лязганье. БАМЦ-БАМЦ-БАМЦ. Словно кто-то размеренно бил ложкой по пустой кастрюле, только кастрюля была чугунной, а ложка — размером с лопату.

Я толкнул дверь.

В мастерской пахло калёным железом и маслом. Все были здесь: Григорий, Фёдор, Семён и, конечно, сам Савелий Кузьмич. Они стояли вокруг верстака, глядя на нечто, лежащее в центре.

— А, Егор Андреевич! — Савелий заметил меня первым. Вид у него был встревоженный, он нервно вытирал огромные ручищи о фартук. — А мы тут… испытываем.

Я подошёл ближе.

На верстаке лежал монстр.

Если механизм ювелира напоминал изящные внутренности швейцарских часов — латунь, тонкая подгонка, блеск, — то творение Савелия выглядело так, будто его топором вырубили из цельного куска железа.

Корпус был не закрытым, а рамным, сваренным из толстых стальных полос. Шестерни — чёрные, вороненые, с крупными, хищными зубьями. Пружина — не тонкая лента, а мощная спираль, какую впору ставить в каретные рессоры. Массивный стальной корпус. Грубо выточенные детали — не из латуни, а из обычной стали. Барабан с выступами — топорной работы, неотполированный. Рычаги — из железных полос, согнутых под прямым углом.

— Ну-с, — протянул я, разглядывая это чудо инженерной мысли. — Выглядит… внушительно.

В углу хихикнул Ванька-подмастерье, но тут же получил подзатыльник от Фёдора и умолк.

Григорий стоял, скрестив руки на груди, и выражение его лица было красноречивее любых слов. Скепсис, граничащий с физической болью.

— Егор Андреевич, — начал он осторожно, — Савелий Кузьмич, конечно, старался. Но это… это же дробилка для камней, а не часовой механизм. Посмотрите на эти шестерёнки. Они же грубые, зазоры большие. Механизм будет скрипеть, стучать, быстро износится.

Савелий насупился, его густые брови сошлись на переносице:

— Зато крепко! Ты просил попроще? Вот, проще некуда. Никакой латуни, всё из стали. Зубья крупные, напильником доводили, а не надфилями ювелирными.

Я взял в руки грубую

— А работает? — перебил я спор.

— Работает, — буркнул Савелий. — Только громко маленько. Три дня делал. Один — чертежи, два — сборка. И дёшево. Если на поток поставить, штампы для шестерен сделать — можно по три штуки в день клепать.

— Три в день, — повторил я. — Против одной в неделю у ювелира. Заводи.

Савелий взял ключ — здоровенный Т-образный ворот, похожий на тот, которым гайки на колёсах крутят. Вставил в гнездо.

ХРРУМ… ХРРУМ… ХРРУМ…

Звук завода напоминал скрежет мельничных жерновов. Пружина натягивалась с видимым усилием. Савелий, крякнув, сделал последний оборот и отпустил стопор.

БАМ-БАМ-БАМ-БАМ!

Мастерская наполнилась грохотом. Рычаги, которые должны были бить по кристаллам, лупили так, что верстак вибрировал. Это было не тиканье ювелирного механизма. Это был марш железных солдат по брусчатке. Громкий, резкий стук заполнил мастерскую. Шестерёнки скрипели, словно телега по сухой дороге. Весь механизм вибрировал на столе.

— Господи помилуй, — Григорий поморщился, прикрывая ухо ладонью. — Савелий, ты же оглушишь нас! Такое в гостиную не поставишь — гости разбегутся, подумают, что канонада началась! Да это же не механизм, а паровой молот! Люди спать не смогут.

Ванька в углу снова прыснул, уткнувшись лицом в рукав. Даже Семён, обычно поддерживающий любые эксперименты, смотрел на лязгающего монстра с сомнением:

— Егор Андреевич, ну правда… Грубовато вышло. И вибрация сильная. Кристаллы не покрошатся от таких ударов?

Я молчал, слушая ритм. БАМ-БАМ-БАМ. Ритм был ровный. Чёткий. Мощный. Я положил ладонь на железную раму. Вибрация отдавалась в руку, но ход был стабильным. Никаких заеданий.

— Кристаллы мы на кожу посадим, потолще слой сделаем, — ответил Савелий, защищая своё детище. — Зато пружина мощная, три часа отходит как миленькая. И ломаться тут нечему. Тут ось в палец толщиной!

— Да уж, — съязвил Григорий. — Только весит оно четверть пуда. Лампу на потолок вешать придётся на цепях, как якорь.

— Савелий, останови, — попросил я.

Кузнец нажал на грубый рычаг тормоза. Лязг прекратился.

— Сколько времени ушло на изготовление? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Три дня, — подтвердил Савелий, всё ещё глядя исподлобья на Григория. — И это мы первый раз делали, прикидывали.

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Гриша, ты был в кузнечном цеху? — спросил я. — Там молоты бьют так, что зубы крошатся. На фоне заводского шума это тиканье никто даже не услышит. А для ночных смен… пусть тикает. Ритм задаёт. Спать не даст.

Григорий вздохнул:

— Егор Андреевич, скорость скоростью, но эстетика… Граф Строганов, поди, привык к изящным вещам.

— Граф Строганов, — медленно произнёс я, — владеет заводами. А на заводах, Гриша, эстетика — дело десятое. На заводе — место суровое. Там пыль, там копоть. Там уставшие рабочие с мозолистыми руками, которые к нежностям не привыкли. Там может лестница пошатнуться, там может инструмент упасть.

Я взял тяжеленный механизм обеими руками. Он был действительно массивным, килограмма на три-четыре.

— А теперь, господа, проведём эксперимент, — сказал я, глядя на мастеров. — Которого ювелирное изделие точно не переживёт.

Я поднял механизм на уровень груди. Савелий охнул. Григорий вытаращил глаза:

— Егор Андреевич, вы что⁈ Что вы делаете⁈

— Стресс-тест, — спокойно ответил я. — Имитирую падение с высоты. На заводе случается всякое. Уронили, ударили, наступили. Механизм должен выдержать.

— Но… — начал Григорий.

Я разжал пальцы.

Тяжеленный кусок железа рухнул вниз.

БАБАХ!!!

Удар о деревянный пол был таким, что доски жалобно скрипнули, а с потолка посыпалась пыль. Ванька в углу икнул от испуга. Савелий зажмурился, словно я ударил его самого. Мастера шарахнулись в стороны, как от взрыва.

Механизм подпрыгнул, перевернулся на бок и замер. Одна из стальных полос рамы слегка погнулась. На полу осталась глубокая вмятина.

Тишина повисла в мастерской. Мёртвая, звенящая тишина.

— Ну вот, — убитым голосом произнёс Григорий. — Сломали.

Я молча наклонился и поднял механизм. Отряхнул с него опилки. Корпус был помят. На одной стороне — здоровенная вмятина. Погнутая рама? Ерунда. Но оси — на месте. Шестерни целы.

— Савелий, — сказал я, протягивая ему «убитое» устройство. — Заводи.

Кузнец смотрел на меня как на сумасшедшего. Он дрожащими руками взял своё творение, осмотрел со всех сторон, покрутил в руках, поставил на верстак (теперь уже кривовато из-за погнутой ножки) и вставил ключ.

ХРРУМ… ХРРУМ…

Звук был прежним. Никакого скрежета сломанных зубьев.

Он отпустил тормоз.

БАМ-БАМ-БАМ-БАМ!

Монстр ожил. Он лязгал так же громко, так же уверенно и так же ритмично, как и до падения. Погнутая рама никак не мешала вращению валов. Барабан крутился, рычаги поднимались и падали, шестерёнки скрипели.

Лица мастеров вытянулись. Семён присвистнул:

— Невероятно. После такого падения ювелирный развалился бы на части.

Фёдор взял механизм в руки, попробовал покрутить барабан пальцем. Тот крутился, хоть и с усилием:

— Пружина не лопнула. Шестерёнки на месте. Даже оси не погнулись.

Даже Григорий перестал морщиться и посмотрел на груду железа с невольным уважением.

— Видите? — я перекричал грохот механизма. — Вот это нам и нужно!

Я жестом велел остановить машину.

— Слушайте меня внимательно, — заговорил я, обводя взглядом свою команду. — Ювелир пусть делает механизмы для княгинь, для кабинетов министров и для бальной залы градоначальника. Там нужна тишина, красота и латунь. А это… — я хлопнул ладонью по тёплому металлу, — это будет сердце наших заводов. Плюс поместим их в деревянные ящики, плотные. Можно обить войлоком, чтоб звук приглушал — будет в два-три раза тише.

Савелий Кузьмич расплылся в широченной улыбке, его борода встопорщилась от гордости.

— Это наш «промышленный стандарт», — продолжал я, входя в раж. — Он дешёвый. Его можно починить молотком. Если рабочий уронит его со стремянки, он поднимет его, отряхнёт и повесит обратно. И он

Я повернулся к Савелию:

— Значит так, Кузьмич. Утверждаю. Только раму всё же сделай поаккуратнее, заусенцы сними, чтоб люди руки не резали. И крепления продумай — крюк сверху мощный, чтобы вешать удобно было. А так — запускай в серию.

— Сделаем, Егор Андреевич! — гаркнул Савелий. — Ванька, раздувай горн! Фёдор, готовь сталь!

Я посмотрел на грубый, чёрный механизм с вмятиной на боку. В нём не было изящества, но в нём была сила. Сила, которая перевернёт промышленность.

— Григорий, — обратился я к своему главному помощнику. — Готовь чертежи для патента. Пиши два варианта: «Лампа кабинетная, тип А» и «Лампа промышленная, тип Б». Усиленная.

— Понял, — Григорий уже достал блокнот, и в его глазах вместо скепсиса загорелся деловой огонёк. — Тип Б. Неубиваемая. — Рассмеялся он.

— Именно. И ещё, — я вспомнил про колбы. — Под этот механизм нужно крепление колбы делать на пружинах. Амортизация. Иначе от вибрации стекло лопнет. Подумайте, как сделать подвес мягким.

— Сделаем корзинку из проволоки, на растяжках, — тут же предложил Фёдор. — Как паутина будет. Она вибрацию съест.

— Отлично. Работаем, — одобрил я.

Мы ещё час провели, обсуждая детали производства. Савелий показывал чертежи упрощённого механизма, объяснял, где можно ещё сэкономить материал, как ускорить сборку. Григорий предлагал разделить работу на этапы — одни мастера делают заготовки, другие собирают, третьи испытывают.

Фёдор поднял вопрос:

— Егор Андреевич, а электроды? Я делал их вручную, по одной паре. Если производство пойдёт массово, мне не справиться.

— Правильно, — согласился я. — Нужно ставить и их на поток. Можешь сделать форму? Литейную?

Он задумался:

— Можно попробовать. Отлить сразу десяток пар за раз.

— Вот и делай, — одобрил я. — Экспериментируй. Главное — чтобы качество не страдало.

— А что с колбами? — спросил Семён. — У нас осталось всего три штуки из последней партии.

— Фома уже в пути, — ответил я. — Привезёт новую партию от Митяя. Думаю, через неделю-две. Митяю я заказал полсотни. Если всё сделает как надо — нам хватит на первую большую партию. А пока — собираем лампы из того, что есть. Три колбы — три лампы. Одну оставим для демонстрации, две отдадим Давыдову для завода.

Семён спросил:

— А кристаллы? Их откуда брать будем? Ювелир обрабатывает их вручную, это долго.

— Этим занимается Иван Дмитриевич. Я озвучил ему проблему.

Григорий кивнул, записывая.

Я вышел из мастерской, оставив их спорить о толщине пружин и качестве стали. За спиной снова раздался грохот: БАМ-БАМ-БАМ.

Теперь этот звук не казался мне раздражающим. Это был звук прогресса. Звук шагающей вперёд индустрии.

Во дворе завода меня ждал Захар. Но не один — рядом с ним стоял незнакомый парень лет двадцати, худощавый. Захар, дремавший у лошадей, встрепенулся:

— Что там грохочет, барин? Никак кузня обвалилась?

— Нет, Захар, — улыбнулся я. — Это будущее стучится. Громко стучится, чтобы все услышали.

Захар кивнул на парня:

— Егор Андреевич, тут к вам гонец. От Строганова.

Я подошёл:

— Слушаю.

Парень поклонился:

— Егор Андреевич, барон Сергей Михайлович Строганов велел передать — он отобрал мастеров для обучения. Десять человек. Лучших с уральских заводов. Они выехали позавчера, будут в Туле через неделю.

Я кивнул:

— Хорошо. Передай барону — мы готовы их принять. Жильё организуем, обучение проведём. Пусть только едут.

— Ещё барон просил уточнить, — продолжал гонец, — сколько времени займёт обучение?

— Скажи барону — от двух недель до месяца, — ответил я. — Зависит от способностей мастеров.

Гонец поклонился:

— Передам.

Глава 18

Я проснулся от стука в дверь. Тихого, но настойчивого. Такого, что сразу понимаешь — дело не терпит отлагательств.

— Егор Андреевич! — голос Захара был встревоженным. — Тут от Ричарда гонец! Срочно просит приехать!

Я вскочил с постели, едва не опрокинув ночной столик. Машка сонно приподнялась:

— Что случилось?

— Не знаю, — ответил я, натягивая штаны. — Ричард зовёт. Срочно.

В голове сразу пронеслись худшие сценарии. Эпидемия? Несчастный случай? Пожар в лечебнице?

Я сбежал по лестнице, не застегивая рубаху. У входа топтался запыхавшийся мальчишка-посыльный, лицо красное, волосы всклокочены:

— Егор Андреевич! Доктор Ричард велел передать — приезжайте незамедлительно! Дело касается производства!

Производства? Значит, не медицина. Легче. Но ненамного.

— Захар! — рявкнул я. — Седлай!

Через пять минут мы уже мчались по утренним улицам Тулы. Копыта звонко стучали по булыжникам, разгоняя редких прохожих.

У лечебницы я спрыгнул с лошади, не дожидаясь полной остановки. Ворвался внутрь.

Ричард встретил меня в коридоре. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию. Он выглядел так, будто не спал всю ночь — под глазами темные круги, волосы растрепаны, руки нервно теребят края халата.

— Егор Андреевич, наконец-то! — он схватил меня за рукав. — Идёмте, быстрее!

Он потащил меня вниз по коридору, в дальнюю часть здания, где располагалась лаборатория. Ещё на подходе я почувствовал резкий, едкий запах. Кислота. Много кислоты. К запаху примешивалось что-то ещё — тухлые яйца. Сероводород, неизменный спутник реакции технического железа с кислотой.

Дверь лаборатории была распахнута настежь. Внутри — хаос. На полу лужа какой-то жидкости, стол покрыт бурыми потёками, в углу сидит молодой парень лет двадцати с забинтованной рукой, лицо искажено болью. Рядом валялись осколки большой стеклянной банки. Лужа шипела, разъедая металлическую стружку на полу.

— Что случилось? — резко спросил я, прикрывая нос рукавом.

Ричард указал на парня:

— Это Прохор. Один из лаборантов, которых я нанял для производства водорода. Сегодня утром он готовил очередную партию газа по нашей обычной методе. Банка с кислотой, железные опилки. Всё как всегда.

Он сделал паузу, глядя на меня тяжёлым взглядом:

— Только банка треснула от нагрева — реакция пошла слишком бурно. Кислота разлилась на

Я подошёл к парню. Тот смотрел на меня испуганными глазами, губы тряслись:

— Простите, барин… Я не нарочно… Банка сама… Я переливал кислоту, а она…

— Тихо, — успокоил я его. — Покажи руку.

Ричард осторожно размотал бинт. Я поморщился. Кожа на ладони и пальцах была красной, покрытой волдырями. Серная кислота не шутит.

— Обработал мыльным раствором? — спросил я.

— Конечно, — кивнул Ричард. — Нейтрализовал кислоту, промыл, забинтовал. Заживёт, но недели две работать не сможет. Ему повезло, что попало только на руку.

Я выпрямился, оглядывая лабораторию. На столе — десятка полтора стеклянных банок разного размера. Рядом — бутыли с серной кислотой. Ящики с железными опилками. Трубки, шланги, зажимы. Всё это выглядело как бомба замедленного действия. По сути, это был крепкий каменный сарай, который мы выделили под «химическую лабораторию».

— Сколько газа вы производите в день? — спросил я.

Ричард вздохнул, обвёл рукой помещение:

— Пять-шесть колб заполнить — этого хватало. Но теперь… Егор Андреевич, вы же знаете. Заказы растут. Давыдов требует лампы для завода, градоначальник для города, Строганов просит себе на Урал. Нам нужно заполнять десятки колб в день! А это значит — литры и литры кислоты, килограммы железа, постоянная работа с едкими веществами.

Голос его стал громче, в нём звучала паника:

— Посмотрите на это! Банки трескаются от температуры реакции. Пары кислоты разъедают всё вокруг. Здесь слабая вентиляция. Здесь пары накапливаются. Лаборанты дышат этим, рискуют здоровьем. А если кто-то ошибётся, не так нальёт, не туда поставит — будет взрыв! Водород с воздухом — гремучая смесь! Одна искра — и мы взлетим на воздух вместе с лечебницей!

Он подошёл ко мне вплотную, понизив голос, но от этого слова стали только весомее:

— Я врач, моя задача — спасать жизни, а не рисковать ими! Я давал клятву «не навреди». А здесь я делаю то, что может навредить.

Ричард был прав. Абсолютно прав. Кустарный метод — банка, кислота, опилки — это опасно. В небольших масштабах ещё терпимо, но когда речь идёт о промышленном производстве… Это катастрофа, ждущая своего часа.

Без водорода лампы бесполезны. Разреженный воздух не даёт достаточно яркого свечения. А водород… водород вспыхивает как порох. Именно поэтому лампы работают.

Но как получать его безопасно?

Остановить производство сейчас — значит сорвать сроки. Строганов уедет ни с чем, Глеб Иванович разочаруется, а слухи о том, что «чудо-лампы» опасны, поползут по городу быстрее пожара.

Я присел на край стола, уставившись в потолок. В голове крутились обрывки школьных уроков химии. Получение водорода. Кислота плюс металл. Реакция идёт бурно, с выделением тепла. Нужно контролировать скорость, температуру, давление.

Проблема в чем? Мы льем кислоту на металл. Реакция идет, пока есть реагенты. Остановить ее нельзя, только ждать. Газ прет, давление растет. Нужно устройство, которое само регулирует подачу кислоты.

В голове всплыл кабинет химии. Восьмой класс. Стеклянный «снеговик» в шкафу за спиной учительницы.

Аппарат Киппа!

Гениальное изобретение, которое в этом времени появится только лет через сорок, в середине девятнадцатого века. Но принцип-то прост! Сообщающиеся сосуды. Давление газа вытесняет кислоту обратно, прекращая реакцию. Открыл краник — давление упало, кислота вернулась, газ пошел.

Я вскочил так резко, что Ричард вздрогнул:

— Что?

— У меня есть идея, — быстро заговорил я. — Ричард, есть способ получать водород безопасно. Автоматически. Без риска взрыва, без контакта людей с кислотой.

Он недоверчиво посмотрел на меня:

— Автоматически? Как?

— Ричард, ты прав. Так работать нельзя. Останавливай всё, — сказал я твердо.

Он выдохнул, плечи его опустились:

— Спасибо, что услышали.

— Но мы не закрываемся, — продолжил я. — Мы модернизируемся. Дай мне бумагу и перо. Прямо сейчас.

Мы прошли в его кабинет в доме. Я сел за стол, Ричард встал рядом, скрестив руки.

Я взял перо и начал рисовать схему на чистом листе, вспоминая школьный учебник по химии.

— Смотри. Нам нужно сложное стекло. Очень сложное. Три сообщающихся резервуара. Суть в том, чтобы кислота подавалась к металлу дозированно. Не вся сразу, а порциями. Управляемо.

Я набросал схему. Снизу — полусфера. Сверху — еще одна, соединенная с нижней узким перешейком. А в самую верхушку вставляется воронка с длинной трубкой, которая идет до самого дна нижней сферы.

— Вот верхний сосуд. Сюда наливаем кислоту. Вот средний — в него кладём железо или цинк. Вот нижний — он служит резервуаром.

Ричард нахмурился, всматриваясь в схему:

— Это что за снежная баба? Не понимаю. Как это работает?

— Сейчас объясню, — я продолжал чертить. — Когда открываем кран на выходе газа, давление в системе падает. Кислота из верхнего сосуда по трубке стекает в средний, где лежит металл. Она стекает вниз, заполняет нижний резервуар и поднимается к металлу. Начинается реакция, выделяется водород. Водород идёт по трубке к колбе.

Я указал на схему:

— А вот самое главное. Когда закрываем кран — давление водорода растёт. Газ выдавливает кислоту обратно из среднего сосуда в нижний резервуар и вверх по трубке в верхний резервуар! Реакция останавливается сама! Без вмешательства человека!

Ричард склонился над чертежом, прищурившись. Глаза его расширились:

— То есть… кислота контактирует с металлом только когда нужен газ? А когда не нужен — она автоматически уходит? Выделяется водород, и если краник открыт — водород выходит, мы наполняем колбы. Но стоит закрыть кран…

— Давление газа растет! — подхватил я. — И оно выдавливает кислоту обратно!

— И контакт кислоты с металлом прекращается, — закончил Ричард, в его глазах загорелся огонёк понимания. — Реакция останавливается сама собой. Никакого перегрева, никакого лишнего давления. Газ есть — реакции нет. Открыл кран — кислота вернулась, газ пошел снова. Чудеса!

— Именно! — я стукнул ладонью по столу. — Полный контроль. Открыл кран — газ пошёл. Закрыл кран — реакция остановилась. Никаких банок на столе, никаких луж кислоты. Всё

Ричард схватил лист, впиваясь в него взглядом:

— Гениально… Просто гениально! Сообщающиеся сосуды… Почему я сам не додумался? Это же безопасно!

Лицо Ричарда начало светлеть:

— Но… но это же революция! Почему я об этом не слышал?

Потому что изобретут это только через сорок лет, подумал я, но вслух сказал:

— Потому что никому не приходило в голову. А нам вот — пришло. Срочно нужно потому что.

Я отошёл от стола, оглядывая кабинет:

— Ричард, у тебя есть подходящие сосуды? Стеклянные, с узкими горлышками?

Он задумался:

— Есть несколько колб. Большие, литра на два-три. Но соединить их… сделать такое из стекла — задача архисложная. Тут нужна герметичность, точные размеры.

— Митяй сделает, — перебил я. — Только он. Никто в Туле такое не выдует. Он уже научился выдувать трубки, ампулы, делал дистилляторы. Сделает аппарат по чертежу.

Я вернулся к столу, начал дорисовывать детали:

— Нужны три сосуда. Верхний — открытый сверху, с пробкой. Средний — грушевидный, с двумя трубками: одна идёт снизу к нижнему сосуду, вторая сверху — это выход газа. Нижний — резервуар, куда уходит кислота. В средний резервуар кладем цинк или железо. Кусками, чтоб не проваливались в перешеек.

Ричард внимательно следил за моими движениями:

— А как туда металл загружать? В средний сосуд?

— Делаем съёмную крышку, — ответил я. — Или широкое горлышко с пробкой. Загрузил железо, закрыл, залил кислоту в верхний сосуд — и готово.

— А если давление слишком сильное будет? Не разорвёт сосуды?

Хороший вопрос. Я задумался:

— Нужен предохранительный клапан. Простой. Трубка, выходящая наружу, с водяным затвором. Если давление превысит норму — газ выйдет через воду, стравится безопасно.

Я дорисовал дополнительную трубку на схеме.

— Вот так. И ещё — все соединения должны быть герметичными. Места соединений — шлифы — притереть идеально, чтобы ни молекула газа не прошла. Кожаные прокладки, плотные пробки. Ни капли кислоты не должно просочиться наружу.

Ричард выдохнул, глядя на схему:

— Это… это действительно может сработать.

— Сработает, — уверенно сказал я. — Я видел, как это работает. — Чёрт, проговорился. — То есть, я уверен, что это сработает. Физика и химия не обманут.

Ричард не заметил моей оговорки, слишком увлечённый идеей:

— Егор Андреевич, а сколько газа такой аппарат сможет производить?

Я прикинул:

— Зависит от размера сосудов. Если сделать большие, литров по пять каждый — можно заполнить десятки колб за раз. И безопасно. Все пары кислоты останутся внутри системы, не будут травить лёгкие людям.

— А если сделать несколько таких аппаратов? — загорелся Ричард. — Поставить их рядом, работать параллельно?

— Можно, — согласился я. — Три-четыре аппарата — и мы будем производить водород для сотен ламп в неделю.

Я повернулся к Ричарду:

— Мне нужно максимально точно начертить схему. Дать размеры, пропорции. Отправить с гонцом Митяю в Уваровку. Он должен сделать аппарат как можно быстрее и передать обратно с тем же гонцом.

— Сколько времени займёт? — спросил Ричард.

— Дорога туда — день. Работа Митяя — день-два, если постарается. Дорога обратно — день. Итого — три-четыре дня минимум.

Ричард кивнул:

— Я могу растянуть запасы водорода на это время. Ограничим производство ламп, используем только то, что есть.

— Хорошо, — согласился я. — Да и запаса колб по сути нету. А пока — никакой работы с кислотой. Совсем. Закрой лабораторию на ключ. Пусть лаборанты занимаются другими делами.

Он согласно кивнул:

— Сделаю.

Я ещё раз внимательно посмотрел на свой чертёж. Аппарат Киппа. Простой, гениальный, безопасный. В этом времени его изобретет в 1844 году голландский химик Петрус Киппа. А здесь, в 1808-м, я только что украл у будущего ещё одну идею.

Но что поделать. Нужда заставляет.

— Ричард, дай мне бумагу, перо, линейку, — попросил я. — Буду чертить подробную схему.

Он принёс всё необходимое. Я уселся за стол и принялся за работу.

Чертил я больше часа. Рисовал каждую деталь, проставлял размеры, делал пометки. «Верхний сосуд — высота 30 см, диаметр 15 см, горлышко с пробкой». «Средний сосуд — грушевидный, объём 3 литра, две трубки: входная снизу диаметром 1 см, выходная сверху диаметром 0,5 см». «Нижний сосуд — резервуар, высота 20 см, диаметр 20 см».

Рисовал соединительные трубки, их изгибы, места креплений. Объяснял, делая пометки как запаивать стекло, как делать герметичные соединения.

Ричард стоял рядом, наблюдая:

— Вы так подробно расписываете. Митяй разберется?

— Должен, — ответил я, не отрываясь от чертежа. — Он умный, работал с дистилляторами, ампулами. Стекло — его стихия. Если что-то будет непонятно — приедет, спросит. Но думаю, справится.

Закончив основной чертёж, я начал писать письмо. Подробное объяснение, зачем нужен аппарат, как он работает, почему это срочно.

«Митяй! Дело государственной важности. Мне нужен этот аппарат. Это вопрос безопасности людей и будущего производства. Нужно сделать максимально быстро и качественно. Стекло должно быть толстым, прочным, жаропрочным. Все соединения — герметичными. Места соединений (шлифы) притереть идеально, чтобы ни молекула газа не прошла. Сделай два. Нет, три. Если получится — озолочу. Испытай аппарат сам, прежде чем отправлять. Налей воду вместо кислоты, проверь, не течёт ли. Если всё работает — отдай гонцу. Он ждать будет. Срок — вчера».

Запечатал письмо сургучом, передал Ричарду:

— Найди мне самого быстрого гонца. Надёжного.

— Конечно, — кивнул он. — У меня есть парень, Фёдор. Молодой, но ответственный. Доставит быстро.

Он вышел, вернулся через пару минут с тем самым Фёдором — худощавым юношей лет восемнадцати.

— Слушаю, барин! — бодро отрапортовал он.

Я протянул ему письмо и свёрнутый чертёж:

— Поезжай в Уваровку. Спросишь там мастера стеклодува, имя ему Митяй. Передай это лично в руки. Скажи — очень срочно. Он должен сделать то, что на чертеже, и отдать тебе. Ты жди, сколько потребуется. День, два. Когда сделает — бери и гони обратно. Живо. Бери свежую лошадь. Скажи,

Фёдор кивнул:

— Понял, барин. А если что-то пойдёт не так?

— Тогда приезжай, сообщи. Но думаю, всё будет хорошо.

Я достал кошелёк, отсчитал несколько монет:

— Вот на дорогу. Харчи возьми. Если выполнишь быстро — получишь ещё столько же.

Глаза парня загорелись:

— Спасибо, барин! Не подведу!

Он схватил письмо, чертёж, деньги, спрятал пакет за пазуху и метнулся к выходу. Через минуту послышался топот копыт — Фёдор уже мчался из города.

Ричард закрыл дверь, повернулся ко мне:

— Ну что ж, Егор Андреевич. Теперь остаётся ждать.

— Остаётся ждать, — согласился я. — Пока аппарат не готов — пусть люди занимаются другими делами — помогают в клинике, готовят эфир, что угодно. Но к кислоте — ни-ни.

Он кивнул:

— Согласен. Не хочу больше таких инцидентов.

— И ещё, — добавил я, — когда аппарат привезут, мы будем испытывать его вместе. Сначала с водой, потом с небольшим количеством кислоты. Убедимся, что всё работает как надо. Только после этого — в производство.

— Разумно, — согласился Ричард. — А вы уверены, что этот аппарат сработает? Теоретически понятно, но на практике…

Я остановился, посмотрел ему в глаза:

— Ричард, планируется производство сотен ламп. Контракты с Давыдовым, градоначальником, Строгановым. Если бы я не был уверен — не стал бы рисковать. Аппарат сработает. Я знаю.

Он кивнул, успокоенный моей уверенностью:

— Хорошо. Тогда жду результата. А пока наведу порядок в лаборатории. Распоряжусь, чтоб выкинули весь хлам, сделали дополнительную вытяжку.

— Правильно, — одобрил я. — Если будем работать с объемами, нужна вентиляция. И воду организуй запасы. На случай… всякого.

Мы распрощались. Я вышел на улицу, где меня ждал Захар с лошадьми.

— Домой, барин? — спросил он.

— Нет, — покачал головой я. — На завод. Нужно предупредить Григория, что производство ламп временно замедлится. Пусть сосредоточатся на сборке механизмов, подготовке электродов. А газ — подождёт.

Мы поскакали на завод.

В мастерской кипела работа. Савелий Кузьмич ковал детали для очередного грубого механизма, Фёдор отливал электроды, Семён собирал проволочные корзинки для колб. Григорий руководил процессом, сверяясь с чертежами.

— Егор Андреевич! — заметил меня Григорий. — А мы тут уже три новых механизма собрали! Хотите посмотреть?

— Потом, — остановил я его. — Сначала новость. Не очень хорошая.

Лица мастеров стали серьёзными. Я коротко пересказал ситуацию с лабораторией, инцидент с Прохором, приостановку работ с кислотой.

— Поэтому, — закончил я, — производство водорода остановлено. На три-четыре дня минимум. Пока не привезут новый аппарат из Уваровки.

Григорий нахмурился:

— Три-четыре дня… У нас ещё есть немного готового газа в колбах. Можем собрать пару ламп. Но не больше.

— Вот и собирайте, — сказал я. — А остальное время — готовьте задел. Механизмы, электроды, корзинки для колб. Когда водород пойдёт — мы будем наполнять десятки колб в день.

Савелий Кузьмич поднял вопрос:

— А этот новый аппарат точно безопасней будет?

— Намного, — заверил я. — Всё автоматически, герметично. Люди с кислотой не контактируют. Риск минимальный.

Фёдор добавил:

— А производительность? Не упадёт?

— Наоборот, вырастет, — ответил я. — Один аппарат заменит десяток банок. А если поставить три-четыре аппарата рядом — вообще красота.

Мастера переглянулись, успокоенные.

— Ладно, — Григорий хлопнул в ладоши. — Значит, работаем над заделом. Савелий Кузьмич, продолжай механизмы ковать. Фёдор, лей электроды. Семён, корзинки плети. Я пока чертежи обновлю, учту последние изменения.

Работа возобновилась. Я постоял, наблюдая. Потом вышел во двор.

Савелий Кузьмич уже наклепал гору своих «тракторных» механизмов и ходил мрачнее тучи. Он подошёл ко мне:

— Егор Андреевич, там это… Строгановский приказчик опять пришел. Спрашивает, долго ли еще «наладка» идти будет.

Я кивнул:

— Скажи ему — неделя. Технические причины. Но как только решим — сразу начнём отгрузку.

Захар дремал у коновязи.

— Домой, Захар, — сказал я.

По дороге я думал о том, что только что произошло. Ещё одна проблема, ещё одно решение.

Хотя бы для производства водорода.

Дома меня встретила Машка с Сашкой на руках:

— Что случилось? Ты так рано утром умчался!

Я обнял её, поцеловал в щёку, потрепал Сашку по пухлой щёчке:

— Всё хорошо, Машенька. Проблема была, но я решил. Через несколько дней всё наладится.

На пятый день, ближе к вечеру, во двор въехал гонец. Лошадь была в мыле, а сам Фёдор держал в руках огромный ящик, обложенный соломой, с таким благоговением, словно там была бомба. Впрочем, стекло под давлением — та же бомба.

— Привез, барин, — выдохнул он, бережно сгружая ящик. — Митяй сказал — сложнее работы в жизни не делал. Три раза переделывал, пока не вышло. Велел быть осторожным — стекло толстое, но хрупкое.

Мы с Ричардом, как два хирурга над пациентом, начали вскрывать упаковку в лаборатории. Солома, тряпки, войлок…

И вот он. Аппарат Киппа.

Он был прекрасен. Толстое, чуть зеленоватое стекло. Идеальные формы сфер. Притертые стеклянные пробки — Митяй использовал мелкий песок для шлифовки, поверхности были матовыми и плотными.

— Произведение искусства, — прошептал Ричард.

— Собираем, — скомандовал я.

Мы смазали шлифы гусиным жиром для герметичности. Собрали конструкцию. Она выглядела внушительно — высотой с полметра, тяжелая, устойчивая.

— Загружай, — кивнул я.

Ричард засыпал в среднюю сферу куски железа — мы решили не экономить на чистоте газа. Сверху вставили воронку. Я открыл кран газоотвода. Ричард начал медленно, осторожно заливать разбавленную серную кислоту в верхнюю чашу.

Жидкость с бульканьем ушла вниз, заполнила нижний резервуар и начала подниматься к цинку.

Как только кислота коснулась металла, жидкость вскипела миллионами пузырьков.

— Закрывай кран! — скомандовал я.

Ричард перекрыл вентиль.

Мы замерли. Это был момент истины. Газ начал скапливаться в средней сфере. Давление

Кислота оторвалась от железа. Бурление прекратилось. Система замерла в равновесии.

— Работает… — выдохнул Ричард. — Смотри, она сама остановилась!

— Теперь проверим подачу, — я поднес к выходному патрубку трубку, ведущую к колбе, которую мы заранее подготовили (откачали воздух). — Открывай.

Ричард повернул кран. Уровень кислоты снова поднялся, коснулся цинка, реакция возобновилась. Газ пошел в колбу.

— Идеально, — констатировал я, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает. — Чисто, сухо, безопасно. Никаких переливов, никаких брызг.

Мы заполнили колбу за минуту. Запаяли.

Вернувшись на завод, я вставил колбу в проверочный стенд с механизмом Савелия.

Щёлк-щёлк-щёлк.

Вспышка! Яркий, ровный, голубовато-белый свет.

Ричард опустился на табурет, вытирая пот со лба:

— Егор Андреевич, вы спасли мою нервную систему. И, вероятно, жизни моих лаборантов.

— Это Митяй нас спас, — возразил я. — С такими руками он нам черта лысого из стекла сделает.

— Знаешь, Ричард, тот аппарат не только газ для ламп может делать. С ним мы можем получать любые газы. Углекислый — для газировки, например.

— Нужно заказать Митяю еще парочку таких «снеговиков». Нам нужно масштабировать производство. Одного мало.

Глава 19

Прошло две недели с момента, как аппарат Киппа заработал в полную силу. Производство водорода наконец встало на рельсы, Митяй передал с Уваровки полсотни колб и мы начали выполнять накопившиеся заказы. Строганов получил свою первую небольшую партию ламп и уехал на Урал довольный как слон.

В тот день я решил прогуляться по центру города — хотел лично посмотреть, как идёт установка первых экспериментальных фонарей на Центральной улице. Погода выдалась солнечной, тёплой. Захар увязался за мной, но я отправил его обратно — хотелось побыть одному, подумать, насладиться результатами работы.

Центральная улица была оживлённой, как всегда. Купцы торговали с лотков, дети носились между домами. Я шёл не спеша, разглядывая столбы, на которых рабочие под руководством городского инженера устанавливали крепления для наших ламп.

— Егор Андреевич! — окликнул меня инженер, Пётр Фёдорович, небольшого роста мужчина с аккуратной бородкой. — Вот, смотрите! Уже пятый столб оборудовали. К вечеру ещё три поставим.

Я подошёл ближе, осмотрел крепление. Прочное, добротное. Лампа будет висеть на высоте трёх метров, защищённая стеклянным колпаком от дождя и ветра.

— Хорошая работа, Пётр Фёдорович, — похвалил я. — Когда планируете первое включение?

— Завтра вечером, — с гордостью ответил он. — Глеб Иванович хочет устроить торжественную церемонию. Пригласили городскую знать, купечество.

Я кивнул. Дубинин любил пафос. Но в данном случае это было оправдано — первое в России уличное освещение механическими лампами. Событие действительно историческое.

Мы ещё немного поговорили о технических деталях, потом я пошёл дальше. Проходя мимо лавок, заметил купчиху средних лет в дорогом платье, с пышными юбками и кружевным зонтиком. Рядом с ней шла прислуга, толкая детскую коляску.

Я улыбнулся. Значит, производство колясок пошло! Градоначальник не зря взялся за дело.

Но что-то в этой коляске меня насторожило. Я присмотрелся внимательнее, замедляя шаг.

Каркас был кривоватым. Колёса разного размера. Кожа натянута неровно, с морщинами и складками. И главное — при каждом толчке коляска издавала противный скрипучий звук, словно несмазанная телега.

Я нахмурился. Это явно была не работа мастеров градоначальника. Слишком грубо, слишком топорно.

Купчиха остановилась у лавки, рассматривая ткани. Прислуга — молодая девушка лет восемнадцати — оставила коляску у края мостовой и последовала за хозяйкой.

Я подошёл ближе, разглядывая конструкцию. Чем больше смотрел, тем сильнее хмурился. Медный каркас был сделан явно наспех, швы неровные. Колёса держались на осях без креплений — просто воткнуты и зафиксированы согнутыми гвоздями. Никакого войлока, никакой амортизации. Кожаные ремни, на которых должна была висеть люлька, были не натянуты, а просто провисали петлями.

Это была подделка. Грубая, наглая подделка.

Я посмотрел в люльку. Там мирно спал младенец, завёрнутый в дорогое кружевное одеяльце.

И в этот момент коляска дёрнулась.

Я не сразу понял, что произошло. Одно из колёс — то, что было криво прибито — съехало с оси. Коляска накренилась вправо. Люлька начала сползать.

Время замедлилось.

Я видел, как младенец, потревоженный толчком, начинает просыпаться. Как одеяльце сползает. Как вся конструкция, теряя равновесие, заваливается набок.

Мои ноги сами понесли меня вперёд. Два шага, три. Я успел. Схватил люльку обеими руками в тот момент, когда она уже почти опрокидывалась.

Каркас коляски с грохотом рухнул на мостовую. Медная трубка с треском сломалась пополам. Второе колесо отскочило и покатилось по булыжникам.

Младенец заплакал — громко, испуганно. Я прижал люльку к груди, чувствуя, как колотится сердце.

— Что случилось⁈ — купчиха выбежала из лавки, лицо побелело. — Боже мой! Васенька!

Она кинулась ко мне, выхватила люльку из моих рук. Прислуга застыла с открытым ртом, глядя на обломки коляски.

— Ваша коляска развалилась, — выдохнул я, приходя в себя. — Ребёнок чуть не выпал на камни.

Купчиха прижимала к себе рыдающего младенца, её руки тряслись:

— Господи… Господи… Васенька, тише, тише…

Она посмотрела на обломки, потом на меня. В её глазах был ужас:

— Эта коляска… Мне её только вчера привезли! Я заказывала у мастера на Кузнечной улице! Он клялся, что делает по чертежам самого Егора Воронцова!

Я присел на корточки, поднял отвалившееся колесо. Войлок был тонким, дырявым. Ось — кривой, с зазубринами. Крепление — просто согнутый гвоздь, который и держать-то ничего не мог.

— Где этот мастер? — спросил я, поднимаясь.

Купчиха указала дрожащей рукой:

— На Кузнечной… Третий дом от угла… Вывеска «Мастерская Семёна Курочкина».

Я кивнул. Имя запомнил.

— Барыня, вам повезло, что я оказался рядом, — сказал я. — Но это не моя работа. Это подделка. Опасная подделка.

Она всхлипнула:

— Я заплатила… Пять рублей… Он говорил, что это настоящая коляска Воронцова…

Пять рублей. За

В этот момент к нам подошёл городовой — молодой парень с румяным лицом, в форменном кафтане.

— Что здесь происходит? — спросил он, оглядывая обломки.

— Происходит преступление, — твёрдо сказал я. — Продажа опасного товара, подделка под официальное изобретение. Младенец чуть не пострадал.

Городовой нахмурился:

— А вы кто такой, коли заявления делаете?

— Егор Андреевич Воронцов, — представился я. — Автор этого изобретения. И имею полное право заявить, что это, — я пнул обломок каркаса, — не имеет ко мне никакого отношения.

Глаза городового расширились:

— Воронцов? Тот самый? Который лампы без огня делает?

— Он самый, — подтвердил я. — А теперь веди меня к этому Курочкину. На Кузнечную улицу.

Городовой замялся:

— Ну… мне бы разрешение от начальства…

— Разрешение получишь от градоначальника, — оборвал я его. — Прямо сейчас идём к нему. И эту барыню с младенцем берём. Пусть Глеб Иванович сам посмотрит, что творится в его городе.

Купчиха, всё ещё качая плачущего Васеньку, кивнула:

— Я согласна. Пойдёмте. Я хочу, чтобы этот негодяй ответил!

Через полчаса мы были в кабинете градоначальника. Глеб Иванович Дубинин сидел за массивным столом, разбирая какие-то бумаги. Увидев нас — меня, купчиху с младенцем, городового с обломками коляски — он поднял брови:

— Егор Андреевич? Что случилось?

Я положил на его стол сломанное колесо и кусок каркаса:

— Вот что случилось, Глеб Иванович. Контрафакт. Опасный, некачественный, едва не покалечивший ребёнка.

Дубинин поднялся, взял колесо в руки, осмотрел. Лицо его стало каменным:

— Объясните подробнее.

Я рассказал всё — как увидел коляску, как она развалилась, как я успел поймать люльку. Купчиха добавила про мастера Курочкина, про пять рублей, про обещания «настоящей коляски Воронцова».

Градоначальник слушал молча. Когда я закончил, он медленно опустил обломок на стол и повернулся к городовому:

— Сколько таких «мастеров» в городе?

Городовой замялся:

— Ну… я слышал, что несколько… Кузнечная, Гончарная, ещё где-то на окраине…

— Несколько, — повторил Дубинин, и в его голосе прозвучала сталь. — То есть, пока я организовываю официальное производство, пока обучаю мастеров, пока забочусь о качестве — по городу ползут кустари, которые клепают смертельно опасный хлам и продают его под моим носом?

Он ударил кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула:

— Это не просто мошенничество! Это покушение на жизнь! Сегодня младенец чуть не пострадал! А завтра? Сколько ещё детей пострадает от этих… этих подделок⁈

Купчиха всхлипнула, прижимая к себе Васеньку. Младенец, успокоившись, посапывал у неё на руках.

Дубинин повернулся ко мне:

— Егор Андреевич, я прошу прощения. Это моя вина. Я должен был предвидеть, что появятся мошенники. Должен был поставить контроль.

Я покачал головой:

— Вы не виноваты, Глеб Иванович. Мы оба не подумали о том, что кто-то будет копировать внешний вид, не понимая сути конструкции.

— Но это нужно пресечь, — твёрдо сказал он. — Немедленно.

Он позвал секретаря:

— Иван Петрович! Собирайте городовых. Десять человек. Прямо сейчас. И езжайте со мной.

Секретарь кивнул, выбежал. Дубинин взял шляпу, трость:

— Егор Андреевич, пойдёмте со мной. Вы, как автор изобретения, должны присутствовать. А вы, сударыня, — он обратился к купчихе, — можете идти домой. Деньги вам вернут. Я лично прослежу.

Купчиха благодарно кивнула, всё ещё всхлипывая.

Мы вышли из здания управы. Во дворе уже собирались городовые — десять крепких мужчин в форменных кафтанах.

— За мной! — скомандовал Дубинин, садясь в карету. — На Кузнечную улицу!

Мастерская Семёна Курочкина располагалась в полуподвальном помещении — низкий потолок, закопчённые стены, запах металла и кожи. Над входом висела грубо намалёванная вывеска: «Детские коляски. Дёшево».

Дубинин распахнул дверь ногой. Мы вошли — я, градоначальник, десяток городовых.

Внутри было тесно и грязно. У верстака стоял мужик лет сорока, тощий, с всклокоченными волосами и грязным фартуком. Он что-то сваривал, не обращая внимания на вошедших.

— Семён Курочкин? — громко спросил Дубинин.

Мужик обернулся, увидел градоначальника, побледнел:

— Я… да… это я, ваше благородие…

— Вы делаете детские коляски? — продолжал Дубинин ледяным тоном.

— Делаю, ваше благородие, делаю! — засуетился Курочкин, вытирая руки о фартук. — По чертежам самого Воронцова! Качественные, надёжные!

— Качественные? — Дубинин швырнул на верстак обломки коляски. — Вот ваше качество! Эта коляска развалилась сегодня на улице! Ребёнок чуть не погиб!

Курочкин уставился на обломки, его кадык дёрнулся:

— Это… это не моя… я так не делаю…

— Врёшь! — рявкнул городовой, тот самый, что привёл нас к градоначальнику. — Барыня сказала — купила вчера у тебя! Пять рублей заплатила!

Я подошёл к верстаку, на котором лежали заготовки. Медные трубки — кривые, с заусенцами. Кожаные полосы — тонкие, потрёпанные. Колёса — разного размера, кое-как набитые войлоком.

— Покажите мне чертежи, — потребовал я.

Курочкин замялся:

— Ну… чертежей как таких нет… Я по памяти делаю… Видел коляску на улице, запомнил…

— По памяти, — повторил я. — То есть, вы скопировали внешний вид, не понимая, как работает конструкция?

Он молчал, глядя в пол.

Я взял одно из колёс, показал ему:

— Вы знаете, зачем войлок на колёсах?

Молчание.

— Для амортизации! — объяснил я, повышая голос. — Чтобы смягчить удары! Чтобы ребёнок не трясся на каждой кочке! А вы наклеили тонкую тряпку, которая стёрлась за день!

Я швырнул колесо обратно на верстак:

— И ось! Посмотрите на эту ось! Она кривая! Колесо держалось на одном согнутом гвозде! Конечно, оно отвалилось!

Курочкин съёжился:

— Я… я старался сэкономить… Заказчики хотят дёшево…

— Дёшево⁈ — взорвался Дубинин. — Вы чуть не убили ребёнка ради экономии! Вы понимаете, что могло случиться⁈

Он повернулся к городовым:

— Конфисковать всё! Все заготовки, все инструменты, все готовые коляски! И опечатать мастерскую!

Городовые принялись за работу. Курочкин попытался протестовать:

— Но… но это моё! Я

— Честно? — Дубинин посмотрел на него с презрением. — Вы продавали смертельно опасный хлам под видом качественного товара! Это не честность, это преступление!

Он посмотрел на секретаря:

— Пиши!

Тот достал из папки лист бумаги и поднял голову, готовый записывать.

— Постановление градоначальника города Тулы. С сегодняшнего дня запрещается производство и продажа детских колясок без официального разрешения городской управы. Нарушители подлежат штрафу в размере пятидесяти рублей и конфискации товара.

Градоначальник поставил подпись, секретарь шлепнул печатью:

— Иван Петрович! — продолжил он. — Размножьте это постановление. Развесьте по всему городу. Чтобы каждый кустарь знал!

Секретарь взял бумагу, кивнул.

Дубинин повернулся к Курочкину:

— А вам — штраф пятьдесят рублей. Плюс компенсация пострадавшей — пять рублей. Итого пятьдесят пять. Будете платить?

Курочкин побелел:

— У меня таких денег нет, ваше благородие…

— Тогда работать будете, — холодно сказал Дубинин. — На городских работах. Пока не отработаете. А мастерскую закрываю.

Он развернулся и вышел. Я последовал за ним.

На улице Дубинин остановился, тяжело дыша. Лицо его было красным, руки сжаты в кулаки:

— Сколько ещё таких, Егор Андреевич? Сколько этих… пиратов?

— Городовой говорил — несколько, — напомнил я.

— Тогда едем дальше, — решительно сказал он. — Гончарная улица, окраина. Проверим всех. Сегодня же.

Мы объехали ещё три мастерских. В одной делали коляски из гнутых досок, скреплённых верёвками. В другой — делали каркас из ржавого железа. В третьей вообще использовали толстую лозу.

Везде — одна и та же картина. Кустари копировали внешний вид, не понимая принципов. Экономили на материалах, упрощали конструкцию. Результат — опасный хлам, который продавался под видом «коляски Воронцова».

Ко всем Дубинин применил те же меры — конфискация, штрафы, закрытие мастерских.

К вечеру мы вернулись в управу. Градоначальник был измотан, но доволен:

— Всё. Пресекли. Теперь никто не посмеет делать подделки.

Я сел в кресло. День выдался тяжёлым.

— Глеб Иванович, — сказал я, — постановление это хорошо. Но нужно идти дальше.

Он посмотрел на меня:

— В каком смысле?

— Нужно создать официальный бренд, — объяснил я. — Клеймо качества. Чтобы люди знали — если на коляске стоит печать «Управа Тульская», значит, она безопасна. Проверена. Сделана по правильным чертежам.

Дубинин задумался:

— Бренд… Клеймо качества… Разумно. А как это сделать?

Я достал бумагу, начал набрасывать схему:

— Первое — строгий контроль производства. Только мастера, прошедшие обучение, могут делать коляски. Второе — проверка каждого изделия перед продажей. Инспектор от управы осматривает, испытывает. Если всё в порядке — ставит клеймо. Третье — ответственность. Если коляска с клеймом сломалась — управа компенсирует ущерб и наказывает мастера.

Дубинин слушал внимательно:

— То есть, мы гарантируем качество своей репутацией?

— Именно, — подтвердил я. — Люди будут знать — если куплено у управы, значит, безопасно. А если без клейма — на свой страх и риск.

— А если кто-то подделает клеймо? — спросил он.

— Сделаем его сложным, — ответил я. — Не просто печать, а комбинация. Например, герб города плюс номер изделия плюс дата выпуска. Подделать сложно, проверить легко.

Дубинин кивнул:

— Хорошо. Завтра же организую. Иван Петрович разработает дизайн клейма, наймём инспекторов, составим инструкции для мастеров.

Он посмотрел на меня с благодарностью:

— Егор Андреевич, спасибо. Если бы не вы, этот хаос продолжался бы. Дети страдали бы.

Я пожал плечами:

— Я просто вовремя заметил. А вы действовали.

Мы пожали друг другу руки.

Вечером я вернулся домой усталый, но удовлетворённый. Машка встретила меня с Сашкой на руках:

— Выглядишь измотанным. Что случилось?

Я рассказал ей о том, как прошел день — о коляске-подделке, о рейде с градоначальником, о новых правилах.

Она слушала, обнимая Сашку:

— Господи… Значит, могли пострадать дети?

— Могли, — кивнул я. — Но мы успели. Теперь будет контроль.

Сашка зевнул, потянулся. Я взял его на руки, качал, глядя в его сонное личико.

— Знаешь, Машенька, — сказал я тихо, — сегодня я понял одну вещь. Недостаточно просто изобрести. Нужно ещё защитить. Защитить людей от тех, кто хочет нажиться на чужих идеях, не думая о последствиях.

Она кивнула:

— Ты прав. И ты это сделал.

Я посмотрел на сына. Он спал, посапывая носиком. Беззащитный, доверчивый.

— Для него, — прошептал я. — Для него и для всех детей. Чтобы они росли в безопасности.

Глава 20

Заводской гул — это музыка, к которой привыкаешь быстро, но в которой фальшивые ноты слышны сразу. Я стоял посреди токарного цеха и слушал. Стучали приводные ремни, шипел сжатый воздух в трубах, визжали резцы, вгрызаясь в металл. Но меня раздражал другой звук — постоянная беготня.

Мальчишки-подмастерья, «заводные», как их тут прозвали, бегали от станка к станку с Т-образными ключами.

— Третий ряд, пятая лампа! Тухнет! — орал мастер цеха.

Паренёк срывался с места, тащил стремянку, лез наверх, крутил ворот, заводя пружину нашей «Лампы тип Б». Это занимало время. Это отвлекало. И, честно говоря, это выглядело глупо.

Мы построили передовой цех с пневматическим приводом от водяной турбины и парового двигателя. У нас станки крутятся силой сжатого воздуха. А освещение мы обеспечиваем пружинами, которые нужно крутить вручную, как часы на Спасской башне.

Я подошёл к крайнему токарному станку, где Фёдор обтачивал заготовку для казенника. Воздух с шипением поступал в цилиндр пневмодвигателя, поршень толкал шатун, маховик крутился, передавая вращение на шпиндель. Мощь. Неутомимая, ровная мощь.

Я поднял голову. Над станком висела лампа. Пружина в ней раскручивалась, молоточки били по кристаллам, давая свет.

«Зачем нам пружина, если у нас есть воздух?» — мысль была настолько простой, что я едва не хлопнул себя по лбу.

В этот момент в цех зашел Григорий.

— Григорий! У меня идея! Гениальная

— Помню, — кивнул он. — Работают отлично.

— А давай применим их для ламп! — предложил я. — Смотри, — я указал пальцем на вращающийся вал пневмодвигателя станка, а потом на лампу над ним. — Мы тратим время и силы людей на то, чтобы заводить пружины. А у нас под носом крутится вал с дикой силой.

Григорий прищурился, прослеживая направление моего пальца, и его глаза расширились:

— Вы хотите запитать механизм лампы от станка?

— Именно! — я схватил кусок мела и прямо на станине станка начал чертить. — Пружинный блок выбрасываем к чертям. Его будем применять там, где нужна автономность. Оставляем только барабан с кулачками и пьезоэлемент.

— Савелий Кузьмич! — крикнул я, перекрывая шум цеха. — Живо ко мне!

Савелий подошёл, вытирая руки ветошью. Он выглядел как медведь, измазанный в масле. Я пересказал ему свою мысль. Тот, задумавшись и что-то осмыслив, выдал:

— Но вал станка крутится бешено, — задумчиво сказал Савелий, скептически глядя на маховик. — Если мы напрямую подключим барабан лампы, он будет молотить так, что кристаллы в пыль сотрутся за минуту. Там же удары нужны ритмичные, а не пулемётная очередь.

— Верно, — кивнул я. — Поэтому нам нужен редуктор. Понижающая передача. Система шкивов.

Я быстро набросал схему. От основного вала пневмодвигателя делаем отвод — гибкий вал или ременную передачу наверх, к лампе. Вал делает сто оборотов, барабан лампы — один.

— Свет будет гореть только тогда, когда работает станок, — заметил Григорий.

— А зачем станку свет, когда он стоит? — парировал я. — Рабочий пришёл, открыл вентиль подачи воздуха — станок заработал, лампа зажглась. Закрыл вентиль — темнота и тишина. Экономия ресурса кристаллов, экономия газа, никаких «заводных» мальчишек.

Глаза Григория загорелись тем самым инженерным азартом, который я так ценил:

— А ведь верно… И механизм станет проще. Пружины калить не надо, стопоры не нужны. Просто вращение.

— Савелий, — я повернулся к кузнецу. — Сможешь сделать переходник? Шкив на вал двигателя и угловую передачу наверх?

Кузнец почесал бороду, оставляя на ней масляный след:

— Да чего ж не сделать. Червяка выточим, шестерню подгоним. Только надо рассчитать, чтоб не переборщить с оборотами.

— Вот и займитесь. Прямо сейчас. Возьмите этот станок, — я хлопнул по станине, — как экспериментальный. Снимите с лампы пружинный блок. Сделайте привод от воздуха. К вечеру хочу видеть результат.

Работа закипела. Я оставил мастеров колдовать над «паразитным приводом» и направился в соседний пролёт, где разворачивалось наше главное детище — производство нарезных стволов.

Здесь пахло иначе — не горелым маслом, а острой металлической стружкой и эмульсией.

Новые станки для глубокого сверления, созданные по моим чертежам, работали. Это было чудо для 1808 года.

Я подошёл к мастеру Антону Волкову. Он стоял у станка, наблюдая, как длинное спиральное сверло медленно, но неотвратимо уходит в стальную болванку. Сверло было особенным — с каналами для подачи масла под давлением прямо к режущей кромке. Стружка вымывалась, металл не перегревался.

— Как идёт, Антон? — спросил я.

Он вздрогнул, обернулся, расплылся в улыбке:

— Егор Андреевич! Как по маслу, прости Господи. Строгановский металл — сказка. Однородный, без каверн. Сверло не уводит.

Он остановил станок, вытянул сверло, продул канал. Взял калибр — длинный стальной цилиндр — и осторожно ввёл его в ствол. Калибр прошёл плотно, ровно, без затыков.

— Идеально, — констатировал Антон. — Десять стволов за смену. Раньше три дня на один уходило, чтобы так вылизать.

— Нарезы?

— На соседнем участке. Там брат Иван колдует.

Я прошёл к нарезным станкам. Здесь мы использовали копиры — специальные шаблоны, которые заставляли резец внутри ствола делать строго определённый поворот. Четыре широких нареза. Шаг пологий.

Я взял готовый ствол. Тяжёлый, хищный, ещё тёплый. Заглянул в канал. На свету нарезы играли идеальной геометрией. Это уже не мушкет. Это винтовка. Штуцер. Оружие, которое бьёт на триста-четыреста шагов прицельно.

— Сколько готовых? — спросил я Ивана.

— Полсотни лежат, ждут замков, — ответил он. — А с замками, Егор Андреевич, затык.

Я нахмурился:

— Что такое?

— Кристаллов не хватает, — развёл руками Иван. — Пьезоэлементы. Ювелиры в городе не успевают шлифовать. Мы стволы сверлим быстрее, чем они камешки трут.

Это была проблема. Узкое горлышко. Кварц нужно не просто найти, его нужно правильно отшлифовать, сориентировать по осям, чтобы при ударе он давал максимальный разряд. Тульские мастера старались, но их было мало, и работали они по старинке.

— Будет вам кварц, — твёрдо сказал я, хотя сам не был уверен, когда именно. — Делайте стволы в запас. Смазывать густо, в ящики — и на склад. Замки поставим, как только придёт сырьё.

Вернувшись в токарный цех к вечеру, я застал странную картину. Вокруг экспериментального станка собралась толпа. Рабочие, подмастерья, даже писарь цеховой прибежал.

В центре стояли Савелий и Григорий. Вид у них был победительный.

Над станком висела лампа. Но теперь она выглядела иначе — легче, тоньше. Сбоку от неё спускался тонкий стальной вал в кожухе, который через систему ремней соединялся с валом пневмодвигателя.

— Ну что, принимайте работу, — ухмыльнулся Савелий. — Григорий, давай воздух!

Григорий повернул вентиль.

Пшшшш!

Пневмодвигатель дёрнулся и начал набирать обороты. Маховик раскрутился. Станок ожил.

И одновременно с этим ожила лампа.

Вращение пошло по валу наверх. Редуктор, тихо жужжа, понизил обороты. Барабан внутри лампы начал вращаться.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Молоточки ударили по кристаллам.

Вспышка!

Лампа залила станок ровным, ярким светом.

Маховик станка крутился быстро, сливаясь в размытый круг. А лампа работала в своём ритме — чётком, размеренном. Частота ударов была идеально синхронизирована с работой станка. Чем быстрее крутился шпиндель (когда Григорий добавил воздуха), тем чаще били молоточки, и свет становился только ярче, почти не мерцая.

— Останови, — скомандовал я.

Григорий перекрыл вентиль.

Станок замедлился. Удары молоточков стали реже: щёлк… щёлк… щёлк… И тишина. Свет погас.

Толпа выдохнула.

— Гениально, — прошептал кто-то из рабочих. — Само светит, пока работаешь.

Я подошёл к конструкции, осмотрел редуктор. Грубовато конечно. Зато ременная передача выглядела просто и надежно.

— Савелий, — я пожал его огромную лапу. — Ты понимаешь, что вы сделали? Вы только что освободили десяток людей от бессмысленной работы.

— Да оно и самому приятнее, — смутился кузнец. — Не надо думать, кончится завод или нет. Пока воздух есть — светло.

— Значит так, — я повернулся к Григорию. — Снимаем чертежи с этого переходника. Запускаем в серию. Оборудовать каждый станок в цеху. Начинаем с токарных, потом сверлильные. Над каждым рабочим местом — своя персональная лампа с приводом от станка.

— А газ? — спросил Григорий. — Водорода хватит?

— Аппараты Киппа справляются, — ответил я. — Митяй прислал ещё два комплекта стекла, Ричард их уже собрал. Газа у нас теперь — хоть дирижабли надувай. Главное — герметичность системы.

Это была победа. Маленькая, техническая, но победа. Завод становился единым организмом, где одна система питала другую.

Фёдор поднял вопрос:

— А если подключить десяток таких ламп к одной магистрали? Все будут гореть одновременно?

— Именно, — подтвердил я. — Одна пневматическая линия — десятки ламп. Можно осветить весь цех.

Савелий Кузьмич задумчиво почесал бороду:

— А сколько воздуха жрёт? Не перегрузим ли систему?

Хороший вопрос. Я прикинул в уме — пневмодвигатель небольшой, потребление воздуха минимальное. Если магистраль рассчитана на десяток станков, она потянет и пару десятков ламп без проблем. Тем более, у нас как резерв мощности стоял паровой двигатель, который в случае необходимости запускался и дополнительно нагнетал сжатый воздух в систему.

— Не перегрузим, — уверенно сказал я. — Лампы же работают в параллеле со станком. Там дополнительного расхода то и нет.

Мастера переглянулись, успокоенные.

— Ладно, — Григорий хлопнул в ладоши. — Значит, работаем над внедрением. Савелий Кузьмич, продолжай переходники делать. Фёдор, помогай с установкой. Семён — крепление для колб делай. Я пока чертежи обновлю, учту последние изменения.

Работа возобновилась. Я постоял, наблюдая. Потом вышел во двор.

На выходе из цеха меня перехватил Захар.

— Егор Андреевич! Там Иван Дмитриевич приехал. И не один. С охраной, с казённой каретой. В контору прошёл, вас ждёт.

Сердце екнуло. Иван Дмитриевич просто так с конвоем не ездит. Либо большие проблемы, либо большие новости.

Я поспешил в контору завода.

Иван Дмитриевич сидел за столом, но, увидев меня, встал. Вид у него был торжественный. На столе перед ним стоял небольшой, окованный железом ящик с двуглавым орлом на крышке.

— Егор Андреевич, — он слегка поклонился. — Радуйте меня. Слышал, у вас тут свет без огня теперь и без рук работает?

— Слухи летят быстрее света, — усмехнулся я. — Да, внедрили работу на пневмоприводе. Но вы, полагаю, не ради этого приехали?

Он положил руку на ящик.

— Помните, вы жаловались на нехватку пьезоэлементов? Что тульские ювелиры не справляются с обработкой кварца для ваших новых ружейных замков?

— Помню. Это наша главная беда сейчас. Стволы лежат мёртвым грузом.

Иван Дмитриевич достал из кармана ключ, вставил в замок ящика, повернул. Откинул крышку.

Внутри, на чёрном бархате, рядами лежали они. Кристаллы.

Не мутные осколки, а идеально ограненные призмы. Прозрачные, как слеза, одинаковые, как солдаты на параде. Их были сотни.

— Санкт-Петербург, Императорская гранильная фабрика, — произнёс Иван Дмитриевич весомо. — По личному распоряжению Её Величества. Здесь тысяча штук. Высший сорт. Ориентация осей проверена придворными физиками.

Я подошёл, взял один кристалл. Он был совершенен. Грани острые, геометрия безупречная. Такой кристалл при ударе даст искру, способную поджечь даже сырой порох.

— Тысяча… — выдохнул я. — Это же…

— Это первая партия, — перебил Иван Дмитриевич. — Императрица была весьма… впечатлена вашим подарком. Той лампой, что мы отправили в Петербург. Она изволила сказать, что если русский ум способен создать такое, то государство обязано дать этому уму всё необходимое.

Он посмотрел мне в глаза, и я увидел в его взгляде не привычный холод спецслужбиста, а что-то похожее на уважение.

— Теперь поставки будут регулярными. Раз в месяц фельдъегерская служба будет доставлять вам обработанные кристаллы. Столько, сколько нужно. Для ламп, для ружей, для всего, что вы ещё придумаете.

Я аккуратно положил кристалл обратно в ячейку.

— Это меняет всё, — сказал я твёрдо. — Теперь мы можем запускать массовое производство пьезо-замков. Не штучно, а сериями.

— Именно этого от вас и ждут, — кивнул Иван Дмитриевич. — Военное министерство жаждет получить первую партию ваших штуцеров с пьезо-поджигом к осени. Теперь у вас нет оправдания в виде нехватки деталей.

— Оправданий не будет, — заверил я. — Стволы уже готовы. Замки ждут только кристаллов. Завтра же начнём сборку.

Иван Дмитриевич закрыл ящик, передал мне ключ.

— И ещё, Егор Андреевич. Там, в ящике, под вторым дном… есть пакет. Лично для вас. Патент на пьезоэлектрический замок, утверждённый Сенатом. И вексель на сумму, которая покроет ваши расходы на расширение производства.

Я взял тяжёлый ящик. В нём было будущее русской армии. И, похоже, моё будущее тоже.

— Спасибо, Иван Дмитриевич. Передайте… передайте наверх, что Тула не подведёт.

Он чуть заметно улыбнулся уголками губ:

— Они знают, Егор Андреевич. Они знают. Иначе бы этот ящик здесь не стоял.

Когда он ушёл, я ещё долго сидел в кабинете, открыв ящик, глядя на ряды кристаллов. Тысяча искр. Тысяча маленьких молний, запертых в камне.

Я вызвал Григория.

— Гриша, — сказал я, когда он вошёл. — Зови Ивана и Антона. И всех слесарей, кто на сборке замков.

— Что, опять аврал? — спросил он, косясь на ящик.

— Нет, Гриша. Не аврал. — Я открыл крышку, и свет от окна заиграл на тысячи кристаллов. — Теперь это называется работа. Большая, настоящая работа. Мы начинаем вооружать армию.

Григорий присвистнул, глядя на сокровище:

— Ну, теперь держись, французы…

— И французы, и турки, и кто угодно, — добавил я. — Завтра с утра эти кристаллы должны быть в замках. А замки — на стволах.

Следующие дни пролетели в бешеном темпе. Мы с Григорием разработали план массового внедрения пневматических ламп в цехах завода. Начали с токарного — установили лампы над каждым станком.

К концу недели мы переделали освещение над первым токарным станком. Поставили пневматическую лампу, подключили к магистрали, повесили колбу, отрегулировали высоту.

Иван — коренастый мужик лет сорока с седой бородой — стоял рядом, с любопытством разглядывая новшество:

— И это вместо лучины будет?

— Вместо лучины, — подтвердил я. — Открывай кран.

Он открыл. Механизм ожил, колба вспыхнула. Яркий свет залил рабочую зону станка — деталь, резец, суппорт. Всё видно как на ладони.

Иван присвистнул:

— Ну дела… Светло-то как! Будто солнце над станком повесили!

— Попробуй поработать, — предложил я. — Проточи что-нибудь. Скажешь, удобно ли.

Он кивнул, взял заготовку, закрепил в патроне. Запустил станок. Резец пошёл по металлу, стружка закудрявилась. Иван работал сосредоточенно, время от времени наклоняясь ближе к детали.

Минут через десять он остановил станок, снял деталь, осмотрел:

— Чисто вышло. Очень чисто. Обычно при лучине приходится вглядываться, глаза напрягать. А тут — всё видно. Каждую риску, каждую неровность.

Он повернулся ко мне:

— Егор Андреевич, это большое дело. С таким светом можно и ночью работать, и зимой, когда рано темнеет. И глаза не устают.

Я улыбнулся:

— Вот и славно. Значит, будем ставить такие лампы над всеми станками.

Иван посмотрел на колбу, на механизм, на шланг, идущий к пневматической магистрали:

— А долго она гореть будет?

— Пока воздух подаётся — будет гореть, — ответил я. — Хоть весь день, хоть всю ночь.

— Чудеса, — покачал головой Иван. — Просто чудеса.

Рабочие были в восторге — света хватало, глаза не уставали, можно было работать хоть всю ночь. Потом перешли к сверлильному цеху. Там результат был ещё заметнее — точность сверления выросла, брак снизился. Мастера говорили, что раньше приходилось буквально вглядываться в деталь, а теперь всё видно как днём.

Савелий Кузьмич наладил производство переходников для пневмодвигателей — штамповал их десятками. Фёдор лил электроды без остановки. Семён делал крепления для колб. Григорий координировал всё это, составлял графики, распределял задачи.

Через неделю Фома приехал из Уваровки с новой партией колб. Митяй превзошёл самого себя — стекло стало ещё толще, прочнее.

— Егор Андреевич, — говорил Фома, разгружая ящики, — Митяй велел передать — освоил новую технологию обжига. Теперь колбы выдерживают перепады температуры лучше. Можно хоть в мороз на улице вешать.

Это была отличная новость. Уличное освещение зимой — одна из задач, которую ставил Дубинин.

— Передай Митяю — молодец, — сказал я. — Пусть продолжает в том же духе. И скажи, что я увеличиваю заказ. Теперь нужно сто колб в месяц.

Глаза Фомы расширились:

— Сто? Он один не справится!

— Пусть возьмёт помощников, — предложил я. — Обучит их. Я готов платить больше.

Фома кивнул:

— Передам.

К концу месяца мы вышли на полную мощность. Производство ламп шло как часы — по тридцать штук в неделю. Половина отправлялась на завод, четверть — в город, четверть — на сторонние заказы.

Генерал Давыдов был доволен как слон. Цеха теперь работали круглосуточно, освещённые яркими пневматическими лампами. Производительность выросла на треть.

Градоначальник Дубинин тоже сиял от счастья. Центральная улица была освещена полностью — двадцать фонарных столбов с нашими лампами. По вечерам там гуляли горожане, любуясь невиданным зрелищем — улица, залитая ровным белым светом, без копоти, без дыма.

Строганов прислал ещё одно письмо — благодарил за обучение мастеров, просил выслать дополнительную партию ламп, обещал золотые горы за сотрудничество.

А производство ружей шло полным ходом. Стволы с идеальной нарезкой соединялись с пьезоэлектрическими замками. Первая сотня уже прошла испытания — результаты превосходные. Дальность стрельбы выросла, точность улучшилась. А главное — надёжность. Даже в дождь, даже в мороз — работали без осечек.

Я сидел в конторе, глядя на схемы и чертежи, и думал — что дальше?

Лампы работают. Ружья производятся. Завод процветает. Город освещается.

Я улыбнулся. Россия менялась. Медленно, но верно.

Дверь распахнулась. Вошёл Григорий, весь в саже, но с довольным лицом:

— Егор Андреевич! В кузнечном цехе повесили последнюю лампу! Весь завод теперь освещён!

Я поднялся:

— Пошли посмотрим.

Мы вышли из кабинета, прошли через двор, вошли в кузнечный цех.

И я замер.

Цех был залит светом. Десятки ламп горели под потолком, освещая каждый уголок. Горны пылали, молоты стучали, мастера работали — и всё это в ярком, ровном свете, без теней, без копоти.

— Красиво, — выдохнул я.

— Ещё бы, — согласился Григорий. — Мастера говорят — как будто в новом цехе работаешь.

Я огляделся. Да, это было красиво. И это было наше. Плод труда, знаний, упорства.

Завод продолжал гудеть, но теперь этот гул казался мне не просто шумом, а ритмом огромного сердца, которое мы наконец-то заставили биться ровно. Пневматика крутит лампы, лампы светят станкам, станки сверлят стволы, а кристаллы из Петербурга дают искру. Круг замкнулся.

— Ну что, — сказал я Григорию, — продолжаем дальше?

— Продолжаем, — кивнул он.

Глава 21

Утро на заводе началось не с привычного грохота, а с тишины — почти академической, непривычной для этих стен. Я стоял в дверях нового крыла, которое мы выделили под учебный класс, стараясь не привлекать внимания, и наблюдал за тем, как вершится, пожалуй, самое важное изменение на заводе.

В просторной комнате с большими окнами, пахнущей свежей стружкой и мелом, сидели два десятка мужиков. Половина — наши, тульские, молодые подмастерья, которых мы готовили в новую смену. Вторая половина — гости. Угрюмые, бородатые мужики с Урала, присланные Строгановым, и несколько человек из Москвы и Петербурга, с казенных мануфактур.

Уральцы смотрели на происходящее с нескрываемым скепсисом. Они — потомственные мастера. А перед ними у

Николай Федоров.

Молодой учитель, которого я нанял систематизировать знания, преобразился. Если раньше он был робким юношей, то теперь, с указкой в руке и горящими глазами, он напоминал проповедника новой веры.

— … Таким образом, господа, — звонко говорил Николай, указывая на схему аппарата Киппа, начерченную мелом, — мы уходим от понятия «на глаз». Химия, как и механика, не терпит приблизительности.

— Ишь ты, «не терпит», — буркнул один из уральцев, коренастый мужик с руками-кувалдами. — Мы руду на вкус пробуем, и сталь выходит — дай боже. А тут — трубки, склянки… Баловство это.

По классу прошел смешок. Николай замер. Я напрягся, готовый вмешаться, но учитель меня опередил. Он не смутился, лишь улыбнулся — тонко, интеллигентно, но с стальным блеском в глазах.

— Баловство, говорите? — Николай подошел к столу, где стояла наша лампа и разобранный пневматический привод. — А скажите мне, уважаемый мастер, сколько времени у вас уходит на то, чтобы расточить канал ствола?

— Ну… дня два, коли начисто, — ответил уралец с вызовом.

— А брак какой?

— Бывает, — неохотно признал тот. — Не меньше трех из десяти в переплавку. Рука дрогнет, глаз замылится.

— Вот именно, — кивнул Николай. — Глаз замылится. А у сжатого воздуха глаз нет. Он не устает. Он не пьет водку по вечерам, и у него не трясутся руки с похмелья.

Николай резко повернул вентиль на демонстрационном стенде. Пневмодвигатель взвизгнул, вал раскрутился, лампа над столом вспыхнула ярким белым светом. Уральцы отшатнулись, кто-то перекрестился.

— Это — физика, — жестко сказал Николай, перекрывая шум. — Это точный расчет. И здесь, в Туле, мы учим не тому, как «пробовать руду на язык», а тому, как заставить силы природы работать вместо нас. Кто хочет работать по старинке — дверь там. Кто хочет научиться управлять этой силой — открывайте тетради и пишите.

В классе повисла тишина. Уралец помолчал, глядя на вращающийся вал и ровный свет лампы. Потом крякнул, достал карандаш и склонился над бумагой. Остальные последовали его примеру.

Я выдохнул и тихо прикрыл дверь. Николай справится. У него есть дар — он не просто знает, он верит в то, что говорит.

Григорий, стоявший рядом со мной в коридоре, довольно усмехнулся:

— Видели? Ковалев из Москвы — тот, что с бородой — уже записывает. А ведь сначала скептически смотрел.

— Скептики — это хорошо, — ответил я. — Их труднее убедить, но когда убедишь — они самые преданные сторонники.

На улице меня перехватил Ричард. Он выглядел взволнованным, но, в отличие от обычной английской сдержанности, его волнение было радостным.

— Егор Андреевич! Вы видели лекарей из Москвы?

— Видел мельком, когда их размещали, — ответил я. — Как они тебе?

— Это удивительно! — Ричард шел рядом со мной быстрым шагом, жестикулируя. — Я думал, пришлют закостенелых стариков, которые лечат кровопусканием и ртутью. А приехали молодые, жадные до знаний! Они смотрят на наши ампулы с эфиром как на святыню. Один из них, Илья Петрович, сказал, что в Московском университете о таком даже не мечтают.

— Аппарат Киппа им показал?

— Конечно! Они в восторге. Готовы учиться сутками. Егор Андреевич, мы создаем школу! Настоящую медицинскую школу!

Я улыбнулся, но насладиться моментом не успел.

Во двор завода влетела карета. Не простая — крытая черной кожей, с зашторенными окнами, без гербов, но запряженная четверкой мощных, взмыленных лошадей. По бокам скакали четверо всадников — не в форме, но выправка выдавала в них людей служивых, причем из тех, кто привык стрелять первым.

Карета резко затормозила у крыльца конторы, подняв облако пыли. Всадники тут же спешились, окружив экипаж кольцом, руки на эфесах сабель и рукоятях пистолетов.

Из кареты выскочил Иван Дмитриевич. Он выглядел растрепанным. Шейный платок сбился, на лице — серая бледность и капли пота.

Увидев меня, он буквально бросился навстречу.

— Егор Андреевич! Слава богу вы здесь!

— Что случилось, Иван Дмитриевич? — я шагнул к нему, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна тревоги. — Война?

— Хуже, — прошипел он, хватая меня за локоть и таща в сторону от лишних ушей. — Человек. Там, в карете. Он умирает.

— Везите в лечебницу, к Ричарду, — быстро сказал я. — Зачем сюда?

— Только не в общую палату! — оборвал он меня. — Никто не должен видеть. Никто не должен знать, что он здесь. Егор Андреевич, этот человек… он прошел половину Европы. У него в голове информация, которая стоит дороже, чем весь ваш завод вместе с Тулой.

Я посмотрел на глухую карету. Изнутри не доносилось ни звука.

— Что с ним?

— Ранение. Получил где-то под Аустерлицем, или позже… черт их разберет, этих разведчиков. Пуля застряла в пояснице. Добрался до Москвы на чистом упрямстве. Там лучшие лекари руками развели — говорят, поздно, резать нельзя, помрет на столе. Но я вспомнил про вас. Про вашего англичанина. Про эфир.

— Вы везли его из Москвы в таком состоянии? — ужаснулся я. — По нашим дорогам?

— Мы везли его так бережно, как могли. Но ему плохо. Очень плохо. Егор Андреевич, если он умрет, не придя в сознание и не передав… — Иван Дмитриевич сглотнул, — … Все его старания пойдут прахом.

Я понял. Дело дрянь.

— Ричард! — крикнул я англичанину. — Готовь операционную! Срочно! Но не в общем зале. В перевязочной, той, что с отдельным входом. И никого из студентов! Только ты и я.

Ричард, мгновенно переключившись из режима восторженного профессора в режим военного хирурга, кивнул и побежал к лечебнице.

— Иван Дмитриевич, — скомандовал я. — Карету к заднему входу лечебницы. Охрану расставить по периметру. Никого не впускать и не выпускать.

Мы перенесли его на носилках. Это был мужчина лет сорока, хотя сейчас он выглядел на все семьдесят. Кожа желтушно-серая, натянутая на скулах так, что казалось, вот-вот лопнет. Глаза ввалились, губы потрескались и были покрыты черной коркой. От него исходил тяжелый, приторно-сладковатый запах гноя, который не мог перебить даже запах дорожной пыли и пота.

Он был без

— На стол, — скомандовал Ричард.

Мы переложили его на операционный стол, покрытый чистой простынью. Ричард тут же начал разрезать одежду.

— Что у нас? — спросил я, натягивая чистый халат и моя руки спиртом.

— Поясница, справа, — коротко бросил Ричард.

Он отвернул пропитанную сукровицей повязку на правом боку, чуть выше тазовой кости. Зрелище было не для слабонервных. Входное отверстие давно затянулось рубцом, но вокруг него все вздулось, кожа была багрово-синюшной, горячей на ощупь. Огромный нарыв, уходящий вглубь тела.

Ричард осторожно прощупал живот пациента. Тот даже в беспамятстве дернулся и застонал сквозь зубы.

— Гнойное воспаление нутра, — поставил диагноз Ричард. — Пуля вошла сбоку, застряла где-то в поясничной мышце или около почки. Организм пытался отгородиться, создал капсулу. Но дорога, тряска… Капсула, видимо, надорвалась или инфекция пошла дальше. Гной ищет выход. Если прорвется в брюшину — конец.

— Пуля там? — спросил я.

— Скорее всего. И пока мы её не достанем и не вычистим всё, он будет только угасать. Сепсис уже начался. Смотри на вены.

Я глянул. Темные дорожки воспаленных сосудов уже ползли от очага.

— Шансы?

Ричард посмотрел на меня. В его глазах не было страха, только холодный расчет профессионала.

— Без операции — ноль. С операцией… как Бог даст. Он истощен. Сердце может не выдержать эфира. Или шока.

— Делаем, — твердо сказал я. — Иван Дмитриевич сказал — он должен очнуться. Хоть на час.

Ричард кивнул.

— Готовь эфир. Я за инструментами.

Я подошел к столику с наркозом. Наша маска — проволочный каркас, обтянутый марлей и кожей. Флакон с эфиром — темное стекло, плотная пробка.

Иван Дмитриевич стоял в дверях, бледный как полотно.

— Выйдите, — бросил я ему. — Вам тут не место.

— Я должен…

— Выйдите! — рявкнул я. — Или встаньте в угол и не дышите.

Он отступил в тень, сжав кулаки.

Я наложил маску на лицо раненого. Начал подачу эфира.

— Дыши, брат, дыши, — шептал я. — Сейчас будет легче.

Раненый сделал несколько вдохов, потом дыхание начало выравниваться, мышцы расслабились.

— Готов, — сказал я, проверяя зрачковый рефлекс.

Ричард подошел к столу. В руках у него был скальпель — наша гордость, заказ из столицы — заточенный до бритвенной остроты.

— Вскрываю, — коротко сказал он.

Лезвие коснулось багровой кожи. Брызнула темная кровь пополам с густым, желто-зеленым гноем. Запах ударил в нос такой силы, что меня замутило. Иван Дмитриевич в углу издал сдавленный звук.

— Глубоко, — пробормотал Ричард, работая дальше скальпелем, расширяя надрез. — Полость огромная. Пуля… где же ты…

Он еще расширил разрез. Гной хлынул потоком. Ричард промокал рану тампонами, которые я подавал ему один за другим.

— Вижу, — выдохнул он через минуту. — Засела прямо у подвздошной кости. Рядом с нервным сплетением. Одно неверное движение — и нога отнимется навсегда.

— Доставай, — сказал я, следя за пульсом пациента. Пульс был нитевидный, частил. — У нас мало времени.

Ричард взял длинные щипцы — пулеизвлекатель. Медленно, миллиметр за миллиметром, он ввел их в рану. Послышался тихий скрежет металла о металл. Или о кость.

— Есть захват, — прошептал Ричард.

Он начал тянуть. Медленно. Осторожно.

Пациент дернулся, несмотря на наркоз. Я чуть-чуть добавил эфира.

— Еще немного… — Ричард был весь в напряжении, на лбу выступили капли пота. — Она прикипела… вот так…

С чмокающим звуком он выдернул инструмент. В щипцах был зажат бесформенный, сплющенный кусок свинца, покрытый темным налетом.

Ричард бросил пулю в металлический лоток. Дзынь.

— Теперь чистим, — сказал он, не расслабляясь.

Следующие двадцать минут мы промывали полость раствором марганцовки и кипяченой водой. Вымывали ошметки омертвевшей ткани, сгустки. Ричард установил дренаж — трубку, вырезанную из плотной кишки.

— Зашиваем? — спросил я.

— Только края, — ответил он. — Рана должна дышать, гной будет выходить еще долго. Оставим открытой, под повязкой.

Когда последний стежок был наложен, Ричард отступил от стола, стягивая окровавленные перчатки.

— Всё, — выдохнул он. — Теперь всё зависит от его природы.

Я убрал маску с лица раненого. Лицо его было серым, но дыхание стало ровнее, глубже. Гной ушел, давление на органы ослабло.

Иван Дмитриевич вышел из тени. Он смотрел на пулю в лотке так, словно это был драгоценный камень.

— Он будет жить? — спросил он хрипло.

— Мы сделали всё, что могли, — ответил Ричард, вытирая руки. — Кризис минует через сутки. Если не начнется лихорадка — выживет. Но ему нужен покой. Полный покой. Никаких допросов, никаких переездов минимум месяц. Мы будем ставить капельницы, чтоб улучшить его состояние. Каждый день.

Иван Дмитриевич кивнул, но в его глазах я видел другое. Ему нужна была информация. Сейчас.

— Когда он очнется?

— Через час-два, когда выйдет эфир, — ответил я. — Но он будет слаб.

— Мне нужно пять минут, — твердо сказал Иван Дмитриевич. — Пять минут, как только он откроет глаза.

Я хотел возразить, но посмотрел на измученное лицо спецслужбиста и понял — это не прихоть. Это долг.

— Хорошо, — согласился я. — Но только пять минут. И я буду рядом.

Мы перевезли пациента в отдельную палату. Ричард остался дежурить, я вышел на крыльцо, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Меня слегка пошатывало от напряжения.

Во дворе стояли мрачные охранники. Они не задавали вопросов, но их взгляды сверлили меня насквозь.

Через час дверь лечебницы приоткрылась. Вышел Иван Дмитриевич. Вид у него был такой, словно он сам только что перенес операцию, но в глазах горел огонь триумфа.

Он подошел ко мне и облегченно вздохнул.

— Спасибо, Егор Андреевич, — сказал он тихо. — Вы спасли не просто человека. Вы спасли… многое. Он заговорил. Успел сказать главное.

— Кто он? — тихо спросил я.

Иван Дмитриевич посмотрел на меня долгим взглядом, потом ответил:

— Майор Плешин Иван Гаврилович. Один из наших лучших агентов. Работал во Франции, собирал информацию о военных

— Информация, которую он привёз — ценна?

— Очень, — кивнул Иван Дмитриевич. — Если он поправится окончательно и сможет рассказать всё подробно — мы узнаем многое. Очень многое.

Он посмотрел в сторону далекого завода, потом на столб, на котором была установлена механическая лампа…

— Знаете, Воронцов, — вдруг сказал он, переходя на официальный тон, но с ноткой теплоты. — Я иногда думаю, что вы хирург во всем. Режете по живому нашу матушку-Россию. Больно, кровь, гной… Но, может быть, это единственный способ вытащить ту пулю, что засела у нас в боку и не дает двигаться.

Он бросил еще раз на меня быстрый взгляд и направился к карете.

— Берегите его, — сказал он напоследок. — И готовьте новые стволы. Скоро они нам очень понадобятся.

Следующие три дня я почти не покидал лечебницу. Ричард дежурил у постели раненого, меняя повязки, проверяя температуру. Я помогал, чем мог — подавал инструменты, готовил лекарства, следил за дыханием.

Майор Плешин то приходил в сознание, то снова проваливался в беспамятство. Бредил, что-то бормотал на непонятном языке — то ли французском, то ли немецком. Иван Дмитриевич сидел рядом, записывал обрывки фраз.

При этом обучение на заводе и в лечебнице продолжалось. Николай на заводе проводил лекции для мастеров, объясняя им принципы новых технологий, а в лечебнице рассказывал о свойствах эфира и тех операциях, которые ранее были недоступны, а сейчас благодаря наркозу их можно делать без страха потерять человека.

Илья Прохорович Ковалёв, московский оружейник, который поначалу смотрел на всё скептически, теперь был одним из самых прилежных учеников. Он первым приходил на занятия, последним уходил, задавал вопросы, делал подробные записи.

— Егор Андреевич, — подошёл он ко мне на четвёртый день, — я хочу извиниться за своё поведение в первый день. Я был неправ. То, что вы делаете здесь — это действительно революция. Я многое понял.

Я пожал ему руку:

— Не за что извиняться, Илья Прохорович. Здоровый скепсис — это хорошо. Главное, что вы открыты новому.

Он кивнул:

— Когда вернусь в Москву, буду внедрять ваши методы на Оружейной палате. И других учить.

— Вот и славно, — улыбнулся я. — Это и есть наша цель.

На третий день температура у майора Плешина начала спадать. Воспаление отступило. Рана заживала чисто, без нагноения.

Ричард выдохнул с облегчением:

— Кризис миновал. Будет жить.

Иван Дмитриевич впервые за три дня улыбнулся:

— Ричард, вы сотворили чудо. Спасибо.

Ричард устало кивнул:

— Не меня благодарите. Благодарите Егора Андреевича и эфир. Без них он бы не выжил.

Я посмотрел на спящего майора. Он дышал ровно, спокойно. Лицо уже не было таким бледным. Губы порозовели. Капельницы давали результат.

Иван Дмитриевич повернулся ко мне:

— Егор Андреевич, вы понимаете, что этот случай — не последний?

Я посмотрел на него:

— В смысле?

— Таких, как Плешин, у нас много, — объяснил он. — Агенты, разведчики, курьеры. Они рискуют жизнью каждый день. И многие получают ранения. Не все доживают до помощи. А те, кто доживает — часто умирают от заражения, потому что врачи не умеют оперировать правильно.

Он сделал паузу:

— Ваша лечебница, ваши методы — это спасение для таких людей. Я хочу, чтобы вы обучили как можно больше врачей. Чтобы в каждом крупном городе были специалисты, способные провести такую операцию.

Я кивнул:

— Так уже. Ричард уже обучает лекарей. Николай помогает с теорией. Через месяц уже вторая группа разъедется по своим городам. Будут учить других.

— Хорошо, — Иван Дмитриевич поднялся. — Я доложу наверх. Возможно, будет дополнительное финансирование. Для расширения лечебницы, для покупки оборудования, для дополнительного обучения.

Через неделю майор Плешин окончательно пришёл в себя. Температура нормализовалась, рана затягивалась. Он был слаб, но мог говорить, даже сидеть с поддержкой.

Иван Дмитриевич провёл с ним несколько часов, записывая всё, что тот помнил. Когда вышел из палаты, лицо у него было серьёзным.

— Информация бесценна, — сказал он мне тихо. — То, что он рассказал, изменит многое в наших планах. Вы спасли не просто человека, Егор Андреевич. Вы, возможно, спасли тысячи жизней наших солдат.

Я не знал, что ответить. Просто кивнул.

Глава 22

Если раньше, во времена экспериментов с лампами, цеха напоминали мастерскую безумного, но гениального часовщика, то теперь это было логово зверя. Тяжёлого, железного, голодного зверя, который пожирал стальные болванки и выплёвывал смерть.

Я смотрел на сборочную линию. Термин «конвейер» в этом времени ещё не изобрели, но суть мы с Григорием ухватили верно. Разделение труда.

В начале длинного стола лежали готовые стволы — тяжелые, хищные, с четырьмя широкими нарезами внутри. Их любовно, словно младенцев, протирали промасленной ветошью. Дальше к ним крепили ложа — тёмный, выдержанный орех. Следом шла врезка замка.

Именно здесь, на врезке, колдовали братья Волковы с обученными ими же мастерами.

Я зашел в зал. Шум пневматических приводов и стук молотков сливался в сплошной гул, но мастера понимали друг друга с полуслова.

— Иван, зазор! — крикнул Антон, не отрываясь от верстака. — Ты мне замок сажаешь слишком туго, дерево поведёт!

— Не поведёт, Антоша! — весело отозвался младший Волков, ловко орудуя стамеской. — Орех сухой, как порох, три года лежал. А плотная посадка — это точность боя. Егор Андреевич велел люфтов не допускать!

Я подошёл к ним. Антон, серьёзный до сдвинутых бровей, держал в руках почти готовый штуцер. Он вставил пьезоэлектрический модуль — компактную коробочку из латуни, внутри которой прятался тот самый петербургский кристалл.

Щёлк.

Замок встал на место с сухим, приятным звуком. Никаких зазоров. Словно вырос из дерева.

— Как идёт, мастера? — спросил я, перекрикивая шум соседнего станка.

Антон поднял на меня глаза, вытирая пот со лба тыльной стороной

— Тяжело, Егор Андреевич. Кристаллы-то все разные чуть-чуть. Хоть и говорят, что «императорская огранка», а доли миллиметров гуляют. Штангенциркули там не у всех видать есть и вот, от мастера к мастеру есть расхождения. Приходится те, которые имеют отклонения, нашим ювелирам отправлять на доделку. Это время жрёт.

— Но норму держим! — встрял Иван, протягивая мне готовое ружьё. — Гляньте, барин. Красота же!

Я взял штуцер. Он был тяжелее обычного пехотного мушкета, но баланс… Баланс был идеальным. Центр тяжести смещён к казеннику, приклад ложился в плечо как влитой.

Я взвёл курок. Пружина сжалась туго, но плавно. Нажал на спуск.

Щелк!

Ударник ударил по кристаллу. Внутри каморы, видимая через крошечное смотровое отверстие, сверкнула жирная, синяя искра. Не жалкая искорка от кремня, которую может сдуть ветром, а настоящий электрический разряд.

— Зверь-машина, — подтвердил я, возвращая оружие. — Антон, кристаллы, которые гуляют… скажи Григорию. Пусть сделает калибр-пробку. Будем сортировать кристаллы на входе: «группа А», «группа Б». Чтоб сразу до сборки отсеять условный брак, а вы на это время уже чтоб не тратили.

Антон просиял, словно я подарил ему рубль:

— А ведь и правда! Сортировка! Спасибо, Егор Андреевич!

— Смотри, — я взял незаконченный штуцер, показывая ему. — Сначала проверяем посадочное место. Оно должно быть идеально чистым, без заусенцев. Потом примеряем замок. Смотрим, чтобы пьезоэлемент точно совпадал с каналом для искры. Если хоть на волос сдвинут — искра не попадет в запал, осечка будет.

Антон кивал, записывая мысленно каждое слово.

Я двинулся дальше, к столам финальной приёмки. Там следил за всем Григорий. Он превратился в настоящего цербера. Перед ним лежал ряд готовых штуцеров. Он брал каждый, осматривал канал ствола на свет, проверял работу спуска, и если находил хоть малейший изъян — безжалостно отдавал мастерам с пометкой «Брак».

— Не слишком лютуешь? — спросил я, кивнув на отбракованную винтовку.

— Не слишком, — буркнул Григорий, не глядя на меня. — Там заусенец на спусковом крючке. Солдат палец натрёт, дёрнет при выстреле — промажет. А пуля дорогая. И жизнь солдатская, как вы говорите, тоже нынче в цене.

— Правильно, — одобрил я. — Лютуй дальше. На фронте переделывать некому будет. — Отлично. Сколько всего готово?

Григорий полистал тетрадь:

— На сегодня — сто восемь штук. Из них прошли все проверки и готовы к отправке — сто две. Шесть отбраковали.

— Брак куда?

— Два ствола дали не кучный бой при испытаниях — в переплавку. Четыре замка дали нестабильную искру — на доработку, меняем пьезоэлементы.

Ближе к обеду в контору зашёл Иван Дмитриевич. Он выглядел лучше, чем в тот день, когда привёз умирающего майора, но печать тревоги въелась в его лицо намертво.

— Закройте дверь, Егор Андреевич, — тихо попросил он.

Я задвинул защелку. Шум завода стал глуше, но вибрация от работающих молотов всё равно передавалась через пол.

— Плешин поправился и выдал подробности? — спросил я, садясь напротив.

— Еще какие, — задумчиво ответил Иван Дмитриевич. — И то, что он сказал, мне очень не нравится.

— Наполеон?

— Он самый. Плешин видел документы интендантской службы. Знаете, кто такие интенданты, Егор Андреевич? Это скучные люди, которые считают сапоги, сухари и овёс. Но именно по их счетам видно будущее лучше, чем в шаре гадалки.

Он подался вперёд, понизив голос почти до шёпота:

— Бонапарт заказывает карты России. Не приграничных зон, нет. Карты дорог до Смоленска и Москвы. Он закупает тулупы. Он формирует склады провианта в Польше таких объёмов, что хватит прокормить полмиллиона ртов.

Полмиллиона. Великая Армия. В моей истории это случилось в 1812-м. Сейчас на дворе 1808-й. Неужели я ускорил процесс? Или история здесь течёт иначе?

— Сколько у нас времени? — прямо спросил я.

— Год. Может, полтора, — Иван Дмитриевич посмотрел мне в глаза. — Он ещё не закончил с Испанией, там у него вязнет нога. Но как только он выдернет её оттуда — он повернёт на Восток. Екатерина Алексеевна старается тянуть время дипломатией, но Бонапарт не тот человек, которого можно остановить реверансами. Ему нужна война. Ему нужен мир у его ног.

— Значит, полтора года, — сказал я. — Чтобы перевооружить армию.

— Не всю, — покачал головой Иван Дмитриевич. — Всю не успеем. Но тех, кто встретит его первым — нужно обязательно.

Он кивнул в сторону окна, за которым дымили трубы завода:

— Ваша первая партия. Пятьсот штук. Они готовы?

— Скоро будут, — ответил я. — Через две недели максимум.

— Хорошо, — Иван Дмитриевич достал из кармана письмо, положил на стол. — От военного министра. Он хочет увеличить заказ. Вместо пятисот — тысячу штук.

Я чуть не подавился воздухом:

— Тысячу⁈

— Именно, — кивнул Иван Дмитриевич. — Решили перевооружить не только гвардию, но и три егерских полка. Это еще пятьсот ружей.

Я задумался, потирая виски. Тысяча штук. Это в два раза больше первоначального заказа.

— Какой срок? — спросил я.

— Четыре месяца, — ответил Иван Дмитриевич. — Два месяца на первые пятьсот, еще два — на вторые.

Я быстро прикинул в уме. Сейчас мы делаем по сорок штук в неделю. За два месяца — максимум триста двадцать. До пятисот не хватает почти двухсот.

— Нужно увеличивать темпы, — сказал я. — Почти вдвое.

— Можете? — спросил Иван Дмитриевич прямо.

Я задумался. Увеличить темпы вдвое — значит, удвоить количество сборщиков, удвоить поставки материалов, ускорить проверку качества.

— Можем, — твердо сказал я. — Но мне нужна помощь.

— Какая?

— Первое — люди. Наймите мне еще двадцать сборщиков. Опытных, с руками. Второе — материалы. Нужно больше стали от Строганова, больше кварца из Петербурга. Третье — транспорт. Готовые ружья нужно будет вывозить быстро, чтобы не забивали склад.

Иван Дмитриевич кивал, записывая на лист бумаги:

— Людей найдем. Материалы организуем. Транспорт тоже.

Он свернул лист, убрал в карман:

— Егор Андреевич, я понимаю, что это большая нагрузка. Но это вопрос государственной важности. Если мы не успеем перевооружить армию до начала войны — преимущество будет на стороне противника. Эти

Я посмотрел на него:

— О чём вы?

— О том, что вы открыли ящик Пандоры, — тихо сказал Иван Дмитриевич. — Эти штуцеры бьют на триста шагов прицельно. Это меняет тактику войны. Но это также означает, что смерть стала точнее.

Странное чувство. Я — менеджер, прогрессор, человек, который хотел строить теплицы, лечить людей эфиром и освещать улицы лампами. А теперь я отправляю оружие на войну.

— Они убивают врага, который придёт в наш дом, — жёстко отрезал Иван Дмитриевич, словно прочитав мои мысли. — Не занимайтесь самобичеванием. Это не ваша война. Но ваше оружие поможет её закончить. Или предотвратить.

— Предотвратить?

— Сила — лучший аргумент в дипломатии. Если Бонапарт узнает, что у русских есть полки, которые бьют белку в глаз за полверсты и не боятся дождя… может, он дважды подумает, прежде чем переходить Неман.

— Сомневаюсь, — покачал я головой. — Такие люди, как он, не останавливаются.

— Тогда мы их остановим, — твёрдо сказал Иван Дмитриевич.

Мы пожали друг другу руки. Он ушёл. Я остался сидеть в конторе, глядя в окно на завод.

Следующие дни прошли в бешеном темпе. Я собрал Григория, Антона и Ивана Волковых на совещание.

— Мужики, — начал я. — Нам нужно увеличить производство вдвое. С сорока штук в неделю до восьмидесяти.

Антон почесал затылок:

— Восемьдесят… Это значит, нужно больше людей.

— Или работать дольше, — предложил Иван. — Добавить вечернюю смену.

Григорий кивнул:

— Вечерняя смена — хорошая идея. У нас теперь освещение есть, лампы горят. Можно работать хоть до полуночи.

— Но люди устанут, — возразил Антон. — Усталость — это ошибки. А ошибки в таком деле недопустимы.

Он был прав. Уставший мастер может неправильно установить замок, перепутать детали, пропустить дефект.

— Тогда увеличиваем количество смен, но сокращаем их продолжительность, — предложил я. — Три смены по шесть часов вместо двух по восемь. Люди будут меньше уставать, а производство будет идти почти круглосуточно.

Григорий задумался:

— Три смены… Это значит, нужно еще больше людей.

— Наймем, — твердо сказал я. — Иван Дмитриевич обещал помочь.

План начал работать. Григорий принял двадцать новых сборщиков — молодых парней, показавших себя как опытные подмастерья. Антон и Иван взялись их обучать.

Я наблюдал за процессом обучения. Антон был терпеливым учителем — показывал медленно, объяснял понятно, не ругался за ошибки. Иван, наоборот, был строгим — требовал точности, не прощал небрежности. Вместе они составляли отличную пару. Прям как плохой и добрый полицейский.

Через неделю новички уже могли собирать простые детали — крепить ложе к казеннику, ставить мушку, крепить приклад. Более сложные операции — установка замка, проверка искры — пока оставались за опытными мастерами.

К концу следующей недели мы действительно вышли на восемьдесят штук. Завод гудел теперь почти круглосуточно — с шести утра до полуночи. Только ночью, с полуночи до шести, наступала тишина, когда рабочие спали, а станки остывали.

Я часто приходил на завод поздно вечером, когда работала третья смена. Под светом ярких пневматических ламп мастера собирали ружья, проверяли замки, полировали стволы. Атмосфера была спокойной, сосредоточенной. Никакой суеты, только размеренная работа.

Как-то вечером я зашел в сборочный цех около десяти. Антон руководил третьей сменой.

— Егор Андреевич, — поздоровался он. — Не спится?

— Хотел посмотреть, как идут дела, — ответил я. — Как смена?

— Хорошо, — кивнул Антон. — Сегодня уже двенадцать штук собрали. До полуночи еще пять соберем. Итого семнадцать за смену. Это наш рекорд.

Я обошёл цех, наблюдая за мастерами. Все работали как единый организм. Один ставил ложе, другой крепил замок, третий полировал ствол. Разделение труда. Почти как на заводах будущего, только в начале девятнадцатого века.

Прошло три недели. Производство шло как часы. Мы уже собрали четыреста штуцеров из первых пятисот. Осталось всего сто. До конца срока — еще неделя. Мы успевали с запасом.

В один из дней на заводе появилась военная делегация. Генералы в золотых эполетах, полковники, офицеры. Впереди шёл Иван Дмитриевич.

— Егор Андреевич, — представил он. — Это генерал-майор Кутайсов, командующий гвардейской артиллерией. Он хочет лично посмотреть на новые ружья.

Генерал был достаточно молодым — лет сорока, с пронзительным взглядом и военной выправкой. Он протянул мне руку:

— Воронцов? Слышал о вас. Говорят, вы создали оружие, которое стреляет в любую погоду.

— Не совсем так, — уточнил я, пожимая руку. — Любое оружие стреляет. Но наше стреляет надёжнее. Пьезоэлектрический замок даёт искру даже во влажную погоду, когда обычный кремень не справляется.

— Хочу увидеть, — сказал генерал. — Покажете?

На следующий день полигон за городом превратился в демонстрационную площадку.

Прибыла делегация. Генералы в золотых эполетах, с брюзгливыми лицами, привыкшие к линейной тактике и штыковым атакам. Полковники, смотрящие с интересом. И солдаты — егерская рота, отобранная для испытаний.

Погода, как назло (или на счастье), испортилась. Небо затянуло свинцом, моросил мелкий, противный дождь, превращая землю в жижу.

— Отвратительно, — скривился один из генералов, тучный старик с бакенбардами. — В такую погоду порох на полке мокнет за минуту. Стрельбы придётся отменить.

— Никак нет, ваше превосходительство, — громко сказал генерал Кутайсов, выходя вперёд. — Как раз такая погода нам и нужна.

Он кивнул мне.

Я подозвал сержанта егерей. Парни смотрели на новые штуцеры с опаской. Оружие непривычное, без курка с кремнем, без полки для затравки.

— Слушай мою команду! — гаркнул сержант. — Заряжай!

Солдаты зарядили штуцеры.

— Цельсь!

Мишени стояли на дистанции триста шагов. Для гладкоствольного мушкета это запредельная дальность — попасть можно разве что в строй, но не в отдельную фигуру.

Дождь усилился. Вода текла по стволам, капала с треуголок.

Генерал с бакенбардами усмехнулся:

— Ну-ну. Сейчас будет «пшик».

— Пли! — скомандовал сержант.

Залп не был «рокочущим». Он был хлёстким, сухим и одновременным.

БАХ!

Десяток стволов плюнули огнём. Ни одной осечки. Ни

Мы пошли к мишеням. Сапоги чавкали в грязи.

Когда подошли, генерал с бакенбардами перестал усмехаться. Он достал лорнет.

Мишени — ростовые фигуры, грубо намалёванные на досках — были изрешечены.

— Восемь попаданий из десяти, — сухо констатировал Кутайсов. — На триста шагов. В дождь.

— Это… невозможно, — пробормотал старый генерал. — Случайность.

— Перезаряжай! — донеслось от строя. — Дистанция четыреста!

Второй залп. Третий.

Солдаты вошли во вкус. Я видел их лица — сначала напряжённые, теперь они светились азартом. Они поняли. Им дали в руки не палку, которая стреляет «в ту сторону», а инструмент хирурга.

— Ваше превосходительство, — обратился я к генералу, когда мы вернулись под навес. — Герметичный замок. Вода не попадает внутрь. Искра электрическая, ей сырость не страшна, если камера закрыта.

Генерал с бакенбардами посмотрел на меня, потом на штуцер, который держал в руках солдат. Взял оружие. Тяжёлое, мокрое. Попробовал спуск.

— Без кремня… — проворчал он. — А если кристалл сломается? В поле?

— У каждого солдата в ранце будет запасной пьезо-модуль, — ответил я. — Меняется за минуту, без инструментов. Проще, чем кремень тесать.

Генерал помолчал, потом вернул ружьё солдату.

— Это меняет тактику, — сказал он, и в его голосе уже не было насмешки, только задумчивость. — Линейный строй бессмысленен. Рассыпной строй… стрелки… Это меняет всё.

— Именно так, — кивнул Кутайсов. — Нам нужно менять уставы.

— Уставы… — старик вздохнул. — Уставы кровью пишутся. Но с этим… может, нашей крови будет меньше.

Прошла еще неделя. Мы закончили первую партию — ровно пятьсот штуцеров. Все прошли проверку качества, все были упакованы в ящики.

Генерал Кутайсов приехал с комиссией. Они проверили ружья — по одному из каждого ящика. Стреляли, осматривали, взвешивали. Всё было в порядке.

— Приемка завершена, — объявил генерал. — Ружья соответствуют требованиям.

Он подписал акт приёмки, передал копию Давыдову.

— Воронцов, — сказал он торжественно. — От имени Российской Императорской армии благодарю вас. Эти ружья спасут жизни наших солдат.

Я кивнул, не зная, что ответить.

Вечером того же дня началась погрузка.

Заводской двор был забит телегами, груженными длинными ящиками — тяжёлыми, пахнущими свежим деревом и оружейным маслом. На каждом выжжено клеймо: двуглавый орёл, а под ним — «Тула. 1808».

Я стоял у ворот, наблюдая, как грузчики под присмотром Григория и Захара укладывают ящики. Рядом стоял Иван Дмитриевич.

— Куда они пойдут? — спросил я.

— На западную границу. В Брест-Литовск. Там формируется экспериментальный егерский полк. Будут учиться воевать по-новому.

Я смотрел на ящики. В каждом — десять жизней. Или десять смертей.

Последняя телега была загружена. Григорий махнул рукой:

— Готово, Егор Андреевич!

Я подошёл к головной повозке. Там сидел возница — молодой парень, тот самый Фёдор, что гонял за аппаратом Киппа. Теперь ему доверили груз посерьёзнее.

— С Богом, — сказал я.

Ворота со скрипом распахнулись. Обоз тронулся. Колёса зашуршали по гравию. Охрана — два десятка казаков — окружила колонну.

Я смотрел им вслед, пока последняя телега не скрылась за поворотом.

Дождь кончился. Вечернее небо на западе окрасилось в закатные тона. Красиво и жутко.

— Пойдёмте, Егор Андреевич, — Иван Дмитриевич тронул меня за плечо. — Это только начало. Нам нужно ещё пять сотен. И ещё. И ещё…

Я повернулся к заводу. Он гудел. Пневматические лампы горели в окнах, освещая работу ночной смены.

— Будет пять сотен, — сказал я.

Я зашагал обратно в контору. Времени на рефлексию не было. Была работа. И была война, которая уже дышала нам в затылок, даже если пушки ещё молчали.

Глава 23

Фома ввалился в мой кабинет, как обычно — с шумом, запахом дороги и широченной улыбкой, которая, казалось, могла осветить комнату не хуже моих механических ламп. Он смахнул с плеча дорожную пыль и бухнул на стол увесистый мешочек. Звякнуло приятно, весомо.

— Ну, Егор Андреевич, принимай отчет! — гаркнул он, утирая лоб рукавом. — Уваровка не просто живет, она, почитай, цветет и пахнет!

Я отложил чертежи нового цеха и с удовольствием пожал его мозолистую руку.

— Рассказывай, Фома. Как там наши подвесные телеги? Не развалились на колдобинах?

— Развалились⁈ — Фома аж поперхнулся от возмущения. — Да ты что, барин! Это ж не телеги, это перина на колесах! Мы ж стекло везли, керамику Митяя — тонкую, звонкую. Раньше как было? На каждой кочке сердце в пятки: дзынь — и нет горшка. А теперь? Ни черепка! Ни единого!

Он развязал мешок и высыпал на стол горсть серебра.

— Вот! Купцы дрались за товар. Говорят: «Откуда у вас стекло такое чистое, да посуда без трещин?» А я им: «Секрет фирмы Воронцова!» В общем, бой товара снизился почитай до нуля. Прибыль — чистая, как слеза младенца.

Я кивнул, радуясь этому. Логистика. Вроде скучное слово, а сколько в нем силы.

— А что народ? — спросил я. — Не ропщут?

— Ропщут? — хмыкнул Фома, усаживаясь на стул и вытягивая ноги. — Молятся на тебя. Когда в середине мая редиску кушали из теплиц, все никак в это поверить не могли. Мужики все при деле. Степан мельницу расширяет, хочет второй жернов ставить. Илюха печь новую сложил. Семён говорит, фарфор скоро такой выдаст — китайцы от зависти пожелтеют еще больше.

Мы проговорили больше часа. Фома сыпал новостями, цифрами, именами. С весны, как только дорога появилась после распутицы, оборот торговли вырос втрое. Семён не успевал делать бутылки, Митяй посуду лил день и ночь — уже двух помощников взял, обучает их стекло дуть. Петька взял в кузницу трое парней-подмастерьев, и теперь его изделия расходятся не только по Туле, но и по соседним уездам.

— А знаешь, Егор Андреевич, — сказал Фома, когда разговор подходил к концу, — мужики уже мечтают о том, чтобы ты приехал. Хотят показать, как деревня преобразилась. Новые дома, баня, мастерские…

— Обязательно приеду, — пообещал я. — Как только дела здесь устаканятся.

Фома кивнул, потом достал из кармана небольшой свёрток:

— Это тебе от матери твоей жены. Она просила передать.

Я развернул свёрток. Внутри была вышитая рубашка — тонкая работа, каждый стежок идеален.

— Она сама вышивала, — пояснил Фома. — Говорит, чтобы ты носил и помнил о доме.

— Фома, ты следующий раз бери её с собой, а то внука же еще даже ни разу не видела.

Я провёл пальцами по вышивке. Традиционный узор — птицы, цветы, солнце. Работа кропотливая, любовная.

— Спасибо, — тихо сказал я. — Передай ей… передай, что я очень ценю.

Когда Фома спустился вниз увидеть Машку, да Сашку на руках подержать, я потянулся, хрустнув суставами. Уваровка, моя маленькая вотчина, превращалась в некую промышленную зону. Это было приятно. Это давало тыл. День только начинался, а настроение было — горы свернуть.

Потом прибежал Ричард. Он ворвался в дом, когда я ещё завтракал.

— Егор Андреевич! — он был взволнован, глаза горели. — У меня идея!

— Доброе утро, Ричард, — я отхлебнул чаю. — Какая идея?

Он сел напротив, развернул на столе карту России.

— Смотрите. Мы обучили уже двадцать врачей. Они разъедутся по городам — Москва, Петербург… Будут оперировать, учить других. Это хорошо. Но этого мало.

Он ткнул пальцем в западную границу:

— Война придёт сюда. И здесь будут раненые. Тысячи раненых. Им нужна помощь немедленно, на месте. Если тащить их в тыл — большинство умрёт по дороге.

— Полевые госпитали, — кивнул я. — Да, это необходимо.

— Не просто госпитали! — Ричард встал, начав ходить по столовой. — Передвижные хирургические отделения! С эфирным наркозом, с инструментами, с обученными врачами! Мы можем оперировать прямо на поле боя, спасать тех, кто раньше был обречён!

Идея была здравой. В моей истории полевая хирургия появилась позже, но почему бы не ускорить процесс?

— Что тебе нужно? — спросил я.

— Время, — ответил Ричард. — И деньги. Нужно создать стандартный набор инструментов для полевого хирурга. Скальпели, щипцы, иглы, шовный материал. Нужны переносные столы для операций. Нужны запасы эфира, спирта, марганцовки. И главное — нужны обученные люди.

— Сколько времени?

— Три месяца на подготовку первого отряда, — прикинул Ричард. — Потом можно тиражировать.

— Хорошо, — кивнул я. — Я поговорю с Иваном Дмитриевичем. Он организует финансирование. Ты занимайся подготовкой.

Ричард просиял:

— Спасибо, Егор Андреевич! Вы спасёте тысячи жизней!

— Мы, — поправил я. — Мы спасём.

Днём меня пригласил к себе градоначальник Дубинин. Я приехал в его особняк, гадая, что случилось.

Глеб Иванович встретил меня в приподнятом настроении. Он выглядел моложе, чем обычно, глаза блестели.

— Егор Андреевич! — он пожал мне руку. — Проходите, проходите! У меня для вас новость!

Мы прошли в кабинет. На столе стоял графин с вином и два бокала.

— Что случилось? — спросил я, садясь.

Дубинин налил вина, протянул мне бокал:

— Центральная улица! Она полностью освещена! Все двадцать фонарей работают исправно! Вчера вечером я прошёлся по ней — Егор Андреевич, это сказка! Светло как днём! Люди гуляют, дети бегают, торговцы лавки до позднего вечера держат открытыми!

Он сделал глоток вина:

— А знаете, что самое важное? Преступность упала! Раньше по вечерам на этой улице грабили, резали. Темнота — лучший друг разбойника. А теперь? Светло! Городовому видно всё! За неделю не было ни одного случая!

— Это отличная новость, — улыбнулся я.

— И это ещё не всё! — Дубинин достал бумагу. — Помните, мы вводили систему контроля качества для детских колясок? Клеймо, проверка?

— Помню.

— Работает! — он хлопнул по столу. — Работает отлично! Мы прикрыли трёх кустарей, которые делали опасные подделки. Конфисковали товар, наложили штрафы. А честные мастера теперь гордятся клеймом! Говорят, что «тульское клеймо» — знак качества!

Дубинин поднял бокал:

— За вас, Егор Андреевич! За человека, который меняет Тулу к лучшему!

Мы чокнулись. Вино было хорошим, но я пил мало — голова должна была оставаться ясной.

— Глеб Иванович, — сказал я. — Это же только начало. Можно сделать больше.

— Что вы имеете в виду?

— Расширить освещение. Не только центральную улицу, но и другие. Особенно те, где торговля идёт. Это увеличит безопасность и оборот торговли.

Дубинин задумался:

— Это дорого…

— Но окупится, — возразил я. — Больше торговли — больше налогов. Меньше преступлений — меньше расходов на полицию и суды.

— А вы знаете, Егор Андреевич, вы правы, — кивнул он. — Я подам прошение губернатору. Попрошу выделить средства.

На следующий день на завод прибыл барон Строганов. Лично. С небольшой свитой, но без лишней помпы.

Я встретил его у ворот.

— Егор Андреевич! — он протянул руку. — Наконец-то встретились.

Мы пожали руки. Хватка у него была крепкая.

— Барон, — кивнул я. — Рад видеть вас в Туле.

— Я тоже рад, — улыбнулся он. — Очень рад. Знаете, после того, как мы по вашей рекомендации улучшили процент и качество выплавки, я подумал о том, что пора заимствовать те новшества, которые вы сделали тут, на оружейном заводе.

Мы прошлись по заводу. Я показал ему токарные станки с пневмоприводом, сверлильные станки для глубокого сверления, сборочные линии для ружей. Строганов смотрел внимательно, задавал вопросы, делал пометки в блокноте.

— Это революция, — сказал он, когда мы закончили осмотр. — Настоящая промышленная революция. Воронцов, вы понимаете, что делаете?

— Понимаю, — кивнул я. — Меняю производство.

— Не только производство, — покачал головой барон. — Вы меняете саму суть работы. Раньше всё зависело от мастера — от его силы, умения, опыта. А теперь? Машина работает за него. Мастер только направляет, контролирует.

Он посмотрел на меня:

— Я хочу предложить вам сделку. Большую сделку.

— Слушаю.

— Мои заводы на Урале. Железо, сталь, медь. Они работают по старинке. Молоты ручные, плавильни с вашей помощью улучшили. Теперь я хочу модернизировать само производство и

— Чем конкретно?

Строганов достал из кармана список:

— Во-первых, пневматические молоты. Вместо ручных. Во-вторых, улучшенные плавильни с лучшим нагревом. В-третьих, освещение — ваши лампы. В-четвёртых — обучение мастеров. Я готов отправить к вам сотню человек, чтобы они учились.

Я задумался. Это масштабное предложение. Но и очень выгодное.

— Что вы предлагаете взамен?

— Металл, — просто ответил барон. — Сколько вам нужно. По себестоимости. Железо, сталь, медь, чугун. Всё, что производим. Плюс — доля в разнице прибыли от модернизированных заводов. Скажем, процент.

Это было щедрое предложение. Доступ к качественному металлу по низкой цене решал множество проблем.

— Мне нужно подумать, — сказал я. — Обсудить с партнёрами.

— Конечно, — кивнул Строганов. — Но не тяните. Время дорого. Война на носу, металл будет нужен в огромных количествах.

Когда он уехал, я позвал Григория.

— Что скажешь? — спросил я.

— Выгодно, — коротко ответил Григорий. — Очень выгодно. Металл по себестоимости — это экономия огромная. А процент от прибыли уральских заводов — это могут быть тысячи рублей в год.

— Но это дополнительная нагрузка, — заметил я. — Нам придётся отвлекать мастеров, чтобы обучать уральцев. Разрабатывать новые проекты для их заводов.

— Справимся, — уверенно сказал Григорий. — Тем более, Николай Федоров уже наладил систему обучения. Он сможет организовать курсы для уральских мастеров.

Я кивнул:

— Хорошо. Согласимся. Но с условием — они присылают мастеров партиями, по двадцать человек. Чтобы не перегружать нашу систему.

— Разумно, — согласился Григорий.

Вечером того же дня я встретился с Николаем Федоровым. Молодой учитель сидел в учебном классе, что-то записывая в своей тетради.

— Николай, — начал я. — У меня к тебе предложение.

Он поднял голову:

— Слушаю, Егор Андреевич.

— Ты отлично справляешься с обучением мастеров. Результаты впечатляющие. Уральцы, московские мастера, даже наши тульские — все довольны. Я хочу расширить это дело.

— В каком смысле?

— Превратить заводскую школу в полноценную Тульскую техническую академию. Место, где будут учить не только ремеслу, но и науке. Физике, химии, математике, инженерному делу.

Глаза Николая загорелись:

— Академия… Это амбициозно.

— Но возможно, — кивнул я. — Нужно разработать программу. Чему учить, в каком порядке, сколько времени на каждый предмет. Нужно найти преподавателей — физиков, математиков, химиков. Нужно оборудовать классы, лаборатории.

Николай встал, начал ходить по комнате, размахивая руками:

— Это… это грандиозно! Представляете, Егор Андреевич? Академия в Туле! Она станет кузницей кадров для всей России! И все они будут выходить отсюда!

— Именно, — улыбнулся я. — Поэтому я поручаю тебе разработать программу. Детальную. С расчётом времени, ресурсов, преподавателей.

— Когда нужно?

— Через месяц. Чтобы к осени мы могли начать набор первого курса.

Николай кивнул, глаза горели азартом:

— Сделаю! Обязательно сделаю!

Прошла неделя. Барон Строганов вернулся, я дал согласие на сотрудничество. Мы подписали договор, скреплённый печатями.

Ричард начал подготовку первого полевого хирургического отряда. Он отобрал пять лучших врачей из тех, кого обучил, и начал тренировать их на скорость и точность.

Николай погрузился в разработку программы академии. Он приходил ко мне каждый день с новыми идеями, предложениями, набросками.

Завод гудел. Производство ружей шло по плану — уже четыреста штук из второй партии были готовы.

Всё шло хорошо. Слишком хорошо.

Вечером, когда стемнело, я решил прогуляться. Один. Без охраны. Захар был против, но я настоял — мне нужно было проветрить голову, подумать в тишине.

— Егор Андреевич, — Захар стоял у дверей особняка, скрестив руки на груди. — Это неразумно.

— Захар, я просто прогуляюсь по центральным улицам, — отмахнулся я. — Там фонари горят, людей полно. Что может случиться?

Он нахмурился, но спорить не стал. Привык уже к моим причудам.

Я шёл по улице, погружённый в мысли. Академия, полевые госпитали, партнёрство со Строгановым, новые заказы на ружья… Столько дел, столько планов. Голова гудела от цифр, схем, расчётов.

Центральная улица была прекрасна. Мои фонари заливали брусчатку ровным белым светом. Пары прогуливались под ручку, торговцы зазывали последних покупателей, где-то смеялись дети. Я шел, чувствуя себя демиургом, который немного подправил этот мир. Тени отступали.

Свернул в переулок, чтобы срезать путь к дому. Здесь фонарей еще не было — периферия, бюджет градоначальника не резиновый. Темнота навалилась плотная, вязкая. Только слабый свет луны пробивался сквозь облака.

Шаги за спиной я услышал слишком поздно.

Инстинкты, отточенные в прошлой жизни на тренировках и в этой — на занятиях с Захаром, сработали. Я начал разворачиваться, вскидывая руку для блока.

Но они были профессионалами.

Удар прилетел не сзади, а сбоку. Тяжелый, тупой удар чем-то вроде мешка с песком — в висок. Мир вспыхнул сверхновой и тут же погас. Ноги стали ватными, земля ушла из-под ног. Я даже не успел почувствовать боли, только оглушительный звон в ушах.

Второй удар — уже по затылку — отправил меня в глубокую черную яму.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Воронцов. Перезагрузка. Книга 9