Во дни Турбиныхъ

Предувѣдомленіе

Данный текстъ, названный авторомъ рукописи романомъ былъ обнаруженъ при реконструкціи стараго московскаго дома въ тридцатыхъ годахъ двадцатаго вѣка. Тетрадь была извлечена изъ тайника въ пространной щели кирпичной кладки, открывшейся после того какъ было снято несколько слоёвъ обоевъ. На обложкѣ можно прочитать надпись: Москва, 1922 - 1923 годъ, причёмъ первая дата кажется зачёркнутой. Кроме того и названіе можетъ читаться двояко: "Въ дни Турбиныхъ" или "Во дни Турбиныхъ".

Къ несчатью въ текстѣ есть серьёзныя лакуны, которыя невозможно возстановить изъ-за потѣри листовъ. Почему они были удалены изъ тетради также не представляется возможнымъ установить.

Авторъ ни въ текстѣ, ни на обложкахъ не указанъ. Кроме того похоже, что текстъ былъ кѣмъ-то переписанъ съ оригинала, во всякомъ случае графологическая экспертиза установила это съ большой вѣроятностью, одновременно не указавъ даже предположительно, кто можетъ быть тѣмъ переписчикомъ по причинѣ отстутствія образцовъ аналогичнаго почерка. Изслѣдованіе рукописи происходитъ до сихъ поръ.

Мы представляемъ читателю текстъ въ томъ видѣ, въ какомъ онъ существуетъ въ настоящее время. Мы будемъ благодарны за всякую информацію о нёмъ, въ особенности, если кто-то имѣетъ листы, отсутствующіе въ нашемъ распоряженіи.

Издатели.

Часть І

И увидел я новое небо и новую землю

Апокалипсис

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918

М. Булгаков, Белая гвардия

Отдохнем от жизни. Помечтаем. Хотите?

Садитесь, пожалуйста, в это мягкое кожаное кресло, в котором тонешь чуть не с головой. Я подброшу в камин угля, а вы закурите эту сигару. Недурной “Боливар”, не правда ли? Я люблю, когда в полумраке кабинета, как тигровый глаз, светится огонек сигары.

Ну, наполним еще раз наши рюмки темно-золотистым хересом — на бутылочке-то пыли сколько наросло — вековая пыль, благородная, — а теперь слушайте...

А. Аверченко, Фокус великого кино

Глава 1. Отъезд

– Не пущу, - в третий раз сказала Елена, но уже как-то совсем неуверенно. По всему выходило, что ничуть не лучше. Алексей вернулся, дома Тальберг, Анюта. И Николка едет не один, а с Мышлаевским и Карасём. Да и не на долго, даст Бог.

- Лена, я всё равно поеду. Не тебе решать.

- Ну как знаешь, - сдалась она, отвернувшись, чтобы спрятать глаза, угрожающе сказала в стену - с тебя, Витя, спрошу.

- Не сомневайся, Елена Прекрасная, мы скоро и воротимся, - голос Мышлаевского выражал абсолютную уверенность, - Чего ему высиживать здесь? Да и нам всем.

- Вижу у вас дело решённое, - вздохнула она.

- Леночка, пусть едут, - мама встала - вся в белом, отчего не было видно, какая она бледная.

- Дети, - сказала она, - для меня вы все дети. И как не больно было мне отпускать Алёшу, но это было нужно. Мужчины иногда должны уходить. Чтобы выполнить долг и вернуться. И сейчас, дети мои, вам надо решить самим, потому что вы уже взрослые, хотя мне и невозможно в это поверить. И ты, Леночка, ты же видишь, что здесь тоже не безопасно.

Елена видела. Она понимала, что сказать ей нечего и не хотелось совсем говорить, хотелось, чтобы все остались здесь, в этом доме, в этих стенах, за которыми свет, тепло, уют, где всё по-прежнему даже сейчас, когда всё летит в тартары в этом Городе, в этой стране. Но в доме как будто и не изменилось ничего и мама по-прежнему царствует и кажется, никакой враг не войдёт в эту крепость за эти тройные двери.

Снаружи уже несколько раз поменялась в Городе власть и ещё дальше идёт Большая Война, и где-то там на фронте Алексей. Что с ним? Когда он вернётся? Вестей так ужасно мало. Мысли летели во все стороны как стая встревоженных птиц. И Государь заперт где-то в Тобольске, томится вместе с семьёй под арестом. Что же будет?

И Николка так влип, так досадно и смешно влип, ах, если бы можно было только рассмеяться, но конечно, ему лучше просто уехать. Куда? Где сейчас спокойнее в этой раздираемой изнутри и снаружи стране, вчерашней самой безопасной в мире Империи?

- Пусть едут, - повторила мать, - если они так решили, если мужчинам нельзя сидеть по домам в такие времена.

- Варвара Михайловна, дорогая, - Мышлаевский склонился к её руке, - честное благородное слово Вам даю, верну его Вам в целости и сохранности, перед Богом за него отвечаю.

- Вы говорите обо мне как о ребёнке, - обиженно воскликнул Николка, - а я уже унтер-офицер!

В этот момент Елена даже не дрогнула плечами, так и стояла повернувшись к печке, продолжая машинально сквозь внезапно брызнувшие слёзы читать знакомые надписи на голландских изразцах.

……

Полковник Малышев непривычно для самого себя и для собеседника ходил туда-сюда, меряя шагами кабинет.

- Ничто не держит меня здесь. И невмоготу уже это вынужденное бессмысленное безделие. Простите, оставляю всё на Вас.

- И это только из-за сна?

- Помилуйте, Вы же сами видите, что делается. Сон это так, последняя, так сказать, капля. Изволите ли видеть, ну, что я здесь? Я боевой офицер, я авиатор. Я тут как кавалерист без лошади. Мне это стало так ясно сегодня, когда как бы сквозь сон услышал голос, сказавший будто над ухом: кругом измена, трусость и обман. Открыв глаза, никого не увидел, но этот голос… было так явственно слышно и от него всё вдруг приобрело ясные черты. Не сочтите за сентиментальность да и видения - это мне не свойственно вовсе. Но я взглянул на себя и задал вопрос: зачем я здесь? И нечего было ответить. Сомневаюсь, что кто-нибудь во всей России ответить, включая и тех, кто сейчас на фронте, но там по крайней мере очевиден враг. Однако, меня ничто не держит, а у Вас семья.

- Куда же Вы отпгавитесь? -

- Не знаю, пожалуй на север, если повезёт, доберусь до Петрограда ко времени наступления…

- Вы точно знаете вгемя наступления на Петгоггад?

- Ну будет же оно когда-нибудь! Ходят слухи самые разные, есть только одна возможность проверить.

- Тогда пгощайте, господин… Алексей Фёдорович! Храни Вас Господь.

- И Вы не поминайте лихом, Феликс Артурович, - они обнялись, - должен Вам сказать, что видел и Вас в том самом сне. Вы были в какой-то странной форме. И почему-то с мечом в руках. Что-то говорили Вы мне, но я запамятовал, что именно. Потому что услышал про измену и обман и не могу думать о другом. Сейчас же прощайте. Даст Бог свидимся.

Он резко отстранился и решительно зашагал к двери. Най Турс неожиданно для себя поднял руку и по-православному перекрестил его удаляющуюся спину.

……

Долгие проводы - лишние слёзы. Состав тронулся едва троица пробралась в середину вагона и нашла места, куда удалось втиснуться, преодолевая баррикады тюков, мешков, баулов, чемоданов и иной самой разнообразной ручной клади всякой формы и размера. С трудом уместившись на лавке, они одновременно увидели перед собой аккуратно выбритое лицо и американские усы полковника Малышева.

- Куда направляетесь, господа офицеры? Если это, разумеется, не военная тайна.

Глава 2.

В Гатчину? Почему в Гатчину?

- Знакомец у меня там живёт, писатель извѣстный. Да там и училище моё, должны остаться однокашники.

[текстъ здѣсь обрывается, несколько страницъ отсутствуютъ]

Глава 3.

Зелёный домъ и его хозяин приняли путников добросердечно по русской традиции хлѣбосольно съ поправкой на военный коммунизмъ. Впервые за долгие дни наши герои почувствовали себя как дома, не беглецами на своей собственной земле. Они вкушали поданные къ столу скромные нектар и амброзию, делясь и принесёнными ими дарами.

Вот, пожалуй, всё, что можно мне сказать о той встрече.

О чём говорили с великим русским писателем передавать своими словами нельзя. Да он и его гости по большей части молчали.

Нам оставлены записи самого Писателя в виде дневников, которые уже напечатаны и их можно прочесть в подлиннике, буквально из первых рук. И дневник, и вся обстановка сохраняются в неприкосновенности в том же Зелёном доме, который может посетить каждый желающий.

[текстъ значительно повреждёнъ и большая часть его не сохранилась.

В те годы в Гатчине проживал извѣстный писатель Куприн, какъ разъ въ домѣ зелёнаго цвѣта.

Купринъ могъ быть знакомъ съ прототипомъ Малышева по ихъ кіевской жизни]

Глава 4. Кузьмич

...

— Кузьмич-кузьмич, а что Кузьмич? Моё дело техническое. Когда наступал Краснов, эти разагитированные малолетки здесь всё вывели из строя, все аэропланы.

— И что?

— А что? Они сломали. Я починил. Не все, конечно. Только его.

Они вошли в ангар и застыли, увидев настоящее произведение технического искусства и подлинно русского гения — “Муромца”.

— Последняя модель. Е. Прислали для испытания. Испытать успели, но в бою не был. И мню я, что не порядок это.

— Красавец, - восхитился Малышев, откинувшись назад, упирая руки в бока, — Это ж надо какой красавец! Заведёмъ?

— Отчего же не завести, — ответил Кузьмич, — Обязательно заведём. Вы когда летите?

…

В это время Мышлаевский обходил воздушный корабль и попытался было залезть внутрь через боковую дверь, но путь ему неожиданно и решительно преградили.

— Какой, однако… бегемот! — с восхищением произнёс Мышлаевский.

Огромный, белый как слоновая кость и пушистый во все стороны кот, нет — Котъ — стоял, занимая почти целиком дверной проём — не обойти. С превеликим достоинством он окинул равнодушным взглядом зелёных глаз незванного гостя, подумал чуток и слегка отступил в сторону, как бы пропуская Мышлаевского, но сам не уходил.

…

— У нас кажется пополнение. Кот белый, дореволюционной пушистости.

— И как звать?

— За свою огромность и …… был назван Бегемотом.

— Бегемот? Ну пусть будет Бегемот.

— Бегемот чёрный, — вставил Карась, — я в зоосаде видал.

— Тот из Африки. А этот наш. Русский. Снежный.

— На аэропланах мыши бывают?

— Иногда попадаются крысы. Ну что ж, господа, заливаем полные баки, сколько поместится берём в дополнительных ёмкостях. Всё лишнее за борт, всё необходимое — на борт. Кота считать кадетом, если останется.

…

- А глядите, что я нашёл, — Мышлаевский сияющий и гордый распахнул дверцу — и все увидели ЕЁ.

Она стояла гордо, занимая всё пространство внутри корпуса, лоснясь и поблескивая округлыми боками как какая-нибудь Милосская Венера. И точно было в ней что-то неуловимо женское.

Бомба.

— Где ж Вы её откопали? — преудивился Кузьмичъ, — Я-то думал, что всё знаю у себя в расположении.

— Так в ангаре была одном, ветошью прикинута. Я посмотрел. Настоящая, не макет. Взрыватель вот, — онъ подбросилъ въ ладони блестящій цилиндр.

— Как Вы её принесли и внутрь поставили, - изумился Малышев, — она даже и не двадцатипятипудовая будет…

— Тридцать пять пудов, как маркировано. И, похоже, термит. А как нашёл, так и донесли её сюда с Карасём. Не пропадать же ей здесь.

— И то. Кузьмич, разрешаешь?

— Ещё бы, что ей здесь прохлаждаться, а в пути всяко пригодиться может.

— Царь-Бомба!

…

— А Вы-то, Кузьмич, теперь что же?

— Я — домой. Здесь больше охранять нечего. Аппарат передал кому надо. Летите с Богом!

— Спасибо, Павел Кузьмич, сердечно…

Все обнялись. На сердцах было почему-то радостно, как будто летели они не в неведомо куда, а навстречу чему-то светлому, доброму, внушающему надежду.

Кузьмич смахнул слезу и протянул руку Малышеву:

— Я же Вас помню, Алексей Фёдорович. И в газетах как писали про Вас читал, карточка там была. Рад безумно, что Вам машина досталась.

— Ну, не поминайте лихом!

— Поминайте добром, в молитвах. Даст Бог свидимся.

[текстъ существуетъ въ видѣ обрывковъ, послѣдовательность которыхъ установлена нами по содержанію]

Глава 5. Полночный крест

Вспыхнул прожектор, дрожащий луч заметался по небесам.

Впился, поймав цель.

На чёрном безлунном небе на фоне редких северных звёзд ярко вспыхнул белым крестом “Илья Муромец”, осветил пространство под собой. В тех местах, где на Распятиях положено быть гвоздям, чётко проступили круги-триколоры, грозно сверкнул с кабины золотой двуглавый орёл.

В поезде обмерло. Но скоро началась суета и по всей длине состава засверкали-защёлкали одиночные выстрелы винтовок охраны.

— Должно быть мы не ошиблись, господа, — Малышев стал похож на беркута, наконец увидевшего убегающую лису, — не простой поезд, не простой. Увидели наши опознавательные знаки, канальи, оттого и пальба. Нет, не простой поезд, важный.

— Должно и груз мы взяли правильный, — торжествующе воскликнул Мышлаевский.

— Безо всяких сомнений, Виктор Викторович! Эх, не было времени вас обучить основам прицеливания при бомбометании. А сейчас вовсе несподручно. Однако, попрошу вас, господа, сколь возможно быстро погасить эту ламочку, чтобы не слепила.

— Конечно, — разом ответили Мышлаевский и Карась.

Через минуту-полторы вниз полетели пули, очереди скрещивались и расходились, поливая слегка извивающуюся змею свинцовым дождём, от которого погасли выстрелы, спрятавшейся красной охраны.

— Держи! … Получай!.. твою в душу мать!

Это перекрывая рёв моторов и свист ветра раздавались проклятия, которыми Мышлаевский сопровождал казалось каждую выпущенную “Максимом” пулю.

Наконец лопнул, разорвавшись в стороны прожектор, багровые хлопья поскакали от него по крышам. Поезд взвыл резким гудком. Из трубы вырвалось пламя, как из пушечного жерла. Машинист прибавлял ходу, понимая, что сейчас самое малое промедление гибельно.

Бешеная смертельная гонка!

— Мост, — вскрикнул подошедший Николка, - впереди мост!

— Прекрасное у Вас зрение, Николай. Это наш лучший вариант покончить со всей этой канителью. Но мы не успеваем к мосту раньше них, в любом случае корректное прицеливание отменяется. Позовите, пожалуйста, Мышлаевского, пока он не оглох и не охрип окончательно.

— Господа офицеры, придётся рисковать. И у нас только один единственный шанс, разве остается ещё таран, но этого хотелось бы мне избежать. По моей команде производите сбрасывание бомбы. Строго по моей команде. Только непременно пристегнитесь сами. Держитесь. Эх, надеюсь, что я не разучился, к сожалению практики было немного…

Николка с Мышлаевским ринулись к рычагам и замерли. Из-под бомбы прыснул и исчез в сумерках, почуявший неладное, кот.

Малышев прикинув скорость, поморщился и направил аэроплан прямо на мост. Ему казалось, что это поезд внизу летит, а “Муромец” еле-еле тащится над ним будто в киселе. Медленно, так медленно ползём, думал он, проскочат мост и лови их дальше.

Он начертил в воображении траектории аэроплана и поезда, отметил точку, где эти сошлись мысленные стрелки, совместил незримое перекрестье с темнотой между молочно-белыми фонарями моста.

Десять, девять, начал считать про себя и крикнул, не поворачивая головы:

— Приготовьтесь, Господа!..

— Есть, господин полковник!

— Пять… четыре, — прошептал он, и снова громко:

— Три! Два! Готовся! Бросай!!

Николка услыхал только “ай”, а может и не услышал, а догадался. И сам заорал что было сил: “а-а-а!” и стал толкать круглый бок в направлении чёрного квадратного проёма. Но как во сне сколько ты не усиливаешься ничего не происходит, так и он не услышал своего голоса. Однако увидел, как Мышлаевский и Карась также беззвучно раскрыли рты, навалились на бомбу и та двинулась, качнулась и выпрыгнула наружу.

В это время аэроплан чуть дёрнулся резко вверх, что-то в корпусе затрещало, запели, зазвенели тросы, сейчас лопнут. Хлопнули крылья — и всё выровнялось. Они ещё летели.

А рядомъ съ нимъ — протяни руку и коснёшься, — огромной рыбой проплывала Царь-бомба, плавно как бы нехотя опускаясь ниже и ниже.

Оказавшись на свободе, она сперва игриво вильну хвостом и покрутила носом в морозном воздухе, вроде как принюхиваясь, но скоро вытянулась гончей , напавшей на следъ, и вдруг понеслась, заскользила точно по прочерченной для неё Малышевым линии.

Посвистывая оперением она неумолимо настигала убегающий состав, вот — она уже занырнула в клубы дыма, вот — выскочила под ними, ещё мгновение — приблизилась к квадратному затылку паровоза и тут сухо стукнула по нему гладкой костяшкой взрывателя.

Глава 6. В Петрограде-городе

В это же самое время в Петрограде в Смольном обозлённый Зиновьев пил горькую. Дыбенко с Коллонтай ушли в соседний кабинет и оттуда уже слышалось.

— Оставили меня с этими…— Зиновьев представил себе образ бородатого корявого матроса и похотливую старуху, извивающуюся в его объятиях. Его передёрнуло от отвращения до самых пяток.

— Балтийская тварь, бык морской! За одну единственную оргию с этой шиксой продаст всю Мировую Революцию. И водку почти всю с закуской сглотал, скотина такая, - Зиновьев брезгливо поднял своими интеллигентскими пальцами початую бутылку, облапанную Дыбенкой, налил себе в хрустальный бокал. Употребил, закусив севрюгой, заел солёным огурцом. Подумал. Ложечкой поддел чёрной икры, намазал на хлеб.

- Всё-таки есть плюсы, - подумал он, наслаждаясь тем, как икринки лопаются на зубах, - эх, Ильич, надо же было снова так меня подставить… оставить. Кинуть здесь практически одного, в окружении монстров. Когда немцы наступают. Когда офицерня снова собирается напасть. Когда все силы теперь будут перенесены в Москву, а я — крайний? Был я главой столичного города, а стал кем? Провинциальным начальником? Гоголевским городничим? Говорят, мол, лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме. Но таки в Москве лучше. В Москве спокойнее. А тут оставили меня как на передовой одного как голого поца…

Допил остатки водки. Ещё раз посмотрел на предписание со столбиком имён “Список лиц и отделов подлежащих эвакуации”. Стал читать вслух:

— В.И. Ленин - один, членов семьи - два, количество пудов клади - двадцать. Бонч-Бруевич, один, семья - четверо, пудов - пятьдесят. Сталин. Эта сволочь всегда один.. Секретарь Сталина, один. Троцкий, мразь, один, ага, семьи - четыре, мазлтовъ!..

И так дальше.

Гады, гады.

— Чтоб вы все там сгорели! - произнёс он вполголоса и отключился.

Часть ІІ

Часть вторая

Глава 1. Врата ада

На краткий миг по земле вспыхнула линия реки с пересекающей под прямым углом линіей рельс, а вот и в грохот взрыва докатился до Муромца, …… тряхнув ещё раз его корпус.

Если бы авиаторы не повалились с ног, повиснув на кожаных ремнях, они бы увидели ужасающую и прекрасную по своей небывалости картину.

Сначала паровоз подскочил на огненном шаре и вылетел вперёд едва не на полверсты, а за ним разбросывая как спички стальные рёбра моста разверзалась геенна огненная, всё более наливалась нездешним пламенем, всё шире раскрывалась пылающая пасть въ которую один за другим влетали вагоны и падали в бездну, разваливаясь в этомъ …… полёте как коробки с карандашами. Они вспыхивали подобно бенгальским огням, рассыпаясь на искры там горело всё: железо, дерево, стекло, … живая плоть, крича одним страшным и отчаянным нечелевеческим голосом.

Но то было внизу на грешной страдающей земле, а в небесах сразу воцарилась тишина, прерываемая лишь ритмичным гулом моторов и свистом ветра в дырах от шальных пуль.

Мышлаевский кажется потерял дар речи, впервые не находя нужных слов. Николка понемного приходил в себя к себе, чувства понемногу возвращались к нему и — он вдруг испытал резкую боль в левой ноге.

— Зацепило? — с ужасом подумал он и испуганно посмотрел вниз. На его ноге, обнявши всеми лапами сапог висел ошалелый кот с глазами как у совы. Его когти так впились в кожу голенища, что местами проткнули её, воткнувшись в николкину ногу.

— Все живы? — раздался сверху голос Малышева.

Глава 2. Явление демона

Зиновьев открыл глаза и закричал, вскочивши будто ошпаренный. Перед ним стоял Свердлов. Взъерошенный как всегда, местами будто обожжённый, в разбитом пенснэ.

— Не кричи, — как обычно по-дѣловому сказалъ онъ.

— Ты какъ здѣсь? Ты жъ уѣхалъ?

— Пришлось вернуться, — Свердловъ резко сѣлъ въ ближайшѣе къ нему кресло, — Водка есть?

— Есть… Наверное, — Зиновьевъ зашарилъ глазами по столу.

— Очки одѣнь, — съ интонаціей приказа сказалъ Свердловъ и Зиновьевъ засуетился всѣмъ тѣломъ, пошарилъ по карманамъ, нашёлъ очки, напялилъ на носъ.

Свердловъ потянулся, схватилъ почему-то дрожащей рукой стаканъ, протёръ его скатертью, вызывающе поставилъ на столъ. Зиновьевъ булькнулъ въ него водки наполовину. Свердловъ посмотрѣлъ на него какъ на врага мірового пролетаріата. Зиновьевъ исправился, долилъ до краёвъ. Свердловъ мгновенно схватилъ стаканъ своей ручонкой и опрокинулъ въ себя полностью, удивительно что не проливъ ни капли на пути до рта. Поставилъ обратно, вновь посмотрѣлъ на Зиновьева.

После третьяго стакана онъ похоже захмелѣлъ. Оторвалъ зубами половину огурца.

— Короче, всё. А — ты не въ курсѣ?

— Курсѣ чего?

— Понятно, — Свердловъ что-то сообразилъ внутри и измѣнился, сталъ дружелюбнымъ, — Да ничего въ общемъ. У тебя мандаты есть, бланки?

— Конечно, только не здѣсь, а въ моёмъ кабинетѣ.

— Овсечка, дай, пожалуйста, парочку. Надо выписать кое-кому срочно.

Зиновьевъ нехотя поднялся и зашлёпалъ косолапыми своими ногами къ двери.

— Захвати чего-нибудь выпить поинтереснѣй, — сказалъ Свердловъ ему вдогонку, — чего разскажу.

Что-то случилось — это Зиновьевъ понялъ, и серьёзное. Почему онъ здѣсь? Отсталъ отъ поѣзда? Сошёлъ самъ? Кто его разберётъ, стараго бандита. Но проситъ только мандаты, это хорошо. Мандаты надо дать. Могъ бы попросить что-то серьёзное, а мандаты…

Зиновьевъ толкнулъ дверь локтемъ, подъ которымъ была прижата бутылка коньяка, вошёлъ въ залу и обомлелъ. Свердлова въ креслѣ не было.

Не было его и въ залѣ вообще.

Гдѣ…

— А-а-а! — воскликнулъ Зиновьевъ шёпотомъ и бросился къ сейфу.

Сейфъ былъ открытъ и совершенно пустъ.

— А-а-а! — закричалъ Зиновьевъ уже во вѣсь голосъ и кричалъ безъ остановки, сколько хватило воздуху.

На его крикъ прибѣжали три латыша-красноармейца, двѣ секретарши и какой-то рабочій. Изъ-за двери показались морда Дыбенко и послышался возмущённый голосъ Коллонтай:

— Ну что тамъ снова?

Зиновьевъ шагнулъ непослушными ногами къ столу и рухнулъ на стулъ.

“Сволочь” — жалобно думалъ онъ, — “Сволочь, какъ меня развёлъ, скотина, свинья революціонная”.

“Что он спёр брильянты для диктатуры пролетариата — это понятно; про неприкосновенный запас кокаина тоже. Но как он, сволочь, вскрыл сейф?”

— Адонаи! — вдругъ завылъ раненымъ шакаломъ Зиновьевъ обхватив голову руками и сползая локтями по столу, — Ну почему ты создал всех людей из глины и только нас, большевиков, из г@вна?!

Глава 3. Новая земля

Уничтожение в новолуние с десятого на одиннацатое марта всего Совнаркома в полном составе со всей охраной на пути в Москву было принято как Божья кара, как перст Господень за бесконечные беззакония и позорное соглашение с немцами в Бресте. Усугубляли это многочисленные слухи, в частности рассказы некоего Петра Попова, железнодорожного служащего, сочувствовавшего большевикам и даже как будто члену их партии, но в ту ночь узревшего в небе знамение белого креста и молнию, поразившую поезд, перевозивший Ленина и Ко. Потрясённый увиденным путеец раскаялся, оставил дом и стал странствующим проповедником. Его рассказ подкреплялся свидетельствами многих жителей соседних сёл и деревень, божившихся, что точно видели ровно в полночь на небесах образ светлого Креста, слышали гром и гул, вой бесовский и земли великое потрясение. Кто-то даже показывал выбитые окна, которые из суеверного страха не заделывали годами. Быстро история обросла подробностями столь же многочисленными, сколь и невероятными, но важнее всего оказались подлинные большевицкие документы, архив, который везли несколькими несгораемыми шкафами в последних вагонах — единственных, что остались от состава, почти полностью распылённого вокруг гигантской воронки. Опубликованные, они оказались бомбой, не меньшей.

Свердлов, вконец озверевший вместе со своей бандой, выполняя последние распоряжения Ильича, в Тобольске он спешно расстрелял Царскую Семью, пренебрегши планом, по которому уже почти был готов и алтарь для жертвоприношений в Ипатьевском доме и всё оговоренное. Но надеясь спасти положение, он только повредил ему.

Всех … потрясли эти невместимые для ума вещи: бессудный расстрел Царской Семьи вместе с детьми, предательство ближайшего окружения и невообразимая доселе ложь о мнимом отречении, открывшаяся во всей своей омерзительной наготе.

Народ поднялся как один человек. Революционеров отлавливали повсеместно. Сопротивляющихся уничтожали как бешеных собак. Но таких было исчезающе мало, отсилы несколько десятков пытались отстреливаться, прятаться за спинами взятых заложников, но их конец не заставлял себя долго ждать. Остальные бежали, срывая красные тряпки с шапок и рукавов. Революционные банды буквально растворялись в воздухе, как будто их никогда и не было. Кое-какое сопротивление оказывали инородческие части, разные латышские и китайские стрелки, которым просто некуда было деваться в чужой стране, да разнообразная сволочь непонятного толка. Непримиримые левые и ещё какие-то эсэры, идейные погромщики-анархисты и простые мародёрские команды, как звери, раз попробовавшие человеческой крови, они уже не могли вернуться к нормальному бытию и в безумии шатались по полям и лесам, пока наконецъ не подыхали от голода или не были выловлены силами местного ополченія.

Вспомнили уже позабытую было песню про Священную Войну. Только вместо “германской” тёмной силы пели “бунташную” или “бандитскую”. Отовсюду звенело грозно, что витать над Родиной “не смеют бесы красные” и её прекрасные поля не смеет топтать зловещий враг.

Эта благородная ярость передалась армии. Хотя и с немыслимым напряжением, но удалось вернуть дисциплину и удержать фронт. Революционная агитация резко перестала быть популярной, особенно после того, как был частично реализован план наступления, названный Николаевским — по имени убиенного Государя, под чьим непосредственным руководством он был подготовлен. Хотя некоторые подразумевали под этим именем Великого Князя Николая Николаевича, считая его виновником побед, кем-то навроде нового Барклая Де Толли. Но ему пришлось довольствоваться этим скромным почитанием в узких кругах своих обожателей и в большинстве обожательниц, ибо, не смотря на смерть Государя, дух его как будто зримо витал над наступающей Русской армией, придавая её действиям какую-то новую силу и духовную мощь. Даже многие дезертиры потянулись на фронт, где из них формировали отдельные полки, не уступавшие по смелости и решительности прочим. В боевых частях появились знамёна с изображением Царя, портреты членов Семьи новомучеников лежали рядом с фотокарточками родных в карманах шинелей и гимнастёрок.

Летом Русская армия вошла в Берлин.

Как всегда до того и вовеки после никаких насилий над мирными обывателями покорённых Центральных Держав не было, вопреки истерическим заверениям антирусской пропаганды.

Война навеки приобрела именование Великой Отечественной и Царской. Великая Царская война была закончена в день её начала 1 августа 1918 года подписанием справедливого Версальского соглашения. Россия не допустила демонстративного унижения Германии и её союзников, на чём настаивали другие члены Антанты. Инициаторы мировой бойни потеряли части территорий ради установления в Европе более стабильных границ, правящие дома вынуждены были избавиться от наиболее одиозных своих членов, отстранив их от всякого влияния и отправив под домашний арест. Равновесие сил на континенте было восстановлено надолго. Но в мире всё только началось. В новом мире как карточный домик посыпалась колониальная система. Хотя Россия была не при чём, её тут же стали клеймить позором в английской печати, называя “Жандармом Евразии”, в чём не было по сути ничего обидного — разве плохо служить хранителем покоя и справедливости? Но так или иначе, участники Великой Войны вынуждены были заниматься прежде всего собственными делами в установленных Версалем зонах преимущественного влияния. Великобритания получила сразу несколько восстаний в Индии вновь загрохотало в Ирландии, взбунтовался Уэльс, так что ей стало не до Проливов. Франция зализывала раны, потеряв большинство работоспособного населения. САСШ погрузились в себя и в бесконечные разбирательства на своём полушарии, чёрное население поднимало голову. Госпожа Розенбаумъ, эмигрантка изъ Россіи, стала публиковать под псевдонимомъ А.Рэндъ романъ “Чёрный Атлас восстал” и ещё какое-то “БЛМ”.

Однако, несмотря на жёсткое требование России о преследовании так называемого Третьего Интернационала, это дѣло застопорилось будто само собою. Только на территории возрождённой Империи это террористическое движение и сама эта мнимо освободительная идеология оказались под полным и недвусмысленным запретом. Впрочем, в нём и нужды особой не было, поскольку Русский народ, довольно хлебнувший “завоеваний революции”, от кажется вполне протрезвел и получил соответствующую прививку.

Началась новая эпоха, так родился в кровавой купели ужасной Мировой войны и лихорадке двух не менее страшных революций новый, двадцатый век, благословенный для России.

Эпилог

Отчего же вы не пьете ваш херес!

Камин погас, и я не вижу в серой мгле

— почему так странно трясутся ваши плечи:

смеетесь вы или плачете?

А. Аверченко

.

.

.

.

.