Вектор силы

Пролог. Наследие ханов

Энтони Гард

Привилегия 1: Вектор силы

Ночь на исходе августа в Дубовом дышала созревающими яблоками, сырой землей и той хрупкой прохладой, что всегда приползает с полей в конце лета. Четырёхсотлетний дуб — негласный символ поместья — возвышался в темноте парка монументальной черной тенью. Великан словно замер в ожидании.

Саид двигался по зеркальному паркету, чувствуя, как ливрея липнет к мокрой от пота спине. Пальцы, сжимавшие поднос с фарфоровым чайным набором предательски дрожали, заставляя аккуратные чашечки тревожно позвякивать. Он глубоко вдохнул и попытался взять себя в руки. Старик знал: один неверный шаг, и он труп.

Роскошь Юсуповых вокруг душила: винный шелк стен, рамы дорогостоящих шедевров, хрусталь. Эти большие люди владели миллиардами. Но гибель им уготовил человек маленький.

Каждые сто метров Саид ловил на себе синие вспышки настенных датчиков. Система «Периметр» знала старого слугу наизусть — он возил коляску наследника с его пятилетнего возраста. Для искусственного интеллекта он был частью усадьбы. Мебелью. На то и был расчёт. Но пальцы на поручнях коляски уже побелели от напряжения.

Технический коридор. Серверный узел. Бронированная дверь всосала воздух и открылась от его карты. Саид сглотнул сухой ком.

Десятки датчиков, камер, тепловизоров — весь этот цифровой монстр доверял Саиду. До этого момента.

За пультом управления находился дежурный оператор — молодой парень в форме гвардии Юсуповых. При виде вошедшего гвардеец расслабленно откинулся на спинку кожаного кресла.

— А, дядь Саид, — пробормотал оператор, зевнув. — Ты чего не спишь? Третий час ночи. Княжичу не здоровится?

— Лихорадка у него, сынок, — мягко, по-отцовски тихо отозвался Саид, проходя вглубь комнаты и толкая коляску к стене. — Попросил чаю с мятой. Дай, думаю, и тебе чашечку занесу, ночь-то долгая. Погода вон портится, к осени дело.

Фарфоровое блюдце звякнуло, коснувшись пульта. Оператор улыбнулся, потянувшись к горячей дымящейся чашке:

— Спасибо. Реально засыпаю…

Договорить он не успел.

Из рукава ливреи в ладонь Саида скользнул гранёный стилет. Левая ладонь зажала гвардейцу рот, правая с хирургической точностью вогнала сталь под основание черепа.

Тело судорожно дёрнулось. В глазах застыло дикое, ошеломлённое непонимание. И тут же — стеклянная пустота. Саид беззвучно опустил обмякшего парня в кресло, зафиксировал голову. Будто тот просто уснул. На пульт упала одна густая капля крови.

Старик вытер лезвие о рукав, спрятал стилет. Из внутреннего кармана достал матово-чёрную коробочку. ЭМИ-скремблер мятежников.

— Прости меня, Господи… — выдохнул он в звенящую тишину.

Пальцы, только что совершившие убийство, задрожали. Вдох застрял комком в горле. Никакого торжества. Только липкий, удушливый ужас. Его загнали в угол. В ушах стоял вкрадчивый голос куратора на заброшенной окраине Белгорода и фотографии внучки в его руках. «Отключишь периметр — и она вернётся домой».

Время шло на секунды.

Его сердце бешено колотило в грудную клетку, угрожая разорвать старые вены. Металл прибора, зажатого в потной ладони, казался ему куском могильного льда.

Мысли путались. Он вспомнил маленького княжича Тимура — бледного, хрупкого мальчика, которого он двадцать лет назад впервые аккуратно пересаживал с постели в инвалидное кресло. Саид знал каждый его каприз, каждую вспышку родовой лихорадки, каждую горькую слезу, пролитую княжичем в подушку вдали от строгих глаз матери. Лакей искренне, по-отечески любил этого несчастного парня, запертого в собственном немощном теле. И прямо сейчас он, Саид, своими руками отдавал его на растерзание безжалостным волкам из подполья.

— Что же я творю… Господи, что я творю… — хрипло выдохнул старик, чувствуя, как по щеке ползёт горячая, позорная слеза.

Но выбора не было. Перед глазами стояло лицо его собственной внучки.

Превозмогая судорогу в пальцах, Саид с силой вогнал штекер прибора в сервисный разъём центрального коммутатора «Периметра». Щелчок. Старик зажмурился, словно надеялся, что если он не увидит момента предательства, то оно не произойдет.

Он нажал на тумблер.

В глубине стоек глухо хлопнул предохранитель. Зелёные индикаторы процессоров на секунду налились багровым светом и погасли. Тепловизоры на экранах сменились мёртвой серой рябью «белого шума». Датчики и лазеры ослепли. В небе над Дубовым три патрульных дрона потеряли связь, заглохли и беззвучно рухнули в темноту Корочанских лесов.

Цитадель осталась беззащитной перед наступающей ночью. Саид медленно открыл глаза, посмотрел на погасшие мониторы и обессиленно опустил голову. Он давился беззвучными слезами. Пути назад не было.

* * *

Ночь взорвалась без предупреждения.

Залп реактивных ракетниц в щепки разнес внешние КПП. Бетонные блоки и гвардейцев накрыло огненным смерчем. Воздушная волна долетела до главного здания — бронированные стекла бешено завибрировали.

Секунда — и Дубовое превратилось в ад.

Из темноты Корочанских лесов на идеально подстриженные газоны выдвинулись безликие штурмовые группы «Прометея».

Они выглядели не как партизаны, а как регулярный спецназ новой, жестокой эпохи. Штурмовая броня матово-чёрного цвета поглощала редкие блики пожара, делая фигуры бойцов почти невидимыми в дыму. Лица скрыты за багровыми визорами тактических шлемов. Грудь каждого стрелка закрывал тактический разгрузочный жилет с кроваво-красными стропами-фиксаторами. По центру бронепластины горела рельефная, агрессивная эмблема — выжженное пламя бунта, закованное внутрь шестерёнки. Символ человека труда, восставшего против господ.

— Тревога! Нападение! — прорезал темноту парка истошный крик, тут же срезанный пулемётным свинцом.

Мятежники из «Прометея» били на упреждение, не оставляя шансов. Из сопел ранцевых огнемётов с хищным рёвом вырвались тугие струи жидкого напалма. Огненные дуги полоснули по окнам казарм личной гвардии Юсуповых, намертво запечатывая выходы. Белоснежный мрамор фасада на глазах покрывался жирной копотью.

Штурмовики первой линии рассредоточились, упав на колено. Стрельба велась короткими сериями по три патрона. Элитную гвардию выкашивали прямо на пороге охваченных пламенем казарм. Каждого, кто успевал выскочить из огненного капкана, штурмовой огонь буквально вжимал обратно в бетон. Вольфрамовые сердечники с легкостью кололи композитные пластины гвардейских бронежилетов, превращая их в крошево. Защитники усадьбы падали, даже не успев вскинуть оружие.

Запоздало, с надрывом заревели сирены внутреннего контура безопасности, запитанные от резервных аккумуляторов. Во всём поместье зажглось тревожное багровое освещение, выхватывая из темноты гильзы, веером летящие на газон.

Мятежники ворвались внутрь, сминая выбитые двери. Оставшиеся в живых офицеры охраны Юсуповых приняли безнадёжный бой прямо в парадных залах дворца.

Воздух переродился в удушливую, горькую взвесь пороховой гари, в которой захлебывались крики и стоны. Дворец, веками копивший тишину и величие, теперь содрогался от непрекращающегося грохота. Ослепительные росчерки трассирующих снарядов с яростным треском вгрызались в безупречную белизну античного мрамора, заставляя статуи богов и

В этой безумной пляске свинца гибла история: пули вырывали куски холстов, безразлично кромсая мазки Репина и топя в огне бушующие волны Айвазовского. Сверху, сорванный с кованых цепей, обрушился хрустальный ливень. Многопудовые люстры разбивались вдребезги, и этот звон перекрывал даже пальбу. Тяжёлые, обжигающе горячие гильзы сплошным потоком хлестали по зеркальному паркету, с сухим шуршанием перемешиваясь со стеклянными слезами и первой, еще теплой гвардейской кровью. Рушилась не просто усадьба — солдаты «Прометея» остервенело уничтожали фундамент старого мира.

* * *

Тимур, задыхаясь от кашля и лихорадочного пота, беспомощно наблюдал через стекло, как на его глазах рушится вековое величие его рода. Автоматный огонь гремел уже на первом этаже, прямо под его спальней. Пол вибрировал от разрывов гранат. Цитадель Юсуповых рушилась на глазах.

В свои двадцать пять он выглядел пугающе хрупким. Годы непрерывной борьбы с тяжёлой, изнуряющей лихорадкой истощили его тело. Тонкие, болезненно худые пальцы судорожно впивались в шёлк простыни, пока неподвижные, парализованные ноги безвольно лежали на постели. Глядя на этого бледного молодого мужчину с заострившимися чертами лица и влажными от пота тёмными волосами, трудно было поверить, что он по крови является прямым наследником великих ногайских ханов.

Дверь спальни распахнулась от сильного удара. В комнату вместе с клубами удушливого порохового дыма и копоти влетел Саид. Старик запыхался, а руки крупно дрожали. На его бледном лице застыла маска такого дикого, первобытного ужаса, что Тимур на секунду забыл о собственной лихорадке.

— Княжич! Тимур Найманович! Вы живы… — хрипло выдохнул лакей, падая перед кроватью на колени. — Нападение! Весь первый этаж в огне, гвардия держит оборону у парадной лестницы, но их слишком много…

Старик сдёрнул с тумбочки кислородную маску, прижал её к лицу юноши и спешно пересадил его худое, почти невесомое тело в инвалидную коляску. Набросив на колени Тимура шерстяной плед, Саид вывез княжича в полутёмный коридор, залитый пульсирующим светом аварийных ламп.

— Саид, что происходит?! Кто это?! — Тимур сорвал маску, жадно глотая горький, пропитанный гарью воздух.

— Не знаю! Не знаю ничего, Ваше Сиятельство! — старик даже не обернулся, наваливаясь всем весом на поручни и толкая кресло вперёд.

— Где мама?! — выкрикнул Тимур, когда над их головами с противным треском лопнула хрустальная бра, осыпав плед стеклянным дождём. — Саид, стой!

— Княгиня ещё не вернулась, её нет в поместье, слава Богу! — тяжело хрипел старик, утирая рукавом едкий пот. — Они идут за вами, спасать вас надобно!

— Но гвардия… Почему они отступают?! — парень судорожно вцепился в подлокотники, когда пол под колёсами снова ощутимо подбросило от разрыва ручной гранаты. — У нас три оборонительных рубежа!

— Смяли их, всех смяли! — панически вскрикнул лакей. — Быстрее, быстрее…

Саид вёл коляску по запутанным служебным галереям, подальше от парадных маршей, стремясь к грузовому лифту, ведущему на подземную парковку и к аварийным шлюзам. Старик бежал, толкая кресло перед собой, и Тимур слышал, как безумно стучит сердце лакея.

— Быстрее, быстрее… — непрерывно бормотал себе под нос Саид, утирая пот смешанный с копотью.

Они почти добрались до поворота к лифтовой шахте, когда из облака бетонной пыли, поднявшегося после очередного взрыва, прямо на них вывалился человек.

Это был полковник Громов, один из лучших гвардейцев семьи. Из раны на его левом бедре шла густая тёмная кровь, а лицо пересекал свежий ожог от близкого разрыва. В правой руке он сжимал дымящийся автомат.

— Саид?! — Громов замер, тяжело привалившись к стене и дико озираясь. — Какого чёрта?! Эвакуация по протоколу «Альфа» идёт через северное крыло, там бронекапсула! Куда ты тащишь княжича?!

— Полковник! — Тимур, несмотря на душный дым и бьющий его озноб, резко выпрямился в кресле. Голос дворянина прозвучал неожиданно властно. — Доложить статус! Кто нападающие и почему «Периметр» ослеп?

Громов на секунду вытянулся в струну, машинально подчиняясь тону Наследника, но тут же поморщился от боли в плече:

— Ваше Сиятельство… Это штурмовые отряды «Прометея». Хорошо экипированы, идут волнами. Внешняя связь легла, нас полностью изолировали. Оперативный штаб не отвечает, резервное питание систем слежения тоже обрубили. Кто-то заблокировал сигналы изнутри, Ваше Сиятельство!

— Мои люди? — внутри Тимура всё заледенело. Мысль о предательства ударило сильнее, чем взрывы гранат на первом этаже. Род Юсуповых славился не просто богатством. Они веками ковали личную гвардию из сирот, детей погибших ветеранов и преданных вассалов. Каждый боец присягал лично ему и его матери. Это были не наёмники, это была семья. Семья, которая прямо сейчас горела заживо внизу и погибала под пулями мятежной черни.

Мысль о том, что среди этих преданных парней завёлся паршивый пёс, сливший коды «Периметра» и открывший ворота террористам, жгла изнутри. Тимур почувствовал, как к горлу подступает горькая, ядовитая обида. Его мир, казавшийся незыблемой крепостью, сейчас раскалывался на куски.

— Сколько гвардейцев на ногах?

— Первый рубеж полностью уничтожен, — Громов сплюнул кровь на паркет. — Патриарший взвод держит центральный холл, но у мятежников огнемёты. Мы не удержим их и пары минут, а княгиня…

— Княгиня в городе, — перебил его Тимур. — Приказываю: северное крыло отрезать, запечатать гермозатворы. Всем уцелевшим — отступать к подземным галереям. Удерживайте лифтовые холлы до моей эвакуации.

— Слушаюсь! — Громов шагнул вперёд, намереваясь лично перехватить поручни коляски. — Саид, разворачивайся, мы уходим к капсуле через…

Офицер осёкся. Его взгляд упал на панель управления инвалидного кресла, где ярким рубиновым цветом пульсировал датчик принудительной ручной разблокировки. Маячок выключен.

Громов медленно поднял глаза на старого лакея, и в его зрачках отразилось осознание.

В голове полковника, прошедшего десятки горячих точек, за долю секунды со свистом прокрутились и встали на свои места все разрозненные детали этой проклятой ночи. Вспышка ослепшего «Периметра», глухое молчание серверной, вырезанный первый рубеж охраны, который террористы обошли с фланга, точно зная слепые зоны. Это был не технический сбой. Это был нож в спину от того, кого никто и никогда не догадался бы заподозрить. Саид. Старая ты гнида. Ты продал нас всех. Ты сжёг моих парней внизу. Ярость, чистая и пламенная, на мгновение перекрыла боль от ранения. Гвардейский кодекс требовал немедленно нажать на спуск и размазать предателя по стене, но пальцы на цевье автомата на долю секунды дрогнули от дикого, парализующего абсурда происходящего. Мозг ветерана до последнего отказывался верить, что этот дряхлый старик в накрахмаленной ливрее способен на такое.

Саид не стал оправдываться. Лицо старика вдруг сделалось мертвенно-спокойным, словно внутри него окончательно лопнула струна, удерживающая остатки человечности.

Времени на полноценный выстрел у офицера уже не оставалось. Профессиональный взгляд Громова зафиксировал движение

Пуля калибра 9-миллиметров пробила шею гвардейца. Автомат выпал из его ослабевших пальцев, с грохотом ударившись о паркет. Громов захрипел, схватился обеими руками за горло, сквозь которое толчками заструилась кровь, и тяжело рухнул навзничь, утыкаясь лицом в разбитое зеркало. Его ноги пару раз конвульсивно дернулись и замерли.

Тимур застыл, не в силах даже закричать в свою кислородную маску. Его старый, добрый Саид, который читал ему сказки в детстве и укутывал ноги пледом во время приступов, сейчас хладнокровно застрелил офицера.

— Это ты… — горько прозвучал голос княжича. — Как ты мог, Саид. Ты же мне как отец…

Старик вздрогнул так, словно его ударили хлыстом. На его изборождённом морщинами лице не было торжества заговорщика — только бездонная, выедающая душу тоска и ломающий кости стыд. Лакей упал на колени прямо перед инвалидным креслом, хватаясь за грязный подол шерстяного пледа.

— Простите меня, Тимур Найманович… Простите грешного! — Саид задохнулся собственными слезами, давясь воздухом. — У них Настенька… Внучка моя.

* * *

Грузовой лифт опускался на подземную парковку со зловещим гулом. Проволочные тросы где-то в вышине натянуто пели, а сквозь щели металлических створок скользили серые бетонные стены шахты. В кабине пахло старым машинным маслом, сыростью и пороховым дымом, который Саид приволок на своей ливрее.

Тимур сидел неподвижно, уставившись в одну точку на рифлёном полу. Его сознание словно раскололось от чудовищного удара.

Саид… Это сделал Саид.

Мысли ворочались медленно, вязко, отказываясь принимать страшную реальность. Мозг дворянина выстраивал логические цепочки и тут же с отвращением их отбрасывал. Это был не дурной сон. Человек, который заменял ему ноги, который знал каждый его вздох и баюкал во время самых страшных ночных приступов лихорадки, только что хладнокровно прострелил шею полковнику Громову.

Внучка. У них его внучка Настенька…

Тимур помнил эту темноволосую девчонку — Саид иногда привозил её в усадьбу на праздники, пряча в каморке за кухней. Княжич лично подписывал разрешение на её обучение в белгородской гимназии за счёт средств рода Юсуповых. Ради этой девочки старик убил оператора серверной. Ради неё открыл ворота безликой черни с автоматами. Ради неё сдал своего господина. По-человечески Тимур мог его понять. Но как наследник великого рода, он чувствовал только одно — яростное, выжигающее изнутри омерзение от предательства. Вековой кодекс чести, вбитый в него с младенчества, требовал немедленного искупления крови. Дворянин не может стать разменной монетой в чужом шантаже.

Вместе с этой яростью в глубине его измученного тела началось странное, пугающее движение.

Сначала на дне живота завязался тугой, ледяной узел. Лихорадка, ещё минуту назад заставлявшая Тимура исходить липким потом, вдруг отошла на второй план. Вместо привычной слабости по венам толчками побежал жар. Пол под колёсами коляски вдруг показался Тимуру неестественно мягким. Каждую вибрацию лифтового троса он начал воспринимать не ушами, а кожей, словно его нервные окончания проросли сквозь металл кабины.

Когда стальные створки разъехались, в лицо Тимуру ударил сырой воздух подземной парковки, смешанный с запахом бензина и выхлопных газов. Бой на верхних этажах остался позади, превратившись в едва слышный гул.

По центру бетонной площадки, прямо под люминесцентными лампами аварийного освещения, стоял бронированный фургон матово-чёрного цвета. Рядом с ним полукругом замерли с оружием наготове оперативники «Прометея».

Саид выкатил коляску на холодный бетон и остановился. Руки старика ходили ходуном, сердце стучало на грани, для его возраста.

— Я всё сделал! — Саид отчаянно закричал. — Отпустите внучку! Вы обещали!

Командир отряда сделал шаг вперед.

— С Настей всё в порядке, Саид. Она уже дома. — Из под шлема раздался искажённый техническим фильтром голос. — Наша борьба против господ. Мы бы не причинили ей вреда.

Штурмовики «Прометея», слаженно двинулись вперёд.

И в этот миг внутри Тимура лопнули все преграды. Кровь в его артериях на долю секунды словно остановилась, а затем закипела, насыщаясь колоссальным электромагнитным потенциалом. Зрачки засияли ослепительным, неоново-лазурным светом, выжигающим темноту парковки. Нервные волокна юноши испытывали чудовищную перегрузку, проводя импульсы такой частоты, на которую человеческая биология просто не была рассчитана. Но он не был простолюдином. Он — высшая кровь.

Пахнуло озоном. Гул двигателя фургона внезапно стал вязким, низким, словно звук продирался сквозь толщу воды — плотность воздушной среды в эпицентре искажения начала стремительно расти. Атмосферное давление внутри подземного яруса скакнуло вверх, заставив уцелевшие люминесцентные лампы под потолком синхронно лопнуть. Тень от инвалидного кресла на бетонном полу вдруг качнулась вбок, а затем и вовсе исчезла, подчиняясь новому, неестественному источнику силы. Земное притяжение в этой точке перестало быть константой — оно превратилось в пластилин в руках княжича.

Целый отряд штурмовиков «Прометея» вместе с командиром вдруг синхронно оторвался от бетонного пола. Без всякого взрыва или видимого толчка, в один миг бойцы в полном снаряжении воспарили над землёй на полметра. Они беспомощно заболтали ногами в воздухе, пытаясь ухватиться за пустоту.

Подготовленные боевики барахтались в воздухе, как беспомощные куклы. Они вскидывали руки, инстинктивно ловя равновесие, но каждое движение лишь сильнее закручивало их в невесомости, переворачивая вверх тормашками. Внутри шлемов рации захлебнулись от сбившегося дыхания и бессвязных ругательств. Командир отряда пытался выкрикнуть приказ, но его голос утонул в нарастающем гуле — воздух вокруг них завязался в тугие узлы искажённой гравитации, которая преломляла свет аварийных ламп и превращала пространство в плывущий, сюрреалистичный мираж.

Сорванные с креплений высоковольтные кабели, осколки стекла и бетонная крошка зависли в пустоте, медленно вращаясь вокруг ошарашенных бойцов. Штурмовые винтовки вдруг стали невесомыми перьями и норовили вырваться из скользких от пота перчаток. Штурмовики пытались стрелять, но отдача от с силой швыряла их спинами в потолок, окончательно лишая ориентации. Элитный отряд превратился в беспомощных кукол.

Тимур хищно улыбнулся.

В следующую долю секунды вектор силы сменился с нуля на сокрушительный максимум. Всю эту воспарившую массу металла и человеческих тел расшвыряло в разные стороны. Это не было траекторией обычного взрыва — пространство само изгибалось, направляя удары.

Двоих штурмовиков впечатало в бетонные колонны парковки. Ещё трое намертво вмазались в несущую стену, оставив на облупившейся краске широкие багровые разводы. Самый дальний боец с такой силой ударился о потолок, что пробил обшивку вентиляционной шахты и затих, свесившись вниз безжизненной куклой. Бронированный фургон «Прометея» перевернуло на бок,

Саид стоял на коленях посреди этого кошмара — ментальный контур Юсупова удерживал его на месте, изолировав от общего гравитационного шторма. Старик смотрел на бледного юношу с животным ужасом. Только сейчас лакей до конца осознал, кого именно он возил в инвалидной коляске все эти годы.

Тимур медленно повернул голову. Его полыхающий лазурным светом взгляд намертво пригвоздил Саида к полу. Воздух вокруг старика стал жидким, как ртуть. Его кости жалобно затрещали под невидимым прессом, а дыхание перехватило.

Саид почувствовал, как его собственная правая рука полностью перестала ему подчиняться. Она извлекла пистолет, и чужая, непреклонная воля Юсупова медленно, сантиметр за сантиметром, потянула руку лакея вверх. Старик хрипел, его пальцы судорожно пытались разжаться, выпустить оружие, но мышцы подчинялись исключительно взгляду княжича.

Седой висок саида ощутил холод дула пистолета. Старик смотрел в безумные, светящиеся глаза Тимура, и по его морщинистым щекам непрерывным потоком бежали слёзы. Он понимал всё. Законы Империи не прощали предательства.

Саид не узнавал своего княжича. Перед ним больше не было хрупкого, измученного болезнью мальчика, которого он укачивал на руках, пока княгиня была в разъездах. Мальчика, которому он утирал пот во время приступов лихорадки и защищал от жестокого мира. Тот Тимур умер в коридоре, над телом полковника Громова.

Из глубины инвалидного кресла на старика в упор глядело нечто нечеловеческое. Взгляд двадцатипятилетнего дворянина кардинально изменился, налившись такой беспощадной чернотой, словно сквозь человеческие глазницы наружу прорвалось поистине тёмное создание. Неоновое свечение его зрачков пульсировало пламенем, больше похожим на свет далёких, мёртвых звёзд.

Лицо Тимура заострилось, кожа обтянула скулы мёртвенной, восковой маской, а губы вытянулись в тонкую, леденящую нить бесстрастной ухмылки. В этом взгляде не осталось ни капли прежнего тепла, ни единого воспоминания о прожитых вместе годах. Это была тьма ногайских ханов, не знающая жалости, стирающая города и не прощающая рабам неповиновения. Старик физически ощутил, как от юноши веет могильным холодом и первобытным, хтоническим гневом. В этот миг Саид видел перед собой не беспомощного калеку, а спящего демона, который прямо сейчас проснулся, чтобы забрать его душу.

— Ты предал меня, — вкрадчиво произнёс Тимур. — Ты предал мой дом, мою семью.

— У меня не было…выбора, — хрипло выдавил Саид.

Тимур посмотрел ему в глаза последний раз.

— Прощай, Саид.

Указательный палец Саида, против его воли, потянул спусковой крючок на себя.

Раздался выстрел.

Тело старого лакея обмякло и медленно осело, уткнувшись головой в колесо инвалидного кресла.

Лазурный свет в глазах Тимура погас, уступая место невероятной усталости. Княжич тут же схватился за грудь, заходясь в диком, раздирающем кашле. Лихорадка словно выжидала момент, когда он снова станет слабым, и зашептала в ухо:«Что, дорогой, понадеялся от меня избавиться? Да кем ты себя возомнил?»

В глазах потемнело. Мутило так, как никогда в жизни. Тимур буквально согнулся в кресле.

Он хотел мятного чая. Хотел позвать Саида. Ах, да…

Последнее, что он услышал, теряя сознание — приближающийся топот множества тяжёлых сапог.

Глава 1. Тайный указ

Вечерняя Москва тонула в огнях. И в знаменитых столичных пробках. Но для бронированного «Ауруса» существовали иные законы. Чёрный лимузин уверенно рассекал Кутузовский проспект по разделительной полосе. Спереди и сзади его плотным щитом вели два внедорожника сопровождения. Проблесковые маячки на их крышах агрессивно расцвечивали асфальт сине-красными сполохами, пока автомобили горожан жались к обочинам. Москва уступала дорогу высшей крови.

На заднем сиденье «Ауруса», укрытый от шума улицы, расположился граф Орлов. Темные волосы с лёгкой проседью на висках. Аккуратная эспаньолка. Строгое пальто поверх мундира. Композицию завершала элегантная трость с золотым набалдашником в форме орла.

Возглавлять Тайную канцелярию Империи означало добровольно обречь себя на вечную, пожирающую изнутри паранойю. Это была тяжёлая, изнуряющая работа, где за ошибку расплачивались кровью, а мир делился не на друзей и врагов, а на угрозы явные и затаившиеся. Служба приучила Орлова мыслить категориями опережающего удара: истинный враг Отечества должен был быть обезврежен, скомпрометирован или бесспутно ликвидирован ещё до того, как в его голове созреет сам замысел измены.

Особенно сейчас, когда учащающиеся, сокрушительные аномальные диверсии «Прометея» превратили жизнь его ведомства в непрерывный кризисный режим. Аналитики канцелярии не спали неделями, просеивая тонны шифрованного трафика, а оперативные группы одна за другой выезжали на зачистки подпольных ячеек. Логика и долг требовали, чтобы Орлов прямо сейчас находился в центральном ситуационном штабе и лично координировал охоту на мятежников.

Но короткий, ледяной шифр, пришедший по линии закрытой связи, перечеркнул все текущие приоритеты.

Личный вызов Белого Льва.

Зачем Светлому князю Нарышкину потребовалась эта срочная встреча наедине? Что Прорицатель увидел в своих бесконечных, пугающих нитях вероятностей? И, главное, что может быть сейчас важнее, чем разобраться с разрастающейся заразой «Прометея»? Если Нарышкин заставил главу Тайной канцелярии бросить все дела и лично прибыть на поклон, значит, над Империей нависло кое-что гораздо более страшное, чем прямые теракты бунтовщиков.

Кортеж плавно свернул к закрытому, усиленному мабо-барьерами подземному въезду самого высокого небоскрёба комплекса, где в полутьме уже вспыхнули контрольные сканеры безопасности.

Цифровое табло, вмонтированное в зеркальную панель скоростного лифта, стремительно сменяло цифры: 70… 85… 93… 99… От бешеного перепада давления едва ощутимо заложило уши. Лицо графа Орлова оставалось непроницаемой, точёной маской — лишь пальцы чуть сильнее сжали золотую орлиную голову трости, пока внутренний аналитик высчитывал секунды.

Кабина мягко замерла, двери беззвучно канули в пазы, и безупречно поставленный электронный голос отчеканил:

— Сотый этаж. Выход на смотровую платформу разрешен.

Орлов шагнул из остеклённого нутра на открытую платформу, и в лицо ему тут же ударил хлесткий порыв ночного ветра, гулявшего на трехсотметровой высоте. Крыша небоскрёба буквально дышал, слегка вибрируя под ногами. Место для тайной встречи казалось более чем странным: здесь, в царстве туч и ледяных сквозняков, любой разговор глушился свистом ветра. Но у Белого Льва всегда были свои, недоступные смертным причины.

А вот и сам князь.

У самого края карниза, заложив руки за спину, неподвижно замер Светлый князь Лев Нарышкин. Порывистый ветер хищно трепал его ослепительно белы волосы и полы распахнутого пальто, но старый Прорицатель, казалось, вовсе не замечал царившего здесь пронизывающего холода.

Он молча смотрел вниз, где в бездонной ночной чаше простиралась Москва — светящаяся, пульсирующая электрическими артериями матрица гигантского мегаполиса. Нарышкин стоял над ней, словно верховный архитектор, равнодушно оценивающий прочность собственного творения перед приближающимся

Лев Нарышкин был столпом Империи. Официально — советник Его Величества по особым поручениям, человек, чья подпись стояла под тайными протоколами, меняющими границы государств без единого выстрела. Искуснейший политик и интриган своего времени, он плёл паутины дворцовых заговоров с той же лёгкостью, с какой иные плетут кружева. Но народная молва звала его иначе. За ослепительную белую гриву, за царственную стать и за то, как бесшумно и неотвратимо он расправлялся с врагами короны, его прозвали Белым Львом.

Нарышкин пережил сотни дуэлей. Шпаги ломались о его защиту, пистолеты давали осечку, а яд в кубках терял свою силу или обращался против самих отравителей. Говорили, что ни одна сталь не смеет коснуться того, кто видит удар за секунду до рождения замысла.

Орлов знал истинную причину этой неуязвимости. Прорицатели. Редчайшая, почти мифическая родовая способность. Чудовищно опасные создания, ходячие аномалии. Никогда нельзя было понять, что у Белого Льва на уме. Разговаривая с ним, люди чувствовали себя актёрами на сцене, где режиссер уже переписал финал трагедии прямо посреди второго акта. Нарышкин видел вероятности. Для него настоящее было лишь самым плотным узлом переплетённых нитей будущего. Он жил в постоянном «может быть», выбирая из тысяч вариантов тот единственный, который вёл к нужному ему итогу.

Именно поэтому его боялись больше, чем любили. Любовь толпы переменчива, она требует хлеба и зрелищ. Страх же основан на инстинкте самосохранения. Люди страшились непредсказуемости дара. Сегодня ты пьешь с князем на брудершафт и называешь его другом, а завтра твоя жена внезапно решает уехать в монастырь, казна вашего ведомства пустеет, а верный адъютант стреляет себе в висок, оставив записку о внезапном помутнении рассудка. Просто Светлый князь однажды посмотрел на вас чуть дольше положенного. Так думали люди.

Граф Орлов был более прагматичен. Легко винить других в своих ошибках.

Он остановился ровно в трех шагах от князя — дистанция строгого придворного этикета. Он прижал левую руку к груди и склонил голову в глубоком поклоне.

— Ваше Сиятельство, Тайная Канцелярия прибыла.

В ответ — только свист ночного ветра, гуляющего между высотками, и давящая, тяжёлая пауза.

Лев Нарышкин неторопливо развернулся. Его движение было плавно-неотвратимым, словно поворот древнего часового механизма. Взгляд князя — ледяной, пугающе прозрачный, лишённый обычных человеческих эмоций — скользнул по фигуре Орлова. В нём не было ни приветствия, ни узнавания. Так смотрят не на живого собеседника, а на ещё один элемент сложного уравнения, чей итоговый коэффициент прорицателю уже давно известен.

— Вы опоздали на четыре минуты, граф, — вкрадчиво произнес князь. — В наше время четыре минуты могут стать ценой существования Империи.

Орлов не изменился в лице, хотя готов был поклясться честью — он приехал вовремя. «Чёртов прорицатель опять играет в игры», — мелькнуло в голове графа.

— Чем могу служить, Ваша Светлость? — прямо спросил Орлов, опираясь на набалдашник трости.

Нарышкин отвернулся обратно к краю площадки, устремив взор в пронзительную темноту над огнями мегаполиса.

— Грядут перемены, граф. Время великих потрясений.

Вот теперь внутренние струны Орлова натянулись до предела. Род Нарышкиных веками славился своим страшным, почти божественным даром. Белый Лев никогда не бросался пустой светской риторикой. И если Прорицатель напрямую, без привычной иносказательности заговорил о грядущей буре…

— Вы… видели это? — сдержанно, но с нажимом уточнил Орлов, сделав полшага вперед. — Угроза Его Величеству? Скажите, и Канцелярия задействует все ресурсы. Как я могу помочь?

Нарышкин медленно развернулся, поймав прямой взгляд Орлова.

В этом длинном, давящем молчании читалась привычная, старая как мир игра в кошки-мышки. Способ без единого выстрела напомнить, кто здесь видит картину целиком, а кто лишь блуждает в потемках. «Демонстрация превосходства, — невозмутимо отметил про себя Орлов. — Что ж, подыграем».

— Агата видела. Я склонен… верить своей дочери. Что до вас, граф… У меня есть дело весьма деликатного характера. Вам нужно лично проведать одного простолюдина.

Орлов сдвинул брови, едва сдержав недоумённый порыв. Лично? Глава Тайной канцелярии Империи, в чьем распоряжении находились тысячи ищеек, ликвидаторов и лучших аналитиков страны, должен был бросить расследование диверсий «Прометея» и отправиться на встречу с каким-то необразованным мужиком?

— Он угрожает короне? — ледяным, требовательным тоном отчеканил Орлов, чуть сильнее сжав золотой набалдашник трости. — Готовит заговор? Или этот человек как-то связан с ячейками «Прометея»?

Взгляд Нарышкина остекленел. Его зрачки вспыхнули неоново-голубым светом. В то же мгновение на вертолетной площадке пропали все звуки. Орлов почувствовал, как физически просело атмосферное давление. Выдох графа сорвался с губ густым паром, который тут же превратился в изморозь на воротнике мундира. Заломило зубы. Холод прошил кожу перчаток, обжигая пальцы так, словно Орлов схватился голыми руками за сухой лед. Родовое проклятие или дар — Нарышкины приносили с собой стужу, и сейчас эта стужа вежливо, но недвусмысленно напоминала Орлову, кто здесь высшая кровь.

Силовая аномалия продержалась лишь пару мгновений и распалась без единого звука. Хлынул привычный шум ночной Москвы, воздух снова потеплел, оставив на губах графа лишь привкус талого льда. Неоновый сполох в глазах Нарышкина погас, и взгляд Прорицателя вновь обрёл прежнюю человеческую глубину. На лице князя проступила ироничная ухмылка:

— Заговор? Нет… В данный момент этот человечек варит пельмени на своей маленькой кухне.

Граф Орлов посмотрел на Нарышкина с неподдельным недоумением.

— Но я… не понимаю, Ваше Сиятельство.

— В движении судьбы даже прорицатели понимают не всё. И не сразу, — Нарышкин запустил руку под полу пальто и извлёк два предмета: плотный чёрный конверт без надписей и свиток тяжелой гербовой бумаги, скреплённый матовой сургучной печатью Императора. Князь протянул их Орлову. — Тайный указ Государя. Подписан сегодня утром. Ознакомьтесь.

Орлов сноровисто сломал сургуч и развернул упругий лист. Его глаза быстро побежали по каллиграфическим строчкам, выведенным имперским секретарем. С каждым прочитанным абзацем непроницаемая маска главы Тайной канцелярии давала трещину. Лицо бледнело, а брови взлетали всё выше. В голове Орлова, привыкшего к строгой логике государственных интересов, царил полный хаос. Что за бред? Зачем? Кому это вообще может быть выгодно?!

Выдержка, ковавшаяся годами безупречной службы, дала сбой. Орлов не выдержал:

— Это неприемлемо! Это прямой удар по авторитету династии! Вы это понимаете?! Вы с ума там посходили?!

Лев Нарышкин даже не вздрогнул от вспышки гнева главы канцелярии. Он лишь спокойно повернулся обратно к краю площадки, глядя на бесконечное море огней внизу и давая понять, что аудиенция окончена.

— Как я и говорил, граф… Время великих потрясений.

* * *

Следующим утром на другом конце города Иван Токарев вёл свою личную, куда более приземлённую войну за выживание.

Час пик

Любой другой на его месте уже начал бы огрызаться или сыпать проклятиями, но не Иван. Ни тени раздражения из-под растрепанной тёмно-русой чёлки. Иван даже не моргнул.

Мир вокруг него вообще редко бывал ласковым, и Ваня давно привык принимать его удары с каменным лицом, не пытаясь увернуться. В его голове не было злости на эту уставшую женщину с баулом. Было лишь привычное, ленивое ворчание на отечественный автопром: «Рессоры на этой колымаге сдохли ещё при Николае III. И водила везёт людей так, будто в багажнике у него не рабочий класс, а мешки с картошкой». Иван плавно покачивался в такт ударам подвески, сохраняя невозмутимое внутреннее равновесие. У него просто была хроническая аллергия на суету.

Уже через полчаса этот железобетонный покой пригодился ему на рабочем месте. В полумраке автосервиса, насквозь пропитанном запахами бензина и отработанного масла, Иван лежал на низкой тележке под днищем старой потрёпанной «Нивы». Из динамиков над верстаком глухо хрипел старый рок. Напрягая жилистые, испачканные руки, Ваня с усилием крутил закисшую, намертво прикипевшую гайку на глушителе. Он сердито бурчал под нос, обращаясь к детали как к живому существу:

— Ну давай, родная. Не ломайся. Ты же не дворянская фифа…

Инструмент сорвался. Ржавая гайка поддалась, но следом из пробитого патрубка ударила тугая, тёмная струя масла — прямо Ивану в лоб. Вязкая, вонючая жижа залила переносицу и щеки. Иван выкатился из-под машины, нащупал на полу засаленную тряпку и одним движением смахнул масло с лица. Тряпка оставила на скулах тёмные полосы, похожие на боевой окрас. Иван сплюнул, забросил ветошь в ящик и с тихим кряхтением заехал на тележке обратно. «Нива» сама себя не починит.

Следующие несколько часов превратились в рабочий марафон. Для Ивана это была честная жизнь — только тяжёлый ручной труд и законы физики.

Он тяжело дыша, навалился всем весом на монтировку. Раздался оглушительный металлический скрежет — заклинившая ступица старого «Соляриса» наконец сдалась под напором пролетарской силы. Ошмётки грязи и ржавчины полетели на комбинезон, но парень лишь прищурился.

Через час он уже сидел согнувшись в три погибели под приборной панелью древней «девятки». Фонарик выхватил из темноты хаос проводов. Щелчок кусачек, запах палёной изоленты, тихий мат сквозь зубы — и приборная панель ожила, засветившись тусклым зелёным светом. Иван вылез из салона и помассировал затекшую шею.

Инженерный талант Токарева позволял видеть сложные конструкции насквозь — до последнего винтика. Любой другой на его месте с такими мозгами давно штурмовал бы столичные конструкторские бюро или пытался пробиться в топ-менеджмент корпораций, но Ивану претила сама мысль о галстуках, бесконечных совещаниях и подковёрных играх ради лишней цифры. Он искренне любил своё дело — возвращать к жизни то, что другие считали грудой мёртвого хлама. Иван сознательно выбрал свой тихий автосервис, обменяв карьеру на свободу и покой. И лишаться этого он категорически не собирался.

Заслуженный обеденный перерыв Иван проводил в излюбленной полуподвальной пельменной с гордым названием «Сытый батя».

Уставшая официантка в накрахмаленном фартуке молча шмякнула перед ним глубокую глиняную тарелку. На ней дымилась гора лоснящихся пельменей, щедро залитых сметаной. Иван решительно перехватил стальную вилку, подцепил первый пельмень, обвалял его в сметане и отправил в рот.

Глаза сами собой закрылись от удовольствия. В этот момент во всей Империи не было человека счастливее него. На несколько минут исчезли хаос, тяжёлая работа и неоновые понты столицы. Были только он, «Сытый батя» и идеальный баланс теста и мяса. Ради таких моментов стоило жить.

Сгущались сумерки, но механик не останавливался. Он методично реанимировал то, что другие мастера давно списали бы в утиль. Каждая закрученная гайка и каждый восстановленный контакт были его маленькой победой над хаосом.

Смена подошла к концу. Иван оттирал ладони едким мылом у раковины. Он посмотрел в мутное, треснувшее зеркало. Уставшие глаза, тёмные круги. Обычный парень с окраины.

Иван надел куртку, закинул за плечо спортивную сумку и вышел из автосервиса, растворяясь в сгущающихся сумерках спального района. Впереди — дорога домой и заслуженный покой. По крайней мере, он на это надеялся.

* * *

Вечерний двор родной пятиэтажки встретил Токарева привычным гулом — район возвращался к жизни после трудового дня. Со скрипом парковалась старая «Лада», надрывались псы, из открытых окон доносился стук посуды и бормотание телевизоров. Со стороны остановки уставшими цепочками тянулись люди.

Иван шел по разбитому асфальту. Куртка расстегнута, руки глубоко в карманах. Мышцы гудели, а в голове шумело так, словно он всё еще стоял у работающего подъемника. Внутри Ивана жил сейчас один-единственный образ идеального вечера: полная, звенящая тишина. И поесть конечно же. А потом тишина.

Навстречу, шумно дыша и переваливаясь с ноги на ногу, как перегруженный баркас, пер сосед. Он чуть ли не сшибал уставших прохожих пакетами из супермаркета, а взгляд его — целеустремленный и неумолимый — уже намертво зафиксировал Ивана.

— Здорово, Вань! — окликнул сосед, замедляя ход. — Слушай, коробка на моей «десятке» опять барахлит. Вторая передача вылетает. Глянешь завтра?

Господи, за что мне это? Иван даже не притормозил. Он продолжал топать к подъезду:

— Здорово. Помню я твою десятку. Сцепление у тебя умирает, а не коробка. Привези мне новое сцепление и не задавай глупых вопросов.

Мужик довольно улыбнулся вслед уходящему механику:

— Понял. С меня причитается!

Ваня коротко кивнул, не оборачиваясь. Ну все, домой!

Из-за угла, отчаянно крутя педали трехколесного велика, вылетел мальчишка лет пяти.

— Ваня! Ваня, стой!!! — закричал он на весь двор.

Токарев обернулся. Малыш резко ударил по тормозам, едва не врезавшись передним колесом в его ботинок. На лице ребенка читалась самая настоящая трагедия. Дрожащими руками он протянул механику пластиковую машинку, у которой отвалилось колесо вместе со штырем.

— Вань… Посмотри, пожалуйста, — жалобно всхлипнул Петька, глядя на него снизу вверх. — Гоночная, моя самая любимая. Папа сказал — только выкинуть.

Иван посмотрел на сломанную игрушку сверху вниз со всей профессиональной строгостью.

— Петька, обязательно слушайся своего папу, — веско произнес Ваня,

Он привычно полез в нагрудный карман куртки. Там у него нашлись обычная копеечная зажигалка и простая канцелярская скрепка. Чиркнуло пламя. Хладнокровно, словно его пальцы сделаны из жаропрочной стали, Ваня раскалил кончик скрепки. Парой быстрых движений он вплавил металл вместо сломанного штыря, восстанавливая ось и аккуратно насадил колесико на место.

Иван несколько секунд дул на застывающий пластик, а затем закрутил колёсико пальцем. Оно вращалось как новое, без малейшего люфта. Токарев протянул ожившую игрушку в руки счастливому ребенку.

— Готова к заездам, — спокойно резюмировал Иван. — С тебя три круга вокруг песочницы на максимальной скорости.

— Спасибо, Вань! Ты волшебник! — мальчик с радостным визгом унесся на велике в сторону площадки.

Иван проводил его взглядом и повернулся к крыльцу. На лавочке у подъезда, плотно закутавшись в теплые платки, восседал местный трибунал — две бессменные караульные двора, щелкающие семечки. баба Маша, главная по подъезду, и баба Люба, местная интеллигентка, сурово смотревшая поверх очков. Спектакль со скрепкой они явно видели от начала и до конца.

«К бою с финальным боссом готов!» — подумал Иван.

— Глянь, Любка, опять плетется, — зашептала баба Маша, неодобрительно качая головой. — Рожа хмурая, штаны грязные… Ну прям бандит с большой дороги.

— Не бандит, а рабочий класс! — так же шепотом поправила ее баба Люба.

Иван подошел к крыльцу. баба Маша тут же расплылась в притворно-сладкой улыбке:

— О, Ванечка, здравствуй!

Иван молча кивнул, даже не думая замедлять шаг. На ходу он достал из кармана связку ключей и привычно приложил круглый «магнит» к панели домофона. Динамик отозвался противным, резким писком ошибки. Иван вздохнул и приговорил кругляш ключа к протиранию о грязные джинсы.

Баба Маша, уловив момент, всплеснула руками и запричитала на весь двор:

— Ох, Ваня, ходишь вечно в мазуте, злой, как собака! Сразу видно — неженатый! Жена быстро бы из тебя человека сделала! Пора уже о семье думать, деточек рожать! А ты всё с железяками своими обнимаешься.

Иван прекратил тереть ключ и медленно развернулся к Бабе Маше.

— Баб Маш, а сколько лет вашему мужу? — невозмутимо спросил он.

— Семьдесят два! — гордо поджала губы старушка. — Уж полвека вместе, душа в душу!

— А где он сейчас?

— Да где… В гараже он. Машину чинит. С утра ушёл, старый черт.

— Он мудрый человек, — ровно произнес Иван. — Женился и купил машину, чтобы уходить от ваших советов к любимым железякам. А я пропустил шаг с загсом и сразу перешел к главному.

баба Маша опешила от такой пролетарской наглости. В разговор тут же вмешалась баба Люба, поправляя съезжающие очки:

— Ой, Ваня, ну что за цинизм? Ты бы вместо гаража хоть одну книжку прочел!

Иван перевел на нее тяжелый, но искрящийся иронией взгляд. Параллельно он снова приложил натертый ключ к домофону. Прибор опять выдал короткий, издевательский писк ошибки.

— Я прочитал инструкцию к коробке передач от КАМАЗа, — спокойно ответил Иван.

— И что?! — искренне возмутилась интеллигентная старушка. — Это же не литература!

— А смысла и драмы больше, чем в Онегине, — отрезал Иван.

Он в третий раз прижал ключ к панели. На этот раз домофон сдался — издал победную трель. Иван резко дернул ручку, сделал шаг в прохладную темноту подъезда и с грохотом захлопул за собой железную дверь.

На лавочке воцарилась тишина. Горсть семечек просыпалась из ладони Бабы Маши. баба Люба поправила съехавшие на самый кончик носа очки.

* * *

Дверной замок щёлкнул с привычной, чуть хрипловатой нотой — внутренний механизм давно просил смазки, но руки до него всё не доходили. Иван толкнул хлипкую дверь, вошел в квартиру и автоматическим движением заперся изнутри. Он, не глядя, бросил связку ключей на тумбочку в прихожей, скинул ботинки и стянул рабочую куртку, набросив её на крючок.

В однушке царил полумрак. Вечерний свет отбрасывал нечеткие тени через зашторенные окна на пожелтевшие обои.

Иван сделал шаг в комнату и уже протянул руку к выключателю, но… Выключатель опередил его и щелкнул сам. В озаренной старой люстрой комнате, на продавленном кресле в углу, Ивана ждал человек.

Глава 2. Незванный гость

Иван отшатнулся. Зацепившись пяткой за край ковра, он потерял равновесие и с размаху впечатался в тумбочку. Ключи и мелочь со звоном посыпались на пол.

— Ёдрить-колотить! — выдохнул он, хватаясь за край тумбочки, чтобы не рухнуть окончательно.

Иван выровнял тумбочку и, стараясь восстановить сбившийся пульс, присел собирать мелочевку. На его лице проявился коктейль из негодования и раздражения. «Мне дадут сегодня поесть?!» — замученно проковыляла мысль.

Незнакомец неспешно положил ладони на золотой набалдашник трости, наблюдая за этой суетой.

— Вечер добрый, Иван, — негромко произнес мужчина. На механика изучающе смотрели холодные, цепкие глаза, в которых читалось непререкаемое превосходство. — Вы знаете, кто я?

Иван медленно выпрямился, приводя дыхание в норму. В этой тесной комнате они стояли друг напротив друга — бархат и джинса, дорогая трость и грязные руки. Иван выдержал его взгляд, не моргнув и не опустив глаз.

— Граф Орлов, я полагаю, — буркнул Ваня, скрестив руки на груди. — Не припомню, чтобы я звал вас в гости.

— Вы предпочли бы наведаться ко мне? — лениво поинтересовался граф, и от его обманчиво-мягкого тона в воздухе повеяло могильным холодом Тайной Канцелярии. — Ваша удача, что дело деликатное.

Повисла напряженная пауза. Ни один мускул на лице Ивана не дрогнул, хотя он прекрасно понимал, кто именно перед ним сидит.

Он знал эту породу. Орлов был из тех, кто не машет оружием. Потому что оружие — это он сам. Кинетик. В этой тесной комнатке ему даже не нужно было вставать — достаточно было захотеть, чтобы у Ивана схлопнулись лёгкие или хрустнули шейные позвонки.

Орлов коротким движением указал на деревянный стул, стоявший прямо напротив кресла.

— Сядь.

Иван оглядел предложенный стул, затем перевел взгляд на породистое лицо графа. Проигнорировав приказ, Иван двинулся к подоконнику и уселся прямо на него, нагло закинув ногу на ногу. Он запустил руку в плетеную корзинку, выудил оттуда слегка подсохшее яблоко и с громким хрустом откусил.

— Слушаю вас, граф, — произнес он, продолжая жевать.

Орлов посмотрел на обнаглевшего простолюдина так, будто тот заполз к нему на тарелку. С неприкрытой брезгливостью обвёл взглядом убогую обстановку квартиры.

— Жёлтые обои, пыль… — тихо процедил глава Канцелярии. — Ты здесь живёшь или отбываешь наказание?

— Ваше сиятельство, вряд ли вы явились переклеивать мне обои, — хладнокровно парировал Иван. — Чем обязан?

Взгляд Орлова затвердел. Граф подался чуть вперед, опираясь на свою трость.

— Иван, мне кажется,

Иван застыл на месте. Челюсти невольно прекратили движение, а надкусанное яблоко так и не дошло до губ, застыв в сантиметре от лица. На долю секунды в груди кольнул холодный укол понимания — перегнул. Натянул струну до предела. Однако сдать назад сейчас означало проиграть всё поле.

Он с нажимом дожевал кусок, с усилием проглотил его и, нарочито небрежно ухмыльнувшись, примирительно развёл руками:

— Тогда я не смогу отвечать на ваши вопросы.

Орлов замер, медленно и въедливо сканируя его взглядом, словно препарируя мысли. Пауза тяжелым прессом повисла в комнате, прежде чем граф вернул себе бесстрастие. Он находился на службе, и этот подмосковный механик пока совсем не понимал, что его ждёт.

— Это легко решается телепатами моего ведомства, Иван, — произнёс Орлов. — Я читал твое досье и прекрасно знаю твой нрав. Но в том месте, куда ты отправишься, крайне важно уметь не отсвечивать. Считай это дружеским советом.

Хруст яблока оборвался. Иван застыл. «Куда? Зачем? Кому я что сделал? Гадости про Императора в комментах не писал, листовки „Прометея“ не разбрасывал. Что происходит?!»

— Час назад Император подписал тайный указ, — граф подался чуть вперед, опираясь на свою тяжелую трость. — Ты зачислен на первый курс МВМА.

— Чего, блин?! — Иван резко спрыгнул с подоконника и принялся мерить шагами крохотную комнату, экспрессивно жестикулируя. — Я? В высшую академию? Вы там с дуба рухнули или еще с какого дерева?! Передайте Императору, что я занят в этот четверг. И во все остальные дни тоже!

Орлов неторопливо поднимался с кресла, и вместе с ним вверх поползла плотная, тяжелая тень, плавно накрывая Ивана с головой. Граф залез пальцами во внутренний карман. Через секунду на поверхность стола бесшумно лёг плотный черный конверт.

— Указы императора не обсуждаются, Иван, — отчеканил глава Канцелярии. — Отказ приравнивается к государственной измене.

Иван от такой несправедливости аж зубами скрипнул. В груди закипел настоящий пролетарский гнев. Он размахнулся и швырнул недоеденное яблоко через всю комнату. Огрызок с глухим стуком влетел прямо в урну.

— Измена?! Да что я там делать буду? Я механик! — Иван со всей своей врожденной прямолинейностью уставился на графа. — Да я там и дня не протяну! Знаю я, как вы, голубая кровь, развлекаетесь!

— Тихо, Токарев, — Орлов слегка приподнял руку в черной коже перчаток. — В конверте амулет. Настоящий артефакт с активной Лазурью. Он даст тебе базовую защиту. Достаточную, чтобы первокурсники не пришибли тебя в первый же день.

— А во второй?! — выпалил Иван, скрестив руки на груди.

Орлов устало вздохнул. На его строгом лице появилось выражение, которое можно было бы даже принять за сочувствие.

— Парень, буду с тобой откровенен. Мне все это самому не нравится. Указ Императора, мягко говоря, вызывает вопросы. Но наше дело — выполнять. Впрочем, есть маленькая лазейка. Ты не голубой крови, и полноценно учиться, соответственно, не сможешь. Твоя задача — просто присутствовать. Будь тише травы. Ровно через месяц тебя официально отчислят за неуспеваемость. Все аннулируется, и ты спокойно вернешься к своим железкам. Один месяц, Иван. Не отсвечивай. Понял?

Иван угрюмо промолчал. Внутри, пробиваясь сквозь усталость и досаду, привычно заворочался внутренний прагматик, принявшись скрупулёзно просчитывать риски.

— Будем считать, что понял, — сухо резюмировал Орлов.

Граф развернулся и направился к выходу из квартиры. Уже на самом пороге, занеся ногу над стёртым ковриком, он на секунду замер и лишь слегка повернул голову.

— И да. Об этом никто не должен знать, — бросил он тихо, но в этой негромкой интонации звякнула сталь, не допускавшая возражений.

Дверь за гостем захлопнулась, и тут же с металлическим щелчком внутри сработали замки. Граф соизволил оказать услугу — запер хозяина телекинезом.

«Ну не гад, а? — зло подумал Иван. — Хорошо хоть мысли не читает».

* * *

Выйдя из прохладного подъезда, граф Орлов на секунду задержался на крыльце. Лёгким, привычным движением он чуть оттянул манжет и провел подушечкой пальца по гладкой поверхности драгоценного металла браслета. Коротко вспыхнула россыпь кристалликов Лазури. Энергия мягко толкнула воздух, и граф небрежно смахнул ткань обратно, спрятав артефакт.

Никто даже не поднял головы в его сторону. Баба Маша и баба Люба продолжали своё дежурство на скамейке, мерно щелкая семечки и провожая суровыми взглядами очередного прохожего. Высокая статная фигура аристократа, его строгое пальто, и золотой набалдашник трости, выбивавшиеся из убогого пейзажа двора как лимузин на свалке, для них попросту не существовали.

Браслет, помнивший еще отца главы Тайной Канцелярии, был раритетом. В Империи подобные вещи невозможно было достать ни за какие деньги. Артефакт являлся милостью Гильдии артефакторов, изготовленным в единичном экземпляре. И этот дар работал безупречно, скрывая силуэт Орлова в сознании людей со слабой, необученной волей.

Граф, не торопясь, двинулся по разбитому асфальту. Он обогнул покосившуюся сушилку для белья, миновал тёмную тушу старой «Лады» и вышел за пределы двора, растворяясь в вечерних сумерках спального района.

Он успел пройти три дома, когда во внутреннем кармане тревожно забился смартфон. Специальный канал.

Орлов на ходу достал гаджет, снял блокировку и нажал на ручку двери своего ничем не выделявшегося среди тысяч городских машин седана. Опустившись на кожаное сиденье, он одновременно завел двигатель и приложил трубку к уху.

— Слушаю, — Глава Канцелярии на мгновение замер с ключом в замке зажигания, а затем его голос каленым железом резанул тишину салона: — Юсуповы? Что?.. Когда?!

Из динамика донесся торопливый доклад оперативника. Налёт. Мятежники из «Прометея». Поместье Юсуповых в руинах, а княжич Тимур похищен.

— Я еду.

* * *

Негодование Ивана постепенно уступало место его фирменному скепсису. Он медленно подошел к столу, поднял черный конверт и взвесил его на ладони, чувствуя внутри металлический контур артефакта.

Открывать конверт сразу Иван не решался. Подобные артефакты стоили целое состояние и ни при каких условиях не должны были оказываться в руках простолюдина. Лазурь была священным атрибутом силы и власти, монополией благородных родов. Только дворяне имели право владеть ею, и только они умели пробуждать её энергию.

Но, если честно, на всю эту сословную лабуду Ивану было глубоко начихать. Его сейчас волновала исключительно техническая составляющая. Что это за штуковина на самом деле? От чего она запитана и как устроен контур? Крутятся ли внутри шестеренки, замыкаются ли проводки?

Иван надорвал плотную бумагу, нащупал тонкую цепочку и потянул её на себя. Из темноты конверта на ладонь скользнул амулет — увесистая округлая пластина из благородного белого металла. Платина? Или какой-то неизвестный сплав? По

«Это просто ювелирка или у штуковины есть интерфейс? Эй, Орлов, почему ты не оставил мне инструкцию к этой хренотени?» — мысленно проворчал Иван, поднеся артефакт ближе к глазам.

Поверхность пластины покрывала сложная вязь насечек. Для дворян это, небось, были священные руны, но глазомер механика четко распознал структуру — обычные дорожки на печатной плате, только выполненные с безумной, почти хирургической точностью. В самом центре амулета, словно процессор в сокете, покоился ограненный голубой кристалл. В его глубине лениво перемигивались холодные искры. Лазурь. Таинственная, запретная для простого человека энергия, сейчас лежала на его грязной ладони.

Иван затаил дыхание и осторожно коснулся подушечкой указательного пальца грани кристалла. Прохладный. Гладкий, как стеклышко.

Кристалл не шелохнулся. Искры внутри продолжали жить своей автономной жизнью. Иван иронично хмыкнул, пряча разочарование. А чего он ждал? Проще было дождаться ответа от ясеня, чем отклика Лазури на прикосновение простолюдина. Артефакт распознавал только высшую кровь. И, похоже, совсем не собирался защищать Ивана. Или как там эти штуки работают?

«Авось, прорвемся!», — оптимистично попробовал обмануть себя механик.

* * *

Горячая вода топила усталость. Иван стоял под тугой струей душа, запрокинув голову и зажмурив глаза до цветных пятен на веках. Он чувствовал, как вместе с едким хозяйственным мылом и хлопьями серой грязи в сливное отверстие уходят дневные заботы, липкий страх перед Орловым и свинцовая тяжесть в мышцах.

Сейчас он заставил свой мозг замолчать, словно рубильником отключил главный распределительный щит. Никаких мыслей об Императоре, Тайной Канцелярии и безумных указах. Существовало только здесь и сейчас. Только благословение горячей воды и скорого ужина.

* * *

Иван с волчьим аппетитом уплетал гору макарон. К ним прилагались три бледные варёные сосиски, щедро политые алой лужей кетчупа «Шашлычный».

Прямо из трёхлитровой банки, громко и влажно хрустя на всю крошечную кухню пупырчатой кожурой, он доставал пальцами ледяные солёные огурцы. Рассол стекал по руке до самого локтя. Рядом, на расстеленной поверх исцарапанного кухонного стола бесплатной газете «Всё для вас», пестрели объявления о продаже бетонных гаражей и ремонте стиральных машин. На этом недостойном ложе, среди типографской краски и жирных пятен, покоился аристократический артефакт.

Ивану даже показалось, что эта побрякушка высокомерно поджала углы своей оправы, смертельно оскорбившись за такое неблагородное соседство. Лазурь внутри кристалла тускло блеснула в свете дешёвой лампы, словно фыркнула.

«Ну извините, ваше сиятельство, — мысленно усмехнулся Иван, отправляя в рот очередную вилку склизких мучных трубок. — Чем богаты, как говорится.».

Он вытер перепачканные пальцы прямо о край газетной полосы, оставив на лице очередного продавца «Лады» масляный след, и потянулся за четвертой сосиской.

* * *

Время перевалило за полночь, когда он наконец лег на диван. Накрывшись одеялом, Иван уставился в потолок. Тело требовало сна, но стоило закрыть глаза, как мозг начинал активную работу.

Всплыл меткий панч для позавчерашней ссоры в магазине. Потом заиграли строки из песни, которую он услышал утром в автобусе. По итогу пришлось побороться с внезапным всплеском желания написать Катюхе: «Спишь?»

«Тьфу, нет, пусть спит себе дальше», — оборвал поток ночного бреда Токарев.

Сон никак не шел. Поворочавшись с боку на бок, он шумно вздохнул, дотянулся до телефона и решил, что пора детальнее изучить место своей будущей ссылки.

Иван прочитал, что первый корпус заложил еще Михаил Романов на пепелище Смуты. Но истинный расцвет Академии случился позже, когда Россия, налившись стальной мускулатурой, провозгласила себя Империей. Каждое последующее поколение Императоров маниакально перестраивало этот бастион. Дерево сменялось камнем, камень — мрамором, пока крепость не превратился в ослепительный белоснежный дворец, увенчанный золотыми гербами.

Что происходило за этими дверями, обычные люди не могли себе даже представить. Вход внутрь тем, в чьих жилах не текла благородная голубая кровь, веками был закрыт. Исключение делалось лишь для потомственных слуг — безликих лакеев и доверенных теней, безмолвно поддерживавших блеск чужого величия.

Ни единого ролика изнутри, ни одной фотографии. Вот она, настоящая закрытая академия.

* * *

В пять утра телефон завибрировал. Иван, так и не сумевший нормально уснуть, выудил гаджет из-под подушки. На экране горело сообщение от зашифрованного номера:

«Токарев И. П. Пункт выдачи вещевого довольствия МВМА: ул. Южнопортовая, промзона 4, ангар 12. Явка строго с 6:30 до 7:00. При себе иметь паспорт. Форма одежды: гражданская. Опоздание приравнивается к неявке на службу».

— Пункт выдачи довольствия, блин… Чинуши имперские, — хмуро проворчал Иван, сползая с дивана. Наспех сполоснув лицо ледяной водой и натянув джинсы с футболкой, он повесил на шею амулет Орлова, спрятав его под ткань, и вышел в сырой утренний туман.

Автобусы в такую рань ходили раз в тридцать минут, а перспектива проверять, что Канцелярия сделает за опоздание, Ваню не прельщала. Он разблокировал через приложение желтый прокатный самокат, стоявший у метро, и рванул в сторону промзоны, лавируя между лужами.

Ангар номер двенадцать встретил его глухими железными воротами и запахом нафталина, старого сукна и оружейного масла. За обшарпанным столом, на котором громоздились стопки ведомостей, сидел хмурый кладовщик с пышными усами и угрюмым, невыспавшимся взглядом.

— Токарев? — не глядя на парня, пробасил усатый, сверяясь с планшетом. — По спецприказу?

— Он самый, — Иван прислонил самокат к стеллажу.

Кладовщик поднялся, окинул Ивана оценивающим взглядом, прищурился на его широкие плечи и рост, затем повернулся к рядам вешалок.

— На твою антропометрию, парень, персонального портного не завезли, — пробасил усатый, сверяясь с планшетом. — Дворянчикам-то мундиры в закрытых ателье по миллиметру подгоняют, чтоб каждый мускул подчеркнуть. А на тебя индпошива не напасешься. Будешь носить стандарт со спецхранения. На, примеряй, что бог послал.

На стол со шлепком упал пластиковый чехол. Иван расстегнул молнию. Внутри лежали мундир и брюки студента Московской Высшей Михайловской Академии. Сукно глубокой синевы, золотое шитье по воротнику, имперские орлы на пуговицах.

На первый взгляд мундир казался стильным и богатым. На второй — старым и поношенным: ткань кое-где залоснилась, золотое шитьё потускнело. Иван разочарованно вздохнул, примеряя обновку.

Чужая вещь. В плечах топорщится, рукава слишком широки, а жесткий воротник-стойка безжалостно врезается в кадык, мешая нормально дышать.

— Эй, командир, — Иван пошевелил лопатками, и ткань на спине натянулась с угрожающим треском. — А поразмернее ничего нет? Я в этом как пугало огородное. Подмышками жмет, в животе гуляет. Можно перешить?

Кладовщик ухмыльнулся в усы, усаживаясь обратно за стол.

— Перешить? А звезду тебе с неба не достать? Радуйся, что вообще выдали. Плечи топорщатся — кушай больше. Рукава широкие — кулаки отращивай. Застегивай давай и проваливай, у меня через пятнадцать минут завоз для

Иван глухо матюкнулся про себя, застегнул пуговицы под самый подбородок и двинулся к выходу.

Свою привычную одежду он утрамбовал в спортивную сумку, закинув её за плечо. До вводной лекции оставалось чуть меньше часа.

Иван встал на самокат, крутанул ручку газа до упора и полетел по разбитому асфальту промзоны.

Глава 3. Голубая кровь

Главный корпус Московской Высшей Михайловской Академии встретил сентябрь помпезным сиянием русского ампира. Гранитные колонны подпирали безупречно белый фронтон, уходящий в небесную синеву. Из скрытых в лепнине динамиков полился виртуозный Вивальди, ознаменовывая начало учебного дня.

Площадь перед парадным входом напоминала закрытую выставку роскоши: вереница лаковых лимузинов ровно, один за другим, замирала у гранитных ступеней. Вышколенная охрана действовала как единый часовой механизм, безмолвно выпуская из салонов молодую кровь Империи. Студенты-дворяне не просто шли — они несли себя с той врождённой, ленивой грацией, которая передаётся исключительно по наследству. Безупречно подогнанные мундиры Академии и безукоризненный кашемир пальто, сшитых в закрытых фамильных ателье, сидели на них без единой складки. Всё здесь — от блеска пуговиц до горделивой осанки — кричало о том, что эти юноши и девушки рождены править.

Эту идиллию нарушил резкий, натужный и оскорбительно дешевый звук.

Бип-бип.

Электронный сигнал заблокировавшегося прокатного самоката прозвучал как пощечина.

Иван между аккуратно выровнял самокат, защелкнул подножку и пристроил его в угол — ровно, чтобы никому не мешал. Инструмент должен лежать на своем месте. Он поднял голову, оценивая циклопические колонны дворца.

— Ну и махина, — тихо восхитился он. — Как они это зимой отапливают? Поди, котельная на пол-района.

Иван небрежно одёрнул топорщащийся мундир, засунул руки в карманы и неспешной походкой направился к парадному входу. Вокруг него проплывали дворяне, не замечая его или делая вид. «Интересно, а что, если я случайно наступлю кому-то на ногу? Меня сразу на дуэль вызовут? Или я должен буду извиняться, стоя на коленях? Нет, это уже перебор. Если наступать, то на обе ноги сразу.»

Оказавшись на лестнице, Иван поймал себя на странном, щекотном ощущении. Это не был трепет простолюдина перед знатью. Скорее — зуд любопытства, азарт механика, добравшегося до чертовски сложного механизма. Да, у него не было родового дара. Зато была жадность к знаниям, въевшаяся в подкорку. Если ради того, чтобы выпотрошить секреты этого места, придется подышать удушающим воздухом дворянской спеси — что ж, он потерпит. Главное, чтобы у них самих хватило кислорода.

Однако остаться незамеченным Ивану не удалось. Неподалеку от гранитных ступеней замерла молодая княжна Дилара Юсупова в окружении своей неизменной свиты.

Она была опасна своей красотой — в её жилах кипела горячая, гордая кровь ногайских ханов. Тяжелая, как литой шёлк, грива иссиня-чёрных волос падала на жёсткое сукно академического мундира. На фоне этой темноты её матовая, оливковая кожа казалась безупречной. Резкие скулы и капризно очерченные губы, которые она то и дело недовольно поджимала. Но по-настоящему убийственной её красоту делали глаза: огромные, миндалевидные, тёмные, как смола. В их глубине читалось всё высокомерие её древнего рода.

Рядом с ней стоял граф Павел Оболенский. Он выглядел нелепо: худощавый, взъерошенный, с округлыми, вечно удивлёнными глазами и подвижным лицом типичного ботаника, что никак не вязались с грозным титулом графа. Весь его вид кричал о том, что его нужно защищать. Оболенский бережно, словно священный грааль, прижимал к груди дизайнерскую сумку Дилары.

Дилара бросала на него быстрые, собственнические взгляды — в её семье мужчин держали на коротком поводке, и Оболенский, чьи семейные долги Юсуповы выкупили до единой копейки, идеально подходил на эту роль. Это была её форма заботы: держать Пашу при себе, изводя мелочным контролем.

— Граф… — тихо позвала она. — Скажите, я пропустила кого-то на летних балах? Не припоминаю этого лица.

Паша, заметив направление ее взгляда, громко, так, чтобы Иван обязательно услышал, — ответил:

— Похоже, парень из какой-то провинциальной глуши, Дилара Наймановна. Из тех мест, где до сих пор считают, что форму выдают на вырост.

Свита захихикала. Иван не отреагировал, но Дилара решила дожать.

— Сударь, постойте! — окликнула она его, заставив обернуться. — А чей вы будете сын? Какого рода? Судя по тому, как на вас сидит мундир — явно не столичного.

Она снова рассмеялась. Иван двинулся прямо на смех, остановившись в паре шагов от княжны. Его взгляд — тяжелый, ироничный и пугающе прямой — мгновенно оценил и Пашу, вцепившегося в женский аксессуар, и саму сиятельную княжну.

— Не переживайте, сударыня, — спокойно сказал Иван. — Я о вас тоже ничего не слышал.

Глаза Дилары округлились. Свита замерла. Иван повернул голову к Оболенскому, кивнул на ношу в его руках:

— Граф, если позволите, у вас левый ремень на сумке перекручен. Если так таскать, к вечеру поясницу прихватит. Не бережет вас хозяйка.

Иван развернулся и пошёл вверх по гранитным ступеням. Через мгновение его фигура скрылась за дубовыми дверями Академии.

Дилара резко выдохнула. Глаза на миг вспыхнули голубым — и в этой вспышке читалась не только злость, но и жгучая обида. Этот выскочка одним ударом разрушил её иллюзию власти.

Сдерживая слёзы и бешенство, Дилара резко вырвала сумку из рук Оболенского.

— Идиот, — тихо, с надрывом бросила она, глядя мимо Паши. — Даже сумку нормально держать не умеешь.

Оболенский так и застыл с протянутыми пустыми руками, привычно принимая удар.

Неподалёку, прислонившись к мраморной колонне, стояла София. В её руке замер смартфон в режиме съемки видео. Пока остальные дворяне кривились, Разумовская уже просчитывала охваты. Её закрытый паблик «Элита. Топ» читали все — от первокурсников до ректора. Каждый хотел увидеть там компромат на конкурента, но до дрожи боялся сам стать объектом её постов. Появление дерзкого новичка обещало стать главным медийным взрывом семестра, и София не собиралась упускать контент.

Она медленно опустила смартфон; на её губах заиграла торжествующая улыбка. Девушка смотрела на экран немигающим взглядом, даже не касаясь пальцами стекла — её сила крови уже работала.

Под свежим видео, запечатлевшим унижение Паши, с неестественной скоростью печатался текст. Буквы складывались в хлесткую статью с заголовком: «Кто теперь возит багаж Юсуповых?»

Полноценный учебный год в Академии еще не начался, но первая кровь уже была пролита.

* * *

Лекторий прорезал крутой амфитеатр из пяти массивных дубовых рядов, уходящих круто вверх и огибающих центральный подиум для преподавателя. Здесь пахло дорогой древесной полиролью, накрахмаленным сукном мундиров и едва уловимым, сухим ароматом парфюма, от которого у человека со стороны мгновенно

Царила сонная атмосфера, нарушаемая лишь едва слышным, бережным шуршанием графита: младший сын князя Григорий Демидов сосредоточенно выводил линии в скетчбуке. Огромный, широкоплечий парень сейчас затаил дыхание. Его тяжелая ладонь с ювелирной, почти пугливой нежностью удерживала тонкий деревянный карандаш. На пожелтевшем листе бумаги проступал изящный анатомический набросок, и Гриша искренне наслаждался этими редкими минутами покоя, когда ему не нужно было изображать живое оружие своего рода.

Внезапно это хрупкое умиротворение бесцеремонно нарушило синхронное жужжание. Экраны смартфонов всех студентов лектория вспыхнули неоновым светом, принимая уведомления. По рядам пронеслась волна взволнованного перешептывания. Григорий нехотя оторвался от рисунка и достал свой телефон, открывая свежее видео паблика Элита. Топ. По мере того как на экране разворачивалась сцена у крыльца Академии, в глазах Демидова разгорался искренний, уважительный интерес.

— А парень-то с характером, — негромко, про себя ухмыльнулся Гриша, чувствуя мгновенную симпатию к не уступающему дворянам наглецу. — Не побоялся Юсупову приземлить.

От неожиданного восторга Демидов на долю секунды потерял концентрацию, и его родовая сила — та самая, которую он так боялся не рассчитать, — мгновенно отозвалась в мышцах. Послышался сухой, жалобный хруст: прочный пластиковый корпус новенького смартфона смялся и развалился пополам прямо в его массивной ладони. Григорий тяжело, по-медвежьи вздохнул.

— Опять двадцать пять, — проворчал он, качая головой. — Четвертый за месяц.

* * *

Двери Академии захлопнулись за спиной Ивана с глубоким, глухим вздохом. Внутри воцарился совершенно иной мир. Мир, где само время, казалось, текло медленнее, подчиняясь законам векового величия.

Шаги Ивана мгновенно утонули в толстом ворсе ковровой дорожки густого бордового цвета, протянувшейся через весь бесконечный вестибюль. Под ней угадывался монолитный, до зеркального блеска отполированный белый мрамор. Повсюду взмывали ввысь монументальные колонны, чьи капители терялись в полумраке кессонных потолков, расписанных сусальным золотом и сюжетами великих сражений прошлого.

Атмосфера здесь дышала спокойствием. Это не было мертвой тишиной — скорее, уверенным в себе безмолвием старой силы. Высокие арочные окна, выходившие во внутренний сад, пропускали внутрь ослепительно-белые столбы утреннего света.

В вестибюле текла размеренная утренняя жизнь. Здесь полностью отсутствовала нервная суета, присущая обычным вузам. Ивану даже показалось, что местная публика вообще не думает о парах: никто не сверял расписание, не искал нужную дверь и не боялся опоздать.

Для этих людей Академия была не социальным лифтом, а закрытым клубом для своих. Место под солнцем им принадлежало по праву рождения. На экранах смартфонов мелькали не конспекты, а брони столов в клубах, закрытые чаты и котировки акций. Юноши у панорамных окон вяло спорили о мощностях новых импортных движков, а девушки на банкетках делились контактами частных модельеров.

«Читал, — мысленно оценил обстановку Иван. — Думал, преувеличивают. Не преувеличивают.»

Всё здесь — от запаха дорогого воска до надменных портретов императоров на стенах — было призвано внушить простолюдину его ничтожность. Но Иван лишь хмыкнул про себя, засунул руки глубже в карманы и направился в сторону табличек с указателями на лектории. «Ну что ж, посмотрим, чем вы тут занимаетесь.»

* * *

Иван вошел в лекторий и решил подняться на самый верх.

«Ну и публика, — подумал Иван. — Сейчас начнут коситься, будто я на их парадный обед в галошах пришёл.»

Он заметил, как один из парней демонстративно бросил вещи на соседнее сиденье. «Занято», — прочитал Иван по его губам.

Иван лишь хмыкнул про себя. «Да не очень-то и хотелось.»

Иван уселся у окна на последнем яруса, вальяжно вытянув ноги. Из кармана мундира на лакированное дерево парты легли блокнот и огрызок карандаша.

В этот момент двери лектория снова разошлись, впуская в зал густой шлейф дорогого цветочного парфюма пополам со злобой. В аудиторию стремительно вошла Дилара Юсупова. Её идеальная, выверенная на балах осанка сейчас напоминала натянутую до предела тетиву. Тонкие ноздри хищно раздувались, подбородок вздёрнут высоко.

Следом за ней, опустив голову и втягивая плечи в мундир, семенил Паша. Дилара шла намеренно медленно, давая ему шанс заговорить. Но Паша лишь сильнее вжимал голову в плечи. Точь-в-точь как отец Дилары перед её матерью.

По рядам прокатился ядовитый шёпот. Дворяне, ещё секунду назад брезгливо разглядывавшие Ивана, с азартом переключились на свежую порцию элитарного позора.

Иван из своего угла у окна наблюдал за этой процессией с лёгким любопытством. Его забавляло, как эти люди, кичащиеся своей «высшей кровью», зависели от того, кто и как на них посмотрел.

Дилара тем временем чеканила шаг к первому ряду, направляясь прямиком к столу Софии Разумовской. Золотая сплетница изящным движением тонких пальцев поправляла идеальный локон, и даже не оторвала взгляда от экрана своего смартфона, когда тень Юсуповой накрыла ее место.

Дилара наклонилась вперёд, упираясь ладонями в лакированный край стола и нарисовала на лице натянутую улыбку.

— София, дорогая, — ее голос прозвучал тихо, но в звенящей тишине зала его услышал каждый. — Вижу, твой паблик снова бьет рекорды просмотров. Не знала, что Разумовские теперь подрабатывают желтой прессой.

София плавно, без единого лишнего движения заблокировала экран и подняла на Дилару лукавый взгляд. Вместо ожидаемой спеси — очаровательная, обезоруживающая улыбка. Медово-карамельные кудри качнулись. София подперла кулачком подбородок, чуть наклонив голову, и в уголках янтарных глаз заплясали веселые бесики. Она выглядела обманчиво легкомысленной — кокеткой с летнего бала, а не хозяйкой самого опасного паблика Академии.

— Ну что ты, Диларочка, — София сладко, почти сочувствующе протянула её имя, слегка подавшись вперёд, будто собиралась поделиться тайной. Из-под пушистых ресниц — быстрый взгляд на застывшего Пашу. — Я лишь фиксирую факты, которые твоя семья так небрежно оставляет на улице. А ведь род Юсуповых всегда славился безупречным контролем.

Она подмигнула Диларе; пальцы лениво крутили дорогой смартфон — так непринуждённо, словно София крутила на пальце всю столичную элиту.

Паша за спиной Дилары судорожно сглотнул, его кадык дернулся. Он сделал робкий шаг вперед, едва не касаясь рукава молодой княжны.

— Дилара, не надо. Все смотрят… — тихо, умоляюще прошептал он.

Дилара резко выпрямилась, смерив Софию уничтожающим взглядом, и шумно, с вызовом опустилась в соседнее кресло. Паша, точно тень, скользнул следом. Дилара демонстративно отвернулась от него к окну, но её пальцы, судорожно сжимавшие замок сумки, выдавали, как сильно её колотит.

Иван из своего угла тихо хмыкнул и сделал короткую пометку огрызком карандаша на полях блокнота. «Шпильки, подковёрные игры… Верх глупости, — подумал он. — У нас если претензия — говоришь в лицо или берёшь увесистый разводной ключ. А здесь травят друг друга, изящно заворачивая гнилую начинку. Ну

В этот момент внизу, за центральной профессорской кафедрой, зажёгся мягкий, рассеянный свет. Боковая дверь бесшумно отворилась, и на подиум неспешно вышел граф Аристарх Валерианович Разумовский. Лекторий мгновенно замер. Студенты синхронно выпрямили спины, убирая гаджеты. Тишина накрыла зал.

Ректор не был похож на благостного старца. Из-под воротника строгого сюртука виднелась жёсткая линия шрама, уходящая под клинышек бородки. Гладко зачёсанные назад волосы отливали серебром. Он не опирался на кафедру — его армейская осанка, выкованная в окопах Балканского разлома, оставалась безупречной.

Аристарх Валерианович неторопливо, ювелирным движением длинных пальцев поправил манжеты сюртука. Взгляд за тонкими стёклами очков не мерцал мудростью — он сканировал зал холодным, препарирующим вниманием хирурга.

— Приветствую вас, господа, — его хриплый голос, усиленный скрытыми динамиками, прозвучал сухо и властно. — Рад видеть здесь цвет и будущее нашей Империи.

Ректор выдержал паузу, пролистывая бумаги. Затем поднял голову, и его глаза отыскали Ивана у стены. На губах мелькнула опасная улыбка — человека, заметившего в стерильной лаборатории любопытный реактив.

— Хочу официально огласить, что этот год станет особенным, — продолжил он, и в его интонациях дворяне постарше сразу расслышали опасные нотки. — Экспериментальным. По личному указу Государя, в вашей группе будет обучатьcя… молодой человек из народа. Иван Токарев, прошу вас не стесняться.

Зал обернулся единым порывом — наверх, к Ивану. В глазах студентов — удивление, шок, презрение. По лекторию пронёсся тихий вздох.

Под этим шквалом высокомерных взглядов Иван даже бровью не повел. На прошлой неделе сорвавшийся с домкрата трёхтонный грузовик едва не размазал его по бетонному полу — вот тогда действительно было страшно. А эти накрахмаленные, надушенные мальчики и девочки в мундирчиках? Вся их спесь — на фамилиях родителей и чужих деньгах. Для Ивана, привыкшего доверять только законам физики и силе собственных рук, эта элитная толпа казалась не более опасной, чем воробьи на помойке.

Иван лениво приподнял руку с зажатым огрызком карандаша, салютуя Ректору.

— День добрый, — спокойно отозвался механик. — Продолжайте, я записываю.

Разумовский приподнял бровь, оценив зубастость простолюдина и отсутствие трепета. Но комментировать не стал. Он откашлялся и продолжил:

— Господа, во многих из вас уже проявился потомственный дар. Наши родовые способности, — он выделил «наши» с нажимом, и по рядам пробежала волна горделивых осанок, — это не просто могущество, это привилегия крови. Священное право суверена, за которое наши предки сражались веками.

Ректор медленным, ритуальным жестом потянулся к кафедре. Из бархатного ложемента достал кинжал. Белая костяная рукоять, покрытая вязью древних рун, тускло блеснула в свете ламп.

Ректор без колебаний полоснул лезвием по ладони. Зал затаил дыхание. Из раны проступила густая, неоново-голубая жидкость. Он протянул руку над хрустальной колбой, где на дне покоилась увядшая чёрная роза. Её лепестки превратились в хрупкий уголь, готовый рассыпаться от любого сквозняка.

Тяжёлая голубая капля сорвалась вниз. Она ударилась о мёртвый бутон.

Лекторий замер. На глазах у зала сухой стебель налился сочной зеленью и выпрямился, словно по нему пустили разряд. Шипы расправились, наливаясь силой, мёртвые угольные лепестки развернулись, превращаясь в бархатный, живой цветок. По аудитории пополз приторно-сладкий аромат свежей розы.

Иван наклонился вперёд, разглядывая колбу. Картина не укладывалась в голове. Механика процесса была непонятна, а всё непонятное он привык разбирать до винтика. Одно дело — слышать о родовых способностях неприкасаемой элиты и видеть их в новостях. Другое — стать живым свидетелем таинства. Иван был прагматиком, но вид ожившей розы его действительно впечатлил.

— Проявилась ли в ком-то из присутствующих родовая черта целительства? — Ректор опустил кинжал и перевёл взгляд на Григория Демидова.

Могучие плечи Демидова напряглись. Он опустил глаза на скетчбук и через силу выдавил:

— Я… пока не освоил эту черту, господин Ректор.

По залу пролетел шепоток. Аристарх Валерианович покачал головой — неторопливо, разочарованно. Это движение выглядело не как укор, а как диагноз. Григорий под этим взглядом врос в кресло, чувствуя, как его ценность в глазах ректора падает до нуля.

Разумовский небрежно, даже не глядя на рану, провел по ней пальцем — порез мгновенно затянулся, оставив лишь чистую сухую кожу.

В этот момент массивные дубовые двери лектория распахнулись. В проёме показалась Елизавета Романова под руку с Кристианом. Весь зал, словно по команде, встал в глубоком поклоне.

— Ваша светлость, Елизавета Алексеевна, мы рады вас приветствовать. — Ректор сделал уважительный кивок.

Иван тоже поднялся — не из почтения, а чтобы не маячить. Когда Великая княжна проходила к своему месту на первом ряду, её взгляд скользнул вверх — туда, где в углу сидел Иван. Он не опустил головы. Он подмигнул.

На лице Елизаветы — ни эмоции. Ни возмущения, ни брезгливости. Однако фарфоровая маска дала трещину: княжна задержала взгляд на Иване на долю секунды дольше, чем позволял этикет. В глазах промелькнула опасная искра. Кристиан почувствовал, как рядом воздух сгустился. Но Лиза уже отвела взгляд, изящным движением расправляя складки мундира.

Когда они заняли свои места, Ректор обвёл взглядом притихшую аудиторию. Его голос стал тише, но в этой вкрадчивости по спинам пробежали мурашки.

— Что отличает настоящего правителя? Знаете? — Ректор посмотрел на притихшего Пашу Оболенского, затем перевёл взгляд дальше. — А вы? Нет?

Он замолчал. Просто стоял у кафедры, не меняя позы, но в наступившей тишине его выправка и холодный взгляд давили сильнее любых слов. И когда тишина истончилась до струны, Аристарх Валерианович продолжил.

— Настоящий правитель проявляет себя, создавая порядок из хаоса. Мы управляем государством не потому, что у нас больше денег или связей, а потому, что наша кровь способна созидать там, где простолюдины увидят лишь тлен!

Зал взорвался аплодисментами. Дворяне хлопали с упоением, празднуя своё превосходство.

В этот момент внутренний мир Ивана дал сбой. Голос Ректора деформировался, растягиваясь в глухое, давящее эхо — будто Ивана заперли в пустой цистерне, по которой снаружи бьют кувалдой. Воздух стал густым, как отработанное масло, — лёгкие сжались, отказываясь принимать кислород. На лбу выступил липкий пот, на шее вздулась пульсирующая вена. В черепе заскрипел ультразвук — высокочастотный, невыносимый, выжигающий мысли.

Кто-то в этом зале плавил ему мозги.

Глава 4. Первый раунд

Иван попытался сделать вдох, но в груди разлился свинец. Пространство амфитеатра поплыло, смазываясь в рваные вспышки.

Ректор даже не подумал прервать лекцию. Его препарирующий взгляд за стёклами очков мгновенно зафиксировал вспышку. Он видел, как Дилара Юсупова до белизны в суставах вцепилась в край стола. Видел и Кристиана Шереметьева, который с ленивым изяществом покручивал перстень, откинувшись на спинку VIP-кресла.

Аристарх Валерианович ухмыльнулся. Вектор

Любой другой на его месте оборвал бы ментальное насилие, защищая студента, зачисленного по личному распоряжению Государя. Но в его системе координат жалость считалась биологическим браком.

«Хочешь сидеть за одним столом с волками, Токарев? — цинично подумал старик, лениво перелистывая каллиграфические списки первокурсников. — Докажи, что у тебя есть зубы.».

Cоглашение с Тайной Канцелярией и Императором старик выполнил безукоризненно. Парень зачислен? Зачислен. Форму получил? Получил. Место в лектории предоставлено. На этом обязательства Академии заканчивались. Никто не обещал простолюдину, что его будут водить здесь за ручку и оберегать от дворянской спеси. Экспериментальный реактив должен пройти проверку.

Иван понял: ещё секунда — и сознание выключится. В этот миг под футболкой сильно защипало. Кругляш амулета нагревался, обжигая кожу. Дурнота на шаг отступила, давая передышку.

Пальцы коснулись металлической цепочки. Он глухо выругался сквозь зубы, обжёгшись, но не отпустил. Собрав остатки сил, вытянул наружу раскалённый амулет. Лазурь жалобно, слабо пульсировала.

Раздался тихий хруст. Кристалл покрылся паутиной трещин и мгновенно потускнел, превратившись в безжизненный серый камень.

В тот же миг Григорий Демидов, делавший наброски на среднем ряду, вздрогнул. Он резко обернулся и посмотрел на Ивана.

Давящий, разрывающий изнутри звук в ушах прекратился так же внезапно, как и начался. Невидимые тиски разжались. Иван с хрипом втянул воздух, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Сердце бешено колотилось о рёбра. Обожжённые пальцы дрожали, выпуская остывающую цепочку.

Поймав на себе пристальный взгляд Демидова, Иван переборол слабость. Он выпрямился, медленно и демонстративно застегнул верхнюю пуговицу испорченного мундира, спрятав разбитый артефакт от чужих глаз. Лицо снова стало каменной, непроницаемой маской. Он посмотрел на Гришу сурово, не отводя взгляда, давая понять, что этот раунд он выдержал.

«Выкуси, здоровяк. Не знаю, кто ты, но без боя я не сдамся.» — пробежала гордая мысль.

Григорий медленно повернулся обратно к кафедре. Его плечи напряглись, лицо стало серьёзным.

Аристарх Валерианович как ни в чём не бывало продолжал вещать, его сухой голос снова обрёл для Ивана чёткость:

— …И помните, господа: ваш потомственный дар не прощает ошибок, он требует абсолютной концентрации. На сегодня вводная часть окончена. Свободны.

Кресла партера шумно отодвинулись от столов. Золотая молодёжь Империи, шурша кашемиром и обмениваясь ленивыми репликами, потянулась к выходу. Иван остался сидеть, дожидаясь, пока зал опустеет. Под тканью мундира тяжелела его единственная надежда — и она испарилась.

* * *

Интенсивный гул лектория остался за массивной дубовой дверью, уступив место почти стерильной тишине. Иван быстро миновал коридор и толкнул створку из матового стекла.

Интерьер уборной Академии меньше всего походил на общественное пространство. Вместо запаха хлорки — аромат сандала. Стены, облицованные тёмным мрамором, мягкий рассеянный свет из-под зеркал, белоснежные полотенца, свёрнутые в аккуратные валики. Помещение напоминало ванную в президентском люксе. У каждого знатного рода в Академии были свои личные покои, но эта уборная предназначалась для тех, кому нужно было срочно освежиться без возвращения в жилое крыло.

Иван подошёл к раковине из цельного оникса. Прикоснулся к датчику. Струя ледяной воды с шумом ударила в слив. Он набрал полную пригоршню воды и с силой плеснул себе в лицо, затем ещё раз и ещё. Вода обжигала кожу, но Ваня словно не замечал этого. Внутренний «режим брони», который Иван так привычно включал на окраине, в этот раз не сработал. Его просто смяло.

Механик внутри него требовал анализа, и Иван начал мысленно препарировать произошедшее. Это была ментальная атака. Чистая, концентрированная сила, направленная прямо в черепную коробку. В его мире всё подчинялось понятным законам: летит кулак — уклонись или прими на блок. Там была физика. Здесь же его заперли внутри собственного разума.

Вспоминая те секунды, он почувствовал, как к горлу подкатил душный ком. Он был на грани. На волоске. Ещё несколько секунд — и мозг превратился бы в кашу. Но сильнее всего его пугала не близость смерти — в автосервисе опасности хватало. Его выворачивало от осознания абсолютной беспомощности. Лёгкие отказываются принимать кислород, мысли плавятся, а ты даже не можешь поднять руку, чтобы ударить в ответ. Противник сидит в нескольких метрах, а ты уже труп.

Для Токарева, привыкшего контролировать каждый винтик и рассчитывать только на свои руки, это было неприемлемо. До тошноты. До глухого бешенства.

Умирать не хотелось. Категорически.

Иван потянулся к полотенцу — пальцы едва заметно дрожали. В ушах всё ещё стоял давящий гул. Чтобы заглушить его, он судорожно уцепился за то, что имело для него настоящую ценность. За воспоминания.

Он вспомнил отца. Его тяжёлую руку на плече, вечно пахнущую бензином и дешёвым табаком. Отец не был инженером, он был простым водителем. Но именно он научил Ваню главному: «Если машина сломалась, сынок, не ори на неё и не бросай молоток. Сядь, выдохни и найди, где коротит».

Мама… Ваня вспомнил её негромкий голос по вечерам на их тесной кухоньке, запах жареной картошки с луком и старый торшер, который он сам починил в двенадцать лет.

У этих людей не было «высшей крови». Они не умели заставлять цвести сухие розы или перемещать предметы силой мысли. Но в них была настоящая, живая теплота. Настоящая жизнь. И Иван не собирался позволить этой напыщенной дворянской стае оборвать его память о них в казённых стенах Академии.

Он залез во внутренний карман мундира и извлёк металлический контур амулета.

Артефакт выглядел жалко. Он каким-то чудом принял на себя удар, но полностью выгорел. Металл до сих пор казался неестественно тёплым, от микроскопических сколов пахло озоном — как от сгоревшего трансформатора после короткого замыкания.

«Почему Лазурь сработала? Может, это модификация для протослюдинов? А на мне ее как раз обкатали в полевых условиях. Хрен разберёшь этих аристократов.»

Иван покрутил пластину в ладонях, рассматривая её со всей инженерной строгостью. Для любого дворянина это был мёртвый, уничтоженный артефакт, годный только на утилизацию. Но Токарев смотрел на вещи иначе. В его понимании не существовало «магического чуда» — существовала конструкция. У этой штуки был металлический корпус, внутри — проводник или сердечник, распределяющий энергию. А значит, здесь работали свои законы. Своя схема.

«Если это устройство, — подумал Иван, прищурившись, — значит, у него есть узлы. Есть входной сигнал, есть предохранитель. И его можно перебрать. Да, у меня нет потомственного дара, но я чертовски хорошо умею чинить технику».

Но просто так, на коленке, с помощью зажигалки и скрепки эту махину не восстановить.

Ваня спрятал оплавленный кругляш обратно в карман и вытер лицо полотенцем. Бледность сменилась румянцем упрямства. Ментальная броня снова встала на место, но теперь на ней были выжжены новые правила игры.

«Инструкция… — Ваня посмотрел на свое отражение, в его глазах снова появился привычный блеск механика. — Где эти снобы держат свои заумные книги?»

Ответ пришёл мгновенно. Библиотека. Главное книгохранилище Академии, где веками пылились секреты старой силы. Нужно попасть туда сейчас, пока хищники в лектории не поняли, что следующая атака станет для простолюдина последней.

* * *

Сад Московской Высшей Михайловской Академии утопал в полуденном солнце, больше напоминая декорацию к историческому фильму, чем живой кусок природы. На полированных мраморных дорожках не росло ни травинки, ни один упавший лист не нарушал идеальную геометрию — казалось, вышколенная прислуга ловила их на лету. Вдоль безукоризненно подстриженных аллей замерли изящные скамейки, на которых отдыхала молодая элита Империи.

София Разумовская плыла по тенистой дорожке, полностью погружённая в смартфон. В воздухе стоял приторно-сладкий аромат роз. Софию этот запах всегда немного раздражал — слишком предсказуемо, слишком правильно. Парк дышал показным благополучием, но Разумовская знала, что за этим фасадом скрываются тонны грязных секретов, которые так приятно вытаскивать на свет.

Энергия дара вибрировала на кончиках пальцев, отзываясь покалыванием. Экран мерцал, строчки статистики паблика неслись вверх сами собой, и София получала от этого почти физическое удовольствие. Контроль над чужими жизнями пах озоном и нагретым стеклом. Она крутила на пальце всю столичную знать, не делая ни одного лишнего движения.

Рядом с Софией — две подружки. Катя Трубецкая, то и дело хлопая ресницами, восторженно заглядывала Софии в лицо, делясь сплетнями. Маша Милославская двигалась вальяжнее, с показным изяществом потягивая кофе из фарфоровой кружки.

— Софи, это просто разрыв! — Катя всплеснула руками. — У Оболенского в профиле закрыли комментарии! Родственники уже на ушах, требуют удалить твоё видео!

На лице Софии — озорная усмешка. Цифры просмотров под постом росли с бешеной скоростью. Укол ядом подействовал, и София смаковала этот момент.

— Пусть требуют, — ровно обронила Разумовская, и в её тоне звякнул металл. — Дилара сама виновата. Не умеет тренировать своих ручных графов.

Презрение к Юсуповой шевельнулось внутри. Иметь такой древний род, такую дикую силу крови — и так бездарно, так дешёво подставиться перед всей Академией из-за какого-то плебея! Публичная истерика Дилары была верхом безвкусицы.

Маша сделала глоток кофе и, прищурившись, заглянула Софии через плечо. Она бегло осмотрела пустую аллею, словно выискивая кого-то среди кустов.

— Слушайте, девочки, — Маша понизила голос, — а вы заметили, что на вводной лекции кое-кого не хватало?

Катя понимающе округлила глаза и закивала:

— Точно! Нарышкиной ведь не было. Где Агата запропастилась? Она вообще собирается учиться?

София остановилась у фонтана. Прохладная морось коснулась её кожи, принеся мимолётное облегчение. Прорицатели всегда казались ей слишком туманными. Ей требовались факты, признания и скандалы, а Нарышкины вечно скрывались за маской своих загадочных пророчеств. София заблокировала телефон и отмахнулась от вопроса.

— Ой, девочки, да попробуй разбери этих прорицателей, — София иронично усмехнулась. — У них вечно то ретроградный Меркурий, то очередные видения из прошлого века. Наша снежная принцеска, наверное, опять в сугробе застряла. Ну или увидела в кофейной гуще, что сегодня на лекции будет скучно.

Катя и Маша захихикали, прикрывая рты ладонями в перчатках. Их смех разнёсся над дорожками сада, растворяясь в журчании фонтана.

* * *

Парадный блеск Академии остался позади, как только Иван переступил порог библиотеки. Высокие стеллажи уходили под потолок, теряясь в полумраке, а в прохладном воздухе лениво плавали пылинки. Пространство дышало звенящей тишиной, пропитанной запахом книжного клея и старых страниц. Покой и мудрость веков буквально ощущались кожей.

Иван оглядел уходящие в глубину зала ряды книг, одернул мундир и уверенно зашагал к массивной дубовой стойке. От его шагов даже паркет не скрипел, поддерживая известное правило о тишине.

За стойкой сидел пожилой библиотекарь в строгом сюртуке. С почти ритуальным наслаждением он пил чай из тонкой фарфоровой чашки, громко прихлёбывая. Иван подошёл вплотную. Библиотекарь медленно надел очки и застыл, рассматривая неопрятный вид парня.

— День добрый, — негромко нарушил тишину Иван. — Мне бы почитать чего-нибудь. Самый базовый учебник по местной матчасти. Желательно с картинками и без лишней воды.

Библиотекарь приподнял брови, оторвавшись от чашки. Он медленно перевел взгляд на раскрытый журнал, аккуратно провел пальцем по строчкам и снова посмотрел на Ивана.

— Сударь… Вы из новоприбывших? — с лёгким недоумением поинтересовался библиотекарь. — Учебный год начался всего два часа назад. Обычно молодые господа изволят посещать библиотеку ближе к зимней сессии. И то — исключительно по настоянию ректората.

— А я не из господ, — отрезал Иван. — Так есть у вас база или нет?

Библиотекарь не возмутился. Напротив, он стал всматриваться в лицо Ивана с нарастающим профессиональным интересом. На губах старика появилась понимающая улыбка.

— А, кажется, я про вас слышал, — тихо проговорил библиотекарь, закрывая журнал. — Разумеется, сударь. Упорство — редкое качество в этих стенах. Подождите минуту.

Старик плавно встал, шурша полами сюртука, и направился вглубь лабиринта стеллажей. Он поднялся по приставной лестнице возле одного из дальних, погружённых в тень шкафов, и аккуратно снял с верхней полки массивный фолиант. Медленно спустился, сдул с обложки плотный слой пыли и негромко закашлялся.

Вернувшись к стойке, он с глухим стуком опустил книгу перед Иваном. На толстой кожаной обложке было глубоко вытиснено название: «Теория потоков и распределение чистой силы».

— Лучшее из того, что у нас есть для начинающих, — библиотекарь похлопал ладонью по потёртой коже фолианта. — Написано ещё в прошлом веке, зато язык сухой и точный. Без… как вы изволили выразиться, лишней воды.

Иван придвинул массивный том к себе. Кожа переплёта была холодной и шершавой. Он наугад открыл пожелтевшую страницу — и глаза наткнулись на сложную круговую схему. Парень одобрительно хмыкнул, на лице впервые за день появился азарт.

— О, чертежи, — в голосе Ивана прозвучало одобрение инженера. — Это мы понимаем. Спасибо, отец.

Иван подхватил книгу под мышку, развернулся и своей привычной походкой направился к выходу.

Библиотекарь смотрел ему вслед, оценивая упрямую рабочую спину, которая отказывалась гнуться под весом чужого мира. Затем он обмакнул перо в чернильницу и вывел размашистым почерком в пустом журнале: «Иван Токарев. Книга № 412. День первый».

* * *

Двери трапезной распахнулись,

Не успел Иван сделать трёх шагов, как дорогу ему преградил метрдотель. На его лице застыла маска ледяной услужливости, за которой скрывалось глубокое презрение к поношенным ботинкам простолюдина.

— Добрый день, сударь, — голос звучал как сухой шелест страниц. — К сожалению, все основные столы зарезервированы. Я могу предложить вам место у сервировочной зоны.

Метрдотель указал на крошечный столик у двери в кухню. Там официанты на ходу складывали грязные салфетки и составляли пустую посуду. На деревянной поверхности не было ни скатерти, ни приборов. Иван спокойно оценил этот сиротливый угол, а затем перевел взгляд на полупустой зал, где за белоснежными столами лениво сидели аристократы.

— Слушай, шеф, — Иван наклонил голову, уперев руки в карманы. — Я по глазам вижу, что ты этот зал держишь крепче, чем Оболенские свои акции. Давай честно: у тебя вон там, у колонны в углу, столик вряд ли занят. У меня мундир хоть и с чужого плеча, но руки чистые, и совесть тоже. Посади человека по-человечески. Подальше от их сиятельств, чтобы я им аппетит не портил.

По лицу было видно, как в голове метрдотеля крутятся шестеренки. Он тяжело вздохнул, уступая дорогу:

— Официант подойдёт, как только освободится.

Иван прошёл вглубь зала и сел за дальний столик у колонны. Он обедал в одиночестве, медленно ворочая ложкой нечто, отдалённо напоминающее суп. Не разобравшись в помпезных названиях меню, ткнул пальцем наугад. Результат оказался плачевным.

Помня, что он остался без защиты, механик не терял бдительности. Взгляд сканировал зал. На другом конце трапезной он заметил Григория Демидова — огромный парень хмуро ковырялся вилкой в тарелке.

«Интересно, чего этот хрен на меня взъелся? У меня нет шансов, если он решит повторить, — мелькнула тревожная мысль. — Хотя меня, наверное, раньше добьёт этот суп. Сейчас бы в "Сытого Батю". Или пару чебуреков тёти Анаит захомячить».

У самого окна, залитого полуденным солнцем, устроилась Дилара Юсупова. Перед ней Павел Оболенский с бледным лицом судорожно пытался порезать стейк в её тарелке.

Нож в руках Паши со скрипом прошёлся по фарфору. Дилара недовольно поджала губы.

— Граф, если вы продолжите так пилить мясо, я решу, что ваш род окончательно растерял навыки владения клинком, — её ледяной тон заставил Пашу вздрогнуть. — Мне физически больно смотреть на ваши руки.

Паша мгновенно замер, пальцы судорожно сжали столовые приборы. Он побледнел под тяжёлым взглядом княжны.

— Простите, Дилара Наймановна, — тихо, стараясь не привлекать внимания, выговорил он. — Я просто… Весь курс обсуждает этого выскочку.

Дилара брезгливо поморщилась, даже не взглянув в сторону Ивана:

— Выскочка ответит. А у меня из-за этих глупых сплетен разболелась голова. Павел, будьте добры, поднимитесь в мою резиденцию и принесите флакон с моими каплями.

Внутри Оболенского всё сжалось. Он вспомнил про расписание, и по спине пополз холодный пот.

— Но… Диля, через десять минут тренировка по фехтованию в спортзале, — растерянно пролепетал он, заглядывая ей в глаза. — Я не могу опоздать к Михаилу Алексеевичу…

Дилара наклонилась вперёд. На её губах играла мягкая улыбка, но глаза не сулили ничего хорошего.

— Ты опоздаешь, Паша, — проворковала она. — Потому что моё самочувствие для тебя важнее, чем замечания Романова. Иди.

Приказ ударил сильнее любого хлыста. Оболенский сглотнул, послушно кивнул, встал из-за стола и, опустив голову, двинулся из зала.

София Разумовская плавно скользнула следом. На её лице играл охотничий азарт репортёра, почуявшего сочную драму. Она убрала смартфон в карман и последовала за ним.

* * *

Оболенский быстро шёл по пустому коридору, почти срываясь на бег. Сердце колотилось, к горлу подкатывал липкий страх перед гневом Романова в спортзале. Преподаватели в Академии были жёсткими и властными, но инструктора по фехтованию Паша боялся больше всех.

В Михайловской Академии на кафедры не брали обычных учителей или гражданских теоретиков. Здесь преподавали чистокровные представители высших аристократических домов, многие из которых были увенчаны боевыми орденами. Романовы, Демидовы, Разумовские, Шереметьевы — эта элита обладала колоссальной силой крови, перед которой тускнел гонор любого первокурсника. Избалованные наследники огромных состояний, привыкшие дома повелевать слугами, в стенах лекториев мгновенно вжимали головы в плечи перед авторитетом своих учителей. Спорить с ними или игнорировать их замечания было не просто глупостью, а социальным самоубийством.

Из дверей трапезной выпорхнула София. Её каблуки ритмично зацокали по паркету.

— Граф Оболенский! Постойте, — мягко окликнула она.

Паша вздрогнул, испуганно обернулся и попытался вернуть лицу маску аристократа, поправляя съехавшие очки.

— Ваше сиятельство, — выговорил он, стараясь найти в себе стержень. — Хотите выпустить свежий материал о том, как я плохо режу мясо?

София подошла ближе. Паша уловил тонкий, едва заметный аромат её парфюма — обволакивающий, напоминающий спелую вишню. В её янтарных глазах отразилось глубокое сочувствие. Паша замер. Он привык к ледяному тону Дилары, к вечным приказам и упрекам. Неожиданное участие Софии подействовало на его израненное самолюбие как целебный бальзам.

— Мне искренне жаль, граф. Правда, — её голос журчал как тихая музыка. — То, что Дилара делает с Вами публично — это недостойно её титула. Ваш род древнее и чище Юсуповых, и Вы не заслужили быть её щитом от чужих насмешек.

Оболенский застыл, полностью обезоруженный этим сладким ядом. Внутри него всё перевернулось. Неужели кто-то наконец разглядел его настоящую, живую душу за фасадом чужих долгов? В груди вспыхнула искорка, за которую граф постарался ухватиться. Но можно ли доверять Разумовской?

— Юсуповы оплачивают счета моей семьи, Ваше Сиятельство, — признался он, отведя глаза. — У меня… нет выбора.

София сделала ещё один шаг и аккуратно коснулась его плеча. Прикосновение — невесомое. Но само действие — грубое нарушение этикета. Таинственное. Будоражащее. Для Паши этот жест стал спасательным кругом. В месте касания кожа словно горела.

— Выбор есть всегда, — София понизила голос до доверительного шёпота, заставляя его ловить каждое слово. — Просто помните, что в этой Академии не все видят в Вас лишь аксессуар Дилары. Если Вам когда-нибудь понадобится реальная поддержка… или просто человек, который выслушает без криков — Вы знаете, где меня найти.

София тепло улыбнулась ему, задерживая взгляд на его лице на долю секунды дольше положенного, а затем убрала руку и плавно ушла по коридору.

Паша долго смотрел ей вслед, плечи впервые за день расправились, на бледных щеках появился слабый румянец.

София

Глава 5. Скрестить клинки!

Светлый ламинат фехтовального зала отражал ровные блики высоких окон. Металлизированные дорожки прошивали пространство насквозь, напоминая холодные рельсы. Здесь занимались первокурсники — парни в белоснежной экипировке.

У центральной черты, заложив левую руку за спину, застыл Михаил Романов. Фигура казалась высеченной из гранита, безупречная осанка выдавала гвардейскую выучку. Сухой, поджарый, в чёрном армейском колете с серебряным шитьём рода на стоячем воротнике. На дорожке, тяжело дыша, сходились Кристиан и Григорий. Металл шпаг глухо звенел, сталкиваясь в воздухе.

— …и тогда стороны согласились на деэскалацию, — Кристиан совершил быстрый, расчётливый выпад. — Чистая дипломатия.

Григорий легко парировал удар, мощное предплечье даже не дрогнуло.

— Рад, что обошлось без жертв, — глухо отозвался он.

Михаил Романов шагнул вперёд, и его голос разрезал гул зала, точно бритва.

— Шереметьев, прекратите болтать на дорожке. Дипломатией будете заниматься в Совете. Здесь вы труп, если пропустите атаку Демидова. И держите локоть ниже. Демидов, выдавайте импульс мощнее, вы же биомант.

Оба дворянина мгновенно замолчали, их клинки снова замерли в отработанных позициях.

Обыватели часто ошибаются, полагая, что при наличии наследственного дара холодное оружие превращается в анахронизм. Зачем нужен кусок закалённой стали, если ты можешь остановить сердце врага усилием воли или обрушить на него бетонный пролёт?

В XXI веке русское небо режут шпили небоскрёбов. Прогресс изменил декорации, но не стержень Империи. Дворянин — это не только завсегдатай закрытых клубов. Это сплав родовой метафизики, безупречного кроя и готовности защитить границы по первому требованию Государя.

Фехтование для современного аристократа — не фитнес. Это форма медитации, позволяющая синхронизировать тело с бушующим внутри даром. Ученик в зеркальном зале Академии часами отрабатывает выпады не ради красоты движения. Он учится проводить импульс энергии сквозь эфес, превращая металл в проводник воли. Век изменился, но суть осталась прежней: благородство измеряется готовностью подтвердить своё право на власть остриём клинка.

* * *

У стены фехтовального зала, в стороне от общего оживления, на скамье расположился Иван. Белый тренировочный жилет был расстёгнут, под ним — простая хлопковая футболка. Фолиант лег на колени, обдав лицо сухим запахом столетней пыли. Пока вокруг звенела сталь и дворянские сынки отрабатывали выпады, Ваня Токарев совершал своё собственное, куда более глубокое погружение в изнанку их мира.

Книга, написанная безвестными мастерами прошлого века, разительно отличалась от напыщенных лекций Ректора. В ней не было пафосных рассуждений о «священном праве» или «божественной исключительности». Авторы изъяснялись кристально чистым языком формул. Текст изобиловал строгими дефинициями, таблицами допусков и графиками волновых колебаний. Пальцы Ивана перевернули шероховатую страницу. Вот оно!

Глаза жадно изучали круговую схему распределения энергии. Иван смотрел на витиеватые руны — и в его сознании они начинали перестраиваться, теряя мистический ореол. Мозг механика привычно раскладывал узоры на понятные составляющие. Вместо символов проступали векторы смещения сил, углы приложения давления, законы гидродинамики и плотности тока.

Парень почувствовал, как к горлу подступает сухая ирония.

— Это же просто кинетика… — пробормотал он, чувствуя нарастающее изумление. — Сопротивление материалов, векторное поле.

Пальцы скользнули дальше по шероховатому срезу страниц — и взгляд зацепился за массивный блок расчётов в конце главы. Чертежи и векторы, до этого момента выстраивавшиеся в голове в идеальную схему, внезапно начали двоиться. Начиная со следующей страницы, авторы фолианта перешли к расчёту энергетического потенциала силовых кристаллов. И здесь, на стыке механики и кристаллографии, физика в привычном понимании Ивана приказала долго жить.

Там, где должна была царить строгая логика, начиналась какая-то дикая, необъяснимая галиматья. Вся эта текстовая мешанина напрочь ломала базовые законы теории вероятностей и матстатистики, которые Токарев успел поверхностно хапнуть за время ночных бдений над институтскими учебниками. Сложности как таковые Ивана не пугали — он привык ковыряться в запутанных схемах. Но сейчас парень практически встал в ступор, тупо уставившись на разворот фолианта.

Первый бурный восторг от открытия, так сладко согревший грудь несколько минут назад, стремительно сник. Токарев задумчиво почесал затылок. Машина его понимания забуксовала на ровном месте. Система была рабочей, в этом он не сомневался, но в ней явно не хватало какой-то ключевой, глубоко спрятанной детали, без которой весь этот сложный механизм отказывался запускаться по законам нормальной человеческой логики.

— Токарев, дорогой, — раздался сверху холеный голос.

К скамье неторопливой походкой подошёл один из первокурсников. Он выглядел как ожившая реклама закрытых столичных ателье: балетно-выправленный, высокий, с идеально уложенными пепельно-русыми волосами. Сквозняку, чтобы растрепать такую причёску, пришлось бы стоять в очереди за государственным разрешением.

«Граф Долгоруков. Павлин надутый, — оценил помешавшего чтению аристократа Иван. — И улыбочка эта. Так люди улыбаются, когда хотят подгадить».

— Мы не были представлены, можете звать меня Родион.

Иван отложил книгу, поднялся и сделал положенный поклон, дабы соблюсти приличия.

— Добрый день, ваше сиятельство. Чему могу быть полезен?

— Не откажете ли мне в любезности составить компанию на дорожке? Мы же здесь не на экзамене по истории.

Чувство подвоха усилилось. Иван покосился на преподавателя.

Михаил слегка прищурил левый глаз, рассечённый бледным шрамом, пропуская ментальный импульс. Его врождённое чутьё менталиста мгновенно считало состояние Токарева. Парень, на удивление, рвался в бой. У князя не было классовой ненависти к безродному — как ветеран Дальневосточной кампании, он понимал, что власть держится на народе. И что этот народ в бою прикрывает тебе спину.

Преподаватель заметно кивнул, давая разрешение.

Иван застегнул плотный жилет и натянул защитную маску. Взяв предложенное оружие, он взвесил его на ладони, проверяя баланс. Пальцы в перчатке легли на эфес. Иван встал в оборонительную стойку — не изящную дворянскую позицию, а крепкую, приземлённую защиту человека, готового к удару.

Родион приподнял бровь, удивлённый такой хваткой.

— О, так тебя учили держать оружие? — протянул он. — Приятный сюрприз. К бою!

Стойка Ивана не была случайностью. В его жизни на окраине, помимо бесконечного ковыряния в моторах, было ещё одно увлечение, о котором он не распространялся. Начиная с пятнадцати лет Ваня несколько зим подряд пропадал в полуподвальном зале районного кружка исторической реконструкции. Туда его привёл старший мастер из сервиса, продвинутый мужик, бредивший средневековой эстетикой и собиравший по выходным стальные доспехи.

В кружке не было изящных дворянских рапир или лёгких спортивных шпаг. Там практиковали жёсткий, контактный бой на репликах полуторных мечей и фальшионах. Инструктор, ветеран выборгских маневров, вколачивал в подростков простую истину: оружие — это не веер для танцев, а рычаг для передачи импульса. Ивану, уже тогда понимавшему толк в распределении масс, такая приземлённая философия пришлась

Именно там Токарев научился не бояться летящего в лицо железа и держать баланс, намертво врастая ногами в грязный линолеум подвала. Историческое фехтование выжгло в его теле жёсткие рефлексы: уходить от острия на долю секунды раньше, принимать оружие противника на сильную часть своего клинка и никогда не тратить силы на красивые, но бесполезные пируэты. Академическая школа аристократов с их филигранной вольфрамовой сталью разительно отличалась от грубой подвальной рубки. Но база — то самое звериное чувство дистанции и понимание того, как ведёт себя металл под нагрузкой — у Ивана была своя, проверенная синяками и выбитыми пальцами.

— Граф Долгоруков, вам стоит надеть защитную маску, — строго напомнил Михаил Романов, шагнув ближе.

Родион лишь отмахнулся, демонстрируя полное пренебрежение.

— Благодарю, ваше высочество. Это излишняя роскошь.

Романов внутренне поморщился. Как опытный офицер, он презирал этот дешёвый паркетный гонор. «Мальчишка играет на публику, — пробежала циничная мысль. — Заносчивая кровь закипает раньше, чем включаются мозги. Что ж, сталь быстро лечит от спеси». Романов ментально зафиксировал резкий скачок адреналина в теле Долгорукова — граф жаждал лёгкой расправы.

— К бою! — громко скомандовал Романов.

Они сошлись посреди дорожки. Металл запел. Родион двигался быстро, движения напоминали танец. Короткий обмен атаками — и молниеносный выпад графа. Стальной кончик шпаги пробил ткань и вонзился в плечо Ивана. Механик стиснул зубы, сдерживая стон. На белоснежном жилете мгновенно расплылось густое алое пятно. В нос ударил солоноватый запах крови.

— Ах, пардон, — отозвался Родион с фальшивым сожалением. — Чуть поспешил. Но защита должна быть более гибкой, Токарев.

По залу прокатился смешок. Григорий Демидов шагнул к преподавателю, лицо напряглось.

— Ваше высочество, граф взял боевой клинок. Нужно немедленно остановить это, — взволнованно произнёс он.

Романов даже не шелохнулся, взгляд оставался ледяным. Он считывал поле Токарева. Парню пустили кровь, но пульс был ровным, мышцы не сорвались в панику. Механик терпел.

— Пусть продолжают. Посмотрим, из чего сделан этот парень.

Родион снова пошёл вперёд, поймав кураж. Граф порхал по дорожке, демонстрируя классическую школу: обманное движение кистью, ложный замах — и остриё, обогнув гарду Ивана, с противным хрустом распороло ткань на запястье. Механик даже не вскрикнул, лишь дёрнул рукой, когда по предплечью побежала горячая струйка.

Долгоруков почувствовал запах крови — и это его окрылило. Он наращивал темп, наступая шаг за шагом и заставляя Токарева пятиться. Серия атак, скрежет клинков — и Родион выдал глубокий выпад. Сталь полоснула Ивана под рёбрами. Жилет лопнул, мгновенно впитывая тёмную красноту.

Григорий Демидов наблюдал за дорожкой, сжав кулаки. Как представитель рода, веками ковавшего имперское оружие и поставлявшего Империи лучших офицеров, он знал о ближнем бое всё. На его глазах Долгоруков устроил не спарринг, а бойню, пользуясь превосходством заточенной стали. Но Демидова удивляло другое. Любой необученный простолюдин на месте Токарева уже забился бы в угол, ослеплённый болью и паникой, но этот парень держался. Он не делал лишних движений, не суетился и упрямо сохранял жёсткую, рабочую позицию. В его движениях Гриша видел расчётливую ярость бойца, который, истекая кровью, ждал своего единственного шанса.

— Уже устали, Токарев? — подначивал Долгоруков, наступая. — Да бросьте, мы же только начали.

Граф пошёл в финальную атаку. Он заложил изящный финт, резким круговым движением увёл шпагу Ивана в сторону и полностью раскрылся для эффектного удара. Подбородок заносчиво поднят, на губах торжествующая улыбка. Родион праздновал победу на секунду раньше времени.

Иван сделал короткий шаг назад. Остриё клинка Родиона со свистом пролетело в сантиметре от его маски. Собрав остатки сил, он с яростным кличем выбросил руку вперёд, нанося хлёсткий удар клинком тренировочной шпаги прямо по челюсти графа.

Раздался тупой удар. Родион отлетел на пару шагов, со звоном выронив оружие на ламинат. Он схватился рукой за лицо.

В спортзале повисла оглушительная тишина. Студенты застыли, не веря собственным глазам. Родион медленно опустил ладонь. По подбородку, пачкая белоснежный воротник, текла густая голубая кровь. Разбитая губа на глазах опухала, лицо перекосила гримаса ярости.

Иван опустил шпагу, грудь высоко вздымалась. Ноги подкашивались, но он заставил себя стоять прямо.

— У вас корпус слегка заносит, ваше сиятельство, — хрипло произнёс Иван, пошатываясь, но удерживая баланс. — Стоит поработать над балансом.

Родион побледнел, тело сотрясала злоба.

— Да как… Да как ты… — прорычал он. — Я требую дуэльного протокола! Прямо здесь!

Граф дернулся к упавшему клинку, но на сталь наступила тяжёлая подошва сапога Михаила Романова. Родион удивлённо вскинул на него глаза.

— Ничего вы не требуете, граф Долгоруков, — отчеканил Романов пугающе спокойным голосом. — Спарринг окончен. Вы пропустили элементарную контратаку. И вместо того, чтобы признать ошибку, устраиваете истерику, недостойную вашего рода.

— Но он пролил высшую кровь! — выкрикнул Родион, тяжело дыша.

— Вы пролили её сами, когда нарушили технику безопасности, — отрезал преподаватель. — И когда занялись позерством. Сейчас же идите в медблок, пока окончательно не растеряли остатки фамильной чести.

Обозлённый Долгоруков сплюнул кровь прямо на чистый пол и широким шагом покинул зал, с грохотом захлопнув дверь. Михаил медленно повернулся к механику, оглядывая его многочисленные порезы. В глубине взгляда проскользнуло скупое одобрение человека, повидавшего настоящую окопную грязь. Парень выстоял там, где ломались чистокровные бароны.

— Удар грязный, Токарев, — негромко произнёс Романов. — Но эффективный.

Иван кратко кивнул, стирая рукавом заливающий глаза пот.

— Демидов, заберите его, — скомандовал преподаватель. — Проследите, чтобы лекарь его заштопал.

Григорий сразу зашагал к выходу, на ходу расстёгивая тренировочный комбинезон.

— Токарев, за мной, — бросил он через плечо.

Иван шатким шагом подошёл к лавке. Голова кружилась, перед глазами всё плыло. Он скинул маску, аккуратно уложил массивный фолиант в сумку и, перекинув ремень через здоровое плечо, поплёлся к дверям.

— Только без фокусов, — мрачно обронил Иван, поравнявшись с Григорием.

Демидов ремарку осмыслить не успел — двери в зал внезапно распахнулись. В зал ворвался запыхавшийся Павел Оболенский, мгновенно привлекая к себе внимание.

— Оболенский! — сурово выкрикнул Михаил. — Сто отжиманий за опоздание! Выполнять!

Паша несчастно застонал, а по залу прокатился дружный гогот уставших сокурсников. Иван, не оборачиваясь, перешагнул порог спортзала вслед за Григорием.

* * *

Великая княжна Елизавета Романова скучала на скамье в тени вековых деревьев Академии, плавно обмахиваясь шёлковым веером. Тонкие пластины из слоновой кости мерно шуршали, создавая едва ощутимый прохладный поток. Перед ней на кованом столике был разложен лёгкий пикник. На золотом блюде, ловящем блики солнца, исходили сладким ароматом свежие ягоды и фрукты. Княжна неторопливо

Рядом устроились две фрейлины. Их шёлковые веера порхали чуть быстрее, выдавая излишнюю суету.

— …И представляешь, она уверяет, что этот оттенок кружева уже моветон, — щебетала первая, наклоняясь ближе. — В высшем свете Парижа сейчас носят исключительно матовый шёлк.

Вторая качнула головой, выражая неодобрение.

— Какая глупость. Матовый шёлк слишком упрощает силуэт. Без вышивки это выглядит как домашний халат, а не кутюр.

Лиза слушала этот пустой девичий спор, не вникая в суть. Мысли её были далеки от модных парижских тенденций. Дворянский мир функционировал как дорогие швейцарские часы — плавно, дорого и предсказуемо. До тошноты распланированная жизнь утомляла её сильнее, чем необходимые для менталиста регулярные медитации.

По дорожке к скамьям бесшумно, точно призрак, подошёл Филипп. Пожилой мужчина тактично склонил голову, удерживая в руках планшет. Фрейлины тут же замолчали, послушно сворачивая веера.

— Ваше Высочество, прошу прощения, что прерываю ваш отдых, — негромко произнёс слуга. — Матушка просила напомнить вам о субботнем приёме в загородной резиденции. Ваше личное присутствие необходимо.

Елизавета вздохнула, складывая веер. Стук пластин прозвучал в тишине сада излишне резко. Каждое её действие было прописано чужой волей, каждый шаг взвешен на весах династических обязательств.

Филипп перелистнул изображение на планшете, открывая эскизы яхты, и протянул гаджет Елизавете.

— Также из верфей доставили эскизы новой яхты. Необходимо утвердить цвета палубы.

Княжна приняла холодный пластиковый корпус планшета. Приглушённый голос Филиппа продолжал звучать, но теперь он казался ей лишь далёким фоновым шумом. Внимание привлекла пара фигур на дальней аллее. По дорожке шли Григорий Демидов и Иван. Они о чём-то спорили, размахивая руками. Лиза прищурилась, изучая силуэт простолюдина. Белоснежный тренировочный костюм автомеханика был обезображен свежими алыми пятнами, походка казалась неровной. Иван задел рукой куст белой розы, укололся и начал злобно ворчать на растение.

Внутри Елизаветы проснулось любопытство. Этот простолюдин стал первой непредсказуемой деталью в её стерильном мире. Он явно выстоял против кого-то из аристократов — против кого-то достаточно наглого, чтобы использовать боевой клинок на беззащитной жертве. И, раз он ещё жив, он успел показать зубы.

Зрачки Лизы на миг вспыхнули голубым. Шелест листьев исчез, уступая место чужому ментальному эху. В голове княжны отчётливо зазвучали голоса с дорожки.

— …даже кусты с пафосом посажены! — злобно бубнил Токарев, потирая уколотый палец. — Торчит как рельс посреди дороги…

Голос Демидова донёсся следом:

— И грозный куст роз пробил его защиту. Просто удивительно, что вам удалось пережить спарринг с графом Долгоруковым, Токарев.

Ментальная связь оборвалась. На губах Лизы появилась мягкая улыбка.

— Ваше Высочество? — Филипп тактично кашлянул. — Так что передать по поводу палубы?

Улыбка исчезла, скрывшись за привычной фарфоровой маской. Она вернула планшет лакею, даже не взглянув на эскизы.

— Пусть делают белой, Филипп. Мне всё равно. Можете идти.

Филипп почтительно поклонился и отступил, растворяясь в тени аллеи. Фрейлины за её спиной оживились, снова начиная вполголоса спорить о моде.

Елизавета подняла смартфон и пролистала ленту до утреннего поста Софии. Она несколько раз прокрутила запись, где Иван дерзил Оболенскому и одёргивал свой несуразный жакет.

«Надо же, — подумала Елизавета. — И почему он не боится?»

Телефон требовательно завибрировал. На экране высветился входящий вызов — «Кристиан».

Лицо Елизаветы помрачнело. Идеальный дипломат, безупречный жених, одобренный Советом и отцом. Ещё одна часть её распланированной клетки. Лиза провела пальцем по стеклу и поднесла телефон к уху. Голос мгновенно стал ровным, защищённым от любых внешних потрясений.

— Привет, Лиза, — раздался из динамика холеный голос Шереметьева.

— Да, Кристиан. Привет.

— Посмотрел на прогноз — вечером обещают тёплый закат над Сити, — вкрадчиво продолжал Кристиан. — Помнишь, как в прошлом году в Ницце? Хочу повторить. Отдохнём от всей этой суеты.

Елизавета перевела взгляд на верхушки вековых деревьев, подпирающих чистое сентябрьское небо.

— В Ницце было чудесно… — тихо произнесла она, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Хорошо, Кристиан. Я приеду. Постараюсь не опоздать.

— Буду ждать. До вечера, любимая.

Экран погас. Елизавета медленно опустила телефон на колени и глубоко вздохнула. Вечер обещал быть безупречным. Таким же правильным, безвкусным и предсказуемым, как и вся её жизнь.

* * *

Кабинет главы Тайной Канцелярии меньше всего походил на чиновничью контору или выставку вычурной роскоши. В интерьере графа Орлова строгость древнего рода сплеталась с абсолютной функциональностью: высокие стены, облицованные панелями из темного моренного дуба, глубокие портьеры из тяжелого благородного сукна и массивный стол из мореного дерева с тонкой инкрустацией серебром. Никакого дешевого золочения или помпезной лепнины — только холодный сдержанный лоск, присущий высшей знати. Орлов всегда выглядел идеальным продолжением этой комнаты — педантичный, собранный, вымороженный до абсолютного нуля, с безупречно прямой спиной и в отутюженном мундире.

Но сейчас от его привычного ледяного спокойствия не осталось и следа.

В полумраке кабинета единственным источником света оставался большой изогнутый монитор, встроенный прямо в панель стола. Граф подался далеко вперед, почти опираясь грудью на полированное дерево. Его длинные пальцы буквально летали по сенсорной панели.

Глаза Орлова горели фанатичным азартом. В них больше не было привычного холода государственного мужа — только голодный, изголодавшийся блеск человека, наткнувшегося на нечто невероятное. Он то и дело кусал губы, торопливо, рвано дышал, а его движения стали резкими и дергаными.

— Анализатор, контур три, — быстро, едва не захлебываясь словами, отдал он команду. — Свести потоки с камер «PT-1» и «PT-4». Убрать цифровой шум. ИИ-фильтр на расфокус от импульса — триста процентов. Пошагово!

Экран мгновенно рассекся на десяток окон. Вышколенный ИИ Канцелярии раскатывал поврежденные записи с изъятых нательных регистраторов уничтоженной группы «Прометея». Программа очищала кадры от копоти, вытягивала контрастность, восстанавливала сорванные гравитационным скачком пиксели и синхронизировала записи с разных ракурсов в единую трехмерную сцену.

На экранах разворачивался ад в подземном паркинге Дубового.

Орлов затаил дыхание, покадрово прокручивая момент прорыва. Вот хромой, истощенный болезнью калека сидит в инвалидном кресле. Вот его зрачки вспыхивают слепящей, неоново-лазурной плазмой…

— Стоп! — Орлов ткнул пальцем в сенсор, выхватывая долю секунды. — Вектор гравитации. Показать силовые линии!

Программа нарисовала поверх видеоряда вычислительную сетку. Графа буквально трясло от восторга. Он смотрел, как элитные штурмовики мятежников — обвешанные броней волки — без единого выстрела взмывают в воздух, словно невесомый мусор. Как их впечатывает в бетон, ломая кост. Это не была привычная дворянская кинетика, расписанная в учебниках Академии. Это было нечто…первобытное. Необузданное. Дикое.

— Какой…феноменальный потенциал! — зашептал Орлов сам себе, лихорадочно водя ладонью по столу.

Орлов снова открутил запись на пару секунд назад, где под

— Сюрприз… Каков сюрприз, Тимур, — сдавленно захохотал граф.

Орлов заставил ИИ наложить кадры лазурных вспышек друг на друга, усиливая спектральный анализ. Свет от глаз Тимура и искажения воздуха преломлялись, создавая оптические помехи. Граф приближал картинку пиксель за пикселем. Увеличить. Еще. Фильтрация заломленного света.

И вдруг Орлов замер.

Из мешанины лазурных сполохов и пространственных складок выделилась четкая глубина. Не просто энергетический шлейф. Прямо за спиной инвалидного кресла, над плечами бессильно опустившегося парня, из преломленного воздуха вырисовывался силуэт.

Оно стояло за Тимуром. Оно смотрело сквозь камеру.

По спине графа Орлова пробежала ледяная волна мощнейших мурашек. Волосы на затылке встали дыбом.

Вместо страха его накрыла чистейшая, абсолютная эйфория.

Граф резко подскочил с кресла.

— Да! — громко выкрикнул он в тишину кабинета и со всего размаху, по-детски восторженно хлопнул в ладоши. — Да-а-а! Я знал! Я знал, что это не просто лихорадка!

Он заходил вокруг стола быстрыми, нервными шагами, протирая затрясшиеся ладони. В его голове со страшной скоростью начали сцепляться детали, которые до этого казались бессвязными: древние фолианты, зашифрованные отчеты вековой давности, мифическое проклятие Юсуповых… Всё сходилось.

Красная клавиша на панели запульсировала. Входящий звонок.

Орлов застыл. Граф закрыл глаза, сделал один глубокий вдох. И когда открыл их — в кабинете снова стоял прежний Глава Тайной Канцелярии. Холодный, отстраненный, с безупречно прямой спиной.

Орлов плавно опустился в кресло и нажал на кнопку связи.

— Слушаю, — произнес он.

— Мы их нашли, Ваше Сиятельство, — донесся из динамика плоский голос оперативника. — Это бункер в горах, он очень хорошо укреплен.

— Отлично, — привычным ледяным тоном ответил Орлов. — Собирайте штурмовую группу.

Он сделал паузу и добавил:

— И да. Мне понадобится команда-А.

Глава 6. Acta non verba

Иван сидел на краю кушетки, обнаженный до пояса, отрешенно покачивая ногой в такт нарастающей тревоге. Холод медицинского крыла приятно остужал разгоряченную кожу, но свежие швы при каждом вздохе неприятно саднили. На соседнем стуле сиротливо примостилась его спортивная сумка; сквозь полураскрытую молнию проглядывал корешок библиотечного фолианта.

Мысли путались, увязая в липком недоумении. «Если этот бугай готов был размазать меня прямо на лекции, к чему теперь это внезапное радушие?» — Иван тщетно пытался сложить осколки мозаики. В Григории не проглядывало ни капли той ледяной чопорности и высокомерия, которые он с первого взгляда распознал в Родионе. Впрочем, как и в большинстве остальных обитателей этого элитарного серпентария.

Никифор — пожилой лекарь с выправкой потомственного слуги — работал в молча и профессионально. Его пальцы, хранившие резкий аромат спирта и горьких трав, раз за разом ныряли в серебряную пиалу, зачерпывая прохладный заживляющий гель, и бережно касались краев порезов. Затем он принялся накладывать эластичный бинт на левое плечо, слой за слоем фиксируя израненные мышцы.

Иван бесцельно блуждал взглядом по комнате, пока не наткнулся на массивный бронзовый барельеф: три рудоискательные лозы над молотом. Чуть ниже, под кованым основанием щита, въелась в металл угольно-черная латынь: «Acta non verba» — «Дела, а не слова». Герб Демидовых. Иван понял: здоровяк притащил его не в общую больницу, а в закрытое крыло своей семьи.

Григорий неподвижно застыл у окна, заложив руки за спину. Он уже успел сменить экипировку на чистую футболку, а фехтовальный жилет небрежно бросил на стул. Нахмурившись, Демидов буравил взглядом безупречные парковые аллеи.

— Ты хоть понимаешь, во что ввязался, Токарев? — он резко развернулся к Ивану. — Прошло всего полдня. Полдня! А ты уже успел нажить врагов в лице Юсуповой, Оболенского и Долгорукова. Это самоубийство.

— Значит, взаймы они у меня просить точно не станут, — хмыкнул Иван, даже не повернув головы.

Никифор в этот момент туго затянул повязку на его плече. Иван скривился, пальцы на секунду впились в кожаную обивку кушетки, но лицо вернуло привычное непроницаемое выражение.

Демидов взглянул Ивану прямо в глаза — тяжело, пронзительно, словно пытаясь пробить его вечную броню иронии.

— Тебе смешно? Если ты случайно попадёшь в клетку к медведю, ты станешь тыкать в него палкой? А ты… ты даже не палкой тыкаешь. Ты сейчас буквально кладёшь руки ему в пасть, предварительно обмазавшись вареньем. Такие образы тебе понятны?

Иван лениво, с подчеркнутой размеренностью откинулся назад, опершись на локти.

— Знаете, ваша светлость, в моём автосервисе тоже водятся клиенты, которые считают, что если у них дорогая машина, то законы физики им не писаны. Граф Долгоруков бесспорно искуснее меня в фехтовании. Но он совершил серьёзную техническую ошибку. А я просто указал ему на это. Причём совершенно бесплатно! Или он бы предпочёл глупо умереть на какой-нибудь дуэли?

В наступившей тишине Никифор аккуратно завязал последний узел на белоснежном бинте. Он бесшумно отступил на шаг и почтительно поклонился Григорию, давая понять, что медицинский ритуал завершен. Демидов едва заметным движением головы кивнул старому слуге, но своего тяжёлого взгляда от Ивана так и не отвёл. Он скрестил мощные руки на груди, и в его суровых интонациях — вопреки всей клановой спеси этого места — явственно проступило искреннее желание уберечь этого безрассудного парня от неминуемой катастрофы.

— Здесь другие законы, Иван. И другие правила. Дворяне не бьют в ответ разводным ключом. Они ударят по репутации, по близким. Тебя раздавят так, что ты даже не поймёшь, откуда прилетело. Если ты действительно хочешь выжить в этой Академии — тебе придётся научиться играть по нашим правилам.

Иван дотянулся до стула, взял серую футболку и с тихим кряхтением попытался натянуть её через голову. Свежие швы на плече отозвались резкой болью. Плотная ткань застряла на уровне шеи. Иван замер на секунду, борясь с непослушным трикотажем, но упрямо пропихнул руки в рукава. Никифор в полной тишине собирал окровавленные салфетки и инструменты, готовый в любой момент покинуть кабинет.

Взгляд Ивана похолодел. Он аккуратно, стараясь не тревожить израненную плоть, расправил ворот футболки, осторожно коснулся пальцами свежей повязки и посмотрел на притихшего аристократа.

— Благодарю за совет, ваша светлость, но я, если честно, не понимаю. Вы же так старательно уничтожали мой защитный амулет на лекции, зачем же сейчас даёте советы?

Лицо Демидова помрачнело, а кулаки сжались.

— Никифор, выйди, — приказал он.

Слуга склонил голову и исчез за дверью, мягко щелкнув замком. В кабинете стало слышно, как за окном шуршит под ветром листва.

— Покажи, — коротко бросил Григорий.

Иван пошарил в спортивной сумке и, выудив потемневший артефакт

— Так, Иван, — начал Гриша. — Может, ты не заметил, но Лазурью на протяжении веков пользуются только благородные, и неспроста. Амулет не должен был сработать. Никак. Может, ты бастард? Признавайся, кровь какая?

— Сам ты!.. — попытался обидеться Иван, но вовремя осекся, глядя, как сдвинулись брови Григория. — Простите, Ваше Сиятельство. Нет. Вы же видели, обычная у меня кровь. Вторая положительная.

В горле пересохло, и Иван сглотнул. Какая-то глупая надежда на то, что амулет можно починить и он снова, поперек всех законов и правил, примет удар на себя, ещё теплилась внутри. «Но если сам Демидов, который знает о Лазури всё, говорит, что это так не работает… Вернись на землю, дружище.»

— Ладно, разберёмся. Куда больший вопрос у меня вызывает вот это, — Гриша развернул амулет под углом к солнечному лучу и кончиком пинцета указал на крошечные, едва заметные насечки на металле. — Кто-то намеренно испортил защитные руны. Вот здесь. Энергия просто не могла распределяться как нужно, отчего амулет начал перегреваться и мгновенно вышел из строя. Налицо явный саботаж. Кто выдал тебе эту поделку?

— Граф… Орлов, — спокойно ответил Иван, внимательно изучая срез повреждённой руны.

Пинцет в пальцах Гриши замер, а затем опустился на столешницу.

— О как! Такие серьёзные люди, и такие детские проколы. Хотя… — Демидов сделал паузу, прохаживаясь по кабинету. — Не мог он проколоться. Да и… зачем портить то, что в любом случае не сработало бы.

— Но… — Иван хотел акцентировать аномальную активность амулета. Но Гриша просто отмахнулся, закатив глаза.

— Токарев, могу лишь предположить, что кто-то искренне рассчитывает на твой скоропостижный конец.

Усталый вздох Ивана сказал всё. Он медленно потер виски, чувствуя, что день был слишком долгим, и ему срочно требуется горячий душ и не менее горячий чебурек.

— Обрадовали, так обрадовали, Ваше Сиятельство… — Иван выдал порцию своего сарказма. — Прямо от сердца отлегло. Что делать-то теперь?

— Во-первых, давай без чинов, — Григорий раздражённо отмахнулся ладонью. — Тошнит уже от всех этих «сиятельств». Во-вторых, атаковал тебя не я. Ментальное воздействие — вообще не моя специальность.

— Неужели… Елизавета? — Иван прищурился, вспоминая холодный взгляд Великой княжны в лектории.

— Может быть, — Григорий тяжело вздохнул. — Но не обязательно быть мощным менталистом, чтобы сломать такую побрякушку.

Демидов шагнул к угловому шкафу. Внутри, среди стекла колб, белела шкатулка. Григорий откинул крышку и выудил оттуда небольшой кристалл Лазури. Свет скользнул по его миниатюрным граням, заставив их мягко переливаться. Демидов вернулся к кушетке и положил голубой камушек в ладонь Ивана. Кожа парня мгновенно отозвалась на прикосновение идущей от кристалла прохладой.

— Держи, на замену. Попробуй сам что-ли. К артефакторам тебя точно никогда не пустят. Да и… Прости, но я ума не приложу, на что в тебе эта Лазурь откликнулась. Нонсенс. Больше ничем не могу помочь.

Иван опустил взгляд на раскрытые пальцы, где слабо подрагивало голубоватое свечение. Силовой кристалл. Токарев не раз слышал о таких. Лазурь добывали в уральских шахтах, и большая часть этих рудников принадлежала как раз семье Демидовых. Он не раз замечал похожие кристаллы в массивных перстнях и вычурных кулонах знати, да и в его сгоревшем амулете изначально торчал точно такой же накопитель, только поменьше.

Но гораздо важнее было другое. В фолианте, который сейчас покоился на дне его спортивной сумки, автор то и дело ссылался на энергетический потенциал этих минералов. Графики, формулы, сложные расчёты стабильности контуров — всё упиралось в энергоёмкость уральских кристаллов. В инженерной логике Ивана этот камень мгновенно перестал быть драгоценностью и превратился в аккумулятор. Сверхмощный, компактный, невероятно важный источник энергии, который приводил в действие всю эту дворянскую хренотень. Это была ключевая деталь, топливный элемент в сложной цепи, принципы работы которой ему ещё только предстояло понять.

Иван сжал кулак и уверенно убрал силовой кристалл в карман джинсов.

— И на том спасибо, Гриш. Вижу, хороший ты человек. Будешь в городе — угощу пельменями.

Григорий лукаво сощурился.

— Со сметаной?

— А то! — Иван и Гриша крепко пожали друг другу руки, окончательно запечатав этот странный, но надежный мужской уговор.

* * *

Библиотекарь с наслаждением пил чай из фарфоровой чашки, громко прихлёбывая. Он бережно удерживал её за изящную ручку двумя пальцами, высоко отставив мизинец. После очередного глотка старик прикрыл глаза, тихонько цыкнул языком и аккуратно опустил чашку на узорчатое блюдце, приготовившись к знакомству с овсяным печеньем.

Дверь приоткрылась. В библиотеку, слегка прихрамывая, зашёл Иван, суровый и усталый. На плече висела спортивная сумка, из-под расстёгнутого жакета проступали бинты и следы крови. Каждое движение отзывалось болью, но он упрямо шагал к стойке.

Библиотекарь замер с чашкой у рта, ошеломлённо разглядывая потрёпанный вид вошедшего. Пенсне съехало на самый кончик носа.

— Молодой человек, вы будто под артобстрел попали.

Иван опустил сумку на пол и невозмутимо ответил:

— Хуже. Кусты роз у вас совсем дикие. Отец, будь добр, выдай мне всё, что есть по геометрии ядер и проводимости силовых кристаллов. Самый хардкор.

Библиотекарь неторопливо поставил чашку. От его недавней доброжелательности не осталось и следа. Он подался вперёд и заговорил тихим, предельно серьезным тоном:

— Кристаллография — закрытый сектор, молодой человек. Вы понимаете, о чём просите? Лазурь — это основа родовой силы. Одно неверное движение с полярностью, и от вас останется только воронка в три метра.

«Полярность кристалла?..»

Ваня замер. Внутренний инженер, буксовавший последнее время, мгновенно выдал чёткий импульс.

«Так вот оно что. Вот где закоротило. Надо будет перечитать внимательнее».

Иван почувствовал, как внутри разгорается азарт.

— У меня на работе баллоны с ацетиленом варятся каждый день, так что воронками не удивишь. Ладно, скажу так: мне завтра либо мозги выжгут, либо на дуэли порежут. Либо ещё что. Так что принеси мне книгу, шеф. Время поджимает.

«Ох и упрямец», — подумал библиотекарь.

Последовал тяжелый вздох. Библиотекарь качнул головой и перевел взгляд на связку ключей. Нарушать правила не хотелось, но, в конце концов, за жажду знаний в этой Академии ещё никого не наказывали.

* * *

Вечерняя Москва уходила к самому горизонту, мерцая холодными точками неоновых вывесок. На открытую террасу пентхауса медленно опускались сумерки, стирая резкие тени. Свежий ветер, шедший с высоты, доносил снизу лишь едва различимый рокот проспектов.

Хрусталь принял рубиновое вино. Кристиан замер на мгновение, вдыхая тонкий шлейф аромата из бокала; шелк его рубашки податливо следовал за контурами плеч.

Напротив, в

Бокалы заняли свое место на столике. Кристиан бесшумно зашёл Лизе со спины и мягко опустил руки на её плечи. Пальцы принялись за аккуратный, размеренный массаж, пытаясь избавить ее от сковавшего шею напряжения. Склонившись, он обдал её ухо теплым дыханием.

— Ты сегодня просто великолепна, любимая, — прошептал он. — Весь вечер ловлю себя на мысли, как же мне с тобой повезло. Ты у меня самая красивая.

Елизавета даже не сделала попытки расслабиться или откинуться назад.

— Спасибо, Кристиан. Ты тоже выглядишь безупречно. Как и всегда, — ответила она ровно, не поворачивая головы.

Пальцы Кристиана на секунду замерли. Под мягкой тканью пиджака он безошибочно уловил, как напряглась её спина. Шереметьев едва заметно поджал губы — этот холодный, дежурный тон полоснул по самолюбию. Скользнув вдоль кресла, он присел на корточки напротив Лизы и протянул ей бокал. Взгляд мужчины стал проницательнее, а улыбка — суше. Романтическая идиллия стремительно таяла.

— Кстати, слышала новости? — Кристиан сменил тон на вкрадчивый. — Долгоруков заперся в своём поместье. Отец вызвал к нему лучшего целителя из Питера, чтоб даже царапинки не осталось. Но я считаю, что голубое пятно на жилете теперь не отстирать ни одним титулом. Какое эпичное падение.

— Родион глуп, — ответила она ровно. — Он привык, что перед его фамилией падают ниц. А тот простолюдин просто не умеет читать табель о рангах. Он видит движение клинка, а не герб на эфесе.

С губ Кристиана сорвался циничный смешок, после чего он сделал аккуратный глоток. Мысли невесты больше не были для него загадкой.

— И всё же Токареву, или как там его, очень повезло. Если бы не ты, Ректору пришлось бы вызывать труповозку для плебеев.

Елизавета замерла. Сердце пропустило удар. Она неторопливо, стараясь сохранить внешнее самообладание, вернула бокал на столик.

Кристиан подался вперед. Воздух мгновенно уплотнился, становясь чужим и вязким. Порывы ветра оборвались на полуслове, а гул далёких проспектов разом погас, будто мир вокруг них принудительно выключили. Границы реальности сжались до краёв бетонной площадки. Голос Кристиана потерял привычное направление — он зазвучал отовсюду и одновременно изнутри ее собственной головы, оседая тяжёлой вибрацией. Это была чистая, неприкрытая демонстрация силы.

— Я ведь всё почувствовал, Елизавета. На долю секунды. Ты перехватила ментальную петлю. Зачем? Кто-то в лектории плавил пацану мозги, а ты выставила щит. Решила поиграть в благотворительность? Спасаешь сирых и убогих?

Хрустальные бокалы на столике жалобно задрожали, издавая тонкий звон. Елизавета медленно развернулась лицом к Кристиану, превозмогая бьющие по барабанным перепонкам волны. Терпение лопнуло. Её зрачки резко вспыхнули голубым светом, высвобождая мощный поток ментальной энергии.

Кристиан зажмурился. Отдача от ментального удара вышла настолько жёсткой, что его голова мотнулась назад, а лицо перекосило от боли. Напряжение в воздухе лопнуло. Схватив со стола бокал, Кристиан сделал поспешный глоток, маскируя дрожь и пытаясь восстановить дыхание.

Звуки вечерней Москвы мгновенно вернулись: зашумели машины, ворвался ветер. Но взгляд Лизы остался холодным, истинно царским. В этот момент она была настоящей Романовой.

— Потому что это было мерзко, Кристиан, — отчеканила она, и каждое слово падало как камень. — Душить человека, трусливо прячась, пока ректор вещает о праве крови — это не величие аристократии. Это крысиный заговор. Если Долгоруков или Юсупова хотят его уничтожить — пусть сделают это открыто. Романовы не участвуют в дешёвых бессмысленных казнях.

Несколько секунд Кристиан молчал, изучая её лицо. Обида внутри него вела глухую борьбу со страхом перед её силой.

— Дорогая, я вроде знаю тебя с семи лет, а ты всё так же наивна, — в голосе появилась опасная, зловещая мягкость. — Лиза, ты слишком идеализируешь наш круг. Империя построена на таких «крысиных заговорах». И если ты продолжишь подставлять шею за этого простолюдина, Совет этого не поймёт. Твой отец — тем более.

Слова Кристиана задели за живое. Лиза не подала виду. Она сбросила с плеч его пиджак. Оставшись в одном платье, она поднялась во весь рост и посмотрела на жениха сверху вниз.

— Мой отец сам подписал указ о его зачислении, — бросила она. — А я лишь слежу за тем, чтобы правила Академии соблюдались. Для всех.

Елизавета развернулась и уверенным шагом ушла внутрь пентхауса. Стеклянные двери с тихим стуком закрылись за её спиной.

Оставшись один на террасе, Кристиан медленно опустил бокал на столик. Прохладное стекло скользнуло по пальцам, оставляя влажный след. В груди пекло. Ментальный отпор Лизы оставил после себя мерзкую пульсацию в висках. И уязвлённое эго.

Это было чертовски несправедливо.

Взгляд Кристиана устремился на панораму вечернего города, где огни Москва-Сити врезались в темнеющее небо. Мир внизу казался огромным механизмом. В этом механизме у каждой детали было своё место. Иван Токарев нарушил этот порядок. Он ворвался в их безупречную жизнь, принеся хаос. И Елизавета, сама того не понимая, поддалась этому хаосу.

Лезть в чужую драку ради плебея — это не каприз. Это опасная трещина в самом фундаменте, на котором стоял их мир.

Кристиан накинул пиджак на руку. Обида внутри него начала остывать, превращаясь в решимость. Если Лиза не желает видеть очевидного, если её сердце закрыто для его доводов, значит, ему придётся действовать иначе. Он защитит её. Защитит весь их круг.

* * *

Небо над Академией наливалось густым закатным светом, окрашивая мраморные дорожки в густые тона багрянца и золота. В стороне от главных аллей, у дикого куста белого шиповника, застыл мольберт. За ним, устроившись на складном стульчике, с упоением творил Гриша Демидов. Его широкие плечи и мощный разворот груди казались слишком массивными для этого уединенного уголка. Однако, лицо было расслаблено, а в глазах — редкое умиротворение. Парковые тени постепенно удлинялись, пряча его от любопытных глаз сокурсников.

В левой руке Гриша держал палитру. Мастихином он взял мазок тёплой охры, добавил каплю кармина и смешал их, пытаясь поймать оттенок заходящего солнца на лепестках. Движения были аккуратными, почти невесомыми — удивительными для человека его комплекции. Здесь, наедине с природой, он чувствовал себя живым.

Он взял тонкую кисть. Замер, прищурился, поймал последний блик на бутоне. Он писал вдохновенно, растворяясь в творчестве. Мазок за мазком

Григорий сделал ещё один плавный мазок, углубляя тень в сердцевине бутона…

ХРУСТЬ!

Короткий импульс в мышцах — и кисть с треском переломилась. Острая щепка пропорола холст, оставив рваный след на лепестках и размазав масло грязным потёком.

Усталый взор Демидова коснулся испорченной работы. Обломки кисти скользнули по пальцам вниз, затерявшись в зелени. К горлу подкатил неприятный ком. Он чувствовал, как его дар — как его проклятие — снова вырывается наружу, разрушая всё, к чему он прикасается.

Гриша закрыл глаза, чувствуя, как внутри все окончательно гаснет. Измазанные краской пальцы тяжело легли на лицо, заглушая вырвавшийся из груди стон. Надвигалась ночь, и в этой серой предвечерней мгле его массивная, замершая фигура казалась средоточием самой острой и неизлечимой тоски.

Глава 7. Предел прочности

Сумерки сгущались над рабочей окраиной, когда потрёпанный «Пазик», надсадно завыв стёртыми колодками, замер у обочины и с хрипом выплюнул из своего душного нутра Ивана вместе с угрюмой, пахнущей перегаром и потом толпой заводчан. Холод тут же пробрался под расстёгнутую куртку. Вечерний воздух пах бензиновой гарью, озоновой сыростью недавнего дождя и мокрым асфальтом.

Иван заставил себя выпрямиться, хотя внутри, ворочалась острая, колющая боль, а левое плечо горело так, словно к нему прижали раскалённое железо. Повязки под курткой отяжелели, присыхая к телу, и каждый шаг теперь превращался в испытание. Иван покрепче перехватил ремень старой спортивной сумки. В её чреве покоился нелепый контраст эпох: драгоценный фолиант и свитки с тайными знаниями из академической библиотеки лежали вперемешку с осточертевшей за день казённой формой студента. Глупые брюки Иван просто скомкал, лишь мигом позже осознав, что ему же их и придётся гладить.

Вокруг, сколько хватало глаз, тянулась унылая анфилада серых панельных коробок. Хрущёвки смотрели слепыми провалами окон. Над головой флегматично мигал фонарь. Его мертвенный оранжевый свет то выхватывал из сумерек край бетонного козырька, то снова погружал остановку в густую тень. У кофейного павильона, выпустив в промозглый воздух сизые клубы дыма, молча стояли двое мужчин в засаленных робах. Это был обычный, понятный мир тяжёлого труда и маленьких бытовых трагедий, где никто не кичился цветом своей крови.

Иван зацепился взглядом за знакомый ларек у остановки, сплошь облепленный обрывками мокнущих объявлений и старых афиш. По ту сторону засиженного мухами пластикового окошка виднелся полноватый силуэт тёти Анаит. Пожилая армянка, мельком глянув из-под накинутого на плечи вязаного платка на бледное лицо Токарева и его наспех запахнутую куртку, понимающе вздохнула. Её рука привычным движением нажала на кнопку старой, натужно гудящей кофемашины. Иван поздоровался и протянул помятую пятисотку. Женщина забрала купюру, а на стойку вскоре опустился картонный стаканчик, от которого в сырой вечерний воздух повалил густой пар. Следом веером легли несколько сотенных и горсть звякающих монет. Напиток пах пережжёнными дешёвыми зёрнами и отдавал горькой, бьющей в нос кислинкой, но сейчас Ивану была нужна именно эта приземлённая гадость, способная вернуть к реальности.

— Держи, Вань джан. Опять допоздна бился с чьей-то колымагой? Совсем себя не бережёшь, исхудал весь, — негромко, с мягким певучим акцентом проворчала тётя Анаит, подвигая сдачу.

— Вроде того, тёть Анаит, — ответил механик, сгребая деньги в карман джинсов. Ему хотелось просто закрыть глаза и заглушить этот бесконечный, давящий в голове гул.

Иван неспешно побрёл по щербатому тротуару, согревая ладони о стакан. Справа, за покосившимся забором, тихо догорал закат на золотых куполах старой кирпичной церквушки. Над улицей пронёсся перезвон колоколов, возвещающих о завершении вечерней службы. Звук на пару мгновений заглушил тяжёлые думы. Птицы разом сорвались с проводов и с сухим шелестом разлетелись в разные стороны, растворяясь в вечернем небе. Иван замер, провожая их взглядом, чувствуя, как этот простой, веками не менявшийся ритм района постепенно возвращает ему равновесие.

На углу пятиэтажки на облезлой картонке сидел старик. Его одежда давно превратилась в бесформенную ветошь. Прохожие огибали фигуру на асфальте: кто-то утыкался в экран смартфона, кто-то прятал лицо в воротник, ускоряя шаг при виде протянутого пластикового стаканчика.

Иван замедлил шаг и замер. Глубокий вдох отозвался резким уколом — пришлось затаить дыхание, пережидая, пока волна боли утихнет, оставив после себя лишь глухое нытье. Запустив пальцы в карман, он нащупал сдачу, которую выдала ему тётя Анаит. Бумажки с тихим шелестом опустились на дно пластиковой тары.

— Держи, отец, — едва слышно из-за шума проехавшей мимо машины, произнёс он.

Старик поднял голову. Движение получилось неожиданно плавным. Из-под седых бровей на Ивана посмотрели ясные, поразительно живые глаза. Никакой мутной пелены или униженной просящей тоски. Только спокойствие человека, которому больше нечего бояться.

— Спасибо, парень… — Старик хрипло закашлялся, оценивающе разглядывая его бледное лицо и проступающие сквозь одежду повязки. — Но, кажется, тебе самому эти бумажки нужнее. Тебя нехило потрепало, я гляжу.

Силы стремительно покидали Ивана. Ноги налились свинцом, и он, не заботясь о чистоте одежды, тяжело опустился на корточки прямо рядом с картонной подстилкой. Стаканчик кофе в его руке приятно согревал пальцы.

— Хуже, отец, — Иван отпил глоток горького пойла. — Меня сегодня пытались убедить, что жизнь расписана по табелю о рангах.

Старик грустно улыбнулся.

— А-а… Неприкасаемые, — он покачал головой. — Знакомая история. Всегда думают, что если они сверху, то и полёт будет вечный. А на самом деле — обычная гравитация. Чем выше заберёшься, тем больнее падать.

Иван заинтересованно прищурился. Профессиональное чутьё механика, привыкшее улавливать малейший фальшивый стук мотора или микронный люфт шестерни, сейчас взвыло сиреной. Перед ним сидел далеко не обычный бродяга. Слишком правильной, академически чистой была артикуляция. Слова ложились ровно, без уличного мусора, выдавая привычку десятилетиями выстраивать формулы вслух.

— Физик? — спросил он, всматриваясь в глубокие морщины собеседника.

— Бывший преподаватель сопромата, — старик издал сухой, надсадный смешок. — Хотя как бывший. В таком деле бывших не бывает, м? Судьба или нет…

Старик замолчал, глядя на догорающие в сумерках золотые купола старой церквушки.

— Тридцать лет назад я проектировал опоры для Парящего моста. Того самого, слышал, наверное?

— Ого, конечно слышал! — искренне удивился Иван. Он помнил эти кадры торжественного открытия: белоснежная арка, зависшая над рекой без видимой опоры, толпы людей и духовой оркестр. Удивление мгновенно сменилось сочувствием к пожилому профессору. Как всё закончилось с тем мостом, Иван тоже прекрасно помнил из учебников по истории катастроф.

— Я трижды пересчитывал нагрузки. Сталь требовала дополнительного пилона у третьей секции, иначе микротрещины накапливались бы экспоненциально. Усталость конструкции и неминуемое обрушение через

— И пошли трещины? — аккуратно поддержал беседу Иван, уже зная ответ.

— Именно. Через год центральная балка деформировалась и просела. Апраксин, конечно, ошибиться не мог. Вину свалили на «некомпетентного простолюдина», то есть на меня. Лишили кафедры, звания, квартиры в академическом доме. Они не умеют признавать ошибки, парень. А я-то… Если давить на одну точку слишком долго, конструкция сломается. Любой металл устаёт.

Слова старого профессора упали в сознание Ивана. Конструкция. Именно ей он сегодня и был. Конструкцией, которую безжалостно засунули под чудовищный гидравлический пресс дворянского мира. Иван физически чувствовал, как внутри него, на самом пределе прочности, жалобно звенят невидимые рессоры. Сил сопротивляться почти не осталось. Ещё пара ударов — и его просто расплющит. Но одновременно с липким чувством усталости в груди закипало злое упрямство. Сдаваться он не собирался. В его мастерской даже самые закисшие гайки в конце концов уступали правильному рычагу.

— А если конструкция не хочет ломаться? — медленно, прощупывая каждую мысль, спросил Иван. — Если деталь сопротивляется давлению?

— Тогда нужно что-то менять, — старик охотно подхватил метафору, и в его потухшем взгляде на секунду вспыхнул профессиональный азарт. — Перераспределять нагрузку. Менять вектор приложения силы. Одиночная деталь под прессом всегда превратится в лепёшку. Вектор давления нельзя встречать лбом — нужно искать обходные пути. Использовать рёбра жесткости или просто уйти с линии удара.

В мыслях Ивана забрезжил тусклый, спасительный огонёк.

— Знаешь, может, и правда у меня есть шанс, — на его измученном лице проступила живая улыбка. — Спасибо за лекцию, отец. Настоящую лекцию.

— Да не за что, — отозвался старик, плотнее запахивая ветхую куртку от вечерней сырости. — Как говорится, одна голова — хорошо. А две…

Слабый огонёк в сознании Ивана взорвался ослепительным солнцем. Пазл сошёлся.

— Никич! — озарённо выдохнул Иван.

Как он мог быть таким идиотом? Поддался на угрозы Орлова, решил поиграть в тайны. Ника. Его Никич. Девчонка, которая паяет сложнейшие платы на коленке и обладает живым, въедливым умом. Человек, которому он никогда раньше не боялся звонить в три часа ночи просто потому, что зашёл в тупик. Но сегодня, придавленный тяжестью тайных знаний и страхом перед канцелярской машиной, он почему-то решил тащить этот груз один. Словно просьба о помощи сделает его уязвимым. Он знал, что Ника приложила бы его паяльником за такие мысли. И не разговаривала бы потом дня три.

Забыв про ноющие раны и свинцовую тяжесть в ногах, он пружинисто вскочил.

— Спасибо, отец! — крикнул он уже на ходу.

Смятый картонный стаканчик полетел по идеальной параболе точно в жерло ржавой урны. Разогретые профессором мысли наконец сложились в рабочую схему. Отыскав глазами пульсирующую зелёную точку парковочного маяка за поворотом, он сорвался с места, переходя на быстрый шаг. Замок на колесе прокатного самоката щёлкнул, принимая оплату, и уже через минуту Ваня мчался сквозь сгущающиеся сумерки на предельной скорости.

Встречный ветер хлестал по лицу, выдувая остатки ментального шума и страха перед Орловым. Он срезал путь, закладывая резкие виражи по растрескавшемуся асфальту мимо глухих рядов гаражей и тёмных пустырей, заставленных ржавыми «Жигулями». Узкий луч фары выхватывал из темноты облупившуюся кирпичную кладку промзон, гнутую арматуру заборов и смазанные силуэты припаркованных машин. Скорость прошила тело адреналиновой иглой, возвращая привычную рабочую концентрацию. Теперь он точно знал, куда едет.

* * *

В мастерской Ники царил уютный хаос. Воздух здесь был густым и тёплым, пахнущим канифолью и остывшим пластиком. Повсюду тянулись металлические стеллажи, забитые до отказа коробками с радиокомпонентами, мотками МГТФ и банками из-под кофе, полными россыпи транзисторов. Между ними змеились разноцветные шлейфы проводов. На столах громоздились разобранные платы, одна из которых была зажата в тиски «третьей руки».

Ника спала прямо на рабочем месте. Голова с растрёпанными рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, покоилась на клавиатуре ноутбука. Тонкие волоски, выбившиеся из причёски, липли к испачканной сажей щеке, плотно прижатой к пластику корпуса. Из-под распахнутого, пропахшего флюсом ворота грубой зелёной штормовки виднелся край застиранной тёмной футболки. На шее, лениво сместившись в сторону, болтались пластиковые защитные очки с замутнёнными стёклами. Пальцы правой руки всё ещё хранили безвольное, чисто механическое усилие, сжимая рифлёную рукоять остывшего паяльника, а сама ладонь тяжело свисала до самого пола, едва не касаясь разбросанных по линолеуму обрезков изоляции.

Резкий, зудящий треск вспорол тишину мастерской. Старенький смартфон, оставленный на самом краю стола, ожил, яростно завибрировал и пополз по гладкой поверхности, грозя вот-вот рухнуть на заваленный обрезками линолеум. Экран то вспыхивал, то гас, заливая бледное лицо спящей девушки синюшным светом.

Ника резко втянула ноздрями воздух и вскинула голову, словно вынырнула из глубокого колодца. Рыжий пучок окончательно развалился: медная прядь упала прямо на лоб, закрывая обзор. Остывший паяльник с тихим стуком выпал из ослабевших пальцев и остался лежать на полу. Девушка моргнула, пытаясь сбросить остатки сна, и уставилась на дисплей, где крупными, бьющими по глазам буквами пульсировало имя: «ТОКАРЕВ».

Она нащупала пальцами корпус аппарата и, борясь с дремотой, сдвинула зелёный кружок ответа.

— Алло, Вань… — Голос Ники прозвучал сипло, по-детски беззащитно. Она сладко, с хрустом в суставах зевнула и принялась яростно тереть свободной ладонью заспанные глаза. — Чего ты там?

На другом конце провода режущий уши свист ветра мешался с ритмичным перестуком. Колёса самоката подпрыгивали на каждой выбоине разбитого асфальта.

— Привет, братан! Не спишь ещё? — Иван почти кричал в микрофон, объезжая глубокую лужу. — Дело жизни и смерти. Мне нужна твоя голова. И твои паяльники.

Сон слетел с неё, точно сдёрнутая простыня. Ника резко вскочила со стула. Ножка скрежетнула по линолеуму, а локоть едва не опрокинул керамическую кружку, на дне которой застыл давно остывший кофе. Девушка заметалась по тесному пространству мастерской, щёлкнула тумблером настольной лампы, залившей комнату резким белым светом, и принялась широкими махами сгребать со стола в сторону хрупкие зелёные платы и россыпи микросхем, освобождая пятачок рабочей зоны.

— Опять во что-то ввязался, Токарев? И, кстати, звучишь ты паршиво, — она нахмурилась, улавливая в его голосе неестественную, рваную одышку и хриплые нотки, какие бывают у человека, сдерживающего стон. — Давай-давай, жду тебя. Ты далеко?

— Нет, я во всю мчу к тебе, — Иван до упора выжал акселератор, заставляя электромотор выдать захлёбывающийся максимум. — Буду минут через десять.

Ника щёлкнула тумблером старого пластикового чайника. Тот недовольно загудел, начиная согревать воду.

— Хорошо, давай. Дверь толкай, запирать не буду. Чайник уже

— Чайник? — в трубке раздался короткий смешок. — Мне бы чего пожрать.

— Найдём! Давай, шевелись. Жду.

Ника бросила телефон на стол и глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение. Сердце заколотилось. Токарев никогда не звонил просто так, тем более в такой час. «Опять вляпался, ходячая катастрофа, — подумала она, потирая затёкшую шею. — И снова мне тебя выручать». Ника была на два года младше Вани, но в их маленьком союзе осколков разбитых семей прочно заняла роль старшей сестры. Ваня умел только идти напролом и держать удар. А зализывать раны и просчитывать ходы всегда приходилось ей. Куда бы он делся без её вечного ворчания?

Ника стянула с шеи пластиковые защитные очки, швырнула их на верстак — те глухо звякнули о металлическую линейку — и сразу направилась к кладовке. Мысли лихорадочно перебирали скудное содержимое аптечки: где-то между коробками с конденсаторами лежали рулоны широкого бинта, спирт для протирки плат и запечатанный флакон перекиси.

На ходу она махнула рукавом штормовки по лицу, размазывая по коже въевшуюся сажу, и жёстким движением перевязала растрёпанные медные волосы тугой резинкой. Время поджимало.

Ника торопливо заскользила в узких проходах между верстаками, наводя относительный порядок — просто сгребала локтями в стороны инструмент и обрезки изоляции. На очистившийся край стола опустились две фаянсовые кружки. Из микроволновки поплыл запах специй: среди хаоса из проводов и транзисторов примостились два пластиковых контейнера с дымящейся лапшой, заветренный бумажный пакет со вчерашним фастфудом и раскрытая, пускающая сладкий аромат пачка овсяного печенья. Самый роскошный ужин, на какой только была способна её мастерская в полночь.

В тишину коридора ворвался резкий звук. Входная дверь со скрежетом распахнулась, впуская внутрь сквозняк и запах бензиновой гари.

Иван стоял в дверном проёме, тяжело привалившись плечом к косяку. Ника в один взгляд оценила его мертвенную бледность и неестественную осанку. Она вмиг подскочила к нему, обвила рукой спину и осторожно подхватила под локоть, помогая дойти до стула. Иван безвольно навалился на неё всей своей массой. Стоило ему опуститься на сиденье, как он резко, сквозь зубы зашипел: натянувшаяся ткань куртки дернула присохшие к телу бинты, потревожив швы.

— Едрить твои шестерёнки, Ваня! — выругалась Ника, испуганно разглядывая израненного механика. — Это что такое?! Тебя под комбайн затянуло?!

— Если бы, Никич, — прокряхтел парень, откидывая голову назад и пытаясь поймать ртом прохладный воздух мастерской. — Неприкасаемые. Сам граф Долгоруков решил проверить, какого цвета у меня потроха.

— Долгоруков?.. — эхом отозвалась она. — Ваня, ты с ума сошёл? Постой. Тебя уделал Леон? Ему вроде шесть.

— Родион меня уделал, — огрызнулся Иван. — Смейся-смейся, рыжая бестия!

Ника не стала спорить. Она тут же рванулась к стеллажу, едва не снеся коробку с диодами, и подняла уже бережно приготовленный ею пластиковый кейс аптечки.

— Как тебя вообще угораздило угодить к этим змеюкам-долгохрюкам… Снимай футболку живо. Мне нужно посмотреть, что там эти твои «сиятельства» накошмарили.

Иван мягко перехватил её запястье, останавливая.

— Стой. Врач меня уже заштопал. Швы целы, просто тянет. Жить буду, честное слово.

Ника замерла, всматриваясь в его усталые глаза. В её душе боролись злость на его упрямство и страх за его жизнь.

Ника замерла, так и не выпустив из рук раскрытый пластиковый кейс. Пальцы Ивана, сжимавшие ее запястье, были сухими и горячими, но держали крепко, с той самой упрямой уверенностью, которая ей так нравилась. И так её бесила. Она всматривалась в его осунувшееся лицо, в серые тени, залёгшие под глазами, и молчала. Внутри у неё все клокотало. Злость на его вечную привычку лезть на рожон, не думая о последствиях, отчаянно боролась со страхом за его жизнь.

Она медленно, с силой выдохнула через нос, заставляя себя успокоиться.

Ей невольно вспомнился их позапрошлый май. Тогда этот придурок тоже уверял, что «жить будет», пока она на полной скорости увозила его на мотоцикле. Спастись тогда удалось чудом. Они договорились встретиться на углу у парка, где Ника и ждала его, мысленно ругая за опоздание, когда мимо неё пробежала перепуганная девчонка-первокурсница. Ника перехватила её, чтобы узнать, что стряслось. И, стоило девахе всхлипнуть, что там, в подворотне, за неё вступился какой-то парень, как Ника сразу всё поняла.

На ходу выдернув из кофра разводной ключ, она влетела во двор юзом прямо в эпицентр бойни, где Ваня уже осел на землю. Ника не раздумывая шандарахнула вожака хулиганов, и вырвала ручку газа под аккомпанемент летящих в спину кирпичей, когда друг запрыгнул на заднее сиденье. И вот опять то же самое. Только теперь вместо дворовых парней против него ополчились столичные хищники с «голубой кровью», от которых на мотоцикле уже не уедешь.

— Дурак ты, Токарев. Не надоело шишки набивать? — она отложила аптечку и уселась напротив, подперев подбородок кулаками. — Ладно. Как ты с ними поцапался? И зачем приехал? Говори уже, пока я от любопытства не треснула.

* * *

Ледяная вода из старого медного крана помогла Ивану окончательно прийти в себя. Переодевшись в чистую сухую толстовку, которую Ника заботливо выудила из глубин своего шкафа, он почувствовал, как мышцы спины наконец-то начинают расслабляться. Здесь, в пропахшем канифолью полуподвале, Ваня чувствовал себя по-настоящему дома — гораздо больше, чем в своей унылой пустой однушке. Каждый стеллаж, каждая коробка со старыми транзисторами и даже тихий стрёкот кулера на ноутбуке казались ему родными.

Напряжение, весь день державшее Ивана в тисках, наконец начало отпускать. Они принялись за ужин, прямо из пластиковых контейнеров вылавливая вилками китайскую лапшу. Ника сидела напротив; она то и дело пододвигала к нему пачку печенья, ворчливо сетуя, что ему позарез нужны быстрые углеводы, и следила, чтобы он съел всё до последней крошки. Иван неторопливо отпивал горячий, крепкий чай, чувствуя, как с каждым глотком по телу разливается благословенное тепло.

В эти полчаса они не говорили о делах. Опасные тайны, титулы и окровавленные бинты словно остались там, за входной дверью, в холодном ночном городе. Здесь, под уютный шумок закипающего на повторе чайника, они лениво подкалывали друг друга, вспоминали нелепые байки, смеялись над какими-то глупостями, упрямо выталкивая из мыслей высокомерных сиятельств.

* * *

Ника задумчиво перелистывала пожелтевшие страницы раскрытого фолианта. Переплёт тихо поскрипывал под её пальцами. Вокруг массивного тома веером раскинулись хрупкие старые свитки — выцветшие схемы плетения силовых линий и пометки на полях о природе кристаллических матриц.

Чуть в стороне, прямо на краю стола поверх сложенной бархатной салфетки, сиротливо примостились два главных героя этого безумного дня.

Амулет, выданный графом Орловым Ивану, сейчас вызывал лишь

Рядом с ним покоился кристалл Гриши Демидова. Идеально гладкий, голубой кристалл, который казался совершенно безобидным на фоне искалеченного дворянского украшения. Кристалл едва заметно пульсировал ровным внутренним светом, словно дышал в такт медленному сердцебиению спящей машины. Ника перевела взгляд с мёртвого металла на живой камень, затем снова уткнулась в схему древнего контура. Её мозг уже пытался выстроить мост между этими двумя полюсами.

— Понимаешь, Ник? — Иван медленно вёл пальцем по пожелтевшему чертежу. — Они называют это священным искусством и правом крови. Столько тумана напустили. А на самом деле здесь обычная физика.

Иван аккуратно взял со стола покалеченный амулет Орлова. Стараясь не тревожить ноющее плечо, он поддел пинцетом завернувшийся внутрь край оправы. Металл поддался с тихим, едва слышным щелчком.

— Вся суть в источнике энергии и проводнике. Вот здесь, на защитном контуре, был намеренный дефект сборки. Насечки на рунах нанесли так, чтобы при нагрузке энергия не рассеивалась, а закольцовывалась внутрь. Система перегрелась, и амулет сдох. Это же прямое нарушение инструкции по эксплуатации.

Ника молча потянулась к столу. Она перехватила пинцетом лазурный камень Демидова и подняла его на уровень глаз, пристально, сквозь прищур рассматривая идеальные грани под светом настольной лампы. Глубина кристалла на мгновение вспыхнула, отразившись в её зрачках. Страх и усталость в её лице окончательно растворились, уступая место чистому азарту настоящего инженера, перед которым положили чертовски сложную, но безумно интересную головоломку.

— То есть, если мы воспроизведём эти руны на новой плате, но уберём дефект… Сделаем дорожки ровными…

— То эта побрякушка должна будет выдержать ментальный прессинг, — Иван улыбнулся, зафиксировав план действий. — Попробуем пересобрать схему?

Ника решительно притянула к себе кружку, сделала большой глоток и опустила её на деревянную столешницу.

— Ща мы их систему хакнем!

Глава 8. Команда-А

Время за совместной работой летело быстро и незаметно.

Сначала Ника надела громоздкие бинокулярные очки. Тонкий лазерный луч с тихим писком выжигал на медной пластине новые контуры. Линии ложились без малейших изъянов. Иван сидел рядом, сверяя каждый миллиметр новой платы с чертежами из старинной книги.

Затем эстафету перехватила клавиатура ноутбука. На экране замелькали строчки кода вперемешку с формулами тензорного исчисления. Макеты трёхмерного моделирования сменялись открытыми вкладками форумов радиоинженеров и схемами прошивок.

Впрочем, гладко всё шло только в теории. Стоило им дойти до стыковки рунных контуров, как их расчёты столкнулись с жёсткой реальностью. Данные из книги никак не желали приживаться в кустарной схеме.

— Смотри, если мы пустим силовой поток здесь, кристалл просто выдаст короткое замыкание и выжжет к чертям всю плату! — проворчала Ника.

— Не выжжет, если мы пустим энергию в обход, — упрямо возразил Иван. Он забрал у неё карандаш и на помятом листочке в клеточку набросал новую схему перераспределения нагрузки. — Сила будет уходить по касательной, понимаешь? Кристалл станет не барьером, а накопительным буфером. Как и должен, судя по текстам из кристаллографии.

Ника пару минут скептически вглядывалась в его чертёж, двигая губами и пересчитывая данные в уме. Она то хмурилась, то кивала собственным мыслям. Удовлетворившись результатом, она быстро защёлкала по клавиатуре. Компьютер натужно гудел, обрабатывая массивы данных, пока Ника переписывала алгоритм стабилизации силового кристалла.

Наступил этап сборки — самая нервная часть работы. Иван сосредоточенно щурился под светом бестеневой лампы, держа антистатическим пинцетом тончайший шлейф серебряных проводников. Ника нависла над столом, практически не дыша. Она подвела кончик раскалённого жала паяльника к металлическому основанию.

Над столом поплыл сизый, едкий дымок сгоревшей канифоли. Рука уставшей девушки дрогнула от накопленного за ночь напряжения. Жало соскользнуло с точки пайки и задело подушечку её указательного пальца.

— Ай, чёрт! — Ника резко отдёрнула руку, зашипела сквозь сжатые зубы. Паяльник брякнул о край металлической столешницы. Девушка мгновенно сунула обожжённый палец в рот, смешно зажмурившись, словно обиженный ребёнок, стараясь слюной снять нестерпимый жар. На коже уже проступило белое пятно ожога.

— Живая? — Ваня обеспокоенно перехватил её запястье.

— Мелочи, — буркнула она сквозь зубы, сердито тряхнув растрёпанной рыжей головой. Ника подула на палец и упрямо перехватила инструмент поудобнее, словно отказываясь признавать поражение перед куском раскалённого металла. — Держи шлейф ровнее, Токарев, мы почти закончили. И чтоб мне без косяков!

Часы на стене бесстрастно показывали четверть пятого утра.

Ника сделала последний, аккуратнейший микропай. Иван затаил дыхание, боясь пошевелить пинцетом.

Они замерли над столом, глядя на контрольную сборку. Секунда тишины показалась вечностью. Наконец индикатор подключённого осциллографа дрогнул, сменил цвет с тревожного янтарного на спокойный изумрудный и выдал ровную, стабильную синусоиду. Зелёный луч на экране электронно-лучевой трубки послушно замер, подтверждая, что их кустарный, собранный на коленке артефакт держит расчётную нагрузку без малейшего дрейфа.

Иван и Ника — бледные, с тёмными кругами под глазами от хронического недосыпа — устало улыбнулись друг другу через стол. В этой измученной улыбке было всё: триумф, облегчение и звенящее напряжение прошедшей ночи. Они одновременно выдохнули и звучно дали друг другу пять.

* * *

Свинцовые тучи плотно затянули небо, но сквозь их набухшие влагой края вежливо пробились первые лучи солнца. Этот робкий свет косо полоснул по стеклу мастерской, на котором уныло забарабанили дождевые капли. Из щелей оконной рамы вместе с шумом дождя поползла сырая прохлада.

Результат ночных трудов, мягко говоря, слабо напоминал изначальный дворянский артефакт, как ни старались Ника и Ваня. Основой послужила тонкая округлая металлическая пластина, на поверхности которой были выжжены руны; они сходились к центру, напоминая дорожки платы. Кустарное происхождение особенно выдавала изнанка: кольцевой контур был разомкнут стальной муфтой-предохранителем, а из-под кожуха виднелся аккуратно уложенный шлейф медных проводников, точечно залитых канифолью. В самом центре зиял безжизненный паз с лапками-фиксаторами.

Иван осторожно зажал пинцетом силовой кристалл и попытался направить его в пазы. Раздался сухой статический треск. Камень словно наткнулся на невидимую стену и выскочил обратно — вокруг оправы на секунду вспыхнули лазурные искры.

— Да тебя ж за ногу! — Иван выругался, едва успев перехватить прыгнувший инструмент. — Опять сброс потенциала. Не встаёт. Площадь рассеивания слишком большая, вся энергия уходит в воздух.

Ника замученно потёрла сонные глаза. Ругаться на капризный кристалл уже не было сил — адреналин схлынул, оставив после себя лишь усталость и звенящую пустоту в голове. Девушка механически взяла электронный штангенциркуль, вяло перепроверила диаметр оправы: цифры на дисплее совпадали до сотых долей миллиметра. Она тяжело вздохнула и уставилась в монитор, где застыли строки их формул, пытаясь понять, где именно они просчитались.

— Ваня, стой!

Иван замер, внимательно вслушиваясь в слова подруги. Этот тон её голоса он знал. Так она говорила либо, когда её посещало техническое озарение, либо когда видела свежий пончик.

— Кажется… проблема в геометрии, — Ника стремительно крутанулась на кресле к клавиатуре, её пальцы забегали по клавишам. — Наш амулет рассеивает поток. Посмотри на векторную диаграмму: энергия уходит в края оправы. Поэтому кристалл бунтует, он слишком мощный для площади. А ему, в таком случае, наоборот нужна плотность. Сжатие.

— И что ты предлагаешь? Уменьшить оправу? — скептически нахмурился Иван, не уловив направление её мыслей.

Ника резко вскинула голову, её дыхание перехватило от внезапной догадки.

— Нужно изменить форму контура, — вдохновенно выпалила она, подаваясь вперёд. — Замкнуть его не на груди, а на точке пульсации. На пальце. Нам нужно сжать этот круг в кольцо.

Ника вооружилась массивными комбинированными плоскогубцами с полиуретановыми губками. Иван затаил дыхание, инстинктивно вжавшись спиной в кресло, но девушка действовала на удивление аккуратно, словно нейрохирург.

Несколько секунд мягкого, но неумолимого давления — и идеально ровная округлая заготовка глухо щёлкнула, послушно сдаваясь грубой силе инструмента. Она превратилась в массивное кольцо. Рунический контур изогнулся по новой дуге: дорожки замкнулись сами на себя, образуя тороидальный резонатор, а стальная муфта-предохранитель со звонким лязгом намертво стянула края на стыке, превращая плату в монолит.

Иван заворожённо наблюдал за каждым её движением, боясь даже выдохнуть. Он видел не просто сгиб металла. В его сознании разворачивалась трёхмерная голограмма поля: рассеянные линии напряжённости, которые раньше бесполезно уходили в пустоту оправы, теперь резко преломились. Они сошлись к центру, скручиваясь в тугой, осязаемый жгут. Геометрия поля мгновенно перестроилась, складываясь в рабочую физическую модель. Кристалл теперь был заперт внутри электромагнитного волновода. Сжатие. Именно то, что было нужно.

— Перстень… — выдохнул Иван, и на его искусанных губах появилась улыбка восхищения. — Локально приложенная сила. Гениально, Ник!

Девушка не ответила. Она лишь шумно втянула ноздрями воздух, закусив от напряжения кончик языка. Подцепив кристалл антистатическим пинцетом с алмазными напылениями на кромках, она бережно подвела его к зажимным лапкам из бериллиевой бронзы.

Иван невольно подался вперёд, вжимаясь коленями в край стола. Всё его тело превратилось в натянутую струну, ожидая нового удара высоковольтной статики или ослепительной вспышки перегрузки. Воздух в мастерской загустел до состояния киселя.

Щёлк!

Камень вошёл в паз, сев в гнездо, как патрон в патронник. Массивное кольцо оправы тут же отозвалось едва ощутимой, низкочастотной вибрацией, передавшейся через столешницу. Артефакт ожил.

Угловатые руны артефакта вспыхнули лазурным неоном. Мастерскую на мгновение залило ярким светом, но уже через мгновение сияние ушло глубоко под металл, оставив после себя лишь едва заметные искры в гранях кристалла. Контур принял энергию. Сила кристалла покорилась.

Иван протянул руку и осторожно поднял артефакт. Металл больше не был холодным — он едва ощутимо вибрировал, словно внутри него билось живое сердце. Ваня глубоко вздохнул, решаясь, и натянул перстень на средний палец правой руки.

Иван замер, прислушиваясь к ощущениям. Ничего не происходило. Лазурь молчала. «Но ведь амулет Орлова тоже молчал, а в итоге сработал. Значит, надежда есть», — Иван уверенно сжал пальцы в кулак.

— Ну что, господа хорошие… — произнёс он, глядя сквозь залитое дождём стекло во двор. — С вашими правилами я ознакомился. Посмотрим теперь, как вы сами умеете играть.

Сзади раздался тяжелый вздох и скрип пружин. Ника обессиленно рухнула спиной на старый кожаный диванчик. Она медленно подняла руку и выставила вверх указательный палец:

— С тебя ведро пельменей, Токарев!

* * *

Метель ревела голодным зверем, скрывая в своей белой утробе три «Нетопыря» Тайной Канцелярии. Винты вгрызались в ледяной воздух. Вертолёты шли по приборам, вслепую, прижавшись к самому дну каньона. На предельно малой высоте, где любая ошибка пилота означала мгновенную смерть о скальный выступ, они крались к цели, словно стая волков на охоте. По фюзеляжам хлестала ледяная крупа, но машины упорно пробивались сквозь шторм к затерянной в облаках горной базе.

Внутри десантного отсека борта, замыкающего цепочку, замерло само время.

Здесь царил холодный полумрак, рассекаемый лишь зловещим, янтарным свечением тактических визоров. Две шеренги. Двадцать оперативников Высшего ценза. Они сидели друг против друга, зажатые в тиски массивных штурмовых доспехов. На каждом шлеме отсвечивал золотой двуглавый орел — символ непреклонной государственной мощи, не знающей пощады.

Закрытые композитные маски стирали человеческие черты, превращая людей в безликое воплощение возмедия. Рёв турбин закладывал уши, вибрируя в костях и зубах. От этой бешеной тряски с заиндевевшего потолка то и дело, срываясь, осыпалась мелкая изморозь.

Каждый выдох сквозь фильтры респираторов превращался в густой белый пар, который тут же уносило ледяным сквозняком. Свистящий ветер с воем пробивался сквозь резиновые уплотнители штурмового люка, смешиваясь с едким выхлопом авиационного керосина.

Десантный транспорт швырнуло в сторону, и металл обшивки глухо завыл, принимая на себя очередной удар турбулентного воздушного потока.

Здесь, у самого борта, сжавшись в комок, сидела Асия Долгорукова.

В отличие от закованных в броню штурмовиков, её защитой выступал мягкий экзоскелет тёмно-синего цвета по которому змеилось изящное золотое тиснение. Высокотехнологичная ткань облегала тело девушки словно вторая кожа, идеально повторяя каждый изгиб, но главное — она не создавала ни малейших помех для концентрации её родового дара, обеспечивая свободу движений.

Костюм по праву считался вершиной имперских оборонных технологий и носил гордое имя «Эгида-М». Конструкторы отказались от классических схем: внутри этой брони нового поколения не было громоздких, уязвимых батарей или гудящих ядерных микрореакторов. Вместо них источником жизни служила чистейшая Лазурь. Расщепленная на невидимые глазу микрочастицы, она буквально струилась по сложной сети тонких силовых линий, пронизывающих ткань.

Этот непрерывный, пульсирующий поток генерировал вокруг Асии невидимый, но невероятно плотный кинетический щит. Воздух всего в паре миллиметров от ее тела едва ощутимо вибрировал. Силовое поле, готовое в любую долю секунды принять на себя смертоносный удар, преломляло полумрак десантного отсека, создавая вокруг девушки едва заметное оптическое марево.

Однако эта гордость имперских инженеров, способная с легкостью остановить пулю или погасить энергию взрывной волны, совершенно не спасала Асю от холода. Чувствуя, как коченеют пальцы, она прятала носик в ладони, сжималась еще сильнее и пыталась согреться коротким, прерывистым дыханием.

Напротив неё, вольготно закинув ногу на ногу, расположился Аксель Нарышкин. Его коротко стриженные платиновые волосы и бледно-голубые глаза казались прямым продолжением этого заснеженного пейзажа за бронированным иллюминатором. Температурный изъян «Эгиды» не доставлял ему ни малейшего дискомфорта. Для его семьи любой мороз был просто напоминанием о доме.

Заметив,

— Графиня, прекратите этот симфонический оркестр. Вы так громко стучите зубами, что бунтовщики засекут нас еще до посадки.

Она недовольно покосилась на него из-под насупленных бровей, смешно шмыгнув покрасневшим носом.

— Не все рождены в ледяных чертогах, Ваше Сиятельство.

Нарышкин лишь молча отстегнул магнитный замок тактического ремня. Без единого слова он плавно пересел в соседнее кресло. Плечо в плечо. Откинул голову на подголовник и закрыл веки.

Сквозняк из-под уплотнителя десантного люка мгновенно потерял напор. Поток ледяного воздуха замедлился, задрожал и замер, превратившись в неподвижное, прозрачное марево. Стужа отступила. Княжич перехватил контроль над физикой отсека, замкнув температурный баланс в радиусе полуметра. Самый холодный человек на борту вертолета парадоксально стал для неё источником уютного тепла — мороз теперь просто обтекал Асю стороной, разбиваясь о невидимый кокон.

— Устав запрещает нарушать дистанцию в десантном отсеке, господин лейтенант, — тихо, сквозь гул винтов проговорила Ася.

— На правах старшего по званию — разрешаю, — так же тихо ответил Аксель. — Мне только не хватало, чтобы вы завтра слегли с температурой. Кто меня прикрывать будет?

Тряска десантного отсека сменилась мерным, убаюкивающим гулом. Ася плотнее прижалась к плечу Акселя, и этот жест невольно выдернул её из ледяного кошмара горной базы на три года назад, в душистый свет Георгиевского зала.

Тогда он тоже стоял непозволительно близко. Их представили по всем правилам имперского этикета — через церемониймейстера, с полным перечислением титулов до седьмого колена. Графиня Долгорукова и княжич Нарышкин.

— Ваше Сиятельство, — присела она в безупречном реверансе, опустив взгляд на его начищенные до зеркального блеска туфли. На ней было платье цвета бургундского вина, корсет впивался в рёбра, не давая сделать глубокий вдох.

— Ваше Сиятельство, — склонил голову Аксель.

По паркету от их ног поползли две тонкие дорожки инея, мгновенно испаряясь под теплом хрустальных люстр. Этикет требовал светской беседы о погоде или последнем императорском указе. Но они оба чувствовали глухую вибрацию чужой силы под кожей собеседника.

— Говорят, ваш предок заморозил реку в битве при Гросс-Егерсдорфе, чтобы пропустить кавалерию, — нарушила молчание Ася, поднимая глаза. В ореховой радужке плясали отблески свечей.

Аксель позволил себе едва заметную усмешку уголком губ — дерзость, недопустимая при первом знакомстве.

— Это семейная байка, — скромно отмахнулся Аксель, однако про себя отметил осведомлённость собеседницы. — Прадед просто не хотел, чтобы штыкам Румянцева досталась вся слава. Впрочем, если верить байкам, ваш предок знатно повеселил Петербург, когда из-за простой попытки прикурить сигару Великого князя выгорела половина Гостиного двора.

— Ох уж эти слухи, — едва сдерживая смех, парировала Ася.

Аксель протянул ей руку. Его ладонь была прохладной даже сквозь белую перчатку лайки. Когда их пальцы соприкоснулись, воздух между ними тихо затрещал от столкновения потенциалов. Каждый сохранил для себя фантомное ощущение чужого дара — леденящий холод, пробравшийся до самого сердца Аси, и призрачное тепло, опалившее кончики пальцев Акселя.

Они вальсировали. По всем правилам этикета: ровно двенадцать сантиметров между их корпусами, правая рука Акселя строго на уровне лопаток Аси, левая сжимает её пальцы лишь кончиками — прикосновение должно быть ощутимым, но не собственническим.

— Ваше Сиятельство сегодня преступно рассеянны, — произнёс Аксель, ведя её в повороте так безупречно, что ни одна складка её платья не дрогнула. — Вы пропустили смену такта.

— Я считаю секунды до полуночи, когда вы наконец перестанете дышать мне в висок льдом, Нарышкин, — ответила она, глядя поверх его плеча на кружащиеся люстры.

— Это называется «поддержанием температурного режима партнёрши». Пункт восемь дробь два Устава придворного церемониала. К тому же ваш отец смотрит на нас через лорнет с галереи. Если я отстранюсь, он решит, что я не уважаю ваш род.

Финальный щелчок его парадных каблуков по лакированному паркету внезапно превратился в скрежет перегруженного металла. Образ залитого огнями зала разбился, как хрупкое стекло. В ту же секунду сладковатый аромат свечного воска и дорогих духов испарился, уступив место удушливой вони авиационного керосина и старой оружейной смазки. Вой метели за бортом «Нетопыря» окончательно похоронил под собой отголоски вальса.

Реальность вернулась во всём своём ледяном уродстве, и лишь ощущение его руки на её спине осталось неизменным — тем самым осязаемым, единственным островком спокойствия посреди хаоса.

Ася плотнее прижалась к его плечу, перенимая это странное, спасительное спокойствие. На долю секунды подняла взгляд. Огромные ореховые глаза. Секундная вспышка неуместного на передовой тепла — и взгляд тут же погас, уступив место маске холодности.

Аксель едва заметно дёрнул уголком губ. Подавил глухой, неуместный импульс прикоснуться к её лицу. Вместо этого его пальцы привычно скользнули вниз — проверить затвор её оружия. Чёткий механический ход, металл сухой и чистый.

Внутренний такт и жёсткий регламент ведомства заставляли держать дистанцию надёжнее любых замков. Но Команда «А» была готова к любому адскому пеклу.

Глава 9. Прыжок в бездну

Ася отвела взгляд и посмотрела в угол кабины. Там, поглощённый глубокой тенью, о чём-то размышлял граф Орлов. Его личный экзоскелет, состоявший из угольно-чёрного композита, казался продолжением темноты. Лишь серебряное тиснение на баллистическом бронеплаще едва заметно бликовало в полумраке, подчёркивая ширину его плеч.

— Ваше сиятельство, — Ася уверенно обратилась к командиру. — Я знаю ваш боевой опыт. Но… пожалуйста, не ищите повода для героизма. Оставьте чёрную работу нам. Вы слишком ценны для Империи.

Орлов медленно повернул голову. На секунду его жёсткий взгляд зафиксировал лицо девушки, и в самой глубине зрачков промелькнуло нечто непривычное — мимолётная, почти отцовская мягкость.

— Сомневаетесь во мне, графиня Долгорукова? — с лёгкой иронией спросил Орлов.

Ася стушевалась, щёки вспыхнули румянцем.

— Нет, Ваше сиятельство, что вы! По оперативным сводкам, у «Прометея» в этом секторе тяжёлое вооружение, включая кумулятивные заряды. Я лишь напоминаю про тактическую целесообразность. Вы наш главный козырь, граф. Не хотелось бы остаться без него на нижних ярусах.

Нарышкин откинулся на спинку сиденья, с искренним удовольствием наблюдая, как она оправдывается.

— Асия, вы, видимо, недостаточно внимательно читали личный профиль графа, — подмигнул он, заставив девушку возмущённо надуть губы.

— Какой? — огрызнулась она вполголоса. — На котором через всю обложку налеплен штамп «Совершенно секретно» и три имперские печати?

— Вот именно, — хмыкнул Аксель.

Нарышкин был прав: они оба знали, на что способен их командир, но одно дело — сухие отчёты о зачистках прошлых лет, и совсем другое — реальный боевой выезд. Орлов всегда воевал на острие, презирая штабные блиндажи, и Ася, как опытный тактик, прекрасно понимала: глава Канцелярии снова пойдёт первым. И её неуставное «не лезьте

Орлов никак не прокомментировал этот короткий спор напарников. Он лишь задумчиво отвернулся к иллюминатору, давая понять, что разговор окончен.

За стеклом метель грызла обледенелые скалы, но видел граф совершенно другую картину. Перед глазами стоял Лев Нарышкин, замерший на вертолётной площадке московского небоскрёба.

«Грядут перемены, граф. Время великих потрясений».

Старый прорицатель оказался прав. Потрясения не заставили себя ждать. Новости настигли Орлова, едва он успел покинуть убогую квартирку Токарева на столичной окраине. То, что поначалу казалось точечными нарывами на теле Империи, прорвалось ядовитым гноем.

«Прометей» окончательно потерял страх.

Граф вспомнил, как ещё несколько лет назад аналитики Канцелярии подшивали в папки первые рапорты об этой группировке. Тогда они казались высшему свету лишь раздражающим шумом. Кучка фанатиков устраивала мелкие диверсии на подстанциях. Затем посыпались кибератаки на серверы министерств. Они нагло продвигали манифест о мире без господ, где власть должна принадлежать человеку по труду, а не по праву крови. Знать брезгливо отмахивалась, называя смутьянов «термитами» за манеру подтачивать фундамент государственной машины изнутри.

Но термиты вылезли из щелей наружу.

«Прометей» расчётливо заигрывал с рабочим классом. Им кровь из носу нужна была поддержка простого народа, поэтому бунтовщики принципиально избегали жертв среди плебеев, чтобы не превратиться в глазах толпы в террористов.

Их целями становилась исключительно высшая знать. Вспыхнувшие в промышленных зонах бунты быстро переросли в полноценную партизанскую войну, где «Прометей» начал точечно отстреливать дворян. Машины высокопоставленных чиновников взрывались на подземных парковках. Фанатики пытались показать толпе, что кусок свинца сильнее любого древнего дара. И народ, уставший от дворянской спеси, начинал прислушиваться.

Подавление бунтов, зачистки окраин. Казематы Империи заполнялись сотнями мятежников. Брали даже тех, у кого находились листовки «Прометея».

Несмотря на карательные меры, «Прометей» креп не по дням, а по часам. Организация быстро обрастала деньгами сочувствующих и новейшим оружием с военных складов. Кучка бунтовщиков превратилась в полноценную армию. И первые рейды по базам обернулись для имперцев горькой кровью. Вместо дезорганизованного сброда представители власти натыкались на подготовленных идейных бойцов. Подпольщики яростно отстреливались до последнего патрона и взрывали себя вместе с архивами.

А теперь поджигатели решили доказать, что способны поставить на колени высшую кровь. Взяли заложника. Похитить наследника древнего рода, княжича Тимура Юсупова, прямо из охраняемого поместья — это наглый плевок в лицо всей аристократии.

Ситуация пахла настоящей войной. Войной на территории государства. Глава Канцелярии лично присутствовал на экстренном совещании во дворце, где княгиня Юсупова, бледная от ярости, требовала размазать бунтовщиков. Терпение Императора лопнуло. Государь не просто подписал приказ о штурме — он дал Канцелярии карт-бланш. Давить как насекомых. Выжигать гнёзда до тех пор, пока от их хвалёного равенства не останется лишь серый пепел.

Трость в руках графа звякнула о стальной пол. Орлов перевел взгляд на Асию и Акселя, тихо переговаривавшихся напротив.

Над головой с противным, резким писком загорелся красный тактический свет. Время размышлений кончилось. Пришла пора выжигать заразу.

— Господа офицеры, внимание, — отчеканил Орлов. — До высадки полторы минуты.

Бойцы в отсеке синхронно вскинули головы.

— Наша цель — заложник, княжич Тимур Юсупов. По оперативным данным, бунтовщики укрепились жёстко. Приготовиться к тяжёлому сопротивлению. Помните: спасение Юсупова в приоритете. Также напоминаю…

Договорить граф не успел.

Снаружи громыхнуло так, что тридцатитонную тушу вертолёта швырнуло в сторону, словно щепку. Оглушительный взрыв перекрыл рёв винтов. Лопасти ведущей машины срезало зенитным огнём бунтовщиков, и объятый пламенем вертолёт, закрутившись в безумном штопоре, рухнул в ущелье.

Их ждали. «Прометей» знал об атаке.

Салон вертолёта утонул в завывании сирены. Пилот отчаянно забирал штурвал на себя, уводя машину от следующего залпа.

— Зенитные комплексы в южном секторе! — протрещал в наушниках панический голос из рубки.

— Отставить панику, — Орлов поднялся во весь рост, проигнорировав дикую болтанку. Пальцы в чёрной коже сжали трость. — Всем прыгать! Пошли!

Боковая аппарель со скрежетом поползла в сторону, впуская в десантный отсек яростный рёв ветра.

Орлов коротко перекрестился и шагнул прямо в разверзшуюся пустоту. В ту же секунду ткань экзоскелета натянулась, чутко среагировав на колоссальный всплеск воли. Лазури, дремавшие в силовых линиях доспеха, мгновенно разогнались до критических скоростей, формируя вокруг аристократа плотный кинетический кокон.

Он камнем летел сквозь беснующуюся метель. Колючий снег слепил глаза, а серая, ощетинившаяся скалами земля неслась навстречу с пугающей быстротой. До обледенелой посадочной площадки перед бункером оставались считанные метры, когда Орлов сгруппировался в воздухе и резким движением выбросил левую руку вниз, перенаправляя энергию.

Приземление вышло жёстким. Из точки удара во все стороны рванула мощная кинетическая волна, начисто сбривая чахлый горный кустарник. Когда снежная взвесь осела, граф уже твёрдо стоял на ногах. Избыточное поле «Эгиды» послушно загудело, сворачиваясь и возвращая системы брони в штатный боевой режим.

В небе над ним заложили вираж два оставшихся вертолёта, и следом за командиром чёрным дождём посыпались оперативники Канцелярии.

Это был безумный, яростный десант. Сине-золотые бойцы Канцелярии вели ураганный огонь по позициям «Прометея» прямо в затяжном прыжке. Трассирующие линии разрезали ночную темноту крест-накрест. Оружие оперативников безостановочно грохотало, выплёвывая свинец в амбразуры дотов.

В ответ захлебнулся яростным лаем пулемёт террористов. Нескольких гвардейцев скосило плотной свинцовой очередью ещё на излёте — их тела безвольно рухнули на скалы. Но основную массу штурмующих было уже не остановить: людской поток стремительно приближался к земле.

Орлов резко вскинул правую руку навстречу вражескому огню, а левой упёр трость в обледенелый гранит.

В ту же секунду перед приземляющимися бойцами развернулась невидимая стена колоссальной плотности. Вспыхнувший шквал вражеских пуль фонтанами искр расплющивался о воздух в метре от графа. Одновременно с этим Орлов подхватил падающий десант своей силой. За секунду до неминуемого удара о камни невидимая кинетическая сеть мягко поймала оперативников, гася смертельную инерцию.

Удерживать купол и одновременно ловить в воздухе десятки людей было запредельной задачей даже для его воли. Поняв, кто координирует десант, боевики сосредоточили весь огонь на командире. Пулемётные очереди принялись яростно выгрызать куски из защитного поля, и кинетический щит затрещал на самом изломе. Контур «Эгиды» под комбинезоном искрил, а в визоре шлема тревожно замигали датчики критической перегрузки.

Надёжная защита не выдержала — несколько пуль насквозь пробили истончившуюся силовую сферу. Свинец толкнул Орлова в грудь и плечо, заставив пошатнуться от мощного импульса. Пули увязли в слоях баллистического плаща и отскочили в

Аксель и Ася приземлились одновременно, в полуприседе. Ботинки вгрызлись в гранит, и напарники мгновенно вскинули автоматы, открывая огонь на подавление.

Стоило последнему оперативнику коснуться ногами земли, как невидимая стена схлопнулась. Орлов покачнулся. Экстренная посадка целой группы выжала его досуха: лицо графа стало мертвенно-серым. Ноги подкосились. Если бы не опора на трость, глава Канцелярии рухнул бы прямо на обледенелый бетон.

Поняв, что командир отработал на пределе и остался практически беззащитным, штурмовая группа перестроилась прямо под огнём. Двое бойцов рванулись наперерез трассерам, выставляя тактические щиты. Они приняли на себя яростный свинец, намертво закрывая Орлова. Подхватив графа под руки, они утащили его за гранитный выступ, давая командиру те самые бесценные секунды, чтобы унять ментальную судорогу и вернуть дыхание.

Но плацдарм уже был отвоёван. Сине-золотая лавина Канцелярии, не теряя ни мгновения, покатилась дальше — на штурм израненных дотов «Прометея».

Первым в этот ад шагнул Нарышкин. Его бледно-голубые глаза остекленели, мгновенно утратив человеческое выражение. Для Акселя реальность замерла, послушно расчерчиваясь неоновой паутиной тактических траекторий. На три секунды вперёд он уже знал каждый шаг засевших в огневых гнёздах радикалов.

Двигаясь рваными, текучими перебежками, лейтенант ломал векторы обстрела. Наклон корпуса — и пулемётная очередь, которая должна была прошить ему грудь, лишь бесполезно вспорола воздух.

Заметив багровый вектор брошенной гранаты, Аксель не стал уклоняться в сторону: за спиной уже действовали его боевые товарищи. Вместо этого он прямо в скользящем подкате перехватил летящий металл, перенаправляя снаряд обратно в амбразуру дота. Оглушительный взрыв внутри вражеского укрепления окончательно ослепил пулемётное гнездо. Навскидку, поднимаясь на ноги, Аксель вгонял короткие очереди точно в визоры шлемов «Прометея», превращая тактическое предвидение в хладнокровную жатву.

Ася шла следом, во втором эшелоне, прикрывая его слепые зоны. Им не нужны были приказы, рации или жесты — годы совместных штурмов превратили их дуэт в безупречно отлаженный механизм, работающий на чистых рефлексах. Внутренний хронометр Долгоруковой синхронизировался с безумным темпом напарника, словно швейцарские часы.

Стоило Акселю рвануть вглубь дота, как Ася короткими очередями срезала боевиков, пытавшихся зажать лейтенанта во фланг. Они понимали намерения друг друга по малейшему повороту плеча, по доле секунды заминки, работая на чистом боевом опыте. Под этим слаженным натиском укреплённая линия обороны мятежников начала рушиться.

Осознав, что удержать плацдарм не удастся, уцелевшие мятежники стремительно откатились назад, вглубь скалы. Монолит гермодвери со зловещим шипением гидравлики пополз вниз, наглухо отрезая штурмовой отряд от подземных лабиринтов.

Шквал огня оборвался. Навалившаяся тишина казалась неестественной после грохота боя, но эта вынужденная пауза подарила гвардейцам драгоценное время для передышки.

Спецназ перестроился без приказов, рассредоточившись по отвоёванному периметру. Бойцы волокли раненых в укрытия за гранитные выступы скал, медики прямо в снегу спешно вскрывали реанимационные пакеты, а те, кто остался в строю, методично забивали свежие магазины патронами, готовясь к неизбежному вскрытию бункера.

Аксель и Ася рванулись к командиру.

— Ваше сиятельство, как вы? — Аксель присел рядом с графом на колено. — Сможете продолжать бой? Мы можем заложить кумулятивные направленные заряды под петли. Попробуем подорвать эти двери.

Граф Орлов ответил не сразу. Тяжело дыша, он потянулся к защёлкам своего изувеченного, покрытого глубокими сколами шлема. Металл со скрипом поддался. Сняв разбитую защиту и отбросив её в сторону, командир утёр тыльной стороной ладони смешавшийся с копотью пот со лба. Его взгляд — холодный, расчётливый и упрямый — устремился туда, где непреступной серой стеной высился стальной монолит ворот. В глубине этих глаз не было ни капли паники.

— Отставить взрывчатку, лейтенант, — его голос прозвучал хрипло, но с той непререкаемой властностью, которая мгновенно тушила любые споры. — Ваша пластина лишь оставит пару царапин. Не тратьте ресурсы. Действуем согласно первоначальному плану.

Раздался щелчок фиксатора. Ася, до этого безмолвно замершая по правую руку от Акселя, торопливо запустила пальцы в разгрузочный подсумок. Спустя мгновение на свет явился кристалл Лазури. Ровные, безупречные грани камня тут же отозвались на прикосновение, разливая вокруг себя мягкое, пульсирующее синеватое свечение. Оно слабо выхватило из полумрака их уставшие лица.

— Вот, восстановите силы, граф, — Ася протянула кристалл командиру. Её раскрытая ладонь слегка подрагивала от перенапряжения и адреналина.

Орлов даже не удостоил силовой кристалл мимолётным взглядом, словно перед ним была горсть бесполезного речного песка. Коротко вскинув руку, он ладонью оттолкнул тонкие пальцы девушки обратно.

Ася так и застыла на месте с протянутой рукой, окружённая тускнеющим сиянием отвергнутой Лазури. Её губы слегка приоткрылись, а в широко распахнутых глазах застыло глубокое, искреннее недоумение.

В нескольких шагах от них, на покрытом коркой льда бетоне, распласталось тело раненого бойца «Прометея». Его чёрно-красная броня была глубоко посечена осколками. Маска раскололась, а багровый визор, прежде горевший зловещим огнём, окончательно потух, превратившись в безжизненную тёмную полосу. Солдат хрипел, с трудом втягивая морозный воздух, однако сквозные пробоины в плече и бедре не выглядели фатальными.

Аксель хладнокровно вскинул автомат, целясь боевику точно в центр разбитого шлема, чтобы зачистить плацдарм.

— Отставить, лейтенант.

Голос Орлова прозвучал с той непререкаемой властностью, которая заставляет мышцы повиноваться быстрее, чем включится осознание. Указательный палец Нарышкина замер рядом со спусковым крючком.

Глава 10. Секунда до вечности

— Но, Ваше Сиятельство… — Аксель медленно увел ствол в сторону и обернулся, нахмурившись. — Приказ был работать чисто. Зачем нам обуза?

— Обсуждаем приказы, Нарышкин? — в голосе главы Тайной Канцелярии звучала сталь.

— Виноват, — ствол автомата со стуком опустился к бедру, Аксель замер, вытянувшись в струну.

В эту долю секунды его дар прорицателя будто сошёл с ума. Призрачные светящиеся линии, которые обычно расчерчивали мир, просчитывая рикошеты, шаги и траектории чужих жизней, вдруг испуганно дрогнули рядом с Орловым. Они пошли ломаной рябью, замкнули сами себя и с тихим треском рассыпались тусклыми искрами. Провидение, всегда безотказно разбивавшее будущее на понятные варианты, наткнулось на звенящую пустоту. Там, где стоял командир, линии судьбы просто обрывались, словно граф Орлов стёр себя из ткани грядущего.

Под ложечкой противно засосало. Аксель зажмурился, силой загоняя это внезапное слепое бессилие поглубже в подсознание. В горле пересохло, и он с трудом сглотнул вязкую слюну. «Просто переутомился, — убеждал он себя, чувствуя, как под экзоскелетом по спине ползет липкий холодный пот. — Нервы. Ничего больше».

Но обмануть самого себя не получалось. Горькая, привычная с детства правда колола изнутри куда больнее, чем страх перед гневом графа. Он

Он сделал глубокий вдох сквозь сжатые зубы, пытаясь унять дрожь в пальцах. Сейчас было не время для рефлексии.

Аксель открыл глаза. Мир вернул свои прежние очертания, линии вероятности обнадёживающе мерцали, не предрекая беды. В этот миг молодой лейтенант ощутил её взгляд — обжигающий на пронзительном морозе, словно прикосновение к обнажённой коже.

Ася стояла совсем рядом, ловя широко раскрытыми глазами его прерывистое дыхание. В её взгляде застыло беспокойство. Чистый, неприкрытый страх за него одного, который она не успела спрятать под маской безупречного бойца. На мгновение для Акселя исчезло всё: и гарь, и ледяной ветер, и замерший впереди командир. Между ними замкнуло невидимый провод. По нервам ударила мучительная недосказанность.

Акселю до боли захотелось притянуть её к себе, просто обнять. Но стоило ему заметить её обеспокоенный взгляд, как Ася испуганно оборвала контакт. Она порывисто отвернулась к обледенелой земле, пытаясь скрыть оглушительный стук сердца.

Аксель заставил себя выдохнуть и посмотреть вперед.

Линии вероятностей приближались к центру заснеженной площадки, дрожали цифровой рябью и гасли. Пространство вокруг графа Орлова оставалось слепым пятном. Тёмная фигура командира у ворот бункера словно закручивала реальность вокруг себя. Будущее бессильно соскальзывало с его плеч. Аксель молча стиснул зубы.

Орлов сделал глубокий вдох, заставляя бушующую внутри бурю подчиниться железной воле. Глаза его сомкнулись. Бешеный стук сердца, разогнанного безумием затяжного прыжка, послушно пошёл на спад. Дыхание выровнялось, превратившись в едва уловимый шелест, и колючий вихрь метели для него просто перестал существовать. Мир сузился до одной-единственной точки.

Хищный щелчок разорвал тишину — сработал потайной механизм трости. Из изящных ножен, скользнув подобно серебряной змее, явился узкий граненый клинок. Лишняя теперь оболочка упала на камни.

Граф пришел в движение. Это не было похоже на стандартные боевые стойки — его движения напоминали текучее искусство тайцзицюань, переродившееся в смертоносную технику дворянского фехтования. Орлов ступал мягко, медитативно, чертя острием клинка безупречные круги. Он походил на невидимого дирижера, который подчинял своей воле саму ткань мироздания, стягивая буйные энергетические потоки ущелья в единый пульсирующий узел. Воздух вокруг словно загустел, искажая пространство легкой рябью.

Где-то на периферии раненый боец «Прометея» издал последний, булькающий хрип и затих.

«Сердце не выдержало?», — зафиксировал сознанием Аксель, скользнув взглядом по замершему бунтовщику. Мысль обожгла догадкой: «Неужели граф предвидел то, к чему я оказался слеп?»

И в этот миг Орлов распахнул глаза.

Бум!

Ущелье содрогнулось от чудовищного кинетического удара, заложившего уши. Метровая толща стали, защищавшая центр массивной гермодвери, с оглушительным скрежетом подалась и прогнулась внутрь, словно лист фольги.

Орлов сделал еще несколько быстрых круговых движений клинком, намертво впиваясь невидимыми кинетическими когтями в искалеченный металл. Его лицо покраснело от чудовищного напряжения, вены на висках вздулись. Граф выбросил вперед свободную руку в черной коже и яростным рывком дернул ее на себя.

Орлов не остановился. Клинок в его руке выписал еще несколько молниеносных дуг, намертво вонзая невидимые кинетические когти в искореженный, стонущий металл. Лицо графа налилось кровью от запредельного напряжения, на висках опасно вздулись тугие вены. Собрав силы в единый тугой узел, он выбросил вперед свободную руку и с яростным рывком дёрнул её на себя.

Стальной монолит бункера отозвался оглушительным стоном, словно раненый зверь. Тонны укрепленного сплава на глазах у потрясенных штурмовиков начали неестественно гнуться, сминаться и корёжиться, поддаваясь невидимому прессу. Вековые титановые петли, намертво вмурованные в первозданный гранит скалы, затрещали, лопаясь и вылетая из своих пазов вместе с каменным крошевом.

— Всем приготовиться! — рявкнул Орлов.

Граф вскинул обе руки, закладывая финальный удар. Он собирал, соскребал самые крохи, последние капли ускользающей силы в один-единственный, сокрушительный рывок. Из груди его вырвался яростный, хриплый крик — выжимая себя до последнего нервного окончания, сжигая внутренний резерв дотла, Орлов буквально сорвал многотонную гермодверь.

Искалеченная стальная махина рухнула наружу, подняв тучу пыли и ледяной крошки.

Орлов обессиленно рухнул на одно колено. Сила снова ушла, оставив лишь звенящую пустоту. Он тяжело дышал, уперевшись дрожащими руками в обледенелый бетон, не в силах даже поднять головы. Его внутренний источник был выжжен до дна. Но путь был открыт.

— Пошли, пошли! Закрыть командира! — первым опомнился Аксель. Его крик сорвал штурмовиков с места.

Оперативная группа сине-золотой лавиной ворвалась в распахнутый зев бункера. Впереди, громыхая броней, шли щитоносцы. Их массивные ростовые щиты из композитных сплавов приняли на себя яростные очереди бойцов «Прометея», высекая снопы искр.

Из-за спин щитоносцев, с ювелирной точностью, заработали штурмовые винтовки поддержки. Пространство бетонного мешка заполнилось оглушительным грохотом и едкой пороховой гарью. Два бойца третьей линии слаженным движением забросили в глубину амбразур светошумовые и наступательные гранаты.

Мятежников просто раздавило этим безжалостным натиском. Солдаты Тайной Канцелярии двигались текучими двойками, методично зачищая каждый угол, каждую техническую нишу. Это была хладнокровная, профессиональная жатва. Тройка штурмовиков левого фланга короткими очередями срезала выживших радикалов, целясь точно в сочленения брони и визоры шлемов. Никаких криков, никаких лишних радиопереговоров — только механический треск затворов и звон падающих на бетон гильз. Мятежников, зажатых в замкнутом пространстве, буквально перемололо плотностью перекрестного огня.

Сине-золотая волна спецназа, не сбавляя темпа, перешагнула через тела в черной экипировке и покатилась дальше — вглубь подземных лабиринтов, неумолимо приближаясь к тактической развилке.

Орлов замер на развилке. Полумрак уходящих вглубь горы туннелей дышал сыростью и гулким эхом спешных шагов отступающего противника. Граф перенес вес на трость. Его лицо было почти серым от ментального истощения. Штурмовая группа замерла за его спиной монолитной стеной, держа сектора и не издавая ни звука — только размеренное дыхание сквозь фильтры респираторов.

— Нам нельзя оставлять врага за спиной, — отчеканил граф. — Разделяемся на две группы, чтобы исключить удар во фланги и тыл. Сходимся в центральном зале. Работать чисто. Команда «А», действуйте.

Ася и Аксель с легкой улыбкой переглянулись.

* * *

В замкнутом пространстве Аксель действовал как совершенная машина для убийства. Его дар просчитывал

— Ася, граната! Две секунды! — рявкнул Аксель.

Напарница среагировала моментально. За годы совместных штурмов её внутренний хронометр не сбоил даже в самом безумном пекле. Взгляд Аси выхватил летящий металл. Громкий хлопок, ослепительная, яростная вспышка взрыва — но расшириться огненной волне она не дала. Силой своего дара Ася буквально сжала взрывную волну обратно, превращая бушующий хаос в сияющий, пульсирующий сгусток размером с теннисный мяч прямо над своей ладонью. Вспышка замерла, подчиненная чужой воле. Секундный замах, и Ася швырнула аккумулированный импульс обратно, развернув всю его разрушительную мощь прямо над укрепленной позицией противника.

Эхо от направленного Асей взрыва еще звенело в ушах, когда штурмовая группа рванула вперед, зачищая дымящиеся обломки вражеского укрепления. Но стоило отряду углубиться в следующий распределительный узел бункера, как сверху, из вентиляционных шахт, с шипением повалил густой, маслянистый дым.

ЭМИ-взвесь.

В ту же секунду мир внутри шлемов погас. Тактическая сетка визоров мигнула и растворилась в цифровом шуме, индикаторы защитных амулетов беспомощно погасли один за другим. Штурмовики остались в изоляции. Связь отрезало намертво — в наушниках поселился лишь мертвый треск статики.

— Держать углы! — прокричал Аксель, но в глухих шлемах бойцов без внутренней связи его голос прозвучал как слабое эхо.

Они попали в капкан.

Из темноты боковых ниш ударил шквальный огонь. Первые пули вольфрамовым веером прошлись по авангарду. Идущий справа от Аси стрелок даже не успел вскинуть свой «слонобой» — свинец пробил стык наплечника, и боец Тайной Канцелярии рухнул на бетон, заливая пол кровью. Отряд, лишенный координации, начал зажиматься к стенам, вслепую огрызаясь короткими очередями.

Ася рванулась к укрытию за выступом стены, когда Аксель, ведомый даром, забил тревогу. В его видении будущего неоновый багровый луч прошивал темноту и вонзался точно в бедро напарницы, пробивая кинетический щит.

— Ася, стой! — Нарышкин выжал из своего тела максимум, ломая траекторию движения в отчаянном рывке наперерез.

Секунда. Время словно загустело.

Прогремела очередь. Пули прошли чуть левее, чем видел Аксель в изначальной проекции будущего — его крик заставил Асю инстинктивно дернуться в сторону. Свинец перегрузил щит ее Эгиды, с корнем вырвал тактический подсумок и чиркнул Асю по правому бедру.

Жгучая боль. Ткань экзоскелета начала стремительно окрашиваться неоново-голубой кровью дворянки. Ася потеряла опору и начала заваливаться назад, прямо на линию следующего пулеметного веера.

Нарышкин не позволил ей упасть. Аксель влетел в слепую зону обстрела, подхватил её на лету левой рукой, прижимая к груди, и спиной вперед рухнул вместе с ней за массивный гранитный пилон, утягивая из-под смертоносного свинцового ливня.

Они тяжело повалились на бетон. Вокруг пилона свистели пули, выбивая каменную крошку, которая градом сыпалась им на шлемы. Ася зашипела сквозь зубы, мертвой хваткой вцепившись в его плечо.

Они были зажаты. Связи не было. Вокруг гибли люди. Но они были живы. Пока.

Линии вероятностей перед взором Акселя окончательно сошли с ума, превратившись в хаотичный клубок из багровых нитей. Векторы смерти пересекали коридор вдоль и поперек. Он всматривался в будущего и с леденящей ясностью понимал: он физически не успеет спасти всех. Ему не разорваться. Не закрыть своим телом каждого солдата, погибающего в этом бетонном мешке. Но он мог помочь хотя бы кому-то. Одному конкретному человеку, чья линия обрывалась прямо сейчас.

— Назад! — голос Акселя сорвался на командный рык.

Лейтенант рванул за бронированный воротник штурмовика, который высунулся было из укрытия, силой впрессовывая его в нишу облупившейся стены бункера. Через долю секунды воздух в коридоре с басовитым рёвом разорвала пулеметная очередь. Патроны выбивали из бетона слепящие фонтаны каменного крошева.

«Прометей» засел намертво. Сквозь пороховой дым Аксель видел только десятки бездушных черных шлемов и багровые полосы их визоров. Мятежники били из двух ДОТов, создавая перекрёстный сектор обстрела. Ростовые щиты имперцев гнулись и исходили искрами, не выдерживая плотности огня.

Аксель сосредоточился на своем даре. Через его лицо пролетал багровый рой направлений будущих рикошетов — через три секунды пулеметный веер должен был срезать лейтенанта по ногам, а рикошет от потолка — прошить плечо командира авангарда. Аксель резко выдохнул. Ломая траектории, он в безумном скользящем подкате ушел из зоны поражения, дергая за собой стрелка.

— Ася! — надрывно закричал он. — Мертвых зон нет! Нас распылят здесь!

Ася замерла, и в ее распахнутых глазах застыло отражение неизбежного — чистый, осязаемый страх. За плечами у них с Акселем остался не один десяток сложнейших полевых операций, они выбирались из любых передряг. Но такого организованного отпора не предвидел никто. Даже Аксель с его прорицанием. Оперативники «Прометея» будто заранее знали о штурме и подготовились к встрече.

И пусть Ася не умела вырывать двери бункеров, как Орлов, но она слышала эти стены. Она чувствовала, как старый подземный комплекс буквально стонет от скрытой, запертой внутри него мощи.

Она сделала один глубокий вдох, силой загоняя панику обратно в самые тёмные закоулки сознания. Времени на слабость не было — секундное замешательство здесь стоило жизни всей группе.

Ася сорвала с правой руки плотную бронированную перчатку и с силой прижала обнаженную ладонь к шероховатому бетону стены, пропуская через пальцы невидимые импульсы своего дара.

Её сознание пробило толщу гранита. Внутренним взором Проводника она увидела изнанку этой войны. Бункер был живым. Ася ощутила биение силовых кабелей, прерывистый пульс гидравлических магистралей и натужное дыхание вентиляционных шахт. И прямо над перекрёстком, где укрылся заслон «Прометея», в железных артериях ревела энергия.

Она закрыла глаза, и внедрилась своей волей в бушующий поток давления внутри труб. Ей не нужно было ломать металл — она просто перегрузила своей ментальной энергией мощь гидравлики в одной-единственной точке. В узком сочленении прямо над ДОТом мятежников.

БАМ!

Сталь магистрали не выдержала. Толстая, обвитая кабелями паровая труба над перекрестком взорвалась с оглушительным, похожим на пушечный залп грохотом. Ржавые железные листы обшивки вывернуло наизнанку.

В ту же секунду на головы бунтовщиков обрушился яростный, ревущий вал белого перегретого пара. Плотное облако под давлением мгновенно заполнило огневые гнезда «Прометея». Сквозь непрекращающийся гул прорывающихся труб раздались полные боли крики. Пар в долю секунды обваривал мятежников прямо сквозь кевларовые комбинезоны, плавя пластик зеркальных масок-визоров. Пулеметы захлебнулись. Перекрестный огонь прекратился, сменившись шипением раскалённой воды и панической возней в тумане.

Разомкнув веки, Ася с трудом сфокусировала взгляд на темноте коридора.

Аксель вскочил на ноги, в его руке тускло блеснул тактический палаш. Нужно было выжать всё возможное из секундного шока мятежников.

— Вперед! — Нарышкин взмахнул клинком, указывая в ослепший коридор. — Не дать им опомниться!

Сине-золотые штурмовики, громыхая броней, хлынули на штурм подавленных позиций врага. Белый конденсат скрывал их стремительный бросок, превращая силуэты солдат в безжалостных призраков. Они влетали в доты «Прометеев», сминая оглушенную пехоту прикладами и короткими очередями в упор. Оперативники Канцелярии вновь овладели преимуществом, пусть и ценой весомых потерь.

Палаш Акселя расчерчивал пространство смертоносными дугами. Дар Нарышкина бесперебойно подсвечивал уязвимые зоны в защите бунтовщиков: вот боец «Прометея» только начинает вскидывать автомат, но Аксель уже знает траекторию ствола. Короткий, неестественно резкий нырок под линию огня — и лезвие палаша с хрустом входит в сочленение вражеской брони. Лейтенант двигался с феноменальной ловкостью, проскальзывая между выстрелами, за секунды превращая оборонительный заслон мятежников в кровавое месиво.

Они работали с Асей бок о бок. Хрупкая графиня, превозмогая пульсирующую боль в раненом бедре, прикрывала напарника. Коридор оглушал слаженный ритм их стрельбы. Аксель бил навскидку, укладывая пули точно в стыки шлемов, а Ася короткими, расчетливыми очередями срезала тех, кто пытался обойти лейтенанта с флангов.

Даже без раций, в условиях ЭМИ-изоляции, Нарышкин умудрялся держать контроль над штурмовой группой. Он корректировал стрельбу своих солдат жестами и короткими выкриками. Хлопок по плечу правофлангового — и щит перекрывает узкий лаз. Взмах руки — и двое штурмовиков берут под перекрестный прицел тёмную арку впереди. Под его командованием отряд Тайной Канцелярии шаг за шагом выдавливал «Прометей». Мятежники отступали, оставляя на бетоне тела в черной-красной экипировке.

На секунду показалось, что туннель впереди пуст. Бетонная кишка коридора выглядела абсолютно безжизненной, словно бункер вымер за одно мгновение. Солдаты уже готовы были ускорить шаг, посчитав, что заслон радикалов уничтожен, но Аксель резко вскинул руку, приказывая отряду замереть. Оптический обман пустой галереи не мог обмануть его обострившиеся чувства. Ложное спокойствие туннеля резонировало с тяжелым предчувствием в груди, а неоновые нити его тактического предвидения, обычно помогавшие в бою, вдруг тревожно задрожали, предупреждая: опасность не ушла, она просто затаилась во тьме, выжидая идеальный момент для удара.

Но стоило авангарду вплотную приблизиться к узкому повороту, ведущему к центральному залу, как иллюзия безопасного коридора лопнула, обнажив смертоносный оскал очередной засады. Дар Акселя не просто забил тревогу — он буквально взорвался мириадами красных нитей. Как командир, Нарышкин привык контролировать хаос боя, видя шаги врага наперед, но сейчас его тактическая сетка превратилась в сплошное кровавое марево. Все приказы, маневры и укрытия потеряли смысл. Куда бы ни дернулся отряд, впереди была только смерть.

Ловушка захлопнулась. Из-за угла, заполняя собой всё пространство от пола до потолка, с оглушительным рёвом вырвался яростный вал жидкого химического пламени. Они наткнулись на огнемёты. Поток напалма выжег остатки кислорода в туннеле за долю секунды.

И тогда вперед шагнула она.

Маленькая, хрупкая графиня Долгорукова встала в самый центр узкого коридора, закрыв собой штурмовую группу. В её глазах не было колебаний — только ослепительный лазурный свет. Она резко выбросила руки навстречу несущейся волне пламени.

Именно тогда Аксель окончательно, до щемящей боли в груди понял, что любит её. Среди копоти, крови и свистящего свинца, эта тонкая девчонка одна удерживала первобытную ярость термического ада. И в это мгновение Ася была по-настоящему прекрасна.

Она подчинила чужое пламя. Чистая сила намертво вклинилась в бушующий поток, ломая его физику. Бушующий напалм, послушный её воле, закрутился в багровый вихрь. Изящным жестом Ася перенаправила энергию, и огненный смерч унёсся назад в темноту, плавя бронеплиты и выжигая позиции бунтовщиков.

Туннель заполнил запах гари и треск догорающего топлива. Вражеский заслон перестал существовать.

Ася опустила руки. Изнуренная, она победно улыбнулась вполоборота, вытирая сажу со щеки:

— Видал, как могу?..

Договорить она не успела.

Глухо бахнуло противотанковое ружье. Кумулятивный вольфрамовый снаряд разрезал пространство.

Крик застрял в горле Акселя. Сердечник из сверхплотного металла насквозь прошил грудь улыбающейся Аси.

Время остановилось. Торжествующая улыбка застыла на её губах, ореховые глаза удивлённо распахнулись, стремительно теряя свет, а тело девушки по инерции качнулось назад.

Глава 11. Стекло и сталь

Среди бунтовщиков не выжил никто.

Туннель вымер, оставив после себя лишь удушливый запах сгоревшего кевлара, багровые разводы выкипевшего напалма и хрустящий ковер из стреляных гильз.

Начался обыск. Двое сине-золотых оперативников методично вскрывали распределительные щиты серверной. Металлические штекеры экспресс-дамперов вошли в гнезда коммутаторов; на черных блоках внешней памяти ровно замигали неоновые индикаторы, выкачивая зашифрованные логи.

Чуть поодаль боец работал ювелирными щипцами: он сантиметр за сантиметром извлекал из обгоревшего нутра шредера уцелевшие бумажные ленты, бережно укладывая их в герметичные вакуумные пакеты.

Губы графа Орлова шевелились. Но Аксель ничего не слышал.

Звуки внешнего мира долетали до него сквозь толщу вязкого тумана. Перед глазами стояла только Ася.

Улыбка на её лице. Родные глаза, стремительно теряющие свет. И этот беззвучный кумулятивный удар. Аксель закрывал глаза — Ася падала назад. Он открывал их — она снова ловила грудью вольфрамовый сердечник. Мир сузился до размеров этой кошмарной ментальной клетки, из которой невозможно было вырваться. Память буксовала на ровном месте.

Он смутно, рваными вспышками, помнил, что случилось после. Помнил, как внутри него лопнул какой-то предохранитель, и дикая, совершенно чуждая его ледяному роду, ярость затопила вены. Линии вероятностей тогда вспыхнули кровавым неоном. Ведомый этой слепой силой, он практически мгновенно преодолел простреливаемый коридор. Скользящий подкат, хруст ломаемых шейных позвонков. Палаш, безжалостно крошащий чёрные шлемы «Прометея». Он поубивал всех в том доте. Кромсал металл и плоть, пока сталь не перестала звенеть. А потом… потом они встретились с группой Орлова и вскрыли финальный зал. Освободили Юсупова.

Всё как в тумане. Всё серое, безвкусное и пустое. Аксель посмотрел на свои ладони, испачканные чужой кровью. Зачем теперь всё это? Зачем эта победа? Линия её судьбы оборвалась окончательно.

— Вы отстранены, лейтенант.

Гул в голове Нарышкина резко отступил. До Акселя наконец дошёл смысл слов командира.

— Отстранён? — голос Акселя сорвался. Он сделал шаг вперёд, нагло нарушая рамки придворного этикета. — Мы выполнили задачу! Заложник спасён!

Орлов буквально выжигал Акселя взглядом. Угольный композит штурмового доспеха иссечен каменной крошкой, баллистический плащ выгорел до кевларовой основы —

— Вы позволили эмоциям повлиять на выполнение боевой задачи, Нарышкин, — отчеканил граф. — Последствия — тяжёлые потери. Вы — потомственный прорицатель. Наследник великого дара. Но вы были слишком увлечены беседами с младшим лейтенантом Долгоруковой. Ведущая машина сбита, треть сил уничтожена на подлете. Бунтовщики ждали нас, а вы спали.

— Но я… — выкрикнул Аксель, чувствуя, как внутри закипает бешенство.

— Во время штурма туннелей вы собрали все ловушки и засады, — Орлов безжалостно перебил его. — Спецназ зажимали в углах как щенков. Асия Долгорукова погибла, потому что закрывала ваши слепые зоны. Исходя из этого, лейтенант, у меня есть только два вывода. Либо вы окончательно потеряли компетентность как офицер Тайной Канцелярии. Либо вы — предатель, сливший операцию «Прометею».

Последнее слово ударило Акселя под дых сильнее кумулятивного снаряда. Предатель?! Он, Нарышкин, чей род ковал фундамент этой Империи?!

— Да как вы смеете! — заорал Аксель, теряя остатки дворянского самообладания и брызжа слюной. — Мой отец… мы проливали высшую кровь за эту корону веками! Я самолично рвал глотку бунтовщикам! Если бы не мой дар, мы бы вообще не выбрались из той западни!

— Молчать, лейтенант! — Орлов жестко оборвал его речь.

Взгляд графа словно обрёл физический вес. Волна опасности, хлынувшая от Орлова, заставила Акселя буквально подавиться следующим словом.

— Все детали данного провала мне ещё предстоит выяснить. Доказать факт предательства я пока не могу. И я искренне надеюсь, Нарышкин, что я не прав. Что вы просто потеряли хватку, слюняво увлёкшись девчонкой. Но ваша безалаберность уже стоила жизни множеству хороших людей. Зачем мне прорицатель, который дальше своего носа не видит? — каждое слово Орлова словно забивало гвозь в крышку гроба Акселя — Вы отстранены от любых операций. Задерживать я вас не буду. Но и пределы столицы попрошу не покидать до окончания внутреннего расследования. Свободны.

Граф развернулся к Нарышкину спиной, давая понять, что разговор окончен.

Клокотавшее в груди Акселя пламя ярости сменилось пепельным бессилием несправедливости. Не осталось ни злости, ни гордости древнего рода. Только пустота.

Его штурмовые ботинки зашаркали по гранитной крошке, уводя прихрамывающего прорицателя прочь из этого проклятого зала.

* * *

У стены, вдали от погрома, под мертвенным светом аварийной лампы одиноко стояло кресло-коляска.

Княжич Тимур Юсупов казался куклой, слепленной из воска. Его утонченное лицо, привыкшее к прохладе загородных резиденций, сейчас было заляпано копотью. Силиконовая мембрана кислородной маски на каждом прерывистом вдохе с противным, механическим свистом залипала на бледных губах.

Он дышал. Он был жив.

Потомственный дар, который должен был сделать его великим, сейчас привычно жёг грудь под ребрами, напоминая о том, почему высший свет уже давно списал его со счетов.

Вокруг него больше не было стен, пахнущих лилиями. Исчезли шорох накрахмаленных халатов сиделок и вечный контроль матери, превратившей родовое поместье в самую роскошную тюрьму на свете.

Это было его первое путешествие за пределы стерильного рая. Первый шаг во «взрослую жизнь», о которой княжич втайне мечтал, глядя в окна поместья. Судьба обошлась с ним со злой иронией. Вместо степных просторов и руин древности, которые особенно манили дух княжича, его ждал сырой бетон горного бункера террористов. Вместо услужливых лакеев — люди в бронежилетах, чей мир насквозь пропитался порохом, дешевым табаком и близкой смертью.

Каждый вдох давался Тимуру с трудом. Ему должно было быть страшно. Пальцы до сих пор мелко дрожали, храня память о пережитом ужасе, о чужих криках и о том, как грубо его коляску волокли по каменному полу. Но вместо страха парень находил…азарт.

Его тёмные, вечно уставшие глаза с затаённым интересом провожали оперативников.

Здесь, в этом грязном, залитом кровью воинов бункере, Тимур впервые почувствовал себя… настоящим. Копоть на лице казалась не грязью, а пеплом его прежнего, искусственного мира.

Какая-то дремавшая доселе часть его существа упивалась этим моментом. Она с болезненным наслаждением втягивала едкий запах гари. Она с жадным интересом фиксировала каждое движение бойцов. Тимур, годами созерцавший лишь плавные, отрепетированные жесты слуг, завороженно следил за их хищной пластикой, за тем, как слаженно они перемещались по захваченному бункеру.

Ни фанатики из «Прометея», ни штурмовики Тайной канцелярии не имели ничего общего с его домашней, вышколенной гвардией. Те, изнеженные высокими жалованьями, носили парадные мундиры, начищенную до блеска броню и благородно клялись защищать покой господ. «Защитнички…»

Здесь же, в полумраке бетонных коридоров, сошлись совсем другие создания. С обеих сторон это были лютые, выращенные для убийства цепные псы, готовые без раздумий рвать друг другу глотки ради выполнения приказа. В их движениях не было благородства, только звериный оскал. И именно эта грязная, беспощадная правда заставляла сердце Тимура биться чаще.

И когда до ушей парня долетали полные первобытного ужаса и ярости крики террористов… он радовался. Чужая агония и крах тех, кто считал себя хозяевами его жизни, отзывались в его груди странным, вибрирующим торжеством.

Внезапно грудь Тимура сдавило особенно сильно. Горло обожгло лающим кашлем.

Силиконовая мембрана маски бешено защелкала, свистя и захлебываясь. С каждым спазмом под ребрами вспыхивала невыносимая, режущая боль. С трудом отвоеванный воздух снова стал дефицитом. Голова закружилась, а перед глазами поплыли чёрные мушки.

Вместе с кашлем из него разом испарилась вся минутная гордость. Какое ему дело до «цепных псов» и дикого мира? Княжич малодушно сжался в своем кресле, до боли зажмурив глаза. Всё, чего ему хотелось в эту секунду — это оказаться дома, в мягкой и тёплой постели.

Граф Орлов неспешно приблизился к инвалидному креслу. Тяжелый взгляд, пару минут назад буквально выжигавший Нарышкина, заметно потеплел. Граф плавно опустился на одно колено. Он сделал это намеренно — чтобы их с Тимуром глаза оказались на одном уровне.

Тимур слабым движением сдвинул край кислородной маски. Дыхание его оставалось рваным, прерывистым, а на бледных щеках из-за лихорадочного жара горел нездоровый румянец.

— Благодарю вас, граф, — с трудом, сипя, выговорил Юсупов. — Я знал… знал, что меня спасут. Простите за это… постыдное зрелище.

— Ваше Сиятельство. Ни Корона, ни я не смеем требовать от вас невозможного, — вкрадчивый голос Орлова успокаивал. — Вы выдержали удар чудовищной силы. Как вы себя чувствуете?

— Сносно, — Тимур едва заметно наклонил голову, благодарный за проявленную деликатность.

— Ваш отец гордился бы вашей стойкостью, — Орлов ответил полным глубокого уважения поклоном.

— Но мне, как главе ведомства, необходимо восстановить картину случившегося, — в голосе Орлова прорезалась сталь; теперь он ловил малейшее изменение в лице собеседника. — Ваше Сиятельство, я понимаю, как тяжело ворошить прошлое, и все же прошу вас: расскажите, что произошло. Как нападавшие проникли в поместье? Как

Вдох Тимура перешёл в надсадный кашель. Юноша прижал к губам тыльную сторону ладони, беззвучно содрогаясь и пережидая приступ.

Орлов не шелохнулся. Застыв на одном колене, он терпеливо выжидал, пока юноше полегчает, но его цепкий, профессиональный взгляд продолжал фиксировать каждое движение княжича.

— Я проснулся от шума… и почти сразу прибежал Саид, — сипло выговорил наконец Тимур. — Мой старый лакей. Он нас предал. Вывез меня и убил гвардейца, который его вычислил.

— А что было после? — осведомился граф, чье лицо по-прежнему хранило выражение глубокой тревоги. — Кто помогал ему? Куда вас повели?

— Это последнее, что я помню, простите. Дальше — провал.

Тимур растерянно нахмурился, уставившись в глухой серый бетон под ногами.

— Сплошная темнота, — едва слышно произнес Юсупов. — Помню вспышку, кровь… а после меня будто стёрли. Клянусь честью, граф, я не помню ни дороги, ни лиц бунтовщиков. Очнулся уже здесь.

Повисло безмолвие. Орлов застыл, мысленно препарируя услышанное. Сколько раз за долгие годы он выслушивал подобные сказки от врагов Короны…

— Это тревожный знак, — граф задумчиво коснулся подбородка. — Весьма вероятно, что Саид или заговорщики применили мощный армейский супрессант. Им требовалось полностью подавить вашу волю и не дать прийти в себя.

Орлов смолк. Его взгляд, еще мгновение назад сочувствующий, теперь пронзал насквозь.

— Я не знаю, граф. Искренне не знаю, — Тимур поднял на него чистый, честный взгляд. — Но перед тем, как меня выключило, Саид рыдал. Он сказал, что у террористов его внучка Настенька. Его шантажировали. Можно начать поиски оттуда.

Орлов медлил с ответом. Его пристальный взор въедался в лицо Тимура, отслеживая малейшие изменения в выражении. Опытный чиновник искал фальшь, выжидал, когда дрогнет хоть один мускул.

В конце концов, граф испустил скорбный вздох. Склонив голову, он безупречно отыгрывал роль человека, принесшего дурную весть:

— Княжич… Вынужден сообщить вам, что Саид мёртв.

Тимур застыл, точно изваяние, затаив дыхание. Пластиковая маска в его пальцах предательски застучала по подлокотнику. Сквозь жар лихорадки проступил неподдельный ужас.

— Как… мёртв? — почти беззвучно выдавил парень.

— Его тело обнаружили на нижнем ярусе, недалеко от грузового лифта, — с безупречно отрепетированным сочувствием в голосе произнес Орлов. — Огнестрельное ранение в висок. Судя по всему, террористы хладнокровно ликвидировали свидетеля. Зачистили хвосты.

Граф выдержал паузу, ловя реакцию Юсупова на слово «ликвидировали». Каждое слово было рассчитано до миллиметра, чтобы уловить малейшую реакцию княжича.

Жуткое осознание захлестнуло мысли Тимура, выжигая всё остальное. Саид мёртв. Человек, ставший для него ногами. Тот, кто оставался рядом в часы самых жутких ночных приступов. Его не стало.

Из измученных глаз княжича выкатилась одинокая слеза. Она медленно поползла вниз, прорезая чистую дорожку на запачканной копотью щеке словно дань памяти погибшему. Тому, кто долгие годы был дорог. Лицо Юсупова исказилось от скорби, пальцы судорожно сжали пластик подлокотника.

На смену боли пришла пугающая пустота. Взгляд Тимура остекленел, а затем наполнился ледяной отрешенностью. Спокойным, будничным движением он убрал в сторону кислородную маску, поймал взгляд Орлова и твёрдо произнес:

— Поделом ему.

Граф Орлов замер. Его безупречная выдержка едва не дала сбой — настолько жутким и неестественным был ментальный кувырок, который он сейчас наблюдал. По спине пробежал холодок. «Это не игра.» — пронеслось в голове графа.

Орлов принял решение поскорей вернуть на сцену «заботливого покровителя». Он поднялся с колена и расправил плечи; его величественная фигура в иссеченном доспехе напоминала нерушимую скалу.

— Позвольте дать вам один совет. Ваша матушка сейчас разбита от горя и гнева, род требует крови, а высший свет уже начинает шептаться за спинами. Не показывайте никому слабости. Верните контроль. Вы — высшая кровь. Пусть Империя видит вашу гордость, а не болезнь. А всю грязную работу я беру на себя.

Орлов отметил, что на него снова смотрит человек, с которым он начинал беседу минуту назад. Удивительная, почти сверхъестественная метаморфоза завершилась так же стремительно, как и началась. Взгляд Тимура вновь стал болезненным и напуганным. Граф зафиксировал эту аномалию с пьянящим азартом. В душе разлилось приятное тепло: этот парень оказался сотканым из стали и стекла. И то, как легко княжич поддался на искусную лесть о «высшей крови», выдавало его главную слабость. Орлов понял, что этот расколотый разум станет идеальным пластилином в его руках. Великий род Юсуповых только что, сам того не зная, вручил ему ключи от своего будущего — нужно было лишь вовремя менять маски.

— Спасибо вам… — тихо произнес Юсупов. — Наш род умеет помнить добро. Знайте, что отныне вы — всегда желанный гость в моих краях.

— Отдыхайте, княжич. Худшее позади, — Орлов исполнил легкий придворный поклон.

Граф сделал короткий знак рукой двум штурмовикам у стены. Солдаты синхронно шагнули вперед, чтобы начать эвакуацию наследника к ждущим на плацдарме вертолётам.

Едва створки дверей закрылись за Тимуром, вся теплота мгновенно испарилась из глаз графа, уступив место привычному холоду. Орлов остался наедине со своими мыслями, подбивая итоги встречи. Мальчишка только что обещал ему лояльность рода.

Граф неторопливо поправил перчатку. Ментальную уязвимость Юсупова совсем необязательно упоминать в отчётах.

* * *

— Мы что-то нашли, Ваше Сиятельство!

Окрик оперативника эхом разнесся по бетонным сводам. Граф обернулся. Боец ждал его у входа в узкий боковой коридор, терявшийся в полумраке административного блока. Орлов молча последовал за проводником.

Штурмовик вывел его к изолированному кабинету. Гермодверь была распахнута, а внутри, вопреки погрому в остальном бункере, ровно гудели ряды уцелевших серверов — бунтовщики превратили эту комнату в свой коммутационный узел.

— Свободны. Оцепить периметр снаружи, — сухо бросил Орлов, обрывая любые расспросы.

Штурмовики беспрекословно исчезли за порогом, закрыв за собой помятую железную створку. Граф остался один на один с находкой.

На верстаке, среди вороха обгоревших плат и мешанины разноцветных шлейфов, покоился бронированный кейс. На его крышке багровела эмблема «Прометея» — стилизованное пламя, зажатое в тиски стальной шестерни. Орлов уверенным движением отщёлкнул замки. Герметичный уплотнитель поддался с тихим, свистящим вздохом.

Внутри, утопленный в антрацитовое ложе из баллистической пены, лежал прибор, заставивший всесильного главу Тайной Канцелярии удивленно изогнуть бровь.

Лазурь. Крупный силовой кристалл, грани которого тускло мерцали в полумраке каморки. Но поразило Орлова не качество уральского минерала. Кристалл был интегрирован в испещрённый силовыми линиями металлический контур. Опытный взгляд главы ведомства, повидавший сотни родовых артефактов, мгновенно зафиксировал главное: это устройство не было украдено из дворянских сокровищниц. Здесь отсутствовала помпезная ковка гильдии артефакторов. Не было фамильного золота или каноничного распределения узлов, принятого в аристократии. Это была пугающе гениальная самоделка. Специалисты из «Прометея» сами рассчитали геометрию поля и

Орлов протянул руку. Пальцы в чёрной коже перчаток аккуратно коснулись выступающей грани минерала.

Устройство откликнулось. По выжженным дорожкам платы с сухим статическим треском побежали голубые неоновые искры, а воздух в кабинете на секунду стал плотным и вязким от резко подскочившего атмосферного давления. Внутри прибора загудело. Контур принял ментальный импульс графа без малейшего сопротивления, доказывая, что эта ручная поделка работает по тем же законам, что и реликвии аристократов.

Фундамент империи, веками державшийся на исключительности благородной крови, прямо сейчас дал смертельно опасную трещину.

Глава 12. Красный грифон

Иван волочил ноги по истертым ступеням, мысленно проклиная отсутствие лифта. Стены подъезда, выкрашенные до половины казённой зелёной краской, щерились глубокими трещинами и сеткой вековых надписей, процарапанных гвоздем. С потолка, обсыпая ступени меловой крошкой, сиротливо свисал голый провод с мутной лампочкой. На площадке между этажами раскорячился ржавый остов чьего-то велосипеда.

Бессонная ночь окончательно выжала из Ивана остатки сил. До новой порции дворянского пафоса в МВМА оставалось всего несколько часов, и сейчас механик готов был отдать душу, да что там душу, пакет премиальных пельменей за возможность выспаться. На четвертом этаже он замер, тяжело привалившись плечом к облупившейся стене, и выудил из кармана связку ключей.

Ключ вошел в скважину хлипкой дерматиновой двери. Иван повернул его уже предвкушая как рухнет на старый диван прямо в одежде, и шагнул через порог, едва не задев плечом косяк.

В прихожей кое-что изменилось.

На шаткой вешалке-стойке, где обычно сиротливо болталась его засаленная рабочая куртка, теперь ровно, без единой складки висел матово-чёрный кофр. Плотная ткань чехла благородно поглощала свет, а в самом центре, прямо на уровне груди горел фамильный герб — красный грифон правящей династии Романовых. Он отважно сжимал меч и щит, раскрыв клюв в героическом боевом кличе. Но Ивану показалось, что этот гордый птиц нагло показывает ему язык.

Парень поджал губы, оглядел пустой коридор и недовольно процедил в звенящую тишину:

— Ходят тут… как к себе домой.

На среднем пальце Ивана, поймав блеклый свет из окна, матово блеснул их с Никой перстень. Парень шагнул вперёд и аккуратно, с недоверием, прикоснулся ладонью к поверхности кофра.

В ту же секунду он весь подобрался, замирая и внутренне готовясь к ментальному удару или любой другой скрытой пакости — пальцы инстинктивно сжались. Иван вслушивался в пространство, ожидая, что кустарный девайс Ники вот-вот завибрирует на его пальце от чужеродной энергии, но секунда шла за секундой, а в комнате по-прежнему царил лишь покой спального района. Никаких пакостей; подарок не таил в себе подвоха и был абсолютно чист. Или же артефакт Ники просто сбоил, и в следующую секунду Токарев взлетит на воздух вместе со всей квартиркой.

Замок-молния скользнул вниз. Внутри обнаружился безупречно отутюженный учебный мундир МВМА — глубокого темно-синего цвета, с золотым шитьем по вороту — а внизу лаковые туфли, в чьих носах можно было разглядеть собственное отражение.

Поколебавшись секунду, Иван запустил пальцы в нагрудный карман мундира. Подушечки пальцев нащупали плотный прямоугольник.

Это была карточка из фамильной бумаги с едва заметными на просвет водяными знаками императорского рода. Вместе с ней из кармана вырвался едва уловимый, тонкий шлейф парфюма — аромат шафрана и белого кедра.

На карточке каллиграфическим, размашистым почерком от руки было выведено всего одно слово:

«Соответствуй».

Иван застыл, вчитываясь в чернильные линии. Глаза его сузились, пока мозг лихорадочно пересчитывал риски этой игры. Уголок губ пополз вверх, ломая серьёзную мину и превращаясь в его фирменную, наглую ухмылку.

В памяти отчётливо вспыхнул лекторий Академии и то, как он, простолюдин в заношенных кедах, подмигнул Великой княжне Елизавете Романовой.

«Значит, это не Лиза вчера пожгла амулет на лекции? Это всё-таки была не она?»

Однако важная мысль почти сразу сменилась другой — озорной.

«Подожди-ка. Я уже мысленно зову её Лизой?»

Иван коротко фыркнул, качнув головой.

«Ага, щас, раскатал губу, Токарев».

* * *

Казалось, что даже тишина в спальне Кристиана обладала личным райдером. Огромное пространство, решённое в безупречных светлых тонах, можно было спутать с залом дорогой столичной галереи, куда ещё не допустили посетителей.

Ровно в семь часов утра из скрытых в стенах динамиков полилась Прелюдия Баха. Звук нарастал мягко, без единой резкой нотки, способной ранить изнеженный слух наследника великого рода. Кристиан открыл глаза. Сознание аристократа включилось так же безупречно, как и акустическая система.

Двое слуг в идеально отглаженных ливреях шагнули вперед синхронно, словно заведённые механизмы. Портьеры раздвинулись без единого шороха, впуская в комнату выверенную порцию солнца. Кристиан плавно сел на постели. Его шёлковая пижама, казалось, вообще не слышала о том, что такое складки или замятины. Тут же, словно материализовавшись из воздуха, третий лакей доставил к его кровати серебряный поднос. На нем покоился хрустальный стакан с тёплой водой и долькой лимона. Кристиан сделал один аккуратный, размеренный глоток, официально начиная свой день.

В этот же самый миг в другом полушарии московской реальности раздался звук, способный поднять из могилы пехотный полк.

Это был раздирающий металлический треск старого будильника. Шумный изверг бешено скакал по облупившейся деревянной тумбочке, звеня своими колоколами на всю комнату так, будто наступил конец света.

Из-под горы одеял, похожей на оборонительный бруствер, пушечным ядром вылетела подушка. Она сбила со стены косо висящий календарь и погребла под собой будильник, но тот лишь продолжил приглушённо орать из-под неё с утроенной яростью. Следом на свет божий показалась волосатая рука Ивана. Токарев вслепую, со всей пролетарской ненавистью обрушил кулак на тумбочку. Мимо. От этой вибрации жестяной монстр выскочил из под подушки на линолеум, заверещав ещё громче.

— Да чтоб тебя коленвал переехал… — глухо донеслось из-под простыни.

Иван сбросил одеяло. Всклокоченный, лохматый, с синяками под глазами, он свесился с кровати вниз головой. Только с третьей попытки, ударившись пальцем, ему удалось заткнуть проклятый механизм.

* * *

Гардеробная Кристиана напоминала примерочную элитного ателье на Кутузовском. Молодой княжич неподвижно стоял на невысоком круглом подиуме перед гигантским зеркальным полотном, лениво раскинув руки в стороны.

Вокруг его персоны безмолвными шмелями порхали трое слуг. Один из них благоговейно расправлял лацканы мундира МВМА, проверяя точность посадки плечевого шва. Второй, затаив дыхание, застёгивал на манжетах рубашки золотые запонки с личной гравировкой рода — двумя львами и короной между ними. Третий слуга, опустившись на одно колено, с помощью бархотки доводил до зеркального блеска туфли. Личный камердинер едва слышно шуршал расчёской,

В то же время Иван, яростно чертыхаясь на весь дом, пытался на ходу натянуть форменные брюки Академии.

— Ай, блин! Какая сволочь лекала на этих дворян шила?! — взвыл он, теряя равновесие.

Иван принялся бешено прыгать на одной ноге по комнате, запутался в узкой штанине и врезался плечом в дверной косяк.

— На кого это вообще рассчитано? На цаплю?!

Кое-как справившись с брюками, он схватил со стула чёрную футболку и одним рывком натянул её через голову. Просунул руки в рукава, попытался сделать вдох и замер. Трикотажная горловина намертво впилась ему в кадык — футболка была надета задом наперед. Злобно прорычав очередное ругательство, Токарев надел вещь нормально и размашистым движением накинул сверху парадный мундир.

* * *

В просторном холле отеля слуга сделал невесомый пшик парфюма на воротник Кристиана. Княжич двинулся к выходу. Перед ним бесшумно шествовали два вышколенных телохранителя в строгих черных костюмах. Ещё один лакей почтительно протянул Кристиану тонкий кожаный портфель и белоснежные перчатки. Молодой человек принял их на ходу, даже не глядя на слугу, — его пальцы уже скользили по экрану смартфона, проверяя котировки акций.

Иван в своей прихожей устраивал локальный филиал ада. Он судорожно искал ключи, раскидывая скопившиеся вещи во все стороны.

Под горячую руку попала спортивная сумка. Иван перевернул ее вверх дном, и на старый линолеум вывалилось всё его богатство: ржавый ключ на четырнадцать, моток синей изоленты, затрепанный блокнот с чертежами и пара сушек, которые с высокой вероятностью могли застать мезозойскую эру.

— Да где они… — пробормотал Иван с набитым ртом, пытаясь параллельно жевать бутерброд. — А, блин.

Ключи от квартиры всё это время лежали в прихожей, где он их и оставил. Схватив сумку и кое-как запихав барахло обратно, он пулей вылетел на лестничную клетку.

* * *

Стеклянные двери пятизвёздочного отеля разъехались бесшумно. Кристиан Шереметьев вышел на залитое солнцем крыльцо в окружении своей молчаливой охраны. У VIP-линии его уже ждал сияющий лаком чёрный «Аурус».

Чуть поодаль от парадного входа, удерживаемые суровой охраной отеля, переминались с ноги на ногу утренние фанатки. В руках они держали гаджеты, готовые ловить каждый кадр. Стоило безупречному силуэту Кристиана явить свой лик, как сонная утренняя прохлада взорвалась волной визга, от которого заложило уши даже у видавших виды телохранителей.

— Смотри-смотри, это же Кристиан! Какой он нереальный!

— Кристиан, ты лучший! Посмотри в камеру!

Шереметьев на секунду притормозил у самой машины. Повернувшись к фанаткам, он подарил им безупречную улыбку потомственного дипломата — выверенную до миллиметра. Закончив ритуал тщеславия, он скрылся в полумраке роскошного салона. Дверь захлопнулась, отсекая лишние звуки, и «Аурус» мягко тронулся с места, затерявшись среди утреннего потока машин.

* * *

Железная дверь подъезда пятиэтажки распахнулась так, будто её выбили пинком. От мощного удара об ограничитель во дворе мгновенно завыла сигнализация на старой припаркованной «девятке».

Из темноты подъезда на свет вывалился Иван. Он на ходу пытался застегнуть куртку поверх мундира, а в зубах у него был зажат недоеденный бутерброд с докторской колбасой. Споткнувшись о первую же колдобину на разбитом асфальте, Токарев едва не пропахал носом землю, чудом удержав слетающую с плеча сумку.

На лавочке у входа, несмотря на ранний час, уже несли боевое дежурство баба Маша и баба Люба. Старушки синхронно замерли, перестав щелкать семечки. Четыре глаза проводили Ивана угрюмыми, сканирующими взглядами, в которых читался приговор.

— Глянь, Любка, — громким, натренированным сценическим шепотом выдала баба Маша. — С утра пораньше еле ноги волочит. Глаза шальные, помятый весь… Наркоман, точно тебе говорю, наркоман!

Баба Люба сурово поправила очки и смачно плюнула шелухой под ноги:

— Тьфу, прости господи.

Иван дёрнул плечом, поправляя лямку сумки, и побрёл в сторону остановки. Там, пытхтя сизым дымом, как раз натужно тормозил жёлтый «Пазик».

* * *

Задёрнутые шторы из императорского бархата намертво отсекали утреннее московское солнце, погружая спальню Великой княжны во мрак. Елизавета резко села в постели, шумно поймав ртом холодный воздух.

Очередной ночной кошмар неохотно отступал, оставляя лишь тупую, пульсирующую боль в висках. Тонкие пальцы девушки коснулись хрустального стакана на прикроватном столике. Сделав несколько жадных глотков воды, Лиза закрыла глаза, привычно возводя ментальные барьеры и заставляя дрожь утихнуть.

* * *

Амфитеатр главного лектория МВМА застыл в чинном ожидании. Ровно со звонком, возвестившим о начале пары, в аудиторию ввалился Иван.

Большинство присутствующих просто проигнорировали его появление, демонстративно уткнувшись в свои планшеты — чернь не стоила их драгоценного внимания. Однако Кристиан, лениво перелистывавший свежие посты Софии на смартфоне, мгновенно зафиксировал изменения. Его взгляд зацепился за идеальную линию плечевого шва и глубокий, темно-синий цвет ткани.

Мундир на Иване был абсолютно новым. Иголкой безумной догадки кольнула интуиция. «Продолжаем помогать убогим?» Шереметьев краем глаза заметил, как Елизавета, как бы невзначай, оценила вошедшего быстрым взглядом, после чего сразу же отрешённо отвернулась. Иголка интуиции превратилась в спицу негодования.

Гриша широко улыбнулся Ивану и приветственно поднял свою ручищу, приглашающе похлопав по свободному сиденью рядом с собой. Иван, ни секунды не мешкая, уверенно зашагал по ступеням и сел рядом с Демидовым. Этот открытый маневр уральского богатыря мгновенно запустил по рядам волну недоуменного шушуканья — сильный род не должен был якшаться с плебеями.

Однако все разговоры оборвались разом, как перерезанный кабель, едва лишь за преподавательскую кафедру уверенным шагом вышла княжна Мария Шереметьева. По совместительству любимая тётя Кристиана. Хотя, если быть откровенным, не так уж он её и любил. И было сие взаимно.

Мария Шереметьева умела бить без промаха. Своих детей у неё никогда не было, и всю нерастраченную академическую строгость — а если точнее, обычную ядовитую неудовлетворенность — она годами с наслаждением вымещала на детях чужих. Маленькому Кристиану, конечно же, доставалось больше всех. Сколько бы юный княжич ни лез из кожи вон, какие бы идеальные табели ни приносил, тётка всегда находила изъян. Перед лицом его родителей она филигранно, с вежливой улыбкой принижала любые детские триумфы мальчика, превращая его победы в «досадные случайности», а редкие промахи — в «родовую катастрофу». С тех пор Кристиан вырос и созрел, но при виде Марии у кафедры внутри него до сих пор инстинктивно сжимался тот самый уязвленный мальчик.

Но одной лишь нелюбовью Кристиана отношение к Марии в этих стенах не ограничивалось. Её опасались все, без исключения. В амфитеатре лектория мгновенно воцарился звенящий вакуум. Первокурсники, ещё вчера заносчиво мерившиеся фамильными гербами на крыльце, теперь

Ей было глубоко за сорок, но время словно не решалось спорить с этой статной, безупречно державшей осанку женщиной. Из-под высокой, волосок к волоску собранной прически на притихший зал смотрело лицо с точёными высокими скулами и тонкими губами, на которых никогда не гостила искренняя улыбка. Строгое платье глубокого изумрудного цвета с воротником-стойкой подчеркивало её неприступную грацию «железной леди» высшего света. Её ладони опершись на кафедру, а пронзительный взгляд серых глаз с цепко сканировал притихший амфитеатр.

Её приветствие прозвучало удивительно мягко, почти интимно, но от этой обволакивающей вежливости у студентов по спине побежали мурашки:

— Доброе утро, господа аристократы. Рада видеть, что вы нашли в себе силы добраться до лектория. Я искренне ценю этот подвиг. Признаться, сам факт того, что вы умудряетесь появляться в учебном заведении целых два дня подряд, вызывает у меня искреннее, глубокое изумление. Приступим.

Иван чувствовал, как веки наливаются свинцом. Ровный голос профессорши действовал на его истощённый бессонной ночью мозг как снотворное. Его рот уже сам собой неспешно открывался, намереваясь даровать лекторию сладкий зевок.

Гриша резко ткнул Ивана локтем прямо в рёбра.

Иван подавился воздухом, но рот закрыл. В глазах на миг потемнело от этого дружеского импульса бодрости.

Демидов мгновенно приложил указательный палец к губам:

— Тсс!

Затем богатырь выразительно постучал пальцем по своему виску, округлив глаза с чётким, железобетонным посылом: «Даже не думай чудить, придурок». Токарев лишь устало вздохнул и принялся тереть переносицу, пытаясь прогнать остатки сна и удержать расползающийся фокус.

— Ваш родовой дар — это всего лишь генетическая случайность, — голос Марии, сухой и монотонный, резал тишину аудитории, как скальпель. — Кровь, которая досталась вам от предков без малейшего вашего усилия. Но Чистая Сила — это не подарок. Это укрощение дикого зверя внутри вас. Это способность выжать из себя энергию, спрессовать её волей и заставить материальный мир подчиниться. Без дисциплины ваша сила — это просто бензин в руках ребенка. Он либо испарится, либо сожжет вас самих.

Княжна приблизилась к столу. Словно делая одолжение, она извлекла из коробка спичку и чиркнула ею по коробку. Она плавно опустила руку к свече, делясь вспыхнувшим огоньком с фитилем свечи.

Мария перевела взгляд на пламя. В ту же секунду огонь резко вытянуллся вверх. Без дыма, без копоти и лишних искр — в воздух ударила ровная пламенная стрелка сантиметров десять длиной. Секунда абсолютного замирания — и пламя послушно вернулось в исходное состояние.

— Я не создаю огонь с нуля, — чеканила Мария, разворачиваясь к притихшим студентам. — Здесь только перенаправление внутренней энергии. Мы берем то, что уже горит, и подбрасываем туда дров из собственного контура. Просто. Базово. Чисто.

Холодный взгляд профессорши принялся медленно сканировать амфитеатр, заставляя первокурсников инстинктивно вжимать головы в плечи.

— Разумовская. К столу.

София вздрогнула, словно её ударило током. Сейчас она не подмигивала хитро первой парте, не строила рожицы подружкам, не ловила восхищённые взгляды, превращая скучную лекцию в свой личный стендап. Напротив, София поднималась с места с грацией кошки, которой наступили на хвост.

— Сожмите поток. Направьте его на фитиль. Начинайте, — велела Мария.

Обычный желтый воск, ровный фитилек. София обошла стол, чувствуя кожей как множество пар глаз, впиются ей в спину. Колени предательски дрогнули.

«Соберись! Это простая свечка! Мысленно чиркну спичкой, посмотрю на Шереметьеву и скажу "кушать подано". Аплодисменты!», — пронеслось в голове. Её коронный трюк — обесценивать то, чего боится.

София медленно вытянула руки над пламенем. Пальцы чуть дрожали. Она растопырила их, словно пыталась физически ухватить воздух, а затем плавно свела ладони куполом, не касаясь огня.

«Сосредоточиться. Представить тепло.».

Пламя дёрнулось! Но это был лишь лёгкий сквозняк из вентиляции.

София нахмурилась. Снова развела пальцы, напрягая кисти. Лицо стало совсем серьезным, она перестала играть. Начала пыжиться по-настоящему. Зажмурилась, до боли вдавливая невидимую волю в этот жалкий язычок света. Внутри все сжалось в тугой, горячий комок. Давай же! Ну!

Пламя даже не колыхнулось. Оно продолжало гореть ровно, издевательски правильно, подчиняясь только законам физики и притоку кислорода.

На задних рядах кто-то едва слышно хмыкнул. Звук ударил по оголенным нервам графини.

София открыла глаза. Взгляд метнулся от свечи к лицу Шереметьевой. Та смотрела на нее немигающе, делая какие-то пометки в журнале.

— Достаточно, Разумовская, — тихо прервала её Мария. — Прекратите это удручающее зрелище. Вы сейчас не энергию концентрируете, а пытаетесь вспомнить, выключила ли ваша прислуга утюг в поместье. Поток должен быть тонким словно луч, а у вас — туман в дождливый день. Садитесь. Два.

София, едва сдерживая подступающие к горлу слезы, почти бегом бросилась обратно на свой ряд, пряча пылающее лицо.

Следом Мария вызвала ещё троих. Преференций в этом лектории не существовало ни для кого — Шереметьева с одинаковым равнодушием потрошила как первокурсников из захудалых графских родов окраинных губерний, так и тех, чьи фамилии обладали весомым статусом в столице.

Экзекуция продолжалась под взволнованный стук студенческих сердец. Парень из рода Волконских так часто дышал, что чуть не задул свечу сам. Девчонка-баронесса Мещерская честно пыталась выдавить из себя хоть каплю энергии, но чуть не расплакалась от натуги. Последний вызванный — граф Оболенский — отчаянно пыжился минуты две, но пламя не дернулось ни на миллиметр.

Каждый уходил обратно на скамью с размашистой, безжалостной двойкой в журнале. Атмосфера в лектории окончательно сгустилась до состояния предрасстрельной камеры.

Дилара Юсупова подняла руку вверх. Не робко, прося разрешения, а требовательно, как на совете директоров. По рядам пронёсся вздох удивления — мало кто ожидал добровольца на плаху к Шереметьевой.

— Позвольте мне, княжна, — голос Дилары прозвучал твёрдо, с привычной фамильной гордостью.

Мария равнодушно кивнула, замерев с ручкой над журналом:

— Позволяю. Продемонстрируйте, на что способны, Юсупова.

Дилара спустилась к демонстрационному столу. Осанка прямая, подбородок высокомерно приподнят, но побелевшие костяшки плотно сжатых кулаков выдавали её внутреннее напряжение. Она замерла перед свечой, сделала глубокий вдох и на секунду прикрыла глаза, собираясь с мыслями.

Мария отступила на шаг назад. Её холодные глаза отслеживали каждое микродвижение первокурсницы.

— Хорошо, — тихо, направляя как опытный наставник, произнесла Мария. — Расслабьте плечи. Энергия идёт не из затылка. Из солнечного сплетения. Представьте, что выталкиваете воду через узкое горлышко. Ровное, постоянное давление. Ведите поток. Держите цель. Только огонь.

Огонёк вдруг мелко задрожал. Пламя на глазах налилось густым, неестественно ярким, почти ядовитым оранжевым цветом. Медленно, сантиметр за сантиметром, оно поползло вверх. Один, два, три…

В аудитории все синхронно

— Держите вектор… Не отпускайте…

Памя судорожно дёрнулось вбок, словно наткнувшись на невидимую преграду, резко схлопнулось и полностью погасло. В воздухе осталась лишь сиротливая струйка дыма.

Дилара шумно выдохнула. На прекрасном личике проступила смесь злости и досады. Мария разочарованно покачала головой.

— Жаль. Поток был ровным, но в финале вы захлебнулись, Юсупова. Садитесь. Три.

Дилара побрела обратно к своему ряду, опустив голову и пряча горящие от стыда глаза. Оболенский, сидевший неподалёку, преданно наклонился к ней и горячо зашептал:

— Диль, ну чуть-чуть же не хватило! Всё получится в следующий раз, ты была лучшей…

— Оболенский, — сухой голос Марии оборвал его.

Граф застыл на полуслове, стремительно бледнея.

— Если вам так не терпится излить избыток своего невостребованного сочувствия — займитесь благотворительностью в приютах для бездомных, — тон Шереметьевой заставил Оболенского вжаться в сиденье. — На моей лекции разговоры караются недельной отработкой. Вы меня услышали, граф?

— Да, княжна. Извините, — едва слышно пролепетал Паша.

Мария обвела взглядом притихшую, окончательно запуганную аудиторию.

— А теперь вопрос к залу, — профессорша оперлась ладонями о кафедру. — Кто из вас, господа будущая элита империи, способен провести элементарный анализ? Что произошло? Что конкретно пошло не так в последнюю секунду?

Лекторий ответил трусливой тишиной. Студенты один за другим стыдливо отводили глаза, прячась за экранами планшетов. Кристиан мрачно нахмурился, барабаня пальцами по столу. Елизавета молчала, застыв каменным изваянием. Рядом с Иваном Гриша внезапно проявил аномальный интерес к своему блокноту, усиленно делая вид, что изучает пустую страницу.

Профессор Шереметьева разочарованно покачала головой. Она уже приготовилась хорошенько отчитать этих бездарностей, как вдруг по лекторию пронесся звук заспанного голоса:

— Вектор не тот.

Студенты как один обернулись, уставившись на Ивана. Демидов от неожиданности уронил ручку.

Мария застыла. Ошеломление и искреннее, удивление от того, что простолюдин вообще посмел открыть рот без разрешения, в её глазах стремительно сменились куда более глубоким потрясением.

Ответ был правильным.

Глава 13. Золотая сплетница

Мария сделала несколько шагов к ступеням амфитеатра, приковывая к себе внимание замершей аудитории.

— Что, простите? — высокомерный тон не смог скрыть её искреннего желания выяснить, скрывается ли за дерзостью простолюдина реальное понимание сути. — Что конкретно вы имеете в виду… Токарев?

Иван откинулся на спинку кресла, вальяжно покручивая в пальцах копеечную пластиковую ручку.

— Ну, обычная физика процесса, — пожал плечами механик. — Вы ей говорите: «направьте энергию». Она и направила. Только вместо того, чтобы передать Чистую Силу — Княжна Юсупова энергию забрала.

Бровь Марии скептически поползла вверх, суровый взгляд буквально прожигал Ивана. Визуально было совершенно непонятно: то ли Шереметьева сейчас сотрёт наглого плебея в порошок, то ли влепит ему высший балл.

— Продолжайте, — сухо обронила она.

— Грубо говоря, вместо того, чтобы подкинуть в костёр дров, её ментальное поле в последнюю секунду тупо всосало остатки тепла из воздуха обратно. В её собственный внутренний контур, — Иван говорил размеренно, словно объяснял устройство карбюратора в гараже, а не механику родового дара дворян. — Сработала банальная разность потенциалов, дельта Тэ. Огонь на фитиле просто замёрз. Энергию не вытолкнули наружу, её затянули обратно.

Шереметьева не спешила с ответом. Она мерила механика долгим, тяжёлым взглядом, и на её лице читалось такое выражение, словно в её присутствии внезапно заговорила мебель. В наступившей тишине Гриша зажмурился, готовый вот-вот стать свидетелем показательной «казни» своего приятеля.

— Вы абсолютно правы… Токарев. Княжна Юсупова действительно испугалась, сбросила давление в контуре и спровоцировала эффект обратного поглощения. Энергия схлопнулась внутрь её собственной энергосистемы.

Профессор резко развернулась на каблуках, шурша подолом юбки, и вернулась к преподавательской трибуне.

— Запишите то, что сейчас озвучил этот… молодой человек. И если даже простолюдин начинает понимать природу Чистой Силы, то вам, господа аристократы, должно быть вдвойне стыдно.

Лекцию профессора прервал горький голос Родиона Долгорукова.

— Ваше сиятельство, вы серьезно хотите поставить нам в пример этого плебея?

Граф медленно, с вызовом подался вперед. Дерево стола скрипнуло под тяжестью его кулаков. Взгляд молодого аристократа горел яростным огнем.

— Да он же спит и видит, как нас всех перебьёт «Прометей»! Откройте уже глаза, наконец!

По аудитории прошел шорох. Шереметьева застыла, чувствуя, как внутри всё каменеет. Упоминать грязных бунтовщиков в священных стенах МВМА казалось несусветным хамством, недостойным аристократа.

— Граф, — процедила Мария, и в её тихом голосе звякнули стальные цепи. — Вижу, вы тоже горите желанием продемонстрировать сокурсникам свои навыки владения Чистой Силой? Помнится, ваша сестра Асия — весьма искусный проводник.

Родион поднялся. Мрачный взгляд. Тяжесть, словно на плечи ему навалилась многотонная плита.

— Была… — глухо, едва сдерживая клокочущую внутри бурю, оборвал её Долгоруков. — Была искусным проводником, княжна.

Когда он шагнул в проход, лекторий словно вымер. Шаги Родиона — тяжёлые, размеренные — гулко бились о паркет, словно удары метронома. Десятки глаз провожали его спину. Аудитория затаила дыхание, еще не зная, что этой ночью в сыром скальном грунте горного бункера произошла трагедия.

Долгоруков спустился к демонстрационному столу и даже не взглянул на Марию. Пальцы графа небрежно щелкнули.

Огонь отозвался — яростный вихрь взвился почти на метр, в единый миг слизнув толстую свечу и выжигая воск. Первокурсники оцепенели, глядя на бурлящую лужицу парафина — единственное, что осталось от демонстрационного материала.

Выдержав паузу, Родион вызывающе поклонился Марии и, щёлкнув каблуками, зашагал к дверям.

* * *

Амфитеатр лектория неохотно выпускал притихших студентов в просторные, залитые полуденным солнцем коридоры Академии. Высокие потолки, подпираемые тяжелыми мраморными колоннами, гулко отражали дробный перестук десятков лаковых туфель — аристократия спешно возвращалась к привычной светской суете, стремясь поскорее оставить позади гнетущий холод прошедшего занятия.

Гриша, вышагивая рядом с Иваном словно мишка, бросил на него внимательный прищур.

— Гляжу, ты приоделся сегодня. Где мундир раздобыл новёхонький?

Вместо ответа Иван лишь скользнул ладонью под отворот жакета. Из внутреннего кармана на свет появилась прямоугольная карточка с тиснением грифона.

— Почерк узнаешь?

Гриша осторожно перехватил плотный прямоугольник своими крупными пальцами, словно боялся измять дорогую бумагу, и вчитался в текст. Поперёк карточки наискось шло единственное слово. Каллиграфическое, размашистое «Соответствуй».

— Да тут без и почерка ясно, энергия Елизаветы как есть. За версту сияет.

— Так и думал, — Иван с улыбкой забрал карточку.

Одно-единственное слово весило сейчас больше, чем часовая лекция профессора.

Стоило бумаге вновь оказаться в пальцах, как в лицо Ивана плеснул тонкий, едва уловимый шлейф духов. Аромат шафрана и белого кедра. Этот запах не принадлежал шумным коридорам Академии; он был личным, глубоким, обволакивающим. Иван невольно сделал чуть более глубокий

Перед глазами тут же встал её силуэт. Иван до мелочей представил, как Елизавета писала это. Вот она сидит за массивным столом, идеальная осанка, чуть склонённая голова. В пальцах — дорогущее перо.

«Соответствуй». Она явно писала это с вызовом, играя, прощупывая его на прочность и заранее зная, какой эффект произведут эти чернила. От этой мысли внутри Ивана разлилось странное, щемящее тепло. Ему вдруг захотелось увидеть её прямо сейчас. И…

Иван резко, почти испуганно оборвал собственную мысль. Тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, и спрятал карточку в карман.

Что за бредятина? Елизавета не девчонка с соседнего подъезда, с которой можно столкнуться вечером у качелей. Она не подружка. Она породистая хищница из высшего эшелона империи, дочь рода, который может стереть человека в порошок одним росчерком пера. И это «соответствуй» — не кокетство. Это приказ держать планку. Или предупреждение о том, что слабакам рядом с ней не место.

Из боковой двери бесшумно появилась горничная в накрахмаленном фартуке, неся на подносе хрустальный графин. При виде Гриши и Ивана она почтительно прижалась к стене и склонила голову.

Гриша дождался, пока рядом не оказалось лишних ушей, и наклонился к Ивану, заговорщицки зашептав:

— И каким образом сей парень успел сыскать милость её императорского высочества?

Навстречу им по коридору шествовал пожилой профессор. Иван и Гриша притихли, сделав одинаково сдержанные, вежливые кивки. Профессор ответил лёгким, формальным движением головы и проследовал мимо.

Когда шаги старика окончательно стихли на повороте, Иван почесал затылок, возвращаясь к теме.

— Вот честно, Гриш, ума не приложу. Может, игру какую свою ведет. Но вчера на лекции меня явно прессовала не она.

— Ооо как. Понятно. А ты уже с ней разговаривал? — в глазах Гриши заиграли озорные огоньки.

— Нет, — Иван безразлично пожал плечами. — А надо?

— Камердинер моего папы говаривал, — Демидов вдруг расплылся в широкой, хитрой ухмылке, подпихивая Токарева локтем в бок. — Если мамзель лайк под портретом запечатлела, значит, смело веди её на танцы!

Иван аж замер, уставившись на нагло ухмыляющегося княжича.

— Гриш, ты угараешь?

По коридору разнёсся дружный хохот. На ходу толкнув резные створки, парни весело ввалились в просторные двери академической трапезной.

В зале, разбившись на обособленные группки по два-три человека, чинно обедала будущая опора престола. Под высокими сводами плыл приглушенный, гул голосов, изредка прерываемый благородным звоном тончайшего фарфора и серебра.

Иван и Гриша заняли угловой столик у панорамного окна.

Демидов подошёл к процессу поглощения пищи со всем размахом его уральского семейства. Перед ним высилась монументальная гора из трёх тарелок, на которых дымился сочный стейк из мраморной говядины, плавали в густом соусе фазаньи грудки и аккуратной горкой лежал какой-то мудрёный салат со спаржей. Княжич орудовал приборами словно шпагой, искусно уничтожая деликатесы.

Иван сидел напротив, с сомнением разглядывая содержимое своего глубокого блюда. Там, в прозрачном бульоне, сиротливо покачивалось нечто склизкое, зеленоватое и смутно напоминающее водоросли из подмосковного пруда.

— Гриш, я, конечно, всё понимаю, сословия, порода, — Иван брезгливо подцепил кончиком вилки зелёную массу. — Но почему суп пахнет как мокрая болотная тина, а на вкус напоминает застывший обойный клей? У вас тут в меню нормальная человеческая еда бывает? Ну, котлета там с пюрешкой, борщ бордовый со сметаной, чтобы ложка стояла?

Демидов, как раз отправлявший в рот приличный кусок мяса, чуть не подавился от хохота, заставив парочку сидевших неподалеку баронесс недовольно обернуться.

— Темнота ты подвальная, Токарев, — отсмеявшись, прогудел Гриша. — Это консоме из морского гребешка с витлуфом и сибулетом. Французская классика, между прочим. Мой отец за такого повара пол-артели уральской бы отдал. А ты его — обойный клей.

— Французская классика? — Иван вздохнул и с тоской вспомнил сочные чебуреки из ларька тёти Анаит, от которых пальцы становились жирными, а в животе наступал сытый покой. — По-моему, этот ваш французский повар просто сэкономил на мясе. Знаешь, Гриш, я в школе читал Гюго, «Отверженные». Так вот мне сейчас кажется, что Козетту в том подвале кормили куда более наваристыми щами, чем этот твой сибулет. Там хотя бы была надежда найти кусок говядины, а тут — чистый экзистенциальный кризис.

Механик потянулся рукой к столу, собираясь просто подцепить пальцами сухарик из общей корзины, но Григорий резко шлёпнул его по ладони ручкой ножа.

— Руки убрал! — строго, но с пляшущими в глазах чёртиками произнёс Демидов. — Смотри сюда, механик. Запоминай.

Демидов разложил перед Иваном веер из блестящего серебра.

— Вот эта длинная вилка с тремя зубцами — для рыбы. Ложится строго слева. Маленький нож с тупым лезвием — для масла, его на пирожковую тарелку. А то, чем ты сейчас пытался ковырять свой витлуф — это салатный прибор, варвар. Если начнёшь есть им десерт, София Разумовская напишет в своём паблике, что к нам в академию завезли йети.

В голове Токарева упорно не укладывалось, зачем для простого закидывания углеводов в организм нужно совершать столько ритуальных пассов.

Иван не стал спорить с Гришей. Он перехватил у шедшего мимо официанта тарелку с рыбой и, со взглядом победителя, воткнул в нее трёхзубую вилку.

Токарев принялся активно дербанить рыбу и шумно зевнул. Гриша, заметив это, неторопливо опустил вилку. Металл бесшумно лег на полированный ободок фарфора. Брови Демидова сошлись у переносицы, и он исподлобья, с растущим подозрением уставился на приятеля.

— Вань, а ты чего такой сонный? — тихо обронил он. — Ты чем вообще всю ночь занимался?

Иван с серьёзным видом подался вперед. Опираясь локтями о лакированное дерево столешницы, он заговорщически прищурился, заставляя Гришу инстинктивно податься навстречу.

— Секреты хранить умеешь? — тихо спросил механик.

Демидов выпрямил спину, и его широкие плечи гордо расправились под тканью жакета. В этом движении проступила вся выправка потомственного аристократа. Лицо Гриши стало сосредоточенным и строгим.

— Умею! Клянусь честью!

Иван медленно протянул руку, сжатую в кулак, и оттопырил мизинец.

— А на мизинчиках поклянёшься?

Гриша застыл на полуслове, словно налетел на невидимую стену. Он перевёл взгляд с непроницаемого, спокойного лица Ивана на его выставленный мизинец. В глазах Гриши отразилось такое первобытное недоумение, будто Токарев только что предложил ему станцевать на столе.

— Это… это как? — пробормотал Демидов.

— Уговор такой, — уголок губ Ивана едва заметно дернулся. — Крепче ваших гербовых печатей да векселей. Цепляй давай, если не трусишь.

Гриша аккуратно протянул свой мизинец, воровато оглядевшись по сторонам и проверяя, не смотрит ли на них кто-то из заносчивых баронов с соседних столов.

— Клянусь, — выдохнул Григорий, не отрывая взгляда от их мизинчиковой сцепки. — Дальше что?

На его коже, ловя блики панорамного окна, лежал собранный ночью перстень.

Григорий застыл, взглянув на отблеск силового кристалла, зажатого в центре артефакта. Демидов шумно втянул в себя воздух, словно ему под дых прилетел невидимый кулак, и на секунду забыл, как дышать.

— Спрячь! Немедленно спрячь! — прошипел Гриша, опомнившись.

Иван спокойно сжал руку в кулак и убрал её в карман брюк, пока Гриша мрачно буравил его взглядом.

В этот момент пространство зала озарил многоголосый хор уведомлений. Смартфоны на столах синхронно завибрировали и затренькали на десятки разных ладов. В трапезной МВМА этот звук мог значить только одно — София разразилась новым постом.

Знать с изголодавшимся любопытством полезла в карманы и сумочки, рассчитывая на очередную порцию сладкого яда сплетен или видео чьего-то свежего прокола. Однако вместо привычного фейерверка высмеивания они наткнулись на настоящую информационную бомбу.

Заголовок поста в паблике «Элита. Топ» горел агрессивным капсом. Суть текста парализовала зал с первых строк: «ГЕРОИ ИЗ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ НАНОСЯТ УДАР ПО „ПРОМЕТЕЮ“! СПАСЕН НАСЛЕДНИК ВЕЛИКОГО РОДА!». Ниже шло прикреплённое аудио и расшировка — эксклюзивное интервью с источником, чьё имя в Академии знали все. Родион Долгоруков.

Приглушённый гул столовой мгновенно вымер, уступив место тяжёлому, шуршащему молчанию. Все как один жадно вчитывались в светящиеся экраны.

Дилара замерла, держа телефон онемевшими пальцами. Текст поста плыл перед её глазами, но отдельные слова выжигались в сознании клеймом: «заложник», «штурм бункера», «Тимур Юсупов». Экран отражал, как стремительно бледнеет её лицо. Из горла княжны вырвался сухой всхлип. Она покачнулась, едва не задев тарелку, и принялась в шоке беспомощно оглядываться по сторонам, ловя на себе сотни чужих, сканирующих взглядов.

— Я… я не знала, — мертвенные губы Дилары задрожали, она растерянно зашептала в пустоту. — Я не знала. Брат. Почему мне не сказали? Мама…

Десятки любопытных глаз уже впивались в их столик в ожидании чужой слабости, и Паша наплевал на этот зал. Не нарушая допустимых границ и не смея прикоснуться к самой княжне, он уверенно опустил пальцы на верхний край её смартфона, осторожно, но настойчиво наклоняя экран вниз, подальше от её глаз. Склонив голову в почтительном, но глубоко личном поклоне, граф заговорил горячо и тихо:

— Посмотрите на меня. Княжна, глядите на меня, а не в экран.

Дилара разбито вздохнула, в её глазах стояли готовые сорваться слезы, рушащие весь её безупречный аристократический фасад. По залу уже пополз первый зловещий шепоток.

— Живой, — преданно, чеканя каждое слово, зашептал Оболенский. В его голосе сейчас вибрировала нетипичная для него уверенность. Будто для княжны он наконец собрался. — Тимур живой, слышите? Худшее уже позади. Его спасли!

Он по-прежнему держал край её телефона, так как не мог прикоснуться к её рукам напрямую.

— Держитесь, — Паша заглянул в самую глубину её зрачков. — И не смейте плакать. Не здесь. Не перед ними. Верни себя, Диля. Ну же.

Слова Оболенского, бившие наотмашь своей безусловной поддержкой, сработали как ледяной душ. Княжна заставила себя моргнуть. Глубокий вдох. Медленный выдох. Слёзы не пролились — застыли, превратившись в стеклянный блеск.

Плечи Дилары медленно расправились, подбородок приподнялся, возвращая лицу привычное выражение высокомерной уверенности. Стержень благородной дамы, согнувшийся было под ударом, устоял. Она окончательно вернула себе контроль и убрала телефон в сумочку, показательно продолжив трапезу. Шок отступил. Теперь внутри неё горело четкое осознание: скоро её ждет серьёзный семейный разговор.

Гриша быстро пробежал глазами по строчкам, и его широкое лицо с каждой секундой становилось всё мрачнее, словно над ним сгущалась грозовая туча. Демидов сглотнул, развернул свой смартфон экраном вперед и молча протянул его через стол Ивану, указывая пальцем на один из абзацев.

Пока токарев изучал пост, Гриша наклонился ещё ближе. Его голос зазвучал пугающе собранно:

— Ваня, не знаю, что ты там слышал про Прометей, но это настоящий хаос. Никакие они не борцы за свободу и равенство. Поверь мне, мой папа и наши люди имели с ними дело. Звучные лозунги — это только начало. А если они озверели настолько, чтобы похитить наследника — дело совсем худо.

Иван оторвался от экрана.

— А почему ты мне об этом говоришь?

— Говорю, чтоб ты своей головой думал в случае чего, — Григорий тяжело вздохнул, и в его глазах промелькнула искренняя тревога за приятеля. — И, Ваня. Прошу тебя. Будь помягче с Родионом. Он тебя в покое не оставит это точно. Но. Он не плохой. А тут еще…

— Я понял, — Иван прищурился, заметив краем глаза движение у массивных дверей зала. — О, вспомнишь говно, вот и…

Гриша сердито стрельнул глазами в Ивана, пресекая стёб наглеца на взлёте.

В зал трапезной явился сам Родион. Иван внутреннее приготовился в ожидании новой порции «морского гребешка с сибулетом», но уже от «повара» Долгорукова. Вчерашние его кулинарные шедевры до сих пор отдавали болью при каждом движении. И…да. Кто б сомневался, пижон пошёл прямо к их с Гришей столику.

— Ваше Сиятельство. Добрый день, — Родион заговорил громко, нарочито привлекая внимание соседних столов и заставляя звон фарфора вокруг окончательно сойти на нет. — Знаете, я всегда с уважением относился к роду Демидовых. Но видеть, как представитель великой фамилии обедает в компании… обслуживающего персонала? Это, право слово, недостойно вашего статуса. Портит аппетит всему залу.

Соседние столы затихли. Студенты с хищным любопытством оборачивались в их сторону, предвкушая показательное социальное распятие наглого простолюдина.

Однако Гриша мгновенно переменился в лице. Вся его привычная мягкость, добродушная медлительность и интеллигентность испарились за долю секунды, уступая место чистой звериной ярости.

Демидов резко отодвинул стул, заставив ножки со скрежетом проехаться по ламинату, и поднялся во весь свой рост. Нависнув над оппонентом, Гриша выглядел по-настоящему грозно — как пробудившийся вулкан, готовый испепелить всё живое.

— Граф Долгоруков, — уральский богатырь отчеканил каждое слово, и в его низком, рокочущем басе послышался пугающий армейский металл. — Если вы сейчас публично сомневаетесь в достоинстве моего рода или моих личных решений — скажите это прямо. И я готов отстоять свою честь на дуэли. Здесь и сейчас. Выбирай оружие, Родион.

Воздух словно затвердел. На самом дальнем ряду у кого-то из онемевших зрителей с глухим звоном упала на тарелку вилка.

Родион инстинктивно сделал короткий шаг назад понимая, что биомант прямо сейчас готов сломать ему хребет безо всяких шпаг.

— Григорий… Полно тебе, — Родион быстро сменил

Гриша даже не шелохнулся, продолжая неподвижно стоять и буквально буравить графа взглядом. Выдержав паузу, Демидов весомо уронил два слова:

— Свободен, Долгоруков.

Родион болезненно скривился, резко развернулся на каблуках, шурша форменными брюками, и стремительно ретировался за самый дальний столик в углу трапезной.

Зал вокруг снова начал лениво и тихо наполняться шорохом приборов и приглушенными голосами — элита получила свой десерт.

Гриша шумно выдохнул, пальцами поправил воротник мундира и медленно сел обратно на стул, возвращая лицу привычное спокойствие.

Иван одобряюще кивнул другу, пряча ухмылку в кулак:

— Помягче с Родионом? Ну-ну.

Гриша с мрачным видом что-то делал на своем смартфоне, полностью погрузившись в себя. Он лишь легким жестом отмахнулся от ремарки Ивана, показывая, что сейчас ему абсолютно не до светских триумфов. Напряжение, сковавшее его широкие плечи, никуда не делось. Наконец, Демидов протянул Ивану смартфон. Тот взглянул на экран, там была отмечена точка на карте — многоуровневая парковка недалеко от МВМА.

— Через полчаса, — пробасил Григорий.

Иван кивнул.

* * *

За дверями ректорского кабинета МВМА царил культ старой военной дисциплины: пахло дорогим табаком, полированным деревом и книгами. На массивных шкафах тускло поблескивали латунные корпуса старинных навигационных приборов, а на стене, прямо за спиной хозяина кабинета, висел парадный штандарт рода Разумовских. Черно-желтый двуглавый орел на жёлто-черном поле с синим щитом по центру.

Аристарх Валерианович застыл в ожидании у окна, заложив руки за спину. Солнечные лучи косо ложились на его строгий профессорский сюртук, подчеркивая глубокий, бледный шрам на шее — память о былых кампаниях.

Дверь кабинета несмело скрипнула. София скользнула внутрь, бесшумно притворив за собой створку. В руках девушка сжимала смартфон, экран которого непрерывно вспыхивал от сотен новых лайков и комментариев под свежим постом.

Ректор медленно повернулся к внучке. Его суровое, иссеченное морщинами лицо боевого генерала, обычно наводящее первобытный ужас на студентов, преобразилось. Глаза потеплели, а на губах появилась радушная улыбка, предназначенная только для неё одной.

— Умница моя! — воскликнул Аристарх Валерианович, делая шаг навстречу. — Мне только что звонили из министерства. Буквально минуту назад. Сделка официально закрыта, подписи поставлены. Мы забрали этот контракт!

София на секунду замерла, а затем победно, по-детски восторженно запищала на весь кабинет, напрочь забыв о великосветских приличиях. Она подпрыгнула на месте, взмахнув зажатым в руке смартфоном, и бросилась деду на шею:

— Ура-а-а! Дедушка, они правда подписали?!

— Ещё бы не подписали! — суровый генерал Разумовский радостно, совсем не по-чиновничьи рассмеялся, подхватывая внучку на руки, как когда ей было всего три, и закружив её прямо посреди кабинета.

Аристарх Валерианович бережно поставил её на ковер, утер выступившие от смеха слезинки в уголках глаз и ласково поцеловал внучку в макушку, поправляя её растрепавшиеся локоны.

— Сначала ты мастерски посеяла в них сомнения, а сегодня добила. Никто не хочет доверять миллиарды роду, не способному защитить свой дом! Ты сработала безупречно, Сонечка!

Они вовсю ликовали и смеялись от чистой, незамутнённой чинами радости, празднуя триумф своей семьи как двое заговорщиков из детской сказки. Наедине, за закрытыми дубовыми дверями, им не нужно было держать лицо перед Империей.

— Скажешь мне по секрету, кто твой источник? — София очароватеьно затрепетала ресницами.

— У меня есть идея получше — ректор академии хитро подмигнул внучке.

София заинтригованно наблюдала, как Аристарх Валерианович набрал комбинацию на сейфе и достал из него небольшую бархатную коробочку. Он бережно вложил футляр в её ладонь.

— Твоя заслуженная премия. Подарок от рода. Надень завтра на бал. Юсуповы должны не просто знать, что они проиграли — они обязаны увидеть твой триумф.

София аккуратно приоткрыла крышку. На атласной подложке, ловя оконный свет, благородно заискрились каплевидные серьги и неземной красоты колье, инкрустированные чистейшими силовыми кристаллами. Лазурь, используемая как украшение, а не артефакт — это не просто лишний лоск. Это послание в общество.

— Аааааа! Спасибо, дедушка, — завизжала София. Такая Лазурь стоила… да она даже не будет пытаться представить сколько. — Обещаю, что на балу я буду сиять особенно ярко!

Глава 14. Простое человеческое

Эхо шагов Ивана разносилось по полупустой парковке. На парне была привычная повседневная одежда — джинсы да футболка, а плечо оттягивала спортивная сумка.

В глубине яруса сиротливо прижимался к бетонному ограждению серый, потрепанный кроссовер эконом-класса. Машина выглядела уставшей от жизни: по низу колесных арок рыжела бахрома сквозной гнили, а через лобовое стекло наискось змеилась глубокая трещина, забитая дорожной пылью.

Рядом с этим чудом автопрома переминался Гриша. Объёмное худи, кепка, чёрные очки — классический неприметный горожанин, как казалось самому аристократу. По факту он был так же неприметен, как медведь в тапочках.

Иван остановился в паре шагов, скептически оглядывая иномарку. Стук носком кроссовка по переднему колесу вызвал жалобный металлический дребезг. Иван выдал диагноз:

— Правый ступичный подшипник у тебя всё, Гриш. Километров через сто колесо заклинит. И масло из-под клапанной крышки сопливит. Где ты этот гроб на колёсиках откопал?

Аристократ резким движением снял очки, его глаза лихорадочно заблестели. Вся эта автомобильная проза была бесконечно далека от того, что жгло его изнутри. Григорий протараторил:

— Ваня, плевать на подшипник! Покажи.

Иван скинул сумку на бетон, подняв малое облачко пыли. Не торопясь, он полез в карман джинсов и явил Грише тот самый самодельный перстень.

Демидов буквально выхватил кольцо из его пальцев. Он поднес его почти к самому носу, рассматривая мелкие, чертовски чёткие насечки на металле. Удовлетворив любопытство, Гриша аккуратно сжал перстень в кулаке и закрыл глаза.

Секунда тишины. Воздух между ними едва заметно всколыхнулся, когда раздался тихий, едва различимый гул оживающего контура. Лазурь сквозь пальцы Демидова ответила мерным сиянием.

Глаза Гриши распахнулись, и он восторженно затараторил:

— Контур… работает! Энергия не рассеивается! Ваня, как?! Как ты это сделал за одну ночь?!

Иван ответил товарищу невозмутимым взглядом:

— Да мне Ника помогла, подруга моя. У неё инструмент хороший. Ну и книжки я взял. Полистали ночью, схемы посмотрели. Ника по резьбе прошлась, я кристалл зажал. Ничего сложного. Голова у неё варит.

Гриша посмотрел на Ивана так, будто тот только что буднично рассказал, что собрал ядерный реактор из старого чайника и изоленты. Запинаясь от накатившего шока, он выдавил из себя:

— И-инструмент?.. П-подруга? Вы… вы на коленке взломали структуру высшего

Иван забрал перстень и спокойно спрятал его в карман. Артефакт утих, оставив после себя лишь легкий запах озона.

— Да ладно тебе, не нагнетай. Ты лучше скажи, как ты от своей охраны и слуг свалил? У ваших сиятельств вечно же за спиной целая армия топчется.

— У того, чтобы быть младшим сыном в семье, Ваня, есть свои преимущества, — в голосе Гриши проступила обида. — Старший брат — гордость рода. А на меня всем плевать. Главное, чтобы на глаза не лез.

Он поправил козырёк кепки и снова надел тёмные очки, пытаясь раствориться в эстетике бетонного яруса. Демидов кивнул на пассажирскую дверь, возвращаясь к делу:

— Ладно. Поехали к подруге твоей, хочу сам все посмотреть.

* * *

Шторы в покоях ее сиятельства Дилары Юсуповой были задёрнуты. Напольные вешалки ломились от шелка и кашемира, но сейчас эта роскошь казалась чужой и мёртвой. Горничные были высланы за дверь.

Динамик смартфона в руке княжны ныл длинными гудками. Мама не брала трубку. Снова.

Дилара опустила руку с телефоном и взяла со столика щётку из слоновой кости. Провела по длинным волосам. Под идеальным макияжем восточной красавицы уже проступала тень усталости, а пальцы, сжимавшие ручку щётки, мелко подрагивали.

Мысли, словно потревоженный рой ос, вернулись к последним событиям. Академия, этот проклятый простолюдин Токарев, который посмел выставить её дурой перед всем курсом. И Паша… Оболенский в последнее время вёл себя странно.

Щётка опустилась на столешницу. Дилара резко выдохнула, чувствуя, как внутри закипает беспомощная обида. Она снова схватила смартфон. Экран мигнул, пальцы быстро отыскали контакт «Мама».

Вызов. И снова эти бесконечные, пустые гудки.

Дилара начала мерить комнату шагами, шурша шелковым халатом. Она подошла к окну, резко отдернула бархатную портьеру, впуская в комнату резкий свет, но тут же задернула её обратно. Ноготь большого пальца вонзился в нежную кожу ладони, оставляя глубокий полумесяц. Она упрямо не желала признавать, что паникует. Юсуповы не паникуют. Они управляют.

Тишину разорвал рингтон. Дилара вздрогнула, едва не выронив смартфон. На экране светлело короткое и такое долгожданное слово: «Мама».

Лицо княжны преобразилось. Траурная маска слетела, уступая место чистой, детской и беззащитной радости. Она поднесла телефон к уху, её голос зазвучал тепло, звонко, с непривычной для окружающих нежностью:

— Мамочка! Привет! Я так ждала твоего звонка, мне столько нужно тебе рассказать! Тут такое происходит…

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — раздался на той стороне чужой, тихий и виноватый голос.

Дилара осеклась. Уголки губ поползли вниз. Это был Асхат, личный слуга и секретарь её матери.

— Асхат? А где мама? — в голосе Дилары звенящими нотками проступил лёд, маскирующий подступающий к горлу ком.

— Княгиня Ханум глубоко извиняется, Дилара Наймановна, но поговорить с вами сейчас никак не сможет, — мужчина говорил быстро, почти шепотом, на заднем плане слышался какой-то приглушенный шум и строгий писк медицинских приборов. — Тимуру совсем нехорошо, поднялся сильный жар после процедур, княгиня не отходит от его постели. К тому же, юристы сейчас пытаются… В общем ситуация критическая, у вашей матушки совсем нет времени. Мне пора, извините.

Экран смартфона погас.

Разговор завершился, оставив после себя лишь вакуумное беззвучие покоев. Дилара стояла неподвижно посреди роскошного ковра, расшитого ногайскими узорами. Горькое осознание медленно затапливало её изнутри.

У мамы совсем нет времени. Нет времени из-за юристов, нет времени из-за Тимура. Но самое главное, что Дилара поняла со всей отчетливостью: у мамы просто совсем нет времени НА НЕЁ. Она здесь одна.

Ей стало трудно дышать. Грудь под шёлковым халатом судорожно вздымалась. В этот момент Дилара со всей отчётливостью поняла: ей срочно, до крика, нужен кто-то рядом. Тот, кто сможет просто поговорить с ней. Тот, кто разделит эту удушающую пустоту. И это был не Паша. Оболенский с его преданным взглядом, не тот человек, что сможет понять ее и ту бездну, что разверзлась в её душе.

Пальцы княжны дрогнули, вновь активируя экран смартфона. Палец механически пролистал ленту до той самой информационной бомбы, которую выкатила София Разумовская. Огромные, бьющие по глазам буквы заголовка. Штурм. Гибель. Спасение. Дилара впилась взглядом в строчки расшифровки интервью. Источник: Родион Долгоруков.

В голове Юсуповой вспыхнула спасительная мысль. Долгоруков. Родиону сейчас тоже незачем улыбаться. Его род этой ночью понёс невосполнимую потерю, пока её собственная семья потеряла миллиардный контракт. Они оба были выпотрошены этой ночью. Два аристократа, чьи идеальные миры Разумовские цинично пустили с молотка.

Дилара быстро вышла из паблика, вбивая в строке поиска личных контактов имя Долгорукова. Ноготки быстро застучали по стеклу, набирая короткое, лишённое светского пафоса сообщение: «Нужно встретиться.»

* * *

Машина дребезжала пластиком салона на каждой выбоине московского асфальта. В воздухе стоял запах дешёвого ароматизатора «новая машина», который безуспешно пытался заглушить амбре горелого моторного масла и старой обивки. Гриша вёл машину, мёртвой хваткой вцепившись в руль. Его пальцы побелели до суставов, а движения были дёргаными. «Что если этот гроб на колёсах развалится прямо под нами?» — бегала паническая мысль в его голове. Он уже пожалел, что для конспирации взял самую дешёвую машину из тех, что смог найти.

Иван, наоборот, с комфортом развалился на переднем сиденье. По-хозяйски выставил локоть в открытое окно, наслаждаясь встречным ветром, и расслабленно наблюдал за запруженными городскими улицами. Привычная вибрация неисправной подвески действовала на него умиротворяюще, а суета Гриши лишь забавляла.

Демидов заговорил с нарастающей досадой:

— Ты просто не понимаешь масштаб катастрофы, Ваня. То, что вы с твоей Никой сделали — это прямое посягательство на власть артефакторов. Это самое закрытое и монопольное сообщество в мире! Туда даже из высших родов годами пробиться не могут — только через колоссальные связи! И так в каждом государстве, в каждой империи.

Иван даже не повернулся, разглядывая проплывающие мимо витрины магазинов:

— Закрытое? И чего они там прячут?

— Всё! — Григорий от избытка эмоций хлопнул ладонью по приборной панели, отчего кроссовер жалобно звякнул где-то в недрах передней подвески. — Сакральные ритуалы, тайные техники, древние инструменты. Чуть шаг в сторону — Дыдыщ! Лазурь взорвётся или банально выгорит. Понимаешь? Получается, нас веками кормили наглым враньем! Мой отец платит миллионы за амулеты, которые, оказывается, может собрать девчонка в гараже!

Вот теперь Токарев не выдержал. Он медленно повернулся к Грише, секунду созерцая его омраченное праведным гневом лицо, будто аристократ только-только выяснил, что деда мороза нет. И раскатисто заржал на весь салон.

— Ой, не могу… Ну псы брехливые! — выдавил из себя Иван сквозь непрекращающийся смех, утирая выступившую слезу. — Сакральные ритуалы! Обычный маркетинг, Гриш. Навешали вам лапши на уши,

Впереди, прямо на съезде с эстакады, замигали проблесковые маячки. У обочины дежурила патрульная машина ДПС. Инспектор — плотный, погрузневший мужик лет сорока пяти — вскинул жезл, указывая на бордюр.

Гриша от неожиданности вжал голову в плечи. Вместо того чтобы плавно перестроиться, он явно собирался по дворянской привычке проскочить мимо.

— Куда прёшь?! — громко вернул его в реальность Иван. — Тормози! Тормози на обочину, говорю, он тебя срисовал! Поворотник включи!

Демидов ударил по педали тормоза. Кроссовер жалобно клюнул носом, вильнул хвостом и притёрся у бордюра, едва не разнеся дорожное ограждение.

— У меня прав нет, они в академии остались… — панически зашептал Гриша, лихорадочно озираясь на приближающуюся фигуру инспектора. — Всё, Ваня, это провал.

— Так, тихо, — успокоил приятеля Иван. — Лицо попроще сделай, очки не снимай. Помалкивай и кивай. Назад откинься, будто тебе плохо. Я сам.

Гаишник неторопливо шёл к водительскому окну, на ходу поправляя портупею. Иван, не дожидаясь пока тот постучит в стекло, быстро перегнулся через водительское сиденье, опустил стекло и встретил инспектора своей самой обезоруживающей улыбкой.

— Капитан Глушко, — гаишник скучающе козырнул. — Документы на транспортное средство и водительское удостоверение, пожалуйста. Что-то у вас машина виляет, молодой человек. Нарушаем?

— Командир, виноваты, каемся! Не наказывай строго, — Иван взял инициативу в свои руки с ходу, выдав фразу на одном дыхании. — Брат у меня это, с Урала приехал. У вас в столице такое движение — у парня аж голова кругом пошла с непривычки. Разволновался, зажался весь. Видишь, сидит, бледный как поганка, аж говорить не может.

Капитан прищурился. Он слегка наклонился, заглядывая в салон сквозь нависшего над рулевой колонкой Ивана, и с подозрением осмотрел застывшего, словно мраморный памятник самому себе, Гришу. В своей кепке и очках Демидов сейчас больше походил на парализованного шпиона, чем на неопытного водителя. Гриша внутренне взмолился, чтобы его потомственный дар не проявил себя в эту секунду. Будет очень неловко, если он сломает руль или оторвет дверь.

— С Урала, говоришь? — Гаишник хмыкнул, возвращаясь взглядом к Ивану. — А документы где?

Токарев, не теряя ни секунды, деловито полез в бардачок развалюхи. Нащупав пластиковое свидетельство о регистрации на машину, он выудил его наружу, попутно достав из заднего кармана собственный помятый паспорт, и протянул весь этот веер в открытое окно.

— Вот, на машину всё чётко, тачка чистая, не в угоне, сам посмотри, — Иван заговорил быстрее, мастерски нагоняя житейской суеты. — А вот мой паспорт — Токарев Иван Александрович. Я рядом сижу, если что, подстраховываю. У брательника… ну понимаешь, командир, беда случилась. Собирались в спешке, вещи в охапку — он права дома на тумбочке и оставил. А паспорт в куртке. Не суди строго, а? Сами к косякам приучены, знаем, что виноваты. Нам тут буквально три квартала до сервиса доехать, подшипник совсем разваливается, колесо бьёт. Выручи, а? Как человека просим.

Гаишник принял документы Ивана. Он неторопливо, с чисто ментовской дотошностью полистал потрёпанные страницы паспорта, задерживаясь взглядом на прописке. Взгляд смягчился, в нём проступило обычное человеческое понимание. Пригородная прописка сработала не хуже ксивы.

— Эх, парни… — Инспектор покачал головой. — Ну кто ж без прав в Москве за руль садится? До первого столба ведь доедете…

— Командир, а давай я сейчас сам за руль пересяду? Брата назад подвинем, пускай оклемается. До сервиса потихоньку доковыляем. Отпусти, а? Жёны дома ждут, суп стынет. — на одном дыхании выпалил Иван.

Капитан Глушко улыбнулся и вернул Ивану документы.

— Ладно, пересаживайся, — резюмировал инспектор. — Чтобы я тебя за рулем больше не видел, «уралец».

— Спасибо, командир! Здоровья тебе и семье! — выкрикнул Иван.

Как только гаишник отошёл на безопасное расстояние, Токарев распахнул пассажирскую дверь, и тоном, не вызывающим пререкания, скомандовал Демидову:

— На пассажирское, живо!

Короткое движение рычагом, натужный щелчок передачи, и кроссовер, плавно тронувшись с места, мягко влился в плотный поток столичных автомобилей.

Гриша посмотрел на Ивана со смесью ужаса и фанатичного восхищения:

— Ты… ты как это сделал? Про суп какой-то, про жен выдумал… И он нас просто отпустил?!

Иван даже не повёл бровью. Он уверенно крутил разболтанный руль иномарки, ведя её сквозь поток:

— Да потому что он человек, Гриш. Обычный мужик, как и я. С людьми всегда договориться можно, если ты с ними нормально, по-простому общаешься, а не пальцы гнешь. Вы, дворяне, привыкли деньгами или связями кидаться, а тут простое человеческое слово работает. Учись, пока я живой.

Машина плавно прибавила ход.

* * *

Ника неторопливо возвращалась из супермаркета, листая забавные видосы про котят и птичек.

Пакет весело шебуршал, когда она по-детски перепрыгивала через лужи. Что такое ремонт, местный асфальт даже не подозревал.

Ника привычно повернула к мастерской, убирая на ходу наушники в футляр, и застыла. Настроение девушки мгновенно сменилось с благодушного на боевое.

Иван непринужденно подпирал плечом косяк двери, а прямо у ворот был припаркован серый кроссовер. Рядом с ним, нервно озираясь по сторонам переминался незнакомец в тёмных очках. Ника мысленно окрестила его «конь в пальто».

— Вань? А ты чего здесь? Или твой сословный цирк уже закрыли?

— Может я соскучился? — Иван ухмыльнулся, не меняя позы. Он прекрасно знал, как Нику раздражают его панибратские шуточки, и искренне наслаждался моментом.

— Ой, можно подумать… — Ника скептически фыркнула.

Ника подошла к Грише и изучающе прищурилась. Демидов замер, не понимая, как реагировать на столь бесцеремонное разглядывание. Все его знания о правилах общения с дамами рассыпались в прах. Ника резко тыкнула Гришу ребром смартфона в живот:

— Ты кто?

Гриша от неожиданности вздрогнул, торопливо снимая очки. Представитель великого рода запнулся и выдал первое, что пришло на ум:

— Я… э… брат с Урала! Да! Там… дороги пошире, а тут… жёны дома, суп стынет. Я…

Иван прикрыл лицо ладонью. Безупречный аристократ, дуэлянт и гроза первокурсников ломался на простейшем гражданском допросе.

Гриша замолчал, понимая, что несёт полную околесицу. Ника перевела подозрительный взгляд на Ивана.

— Это Гриша, — прервал затянувшуюся паузу Иван. — Он мне Лазурь подогнал. В общем, свой чел. Давай внутри поговорим.

Ника хмыкнула, звеня увесистой связкой ключей.

Глава 15. Калибровка

В мастерской Ники Иван привычно расположился на краю деревянного верстака. Его занятие было увлекательным и неэнергозатратным — он хрустел яблоком и наблюдал.

Гриша, всё ещё не решившись снять кепку, медленно ходил вдоль стеллажей и

Гриша никогда не работал руками сам — не положено. «Учись воевать — ты Демидов,» — строго отчитывал его отец за любой неположенный интерес. А здесь каждый пыльный ящичек веял созиданием.

Ника выудила из пакета пачку чипсов. Она наклонилась к Ивану и заговорщически прошептала, выразительно указывая глазами на застывшего посреди комнаты богатыря:

— Вань, ты же понимаешь…что я понимаю?

Девушка легко раскусила этого парнишу в худи. Он имел такое же отношение к суровым уральским работягам, как её старый мотоцикл к космическим кораблям. Слишком чистые ладони, слишком прямая осанка.

Иван, ухмыляясь во весь рот, согласно кивнул.

— Тогда для чего этот цирк? — допытывалась Ника.

Иван наклонился к ней и прошептал прямо в ухо:

— Для него, Никич. Для него это как глоток свежего воздуха. Подыграй.

Ника фыркнула, но спорить не стала. Её искренне забавляла та почтительная скованность, с которой этот громила передвигался по её скромным владениям, словно боялся случайно задеть плечом потолочную балку и обрушить помещение.

Гриша тем временем завороженно рассматривал громоздкие, непонятные устройства на рабочем столе.

— Поразительно… — он аккуратно, едва дыша, коснулся подушечкой пальца тубуса установки. На его лице отразилось искреннее, детское изумление. — Вы вручную выполняли насечки… лазером? Это поистине ювелирная работа.

Ника зашуршала пачкой, отправляя в рот пару чипсов, и равнодушно пожала плечами:

— Это обычный диодник. И чего ты выкаешь мне? Я Ника.

Гриша смутился. Он почувствовал, как к щекам приливает жар, а кончики ушей предательски краснеют.

— Да, прошу прощения… Ника, — Гриша запнулся, его голос стал тише, потеряв былую уверенность. — Я лишь хотел выразить своё… крайнее восхищение вашим интеллектом. Я привык, что дамы предпочитают… романы, музыку… сплетни. Встретить девушку, которая так изящно укрощает инженерию — это истинное откровение.

Гриша окончательно запутался в словах, его взгляд заметался по мастерской в поисках спасительного угла. Он поймал себя на мысли, что находиться перед княжной Шереметьевой на лекции было куда проще, чем под насмешливым взглядом Ники. Демидов запрятал руки глубоко в карманы худи.

Иван с набитым ртом ухмыльнулся, с хрустом дожевывая яблоко:

— Ты ей еще стихи почитай, Гриш. Она любит. Особенно про паяльники.

Ника, не выдержав издевки, мгновенно запустила в Ваню увесистым мотком изоленты. Тот ловко уклонился, не прекращая жевать.

Ника повернулась к Грише. Видя, с каким благоговением и чистым восторгом этот огромный парень смотрит на её старенькую паяльную станцию, она хмыкнула и сделала приглашающий жест:

— Ладно тебе, не тушуйся. Иди сюда, покажу, где чудеса происходят. Вот эта дура с синим дисплеем — фен паяльный. Им микросхемы сдуваю. Видишь платы зеленые? Это я сама дорожки травила в кислоте. Твой камень, кстати, жирный. Нам пришлось три часа настройки подбирать.

Гриша подался вперед, мгновенно позабыв про свой недавний страх и светские условности. В его глазах зажёгся тот самый фанатичный блеск исследователя, который он так долго прятал от своей чопорной семьи. Запах канифоли манил к себе не менее, чем запах масляных красок.

— Невероятно… — прошептал Гриша, разглядывая ровные ряды припоя. — И всё с подручными средствами.

— Главное — прямые руки, — Ника гордо поправила воротник комбинезона и кивнула на невозмутимого Ивана. — Мы с этим оболтусом уже давно всякое железо крутим. Познакомились, когда он мне движок на мотике перебирал. Притащил корыто, говорит: «Я починил, с тебя триста рублей». А там поршень задом наперед стоял.

— Нормально он стоял, — спокойно вставил Иван, даже не поведя бровью. — Заводился же.

— Ага, только движок чуть не убил, — Ника повернулась к Грише. — А потом как-то притерлись. То проводку у него в сервисе коротит, то Ваня решит из старой микроволновки сварочный аппарат собрать. У него ж тормозов нет, если идея в башку прилетит. Упрямый, как трактор.

Гриша с глубинным уважением взглянул на Нику. В этот момент её резкие манеры казались ему верхом истинного благородства. Она была настоящей. Живой.

— Вы потрясающая, Ника. Правда. Вы гений.

Ника застыла. Эта простая, искренняя галантность застала её врасплох. Она привыкла к грубоватым шуточкам Ивана, а не к тонким комплиментам. Щёки девушки порозовели. Она смущенно перебрала пальцами пучок разноцветных проводов на столе, маскируя минутную слабость, а затем тепло улыбнулась:

— Да ладно… Обычная работа. Короче, уралец. Чай пить будешь? У меня печенье есть.

Гриша улыбнулся в ответ:

— С величайшим удовольствием, Ника.

Ника щелкнула тумблером, и старенький чайник шумно заурчал, наполняя мастерскую уютным домашним гулом. Она достала из пакета пачку овсяного печенья. Гриша, оставшись посреди комнаты, чуть потерянно осмотрелся по сторонам, переминаясь с ноги на ногу:

— Ника, подскажите пожалуйста, где здесь уборная?

— А, тубзик-то! — Ника бесцеремонно махнула рукой в сторону тёмного проёма. — По коридору иди и налево. Увидишь паука — не пугайся, это Сережа.

Гриша медленно стянул кепку, и заметил, как Иван за его спиной тихо ухохатывается. Аристократ громко сглотнул, расправил плечи и решительно ушёл в тёмный коридор.

* * *

Вечерняя прохлада окончательно вытеснила остатки дневного зноя. Внутри заброшенного крыла академической оранжереи воздух оставался влажным и удушливым. Здесь веяло сырой землёй и прелой листвой.

Лозы дикого плюща оплели старые витражные стёкла, отсекая эту зелёную пещеру от мира Академии. Сюда не заглядывала прислуга.

В полумраке, среди огромных кадок с папоротниками, Родион и Дилара общались едва слышным шёпотом. Любой случайный звук мог разрушить инкогнито и привести к скандалу. Сам факт их встречи и так являлся тяжелейшим нарушением этикета.

— Я и помыслить не мог, что она записывает каждое слово! — Родион говорил взахлеб, обнажая перед Диларой душу без остатка. — Поймала меня в коридоре, заглядывала в глаза, соболезновала… Я и открылся, дурак, посчитал человеком. Да я всю её семью искренне уважал! А тут такое…

Глаза княжны опасно блеснули: «София перешла все границы. Это пир на костях, не иначе.»

— Тварь бездушная, — выплюнула Дилара, теряя прежний лоск. — Ничего святого нет. Ладно, когда она выставила на всеобщее обозрение грязное белье Голицыных — те олухи сами напросились. Чего уж греха таить, вышло действительно упоительно, — на мгновение княжна притихла, смакуя тонкое послевкусие чужого краха, словно глоток старого, выдержанного вина. — Но трезвонить на всю академию о трагедии твоего дома?!

Долгоруков болезненно поморщился. Имя сестры отозвалось в груди тупым ударом — из тех, что ни запить, ни заглушить. Он поднял на Дилару потяжелевший

— И о твоем брате тоже.

Дилара втянула ноздрями влажный воздух. Ногти впились в ладони:

— Была бы моя воля… — опасно повышая тон с каждым словом, проговорила она.

— Тсс, тише! Перестань, — Родион испуганно вскинул руку, обрывая её на полуслове. Он затравленно огляделся по сторонам, вглядываясь в густой полумрак, где в такт ветру зловеще шевелились силуэты папоротников. — Даже не думай об этом вслух. Ты забыла, чья она кровь? Забыла, кто её дед?

Дилара замерла. Закрыть глаза. Вдох. Досчитать до трех. Выдох. огда багровый туман гнева немного рассеялся, из глубин памяти княжны невольно всплыла еще одна деталь.

— Родион…то, что ты сказал на лекции.

Родион приподнял бровь:

— Что именно?

Дилара сделала ещё один крошечный, почти интимный шаг, заглядывая ему прямо в лицо. В душной тишине её шёпот прозвучал как щелчок взводимого затвора:

— Про выскочку Токарева.

— А-а, «Прометей»… — протянул Родион.

— Тсс! — Дилара испуганно округлила глаза и резко прижала ладонь к собственным губам, обрывая фразу на полуслове. — Сам ведь только что призывал к осторожности. Ты действительно полагаешь, что он способен на…?

Она инстинктивно отступила назад, вжимаясь в спасительную тень раскидистой пальмы. Диларе казалось, что само название запретной группировки, сорвавшееся с губ, способно материализовать из воздуха безжалостных ищеек Канцелярии.

Родион хмуро кивнул. Он наклонился к самому уху Дилары, так что она уловила едва заметный шлейф его парфюма:

— Еще как может. Сама посуди. Зачем это Императору? Он же понимает последствия.

Дилара задумалась, судорожно просчитывая в голове все геополитические партии высших домов. Если фундамент Империи действительно трещит, то действия Государя обретали пугающую логику. Она озвучила свою самую жуткую догадку:

— Что, если… его вынудили? Прижали к стене? Вдруг это шантаж и Государь идет на уступки ради усмирения черни?

Родион резко отпрянул, его лицо исказилось от досады, и он раздраженно отмахнулся:

— Уступки террористам?! Не мели чепухи, Диля. Какими бы ни были мотивы, всё полетело в бездну ровно в тот миг, когда этот урод нарисовался на пороге академии. Давай договоримся…

Дилара хищно прищурилась, ловя его взгляд.

— О чём же? — тихо спросила она.

— О союзе. Мы будем приглядывать друг за другом. И не позволим Токареву рушить наши жизни.

Дилара согласно кивнула. Они готовились к войне.

* * *

На горизонте, за тёмными, изрезанными силуэтами промзоны и бетонных заборов, далёким электрическим маревом сияли роскошные огни богатых районов Москвы. Там, подпирая чистое сентябрьское небо, высились стеклянные башни Сити — чужой мир. Здесь же, на окраине, ночь дышала прохладой, запахом сырого бетона и остывающего за день битума.

По центру застеленной рубероидом крыши стояла насквозь проржавевшая железная бочка, в которой уютно потрескивал костёр. Ника, натянув поверх комбинезона старую дублёнку, методично подкидывала в разверзнутое нутро бочки ветошь и гаражный мусор. Пламя сыто коптило, выстреливая в ночное небо снопы оранжевых искр.

У края крыши, подставив лица порывам холодного ветра, замерли Иван и Гриша. Маски были сняты. Гриша раскрыл свое инкогнито перед Никой, когда наконец осознал, что нет смысла и дальше ломать комедию. Весь вечер они занимались изучением технических параметров перстня Ивана под чутким руководством Демидова. Он не понимал, как работают инструменты, но понимал Лазурь.

Настало время для главного — практических тестов. Иван неспешно, с некоторой опаской натянул перстень. Гриша тут же взял на себя роль ментора:

— Итак, твой защитный амулет сработал. Поэтому допустим, что у тебя все же есть ментальная связь с камнем.

Иван скептически скривился, недоверчиво хмыкнув:

— Гриш, хорош. Какая ментальная связь? Я обычный парень с окраины, у меня крови голубой в роду не водилось. Откуда у меня ментальные силы?

— Да послушай ты меня, Ваня! — Гриша от избытка эмоций даже за плечо его приобнял, горячо доказывая свою правоту. Княжич сейчас искренне, всем сердцем желал, чтобы у этого упрямого механика всё получилось — шаблон устройства мира в его дворянской голове уже и так был разорван в клочья, и терять было нечего. — Вот, что я думаю. Ментальное поле есть у каждого, это факт! У кого-то оно сильнее…

— Как у Елизаветы, — непроизвольно сорвалось с губ Ивана.

Услышав это имя, Ника, возившаяся у ржавой бочки, подозрительно покосилась на парней, но промолчала, вернувшись к своему нехитрому делу.

— Да! А у кого-то поле, соответственно, слабее, — продолжил размышлять Гриша. — Защита проявилась? Значит, контур тебя как-то услышал. И поле зацепил. Работаем с тем, что есть. Мысли очисти. Попытайся почувствовать сам ток энергии.

Иван недоверчиво вздохнул, но спорить не стал. Он шумно выдохнул, прикрыл глаза и попытался сосредоточиться на мерном гуле перстня, мысленно представляя его как обычный медный кабель под напряжением.

Оп! Прямо в плечо со звонким стуком прилетела пустая пластиковая бутылка из-под газировки. Иван мгновенно открыл глаза, его концентрация разлетелась к чертям. На лицо парня набежала тень искреннего, праведного возмущения:

— Ты чего творишь?!

— Проверяю, — невозмутимо отозвался Гриша, уже подыскивая следующий снаряд.

Внутри княжича проснулся азартный офицерский инструктор: «Без жёсткого стресс-теста тут не обойтись.»

— Контур получился мощным, я его излучение даже кожей чувствую. И мне кажется, эта штука сможет тебя защитить не только от ментальных атак. Не зажмуривайся! — Гриша начал один за другим кидать в Ивана другие гаражные предметы, валяющиеся впотьмах на крыше.

Руки Ивана мелькали в рефлекторных попытках закрыться. Перстень в такт его движениям предупреждающе гудел, но летящий хлам без малейшего сопротивления раз за разом прилетал Ивану то в плечо, то в живот, то в ногу. Иван ворчал, чертыхался и нелепо уклонялся от летящего мусора, проклиная и дворянские контуры, и лично Гришу. Ника, весело и громко смеялась на всю промзону, наблюдая за этой картиной.

Гриша нагнулся, пошарил рукой по рубероиду и нащупал в темноте увесистую ржавую гайку. Вскинул руку. Бросок!

Заливистый смех Ники заставил Ивана отвлечься. Хотелось бросить в ответ что-то едкое. Но не успел он вымолвить и слова, как в воздухе что-то свистнуло, и раздался сочный стук. Увесистая гайка прилетела механику аккурат в лоб.

Место удара обожгло резкой, пульсирующей болью. «Достало быть грушей!» — бешеная мысль обожгла сознание. Иван яростно сжал кулаки, едва сдерживая рвущийся наружу выкрик.

Вспышка. Лазурь засияла ярчайшим неоном, и по крыше прокатился вибрирующий гул ожившего контура. Огонь в бочке взревел, как раненый зверь, и полыхнул вверх на метр.

Ника, испуганно вскрикнув, отшатнулась назад. Потеряв равновесие, она споткнулась о какой-то хлам и повалилась спиной на рубероид.

— Едрить колотить! — истошно заорал Иван.

Пальцы и всю кисть обожгло невыносимым жаром. Не помня себя от

В то же мгновение огненный столб в бочке резко схлопнулся, оставив после себя лишь звенящую тишину и кружащийся в воздухе пепел.

Повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь далёким гулом электричек. Слышно было только, как тяжело дышит Иван, держась за обожжённую ладонь.

Ника медленно, с угрожающей неторопливостью поднялась на ноги. Она принялась с остервенением отряхивать штаны и куртку. Её взгляд, не предвещавший парням ровным счетом ничего хорошего, медленно переместился с Ивана на Гришу, который так и застыл с разинутым ртом, окончательно потеряв дар речи.

* * *

Дверь в мастерскую Ники с грохотом захлопнулась прямо перед самым носом у Ивана и Гриши. Эхо от удара поплыло над притихшими гаражными боксами.

Иван и Гриша, синхронно втянув головы в плечи, виновато переглянулись.

Развернувшись, они медленно побрели в сторону припаркованной машины. Ночной воздух к этому времени заметно посвежел, заставляя парней зябко ёжиться от налетающего холода. Иван первым нарушил затянувшуюся тишину, поглубже засунув руки в карманы потёртых джинсов:

— Ничего. Не переживай. Остынет. Надо купить ей чего-нибудь в знак примирения.

Гриша растерянно моргнул. В его голове тут же сработали привычные светские рефлексы, выдав стандартный набор, который обычно использовали для ухаживания за столичными княжнами:

— Цветы? Пионы? Ромашки? Что она любит?

Иван поморщился, на миг представив Нику с хрупким букетом пионов посреди её заваленных деталями верстаков:

— Не, ты чего? Зачем ей? Лучше инструмент нормальный подогнать. Набор головок хороших, дюймовых, или лазер этот её прокачать.

Демидов мысленно поставил галочку: «Заказать лучший профессиональный инструмент и доставить анонимным курьером.»

Дворянский мозг всё ещё пытался параллельно переварить тот факт, что обычный автомеханик только что сформировал неплохой выброс Чистой Силы.

— Иван, — мрачно проговорил Гриша, — О том, что было на крыше — никому.

— Да ясен пень, — процедил Иван.

Иван прекрасно помнил, как Оболенский пыжился над свечкой и как Юсупова её потушила. Всполох бочки разрывал картину мира. «Какие данные в этих экспериментах расходятся? Что повлияло на решение? Или дворянам тоже нужно было швырнуть гайкой в лоб? А может вот оно… искренность? Гриша говорил про концентрацию.» Слишком многое оставалось непонятным механику, слишком много переменных требовали точных ответов.

В кармане Гриши зажужжал смартфон. Гриша, всё ещё витая в своих мыслях, молча его разблокировал. На экране — свежий пост Софии. С глянцевой фотографии на Демидова смотрел роскошный бальный зал Академии. Подпись с кучей смайликов: "18 часов до главного Императорского раута Академии! Почистили перышки?"

Гриша застыл, вчитываясь, а затем смачно хлопнул себя ладонью по лбу. Внутреннее умиротворение от сегодняшней вылазки в город испарилось без следа, уступая место реальности.

— Чёрт! Чёрт, чёрт… Я идиот. Я совсем забыл!

Иван остановился у капота гришиного кроссовера и устало посмотрел на паникующего товарища:

— Чего там?

Гриша сокрушённо вздохнул:

— Бал в Академии! Завтра! Точнее… уже сегодня вечером.

Иван лениво прислонился спиной к кузову автомобиля Гриши, скрестив руки на груди. После пережитого на крыше его было трудно удивить какими-то дворянскими посиделками:

— Ну бал и что? Чего в нем страшного? Попляшете, шампанское попьёте.

Гриша не выдержал, от него повеяло неподдельной тревогой:

— Ваня, ты… ничерта не понимаешь! Это обязательное мероприятие! Для тебя в том числе! И это не просто танцы, Токарев. Бал — это поле боя. Там тебя сожрут живьем, если ты сделаешь один неверный шаг. Там опаснее, чем на дуэли!

Иван приподнял брови, глядя на то, как обычно сдержанный и вежливый аристократ буквально выходит из себя из-за обычного раута:

— Ладно тебе, сиятельство, не суетись. Прорвемся.

Спокойный, чуть насмешливый тон Токарева подействовал на Гришу как холодный душ. Паника отступила. Он шумно выдохнул и обессиленно сел на корточки прямо у колеса машины. Несколько секунд он молча размышлял, глядя в ночное небо и собираясь с мыслями. Затем на его лице наконец появилась чистая демидовская решимость. Словно он отправлялся на войну.

Гриша резко встал, подошёл к автомобилю и уверенно открыл водительскую дверь:

— А ты прав. Хрен с ним! Прорвемся.

Гриша сделал короткую паузу, оценивая поношенные джинсы механика, и добавил:

— Но тебе нужен будет костюм.

* * *

Дилара готовилась к рауту с размахом, достойным императорской династии.

Две горничные в белоснежных накрахмаленных ливреях, затаив дыхание, бережно затягивали тугой корсет на ее тонкой талии. На ней было тяжёлое изумрудное платье в пол, сшитое из редкой парчи, которая при каждом движении переливалась от глубокого хвойного до яркого малахитового оттенка. Корсаж, расшитый тысячами вручную отобранных изумрудных бусин, безупречно подчеркивал идеальные изгибы её фигуры, делая Дилару похожей на знойную восточную царицу.

Княжна капризно дернула точёным плечиком, критически разглядывая себя в ростовом зеркале. Она повернулась боком, и шлейф платья, расшитый золотыми узорами, царственно обдал бархатный ковёр.

На мягком пуфике неподалеку, устроился граф Оболенский. В его глазах читалось искреннее, почти религиозное поклонение. Он завороженно глядел на неё, боясь даже лишний раз моргнуть:

— Диля… Это просто невероятно. Изумрудный — определенно твой цвет. На балу все просто дар речи потеряют.

Дилара недовольно поджала идеально очерченные губы и поморщилась:

— Тяжелое чересчур. Шлейф как у катафалка. И корсет давит так, будто меня Тайная канцелярия допрашивает. Снимите!

Служанки тут же испуганно бросились распускать шёлковые шнуры, а Дилара лишь раздражённо вздохнула — для того, чтобы быть безупречной красавицей требовалось слишком много нервов.

Следующим образом стало жемчужно-белое платье-русалка с открытыми плечами, усыпанное микроскопическими стразами, которые вспыхивали миллиардами искр при малейшем блике света. Тёмные, жгучие волосы Дилары на контрасте с этим сияющим белым безумием делали её кожу фарфоровой, а силуэт — точёным и хрупким.

Дилара плавно повернулась к зеркалу, заставляя нежный подол взлететь, словно морская пена.

Павел от такого зрелища всплеснул руками:

— Диль, это уже чистый восторг. Нежно, легко, но с таким вкусом! У меня аж дух захватило.

Юсупова кривила губы, оглядывая соблазнительную линию декольте:

— Слишком бледно. Я иду на студенческий раут, а не под венец. В этом образе меня перепутают с дебютанткой прошлого века. В помойку его.

В итоге выбор пал на нечто совершенно головокружительное и дерзкое. Это было пышное рубиновое платье со шлейфом из струящегося фатина. Корсет из тончайшего атласа сидел на ней как вторая кожа, выгодно приподнимая грудь, а каскады асимметричных юбок при малейшем шаге создавали иллюзию живого, бушующего огня. Она выглядела как женщина, способная одним взглядом разорить пару-тройку дворянских родов.

Личный стилист быстрыми, порхающими движениями укладывал её длинные локоны в высокую причёску, ловко фиксируя пряди

Стилист аккуратно пшикнул парфюмом на её шею. Тонкое облако аромата красиво переливалось в лучах солнца.

Дилара плавно обернулась, заставляя алый подол взметнуться огненным облаком. Она удовлетворенно прищурилась, глядя на свое отражение. На её лице наконец-то появилась хищная, уверенная в своей неотразимости улыбка. Она знала, что сегодня вечером в этом рубиновом пламени заставит всю Михайловскую Академию ползать у своих ног.

Паша подался вперед, его голос дрожал от искреннего восхищения:

— Вот теперь… это божественно, Диль. Выглядишь властно, как императрица. Клянусь, ты будешь самой красивой девушкой на этом балу!

В кармане брюк Паши завибрировал смартфон. «Личное сообщение от…Софии?» — Сердце Оболенского сделало трусливый кульбит.

На приложенном фото — София в облегающем чёрном платье, кокетливо позировала перед зеркалом. «Как тебе?» — красовался короткий текст снизу.

Паша побледнел. По спине пополз липкий, холодный пот — если Дилара увидит это… Паша судорожно заблокировал экран, убирая смартфон.

Дилара заметила его замешательство сквозь отражение в зеркале. Она плавно повернула к нему голову, опасно прищурившись:

— Граф? Кто вам пишет?

Оболенский сглотнул, чувствуя, как воротник мундира начинает давить на горло, и натянул самую фальшивую улыбку, на которую был способен:

— А? Да ничего особенного, Диль… Это отец. Пишет, чтобы я мундир проверил и распорядился, чтоб мне пуговицы до блеска начистили. Переживает, как обычно, чтоб не опозорился.

Дилара удовлетворенно хмыкнула, легко поверив в его преданность, и вернулась взглядом к своему сногсшибательному отражению. «Ну а кто ещё мог ему написать?»

— Твой отец прав. Пуговицы должны сиять. Ладно, девочки, застегивайте жемчужный браслет, мы почти закончили.

Служанки тут же устремились к Диларе, бережно защелкивая на её запястье браслет из редкого южно-морского жемчуга. Паша выдохнул, аккуратно прижимая дрожащую руку к карману. Снова жужжание.

— Диля, я выйду подышать, — пробормотал Оболенский и, не дожидаясь ответа княжны, вышел в соседнюю комнату.

Павел с замиранием сердца открыл новое сообщение Софии.

Во вложении — ещё одна фотография. Дыхание участилось, предательски дрогнули пальцы.

Секунда — и мир Павла перевернулся, уходя из-под ног. Новый снимок не претендовал на то, чтобы раздразнить фантазию молодого графа. Напротив, то, что он увидел, было за пределами любых, даже самых дерзких его помыслов.

На снимке были запечатлены Дилара и Родион. Под заброшенными сводами академической оранжереи, в тайне, среди теней папоротников, они стояли… близко. Слишком близко. Недопустимо, оскорбительно близко!

Граф Павел Оболенский перенёс немало ударов в своей жизни. Но этот хук поверг его в нокаут.

Глава 16. Поле боя

Торжественный зал МВМА был создан, чтобы ослеплять и подавлять своим масштабом. Его интерьер представлял собой анфиладу из гигантских арочных окон. Стены и пилястры, выточенные из редкого дымчатого мрамора, ломились от барельефов, покрытых сусальным золотом. Потолок же являл собой грандиозный, панорамный купол. Это было инженерное чудо, где вековая роскошь сплеталась с технологиями двадцать первого века: латунные секции купола были спроектированы так, чтобы по сигналу бесшумно отъезжать в стороны, обнажая небо.

Ровно в центре купола на массивных цепях застыло главное украшение зала — циклопическая хрустальная люстра. Её каркас удерживал тысячи огранённых каскадов горного хрусталя и богемского стекла. Освещаемая сотнями декоративных свечей и скрытых ламп, люстра не просто горела — она изливала вниз тёплый янтарный свет. Этот водопад огней дробился миллионами искр в зеркалах, преломлялся в бокалах гостей и ложился золотыми бликами на натёртый до блеска дубовый паркет, по которому шурша дорогими тканями, фланировала молодая знать.

Иван шёл сквозь эту толпу с лицом человека, который случайно оказался в музее космонавтики и теперь пытается понять, сколько бюджетных миллиардов здесь закатано в стены. Но по-настоящему его взгляд залип на потолке.

Хрустальный купол заставил Ивана замедлить шаг. Его инженерный мозг проигнорировал эстетику ночного неба и сразу вцепился в технические узлы. «Едрить-колотить! Поворотные секторы на роликовых направляющих! А в пазах наверное поршневые гидромоторы!».

Иван попытался поддеть пальцем верхнюю пуговицу на воротнике-стойке. Чёртов воротник безжалостно жал шею, грозя перекрыть доступ кислорода к и без того перегруженному мозгу.

Костюм, надо признать, был шедевром. Чёрная ткань премиального сукна с едва заметным графитовым отливом сидела на его широких плечах так, словно Иван в ней родился. Но Ваня-то помнил, какой ценой достался этот лоск.

Ночью закрытый дворянский салон-ателье в центре столицы подверглся варварскому набегу Григория Демидова с товарищем Токаревым. Персонал при виде двух подозрительных парней в поношенных повседневных шмотках потянулся к тревожной кнопке. На лице старшего менеджера уже застыла брезгливая гримаса, готовая выплюнуть дежурное «Черни вход воспрещен».

И тут Гриша сделал шаг вперед. Его зрачки полыхнули голубым, а на полированный стол легла золотая пластиковая карта с гербом Демидовых. Вопросы отпали, а менеджер чуть не сломал себе спину в подобострастном поклоне. Вскоре лучшие портнихи салона перешивали под их фигуры имевшиеся в закромах смокинги.

— О, нет… — панический баритон Гриши вернул Ивана из воспоминаний в душный блеск бального зала. — Здесь моя родственница.

Иван скользнул взглядом по расступающейся толпе дворян.

— Кто? Вы не ладите?

— Дариночка, — Гриша как-то неестественно втянул голову в плечи, хотя при его комплекции это выглядело несуразно. — Дочка моей троюродной тёти. По фамилии Базилевская, а по крови — чистая Демидова.

— Младшая сестрёнка? — Ваня приподнял бровь. — И что этот ангелочек забыл в МВМА?

— Тсс! — зашипел Гриша, глядя куда-то в сторону колонны. — Она идет!

Я помню чудное мгновение, передо мной явилась ты — эти слова были не про Дариночку. Если бы в какой-то параллельной, очень суровой вселенной, медведь Григорий Демидов родился бы женщиной, то это, без сомнения, была бы Дариночка. Ростом она едва уступала Грише, её плечи могли бы сделать честь хорошему борцу, а ее расшитое металлическими пластинами платье выглядело скорее как замаскированный доспех штурмовой пехоты. Но самое главное — взгляд. Иван сразу понял: в отличие от брата, внутренний мир этой дамы вообще не тяготел к искусству. «Да она голыми руками танковый движок переберет. И дуло потом перекусит.» — поднапрягся Иван.

Дариночка приблизилась широким, чеканным шагом заправского военного. Оркестр на её фоне как будто даже заиграл чуть тише.

— Григорий, приветствую вас — её голос прозвучал как удар кувалды по наковальне — низко, ровно и с командирской хрипотцой. Она скользнула оценивающим взглядом по Гришиному костюму, а затем перевела прицел на Ваню. — Представьте друга.

Гриша, надо отдать ему должное,

— Дарина. Рад видеть. Это Иван Токарев.

Иван осознал: самое время включать дипломатию на максимум, пока эта валькирия не решила проверить его на прочность прямо здесь. Он вспомнил все скупые знания по этикету, которых успел нахватать, выпрямился и сделал плавный поклон — точь-в-точь как те изнеженные бароны у входа, только без их тошнотворного пафоса.

— Не имею чести обладать громким титулом, ваше сиятельство, — произнес Иван. — Но был удостоен великой гордости — быть взятым под шефство вашего брата.

Дарина приподняла густую бровь. Иван, поймав волну, пошел ва-банк:

— Его сиятельство Григорий много рассказывал мне о победах и подвигах вашего великого рода. И, буду откровенным… он с особенной гордостью рассказывал именно о вас. О вашей несгибаемой воле. Вы просто олицетворение родового девиза “Дела, а не слова”.

На волевом лице Дарины запечаталось глубокое удивление. Её воинственная маска дрогнула. Она плавно перевела взгляд на Гришу, который в этот момент отчаянно пытался удержать каменное выражение лица.

— Надо же… — Дарина хмыкнула. — Не ожидала от вас, Григорий. Приятно удивлена, что вы помните корни и просвещаете народ о боевых подвигах семьи. Все лучше, чем холсты марать.

Дариночка рассмеялась. Хотя могло показаться, что это шандарахнулся шкаф.

— Что ж, Григорий. Вижу, вы нашли себе толкового слугу. Умный, воспитанный. Хвалю.

Дариночка кратко кивнула Грише, развернулась и всё тем же маршевым шагом двинулась сквозь толпу, заставив испуганно отпрянуть парочку хрупких баронесс.

— Слугу, значит? — иронично полюбопытствовал Иван, осторожно косясь на друга.

Гриша вытер внезапно выступивший на лбу пот шелковым платком и хмыкнул:

— Скажи спасибо, Ваня, что она не вызвала тебя на борцовский поединок прямо здесь. Для сестрёнки это высшая форма признания.

* * *

Пара увлеченно беседовавших аристократок инстинктивно выпрямили спины, когда по паркету зала мимо них прошествовал князь Михаил Романов. Армейский колет казался строгим по сравнению с триумфом местной роскоши. Правая ладонь покоилась на эфесе парадной шпаги.

Звяканье столового серебра, шелест шелковых шлейфов и фальшивый, отрепетированный смех столичной знати — всё это вызывало у боевого офицера лишь давящую тошноту. В его сознании, намертво застрявшем в окопах Дальневосточной кампании, парадный блеск Империи давно покрылся копотью и пеплом.

Там, на Дальнем Востоке, воюя с регулярными отрядами Империи Ямато, он столкнулся с чем-то совсем другим. С чем-то подлинным. Парадокс заключался в том, что леденящая кровь культура чужой империи, уклад её аристократов, готовых умирать за идею, оказались Михаилу стократ ближе, чем лоск и гнилая фальшь московских раутов.

Князь помнил пленных офицеров Ямато. Стоя на коленях в непролазной приморской грязи, со сломанными клинками и обесточенными экзоскелетами, они упрямо держали спину. В их глазах не было страха или сословной спеси — в них горела лишь гордость.

В традиции если враг выказывал неуважение или нарушал договор — это решалось открытым поединком, а не крысиными сплетнями в пабликах. Обида смывалась кровью в честном бою. И поединок там всегда был сакральным актом, «Путь меча», где сталь обнажали лишь для того, чтобы забрать жизнь или отдать свою.

А во что превратились дуэли здесь, в сердце Империи?

Михаил скользнул ледяным взглядом по кучке первокурсников, шумно обсуждавших утренний скандал. Молодёжь пошла мелкая, никчёмная. Они слишком много говорили и слишком мало делали. Вековой дуэльный кодекс на его глазах вырождался в постыдный, насквозь фальшивый архаизм. Теперь сатисфакции и крови всё чаще требовали те, кто сами же позорно напортачили, нарушили правила или проявили трусость. Им не нужна была справедливость. Они просто желали поднять побольше шума, публично унизить свою жертву и выставить себя в выгодном свете перед глянцевыми камерами. Тьфу.

Князь едва сдержался, чтобы в сердцах не сплюнуть прямо на натёртый до зеркального блеска дубовый паркет.

Острой вспышкой ожило воспоминание о его собственной дуэли на Дальнем Востоке. Тот рассвет был серым, пропитанным ледяным приморским туманом. Офицер Ямато вышел против него без лишних слов. Без пафосных речей, без секундантов, фиксирующих каждый чих для светских хроник. Была только чистая, концентрированная воля и свист рассекаемого воздуха.

Романов победил в том бою. Победил, но навсегда оставил на промёрзшей земле свой мизинец — цена за промедление. Но вместе с уродливыми шрамами и фантомной болью в искалеченной ладони он обрёл на той дуэли нечто несравнимо более ценное. Что-то, чего нельзя было купить за все сокровища высших домов.

Романов чувствовал, что поверженный, истекающий кровью воин Ямато, который перед смертью успел лишь молча поклониться ему в знак уважения, был для него ближе, понятнее и дороже, чем вся эта свора столичных аристократов, трусливо именовавших князя своим другом.

Михаил чуть сильнее сжал ладонью эфес парадной шпаги. Эти мальчишки кичатся своей «высшей кровью», но они сломались бы в первую же секунду, окажись лицом к лицу с безжалостной дисциплиной штурмовиков Ямато.

Именно поэтому безродный автомеханик Иван Токарев, на днях хорошенько вдаривший по челюсти заносчивому графу Долгорукову, вызвал у Романова скупую, скрытую от всех гордость. Простолюдин дрался так, как учили в Ямато — эффективно. И насмерть.

Офицер сделал ещё один шаг вперед, разрывая толпу расступающихся дворян. Настало время вернуться к обязанностям и встретить свою племянницу.

— Ваше Высочество, — Михаил остановился ровно в трех шагах от Елизаветы и Кристиана, сделав сдержанный офицерский кивок. — Княжич. Рад видеть вас обоих в добром здравии.

— Дядя Михаил, — Лиза искренне улыбнулась. — Фехтовальный зал по слухам превратился в вашу личную гвардейскую казарму.

Уголки губ Михаила дрогнули.

— Кто-то же должен выбивать из ребят дешёвый гонор. — Михаил кивнул Елизавете, принимая комплимент. Она ответила светским смехом. — Елизавета, прости, что не смог проведать тебя ранее и поздороваться как подобает. Дела. Да и… обстановка сейчас, мягко говоря, неспокойная.

— Ситуация требует жёсткой руки, ваше высочество, — вставил Шереметьев, вежливо наклонив голову. — Государь, насколько я знаю, дал Канцелярии полный карт-бланш.

Офицер слегка прищурился, фиксируя ментальное поле Кристиана. «Занервничал. Из-за Лизы? Или меня боится? Уж лучше меня, чем невесту.»

— Верно. Государь знает, что делает, княжич, — подтвердил Михаил, в его тихом голосе звякнул металл боевого офицера. Он снова повернулся к Елизавете: — Лиза, будешь в Кремле — передай, пожалуйста, огромный привет папе и маме.

— Обязательно передам, дядя, — кивнула Великая княжна.

— И да, Кристиан… — Романов сделал небольшую паузу, на его иссеченном шрамами лице появилась едва заметная, ироничная ухмылка. — Держите локоть ниже и не надейтесь, что противник станет падать ниц только перед фамилией. Сталь, как известно, титулов не читает.

Кристиан едва заметно поджал губы, однако

— Благодарю за наставление, ваше высочество, — сухо ответил Шереметьев, склонив голову. — Я учту это на следующей тренировке.

Михаил Романов скупо кивнул, развернулся на каблуках и двинулся сквозь толпу расступающихся дворян. Кристиан проводил взглядом его спину.

— Как думаешь, может стоит свести твоего дядю и мою тётю? — Кристиан качнул головой в сторону Марии Шереметьевой, одиноко потягивающей шампанское в стороне.

Перед глазами Елизаветы вспыхнула лекция по Чистой Силе, и как Мария заколебала всех с той злосчастной свечкой.

— Не дай Бог, Кристиан! — тихо ужаснулась Елизавета. — Они либо поубивают друг друга до свадьбы, либо их потомство поработит мир.

* * *

Оркестр на балконах взревел новой увертюрой.

Голос распорядителя бала раскатился под хрустальным небом зала:

— Дамы и господа! Сегодня мы имеем честь созерцать мастерство Гильдии воочию! Брат Лисандр явился в наш скромный зал, дабы озарить этот вечер своей мудростью! Встречайте!

Янтарный свет великой люстры плавно потускнел, уступая место торжественной, благоговейной тишине.

— О, начинается представление, — Гриша чуть подался вперед, заглядывая через плечи графов.

Иван перевел взгляд на середину зала. Из тени арочной анфилады в центральный круг ровным, почти левитирующим шагом вышла фигура в глухом фиолетовом плаще, расшитом золотыми узорами. Накинутый глубокий капюшон полностью скрывал лицо, оставляя видимой лишь матовую полумаску, тускло мерцавшую датчиками. Но больше всего Ивана привлекли его руки. На запястьях незнакомца были закреплены два массивных браслета, инкрустированных Лазурью. С такого расстояния невозможно было рассмотреть устройство браслетов, но в том, что это артефакты, а не дорогие побрякушки, Иван не сомневался.

Вблизи эти артефакты больше напоминали тяжелые инженерные наручи, собранные из тусклого вороненого металла и латунных шкивов. Они плавно переходили в сегментированные, бронированные перчатки, закрывающие каждый сустав пальцев. Вдоль предплечий, повинуясь какому-то внутреннему давлению, пульсировали тонкие стеклянные трубки, заполненные концентрированной, жидкой Лазурью. Магическое топливо циркулировало внутри механизмов, заставляя всю конструкцию едва слышно и угрожающе вибрировать.

Браслеты засияли. Низкое, вибрирующее гудение мгновенно распространилось по залу, заставив хрустальные бокалы в руках гостей мелко задрожать. Запах озона смешался с ароматами парфюма.

Лисандр вскинул руки. Энергия Чистой Силы, сорвавшаяся с накопителей, плотным маревом взвилась вверх, послушная каждому микро-движению пальцев мастера.

Прямо над головами дворян из мириад пульсирующих искорок Лазури соткался величественный ревущий грифон — безупречный, объёмный герб правящей династии. Мифическая тварь мощно взмахнула крыльями. Грифон пролетел триумфальный круг под самым куполом и под оглушительные аплодисменты бесшумно рассыпался на тысячи ярких искр.

Но шоу не закончилось. Лисандр резко развел руки в стороны, и эти искры снова пришли в движение. Неоновые песчинки зависли под хрустальным куполом, образуя живую, медленно вращающуюся карту созвездий и далеких галактик. Зал ахнул. Казалось, что все очутились посреди открытого космического пространства. Лисандр сложил новую фигуру пальцами, и созвездия начали плавно перетекать друг в друга.

Ваня замер, не в силах отвести взгляд.

«Он что, контролирует положение каждой частицы? Это как удерживать в воздухе облако металлической стружки с помощью одного-единственного магнита. Гениально».

— Ну как тебе? — тихо спросил Гриша, широко улыбаясь и косясь на ошеломленного друга.

— Это лучшее, что я видел в этом дворце, — честно признался Иван, медленно опуская руки после аплодисментов.

Иван проводил удаляющегося после завершения выступления Лисандра долгим, тяжёлым взглядом. Когда фигура мастера скрылась, в груди механика внезапно шевельнулось странное, щемящее чувство тоски. Иван сам удивился этой эмоции. Он впервые в жизни видел живого, настоящего артефактора, и сейчас его буквально распирало от десятков вопросов, ответы на которые знал только этот человек. Хотелось сорваться с места, догнать, схватить за рукав и спросить о главном — о том, что не давало спать по ночам.

Но Лисандр ушел, унося свои тайны с собой.

Артефакторы в Империи были кастой неприкасаемых и невидимых. Они никогда не светились в кричащих заголовках новостей, не мелькали в интернете, не ходили на светские ток-шоу и не вели медийную жизнь. Их словно не существовало в публичном поле — ни лиц, ни голосов. Творения их рук стоили миллионы, а порой и миллиарды, но сами создатели будто оставались бесплотными призраками. Сам факт того, что Ивану, парню с рабочей окраины, вообще удосужилось сейчас наблюдать легенду вживую, почти на расстоянии вытянутой руки, был невероятным, пугающим везением.

Просмаковав впечатления, Иван поймал себя на чувстве диссонанса.

Гриша толковал о сакральных ритуалах, таинствах, мистических энергиях и прочих эзотерических фентифлюшках, которыми, по слухам, эти великие мастера сдабривали свои изделия при ковке. Иван ждал увидеть какого-нибудь фигляра или банально шамана в ритуальных одеждах, не доверяя подобным россказням. Но Лисандр не выглядел лжецом или аферистом. В его манере держаться, в скупых движениях Иван распознал характер. Упрямство и стальной стержень матёрого техника, инженера до мозга костей, а вовсе не дешевого фокусника, пускающего пыль в глаза. «Что-то не складывается. Что я упускаю?»

Мысли о технике улетучились в миг, когда Иван наконец заметил Елизавету.

Сложно принять правду, но он интуитивно пытался найти великую княжну взглядом в толпе здесь с самого начала. К ней у Ивана, как и к артефактору Лисандру тоже было немало вопросов. Да и в целом Лиза ничего так.

«Балбес, остановись!» — одернул себя Иван и отвел взгляд.

* * *

Сотни гостей синхронно обернулись к дверям бального зала, когда торжественные аккорды оркестра взвились к самому куполу.

Распорядитель бала, чеканя каждое слово в такт ударам своего латунного жезла, провозгласил:

— Дамы и господа! Граф Аристарх Валерианович Разумовский, сиятельный ректор Академии, в сопровождении графини Разумовской!

Двери плавно разошлись, озарив деда и внучку янтарным светом. На строгом парадном сюртуке ректора поблескивали боевые ордена. Но в эту секунду взгляды всей молодой элиты Империи были прикованы не к нему.

Каплевидные серьги и неземной красоты колье из чистейшей Лазури окутывали Софию ореолом власти. Она держала деда под руку. Её облегающее чёрное платье выгодно контрастировало с ее медово-карамельными кудрями.

По залу пронесся восторженный вздох. София смаковала каждый миг триумфа. Послание было ясно как день: в зал вошли победители.

У мраморной колонны, вцепившись ноготками в веер, пыталась совладать с собой Дилара. Пышное рубиновое платье, до этого казавшееся ей бушующим огнем, померкло для нее на фоне Софии.

Рядом с ней, бледный и взъерошенный, переминался Паша. Граф пытался делать вид, что разглядывает лепнину на стенах или пузырьки в своем бокале — только бы не смотреть в сторону Софии. «А то Диля пришибёт.»

Аристарх Валерианович, скупо улыбнувшись внучке, аккуратно отпустил её руку и хозяйским шагом направился к ложе преподавателей.

— Софи, это просто разрыв! Какое колье! — восторженно захлопала ресницами Катя, едва не пролив шампанское от избытка чувств. — Юсупова сейчас просто лопнет от злости, ты видела её лицо?

Маша вальяжно пригубила из своего бокала, хищно прищурившись:

— Признавайся, дорогая, где дедушка откопал такие камни?

— Ну что вы, девочки, — София кокетливо улыбнулась, принимая похвалу. — Я всего лишь…

Распорядитель бала вновь ударил жезлом о паркет, а его микрофон неприятно скрипнул.

Разговоры в зале оборвались. Гости замерли, застигнутые врасплох столь скорым и стремительным анонсом.

София, стоявшая в окружении своих верных обожателей, раздражённо прыснула и едва заметно топнула туфелькой. Ещё мгновение назад она была бесспорным центром вселенной, купаясь в лучах чужой зависти и лести.

Распорядитель хорошенько прокашлялся, торопливо отводя микрофон в сторону, спешно наладил аппаратуру и вновь повернулся к притихшей толпе. Его голос, усиленный динамиками, торжественно провозгласил:

— Дамы и господа! Светлая княжна Агата Львовна Нарышкина!!!

Глава 17. Полярный призрак

Музыкальные инструменты смолкли, оборвав помпезную симфонию на полуслове.

Пожилой дирижёр замер, так и не опустив тонкую, испещрённую венами руку. В своем возрасте Бенедикт Карлович знал об искусстве всё — и не знал ничего, потому что истинное творчество всегда презирало сухие академические каноны.

Настоящая музыка никогда не рождалась из безупречного попадания в ноты, из послушного следования партитуре или выверенных механических движений смычка. Она дышала только тогда, когда творец безжалостно выворачивал себя наизнанку, вкладывая в каждую фразу собственную жизнь, невысказанную изломанную судьбу и те шрамы, о которых не принято говорить в приличном обществе.

Музыка требовала крови. Она требовала боли, настоящей, живой и острой, без которой любой оркестр оставался лишь дорогой, идеально отлаженной, но мёртвой машиной, призванной развлекать сытых хозяев.

Маэстро всю жизнь жаждал не парадного блеска великой Империи, а чистой, ускользающей искренности. И сейчас, всматриваясь в застывшую на пороге девушку, он вдруг почувствовал, как в его сердце, уставшем от фальши и картонного пафоса, натянулась и лопнула невидимая струна.

В хрупком силуэте Нарышкиной, Бенедикт Карлович не увидел ни грозного титула древнего рода, ни мистического могущества провидицы. Лишь бескрайний океан одиночества. Её боль была осязаемой, как ледяной сквозняк, ворвавшийся в душный зал.

Дирижёр понял: если он сейчас не сыграет для неё, то его собственная жизнь, растраченная на бездушные придворные рауты, окончательно потеряет смысл.

Бенедикт Карлович яростно вскинул руки, требуя от музыкантов невозможного — выдать ту самую жизнь и ту самую боль, что жгла его самого. Смычки коснулись жил так нежно и надрывно, будто перерезали артерию самого времени, и в испуганный вакуум зала полились первые, тихие аккорды рахманиновского «Вокализа».

Агата сделала первый шаг по натёртому до зеркального блеска мрамору. Восемнадцатилетняя княжна Нарышкина, которую в кулуарах высшего света окрестили «Полярным призраком», казалась здесь бесконечно чужой. Её простое, закрытое белое платье с длинными рукавами, лишённое кричащего лоска, выглядело почти по-детски трогательно среди парчи и бархата.

Дворяне расступались перед ней, торопливо образуя живой коридор. Ни одной улыбки. Ни одного тёплого взгляда. Опора престола встречала Нарышкину сдержанными кивками, в которых читался не этикет, а желание поскорее отгородиться от провидицы.

Скрипки плавно вели щемящую мелодическую линию, взлетая всё выше, к самому панорамному куполу. Музыка дышала арктической тоской, и в такт этим звукам Агата шла вперёд.

Елизавета медленно опустила шелковый веер, наблюдая за шествием Нарышкиной с балкончика для почётных гостей.

А Иван просто застыл. Парень из автосервиса был искренне, по-настоящему заворожён. Эта белая девочка, идущая под меланхоличный крик струнного оркестра, казалась не «высшей кровью», а неземным, хрупким чудом.

Агата остановилась у гигантского арочного окна. Вокруг неё мгновенно образовалась пустота — аристократы спешно обнаружили, что имеют дела в других уголках зала.

Бенедикт Карлович проживал музыку как предсмертный час. Старый маэстро требовал от оркестра не звука, а крика. Эта музыка больше не принадлежала Рахманинову — она принадлежала этой брошенной всеми девочке.

Маэстро с дрожью опустил руки. Смычки замерли в миллиметре от струн, оставив в воздухе затухающее эхо последнего аккорда. И в такт умирающему звуку на стекле перед глазами Агаты плавно расцвел причудливый морозный узор.

* * *

Гриша коротко кивнул Ивану и двинулся лавировать среди знати, выполняя свои светские обязанности. Иван всё понимал и был искренне благодарен Демидову за помощь и поддержку. Покровительство Григория неоценимо помогало простолюдину избегать светских бурь, и подставлять нового товарища механик не собирался.

Его взгляд раз за разом возвращался к Агате. Было в её образе что-то магнетическое. Но кто она вообще такая? И почему все так её сторонятся?

Иван осторожно перекрыл дорогу, проплывавшему мимо официанту.

— Дружище, притормози на секунду, — тихо произнёс Токарев.

Официант замер как вкопанный, не опуская поднос с хрустальными бокалами. Его глаза испуганно коснулись фигуры метрдотеля, дежурившего в углу зала.

— Сударь, мне не положено разговаривать с гостями во время раута… — напряженно проронил официант.

— Да я быстро, — Иван коротко кивнул в сторону окна. — Кто эта снежная королева? Ваши павлины аж хвосты поприжимали.

Официант бросил вороватый взгляд на Агату. Он нервно сглотнул, и его голос упал до едва различимого шёпота:

— Это же прорицательница! Княжна Нарышкина. Сударь, ради бога, не смотрите на неё так долго…

— Чего так? — Иван прищурился. — Боитесь подхватить дурное предсказание? И почему рядом с ней никого нет? Ни слуг, ни господ?

— Господа очень не любят, когда кто-то заранее знает, в какую секунду они совершат ошибку, — официант на секунду замялся, а затем почтительно, но стремительно ускорил шаг, буквально сбегая от Ивана вглубь колышущейся толпы.

Музыка оркестра плавно сменила темп. Тяжёлые струнные уступили место торжественному и слегка тягучему классическому ритму.

— Дамы и господа! Вальс! Кавалеры, приглашайте дам! — объявил распорядитель бала.

Зал пришел в движение. Десятки роскошных пар устремились к центру паркета, выстраиваясь в круги.

* * *

Протянутая ладонь Кристиана — мечта многих девушек, для Елизаветы выглядела приговором. Ей совершенно не хотелось танцевать. И находиться здесь тоже. Жест жениха не был просьбой. Это была выверенная годами светского протокола констатация факта.

Великая княжна едва заметно вздохнула. Ткань веера послушно скользнула вниз, открывая миру лицо, на котором за секунду воцарилась привычная маска величия. Романовы не имели права на слабость, особенно под прицелом сотен жадных аристократических глаз.

Она беззвучно шагнула вперед и вложила свои тонкие пальцы в его ладонь. Даже сквозь ткань перчаток Елизавета ощутила пугающую жёсткость. Кристиан сомкнул пальцы, сжав её руку крепче, чем дозволял этикет

Княжна аккуратно коснулась своим сознанием его ментального контура. Обычно гладкий и безмятежный, словно зеркальная гладь пруда, сейчас он вибрировал. В самой его глубине гудело, разрастаясь, тёмное, ядовитое напряжение.

Елизавета покорно пошла за ним.

* * *

Робкий шаг навстречу Паше. Ткань платья Дилары тихо прошуршала по паркету. Гордая княжна, привыкшая держать дистанцию со всем миром, сейчас была готова открыться. На её губах начала зарождаться мягкая, искренняя улыбка — редкий дар, которым она возжелала одарить молодого графа. Дилара приподняла подбородок, её пальцы в предвкушении тепла потянулись к его руке. Она ждала приглашения.

— Простите, княжна. Я обещал этот танец графине Разумовской, — глухо обронил Паша.

Его слова прозвучали как плеть. Как те розги, которыми в детстве порола её мама. Не успевшая расцвести улыбка на лице Дилары умерла, так и не родившись.

Оболенский даже не обернулся. Он не взглянул на неё, не оставил ей ни единого шанса сохранить лицо перед замершей вокруг толпой. Граф уверенно зашагал через зал к Софии.

Разумовская сияла. От всеобщего внимания. От признания своих заслуг. От очередного унижения Дилары.

Оболенский склонился перед ней в безупречном поклоне и протянул руку. Триумф. София позволила увести себя на паркет.

* * *

Кристиан вёл Елизавету в затяжной поворот в такт аккордам вальса, фиксируя её талию ладонью. Для случайного наблюдателя они казались идеальным воплощением имперского благополучия.

— А твой «бюджетник» неплохо приоделся, — раздался шёпот Кристиана у самого уха Елизаветы. Его дыхание обожгло кожу. — Ничего не знаешь об этом?

— Он не мой, Кристиан, — отозвалась Лиза. Она слегка повела плечом, пытаясь вернуть себе хотя бы каплю личного пространства. — И перестань сжимать мою руку, мне больно.

Шереметьев не послушал. Напротив, его пальцы сомкнулись вокруг её ладони ещё сильнее. При этом Кристиан продолжал ослепительно улыбаться публике, увлекая Елизавету в глубокий наклон.

— Сначала ты одариваешь его мундиром, теперь купила смокинг, что дальше? — процедил он сквозь зубы, выпрямляя корпус и утягивая её за собой в новый круг. — Или ты думала, что я не узнаю?

Елизавета вскинула подбородок. Кристиан крутанул её вокруг своей оси и снова жёстко прижал к своему плечу.

— Ваши манеры начинают меня утомлять, ваше сиятельство, — отчеканила она. — Даже если бы я решила предоставить ему швею для подготовки к балу, я не стала бы перед вами отчитываться.

Она выдержала очередную фигуру вальса, совершив грациозный прогиб назад и тут же вернувшись в идеальную вертикаль.

* * *

София кокетливо закидывала голову назад, заливаясь хрустальным смехом. Паша двигался уверенно, ведомый её невидимыми паутинками. София полностью контролировала ситуацию. Заглянув через плечо Оболенского, она безошибочно нашла глазами замершую у края паркета Дилару. И послала ей одну-единственную, торжествующую, уничтожающую улыбку. В эту секунду София была искренней как никогда.

Праздник, бурлящий вокруг Дилары, казался ей дешёвым фарсом. Её пальцы до белизны зажали ножку хрустального бокала, но шампанское не было тем напитком, который она сейчас вкушала. Её наполнял коктейль из горькой обиды и ненависти. Перемешанный и взболтанный с долькой предательства.

Когда отчаяние Дилары было готово достигнуть пика, а на прекрасных глазах уже пробивались горькие слезы, из тени мраморных пилястр к ней плавно шагнул Родион.

Он остановился перед ней, поправил золотые запонки и склонился в поклоне, протягивая руку и приглашая на танец.

«Союзники», — мгновенно вспомнила Дилара их разговор в заброшенной оранжерее. И сейчас Долгоруков не просто соблюдал этикет — он делом, на глазах у всей Академии, доказывал их тайные договоренности. Он спасал её.

Дилара едва заметно кивнула. Напряжение в пальцах спало, бокал послушно перекочевал на поднос лакея. Она вложила свою руку в ладонь Родиона, и её кроваво-рубиновое платье яркой вспышкой ворвалось на паркет. Пламя Юсуповой только начинало разгораться.

* * *

Танец плавно завершился. Величественная мелодия оркестра затихла, и пары на паркете замерли в финальных поклонах, переводя дыхание перед следующим туром.

Катя Трубецкая едва не поперхнулась тарталеткой, заметив гордо шествующего по залу Ивана. Она резко ткнула подругу локтем в бок.

— Смотри, этот нищий идет к Романовой! — округлив глаза, прошипела она.

Маша, торопливо проглотив канапе с икрой, покрутила пальцем у виска:

— Он с ума сошел? Кристиан его прямо на паркете уничтожит.

Кристиан и Лиза ещё не успевшие покинуть центр зала, тоже заметили приближение Ивана. Шереметьев напрягся. «Если этот плебей действительно настолько туп, он получит вызов на дуэль прямо сейчас.»

Но Иван прошел мимо. Он пролетел в полуметре от них, даже не повернув головы.

Голову повернула Лиза. Вслед. Всего на миг, но Кристиану этого было достаточно.

Иван пересек зал и остановился прямо перед Агатой. Княжна всё так же отрешенно глядела сквозь стекло.

«Что ты делаешь, Токарев, зачем ты к ней подошёл? Твое дело было не отсвечивать.» Но Иван отбросил мысль. Он не мог объяснить себе зачем. Но знал, что это не дерзость, не наглость и не любопытство. Его просто вело. Сюда, в эту точку, в этот момент.

Иван сделал глубокий вдох, расправил плечи и…

— Да, Иван. Я согласна, — раздался тихий голос Агаты, не дав ему вымолвить и слова.

Иван застыл. Он уже несколько минут пытался собрать из обрывков светских конструкций в своей голове приветствие, достойное княжны.

— Что…? — глупо переспросил он.

Агата чуть наклонила голову. Серые глаза посмотрели словно сквозь него.

— Идёмте, музыка не ждёт.

Она плавно вложила свою ладонь в его руку. Холодная. И мягкая. Механик собрался с мыслями и уверенно увёл «Полярного призрака» на паркет под онемевшими взглядами всей аристократии.

— Я сплю, или Нарышкина действительно опустилась до танца с этим выскочкой? — прошипела Дилара, когда Родион увлёк её в очередной вираж. — Что за дешёвый фарс?

— Играет в благотворительность, — отозвался Родион удерживая на лице глянцевую полуулыбку.

— Это не благотворительность, это плевок в лицо всему залу, — пальцы Дилары мёртвой хваткой впились в плечо Долгорукова, а её рубиновый шлейф яростно взметнулся над паркетом. — Она ведь даже руки его не брезгует. Смотри, как держится.

А Иван вопреки всем ожиданиям вёл на удивление плавно и технично. Вместо того, чтобы отдавить партнерше ноги и мешать другим парам, механик безукоризненно держал дистанцию. Агата двигалась невесомо, будто плыла над паркетом. «Как снежинка» — улыбнулся мыслям Иван.

— Скажи, где мальчик из промзоны учился танцам? — поинтересовалась Агата.

— Исторические кружки никто не отменял, — Иван продемонстрировал княжне фирменную ухмылку, плавно утягивая её в размашистый поворот.

Они мягко вышли из вращения, на мгновение замедляя темп перед новым кругом.

— Хобби? — Агата чуть отстранилась, внимательно всматриваясь в

— Именно. Понимаете, ваша светлость, в чем разница между нами? — Иван зафиксировал ось, завершая очередной танцевальный цикл. — Мы учим ваши правила, чтобы повеселиться.

Агата тихонько улыбнулась и послушно отправилась на следующий виток вальса.

* * *

София не была бы так хороша в своём деле, если бы не обладала идеальной памятью на лица. Большинство титулованных особ совершали одну и ту же фатальную ошибку: они в упор не замечали обслуживающий персонал, высокомерно считая официантов и горничных безликими тенями. София же знала, что тени умеют слушать. Слуги могли рассказать о хозяевах жизни гораздо больше, чем любые официальные хроники, и именно из их разговоров Разумовская часто черпала сочные сплетни для своего паблика.

Когда в поле зрения Софии случайно попал лакей, которого она решительно не помнила в лицо, её внутренний радар безопасности взвыл сиреной. Даже Иван Токарев со своей «снежной королевой», которые секунду назад казались идеальной темой для нового разгромного поста в «Элита. Топ», мгновенно отошли на задний план.

— Давай дальше сам, — София решительно отстранилась от Оболенского посреди танцевального па. Не слушая несущиеся вслед растерянные причитания брошенного графа, она аккуратно пошла за подозрительным слугой.

Разумовская мастерски затерялась среди шелков и мундиров колышущейся знати. Скользнув за колонну, она достала смартфон и навела камеру на преследуемого парня.

Глаза Софии на миг вспыхнули голубым — родовая черта позволила ей разогнать оптику девайса до невероятного цифрового приближения. На экране проступила чёткая картинка. Лакей стоял в тени пилястры и, едва шевеля губами, что-то быстро шептал в крошечный передатчик, скрытый за лацканом форменного жилета.

— Дамы и господа! — оглушительно разнёсся над залом голос распорядителя бала. — Праздничный салют! Просим всех пройти в центр зала, под купол!

По залу прокатился единодушный вздох предвкушения. Дамы взволнованно зашептались, обмахиваясь веерами, а их кавалеры оживились, предчувствуя новую яркую точку роскошного вечера.

Величественный паркет мгновенно пришёл в движение — каждый спешил занять лучшее место. Словно живой, пёстрый океан, изысканная толпа дворян потянулась к середине огромного помещения, шурша шелками и бархатом.

Молясь богу о том, чтобы она ошибалась, София начала яростно прорываться сквозь толпу. «Нужно срочно найти дедушку!»

* * *

Секции купола плавно разошлись в стороны, являя гостям звездное небо Москвы через массивный каркас. Спустя мгновение грохнул первый залп, и небо расцвело огненными бутонами фейерверка. Зал восторженно зааплодировал, задрав головы вверх.

Иван и Агата оказались в самом эпицентре. Княжна с искренним, почти детским удовольствием смотрела в распахнувшийся створ купола. Ночное небо превратилось в колоссальный холст, который каждую секунду расчерчивали сочные, невероятно красочные всполохи императорского салюта.

Изумрудные, багровые и ослепительно-золотые огни с оглушительным рокотом рассыпались средь звезд миллиардами мерцающих искр, окрашивая бледное лицо княжны в тёплые, живые тона.

Там, на далёком севере, её дом почти всегда дышал лишь белизной снегов да редкими, холодными лентами полярного сияния. Банальная праздничная повседневность столичных жителей, к которой все в зале давно привыкли, для Нарышкиной стала самым ярким событием в жизни. Она стояла, запрокинув голову, и на долю секунды позволила себе забыть про тяжесть своего дара. Напрасно.

В безумной череде ослепительных вспышек мир вокруг неё резко сломался.

Агата содрогнулась, заметив, как призрачные линии вероятностей перед её взором начали хаотично менять свои траектории. Неоновые нити доступного будущего, ещё секунду назад ровным шёлком струившиеся сквозь пространство, вдруг завязались в уродливые узлы.

Пульс участился, отдаваясь в ушах княжны набатными стуком. Прежнюю картину грядущего прямо в её сознании будто разом пожрало живое чернильное пятно. Агата погрузилась в транс, ослепшая для реальности: сплетения катастрофических сценариев болезненно проносились перед её остекленевшими глазами. Она не могла объяснить как и почему это происходит, но будущее в её видениях будто подменили. Минуту назад, кружась в вальсе с Токаревым, она чётко знала, как закончится этот вечер. Сейчас же провидение подсовывало ей категорически другую картину.

И «Полярный призрак» был в ужасе.

Глава 18. Дождь из хрусталя

Наконец в пестрой, шумящей толпе София разглядела знакомый силуэт деда. Пренебрегая всеми правилами дворянского приличия, она бросилась к нему напрямую, спотыкаясь на высоких каблуках и рискуя в любой момент оступиться.

— Дедушка! — отчаянно выкрикнула она, но её голос потонул в оглушительном грохоте очередного залпа, расколовшего ночное небо.

— Дорогая моя, давай все разговоры потом, — благодушно отозвался Аристарх Валерианович. Он даже не повернул головы, заворожённо наблюдая за тем, как над куполом Академии распускаются огненные хризантемы салюта. — Ты только взгляни, какая красота!

Вместо пылких возражений София почти насильно ткнула ему под самый нос зажжённый экран смартфона. На дисплее замер стоп-кадр: лицо того самого лакея.

— Ты его знаешь?! — её голос надломился, переходя на звенящую от напряжения ноту. — Дед, мы же лично, до последнего имени, сверяли все списки челяди! Я помню каждого! А его — вижу впервые!

Суровые глаза графа Разумовского опустились на дисплей. Брови поползли вверх. Он резко выхватил смартфон из рук внучки, поднеся его ближе к глазам. Пальцы крепко сжались. Осознание. Всплеск адреналина. Поднять тревогу. Скорее!

* * *

— Эй, княжна! Агата! — Иван тщетно пытался пробить голосом оглушительную канонаду фейерверка.

Девушка не отозвалась. Она стояла неподвижно, лишь грудь вздымалась слишком часто и прерывисто, а застывшие глаза смотрели сквозь окружающий мир.

Решив, что у Нарышкиной случился приступ, Иван бесцеремонно схватил Агату за хрупкие плечи:

— Очнись! Да что с тобой такое?! Слышишь?!

Её тело под его пальцами казалось неживым, а взгляд всё так же упрямо резал пустоту. «Да очнись же ты, снежная королева, не время сейчас выключаться!» — панически пронеслось в голове. Сердце Ивана заколотилось о ребра как бешеное.

Агата не реагировала. Поняв, что дело дрянь, Иван развернулся к окружавшим его дворянам и заорал во всю глотку:

— Врача! Да вызовите хоть кто-нибудь врача, чёрт вас побери! Ей плохо!

В ответ — лишь ровное гудение толпы. Пьяные, блаженные физиономии, намертво прикованные к ослепительным вспышкам в небе. «Замолчите, юноша, не позорьтесь».

Чёртовы снобы.

Судорожно ища выход, Иван вновь перевёл взгляд на Агату. Что может быть хуже необъяснимого приступа? Оказалось — может.

В самом центре её лба зажёгся и зловеще запульсировал крошечный алый огонёк прицела.

Уличный рефлекс сработал на долю секунды раньше, чем мозг успел осознать что-либо. Иван не стал думать. Он просто рванулся вперёд, сгрёб Агату в охапку и повалил её на пол, накрывая своим телом.

Звук выстрела не услышал никто — он напрочь затерялся в грохоте праздничной канонады. Но Иван почувствовал его каждым нервом. Прямо над затылком,

Иван сбил Агату на пол за долю секунды до смерти.

Удар о паркет безжалостно вышиб из лёгких весь кислород. Резкая, острая боль прошила предплечья — локти и суставы приняли на себя весь вес двух упавших тел. В ушах тяжело заколотилось собственное сердце.

А сзади, в шаге от того места, где они только что стояли, истошно вскрикнул какой-то молодой дворянин.

Раут стал тонуть, стоило первой капле высшей крови коснуться паркета.

Большая часть гостей, ослеплённая яркими вспышками и оглушённая грохотом высотных залпов, всё ещё пребывала в праздничном трансе. Заведённый механизм бала продолжал действовать по инерции, пока в самом его сердце уже проворачивались шестерёнки катастрофы.

Но те, кто стоял в считаных шагах от упавших Ивана и Агаты, прозрели. На их безупречные, сшитые на заказ мундиры и белоснежные вечерние платья брызнули горячие, светящиеся неоново-голубые капли. Словно от удара током, аристократия в ужасе отпрянула, образуя рваное, дрожащее кольцо. Вековой гонор и фальшивый лоск слетели с них в долю секунды. Сдавленные вскрики переросли в панический гвалт, но тут же потонули в очередном раскате праздничной канонады.

— Тревога! — выкрикнул Аристарх Валерианович, отобрав микрофон у распорядителя бала. В его хриплом голосе не осталось профессорской вкрадчивости — это был приказ боевого генерала — Всем немедленно уйти из-под купола!

На крыше, залёгший в тени раскрытых секций купола, снайпер хладнокровно оценил обстановку сквозь цифровую оптику. Идеальный момент упущен. Зал внизу на глазах превращался в паникующий муравейник. Нужна импровизация. Ствол тяжёлой винтовки плавно качнулся вверх, выискивая уязвимый узел под самым потолком.

Выстрел.

Пуля с ювелирной точностью прошила стальную опору. Центральное крепление, удерживавшее многотонную массу хрустальной люстры, с оглушительным треском разлетелось на куски.

А внизу, в самом эпицентре зарождающегося ада, Агата судорожно выдохнула, вырываясь из липкого плена пророческого транса. Прижатая Иваном к паркету, она распахнула потемневшие глаза и, до побеления пальцев вцепившись в лацкан его смокинга, вымолвила лишь одно слово:

— Перстень…

В этот раз Токарев не стал терять драгоценные секунды на глупые вопросы. Он резко запустил руку в карман, нащупал холодную грань самодельного артефакта и натянул его на палец.

В то же мгновение над их головами раздался предсмертный, вибрирующий стон металла. Ослабленный выстрелом несущий трос лопнул с противным хрустом. Хрустальная махина люстры сорвалась со своей вековой привязи.

Тысячи каскадов богемского стекла и тяжелый латунный каркас ринулись вниз, увлекая за собой лавину горящего парафина и разбитых свечей. Толпа дворян в едином порыве, теряя туфли и толкая друг друга, уже бросилась врассыпную от центрального круга. Но Иван и Агата, скованные весом собственных тел на полу, физически не успевали даже подняться. Небо уже неслось на них.

* * *

Иван вспомнил ту девчонку, которую он не мог оставить в беде. Тогда он подставился под удар местной шпаны и остался бы калекой, если бы не Ника. Глупо? Возможно. Но иначе он не мог. Таков был его дух. Таково было его воспитание.

Сейчас под его телом лежала не княжна великого рода, а восемнадцатилетняя девчонка, которая также, как и он хотела жить! А он искренне, до боли в сердце, желал её защитить.

Время словно остановилось. Кожа под перстнем запылала. Боль вспыхнула в запястье и распространилась на всё предплечье. Неимоверный, всепоглощающий жар, забирающий все силы, весь дух, все мысли. Но Иван каким-то образом чувствовал, что если сейчас он стиснет зубы, если он примет этот удар, если он выдержит — ОНА будет жить.

Иван только и успел, что поднять перстень над головой.

Тонны хрусталя рушились на них, а лазурь Сияла! Сияла, пока осколки со звоном обтекали их тела, разлетаясь вдребезги.

Секунды? Для Ивана это была вечность. Вечность в пылающей муке. Вечность со стиснутыми зубами и единственным приказом, который он дал себе сам — ни шагу назад! Но он был не один. В какой-то миг он почувствовал, как мучительный жар, растекающийся по его телу, встретился с вежливой прохладой. Агата делилась своей энергией.

С перстня в небо сорвался яркий луч, пока смертельный каскад сминался вокруг Ивана и Агаты, распадался и разрывался, рассекая осколками разбегающуюся толпу.

Гул в ушах. Стиснутые зубы. Попытка удержаться под тоннами металлолома. Гудение перстня изошло на истошный писк. «Хотя бы миг. Хотя бы…еще…миг.»

Каждый мускул одеревенел от чудовищного статического напряжения; кости, казалось, вот-вот начнут крошиться под этим прессом. Легкие сдавило, не давая сделать даже короткий глоток воздуха. Тело Агаты под ним содрогалось от безмолвного рыдания: её пальцы, вцепились в его плечо.

Силы были уже на пределе, когда искореженная конструкция попозла вверх. Гриша с истовым лазурным сиянием в глазах и звериной яростью в одиночку пытался поднять эту махину. Пока все вокруг разбегались в панике — Демидов действовал.

Хрустальные грани безжалостно резали кожу, ладони мгновенно стали скользкими от крови, но Гриша лишь сильнее перехватывал металл. Ткань смокинга с треском лопнула на спине, обнажая вздувшиеся мышцы. Из груди Демидова вырвался звериный рык.

Выстрел. Пуля снайпера прошила плечо богатыря. Демидов пошатнулся, его левое колено подкосилось, а лицо исказила гримаса боли. Но он не отпустил. Кости плечевого сустава хрустели, сухожилия натянулись как струны. В сознании набатом стучало одно: «Нельзя. Держи, Демидов! Тяни!»

Миг — и адское давление на его руки ослабло. К нему присоединилась сестра.

— Вместе. Взяли! — Дарина подхватила край с другой стороны.

Брат и сестра хрипели от запредельной натуги, буквально врастая ногами в паркет. Очередной выстрел снайпера вспорол воздух, опалив Дарине щёку пороховым теплом и срезав прядь волос, но её решимость не пошатнулась. Дела, а не слова. Их общая, родовая кровь горела, заставляя мышцы поднимать этот хрустальный склеп.

Иван ощутил, что может вдохнуть. Что давление отлегает от его тела. Стало легче.

— Агата, быстрее! — хрипло выдохнул он, но провидица уже всё поняла без слов.

Разрывая подол платья о наводнившие паркет осколки, княжна Нарышкина выползала из западни. Острые грани безжалостно впивались в её ладони и колени. Иван скользил следом, чувствуя, как ткань смокинга цепляется за искореженный металл.

Охранники академии наконец сориентировались в хаосе, озарив зал синхронными вспышками выстрелов. Карабины слаженно ударили по темному сектору крыши, где засел невидимый стрелок. Шквал огня вжал снайпера, давая Демидовым жизненно необходимую передышку.

Едва Иван и Агата перекатились через границу опасной зоны, Гриша и Дарина утробно ухнули. Они разом разжали окровавленные пальцы. Махина люстры рухнула на паркет, взметнув в воздух

— Уводи её! — проревел Гриша, тяжело дыша и зажимая простреленное плечо. Сквозь его пальцы густо текла кровь.

Токарев кивнул. Подхватив полуобморочную, дрожащую Агату под руку, он решительно потянул её вглубь зала, пряча за массивное основание ближайшей колонны.

— Демидовы! — разорвал гул паникующего зала яростный голос Михаила Романова. — Подсадите!

На бегу Михаил выхватил из ножен свою парадную шпагу. Романов несся навстречу раненым титанам, и брат с сестрой поняли его тактический замысел.

Мышцы кричали от перенапряжения, но Гриша и Дарина синхронно опустились на одно колено, выставив вперед сцепленные в замок ладони. Они образовали живой мостик. В следующую секунду подошва сапога летящего на полной скорости Михаила отпечаталась на их руках. Вложив в этот рывок остатки своей мощи, Демидовы, пружинящим движением запустили Михаила вверх.

Михаил выжал себя до предела, и воздух вокруг его тела уплотнился в волну, которая швырнула его вверх. Чистая Сила придала ему безумное ускорение. Живой кометой Михаил пролетел сквозь секцию купола. Сгруппировавшись в воздухе, он ловко перекатился по крыше и поднялся на ноги.

В паре десятков метров, среди вентиляционных шахт, он разглядел силуэт убегающего снайпера. Беглец остановился, развернулся и отсалютовал Михаилу, ехидно оскалившись.

Михаил сконцентировался. Вспыхнувшая между ним и убегающим стрелком ментальная нить донесла до Михаила чужую изнанку. У снайпера не было мыслей о спасении собственной шкуры. Ни капли паники. Никакого страха перед возмездием. Михаил отчетливо прочёл намерения врага: холодный, кристально чистый профессионализм и фанатичную готовность умереть ради идеи.

«Ты у меня не умрёшь, пока всех подельников не сдашь, паскуда!» — усилил ментальное давление Михаил. Тщетно. То ли расстояние было слишком большим, то ли его концентрация ослабла, но связь сорвалась.

Снайпер ухватился за трос и соскочил вниз с крыши.

«Беги-беги, тварь, ты еще будешь меня бояться!»

Стиснув зубы, Михаил пустился в погоню.

* * *

Иван прижался спиной к холодному мрамору колонны, пытаясь силой загнать воздух в горящие лёгкие. Рядом с ним, едва удерживаясь на ногах, стояла Агата. Измученная, хрупкая — её кровь тонкими струйками сбегала по разодранным предплечьям.

Над залом, заглушая стоны раненых и звон бьющегося под ногами стекла, грохотал искаженный динамиками голос ректора. Разумовский жёстко отдавал приказы, пытаясь унять панику и направить обезумевшую толпу аристократов к эвакуационным выходам. Но для Ивана этот рёв смешался в едва различимый белый шум.

Он смотрел только на Агату. Провидица отчаянно пыталась что-то сказать, её губы беззвучно шевелились, но из горла вырвался лишь сухой хрип. Собрав последние силы, она медленно подняла дрожащую руку. Окровавленные пальцы застыли в безмолвном, страшном указании: «Сзади».

Токарев развернулся.

Сквозь мечущееся людское море, прямо к их укрытию, шёл человек в ливрее лакея. Он не бежал и не суетился. Его лицо оставалось пугающе спокойным, а хладнокровный взгляд намертво пригвоздил Ивана к месту. Секунда — и слуга плавным движением вскинул правую руку, в которой хищно блеснула сталь пистолета. Срез ствола смотрел точно Ивану в лицо.

Слепящая лазурная вспышка прорезала полумрак у колонны с такой силой, что по глазам резануло болью.

Рука лакея судорожно дернулась в сторону. Оглушительный выстрел разорвал воздух, и пуля ушла мимо.

К несостоявшемуся убийце стремительно шагала Елизавета. В этот миг в ней не осталось ни капли от той фарфоровой, вечно скучающей дамы, которой она казалась в Академии. Её глаза горели яростным неоновым светом, а воздух вокруг осязаемо вибрировал. Иван, сглотнув вязкую слюну, поймав себя на мысли, что сейчас он не пожелал бы даже злейшему врагу оказаться на пути этой девушки. В ней дышала карающая власть её рода.

Лакей застыл в неестественной позе, словно его тело залили жидким бетоном. Мужчина судорожно кряхтел, сквозь стиснутые зубы брызгала пена, а на шее вздулись багровые вены. Он пытался пошевелить руками, сделать хотя бы шаг, сломать эту невидимую клетку, но Лиза держала его волю в стальных тисках.

Токарев опомнился и подскочил к стрелявшему лже-лакею. Весь накопленный за эту безумную ночь страх, злость и адреналин выплеснулись в одно короткое движение — честный пролетарский хук справа в челюсть. Чистая физика, никаких выкрутасов.

Лакей обмяк и рухнул на паркет. Выпавший из его ладони пистолет откатился в сторону.

В толпе замаячили мундиры. Превозмогая суматоху паникующих аристократов, к месту происшествия с опозданием пробивались охранники академии.

— Стеречь как зеницу ока! Я лично его допрошу! — гневно выпалила Елизавета. — Это всем понятно?!

Охранники лишь безмолвно склонились перед ней в глубоком поклоне и утащили обмякшее тело.

— Ты не ранена? — сипло вытолкнул из себя Иван, делая шаг к княжне.

Елизавета замерла. Её глаза всё еще пылали лазурным гневом, когда она медленно перевела взгляд на Токарева.

В день, когда Кристиана впервые официально представили ей как будущего жениха, малолетний княжич первым делом сломал её любимую куклу. А потом мерзко насмехался над мультиками, которые она обожала смотреть. Когда Елизавета повзрослела, ничего не изменилось. Все мужчины вокруг — лощёные дворяне, гвардейцы, молодые аристократы — жаждали исключительно её высокого положения. Они пресмыкались, выслуживались перед ней, пытаясь урвать крохи внимания её отца. Они пускали слюни на её безупречную красоту. Лиза видела их насквозь. Каждую секунду своей жизни она, как проклятая, читала их гнилые, корыстные, похотливые мысли.

Но сейчас, в ментальном контуре Ивана, она не увидела ни капли фальши. Он не расстилался перед её статусом, не хотел угодить или извлечь выгоду. Лиза увидела только искреннюю человеческую тревогу. За неё.

— Всё хорошо, спасибо, — привычно сухо ответила она. Лазурный огонь в её зрачках медленно угас.

За спиной Ивана раздался тихий, едва различимый всхлип. Резко развернувшись, он похолодел: Агата оседала на паркет, теряя последние крохи сил.

Иван едва успел перехватить её у самого пола. Девушка оказалась почти невесомой — он бережно, прижал её к себе, подхватив на руки.

Страх за неё — острый, дикий, перекрывающий всю усталость — затопил сознание. Смотря на её бледное лицо, Иван мысленно звал её: «Агата! Всё будет в порядке! Ты будешь жить, слышишь, жить! Я тебя в обиду не дам!»

Мысли Ивана прозвучали в голове Елизаветы настолько отчаянно и громко, что княжна вздрогнула. Она не собиралась его читать, но не смогла удержаться, и пропустила сквозь себя этот вопль, наполненный чистой, неприкрытой тревогой. Внутри Елизаветы на миг всё сжалось от невольной зависти. Нарышкина сегодня забрала всё: и падение люстры, и пулю лакея, и эту невыносимую, искреннюю верность, которой самой Лизе за всю жизнь не доставалось ни от кого. Настоящая звезда этого проклятого вечера.

Вены на шее

— Врача! Срочно нужен врач!

Глава 19. Ночная охота

Степан Воронов — для своих просто «Ворон» — привычным движением заблокировал спусковой крючок, закинул винтовку за спину и скользнул по натянутому тросу вниз. Пятьдесят лет — не лучший возраст для акробатики, старые раны, полученные еще в окопах на войне с османами, противно заныли. Но Ворон даже не поморщился. За свою жизнь он нюхнул столько пороху, что эта высотная прогулка казалась детской забавой.

Внизу, в зажатом между помпезными корпусами МВМА переулке, уже молотил движком матово-чёрный фургон.

С крыши послышался шум. Ворон посмотрел наверх и сплюнул. На самом краю карниза, подсвеченный неоновыми вспышками этого чертова праздника, застыл преследователь. Не молодой холёный графчик, а поджарый боевой офицер. Михаил Романов собственной, мать его, персоной. В его правой руке блестела парадная шпага.

«Ишь ты, каков сокол, — зло ухмыльнулся про себя Ворон, — боевой ветеран, а с зубочисткой против калибра попёр».

— Лёха, Седой, прижмите эту птицу! — рявкнул Степан в рацию, едва его берцы коснулись асфальта.

Двери фургона распахнулись. Лёха — бывший десантник, такой же работяга из пригорода, у которого эти господа в свое время отобрали землю под очередное поместье — ударил из автомата на подавление. Свинцовый шквал знатно проредил бетонную кромку крыши прямо под ногами сиятельного офицера, заставив того убрать свою шрамированную физиономию обратно в тень. В воздухе запахло сладковатым пороховым дымом — запахом, который Ворон любил больше всего на свете. Это был запах равенства. Перед пулей все были равны — и простолюдин, и князь.

Ворон запрыгнул в душный салон фургона. Седой врубил передачу, и машина с матёрным визгом резины рванула с места. Бронированные двери захлопнулись, отрезая их от паникующего муравейника Академии.

— Уходим через южные, — бросил Седой, наваливаясь всем весом на руль, чтобы вписать тяжелую махину в крутой поворот аллеи.

Сердце стучало ровно. Адреналин больше не пьянил Ворона, как в молодости, а лишь делал мысли кристально четкими. Он ненавидел МВМА. Ненавидел эти мраморные колонны, эти золотые унитазы и сытых, наглых деток, которые с рождения считали себя полубогами только потому, что у них в жилах течет какая-то светящаяся жижа. «Прометей» пришел, чтобы доказать: богов здесь нет.

Вдруг Лёха, прильнувший к смотровому окошку, выматерился:

— Степан, глянь наверх! Этот сумасшедший по крышам чешет!

Ворон прильнул к стеклу. Мать его… Романов не отступал. Он летел по крышам лекционных корпусов параллельно их фургону, словно гончая на охоте. Мундир развевается, гвардейская прыть прет через край. На глазах Воронова этот битый жизнью штабной волк с разбегу перемахнул трехметровый провал между зданиями, технично перекатился и снова припустил.

«А у старого черта есть еще порох.» — с уважением подумал Степан.

Фургон вылетел на прямую перед выездом. Впереди маячили кованые ворота Академии. Охрана на посту только-только начинала поднимать автоматы.

— Крепче держись! — гаркнул Седой.

Удар получился знатным. Бампер фургона с мясом вырвал вековые створки. Машину подбросило, Лёха больно приложился плечом о заплечную турель, но Седой удержал руль. Вильнув задом на разбитом асфальте, фургон на полной скорости вылетел на широкое, залитое оранжевым светом фонарей ночное шоссе.

Ворон бросил короткий взгляд через заднее стекло и онемел.

Сиятельный полковник всё-таки достал их. Этот дьявол каким-то чудом сиганул прямо с крыши — с высоты чертова третьего этажа, не меньше! Сгруппировался в воздухе, перекатился по мокрому газону у самого тротуара и уже вскакивал на ноги. Его парадный колет был перемазан в грязи и траве, а из-под насупленных бровей полыхал лазурный свет.

* * *

Уходят!

Габаритные огни фургона уже превращались в две маленькие красные точки, растворяясь в редком потоке ночной Москвы. Пешком не догнать. Дар не дотянется. Внутри Михаила всё закипало от бешенства.

На дороге послышался нарастающий рёв мотора. Спортивный мотоцикл шёл, закладывая плавный вираж.

Михаил шагнул прямо на проезжую часть, перекрывая дорогу ночному гонщинку. Ментальный импульс приказа ударил по водителю байка, словно невидимый таран.

Мотоциклист вдавил тормоза. Заднее колесо занесло, байк с визгом прочертил резиной асфальт и замер в полуметре от Романова. Руки парня на руле дрожали, сквозь визор шлема на Михаила смотрели округлившиеся от шока глаза молодого паренька.

— Именем Императора, стойте! — грохотнул голос Михаила.

Князь схватил парня за плечо и буквально сдернул его с сиденья на асфальт, тут же перемахивая через седло.

Он крутанул ручку газа до упора. Мощный мотор взвыл, словно раненый шершень. Мотоцикл встал на заднее колесо, вырвал клочок дорожной разметки и пулей устремился в ночную темноту проспекта — вслед за ускользающими огнями фургона.

Михаил осознал причину своего провала на крыше Академии: против него играла не уличная шваль, а профессиональные псы. Их натаскивали, жёстко вбивая умение сопротивляться ментальному давлению. Смять, выжечь такую защиту на полной скорости означало одно — превратить мозги противника в бесполезную дымящуюся кашу. А подыхать ублюдкам из фургона было рано. Михаил должен был взять их живыми. Любой ценой.

* * *

— Лёха! Распахивай корму! — гаркнул Ворон, перекрикивая надрывный рев мотора.

Фургон вынесло на ночную Краснопресненскую набережную. Москва снаружи потеряла четкость, превратившись в дикую мешанину из фар, неона и желтых огней фонарей. Седой выжимал из движка всё до капли. Стрелка спидометра стремительно летела к отметке в две сотни, а кузов бросало на виражах так, что швы трещали, а всё содержимое ходило ходуном.

Лёха врубил сервопривод, и задние двери фургона с лязгом разошлись в стороны. В салон мгновенно ворвался ночной ветер, пахнущий сыростью реки, жженой резиной и бензином. Ворон, уже защелкнувший карабин страховочного ремня на поясной петле, упал на одно колено прямо у среза пола. Автомат лег в ладони, даруя привычную уверенность.

Позади машины, прыгая на дорожных стыках, рос силуэт спортивного байка. Романов шёл за ними след в след. Его гвардейский колет трепетал на ветру, а лазурные глаза горели сквозь ночь, как два дьявольских прожектора.

— На, получи, сиятельство! — прорычал Ворон и нажал на спуск.

Карабин рявкнул, выплевывая короткую, злую очередь. Ворон целил чётко под переднее колесо мотоцикла, рассчитывая пустить полковника кувырком по асфальту. На такой скорости пули должны были разнести покрышку в хлам. За долю секунды до того, как свинец вспорол дорожное полотно, байк под князем вильнул вправо. Пули лишь высекли сноп искр из асфальта там, где мотоцикл должен был оказаться.

«Менталист хренов!» — зло сплюнул Ворон, мгновенно корректируя прицел. Лобовая атака против него не сработает.

— Лёха, мочи его! — скомандовал

Они ударили в два смычка, создавая плотный, перекрестный свинцовый веер. Ворон яростно вжимал спуск, ведя карабином на опережение, а Лёха заливал трассу длинными очередями, выбивая из асфальта фонтаны крошки и заставляя ночную набережную содрогаться. Пули влетали в сантиметрах от виляющего байка, срезали зеркала заднего вида и рвали колесами воздух, но Романов, закладывая безумные виражи, пролетал сквозь этот ад невредимым, упрямо сокращая дистанцию.

А в следующий миг, на проспекте начался настоящий ад.

— Степан, твою мать, что за дурь?! — истошно заорал Седой из кабины, отчаянно крутя руль. — Нас подрезают! Они все с ума сошли!

Ворон глянул вперед, и у него перехватило дыхание. Романов, судя по всему, врубил свой дар на полную, дотягиваясь разумом до всех водителей поблизости. Гражданские машины, мирно ехавшие по своим делам, вдруг начали вести себя как стая дрессированных псов. Слева какой-то паркетник, водитель которого явно потерял контроль над собственными руками, с пустыми глазами резко крутанул руль, и на полной скорости протаранил бочину их фургона. Удар! Скрежет разрываемого металла заставил фургон подпрыгнуть.

— Тварь! Людей под контроль взял! — прохрипел Лёха, едва удержавшись на ногах.

По ментальному приказу князя попутные машины, нарушая все правила, с визгом разлетались в стороны, освобождая мотоциклу Романова чистую полосу. Обыватели вжимались в обочины, убираясь с пути господина, пока их автомобили калечили друг друга. А те, кто ехал дальше, наоборот, пытались зажать фургон «Прометея» в тиски.

— Седой, бей их! Сноси к чертям, у нас броня! — рявкнул Ворон, переваливаясь к левому борту. — Лёха, коси колеса всем, кто идет на таран!

Фургон огрызнулся огнем. Автоматные очереди Лёхи в упор расстреливали колёса и лобовые стекла зазомбированных Романовым машин. Ворон методично, одиночными, всаживал пули в кузова, заставляя металл лопаться, а водителей — выходить из ментального транса от шока и боли. Воздух на набережной превратился в сплошной пирог из пороховой гари, визга тормозов и грохота сталкивающихся машин. Романов на своем байке летел сквозь этот рукотворный хаос, словно ангел смерти, не отставая от мятежников. Ворон уже буквально кожей чувствовал его бесячий лазурный взгляд.

— «Грач-1», «Грач-2», вы где, чёрт вас дери?! — Ворон сдёрнул с пояса рацию, вжимая гарнитуру в ухо. — Нас преследует Романов! Перехватить!

— Принято, Ворон, выходим на точку! — откликнулся хриплый голос.

Из засады на прилегающей улице с диким рёвом выскочили два чёрных байка. За рулём сидели боевики «Прометея» в шлемах. В руках у каждого хищно чернели компактные пистолеты-пулемёты «Микро-Узи» — идеальное оружие для скоротечного боя на ходу.

Они вклинились в поток, срезая угол, и пошли наперерез мотоциклу Михаила. Ближайший стрелок вскинул оружие, целясь Романову в грудь. Михаил среагировал за долю секунды до выстрела: он сконцентрировал волю и ментальным импульсом жестко толкнул руку врага в сторону. Палец боевика сорвался на спуск, из ствола вырвалось пламя, но свинцовая очередь прошила лишь пустой воздух, оставив рваные дыры в обшивке попутной легковушки.

Используя секундное замешательство противника, Романов резко переложил корпус и выхватил шпагу. Сближаясь, он сделал молниеносный, ювелирный выпад. Тонкое острие клинка со свистом вошло в единственную уязвимую зону — открытую шею боевика прямо под срезом шлема. Враг обмяк, его пальцы судорожно дернули руль до упора. Байк на скорости под сто километров в час потерял сцепление с дорогой и завалился, вгрызаясь носом в асфальт.

Второй боевик проскочил мимо падающего напарника и пошёл на обгон, притираясь к мотоциклу Михаила слева. Расстояние между ними сократилось до пары метров — дистанция, на которой промахнуться было невозможно. Наёмник уже наводил ствол в упор, когда Романов, отбросив шпагу, атаковал первым.

— Брось оружие! — ментальный приказ Михаила сокрушительным тараном ударил прямо в разум преследователя.

Воля боевика мгновенно сломалась под чудовищным давлением гвардейца. С пустым, остекленевшим взглядом наёмник послушно разжал пальцы. Пистолет-пулемёт выскользнул из его руки и на мгновение завис в воздухе под действием встречного потока. Михаил, шедший на полкорпуса позади, поймал траекторию падения оружия и свободной рукой на лету перехватил летящий «Узи».

В ту же секунду потерявший контроль над собой боевик изо всех сил вывернул руль вправо. Его мотоцикл на полном ходу протаранил бетонное ограждение набережной, подлетел на обломках и с глухим всплеском рухнул вниз, в тёмные воды реки. Михаил же, даже не сбавив общий ход, прибавил газ и растворился в потоке машин.

Ворон, наблюдавший эту расправу, почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот.

— Он не человек, мать его… Это не человек! — прошипел Лёха, судорожно меняя магазин и замечая, что его пальцы заметно дрожат. — Ворон, он же нас достанет! Мы его не удержим!

— Заткнись и стреляй! — рявкнул Ворон, но его собственный голос дал слабину. Впервые за годы войны он ощутил, как глотка сжимается от тихой, удушающей паники. Романов приближался неумолимо, как сама смерть, выдерживая любой удар.

— Седой, к мосту! Уходи на верхний ярус, срезай, сбрось его! — проорал Ворон в кабину.

Седой резко вывернул руль, и фургон пошёл на затяжной подъём многоуровневой эстакады. Михаил открыл газ до предела, устремляясь вслед за ними. Но прямо перед носом его мотоцикла раскорячился грузовик: подрезанный несущимися машинами, он на полной скорости врезался в ограду и перекрыл узкий заезд на верхний ярус, наглухо замуровав подъём для Романова.

Фургон затерялся где-то вверху, его габаритные огни скрылись за изгибом эстакады. На миг показалось, что Михаил окончательно отстал. В кабине Седой тяжело выдохнул, утирая пот со лба:

— Кажется… кажется, оторвались. Чисто. Он остался далеко внизу, на старой развязке!

— Не расслабляться! — крикнул Ворон, но сам опустил автомат, пытаясь перевести дыхание. Сердце в груди старого солдата молотило как бешеное.

В это же время внизу ментальный радар Михаила, развёрнутый над ночным шоссе, отчётливо фиксировал пульсирующие ауры Ворона и его команды. Впереди по ходу движения Романова находился съезд с наклонным дорожным отвалом, оставленным строителями. Насыпь уходила круто вверх, обрываясь прямо под бетонным полотном верхней эстакады.

Обычный человек затормозил бы. Но Михаил лишь сильнее выжал ручку газа.

Байк с оглушительным воем налетел на земляной трамплин и взмыл в ночное небо Москвы. Скорости колес не хватало, чтобы преодолеть высоту, но в следующую долю секунды вспышка Чистой Силы яростным импульсом ударила в корму байка. Эта магия сработала как реактивный ускоритель, буквально забросив мотоцикл на верхний уровень.

Рассекая воздух, Михаил перелетел через бетонное ограждение моста и совершил невероятный, смертельный прыжок, жестко приземлившись на проезжую часть верхнего яруса — ровно позади фургона боевиков.

Байк вильнул, высекая из полотна сноп искр, но Михаил не дал ему свалиться. Он всем весом прижал передок к

Ворон обернулся через плечо и обомлел. Михаил не дал им времени осознать происходящее. Его левая рука с трофейным «Микро-Узи» вскинулась молниеносно, без прицеливания. Короткая очередь ударила в проём распахнутых задних дверей бронированного фургона. Лёха вскрикнул и выронил оружие — свинец рванул ему плечо, сбивая с ног и отбрасывая вглубь затемненного салона.

— Седой, виляй! Колёса береги! — отчаянно заорал Ворон, утягивая раненого за внутреннюю перегородку и сжимаясь от свистящих над головой пуль.

Седой в кабине судорожно закрутил руль. Тяжелая машина заломала бешеную змейку, виляя из стороны в сторону по широкому полотну эстакады. Шины визжали, бронированный кузов заносило на каждом вираже, но это сбивало прицел Романову, не давая ему спокойно расстрелять задние скаты.

Впереди, у самого съезда с моста, замаячили белые арки пешеходного сквера, отделявшие верхнюю улицу от жилого квартала.

— Держитесь! — гаркнул Седой и вывернул руль вправо.

Туша фургона на полном ходу выскочила на тротуар, с грохотом пробив ограничительные столбики. Машина попёрла прямо через сквер, снося скамейки и превращая аккуратную аллею в месиво из обломков.

Путь перед Михаилом превратился в полосу препятствий. Отбросив опустевший пистолет-пулемёт, Романов намертво вцепился в руль обеими руками. В лобовой щиток мотоцикла с ходу врезался крупный кусок чугунной ограды. Михаилу пришлось заложить крутой вираж, зажимая тормоза и объезжая летящие под колёса обломки. Байк мгновенно потерял инерцию на вязком гравии аллеи.

Этих пяти секунд задержки Седому хватило с избытком: фургон протаранил выездные ворота сквера, выскочил обратно на асфальт и на пределе возможностей нырнул в тёмный зев подземного туннеля.

Седой рванул ручник. Пронзительный, режущий уши визг резины заглушил гул моторов. Фургон занесло, он с омерзительным скрежетом ободрал стену, высекая снопы искр, и встал намертво.

Снайпер и его подельники выскочили из фургона, распределяясь по седлам ждавших их байков. Моторы взревели, покрышки плюнули жжёной резиной, и беглецы веером рассыпались по подземным развилкам, исчезая в темноте.

Михаил влетел под своды туннеля секундой позже. Резина визгнула, когда он погасил скорость, огибая вставший поперёк дороги фургон.

Взгляд выхватил три байка, уходящие по подземным развилкам. Мозг полковника сработал с холодной, математической точностью, просчитывая варианты. Снайпер уйдёт профессионально, водитель фургона выжмет из байка всё. А вот тот, с простреленным плечом, заметно заваливал байк на левый бок — кровь и шок уже смазывали реакции. Его шансы уйти стремились к нулю. Возьмёт раненого — получит живого свидетеля и выйдет на остальную цепочку.

Михаил уже заложил вираж, когда внутри брошенного фургона издевательски пискнул таймер.

Оглушительный взрыв буквально выпотрошил пространство туннеля. Детонировавшее в баке топливо превратило фургон в ревущий стальной завал, а огненное цунами, не встретив преград на своём пути, рвануло навстречу преследователю.

Удар спрессованного воздуха и пламени пришелся прямо в грудь. Огненный смерч сорвал Михаила с байка и швырнул назад, как тряпичную куклу. Полковник спиной протаранил металлический дорожный указатель и со страшной силой приложился об облицованную плиткой стену.

Подземку накрыл зловещий, пульсирующий полумрак. Свет исходил лишь от бензинового пожарища.

Взрывная волна безжалостно слизнула правую половину парадного колета Михаила, обнажив изуродованное плечо и грудь. Ткань в одно мгновение спеклась с плотью в уродливую черную корку.

С подбородка на раскаленный асфальт тяжело роняла капли светящаяся лазурная жижа.

Михаил шевельнулся. Обычный человек на его месте уже зашелся бы в предсмертном крике, но раненый офицер не выказал и капли человеческой слабости. Ни единого стона не сорвалось с его стиснутых губ. Ни одна мышца не дрогнула в гримасе боли.

Романов тяжело подался вперед и опустился на одно колено. Обожжённые пальцы правой руки впились в край разбитого бордюра, ища опору.

Он поднялся. Медленно, во весь свой рост, выпрямился — жуткий, искалеченный, но абсолютно равнодушный к собственной агонии. Его единственный уцелевший глаз горел из-под нависшей брови ледяным, пронзительным неоновым светом. Полковник хрипло сплюнул забившую рот кровь прямо в ревущий огонь.

С трудом, превозмогая сопротивление изувеченных мышц, он завел левую руку во внутренний карман обугленного мундира и выудил оттуда смартфон. Чудо, что аппарат вообще уцелел. Покрытый паутиной глубоких трещин экран слабо мерцал, но индикатор в углу упрямо показывал: сеть есть.

Михаил на мгновение замер, глядя сквозь бушующий пожар, и набрал короткий номер.

Динамик смартфона ожил, отозвавшись бесстрастным голосом оператора:

— Тайная канцелярия слушает. О чем вы хотите сообщить?

Михаил тяжело, с натугой выдохнул в микрофон. Его голос потерял всякие человеческие интонации — из груди вырвался лишь хриплый, вибрирующий стальной рык, рождённый сожжёнными связками:

— Говорит Михаил Романов. Соедините с Орловым. У нас прорыв.

— Ваше сиятельство? Ваш голос…вам нужна помощь?! — в голосе дежурного прорезалась неприкрытая паника. — Господин полковник, вы здесь??!

Романов не ответил.

Внутренний стержень — та невидимая ось, что заставляла его растерзанное тело двигаться наперекор законам биологии и физики, — внезапно лопнул. Силы оставили его разом. Полковник тяжело рухнул навзничь прямо на раскаленный асфальт, раскинув руки среди чадящих обломков фургона и лениво угасающих языков пламени.

Ночное небо Москвы, едва видное сквозь полуразрушенный, закопченный зев туннеля, стремительно заволакивала беспросветная тьма. Холодное неоновое сияние в зрачке уцелевшего глаза затухало, сжимаясь в едва заметную, умирающую искру.

Широкая грудь Романова вздымалась всё реже, отзываясь в тишине натужным, свистящим хрипом. Мир вокруг окончательно померк, и последним, что зафиксировало его угасающее сознание, был далекий, нарастающий вой приближающихся сирен.

Глава 20. Искра хаоса

Пик. Пик. Пик. Электронный ритм больничных аппаратов стал для Акселя персональным адом. Вот уже семь дней этот звук заменял ему реальность.

Он ссутулился на стуле у кровати. Голова опущена, пальцы удерживают безвольную ладонь сестры. Агата словно растворялась на фоне больничных простыней. Волосы безжизненно рассыпались по подушке. Никакого страха. Только покой.

— Агата, очнись, слышишь? — его сорванный, хриплый голос вспорол стерильный воздух палаты. — Пожалуйста, мелкая. Перестань. Хватит спать.

Приборы продолжали пищать.

В памяти, как назло, крутилась их последняя глупая стычка. Крики, брошенные в запале хлесткие слова. Помнил, как со злостью грохнул дверью. Самое страшное — сейчас, среди этого стериального безмолвия, он даже не мог вспомнить причину того дурацкого спора. Помнил только свою глупую, никчемную обиду.

За окном лил дождь. Осень уже вступила в свои права. Холодные капли с монотонным стуком разбивались о стекло, оставляя

Аксель зажмурился, прижал ладонь сестры к своим губам и мысленно взмолился Богу, лишь бы эти длинные ресницы наконец дрогнули.

Нарышкиных осталось всего трое. Три тонкие неоновые линии на гигантском холсте Империи. Он физически не мог, не имел права потерять Агату. Да, будучи мужчиной, Аксель официально считался наследником великого имени, но если быть до конца откровенным перед самим собой, первородный дар провидения в полном его объеме унаследовала именно эта хрупкая девчонка. Сам Аксель пошёл породой в маму. Княжич глубоко в сердце хранил их нечастые семейные встречи, когда они с сестрой гостили в Архангельской губернии. На суровом, продуваемом всеми ветрами побережье Белого моря.

Мама сидела чуть поодаль на складном стуле. Она смеялась, глядя, как они с сестрой пытаются построить замок из мокрого песка. Агата — маленькая, вихрастая, с вечно испачканным носом — звонко хохотала, когда очередная ленивая волна смывала их башенки.

Аксель помнил звенящее счастье, которое тогда распирало грудь. Запах водорослей, выброшенных на берег, крики чаек, пронзительный простор Севера и мамин смех. Ему казалось, что этот день, пахнущий солью и свободой, не кончится никогда. Что они всегда будут там, у этого огромного, дышащего моря.

А потом солнце почти коснулось воды, и воздух резко остыл. Мама подошла к ним. Её ладони были тёплыми, вопреки северному ветру. Она опустилась на колени прямо в мокрый песок, обняла их двоих так крепко, что стало трудно дышать, а потом посмотрела маленькому Акселю прямо в глаза. В ее взгляде было что-то такое, чего он тогда, в свои девять лет, не смог понять — глубокая, тёмная, как морская пучина, нежность.

— Аксель, сынок, — тихо сказала она, заправляя ему за ухо отросшую прядь. — Ты теперь старший. Обещай мне беречь Агату. Что бы ни случилось, держи ее за руку. Обещаешь?

Он легкомысленно кивнул и улыбнулся, прижимаясь к её щеке. Он не знал, что через час за ней приедет машина. Не знал, что видит её в последний раз, и больше она никогда не вернется.

Теперь, спустя столько лет, сидя у больничной койки в стерильной тишине, он до боли сжимает холодные пальцы сестры. И в ушах вместо писка медицинских приборов шумит Белое море.

«Я обещал, мама. Я держу ее за руку. Только умоляю, не забирай её к себе.»

* * *

Ночной ливень оставил после себя лужи, в которых дрожали отражения серых высотных домов.

Аксель шёл по тротуару, глубже пряча подбородок в воротник черного пальто. Настроение было под стать погоде: серое, тяжелое, отдающее привкусом металла на языке.

— Пап, привет. Ты уверен, что ей сейчас ничего не угрожает? — Аксель задавал этот вопрос по телефону уже не первый раз. — Я могу вернуться и подежурить.

— Уверен, Аксель. Мне нужно идти. И тебе тоже.

Связь прервалась. «И тебе тоже.» — намёки Льва Нарышкина за годы своей жизни Аксель понимать научился.

Взгляд цеплялся за каждое лицо, скользил по фигурам, оценивал походки. Прохожие казались ему подозрительными смазанными пятнами, но среди них он искал конкретные шаблоны поведения. Слишком ровная осанка у парня в спортивной куртке, слишком равнодушный взгляд у женщины, уткнувшейся в телефон на автобусной остановке. Каждый мог быть угрозой.

Утреннюю тишину разорвал истошный вой. Мимо, вылетая на разделительную полосу, пронеслись две патрульные полицейские машины. Аксель проводил их взглядом — «Орлов землю носом роет». Сирены затихли где-то в районе Садового, оставив после себя лишь гул утреннего трафика.

Линии вероятности тревожно задребезжали. «Хвост» — подсказывал дар Акселю.

Он не стал оборачиваться. Нарышкин просто задействовал свой внутренний радар, осторожно раскидывая невидимые ментальные щупальца за спину. Простые люди в толпе обычно пахнут хаосом и бытовухой, но эти двое… Они выделялись кристальной, выверенной пустотой. Профессионалы.

Аксель поймал их отражение в витрине закрытой кофейни. Мужчина в неброском сером худи с капюшоном, шедший в тридцати метрах позади, внезапно остановился и сделал вид, что завязывает шнурок. Классика. Чуть правее, на противоположной стороне улицы, в том же темпе двигался второй — в плотной куртке, с неприметной черной сумкой через плечо. Они вели его грамотно, меняясь местами и удерживая дистанцию. Агенты. Их выдавала избыточная неприметность, отсутствие лишних движений и то, как профессионально они держали его в поле периферийного зрения, никогда не глядя в упор.

«Ну уж нет, господа, сегодня я гуляю один», — зло подумал Аксель.

Аксель резко свернул вправо, ныряя в узкую арку старого кирпичного дома. Двор-колодец встретил его полумраком, запахом мокрого асфальта и рядами припаркованных машин.

Нужно действовать. Он ускорил шаг, почти переходя на бег, и запетлял между глухими стенами и детскими площадками. Один поворот, второй, проход сквозь цепочку заржавевших гаражей. Сзади послышался быстрый шорох шагов по опавшей листве — агенты поняли, что объект ломает маршрут, и сорвались на преследование. Аксель скользнул в едва заметный зазор между глухим забором стройки и стеной жилого дома.

Через секунду он буквально вывалился из темноты подворотен обратно в бурлящую городскую жизнь.

Перед ним раскинулся широкий проспект. Машины шумели, теряя терпение в глухой пробке. Прямо напротив возвышалось здание торгового центра, на фасаде которого красовался гигантский рекламный экран.

Спешащая к метро толпа подхватила Акселя, словно безликое течение. Он намеренно подстроился под их рваный темп: опустил плечи, убрал из походки жесткость и слился с общей массой воротников, капюшонов и зонтов. Несколько раз он проверил слепые зоны через отражения в стеклах автобусов — хвоста не было. Его потеряли.

Напряжение наконец начало отпускать. Аксель почувствовал, как расслабились зажатые мышцы шеи. Он сделал глубокий, относительно спокойный вдох, позволяя себе просто плыть по течению человеческого потока.

Внезапно ядовитый свет, заливавший проспект, дернулся.

Гигантский рекламный экран на фасаде Торгового центра пошел помехами. Глянцевый ролик на секунду замер, звук из мощных динамиков превратился в низкий, скрежещущий гул, а идеальные лица цифровых моделей исказились цифровым шумом. По белому полю панели сверху вниз поползли рваные черные полосы, заставив случайных прохожих недоуменно задрать головы. Дар Акселя, еще секунду назад спавший, взвился на дыбы: это не было техническим сбоем.

Яркий неон рекламы погас, и на всю площадь, выжигая пиксели багровым светом, развернулся символ «Прометея». Толпа на проспекте замерла в едином порыве. Люди застыли на переходах, забыли про свои дела и утреннюю суету, завороженно глядя вверх. Из динамиков, перекрывая шум города, донёсся низкий, пугающий, искаженный фильтрами голос.

— Говорит Прометей.

По толпе пронёсся тревожный вздох. Мужчина выронил из онемевших пальцев стакан с кофе, но даже не заметил, как горячий напиток залил его туфли.

Но это понимал Аксель. Его мозг мгновенно связал факты: для любого, кто хоть раз видел толпу изнутри, выводы напрашивались сами собой. «Прометей» не просто делал заявление — он наглядно показывал простым людям, что «высшая кровь» считает их обычным расходным материалом. Будущее ломалось. «Прометей» не просто делал заявление — он прямо сейчас запускал цепную реакцию хаоса.

— Граждане, каждый день вы просыпаетесь до рассвета, — вещал грозный голос. — Вы печёте хлеб, задыхаетесь в шахтах, гнёте спины на заводах. Но для тех, кто сидит во дворцах, вы — никто. Пыль под колёсами лимузинов. Они называют свою кровь «высшей», а вас — чернью.

Экран на секунду моргнул, сменяясь новыми кадрами.

На видео матово-черный фургон отчаянно пытался оторваться от преследования, а следом за ним, закладывая безумные виражи, летел байк. Не смотря на плохое качество записи с дорожной камеры, лазурный блеск из глаз мотоциклиста было ни с чем не спутать.

— Взгляните, — жестко произнес голос Прометея. — Это полковник Михаил Романов. Вот, что делает «высшая кровь», преследуя борцов за свободу.

На видеозаписи в замедленной съемке было отчетливо показано, как обычные гражданские машины — желтое такси, семейный паркетник, груженая фура — вдруг бросаются наперерез фургону.

— Романов подчинил себе разум простых граждан! Сломал их волю! Он использовал ваших отцов, братьев и мужей! Проснитесь. Век господ подошел к концу. Наш огонь не потушить.

Аксель сжал кулаки. Ему не нужно было быть великим аналитиком, чтобы осознать ужас происходящего: эти кадры только что выбили почву из-под ног у всех, кто верил в порядок. Простым людям дали не просто слова, а картинку — жестокую, понятную и неопровержимую.

Экран резко погас, оставив площадь в оглушительной, мёртвой тишине. Аксель стоял посреди замершей толпы, чувствуя, как внутри всё закипает. Он обернулся и посмотрел на лица людей вокруг. В их глазах больше не было утренней сонливости. Их страх прямо сейчас превращался в ярость. Информационная бомба «Прометея» попала в цель.

* * *

Золотые блики сотен свечей мягко дрожали на старинных, потемневших от времени ликах святых. Граф Орлов замер в центре собора, среди других прихожан, и в этот утренний час в нём невозможно было узнать сурового главу Тайной Канцелярии. На нём не было строгого мундира с шитьем — лишь простое тёмное пальто, скрывающее выправку офицера. Его правая рука, привыкшая сжимать рукоять смертоносного клинка, бережно удерживала тёплый, согревающий пальцы стаканчик со свечой.

Орлов закрыл глаза, вдыхая густой, сладковатый аромат ладана и тёплого воска. Воздух храма был чистым и прохладным. Золотые пылинки лениво кружились в пробивающихся сквозь высокие окна лучах утреннего солнца.

Служба шла размеренно и благоговейно. Низкий, бархатный бас дьякона гулко разносился в пространстве. Это была великая, не менявшаяся веками гармония, перед которой меркли все дворянские амбиции и политические интриги. Вместе со всеми прихожанами граф Орлов послушно склонял голову, крестился и шептал слова древней молитвы, прося у неба сил для грядущих испытаний.

Но святая тишина продлилась недолго.

Внезапно в кармане завибрировало. Смартфон забился, словно пойманная в ловушку птица, жестко и бесцеремонно уничтожая благоговейный покой.

Орлов медленно открыл глаза. Тёплый молитвенный свет в его взгляде мгновенно угас, уступив место стальному блеску. Одно мгновение — и человек, просивший Бога о заступничестве, исчез. Перед святыми ликами снова стоял глава Тайной Канцелярии.

* * *

Аксель скользнул вверх по фасаду здания. Толчок от козырька подъезда, короткий прыжок — и пальцы перехватили перекладину пожарной лестницы. Подтянулся, выбрасывая тело на уровень третьего этажа.

Стандартные лестничные марши Нарышкин проигнорировал — слишком долго. Вместо этого парень использовал выступы кладки, кондиционеры и узкие карнизы. На седьмом этаже лестница оборвалась. Аксель ушел в боковой прыжок, перемахнул через ограждение технического балкона и по стыку плит выбрался на плоскую крышу.

В лицо ударил высотный ветер с запахом бензиновой гари. Проспект внизу открылся как на ладони.

Аксель подошел к самому краю парапета, прячась за массивным коробом вентиляционной шахты. Пальцы скользнули во внутренний карман. Он извлёк оттуда каплю беспроводного наушника. На матово черной поверхности тонкой неоновой точкой светился микроскопический, филигранно ограненный кристалл Лазури.

Княжич привычным жестом вставил капсулу в правое ухо. По виску пробежал легкий, покалывающий холодок, а внутри черепной коробки раздался нарастающий гул. Лазурь откликнулась на ментальный импульс Акселя, синхронизируя его поле с контуром артефакта.

Теперь он мог фокусироваться на конкретных людях внизу. Стоило Акселю зацепить взглядом фигуру в многотысячной толпе, как наушник мгновенно отсекал рев проспекта, вычленяя из хаоса чистый, ясный звук чужого голоса, словно этот человек стоял в шаге от него.

Проспект бурлил. Обычная городская толпа превратилась в обозлённую массу. Сотни людей, еще полчаса назад спешивших на работу, теперь стояли плотной стеной перед тройным кордоном полиции. Впереди выстроились бойцы спецполка в противоударной экипировке, с прозрачными щитами и глухими шлемами. За их спинами, нервно переминаясь, стояли офицеры с мегафонами.

— Граждане! Убедительная просьба освободить проезжую часть и разойтись! — надтреснутый голос полковника из динамика тонул в нарастающем гуле. — Не поддавайтесь на провокации! Видеоролик, запущенный на экранах, имеет все признаки цифровой подделки! Это спланированная атака террористов из организации «Прометей» с целью посеять панику!

— Какая к черту подделка?! — выкрикнул из первых рядов мужчина в грязной рабочей куртке-спецовке. Он отчаянно потрясал в воздухе смартфоном, где все еще горел багровый логотип. — Там — полковник Романов! Лично! Вы нам зубы не заговаривайте! Нам нужны ответы!

— Расходитесь по домам до выяснения всех обстоятельств! — снова загремел мегафон. Офицер у рупора заметно бледнел, его рука в кожаной перчатке подрагивала. — Ведется расследование! Террористы только и ждут, чтобы вы устроили беспорядки!

— А Романов ответит за людей?! Вы дворян выгораживаете! — подхватил женский голос из глубины толпы. — Скоро дышать нам запретите без разрешения ваших князей?!

Правоохранители за щитами переглядывались, их плечи были напряжены — они понимали, что перед ними не банда уголовников, а доведенные до отчаяния обычные горожане. Но толпа уже потеряла индивидуальность. Она превратилась в единый организм, готовый вспыхнуть от малейшей искры. И эта искра не заставила себя ждать.

В глубине человеческого моря, ближе к автобусной остановке, началось резкое движение. Аксель резко повернул голову, силой воли заставляя свой дар прорицания выдать короткую вспышку. В его глазах на долю секунды промелькнули блеклые неоновые траектории, и парень внутренне похолодел. Излом будущего шел

— А-а-а! Ногу! Пусти, гад! — истошно, картинно завопил кто-то в толпе.

— Наших бьют! Менты девчонку толкнули! — рявкнул другой, нарочито зычный голос с фланга.

На передней линии парень в худи с натянутым капюшоном с силой вытолкнул вперед стоящего рядом пожилого мужчину. Тот потерял равновесие и всем весом рухнул прямо на выставленный пластиковый щит молодого сержанта. Сержант чисто рефлекторно отшатнулся, выставив вперед резиновую дубинку, защищаясь.

Этого было достаточно.

— Твари-и-и! — взревела толпа.

Из глубины сквера, прямо над головами первых рядов, по дуге полетел первый тяжелый предмет — кусок колотой гранитной плитки от разбитой клумбы. С глухим, противным стуком он врезался в шлем одного из полицейских. Офицер покачнулся, но устоял. Следом, один за другим, со свистом полетели обломки кирпичей, стеклянные бутылки и тяжелые дорожные конусы. Оградительные пластиковые барьеры с грохотом полетели на асфальт.

Полицейская шеренга мгновенно сомкнула щиты, превращаясь в глухую стену, о которую с треском разбивалось стекло.

— Первый, первый, я второй! Началось! — сквозь грохот толпы Аксель отчетливо услышал, как офицер на передовой орет в рацию. — Запрашиваю водометы и подкрепление!

Аксель глубже забился в нишу, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия катастрофы. Он понимал то, чего не понимали эти несчастные люди на площади: «Прометей» только что выиграл этот раунд.

Глава 21. В тени Великих

Напольные часы в углу Оливкового кабинета мерно тикали. Их латунный маятник качался в такт пульсации крупного силового кристалла Лазури, упрятанного в деревянное нутро корпуса. Невидимый щит блокировал любые радиосигналы, прослушку и попытки заглянуть сюда чужим разумом. За высокими арочными окнами раскинулся безмятежный Кремль. Но внутри кабинета зрела буря.

— Ваше Императорское Величество, положение критическое. Политический и экономический урон не поддается исчислению, — Граф Апраксин судорожно промакивал шею шелковым платком, склонив голову перед Государем. — Биржи открылись десять минут назад — индексы столичных родов летят в бездну. На Пресненском проспекте бунтует чернь, а у нас закрытие финансового квартала. Убытки…

— Довольно о копейках, граф! — Цесаревич Николай Алексеевич резко перебил управителя, нарушая чиновничий регламент, но сохраняя ледяной тон высшей крови. Наследник навис над столом, уперевшись в зеленое сукно тяжелыми кулаками. Его франтовато завитые усы дернулись, а белый шрам, рассекающий правую бровь, налился угрожающим багровым цветом. — Государь, нам объявили войну. Прямо в сердце империи, в нашем родовом домене. Прошу вашего соизволения на ввод трех гвардейских полков. Я лично возглавлю зачистку. Бунтовщики должны кровью смыть это оскорбление короны.

— Ваше Императорское Высочество, при всем уважении, танки на улицах — это расписка в собственной беспомощности, — аккуратно проговорил Аристарх Валерианович. — Или вы намерены выжигать проспекты ментальным штормом? Военное положение — это крайность, расписывающая наш страх. В Академии также случилось ЧП. Это системный провал Тайной Канцелярии, а не повод ломать гусеницами столичный асфальт.

— Мой провал, Аристарх Валерианович? — голос графа Орлова прозвучал как удар ледяного топора. — Я считал, что вы достаточно компетентны, чтобы не брать на службу террористов.

— Ваше сиятельство, вы забываетесь! — Апраксин подался вперед. — Граф Разумовский — ветеран трех войн! И именно ваши провалы в устранении лидеров движения ведут к таким последствиям! Как вы объясните багровое клеймо на каждом экране Москвы, Орлов? Это подрыв устоев!

— Подрыв устоев — это когда управитель губернии паникует из-за цифр, пока империю качает, — отрезал Николай, заставив Апраксина сглотнуть. — Орлов прав в одном — мы проявили слабость. Государь, я прошу приказа. Иван Грозный и за меньшее на кол сажал. Мы должны…

— Эпоха Ивана Грозного прошла. — парировал Орлов, не дав Николаю развить мысль. И пусть это было произнесено без вызова, однако, Орлов не занимал бы свой пост, если бы не предвидел последствий.

Николай осекся. В кабинете воцарилась звенящая тишина. Наследник медленно повернулся к Орлову.

В этом неторопливом, выверенном развороте корпуса было что-то жуткое, гипнотическое — так подкрадывается леопард, выслеживающий жертву в высокой траве. За этой обманчивой медлительностью проглядывала колоссальная, пружинная сила, готовая распрямиться в мгновенном, смертоносном броске. По нему было чётко видно, как он закипал: ритмично раздувались ноздри, на висках и крепкой шее набухали сизые жилы.

В гневе наследник престола был воистину страшен. На войне Николай не знал компромиссов — все возникающие узлы он разрубал наотмашь, безжалостно заливая поля сражений кровью. О его бесчеловечной ярости, непреклонности и готовности идти напролом складывали легенды. Солдаты знали, что Цесаревич без колебаний бросит полки в самый ад, но сам пойдет в первой шеренге, не щадя ни себя, ни подчиненных.

И сейчас этот сокрушительный катарсис войны готов был обрушиться прямо в Оливковом кабинете.

Никто не смел прерывать Цесаревича на полуслове.

— Да как ты смеешь? — тихо, с угрожающей хрипотцой протянул Николай. — Орлов, пока ты ищешь ниточки и играешь в аналитику, столица пылает. Власть — это сила! Власть — это когда бунтовщик видит гвардейца и ссытся в штаны от одного вида мундира!

— Настоящая власть не орёт на площади и не размахивает железками без ума, Николай Алексеевич. Настоящая власть делает так, чтобы враг исчезал до того, как успеет обнажить клинок, — Орлов смотрел на Николая так, словно перед ним стоял не разъярённый двухметровый исполин, а лишь очередной порыв осеннего ветра. Ни один мускул на лице графа не дрогнул. Орлов слишком часто вглядывался в бездну, чтобы бояться чужого гнева. Пусть даже это гнев наследника.

Усы Николая дёрнулись, а в глазах вспыхнул азарт хищника, наткнувшегося на хитрую жертву. Цесаревич встал к Орлову почти вплотную и буквально прожигал его взглядом.

— Ты называешь мою гвардию бесполезной железякой?

— Я считаю, Ваше Высочество, что тысяча ваших солдат бесполезна против идеи, брошенной в нищую толпу, — Орлов не отступил ни на вершок. Он смотрел прямо в налитые кровью глаза наследника. — Вы хотите выжечь проспекты, чтобы заставить их бояться. Но страх рождает неподчинение. Страх рождает бешенство. Вы привезёте а город танки, а получите бунт, который не остановит ни один ваш полк. Империей нельзя управлять как штурмовым батальоном.

— Не учи меня управлять тем, что завтра станет моим! — рявкнул Николай, и его баритон загудел в высоких сводах. — А может хватит тебе прятаться за бумажками, Орлов? Пойдём во двор. Прямо сейчас. Без титулов. Два клинка. Посмотрим, спасёт ли тебя твой острый язык, когда я буду спускать с тебя шкуру!

Апраксин тихо охнул. Вызов Цесаревича на дуэль прямо в присутствии Государя казался чистейшим безумием.

Аристарх Валерианович же наблюдал за беседой как опытный гроссмейстер. Он распознал игру Орлова, но не понимал до конца, к чему ведёт граф.

Орлов лишь склонил голову — с безупречной

— Почту за честь, Ваше Императорское Высочество.

Николай ждал чего угодно: что Орлов начнёт лебезить, сошлётся на устав, судорожно бросит взгляд на Государя, ища защиты у трона, или замямлит о субординации и высшей государственной целесообразности. Николай привык к этой реактивной чехарде паркетных чиновников. В его мире люди, обвешанные орденами и бумажками, при виде обнажённого металла превращались в слизней. Они умели судить, распоряжаться чужими судьбами из кабинетов, но мгновенно теряли костную структуру, едва запахнет жареным.

Но готовность главы Канцелярии без раздумий встать под сталь… Она подействовала как холодный, резкий удар под дых.

«Он даже не моргнул, — пронеслось в голове у наследника. — Да чёрт возьми, он даже ждёт этого боя!».

Николай, пробивавший лбом вражеские редуты и смотревший в глаза сотням врагов, умел распознавать блеф. Блеф всегда оставляет едва заметный след — сухой шелест дыхания, непроизвольное напряжение пальцев, микроскопическую паузу перед ответом. У Орлова этого не было.

Орлов стоял перед ним в абсолютной физической и ментальной форме. Графу едва перевалило за сорок — для чиновника такого ранга возраст почти юношеский. Он не собирался торговаться. Он просто принял вызов. Спокойно, буднично, словно ему предложили отпить чаю из фарфоровой чашки, а не поставить свою жизнь против разъярённого наследника престола.

Ярость, ещё секунду назад застилавшая глаза багровой пеленой, начала стремительно остывать, уступая место воинскому азарту.

«Он не паркетная крыса, — Николай фиксировал это ощущение глубоко внутри, словно вбивая стальной стержень в камень. — Он не прячется, не ищет защиты. Он сам — охотник.»

Орлов больше не казался ему помехой или заплесневелым бюрократом. Николай увидел перед собой идеальный инструмент государственного механизма. Страшный, невидимый и незаменимый. Убивать его было нельзя. Но и давать заднюю прямо здесь Цесаревич не собирался — вызов брошен, и проверить графа в деле лично стало вопросом чести.

Николай на месте развернулся к ректору академии, хищно прищурившись:

— Аристарх Валерианович, побудете нашим секундантом?

— Как прикажете, Ваше Высочество, — ровно произнес Аристарх Валерианович, склонив голову. — Вот только…

— ХВАТИТ! — голос Императора Алексея IV не просто прервал спор — он обрушился на присутствующих ментальной волной.

Его фамильный дар, хоть и уступал силе наследника, сейчас, подогретый уязвленной гордостью и чистой яростью, заставил всех замолчать. Каждое слово физически давило на барабанные перепонки. С портретов на стенах на него смотрели великие предки, и Алексей IV остро ощущал, как глубоко внутри него разрастается удушающая обида. Его советники вели споры у него перед носом так, будто он сам был пустым местом.

За дверями роскошных столичных ресторанов, в закрытых чатах и в грязных подворотнях рабочих окраин его за глаза звали одинаково — Алексей Средний. На фоне Петра Великого, Александра Освободителя или Ивана Грозного, чьи тяжёлые взгляды сурово сверлили его с портретов в Малом кабинете, он выглядел удручающе обычным. Этот неофициальный титул бесил Императора до судорог в челюсти, до содранной кожи на кулаках после ночных тренировок в спортзале. Он ненавидел слово «посредственность». Каждая его вспышка гнева, каждый неоправданно жёсткий указ или капризное кадровое переименование были лишь отчаянной попыткой вытравить из истории это прозвище и доказать родам, что в его жилах течет точно такая же лазурная, грозная кровь, как и у основателей Империи.

Император угрожающе медленно поднялся со своего кресла. Губы сжаты в тонкую линию.

— МОЛЧАТЬ! — выкрикнул он, и от этого крика мелко зазвенели хрустальные подвески на люстре, преодолевая даже блокировку часов. — Устроили базар! Вы — высшие чины Империи! Столпы престола! А ведёте себя как площадные торговцы! Один дрожит над отчетами, второй рвётся равнять с землей собственный домен, третьи сводят личные счеты!

Алексей IV угрюмо оглядел зал. Цесаревич Николай нехотя опустил глаза и выпрямился по стойке «смирно». Апраксин вжался в кресло, Разумовский изучал картины на стене. Только Орлов стоял неподвижно, соблюдая субординацию, но не отводя ледяного взора.

— Граф Апраксин, готовьте план оцепления силами полиции, без привлечения регулярных частей. Николай Алексеевич — вернитесь в расположение полка, и не смейте делать ни единого движения без моего личного указа. Ослушание сочту за измену. Граф Разумовский — занятия приостановить, пока академия не будет вычищена от шпионов. Отвечаете головой и титулом. Выполнять.

Кабинет начал стремительно пустеть. Участники совещания выходили, строго соблюдая старшинство и отвешивая Императору глубокие, церемониальные поклоны. Апраксин выскочил первым, за ним спешно последовал Аристарх Валерианович, глубоко поклонившись.

Николай не скрывал своего недовольства. Уходя, он размял шею и широкие плечи, словно показывая отцу свою готовность решить любой вопрос силой.

Император тяжело опустился обратно в кресло, словно из него разом выпустили всю силу. Он поднял взгляд на почти покинувшего кабинет главу Тайной Канцелярии.

— Орлов, останься, — негромко сказал Алексей IV, потирая виски, где уже зарождалась мигрень. — Садись. Рассказывай, что мы упустили.

* * *

Когда двери захлопнулись, Оливковый кабинет погрузился в тишину, которую так жаждал Император. Его недавняя ярость угасала, оставляя горький привкус усталости. Сколько он сегодня спал? Спал ли вообще?

Орлов не шевелился. Ледяной, безупречно собранный, он казался монолитом, который не способны пошатнуть никакие бунты. Алексей IV потёр пульсирующие виски, и негромко произнес:

— Расскажите, что вы обнаружили в горах, граф.

Ответ Орлова был как всегда чётким и информативным.

— Данные были зашифрованы, но мы сумели вычислить еще несколько ячеек Прометея, с которыми велась связь.

Император замер, ожидая продолжения. Алексей IV нахмурился. Ему отчаянно требовалась победа — громкая, неоспоримая, способная разом заткнуть пасть тем, кто перешёптывается за его спиной.

— Это всё? — в голосе Государя проскользнуло едва скрываемое разочарование.

— Да, Ваше Величество. Приняты соответствующие меры. Мы распутываем этот клубок, но сеть растёт слишком быстро. Им симпатизируют, им дают деньги, поставляют оборудование и оружие.

Слова Орлова падали тяжело, словно могильные плиты. Кто-то смел спонсировать террористов прямо под его носом. Алексей IV подался вперед, впившись пальцами в подлокотники кресла. В его глазах на мгновение вспыхнула лазурные искры.

— Кто? Мне нужны имена!

Орлов слегка склонил голову, демонстрируя безупречную покорность, но его голос оставался ровным и сухим. Он слишком хорошо знал цену словам в этих стенах.

— Они не оставляют улик. Это не дворовый бунт, это игра высшего уровня. Я не удивлюсь, если Прометей — агент иностранного влияния. Также у меня есть… одно предположение.

Император насторожился. Когда глава Тайной Канцелярии говорил о «предположениях», за этим обычно следовали аресты и громкие опалы. Алексей IV приготовился услышать худшее.

— Какое?

Орлов выдержал секундную паузу, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах, и посмотрел Государю прямо в глаза.

— Ваше

— Говори прямо, Орлов.

Глава Канцелярии не отвел взгляда. Он произнес лишь два слова, но они прозвучали как смертный приговор:

— Белый Лев.

Император опешил. Прозвище светлого князя Нарышкина резануло по слуху больнее пилы. Пальцы Алексея IV бессильно соскользнули с подлокотников, а в горле встал колючий ком. В груди, прямо под рёбрами, мгновенно вспыхнула и разрослась гнилая, черная, совсем не православная зависть — та самая, что выжигала его изнутри годами.

Алексей ненавидел Нарышкина. Не так, как ненавидят опасных врагов, а той особенной, ядовитой ненавистью «Среднего» человека к безупречному божеству. Белый Лев был идеален. С его величественной седой гривой, с даром Провидца, с этой его чертовой, сводящей с ума легкостью.

В памяти Императора всплыл тот проклятый вечер пять лет назад. Юбилей Императрицы. Роскошный бал в Зимнем саду, сотни свечей, аромат орхидей и хрустальный звон бокалов. Алексей тогда чувствовал себя истинным триумфатором, стоя рядом с сияющей супругой. Но всё превратилось в фарс одной-единственной фразой Светлого князя.

Когда подали коллекционное фанагорийское вино, Нарышкин, выждав секунду, пока Император поднесет кубок к губам, вдруг поднялся. Его громкий, бархатный голос мгновенно заставил смолкнуть весь зал.

«Ваше Величество, в знак абсолютной преданности моему Государю и в память о древней традиции наших предков, позвольте мне просить вас разделить со мной эту чашу», — произнес Лев, с наивысшим почтением протягивая свой кубок и плавно забирая кубок Алексея.

Алексей тогда опешил, но протокол требовал принять этот древний жест верности. Они обменялись чашами. И в ту же секунду Нарышкин, сжав императорский кубок в пальцах, вдруг «слабо» охнул и уронил его на паркет. Тяжелое серебро звякнуло, густое темное вино всплеснулось на белом мраморе и… на глазах у всей высшей знати зашипело, выедая лак.

Никакого грандиозного заговора родов. Никакой политики. Обычный глупый, слепой от ревности младший лакей — выходец из обедневших дворян, безответно влюблённый в Императрицу и решивший убрать «досадную помеху» в лице её мужа. Позорно, тупо, грязно.

Но Нарышкин! Он не просто спас Государя от нелепой смерти. Он сделал это так красиво, что весь двор до сих пор чествовал величественного Светлого князя, чья «случайная неловкость» и безупречный инстинкт уберегли Империю. Нарышкин тогда лишь склонил голову в глубоком поклоне, но в его глазах Алексей чётко прочитал: «Ты жив и сидишь на этом троне только потому, что я забрал у тебя тот кубок».

Каждая «безупречная служба» Льва была для Алексея публичной пощечиной. Великие предки с портретов смотрели на него с укором, а Нарышкин — с вежливым, почтительным сочувствием. И от этого сочувствия Императора тошнило.

Голос Государя дрогнул, но в нём прорезались опасные, истеричные нотки:

— Как Нарышкин может быть с этим связан?

— Он явно ведёт свою игру и делится с вами не всей информацией, — Орлов сделал едва заметное ударение на слове «всей», заставляя Императора усомниться в преданности своего старого советника. — Нарышкины веками прикрывали Империю от подобных… оказий. Ведь так?

Император согласно кивнул. Да, это была историческая правда, непреложный факт, на котором строилась безопасность трона. Нарышкины всегда были щитом. Но именно этот щит сейчас мог превратиться в меч, занесенный над головой правящей династии.

— Как получилось, что светлый князь не предупредил вас о появлении террористической организации? — вопрос Орлова попал точно в цель, бередя застарелые страхи и подозрения Алексея IV.

Император погрузился в размышления.

— Он говорил…о времени тяжелых потрясений. О том, что грядет…

— Общие фразы. Такие может пускать шарлатан в ларьке у вокзала, — безжалостно отрезал Орлов, разбивая авторитет Светлого князя в пух и прах.

Император задумался, взвешивая аргументы графа. Логика Тайной Канцелярии была циничной, но безупречной. Провидец такого масштаба не мог не заметить подготовку к масштабному заговору. Алексей IV медленно кивнул Орлову, разрешая продолжать.

— Также отмечу эту его личную просьбу, — Орлов позволил себе едва заметную, ядовитую усмешку. Глава Тайной Канцелярии подался чуть вперед, понизив голос до доверительного полушепота, словно наступал на самую свежую рану Государя. — Вы ведь тогда пошли у него на поводу. Подписали указ о присвоении Ивану Токареву статуса студента МВМА.

Алексей IV поморщился, чувствуя, как внутри снова закипает досада. — Светлый князь сказал, что сия мелкая деталь важна, и что песчинка повлияет на общий расклад, — упрямо повторил Император, пытаясь защитить своё решение.

— Песчинка? — Орлов тихо, сухо кашлянул. — Ваше Величество, вы бросили этот булыжник прямо в хрустальный замок высшего дворянства. Рода до сих пор ропщут. Плебей, у которого даже предков дальше третьего колена не найти, теперь сидит в одной аудитории с их детьми! Это не просто указ, Государь, это прецедент. Вы своими руками подточили многовековую иерархию родов, на которой держится трон.

Граф сделал паузу, давая императорскому тщеславию полностью впитать эту горечь, и добил:

— И ради чего? Ради туманных намеков Белого Льва? Это не песчинка, Ваше Величество. Это пощёчина опоре вашего трона, и вы это прекрасно знаете. А когда опора трона шатается, корона может ненароком упасть.

Слова Орлова словно выбили пол из-под ног государя. Император устало потер лицо руками, понимая, что загнан в угол. Нарышкин вел свою игру, «Прометей» выводил народ на улицы, а он, самодержец, не понимал, что делать.

— Что вы предлагаете? Я так понимаю, против Льва у вас нет доказательств, кроме домыслов?

— Доказательств нет. Пока, — Орлов выпрямился, и в его голосе снова зазвучала железная уверенность человека, который уже нашел выход из тупика. — Но можно убить двух зайцев одним выстрелом.

Император поднял голову. В его уставших глазах вспыхнул слабый огонек надежды. Он был готов ухватиться за любое решение, которое вернёт ему контроль. Докажет всем, что он — истинный Романов.

— Слушаю, — проговорил Император.

Глава 22. Мудрец и пончик

Натужно гудел вытяжной вентилятор. Ника сгорбилась над заваленным хламом верстаком с тонким жалом паяльника в руке. Она выполняла рядовой, скучный заказ «за рубли»: перепаивала сгоревшие дорожки на плате управления старого китайского погрузчика. Рутинная, монотонная работа, которая кормила её и позволяла сводить концы с концами.

Истошно заверещал телефон. Ника, не отрывая взгляда от капли припоя, ткнула пальцем в экран, включая громкую связь.

— Да? — буркнула она, аккуратно убирая паяльник в подставку.

Из динамика сквозь прорвался взволнованный, торопливый голос с колоритным восточным акцентом:

— Алло! Здрасьте, девушка, Салам Алейкум! Это доставка, коробка везу, да? Навигатор твой совсем сумасшедший стал, шайтан-арба! Показывает точка посреди стена, а там забор железный и собака злой сидит! Адрес скажи, а? Гараж-маранж какой номер? Мой таймер плачет, штраф едет!

— Какая доставка? Я ничего не заказывала!

— Не ты заказал, мужчин заказал! — уверенно перебил голос на том конце провода, и в динамике послышался хруст разворачиваемой накладной. — Ника Королэва, да?

Ника опешила. Паяльник едва не выскочил из её пальцев.

— Ё! Я Королёва! — проворчала она в телефон, чувствуя, как к горлу подступает раздражение. Нашли время для розыгрышей.

— Не-е-е, истинно говорю, ты Королэва! — затарахтел доставщик. — Женщин прекрасный! Адрес скажи, коробка отдам. Большой коробка, тяжёлый!

Ника глубоко вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Видимо, Ванька чудит. «Мужчин».

— Ладно. Номер пятьдесят два, седьмая линия. Заезжай за шиномонтаж, там шлагбаум открыт. И не бойся собаки.

* * *

Джурабек искренне любил древние восточные учения, но логику московских гаражных кооперативов не смог бы объяснить даже Омар Хайям.

Старая «Газель» Джурабека забралась на территорию кооператива, расталкивая колёсами грязь и лужи. Джурабек притормозил у развилки, где друг на друга натыкались ряды кирпичных боксов. Навигатор в телефоне, закреплённом на присоске к лобовому стеклу, сошёл с ума он выдавал глупую надпись: «Вы прибыли в пункт назначения», утыкаясь стрелкой в глухую кирпичную стену подстанции.

— Э-э-э, какой прибыли, зачем врёшь, э? — Джурабек обиженно ткнул пальцем в заляпанный экран, отчего телефон жалобно звякнул. — Где тут коробка отдавать? Навигатор-мавигатор! Поворот направо говоришь, а там тупик и три ржавых машина спят!

Мимо фургона, кутаясь в куртку, шла местная бухгалтерша с охапкой папок. Джурабек лихо крутанул руль, прижал машину к обочине, опустил скрипучее стекло и приветливо улыбнулся, приподняв вязаную шапку:

— Уважаемый, добрый утро! Подскажи, да? Девушка Ника, которая железки паяет, компьютер ломает, где живёт? Королэва фамилия! Девушка такой, сердитый по телефону.

Женщина удивлённо моргнула, но дружелюбный тон мужчины подействовал безотказно. Она махнула рукой вглубь проезда:

— К Нике? Так вам туда, вон там седьмая линия. И зеленая дверь в подвал. Газель ваша там аккурат у входа встанет.

— О-о-о, рахмат, дорогая! Здоровья тебе и мужу твоему! — Джурабек прижал руку к сердцу, включил первую передачу, и фургон, тяжело переваливаясь на ухабах, двинулся вперёд, обдавая брызгами бетонный забор.

Пропетляв ещё пару минут между полуразобранными кузовами «Лад» и штабелями старых покрышек, Джурабек наконец увидел заветную цель.

Курьер с облегчением заглушил чихающий мотор, накинул куртку и пошёл к задним дверям фургона. Пришло время выгружать этот загадочный тяжёлый ящик, из-за которого его навигатор сегодня едва не сгорел от стыда.

* * *

В дверь вежливо постучали.

Ника отложила кусачки, поднялась с табурета и, прогремев засовами, потянула створку на себя. На пороге стоял Джурабек. На лице сияла тёплая, обезоруживающая улыбка. Чуть позади него на бетонном полу покоился массивный фанерный ящик, стянутый стальными скобами.

— Салам Алейкум! Доставил, в целости-сохранности привёз, — мужчина протянул ей заляпанный планшет для подписи. — Распишись здесь, пожалуйста. Только коробка очень тяжёлый, килограмм сорок будет. Тебе самому поднимать нельзя, женщин не должен тяжесть таскать. Давай я внутрь занесу, куда надо тебе, да?

— Ого… Давай, спасибо, — Ника посторонилась, уступая дорогу.

Джурабек подсел, на удивление легким движением обхватил ящик и занёс его в мастерскую, аккуратно опустив прямо у верстака. В полуподвале сразу запахло уличной сыростью и качественным фабричным масляным консервантом.

— Фух, донёс! — Джурабек выпрямился, утирая лоб рукавом куртки.

— Спасибо огромное! — Ника посмотрела на его уставшее, покрытое морщинками лицо. — Может, воды? Или чаю? Чай у меня, правда, только пакетированный.

— Воды, если можно. Горло совсем сухой от этой вашей кольцевой дороги, — мужчина благодарно кивнул.

Ника сходила к раковине, налила в стакан прохладной воды и протянула доставщику. Джурабек пил медленно, с достоинством, мелкими глотками, как пьют люди, выросшие под жарким солнцем Азии. Его карие глаза тем временем с мягким, вежливым любопытством изучали мастерскую:

— Интересный у тебя работа, — Джурабек вернул пустой стакан. — Столько ума надо, чтоб эта штука соображать. А можно… из чистого любопытства посмотреть, что там внутри ящик?

— Самой интересно, — Ника подцепила отвёрткой стальную скобу, навалилась всем весом и с хрустом сорвала верхнюю фанерную крышку.

Внутри, утопая в толстом слое защитного вспененного ложемента, покоился новенький, сияющий матовой краской прецизионный волоконный лазерный маркер — MOPA-лазер мощностью 50 Ватт.

У Ники перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Это была её несбыточная мечта. С его помощью можно было не просто выжигать маркировку на деталях, а с ювелирной точностью, до микрона, нарезать дорожки на платах. С такой машиной её деятельность выходила на совершенно иной, почти заводской уровень. Но он же стоит…Ника не могла себе позволить таких денег. Иван не мог тоже. Ника насторожилась.

Рядом с оптической головой лазера лежал конверт из фактурной крафтовой бумаги.

За всю жизнь ей никто не дарил ничего дороже набора отверток из углеродистой стали. За Никой никогда не ухаживали. Ей не присылали анонимных букетов, её не водили в пафосные рестораны с видом на ночной город, и уж тем более никто не пытался угадать её самые сокровенные, стыдные мечты. Да она и сама всегда презирала эту глянцевую романтическую мишуру, искренне полагая, что полуподвальчик, гул паяльной станции и запах канифоли — это её единственный, осознанный и абсолютно комфортный мир.

Но сейчас пальцы её пальцы предательски подрагивали.

Почему, чёрт возьми, никто в умных книжках не предупреждал, что получать тайные подарки — это настолько неожиданно приятное чувство? Оно зародилось где-то в животе: странное, щекочущее, подлое тепло.

«Бабочки в животе? Серьёзно? — мысленно рявкнула на себя Ника, почувствовав, как к щекам приливает жар. — Фу, дрянь какая! Летите прочь, глупые твари, я вам не капризная фифа, чтобы таять от подарков!»

Она заставила себя сделать глубокий вдох, стиснула зубы и попыталась вернуть привычную бронь. Не помогло. Щекочущее ощущение никуда не делось, лишь сменилось жарким предвкушением.

Сжав губы, Ника поддередеревеневшими пальцами подцепила плотный край крафтового конверта.

Ника вытащила её и замерла. На передней стороне вручную, тончайшей чёрной тушью, был выведен рисунок: хрупкие, изящные цветы с почти нереальной детализацией каждого лепестка и прожилки. Это была не конвейерная типография и не печать на принтере — Ника, привыкшая работать с оптикой, мгновенно разглядела живой нажим пера, микроскопические впитывания туши в волокна бумаги и сухой след от затёртого карандашного наброска.

Кто-то выводил этот узор вручную. Сидел над чистым листом, потратил часы своего времени, вырисовывал каждую линию… для неё.

У Ники внутри всё перевернулось. Если пятидесятиваттный лазер разил наповал своей запредельной технической мощью и стоимостью, то эта открытка застала её абсолютно беззащитной. Инструмент можно было купить, списать на производственную необходимость или тонкий расчет. Но цветы, выведенные

Ей казалось, что через эти черные линии на неё кто-то очень внимательно смотрит, изучающе наблюдая за тем, как она краснеет в полутьме своей мастерской.

Она перевернула открытку. Понизу, идеальным, летящим каллиграфическим почерком — с безупречными нажимами и изящными росчерками — красовались короткие строчки. Ника сглотнула, чувствуя, как пульс бешено колотит прямо в кончиках пальцев, сжимающих крафтовую бумагу, и побежала глазами по строчкам:

Пускай металл упрям и туг,

И канифоли дым клубится,

В твоих руках металл смирится,

И оживает схема вдруг.

Пусть в тонких пальцах, как струна,

Паяльник тихо замирает,

И сила чистая до дна

Твои ладони согревает.

Глаза Ники ее округлились и расширились так, будто из темноты гаража на неё выскочил шагающий робот-погрузчик. А когда девушка дошла взглядом до подписи «Г. Д.» в самом низу — из её груди вырвался звук, которого она сама от себя никак не ожидала — короткий, звонкий неконтролируемый смешок на такой высокой тональности, что она тут же поперхнулась собственным вдохом.

— Кхм! Кха-кха!.. — Ника зашлась сухим кашлем, отчаянно маша рукой перед лицом.

Сердце колотилось где-то в горле, а в голове царил первозданный хаос. Возможно, в таком состоянии была Вселенная до большого взрыва. Или сразу после.

Вспыхнув до кончиков ушей, она суетливо зашагала к раковине. Быстро налив полный стакан, Ника жадно выпила его в несколько больших глотков, чувствуя, как ледяная вода с трудом остужает пылающее горло.

Вернувшись к верстаку, она снова уставилась на матовый корпус пятидесятиваттника, потом на открытку с тушью.

Вода не помогла. Мысли метались в черепной коробке как бешеные тараканы при включенном свете, а дурацкие «бабочки» в животе моментально мутировали в гиперактивных кенгуру, устраивающих сумасшедшие прыжки в высоту, словно соревнуясь в олимпийском зачёте.

Внутри всё буквально разрывалось от противоречий. Ей было до безумия, до щемящей дрожи в коленях приятно — признать это было равносильно смертной казни, но факт оставался фактом. Ей было неловко, нелепо, стыдно за свою реакцию… и вдобавок эти стихи. Боже мой, рифмовать паяльник и дым канифоли! Это было настолько плохо и неуклюже, что становилось даже… трогательно.

«Г. Д… Гриша Демидов, — пронеслось у неё в голове, и Ника бессильно закрыла лицо свободной рукой. — Какой же остолоп! Стихи про паяльник… Как это вообще ему в его сдвинутую башку пришло?!»

Она опустила стакан на край тумбы и снова взглянула на безупречно выведенные строчки.

«Да какая разница, Ника… — тихо прошептала она в пустую темноту мастерской. — Тебе ведь впервые в жизни посвятили стихи. Настоящие. От руки… А этот лазер… Он же стоит как подержанная иномарка».

Джурабек внимательно наблюдал за ней. Он заметил, как замерла суровая девушка, прожив невероятную бурю эмоций. Девушка которая ещё пять минут назад ворчала на него в телефон. Доставщик выдержал паузу, не торопя события, а затем понимающе и очень тепло улыбнулся. Он погладил свою щёку, и в его голосе зазвучала та самая вековая восточная мудрость, которой мало кто мог научить.

— О-о-о… Хороший стих, правильный, — негромко произнёс Джурабек, и Ника окончательно превратилась в помидорку, осознав, что прочла открытку вслух. — Знаешь, у нас на родина говорят: золото огнём проверяй, а мужчина — делом. Этот мужчин… он на твои руки посмотрел. Твой труд увидел. Подарил то, что тебя сильнее делать будет. Это не просто подарок. Это уважение. Сердце у этот «Г. Д.» такой же тяжёлый и большой, как короб. Береги такой жест.

Ника молчала, прижимая открытку к груди и глядя на сияющий лазер. Впервые в жизни суровая девчонка из гаражей не знала, что ответить.

* * *

Иван жадно вдохнул и улыбнулся свободе. В лёгкие ударил густой, одуряюще прекрасный запах осени — гремучая смесь сырой земли и прелой листвы. Никифор только снял с него последние швы, и старые, и новые. И больше ничего не мешало ему жить.

Вся неделя в закрытом крыле Демидовых, куда Гриша притащил его сразу после кошмара на балу, казалась Ивану затянувшимся анабиозом. Первые дни Иван просто отсыпался — организм, выжатый до капли, сам потребовал жёсткой перезагрузки, отключая сознание на четырнадцать часов в сутки. А потом началось планомерное восстановление. Никифор менял повязки, обрабатывал стягивающиеся порезы пахучими мазями и заставлял пить литры наваристого бульона. Синяки и ушибы, расцветавшие на теле всеми оттенками фиолетового, под присмотром старого мастера таяли на глазах, оставляя после себя лишь лёгкую мышечную ломоту.

Но теперь этот плен остался позади. Вообще весь этот кошмарный сон с сиятельствами и крысятельствами более его не касается!

Теракт на балу МВМА разорвал глянцевый мир высшей аристократии. Столичные и провинциальные семейства, привыкшие к абсолютной неприкосновенности своих наследников, обрушились на ректора Разумовского с яростью пробудившихся вулканов. В Тайную Канцелярию и Министерство просвещения полетели сотни гневных ультиматумов: дворяне грозили лишить Академию дотаций и разорвать государственные контракты, если виновные не будут наказаны. Понимая, что хвалёная защита МВМА дала трещину, а террористы из «Прометея» готовы нападать на элиту чуть ли не в учебных классах, родители также потребовали немедленно прекратить занятия и вернуть их детей под защиту родовых поместий.

«А значит…больше не нужно туда ходить! Не нужно терпеть высокомерные взгляды. Не нужно каждую секунду опасаться за свою жизнь. Хватит! И так чуть не умер четыре раза за несколько дней. Чуть…»

Радостная мысль омрачилась: «Агату…кхм, княжну Нарышкину увезла скорая. С Лизой…да что ты будешь делать, с княжной Романовой, всё в порядке. От меня больше ничего не зависит. Да и зависело ли? Дурацкий указ. Всё! Можно спокойно возвращаться к любимым железкам! Надеюсь, Сан Саныч не будет сильно орать…»

Иван засунул руку в карман куртки и нащупал там перстень. Точнее, то уродливое, обугленное нечто, что от него осталось. Чудо, что их с Никой самоделка вообще выдержала такую нагрузку. И ещё большим чудом было то, что сам Иван не сгорел заживо, удерживая пронизывающую его тело энергию Лазури. Хотя теперь, возвращаясь назад в мыслях, он всё чаще задавался вопросом: чья именно выдержка тогда сотворила невозможное — его упрямство или всё-таки стойкость маленькой хрупкой Агаты?

Сейчас перстень превратился в мёртвый, покорёженный кусок металлолома. Драгоценная Лазурь Гриши Демидова выгорела дотла, отдав последние крупицы своей мистической энергии, и превратилась в тусклую, потрескавшуюся крошку. Артефакт умер. Он стал бесполезным, оплавленным сувениром, напоминающим о…

Иван на секунду замер, глядя на почерневший металл в своей ладони. А, к чёрту. Не нужно ему никаких напоминаний.

Лёгким броском парень отправил бренные останки своего спасителя в ржавый мусорный

Иван шёл мимо привычных серых пятиэтажек, и на душе становилось невероятно уютно. Асфальт здесь напоминал лоскутное одеяло, изъеденное временем и колесами: глубокие выбоины после дождя превратились в обитаемые мини-океаны, в которых ребятишки запускали суда из газеток. По краям дороги живописно раскидывался случайный мусор — фантик от конфеты из детства, пустая пластиковая бутылка, кем-то забытая ржавая деталь. Здесь, среди старых тополей и жилых домов, эти мелкие детали казались ленивыми штрихами гигантского, но такого родного натюрморта.

Иван ловко перешагнул через глубокую выбоину, где из-под щебня проглядывал старый кирпич, и мысленно поприветствовал её — эту яму не могли заделать уже года три, и сейчас она казалась самой красивой ямой на свете.

«Здравствуй, колдобина!» — радовался родным местам Иван.

Здесь всё было своим. Чугунные люки, которые он знал наперечёт, облупившаяся краска на детской площадке, треск цепей раскачивающихся от ветра качелей.

Каждый раз, когда подошва привычно утопала в вязкой жиже, он чувствовал странное, почти детское умиротворение. Для кого-то это была просто грязь, вечная примесь плачущей осени. Для него — неотъемлемая часть пейзажа.

Эта неустроенность вокруг никогда не требовала от него соответствовать жёстким стандартам, быть идеальным или богатым. Она принимала его любым — в испачканных кроссовках, с растрёпанными мыслями и открытой душой.

Можно было уехать за тысячи километров, ходить по безупречно ровным мостовым и восхищаться стерильной чистотой, но его сердце всё равно тихонько бы ныло по этой заброшенной окраине. Потому что среди этого хаоса, мусора и разбитых дорог была настоящая, невыдуманная жизнь, которая научила его видеть красоту в несовершенстве. И как бы далеко он ни находился, этот неумытый, разбитый, но такой теплый район он всегда называл домом.

* * *

Запах в тесном помещении магазинчика стоял такой, что можно было захлебнуться слюной — густой аромат кондитерской манил и пленял. Ника переминалась с ноги на ногу у прилавка в ожидании лакомства. Продавщица в застиранном синем фартуке ловко подцепила щипцами партию пухлых, золотистых пончиков, обильно тряхнула над ними ситом с сахарной пудрой и высыпала всё это великолепие в серый бумажный кулёк.

Расплатившись, Ника сунула пальцы в пакет и выудила один пончик. Жадно куснула, обжигая губы горячим тестом, и задев кончиком носа сахарные посыпушки.

В кармане куртки зазвонил телефон. Девушка чертыхнулась, попыталась перехватить пончик зубами, освобождая руку, и кое-как вытащила вибрирующую трубку, ткнув пальцем в экран.

— Здорово, Никич! — весело донеслось из динамика.

Ника с трудом проглотила сладкий кусок, слизнула пудру с губы и прищурилась. Её голос прозвучал ядовито, с сочной, неприкрытой иронией:

— Ой, а кто это? Не могу понять.

— Ты что, всё дуешься за крышу? — Иван на том конце был в подозрительно хорошем настроении.

— Нет, я ем, — отрезала она, демонстративно шурша пакетом.

— Приятного аппетита! Как дела твои?

Внутри у Ники что-то перемкнуло. За все эти дни, пока он валялся в демидовском лазарете, в ней скопился такой вагон злости и страха за этого придурка, что сдерживаться больше не было сил.

— Ты совсем дебил, Токарев?! — вскипела она прямо в лицо ошалевшей продавщице, которая как раз отсчитывала ей сдачу.

Схватив кулёк и забыв про мелочь, Ника с силой толкнула пластиковую дверь магазинчика. Вылетела на сырую осеннюю улицу, подставив лицо холодному ветру, и яростно зашагала вдоль гаражного забора, прижимая трубку к уху:

— Почему я обо всём должна узнавать из соцсетей?! И от Гриши?!

— Тебе звонил Гриша? — продолжал забавляться Иван.

— Да, звонил! — отчеканила Ника: — И стихи мне написал, между прочим!

— О, как! — Иван опешил, не зная, как реагировать на уральскую романтику.

— Вот именно, блин! А ты… дебила кусок. Ты живой там вообще?

Иван ей не ответил.

В динамике вместо привычного ироничного ответа повисла тишина. Ника на секунду застыла прямо посреди сырого переулка, крепче сжав пальцами корпус телефона.

— Ваня?.. — уже без прежнего запала, с первой зародившейся тревогой позвала она.

Связь не оборвалась — счётчик секунд продолжал бесшумно тикать на экране. Но вместо голоса Ивана из динамика донёсся шорох, словно кто-то задел микрофон тканью.

— Эй, алло, ты тут? — Ника сбавила шаг, чувствуя, как внутри зарождается нехороший холодок. Пончик в руке вдруг показался безвкусным и лишним.

— Звони Демидову. Срочно!

Короткие гудки.

Ника замерла посреди тротуара, словно её обдали ведром ледяной воды. В ушах мгновенно зашумела кровь, заглушая гул проезжающих мимо машин. По этому взмыленному тону и по тому, как безжалостно он оборвал связь, Ника с отчетливостью поняла: случилось что-то катастрофическое.

Паника ударила под дых. Руки затряслись так сильно, что кулёк с пончиком выскользнул из пальцев и упал прямо в мокрую грязь у обочины. Ника этого даже не заметила. Пальцы, всё ещё испачканные в липкой сахарной пудре, скользили по запотевшему стеклу экрана, промахиваясь по иконкам. Сердце колотилось в ребра, дыхание сбилось на рваные, короткие всхлипы.

«Только держись, дурак, только держись…» — отчаянно забилось в висках.

В этот миг сверху обрушился дождь — не унылая осенняя морось, а слепой шквал, будто небо долго терпело, копя свинцовую тяжесть, и наконец с треском прорвалось. Ледяные струи мгновенно хлестнули по лицу, залепляя глаза и превращая асфальт под ногами в бурлящий поток.

Над головой так раскатисто громыхнуло, что даже земля под ногами, казалось, задрожжала. Вспышка молнии на мгновение выхватила из темноты залитые водой стены домов и перекошенные силуэты деревьев.

— Да черт бы тебя драл! — взвыла Ника, вытирая лицо мокрым рукавом.

Пальцы беспомощно скользили по сенсорному экрану. Дисплей реагировал на крупные капли воды как на прикосновения: контакты хаотично листались, открывались не те приложения, а имя «Гриша» раз за разом сбрасывалось. Ника отчаянно пыталась вбить нужные буквы. Ледяная вода заливала сенсор, превращая каждую попытку в рулетку.

Слёзы — горячие, злые, беспомощные — мгновенно смешались с дождевыми потоками на щеках. Внутри всё сжималось от страха за Ивана, а этот тупой, дождь буквально связывал ее по рукам и ногам, не давая сделать единственное, о чем он просил!

— Тупица, да давай же, нажимайся! — всхлипнула она, чувствуя, как от паники перехватывает горло.

Рванув с места, Ника побежала по затопленному тротуару, тяжело шлепая кроссовками по лужам. Вода заливалась за шиворот, вымокшая одежда тяжелым грузом липла к телу, но Ника видела перед собой только одну цель — тёмный навес козырька над ближайшим подъездом. Заскочив под бетонную плиту и тяжело дыша, она насухо затерла экран о край куртки и снова, впившись в стекло дрожащими пальцами, начала вбивать поиск.

Сквозь мутную пелену

Буква «Г». Сенсор отозвался с третьей попытки. «Р». Дисплей дернулся, выдав лишний символ, но Ника, сжав зубы, смахнула ошибку. «И». «Ш». «А».

Имя выскочило на экране — одинокое, выделенное ярким шрифтом, как единственный спасательный круг в этом затапливающем всё вокруг кошмаре. Ника затаила дыхание, будто от её движений зависела жизнь Ивана, и с силой вжала палец в зелёную иконку вызова.

Экран сменил цвет. Вспыхнула надпись: «Звонок…»

Ника с отчаянной надеждой прижала мокрый, холодный пластик к горячему уху. В динамике прорезался первый длинный гудок. Ника зажмурилась, выжатая до предела, чувствуя, как по подбородку стекает горячая слеза, и прошептала в темноту под козырьком:

— Возьми трубку, Гриша… Пожалуйста, просто возьми эту чертову трубку.

Глава 23. Под уральским небом

Сердце владений Демидовых билось не в суетливом Екатеринбурге, а здесь — в часе езды на север, в тихом Невьянске. Невьянский домен был их суверенной стальной цитаделью с марта 1702 года, когда личным указом Петра Великого первый казённый завод на Урале перешел в вечное владение Никиты Демидова. С тех пор, вот уже более трех веков, ни один чиновник Кремля и ни один оперативник Тайной Канцелярии не смел пересекать границу этих земель без личного дозволения хозяев.

Господская усадьба Демидовых, выстроенная еще в первой половине XVIII века, стояла на самом берегу огромного Невьянского пруда. Это был суровый, массивный белокаменный замок, огороженный высокой литой оградой со старинным родовым гербом.

Истинным символом власти рода являлась знаменитая Невьянская башня, возвышавшаяся прямо у господского дома. Девятиэтажная махина, сложенная из особого, невероятно прочного «подпятного» кирпича, пугающе накренялась в сторону пруда.

Однако, не наклонная башня, и не первый в мире громоотвод, вмонтированный в её купол, были главным чудом этих владений. А точнее — главным секретом.

Тайна Невьянского домена прятался под землей. По старым легендам, в секретных тоннелях Демидовы веками тайно плавили серебро и чеканили монеты, которые были чище государственных.

Правда была страшнее.

* * *

Подземелья Невьянского домена гудели, как растревоженный улей. Воздух насквозь пропитался запахом озона, палёного металла и раскаленного кварца. Под сводами из сурового гранита кипела непрерывная, слаженная работа.

По узкоколейке, проложенной вдоль длинного туннеля, со скрежетом и тяжелым стуком двигались вагонетки. В одну сторону глухо катились металлические лотки, доверху заваленные кусками гранита. Из серого камня во все стороны неровными зубцами выпирали яркие, нативно вросшие кристаллы небесно-голубого цвета. Навстречу им, в обратную сторону, уходили вагонетки с прозрачными защитными контейнерами, наполненными отборным сырьем. Каменный отвал здесь утилизировали полностью: ценен был каждый грамм, даже самый крошечный, скрытый глубоко в толще породы лазурный осколок, за каждый из которых вела сражение технологическая линия.

Суровые уральские мужики с жилистыми, тёмными от въевшейся пыли руками и женщины в огнеупорных фартуках стояли вдоль линии очистки. На каждом — защитный костюм и закрытая лицевая маска с тёмно-янтарным светофильтром, отражающим слепящие вспышки.

— Давай шестую секцию! Порода жёсткая, держи эмиссию! — перекрывая гул, рявкнул пожилой мастер с проседью, выбивающейся из-под щитка, и махнул рукой в толстой брезентовой перчатке.

Прямо перед ним на массивном стальном станине во вращающемся магнитном подвесе завис трехкилограммовый друзовый кусок. Вокруг него с нарастающим ультразвуковым свистом закружились кольца излучателей. Вспыхнул фиолетовый разряд. Особые генераторы высокой частоты ударили по куску концентрированным пучком силового поля.

Пустая порода — гранит, кварц и слюда — на глазах превращалась в серую пыль, мгновенно улетавшую в раструбы вытяжек. Сама же Лазурь внутри породы реагировала иначе: под действием резонансной эмиссии кристаллы начинали пульсировать мягким, глубоким свечением. Сантиметр за сантиметром технологический гидравлический суппорт сдирал сгустки «грязного» камня, оголяя чистую, безупречную структуру кристалла.

Каждый сбитый микрон породы аккуратно сдувался вакуумным улавливателем в отдельные герметичные отсеки: ценен был каждый грамм, даже самый крошечный, скрытый глубоко в толще гранита лазурный осколок. Ни единого грамма не должно было пропасть, ведь здесь, под толщей воды, велся свой, совсем иной учет.

Чуть дальше, в сухой и практически стерильной зоне подземелья, царила совсем другая атмосфера. Здесь стояла чуткая, почти молитвенная тишина, нарушаемая лишь тонким тиканьем электронных штангенциркулей и тихим шипением микро-лазеров. За длинными столами, под ярко направленными лампами дневного света, сидели огранщики.

Каждый из них выглядел как ювелир наивысшей пробы. Рабочие в бинокулярных лупах и тонких перчатках осторожно поворачивали перед глазами очищенные кристаллы Лазури. На планшетах перед ними горели сложные трехмерные голографические схемы с расчетом углов преломления и линий внутренней напряженности. Мастер делал микроскопическую засечку, сверялся с чертежом, после чего точным, невесомым движением подводил к грани алмазный диск или лазерный резчик. Одно неверное движение — и структура кристалла могла потерять способность проводить энергию. Но здесь ошибок не допускали.

Готовые, идеально ограненные кристаллы укладывали в свинцовые кейсы. Но на них не ставили государственных пометок Империи, не описывали для налоговых реестров. Кейсы уезжали во тьму неприметными и безымянными.

Вдоль гранитных сводов туннеля, прямо над головами огранщиков, тянулись массивно отлитые чугунные трубы с гидравлическими затворами. Каждый рабочий в цеху знал их назначение. Эти шлюзы ведали донными сбросами Невьянского пруда. Если бы на горизонте появился хоть один незваный инспектор из столицы, один поворот магистрального вентиля за секунды заполнил бы подземелья миллионами кубометров ледяной воды, навсегда похоронив и производство, и неучтенную Лазурь.

Шум подпольного гиганта, шипение лазеров и глубокий гул генераторов гасли где-то вверху, пробиваясь к поверхности лишь едва ощутимой, мерной вибрацией земли.

Пусть в Кремле издавали указы, вводили пошлины и насылали ищейку за ищейкой — Невьянск жил по своим, неписаным законам. Всякий раз, когда имперские чиновники смотрели на уральские карты, Невьянская башня, с её вечным, демонстративным наклоном напоминала им об одном: демидовское непокорство вплавлено в эту землю так же глубоко, как и сама Лазурь. И пока под фундаментами башни бесшумно крутились колеса подпольной империи, этот хмурый каменный исполин продолжал свой молчаливый спор.

* * *

Жизнь в поместье Демидовых била через край напоминала огромный, никогда не затихающий улей. Здесь, под высокими сводами, украшенными старинным литьём, ни один день не проходил без шумного застолья. Братья, сестры, кузены, кузины, бесчисленные дяди и тёти — большая уральская семья заполняла каждый уголок дома. Слуги едва успевали разносить блюда, звенел хрусталь, а детский смех и топот десятков ног не утихали ни на минуту.

Но Гриша, расположившийся на диване, словно каменное изваяние, почти не замечал царившего вокруг праздничного хаоса. Его взгляд был намертво прикован к резным

На коленях у великана устроилась его маленькая племяшка. Для неё огромный, хмурый дядя, способный голыми руками гнуть арматуру, был самой лучшей игрушкой в мире. Тёплые ладошки бесцеремонно исследовали его лицо: девочка то забавным щипком ловила его за нос, то тянула за уши, то пыталась засунуть пальцы в уши. Гриша чисто рефлекторно, мягко придерживал её за спину ладонью.

Вся семья праздновала их с Дариночкой триумфальное возвращение из столицы, и тосты сегодня должны были прозвучать в их честь. Вот только Грише было не до веселья. Его отец, суровый уральский патриарх, вёл тайные переговоры с самим Белым Львом — Светлым князем Нарышкиным. И судя по тому, как долго длилась эта тишина за резным дубом, непонятно, чего вообще стоило ожидать

Наконец, ручка двери повернулась.

Створка двери распахнулась, и Нарышкин шагшнул в залитый солнцем зал. его появление заставило праздничный гул семьи притихнуть. Повеяло морозной свежестью.

Гриша, сбросив оцепенение, бережно снял племяшку с колен, опустив её на мягкие подушки дивана. Он поднялся во весь рост и склонил голову в уважительном поклоне.

Ему казалось, что Нарышкин сейчас видит его насквозь — видит всю его внутреннюю неуверенность, наивность и мягкую душу, так тщательно спрятанную под косой саженью в плечах.

Предрассудки и въевшийся общественный страх перед Прорицателями не обошли и его. О Белом Льве ходили сотни жутких, обросших домыслами баек. Гриша с детства помнил одну из них: как пятнадцать лет назад один европейский эрцгерцог попытался переиграть Нарышкина на тайных альпийских переговорах. Князь лишь вздохнул, сочувственно взглянул на него и посоветовал отменить завтрашнюю прогулку на лошадях. Встревоженный эрцгерцог, уверовав, что Прорицатель разглядел в его будущем неизбежную гибель от рук заговорщиков, в панике отменил визит, разорвал союзы, пересажал половину своей личной гвардии и заперся в замке, превратившись в параноика. Нарышкин даже пальцем к нему не прикоснулся — человеческий страх перед его «видением» разрушил карьеру аристократа лучше любого заговора.

Раньше Гриша видел Светлого Князя только на экранах: в выпусках новостей, во время официальных трансляций из дворца или в часовых интервью. Но ни одно видео в сети не могло передать ауру Прорицателя.

Даже сам Император, на торжественные приёмы к которому демидовскую семью приглашали не раз, не вызывал у Гриши такого священного, парализующего трепета. Его Величество был вершиной власти, но он оставался человеком из плоти и крови, понятным и живым. А стоящий напротив старик казался живым воплощением неотвратимости. Холодной и великолепной.

Гриша стоял, склонив голову, и чувствовал, как по спине противно стекает капля пота. В этот миг ему больше всего хотелось оказаться где угодно — в мастерской у Ники или у мольберта на другом конце света, — только бы князь Нарышкин поскорее прошёл мимо.

Но светлый князь, напротив, остановился прямо перед парнем. Вопреки сухим светским канонам, Белый Лев протянул руку и слегка коснулся плеча Гриши.

— Спасибо вам, Григорий Георгиевич, — тихо произнёс Нарышкин, и этот голос заставил Гришу внутренне подобраться. — Мне ведомо, что произошло. Род Нарышкиных умеет помнить добро.

Гриша поблагодарил князя за тёплые слова в ответ. Мозг напрочь отказывался вспоминать что и как он говорил. Всё было, словно в тумане. Гриша лишь надеялся, что не сделал ничего глупого и не опозорил род.

Нарышкин кратко кивнул ему напоследок и направился к выходу из усадьбы, почётно сопровождаемый старшими кузенами к ожидавшему его вертолёту.

Гриша выпрямился, и обнаружил, что всё это время в дверном проёме кабинета стоял его отец — князь Георгий. В свои пятьдесят шесть он выглядел на сорок пять, а его двухметровый силуэт, казалось, загораживал собой весь свет. Лицо князя ещё хранило следы продолжительных переговоров со Львом. Но стоило ему переступить порог и увидеть притихшее семейство, как суровый генерал исчез.

Широкие плечи титана расслабились, а складки у губ разгладились, уступая место лучезарной, тёплой улыбке. Из глубины зала к нему тут же грациозно скользнула супруга, мягко коснувшись его ладони, и негромко, с нежностью произнесла: «Жорж, ты наконец-то освободился». От этого простого французского имени уральский патриарх окончательно оттаял. Он оглушительно, весело захохотал, заставив хрусталь в люстрах одобрительно звякнуть, и сделал несколько размашистых шагов к дивану.

— Ну-ка, иди к деду, егоза! — зычным, бархатным басом выкрикнул Георгий, перехватывая девчонку, которая уже собиралась прыгнуть обратно к Грише.

В его колоссальных руках девочка казалась пушинкой. Он подбросил её под самый поток, поймал и крепко прижал к своей широкой груди, позволяя маленьким пальчикам безжалостно трепать свои усы.

Наигравшись с внучкой, Георгий бережно передал её на руки подошедшей старшей дочери и повернулся к сыну. Взгляд князя потеплел, наполнившись скупой отцовской гордостью.

— Григорий, — негромко произнёс уральский патриарх, поправив лацкан мундира. — Пойдём, проводим нашего почётного гостя.

Они вышли на улицу через массивные гранитные арки заднего двора. Осенний воздух тут же ударил в лицо хлесткой прохладой, принося с собой родные запахи сырой хвои, озерной свежести и едва уловимого горьковатого дыма от далеких заводских труб. Прямо посреди ухоженного газона, на специально оборудованной площадке с родовым гербом, застыл вертолёт. Его винты уже медленно вращались, рассекая воздух плотным, рокочущим гулом, от которого закладывало уши.

У самого трапа Нарышкин остановился и повернулся к хозяевам домена. Гул вертолета заставил его говорить чуть громче, но голос старика по-прежнему сохранял леденящую, вековую властность.

— Благодарю за радушный прием, Георгий Виссарионович, — Светлый князь сдержанно кивнул отцу семейства, а затем перевел взгляд на Гришу. — Ваш сын — истинный Демидов. Урал может спать спокойно, пока у его руля стоят такие люди.

Георгий Виссарионович ответил безупречным, полным дворянского достоинства поклоном:

— Рад был встрече, Лев Александрович. Доброго пути.

Через минуту винтокрылая машина с оглушительным, бьющим по барабанным перепонкам рёвом оторвалась от земли.

Отец и сын стояли плечом к плечу, задрав головы к хмурому уральскому небу. Они молча смотрели вслед улетающему вертолету, который стремительно превращался в крошечную точку над бескрайним морем тайги.

Георгий сокрушительно хлопнул Гришу по спине, когда они входили назад в поместье. У молодого великана аж зубы клацнули.

— Эх, Гриша, знал я, знал, что из тебя толк выйдет! — грохотал отец на весь коридор, сияя от гордости. — А то всё носился со своими красочками, бумагу марал. Ну вон! Герой! Защитник! Проснулась-таки кровь отцовская!

Из гостиной вихрем подлетела мама. Её карие глаза горели таким неистовым азартом, какого Гриша не видел даже у оперативников Тайной Канцелярии.

— Гриша! — всплеснула она руками. — А почему ты до

Гриша похолодел. Он панически захлопал себя по карманам и осознал, что выронил смартфон на диване, пока игрался с племяшкой. «Ника! Это сто процентов была она. Хмм, наверное привезли лазер, и она хотела поделиться впечатлениями. Ой, она же стихи мои прочла!»

Отец, услышав про «госпожу Королёву», пришёл в окончательный, неописуемый восторг. Он принялся ещё сильнее окучивать сына, со смехом дубася его по плечам. Мама тут же подхватила волну, и родительский тандем за считаные секунды развернул масштабное стратегическое планирование: они на ходу выбирали собор для венчания, прикидывали количество гостей и спорили, в кого пойдут будущие внуки. Гриша открывал рот, как выброшенная на берег рыба, но вставить хотя бы слово в этот семейный ураган было физически невозможно. Под локоть его железной хваткой утянули прямиком в пиршественный зал.

Шумное, кипящее уральское гостеприимство окончательно сомкнулось над Гришей, превращая происходящее в оглушительный водоворот.

Огромный стол, казалось, едва сдерживал напор демидовского семейства. Он буквально ломился от запечённых румяных поросят, увенчанных хрустящей корочкой, пышных многослойных пирогов и янтарных тушек стерляди на серебряных подносах. Дядя Витя, уже изрядно захмелевший, вскочил со своего места. Развевая полы парадного сюртука и держа массивный литой кубок наперевес, он зычно проорал на весь зал, перекрывая звон приборов:

— За наших героев! За Гришеньку и Дариночку! Имя перед всей столицей не посрамили! Ура, Демидовы!

Дарина, сидевшая по правую руку от брата, на эти восторги даже бровью не повела. Она невозмутимо, с истинно богатырским аппетитом уминала сочный кусок мяса, лишь молча и согласно кивая.

С другого конца стола тут же раздался жалобный всхлип. Тётя Люба, тронутая до самой глубины души, усердно плакала в кружевной батистовый платочек, умиленно глядя на Гришу припухшими глазами.

— Гриша, ой, как вспомню… пулю ведь поймал, сиротинушка наш! Настоящий боевой офицер растёт! Но ничего, пуля — дура, а любовь-то, любовь какая закрутилась! За скорую свадьбу, Гришенька!

В этот же миг под сводами зала грянул хор. Четверо рослых кузенов, обнявшись за плечи, слаженно затянули гулкую застольную песню. От этих нескладных басов мелко задрожало вино в бокалах.

Кузины вовсю шушукались, с азартом деля между собой роли подружек невесты. Они наперебой спорили, какое именно подвенечное платье подойдёт этой загадочной, «госпоже Королёвой» и стоит ли выписывать кружева из самого Парижа.

Десятки родственников один за другим тянули к Грише свои кубки и бокалы, перекрикивая друг друга. Со всех сторон на парня сыпались искренние, громогласные пожелания стального здоровья, казенного долголетия и как минимум семерых грозных богатырей-наследников, чтобы уральский род крепчал и дальше.

Гриша, доведённый до крайней точки кипения, багровый от смущения и паники, резко вскочил, с грохотом отодвинув тяжеленный стул.

— ДА НЕ ЖЕНЮСЬ Я!!! — сокрушительно рявкнул он на весь зал.

Тишина. Звенящая и неловкая. Песня оборвалась на полуслове, дядя Витя застыл с кубком у рта, а кузен выронил вилку. Всё застолье уставились на Гришу в немом изумлении.

Отец медленно отложил нож для мяса. Сурово, по-генеральски прищурился. В зале стало тихо, как перед взрывом динамита на руднике. Георгий Виссарионович поднялся со своего кресла, неторопливой, тяжёлой походкой подошёл к притихшему сыну и положил свою огромную ладонь ему на плечо. Гриша внутренне сжался, ожидая жестокого разноса за неуважение к традициям.

— Сын, — вкрадчиво начал Георгий, но вдруг его суровые усы дрогнули в хитрой усмешке. — Мне тоже было чертовски страшно, когда я за твоей маман ухаживал. Еще бы! Такая красивая, такая статная… Само великолепие! Фигура — чистый титан, характер — кремень! Попробуй к такой подступись…

— Ой, Жорж, ну прекрати, засмущал при детях! — кокетливо отозвалась мама с другого конца стола, прикрывая лицо ладошкой, но лучась от удовольствия.

— Так что ты давай, не тушуйся, паря! Демидовы назад не сдают! — Георгий с хохотом снова припечатал ладонь к спине сына и высоко поднял свой кубок. — Тост! За нашего Гришу и его боевой характер! И за невесту твою!

— За Гришу! Ура-а-а! — грохнул зал, хрусталь снова радостно зазвенел.

Гриша лишь обречённо вздохнул.

* * *

Вечер опустился на Невьянск. Праздничный шум в зале наконец-то начал стихать, уступая место сонной тишине. Гриша сидел на краю кровати в своих покоях, устало опустив плечи. Парадно-выходной жакет был небрежно брошен на стул, а ворот рубашки расстёгнут. В руке богатырь сжимал многострадальный смартфон, который он всё-таки отвоевал у диванных подушек в гостиной.

На экране светилось рекордное количество пропущенных от одного и того же абонента. Парень провёл пальцем по стеклу, вызывая Нику, и прижал трубку к уху, чувствуя, как колотится сердце после семейных расспросов.

— Ника, добрый вечер, — проронил он в динамик, растирая свободной рукой затекшую шею. — Прости, что так долго не набирал. У меня тут…

— Гриша, заткнись! — сорвавшимся на хрип голосом бесцеремонно выпалила Ника. — Иван пропал! Я не знаю, где он!

Демидов мгновенно подобрался, выпрямляя спину. Сонливость и усталость слетели с него в секунду, а потомственный дар внутри заворочался, откликаясь на стресс.

— В смысле пропал? — быстро спросил он. — Врач мой ему швы снял, Ваня домой поехал, в свой район. Он мне сам говорил, что отлёживаться больше не будет.

— Ага, поехал! И ка-а-ак приехал! — Ника почти кричала, в её голосе звенели слёзы, которые суровая девчонка из гаражей обычно никогда себе не позволяла. — Он позвонил мне днём. Сказал, чтобы я срочно набрала тебя, и бросил трубку. Я сорвалась, прибежала к нему в квартиру, а тут… Тут ад, Гриша! Дверь выбита вместе с косяком. Замки срезаны. Внутри всё перевёрнуто вверх дном, мебель поломана, книги на полу… Его здесь нет!

В трубке послышался её судорожный, рваный вдох.

Молодой Демидов замолчал. В его голове сейчас с пугающей скоростью начали складываться элементы мозаики. Обычные бандиты так действовать не стали бы.

Здесь сработал кто-то другой. Кто-то, у кого были полномочия. Голос Гриши прозвучал как приговор:

— Его забрала Тайная Канцелярия.

Глава 24. Прозрачные стены

Для своего уединённого визита в Государственную Третьяковскую галерею Елизавета выбрала зал русской живописи девятнадцатого века. Шаги её свиты — нескольких фрейлин, тихо перешёптывающихся позади, и телохранителей в штатском, рассредоточившихся по периметру, — тонули в глубоком ворсе ковровой дорожки.

Лиза остановилась перед шедевром Василия Пукирева.

Она смотрела на бледное лицо юной невесты, на её покорно опущенный взор и на старого, иссохшего, покрытого орденами чиновника, стоявшего рядом. Настоящая трагедия, застывшая

Из полумрака соседнего зала бесшумно появилась фигура Филиппа. Он поклонился.

— Ваше Императорское Высочество, — негромко, так, чтобы слышала только Лиза, произнёс он. — Срочной аудиенции просит княжич Григорий Демидов. Утверждает, что дело не терпит отлагательств.

Елизавета повела бровью. Григорий Демидов? Уральский богатырь, который неделю назад голыми руками удерживал рухнувшую хрустальную люстру на балу МВМА? Мысли Лизы мгновенно выстроились в чёткую логическую цепочку. Демидов никогда не искал с ней светских встреч. Но он был единственным, кто близко общался с Иваном.

— Хорошо, Филипп, — спокойно ответила княжна. — И оставьте нас. На расстоянии видимости.

Через минуту в зал вошёл Гриша. Для Елизаветы его появление ознаменовалось тяжёлым смещением ментального фона. Гриша выставил перед собой плотный барьер дворянского этикета, двигался плавно и склонил голову в идеальном, глубоком поклоне. Но Лиза видела его насквозь.

Психоэмоциональный контур уральского великана буквально полыхал. Под напускной маской спокойствия скрывался жужжащий рой тревожных мыслей. Он старался не выдать этого, искусно контролируя тело — дышал ровно, держал спину, — при этом Лиза отчётливо считывала фонящий от него страх за…чужую жизнь.

— Ваше Императорское Высочество, — Гриша поклонился. — Ваш дядя проявил истинную императоскую храбрость, бросившись в погоню за мятежниками. Позвольте узнать, как он держится?

— Приветствую вас, Григорий Георгиевич. — Лиза скупо улыбнулась. — Благодарю за доброе слово. Его высочество Михаил держится…нашими молитвами.

Услышав это, Гриша почувствовал, как внутри него разлилось мимолетное, но искреннее облегчение. Новость о том, что полковник жив, по-настоящему обрадовала молодого богатыря. Михаил Романов был одним из немногих преподавателей МВМА, кому Демидов симпатизировал всем сердцем. За суровым, порой жестким нравом кадрового военного Гриша всегда безошибочно угадывал нечто большее — редкую, глубинную справедливость. Полковник никогда не смотрел на титулы. Он словно взвешивал на невидимых весах слова и поступки каждого ученика, будь то наследник древнего княжьего рода или обедневший барон, и каждому воздавал по заслугам. А может, этот несгибаемый, чисто военный нрав Михаила невольно напоминал Грише о родном доме на и суровом отце-генерале.

Демидов чуть заметно склонил голову, стараясь сохранить ровную интонацию:

— Вся Академия потрясена его отвагой, Ваше Высочество. Принять на себя такой удар — на подобное способны единицы. Искренне желаю Его Высочеству скорейшего выздоровления и возвращения в строй.

Елизавета благодарно кивнула и сделала приглашающий жест в сторону экспозиции:

— Прогуляемся? Рада видеть, что ваши раны затянулись, ваше сиятельство. Вы тоже проявили себя отважно в ту ночь.

Они неторопливо пошли вдоль стены, сохраняя чинную, предписанную строгим дворцовым протоколом дистанцию.

Просторные залы Третьяковской галереи, залитые мягким, рассеянным светом, дышали вековой историей. Вокруг них, закованные в тяжелые позолоченные рамы, безмолвно застыли великие полотна русских мастеров — от масштабных пейзажей до строгих портретов ушедшей эпохи, чьи персонажи, казалось, провожали взглядом высоких гостей. Сквозь окна пробивались тусклые лучи осеннего солнца, в которых лениво кружились золотые пылинки. Под сводами залов витал особый, ни с чем не сравнимый дух старой галереи — тонкий аромат масляных лаков, патины, дерева и благоговейной тишины, которую лишь изредка нарушал далекий тихий шорох шагов рассредоточенной по периметру охраны.

Лиза плавно качнула головой, изящным жестом руки указывая на масштабное полотно Ивана Крамского «Христос в пустыне»:

— Удивительная глубина, не находите?

Гриша остановился у картины, заложив руки за спину. Его взгляд зажёгся интересом. Он шагнул чуть ближе к холсту, словно проживая каждый миллиметр картины.

— Посмотрите, как безжалостно линия горизонта режет холст пополам. Крамской будто нарочно опустил небо, создавая тяжесть, которая физически давит сверху. Давит на плечи, на сознание.

Гриша замолчал на мгновение, вглядываясь в холодные, серые оттенки предрассветных сумерек. Его пальцы едва заметно дрогнули.

— Здесь нет ни единой яркой краски — автор сознательно выжег всё лишнее, оставив только звенящую психологию. Посмотрите на эти тона… это же цвет абсолютного одиночества. Аж зубы сводит! И руки… — Гриша перевёл взгляд на сплетённые пальцы Христа, и в его глазах промелькнула тень собственной затаённой боли. — Посмотрите на этот узел. Пальцы сжаты в замок, суставы побелели, вены натянуты как струны. Это не просто отдых в пустыне, Ваше Высочество. Это момент страшного выбора, когда человек заживо сгорает изнутри под этим ледяным небом. Крамской ведь пять лет своей жизни отдал этой картине, он буквально кровью писал этот холст. Это чистый крик.

Елизавета слушала его, затаив дыхание, и внутри неё, пробивая холодную броню дворцового скепсиса, росло искреннее удивление. Григорий Демидов на глазах ломал все её привычные представления о людях. Он оказался совсем не тем бездумным уральским громилой, за спиной которого виделась лишь грубая физическая сила биоманта и колоссальное влияние его стального рода. За этой хмурой фигурой, способной ворочать арматуру и держать немыслимые удары, внезапно открылся человек тонкой душевной организации. Лиза чутко улавливала, с какой почти болезненной, обнажённой искренностью он говорил о картине. Это не было заученной лекцией паркетного эстета или попыткой пустить пыль в глаза; Гриша действительно видел и чувствовал холст, словно сам когда-то проживал этот страшный момент. Его ментальный контур, до этого полыхавший тревогой, на мгновение очистился, пропустив наружу чистый крик творца.

Княжна медленно повернулась к Грише. Её проницательный взор менталиста скользнул по его лицу, заново оценивая этот удивительный уральский самородок.

— Вы прекрасно разбираетесь в искусстве, Григорий Георгиевич, — негромко произнесла Лиза, пристально глядя ему в глаза. — Но вы пришли сюда не ради Крамского, ведь так?

— Вы правы, Ваше Императорское Высочество, — тихо ответил Гриша. — Я здесь по делу. И я пришёл просить вас о личном одолжении.

Лиза едва заметно повела ладонью, легким, почти невесомым жестом позволяя ему продолжать. В этом плавном движении тонких пальцев, укрытых безупречной шелковой перчаткой, сквозила вековая стать Романовых — жест, способный как даровать милость, так и казнить.

Однако за этой идеальной, точеной грацией скрывалась предельная ментальная концентрация. Лиза приоткрыла заслонки своего восприятия, чутко настраиваясь на психоэмоциональную волну Демидова. Она приготовилась слушать, внимая не только словам, но и малейшим колебаниям его мыслей, которые уральский великан так отчаянно пытался удержать в узде.

— Мой товарищ, Иван Токарев, пропал, — мрачно пробасил Гриша. — Да, я знаю, он невысокого рода. У него нет статуса, титулов и земель. Но он хороший человек. И он…спас княжну Нарышкину. Я прошу вашего содействия в его поисках, Ваше Высочество.

Внутри у Лизы всё в одно мгновение перевернулось, а сердце, сорвавшись с привычного ритма, словно прыгнуло вниз с безумной высоты. Оно бешено заколотилось где-то у самого горла, отчаянно пытаясь вырваться наружу из тесной клетки рёбер. Земля под сапожками показалась зыбкой, как болотная жижа, а удержанием

Иван пропал.

Это короткое словосочетание наотмашь ударило по сознанию Великой княжны, в дребезги разбивая остатки напускного спокойствия. В голове болезненной вспышкой пронеслись воспоминания о его наглой ухмылке на лекции.

Разум Елизаветы затопило липкой тревогой, от которой пальцы в перчатках инстинктивно сжались в кулаки. Ей стоило огромных сил удержать ментальный контур от хаотичного выброса энергии. Паника грозила выжечь всё самообладание, но Лиза заставила себя сделать глубокий, незаметный вдох. Нужно было взять себя в руки. Любой ценой. Действовать без промедлений.

Необходимо выяснить всё.

— Вы считаете, что его похитили террористы из «Прометея»? — ровно, с лёгким оттенком официального недоумения спросила Лиза. — Но в таком случае, Григорий Георгиевич, вам стоит немедленно обратиться в Тайную Канцелярию. Граф Орлов разберётся с этим быстрее, чем…

Гриша не стал отвечать вслух. Он даже губами не шевельнул.

Вместо этого Демидов, просто открыл заслонки своего разума и очень ярко, концентрированно подумал, направляя импульс напрямую собеседнице. Его мысль вспыхнула в ментальном поле Елизаветы ослепительным, багровым сполохом:

«Его и забрала Тайная Канцелярия!»

Этот телепатический выкрик прозвучал в её голове настолько оглушительно, что по телу Лизы волной пробежали колючие мурашки. В глазах потемнело.

Орлов. Граф Орлов, глава Канцелярии, чья тень и без того незримо нависала над каждым сиятельным родом империи. Значит, Ивана утащили те самые «псы», которые подчиняются лишь воле её отца и не оставляют улик.

Княжна усилием воли взяла себя в руки. Она бросила быстрый, предостерегающий взгляд из-под полуопущенных ресниц в сторону телохранителей и Филиппа, замерших у дальних дверей.

Филипп. Лиза, как опытный менталист, знала: за покорностью её старого слуги скрывается обученный, бдительный разум. Ей вдруг показалось, что вековые стены Третьяковки внезапно стали слишком тонкими, почти прозрачными, а за каждым холстом и позолоченной рамой притаились невидимые щупальца Тайной Канцелярии. Вести диалог о похищении простолюдина государственными структурами прямо здесь было чистейшим безумием. Дальнейший разговор, лишённый масок и уверток, нужно было немедленно переносить в другую обстановку.

— Я утомилась, — её ровный, привычно прохладный голос полетел под своды зала, мгновенно заставив свиту подобраться. Лиза повернулась к уральскому великану и сделала безупречный, предписанный протоколом жест. — Григорий Георгиевич, я официально приглашаю вас составить мне компанию по дороге в Кремль.

Филипп и фрейлины почтительно склонили головы. Этикет был великим оружием: никто в Империи не посмел бы подкопаться к воле княжны, выказывающей милость сильному союзному роду, представитель которого недавно совершил героический поступок.

* * *

Свита и телохранители рассредоточились по машинам сопровождения, дверь имперского лимузина с герметичным щелчком отсекла Лизу и Гришу от остального мира.

Лимузин плавно тронулся и почти сразу замер, зажатый в столичной пробке на набережной. Вокруг них шумели сотни чужих машин, но внутри царила защищённая от любых систем прослушки тишина. Нужно было использовать этот шанс.

— Расскажите мне всё, — потребовала Лиза, и в этом коротком приказе Романовой уже не было места для светских увёрток.

Гриша тяжело вздохнул, поправил внезапно ставший слишком тесным воротник и как-то совсем по-детски, беспомощно улыбнулся.

— Даже не знаю, с чего начать, — нервно рассмеялся Гриша, и этот непривычный, хрипловатый для грозного биоманта смешок выдал его колоссальное внутреннее напряжение, которое он больше не мог удерживать в узде. Он поднял свои полные отчаянной решимости глаза на княжну, заглядывая ей в самое сердце. — Артефакторы врут. Лазурь можно покорить в гаражных условиях.

Царственная маска Елизаветы разлетелась в дребезги в долю секунды. На её лице крупным шрифтом было написано: «Что за ахинею он несёт?!» Мистическое, священное искусство Гильдии артефакторов и… гараж?

Однако менталист внутри неё, въедливо сканировавший психоэмоциональное поле Демидова, выдал чёткий диагноз: княжич не лжет. Его ментальный контур не испустил ни единой фальшивой волны. Он искренне, глубоко, до самого последнего нервного окончания верил в то, что говорил. И именно эта его пугающая уральская уверенность заставила Лизу внутренне похолодеть.

— Иван с подружкой создали артефакт, — на одном дыхании продолжил Демидов.

«С какой ещё подружкой?!» — кольнула Лизу неуместная мысль.

Гриша тем временем поймал волну и, воодушевлённый собственными воспоминаниями о безумной ночи на рубероидной крыше, гордо покачал головой:

— Лазурь откликнулась на зов Ивана. Тут, признаюсь, моя заслуга!

Казалось, что уже и так широко распахнутые от шока глаза Елизаветы физически не смогут стать ещё шире.

Смогли.

Лиза застыла, почти перестав дышать, пока автомобиль лениво продвинулся на метр вперёд в глухом заторе. «Младший сын Демидовых лично скормил силовые камни простолюдину, и первородная энергия ему подчинилась. Разумовская бы умерла за такой сюжет.»

— На балу они с княжной Нарышкиной… — Гриша замялся на секунду, подбирая правильное слово.

«Ну да, разумеется. Куда ж без неё», — с едким, колючим раздражением мгновенно пролетело в голове у Лизы.

Внутри Великой княжны болезненно шевельнулась уязвлённая девичья гордость. Перед глазами совершенно некстати, смазанным неоновым кадром возник хрупкий силуэт Агаты Нарышкиной, уплывающий на тот злополучный танец под руку с Иваном. Лиза до мелочей помнила, как замер весь зал, как шептались за веерами дамы, глядя на эту немыслимую пару — наследницу великого провидческого дара и безвестного плебея. Тогда, среди сверкающего хрусталя и глянцевого блеска аристократии, этот парень смотрел только на Нарышкину. Лиза невольно поджала губы, чувствуя, как к горлу подступает удушливая волна досады.

— …с княжной Нарышкиной устроили краш-тест артефакта, выставив щит, удержавший люстру, — закончил Демидов.

Елизавета зажмурилась, судорожно закрыв лицо ладонями. Ей уже хотелось завопить в голос, сорвав безупречные дворянские приличия. Пальцы в шёлковой ткани упёрлись в виски, где тяжёлым свинцом наливалась мигрень. «Сколько законов Империи этот парень нарушил? И сколько устоев подорвал??? Может, он…»

— И нет, он не бастард, — добил Гриша, словно прочитав её мысли.

Елизавета шумно выдохнула и отняла ладони от лица. Она откинулась на спинку сиденья, отчаянно пытаясь прийти в себя и уложить в голове этот хаос. Вся её реальность сейчас трещала по швам. Информация, вываленная уральским богатырём, была похлеще, чем вчерашний выпуск «Прометея» на экранах площади. Простолюдин без капли дворянской крови гнул под себя Лазурь, как дешёвую медную проволоку.

— Знаете, Григорий Георгиевич, когда я решила сбросить с него петлю на лекции, не думала, что будет столько последствий, — тихо, с горькой иронией призналась Лиза.

Гриша удивлённо приподнял густые брови, а затем его лицо озарилось неподдельным, почти детским восторгом.

— Так это вы постарались, Ваше Императорское Высочество? Позвольте выразить моё почтение! Изящный ход. Вы, как истинный правитель, позаботились о народе, — Гриша с глубоким уважением поклонился ей прямо в ограниченном пространстве салона.

Лиза прищурилась, сканируя его. Она чётко видела, что его

— Я теперь начинаю понимать, почему вы нашли общий язык, — чуть заметно улыбнулась Елизавета, чувствуя, как внутри неё тает ледяной щит. — Дайте мне всё обдумать.

— Боюсь, времени мало, Ваше Высочество, — Гриша мгновенно подобрался, и его голос снова стал суровым. — Тайная Канцелярия не оставляет людей в покое надолго. Если Ваня уже у них…

— Я понимаю. Я помогу вам, — жёстко перебила его Лиза, принимая окончательное решение. В её глазах зажёгся упрямый, опасный огонёк. — В первую очередь нужно осмотреть квартиру, считать ментальные слепки. Это не проблема. Проблема в том, что за мной вечный хвост.

Лиза выразительно тряхнула головой в сторону заднего стекла «Ауруса», за которым маячили матово-чёрные внедорожники сопровождения. Её караулили двадцать четыре часа в сутки, шагу не давая ступить.

Гриша нахмурился, глядя в окно на серую московскую пробку, а затем в его глазах блеснула шальная искра.

— Но ведь они не пойдут за вами, если будут думать, что вы всё ещё на месте?

Идея была безумная, абсолютно неправильная, колкая и оттого невероятно вкусная. Она взбудоражила Лизу. Её сердце сладко затрясло от давно забытого, детского желания совершить шалость — настоящую, дерзкую, опасную.

— Княжич, ваш ум невероятно остр, — по-заговорщицки улыбнулась Лиза.

Гриша понимающе кивнул, принимая правила игры.

— Найдите автомобиль и ждите меня в девять вечера по этому адресу, — Елизавета быстро вытащила из сумочки смартфон, указала геолокацию и развернула экран, показывая точку Демидову.

— Повинуюсь, Ваше Высочество, — с лёгким полупоклоном отозвался Гриша. В его бархатном басе зазвучала собранность сообщника, принявшего опасный вызов.

Кортеж наконец преодолел затор и плавно повернул в сторону ворот Кремля. Начиналась новая, смертельно опасная партия, в которой Великая княжна только что сделала свой первый ход.

* * *

Камера спецблока меньше всего походила на казематы Тайной Канцелярии, и именно это пугало Ивана больше всего. Его не бросили на сырой бетон, не приковали к стальному стулу под слепящую лампу и — что самое странное — за прошедшие сутки никто так и не зашёл, чтобы выбить из него дурь кулаками или ментальным прессом.

Вместо этого Ивана привезли в стерильно чистую комнату без окон, обшитую матовыми шумопоглощающими панелями. У стены стояла вполне удобная армейская койка с аккуратно заправленным шерстяным одеялом, в углу урчал современный санузел, а под потолком мягко работала светодиодная полоса. Единственное, что указывало на статус места, — массивная гермодверь со сложным биометрическим замком и едва уловимый зуд на зубах. Иван этот зуд распознал сразу: в стены была вмонтирована мощная глушилка частот, которая напрочь отсекала любые внешние сигналы и, скорее всего, так же блокировала артефакты.

Часа три назад в стене бесшумно открылось окошко раздатка. Механическая рука-манипулятор выдвинула поднос. Никакой баланды. На белой пластиковой тарелке дымился приличный кусок запечённой куриной грудки с брокколи и бурым рисом, а рядом стоял высокий стакан чистой воды. Иван, измотанный внезапным арестом, сожрал всё до последней крошки. Еда не была отравлена — он до сих пор чувствовал себя отлично.

Иван мерил комнату шагами, мысленно считая половицы. Четыре шага от двери до стены. Три шага в ширину.

«Если бы они думали, что я террорист "Прометея", меня бы уже потрошили спецы Орлова, — соображал Иван, останавливаясь посреди камеры и глядя на свои чистые ладони. — Хотели бы избавиться от свидетеля — устроили бы несчастный случай. Но меня держат в тепле, хорошо кормят и не задалбывают.»

Понимая, что от бесконечного хождения из угла в угол у него скоро закружится голова, Иван решил поприседать и поразминаться, чтобы хоть как-то сбросить дикое напряжение и растрясти затёкшие мышцы. Он расставил ноги на ширину плеч, глубоко вдохнул и начал приседать, продолжая рассуждать вслух.

— Не удивлюсь, если во всей этой чертовщине лично замешан Орлов, чтоб он своей пижонской тростью подавился, — прохрипел Иван на десятом приседании, чувствуя, как кровь начинает быстрее бежать по венам. — Вот ведь не даёт спокойно пожить человеку, ну чего я ему сделал? Карбюратор в его лимузине неправильно перебрал?

Он заложил руки за голову и перешёл на выпады, шумно выдыхая сквозь зубы при каждом шаге. Мышцы приятно горели, но мозг продолжал упорно раскладывать ситуацию по полочкам, словно сложный узел подвески.

— Но я им нужен, — Иван замер в полуприседе, глядя в гладкую стену. — Изолировали. Берегут.

Он выпрямился, вытер со лба выступивший пот и начал делать широкие махи руками, разминая плечевой пояс. Воздух в камере оставался прохладным, но внутри у Ивана зрело чёткое, чисто рабочее понимание: когда дорогую деталь так тщательно отмывают от грязи и держат на мягкой подложке, её готовят к установке в важный и очень опасный механизм.

Глава 25. Ход княжны

Девять вечера приближалось неумолимо, и в груди у Лизы разгорался совсем не дворянский вибрирующий азарт. Впервые в жизни она собиралась сделать то, чего желала она, а не её семья. Настоящий побег! От предвкушения приключения ладони становились влажными, а сердце колотилось так сильно, словно она только что выпила три чашки крепчайшего эспрессо.

Елизавета стояла перед огромным зеркалом в своей закрытой гардеробной и с лёгкой усмешкой разглядывала собственное отражение. Нужно было избавиться от приметных дворянских платьев и надеть что-то поближе к народу, чтобы не выделяться!

Лиза натянула свободную толстовку от французского бренда, дизайнерские брюки и великолепные кожаные сапожки. Берет с изящной вышивкой и солнцезащитные очки на пол-лица дополняли образ «неприметной простолюдинки». На пальцах и шее по-прежнему поблескивали фамильные украшения, которые она просто не решилась оставить — без них Лиза чувствовала себя наполовину раздетой.

«Я готова! — гордая собой, подумала Лиза и поправила берет дрожащими пальцами. — Теперь нужно выбраться».

Она вышла в спальню, где у камина уже горел мягкий свет. Пришло время для самого сложного и красивого трюка. Лиза закрыла глаза, сделала глубокий, вдох и воззвала к своей крови, высвобождая ментальный дар. Концентрация требовалась ювелирная. Она начала бережно выплетать в пространстве ментальный фантом — точнейший, живой слепок своего присутствия.

Через минуту в глубоком кресле у огня сидел безупречный энергетический двойник Великой княжны. Лиза со стороны взглянула на свою иллюзию: фантом мерно дышал, укрытый пушистым пледом, а в тонких пальцах покоился раскрытый том стихов Серебряного века. Иллюзия была настолько реальной, что заглянувшие фрейлины увидят её силуэт и даже услышат ленивые односложные ответы, если посмеют отвлечь хозяйку. Слепок продержится, пока у неё

Княжна скользнула к неприметной двери за гобеленом и вышла на узкую лестницу чёрного хода. Сердце сделало кульбит и ушло куда-то в сапожки. Начинался второй этап, где права на ошибку не было вообще. На нижнем ярусе, у самого выхода во внутренний дворик, дежурила её личная охрана и преданный, но чересчур бдительный Филипп.

Спускаясь по каменным ступеням, Лиза чувствовала, как внутри всё поёт. Она наконец-то решилась. Сама. Без указки отца, без одобрения министерств, без оглядки на то, что скажет высший свет. Она шла спасать парня, который простодушно подмигнул ей на лекции и без раздумий прикрыл чужую жизнь на балу. Это было глупо, рискованно, но невероятно правильно.

У самой двери Лизе пришлось замереть, слившись с тенью арки. Впереди, у поста, стояли двое гвардейцев, а чуть поодаль Филипп перелистывал планшет.

Сердце колотилось в груди, а в жилах закипал пьянящий адреналин. Лиза прикрыла веки, настраивая ментальное поле и приказывая себе дышать ровно. Ей не нужно было гипнотизировать их или подчинять волю — охрана проходила подготовку, и здесь был высокий риск дать осечку. Действовать следовало мягче. Лиза аккуратно, словно скользя смычком по струнам, начала «сдвигать фокус» внимания охраны. Она создавала тончайшую ментальную линзу, которая заставляла человеческий разум на пару секунд просто исключать её из реальности.

Затаив дыхание, она сделала шаг. Ещё шаг. Дорогие сапожки ступали по каменному полу легко и бесшумно, но внутри всё сжималось: один лишний шорох, одна сбившаяся волна — и всё кончено.

Она прошла ровно посередине коридора, буквально в метре от Филиппа. Лиза видела, как взгляд слуги на мгновение скользнул по её фигуре — но его мозг воспринял её как случайный шум. Фокус его внимания просто соскользнул в сторону, отсекая Лизу от восприятия. Гвардейцы синхронно моргнули, так и не зафиксировав движение.

Лиза толкнула дверь, выскользнула во внутренний дворик и прижалась спиной к сырой стене, жадно глотая осенний воздух. Лицо обжёг мелкий дождь — мир показался ей невероятно ярким. Будто она и не видела дождь никогда.

Она сделала это. Охрана осталась позади. Впереди была ночная Москва, Гриша Демидов и парень из автосервиса, ради которого она только что чуть не поставила на уши всю Империю.

Безумное приключение началось!

* * *

Жареные каштаны, дешёвое кофе из уличных ларьков — запахи, которых Лиза никогда не чувствовала из-за герметичных стёкол своего «Ауруса». Отойдя на приличное расстояние от монументальных кремлёвских стен, она впервые в жизни поймала пьянящее, почти пугающее чувство абсолютной свободы.

Рядом не было накрахмаленных фрейлин, готовых упасть в обморок от её неловкого вздоха. Не было адъютантов, фиксирующих каждую секунду её жизни, и молчаливых телохранителей. Никто не наблюдал. Никто не ловил каждое слово, чтобы к утру превратить его в политическую сплетню. Для тысяч прохожих вокруг она была всего лишь симпатичной девчонкой, которая гуляет под мелким дождём.

Повинуясь внезапному порыву, Лиза свернула на Никольскую улицу. Попав сюда, она едва не задохнулась от нахлынувшего калейдоскопа звуков и красок. Улица не просто жила — она бурлила, сияла миллионами тёплых огней. Знаменитые световые гирлянды, натянутые между историческими фасадами, зависли над головой сплошным мерцающим хрустальным небом, превращая вечер в вечный праздник.

Мимо неё, смеясь и толкаясь, пробежала компания студентов. Чуть поодаль, прямо у витрины дорогого бутика, бородатый уличный музыкант с потрёпанной гитарой надрывно пел что-то из старого русского рока, собирая вокруг себя плотное кольцо слушателей. Зрители аплодировали, подпевали и бросали монеты в открытый чехол. На другой стороне улицы фокусник ловко жонглировал светящимися неоновыми шарами под восторженный писк детей, а парень в костюме огромного плюшевого медведя шутливо раскланивался перед прохожими.

Люди отдыхали, целовались под навесами кафе, спорили о пустяках и наслаждались моментом.

Лиза замерла у края тротуара, заворожённо глядя на этот яркий мир. Внутри неё шевельнулось отчаянное, почти болезненное желание сорвать очки, полностью забыться и остаться здесь, растворившись в толпе. Стать частью этой улицы хотя бы на одну ночь.

Но резкий сигнал уведомления в кармане толстовки мгновенно выдернул её из иллюзии. Экран смартфона коротко вспыхнул, напомнив о неумолимо бегущем времени. На часах было уже 20:45.

«Иван», — мысленно одёрнула себя Лиза, и романтический флёр ночной Москвы мгновенно испарился. У неё были дела. Настоящие, опасные дела, которые не ждали.

Лиза поправила берет и быстрым шагом направилась в сторону глухих переулков, где её уже ждал Гриша.

* * *

Внедорожник, который Гриша умудрился раздобыть для их тайной миссии, по личным ощущениям Лизы оказался не просто незнакомым — он был для неё из будто из другого мира.

Привычный имперский «Аурус» передвигался по столице с царственным беззвучием. В его недрах, за бронёй и двойными климатическими стёклами, Москва превращалась в немое кино: ни шума шин, ни запаха гари, ни единой вибрации от неровностей асфальта. Там царил аристократический микроклимат и тихий шёпот кондиционера.

Здесь же всё было живым, грубым и настоящим.

Когда Демидов вдавил педаль газа в пол, пятилитровый мотор под длинным капотом не просто заурчал — он откликнулся суровым, нутряным рыком, от которого у Лизы сладко защекотало где-то в подложечке. Внедорожник вздрогнул всем кузовом. Через тонкую подошву сапожек Лиза почувствовала дрожь пола.

Это была не комфортная капсула для транспортировки членов правящей династии, а урчащая стальная машина, цепляющаяся колесами за мокрую дорогу.

Лизу накрыло с головой. Адреналин, копившийся внутри с самой Третьяковки, требовал выхода. Не раздумывая ни секунды, она нажала на кнопку стеклоподъёмника. В салон с шумом ворвался ледяной поток ночного воздуха, сорвав с её головы берет и растрепав волосы. Лиза подалась вперёд, высунулась в открытое окно и, зажмурившись, что есть мочи закричала в ночной простор Москвы.

Этот крик выплеснул всё: вековой гнёт дворцового этикета, страх перед отцом, удушающий контроль Кристиана, пьянящую радость от того, что прямо сейчас она сама управляет своей жизнью. Она кричала, пока в лёгких не кончился воздух, а затем, тяжело и счастливо дыша, рухнула обратно в кресло.

— Ну как? — Гриша коротко взглянул на неё, крутанув руль на крутом повороте. Его ментальный контур сейчас был абсолютно спокоен и чист.

— Великолепно, — выдохнула Лиза, убирая со лба влажные пряди. Она повернулась к великану. — Скажите, Григорий Георгиевич… вы ведь не в первый раз так убегаете от светской жизни?

Демидов на мгновение сбавил скорость перед светофором и серьёзно, без тени привычного дворянского почтения, посмотрел на Великую княжну.

— Первое, что тебе нужно запомнить, Лиза, если мы хотим вытащить Ивана и выжить —

Лиза замерла, впитывая его слова. Сломать внутренний стержень, который в неё вбивали с младенчества, было непросто. Она сделала глубокий вдох и кивнула.

— Ладно. Поняла тебя. Гони.

* * *

Чем дальше они углублялись в окраины, тем сильнее ломалась привычная картина мира. Сытый лоск центральных проспектов испарился без следа.

За окном замелькали последствия ночного хаоса. Картина была удручающей. Опрокинутый остов сгоревшего фургона сиротливо чадил у обочины. Витрина продуктового магазина была разнесена в хлам — тысячи мелких осколков ловили тусклый свет фонарей.

Подросток нагло выводил баллончиком на облупившейся кирпичной стене багровый знак «Прометея». Мальчишка не просто рисовал — он выжигал этот символ на образе района, заставляя стены кричать о бунте. Лиза на секунду зацепилась за его ментальное поле: от парня веяло не страхом перед арестом, а пьянящим азартом отрицания.

По дороге то и дело проносились патрульные экипажи полиции. Но толпу на тротуарах это больше не пугало.

Лиза инстинктивно вжалась в сиденье, чувствуя, как внутри неё что-то ломается. Мир больше не казался таким радужным.

«А я и не думала, что всё так серьёзно», — от пугающе трезвой мысли в висках снова застучала боль.

* * *

Гриша нажал на тормоза, и внедорожник плавно застыл у покосившегося бордюра, зарывшись колёсами в осеннюю листву.

Да, княжне удалось вырваться из своей клетки и скрыться от охраны и соглядатаев. Но ни один менталист не страшен старушкам у подъезда. Со стороны лавочки донеслось ворчливое бормотание. Там, плотно закутавшись в шерстяные платки, на деревянной скамейке несли вечную вахту баба Маша и баба Люба.

— Ой, глянь, Маш, карета-то какая приплыла! На ночь глядя, чернее ночи! — завела песню баба Люба, вытягивая шею.

— И не говори, Люб. И девка в очках, точно из этих… из артисток. Я её в сериале видела, точно тебе говорю, — баба Маша зорко прищурилась, провожая взглядом выходящих из машины гостей. — Здрасьте, молодые люди! А вы к кому это в наш скромный терем? Что-то мы вас тут раньше не примечали!

Гриша напрягся. Внутри заметалась такая же паника, как во время недавней встречи с инспектором ДПС. Вспомнив единственный усвоенный им урок, Гриша выдал:

— Здрасьте! Я брат с Урала!

Лиза выставила руку, жестом обрывая Демидова. Гриша понял, что ему мягко приказали заткнуться, но он и не возражал.

Лиза сделала глубокий вдох, изящно поправила очки и приблизилась к скамейке. Ментальный дар подсказал, как действовать.

— Добрый вечер, дамы, — Лиза приветливо, со всей доступной ей вежливостью улыбнулась старушкам и продолжила, пытаясь не сорваться на словарь высшего света. — Рада, что вы меня узнали, я из кино, да. И простите за беспокойство. Мы ищем… Подскажите, пожалуйста, не здесь ли живёт такой молодой человек… вредный грубиян? Постоянно хмурится, никакой управы на него нет.

Эффект превзошёл все ожидания. Старушек прорвало словно плотину. Почувствовав, что они наконец-то нашли идеального, благодарного и, главное, разделяющего их праведный гнев слушателя, баба Маша и баба Люба заговорили наперебой, яростно жестикулируя.

— Ой, милая, да в точку же! В точку! — всплеснула руками баба Люба. — Ванька это, Токарев! Вечно грязный, хмурый ходит, патлы свои на лоб напустит, буркнет под нос вместо «здравствуйте» и бежит в свой гараж!

— И не говори, Любонька! — подхватила баба Маша. — Ишь, барин выискался! Советы ему не нужны. Ха! Добегался! Император-то всё понимает. Правильно его вчера повязали!

Лицо Лизы оставалось сочувствующим, но мозг уже активно анализировал информацию.

— Надо же… Неужели прямо вчера? — аккуратно, с лёгким испугом в голосе поинтересовалась она. — И кто же его так? Много их было?

Баба Люба вдруг резко замолчала. Её глаза сузились, превратившись в две колющие щёлочки, а на лице проступила высшая степень бдительности. Внутри пенсионерки включился режим детектива.

— А не много ли ты, милочка, спрашиваешь? — подозрительно протянула она, сложив руки на груди. — «Любопытство — удел умов незанятых, кои чужою жизнью дышат, своей не имея».

Гриша за её спиной тихонько ойкнул. Лиза плавно качнула головой, и её голос зазвучал развёрнуто, глубоко и чарующе красиво:

— «Лишь искреннее сострадание к ближнему дарует нам право задавать вопросы, дабы отвести беду». Я восхищена вашим безупречным вкусом и знанием литературы. Знаете, я вот обожаю Данте. Я его в оригинале читала, когда мне было всего пять лет, и с тех пор преклоняюсь перед людьми, которые умеют ценить силу слова.

баба Люба растерянно моргнула, мгновенно растаяв после признания своего авторитета.

— Батюшки… В оригинале? Данте? — пробормотала старушка, окончательно сдавая позиции. — Ну надо же… Какая культурная девочка. Ладно, слушай сюда, раз такое дело.

И бабу Любу понесло. Избавившись от подозрений, она начала выдавать информацию с такой точностью, которая и не снилась туманным пророчествам Льва Нарышкина.

— Приехали средь бела дня. Машины матовые, чёрные, две штуки, минивэны эти их министерские, марки «Фольксваген Каравелла». Номера наши, московские, но серии все как одна — Е-К-Х. Я ещё подумала: «Ёлки, Канцелярия Хамская!». Парни вышли — семеро их было. Все в курточках тёмных, капюшоны на лоб, а в ушах проводки витые. Старшой у них, высокий такой, с усиками, скомандовал: «Периметр чистый, пошли». Зашли, через пять минут Ваньку вывели — он даже обуться не успел, в носках по лужам вели! В дальнюю машину затолкнули и поминай как звали.

Гриша, стоявший чуть позади, безмолвно переводил взгляд с бабы Любы на Лизу. Княжна виртуозно вскрыла самый неприступный информационный архив этого района.

— Спасибо вам огромное, вы нам очень помогли, — Лиза вежливо кивнула и потянула Гришу за рукав к тёмному зеву подъезда. — Пойдём, проверим, что этот грубиян там оставил.

Старушки согласно закивали им вслед, а Лиза, шагнув в полумрак разбитого подъезда, уже точно знала: баба Люба описала личный штурмовой отряд полковника Канцелярии Шувалова. Внутренний круг, личный «пёс» Орлова.

Шувалов не вёл переговоров и не делал ошибок. Молчаливый, жёсткий исполнитель, он всегда доводил дело до конца: если он забрал Ивана лично, значит, парня уже заперли в казематах и вгрызлись в него допросами. И, скорее всего, с пристрастием.

От этой мысли у Лизы перехватило дыхание, а по спине прошелестели мурашки. В застенках Тайной Канцелярии не стали бы ломать Иван пальцы или выбивать зубы, как многие считают — физическая боль слишком примитивна, да и оставляет следы. Зачем калечить плоть, когда у Орлова на службе состоят лучшие штатные менталисты?

Лиза слишком хорошо знала, на что способны мастера её профиля, если у них развязаны руки. В изолированной камере они могли бы за считаные секунды превратить разум Ивана в труху. Погрузить в пучину его собственных кошмаров, заставляя по кругу переживать самые жуткие воспоминания, подменить реальность или заставить его захлебнуться в искусственном бреду, пока он сам не выдаст всё, что знает.

Сердце Лизы начинало паниковать, ускоряя темп. Иван был гением механики, но его разум перед профессиональными палачами Канцелярии оставался совершенно беззащитен.

Часы тикали. Время не просто шло — оно поджимало со всех сторон. Филипп в Кремле мог в любой момент проверить её комнату. Лиза не знала, сколько времени им отмерено, но с каждой секундой шанс вытащить Ивана живым неумолимо стремился к нулю.

Глава 26. Кошки-мышки

Внутри однушки царил зловещий хаос. Перевёрнутый диван, выпотрошенные платяные шкафы, разбитый кинескоп старого телевизора, битая посуда — Канцелярия перевернула здесь каждый сантиметр.

Ника сидела на уцелевшей табуретке в самом углу, положив мотоциклетный шлем на колени. С тех самых пор, как Иван завалился к ней в мастерскую со сгоревшим амулетом и дворянскими книгами, вся их привычная, понятная жизнь стремительно покатилась под откос. Теперь Ванька в казематах, а Ника, глядя на развороченный косяк двери, не могла перестать думать об одном: а как скоро приедут уже за ней? В пустоте квартиры раздалось одинокое шмыганье носом.

Внезапный шорох шагов на лестничной клетке заставил её вздрогнуть и инстинктивно потянуться в рюкзак за тяжёлым мультитулом. Дверь скрипнула, и в помещение вошли двое.

— А это что за фифа? — мгновенно выдала Ника, полоснув взглядом по девушке, шедшей впереди Гриши.

Григорию не нужно было обладать даром ментализма, чтобы физически прочувствовать пробежавшую между девушками искру напряжения. Нет, это была не искра. Это был стокиловольтный разряд, от которого воздух в тесной однушке осязаемо затрещал.

Елизавета остановилась посреди разгрома, медленно, с убийственной грацией опустила солнцезащитные очки на переносицу и посмотрела на Нику как на придорожную пыль.

«Это, наверное, та самая подружка», — зафиксировал императорский разум, подметив и засаленную куртку, и поношенные ботинки, и растрёпанные волосы оппонентки.

— Отойди, девочка, мне работать нужно, — ледяным тоном отчеканила Лиза.

Её великолепные кожаные сапожки, стоившие как годовой бюджет этого двора, уверенно протопали прямо по хаосу квартиры.

Гриша только открыл рот и испуганно приподнял руку, пытаясь придержать Нику от очевидного самоубийства, но суровую обитательницу промзоны было уже не остановить.

— Эй, мамзель, а ты не слишком ли борзая? — не сдавалась Ника, вскакивая с места и сердито поджимая губы. — Что она вообще тут забыла? — резко бросила она Грише, проигнорировав царственную гостью.

Демидов примиряюще поднял обе ладони, молясь, чтобы фитиль погас, и взрыва не произошло.

— Ника, это великая княжна Елизавета, — пытаясь размеренным спокойствием разрядить раскалённую обстановку, торопливо произнёс Гриша. Затем он обернулся к Романовой, смиренно склонив голову: — Ваше Высочество, простите, пожалуйста, сию даму, она просто не признала вас в маскировке.

«А-а, Елизавета… Кажется, я уже слышала это имечко», — молнией промелькнуло в голове у Ники.

Лиза лишь высокомерно хмыкнула, нехотя сделав вид, что извинения Демидова принимаются. Больше не обращая внимания на «чернь» в виде Ники, Великая княжна плавно прошлась по разгромленной комнате, готовясь к ювелирному считыванию ментальных слепков. Ведь именно за этим она здесь.

Солнцезащитные очки Лизы приземлились на подоконник.

— Как он так живёт?.. — сорвался с её губ растерянный шёпот.

Княжна медленно обвела взглядом разгромленную комнату, пытаясь мысленно воспроизвести то, как она выглядела ранее. Ей хотелось понять человека, который умудрялся спать, есть и дышать в этих четырёх стенах.

Императорский разум, привыкший к масштабам кремлёвских покоев, споткнулся об однушку. Никаких анфилад, никаких пилястр или мраморных колонн. Интерьер дышал спартанской суровостью.

Потолок слишком низкий, давит. Стены — эстетический кошмар. А мебель… мебель была просто отвратительной. Перевёрнутый диван с грубой обивкой, тумбочка с облупившейся краской и хромой табурет в углу — в её мире такие вещи посчитали бы мусором, не заслуживающим даже взгляда.

Княжна инстинктивно прикрыла рот ладонью, закашлявшись от облачка пыли.

— Да так все живут, — выдала базу Ника.

Способность Ивана не просто находиться здесь, а жить, дышать, улыбаться своей наглой ухмылкой в таких жутких, лишённых элементарной красоты условиях, вызвала у Елизаветы восхищение. Этот парень оказался сильнее, чем лощёные гвардейцы и графы из её окружения, чьё величие держалось лишь на фамильном золоте. Ремарка Ники для Лизы осталась где-то на периферии.

— Ваше… Лиза! Каков план? Что нам нужно делать? — вежливо поинтересовался Гриша, переступая с ноги на ногу и едва не задевая плечом потолочный светильник.

— Не мешать, — отрезала княжна, концентрируясь.

Лиза сделала глубокий вдох и закрыла глаза, отбрасывая прочь физические неудобства. Ей нужно было заглянуть глубже грубого материального мира. В ту секунду, когда её веки распахнулись, глаза резко вспыхнули лазурным сиянием. Она начала читать комнату.

«Вот фифа неоновая», — Ника скептически прищурилась, скрестив руки на груди.

Воздух вокруг княжны начал едва заметно вибрировать. Для Лизы реальность расслоилась. Стены и мебель потеряли чёткость, превратившись в блёклые декорации, поверх которых лежали чужие эмоции. Психическая энергия, оставленная людьми, всегда сохраняла свой уникальный спектр. Княжна потянулась сознанием вперёд, как ищейка, нащупывающая невидимые нити, и принялась перебирать самые яркие ментальные контуры, за которые можно было зацепиться.

Квартира буквально кричала отголосками недавнего насилия. Лиза повела ладонью в воздухе, и перед её внутренним взором закружились призрачные силуэты.

Вот блёклые, зеленовато-серые следы штурмовой группы. Исполнители. Оперативники Канцелярии действовали как безликие автоматы. Лиза мысленно перебирала их фантомы один за другим, но от них фонило лишь бездушной дисциплиной и казённым холодом. Они крушили мебель, переворачивали матрас и вскрывали полы, повинуясь чужому приказу. Их слепки были слишком серыми, за них нельзя было уцепиться.

Княжна сместила фокус внимания к центру комнаты. Здесь ментальная ткань была разорвана в клочья. Лиза увидела Ивана. Его астральный отпечаток сиял упрямым, ровным янтарным светом. Он отбивался. Лиза кожей почувствовала его злость и то, как его силовой контур вспыхнул, когда его повалили на пол сразу четверо.

А где вожак стаи?

Лиза сделала шаг к дверному проёму. Там, у выбитого косяка, висело липкое марево тёмно-бордового, почти чёрного цвета. От этого слепка веяло сытой уверенностью и властью. Княжна замерла, концентрируясь на фантоме. Перед её мысленным взором соткалась высокая, поджарая фигура. Хищный разлёт бровей, холодные глаза и торжествующая усмешка на тонких губах.

Шувалов.

Она была абсолютно уверена, что это он. Лиза видела его

Лазурный свет в глазах Лизы медленно угас. Она повернулась к Грише и Нике, поправляя сползшую с плеча лямку сумочки. На лице заиграла торжествующая улыбка.

— Господа, великая княжна взяла след! — гордо заявила Лиза, победно вскинув подбородок.

* * *

Пикнула сигнализация, двери внедорожника разблокировались. Лиза изящно опустилась на переднее сиденье. Гриша хлопнул водительской дверью и повернулся к открытому окну.

— Ника, запрыгивай! — добродушно пригласил он.

— Не, спасибо, я как-нибудь сама, — донёсся с улицы резкий голос Ники.

Лиза, украдкой из-под очков, скользнула изучающим взором по бунтарке. Ника направилась к припаркованному на углу улицы мотоциклу. Лиза едва заметно поморщилась, когда девчонка одним резким движением оседлала своего двухколёсного монстра и рванула рычаг стартера. Окраина отозвалась тяжёлым, утробным рыком проснувшегося мотора.

Внедорожник плавно тронулся. Лиза сосредоточилась на ментальном следе Шувалова. Перед её внутренним взором пульсировала четкая нить следа, уходящего от подъезда.

— На следующем перекрёстке налево, — скомандовала княжна.

Автомобиль послушно повернул. Лиза направляла Гришу, будто всю жизнь преследовала цели по ментальному следу. «Может, не тому человеку доверили тайную канцелярию?» — собственные мысли ее позабавили, а в груди разлилось приятное тепло.

На следующем участке пути нить стала слабее, и Лиза прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Но одна деталь ей чертовски мешала. Не тряска по старой дороге и даже не головная боль. Ей мешал этот наглый, несносный звук, который то приближался к правому борту машины, то внезапно исчезал.

Лиза приоткрыла один глаз и посмотрела в боковое окно.

Ника. Ну конечно.

Подружка Ивана не просто ехала следом — она безбожно красовалась. Девица вела свой байк с такой лёгкостью, словно на нём родилась. Вот она эффектно заложила крутой вираж, пролетая в каких-то сантиметрах от зеркала Гриши, и вырвалась вперёд. Лиза невольно затаила дыхание: Ника шла наперерез потоку, лавируя между рядами. В каждом её движении, в каждом дерзком повороте головы сквозь визор шлема читался один и тот же немой, издевательский вызов:

«А ты так можешь?»

Лиза поджала губы. Девчонка буквально упивалась своей свободой. Она показывала, что ей плевать на правила. Она была здесь хозяйкой. Смелая, отчаянная, дикая.

— Нам прямо, Гриша. Поторопись, — процедила Лиза, закрывая глаза.

* * *

Иван безуспешно пытался уснуть. Условия были комфортными, насколько это возможно в заключении, но сон всё равно не шел. Чтобы хоть как-то отвлечься, Иван начал считать овец.

«Одна овца, две овцы, три…»

Кудрявые зверюшки лениво перепрыгивали через воображаемую изгородь прямо на фоне матовых панелей камеры.

«…девять, десять…»

На одиннадцатой овце уставшее сознание выдало сбой. Картинка смазалась, и вместо очередного животного через забор вдруг грациозно перемахнула Мария Шереметьева. Профессор поправила очки и укоризненно посмотрела на него, словно прямо сейчас собиралась отчитать за прогул.

Иван мысленно выругался и резко перевернулся на другой бок. В ту же секунду в голове раздался до боли знакомый голос. Он точно не принадлежал Шереметьевой из развеянной только что фантазии. Виски отозвались болью, мысли потяжелели. Иван инстинктивно зажмурился.

— Иван, мы здесь! — ментально коснулась его Лиза.

Иван ощутил, будто его внезапно погрузили на стометровую глубину, где чужая воля бережно раздвинула его собственные мысли и добавила туда свои.

Группа поддержки Ивана расположилась внутри заброшенного недостроя, прямо напротив бетонной махины спецблока Тайной Канцелярии. Центром импровизированного лагеря была Лиза. Грише и Нике не оставалось ничего, кроме как наблюдать за княжной и пытаться не замерзнуть.

На долю княжны выпало немало испытаний. Ей пришлось присесть на перевернутую ржавую бочку, чтобы расслабиться и поймать концентрацию. Дизайнерские брюки протестовали против подобного святотатства. Не менее сложным испытанием стал барьер Тайной Канцелярии.

Даже в такой нетипичной обстановке Елизавете можно было бы устроить фотосессию — Гордая спина, плавная линия плеч. Но пальцы, впившиеся в виски, дрожали. Зубы стиснуты, на лбу — крупные капли пота. Внутренний зуд от глушилок Канцелярии, долетавший даже сюда, запутывал ментальный фон. По всем законам волновой теории, этот барьер был непреодолим.

Но в жилах Елизаветы текла не просто лазурная водичка. В её генах бурлила мощь Петра Великого. Барьер огрызался, выталкивая её ментальные нити. Тогда Лиза решила отбросить ювелирную точность и ударила лавиной.

Ментальный каскад сформировался в таран и проломился сквозь барьер, нырнув в изолированную камеру прямо к огоньку контура Ивана.

Связь встала. Натянулась, как раскалённая струна, грозя в любую секунду оборваться.

«Токарев, отвечайте!», — её мысленный голос ворвался в сознание Ивана, вибрируя от напряжения. «Как с вами обращаются? Что они пытались узнать?»

«Ваше Высочество! — мысленно отозвался механик, вставая с койки — А я уж думал, вы пропустите вечерний эфир.»

«Не беси!» — Лиза послала импульс, и тысячи искорок вспыхнули перед глазами Ивана, будто его только что хорошенько огрели по голове. «Прости! Я случайно.» — неловко запричитала княжна.

Иван выдохнул, приходя в себя и попытался сконцентрироваться. По голосу Лизы он понимал, что времени было мало.

«Прощение даровано! Обращаются по первому разряду, — Иван транслировал мысли спокойно и размеренно, словно отчитывался бригадиру в конце смены. — Никаких допросов. Морду не били, пальцы целы. Комната чистая, сухая. Кормят вообще как на убой. Даже вода в стакане фильтрованная.».

Лиза чувствовала как силы её покидают. Поддерживать связь было невероятно сложно. Расстояние и глушилки делали своё дело.

В этот самый миг в Кремле её ментальный двойник, сидевший у камина, на долю секунды потерял плотность. Копия княжны вдруг неестественно дёрнулась и пошла рябью. Иллюзия, лишённая подпитки изголодавшегося разума Лизы, рефлекторно отреагировала на резкий порыв ветра из приоткрытого окна.

Фантом замер и… громко, смачно чихнул. Звук получился совершенно не дворянским. Книга стихов выпала из иллюзорных пальцев, но тут же вернулась на место, когда слепок восстановил форму.

За дверями послышался шорох. Филипп, как раз проходивший мимо, замер как вкопанный. Великая княжна никогда не чихала так… шумно. Филипп аккуратно прильнул ухом к дверям покоев Елизаветы.

«Токарев, они хотят повесить всё на вас!», — ментальная волна Лизы внезапно трансформировалась. Вместо словесных конструкций хлынули яркие насыщенные образы. Лиза соображала, стремительно связывая все разрозненные нити воедино. Вывод был очевиден.

Ивана не допрашивают. Его не бьют и не ломают. Значит, он нужен им для совершенно другой цели. Из него сделают пример. Показательно распнут перед публикой. Устроят судилище, где обвинят во всех мыслимых

Эти образы пронеслись в голове Ивана, яркие и осязаемые, словно трехмерная проекция. Механик замер. Такой способ общения даже эффективнее, чем складывать слова в предложения. Мысль передавалась в чистом виде — без задержек. А если попробовать преобразовать воспоминание в…

Иван оборвал себя, возвращаясь в реальность. Княжна очень быстро выстроила логическую связь, до которой он по какой-то причине не дошел сам. Его действительно лелеяли как ценный экспонат для показательной казни.

«Суд? Доказательства?» — Иван мгновенно перехватил инициативу, запустив в ответ свою трансляцию образов.

В голове Лизы замелькали рваные, залитые кадры из МВМА. Вот лже-лакей в наводит на Ивана с Агатой ствол. Вот сама Лиза, выплескивая силу, сковывает тело убийцы ментальным блоком. Вот хук Ивана, отправляющий террориста в нокаут. Механик требовательно крутанул мысленную ленту вперед, без слов задавая главный вопрос: «Показания убийцы? Где этот смертник? Его допрос разобьет любое их судилище».

«Увезли! Исчез! Не дали допросить!» — ментальный голос Лизы сорвался. «Если они хотят тебя подставить, то заметут все следы. Пойми ты, Токарев, в суде будет только мое слово против всей машины Тайной Канцелярии…»

«Не слово. Образы», — жестко перебил Иван.

Он послал ей четкую трехмерную картинку: массивный латунный раструб, линзы и лазурный силовой кристалл, проецирующий воспоминания княжны прямо на белую стену каземата. «Есть такой артефакт? Чтобы вытащить твою память наружу и показать всем?»

«Ментальный проектор? — канал связи на секунду пошёл рябью от ее изумления. — Нет! Отродясь такого не видела!»

«Значит — изобретём!»

И прежде чем Лиза успела возмутиться прозвучавшему нонсенсу, Иван запустил сокрушительный поток идей. Это был не просто образ — на княжну обрушилась лавина готовых инженерных схем и возможных способов укрощения и преобразования энергии Лазури. Чертежи плат, геометрия контуров, которые Токарев часами выводил, пока его выхаживал Никифор.

Лиза буквально опешила от такого напора чуждой и совершенно непонятной ей информации. Разум княжны привыкший к изящным ментальным пассам, едва не захлебнулся в шестеренках, волновых фильтрах и расчетах полярности. Попытка удержать эту технологическую бурю стоила ей многих сил.

Связь заискрила. В Кремле раздался новый чих истощенного фантома.

В дверь покоев княжны тут же аккуратно, но настойчиво постучались.

— Ваше Императорское Высочество, простите великодушно за беспокойство, — из коридора донесся вкрадчивый голос Филиппа. — У вас всё в порядке? Вы не захворали?

Иллюзия Лизы восприняла входящие реплики, и попыталась составить ответ.

— Горы. Три. Велосипед. Выхухоль, — царственным тоном отчеканила призрачная Лиза, даже не повернув головы от томика стихов.

Филипп не сразу воспринял суть ответов — его мозг просто отказался обрабатывать этот абсурдный словесный винегрет. Однако надменный, раздраженный тон хозяйки, не терпящий возражений, сработал безотказно. Слуга решил, что княжна просто не в духе и издевается над его чрезмерной опекой.

— Простите, Елизавета Алексеевна, — Филипп кашлянул. — Не смею мешать.

Он развернулся и зашагал прочь, оставив княжну наедине с её «мыслями».

А настоящая Лиза обессиленно рухнула с бочки прямо на руки подскочившему Грише. Канал связи схлопнулся.

Княжна тяжело дышала, пытаясь прийти в себя. Ледяной воздух окраины обжигал легкие, а в висках набатом стучала отрывочная чехарда из формул, которыми её только что наводнил Токарев.

— Ну что там? — взволнованно спросила Ника. — Он живой? Что они с ним делают?

— Вот, княжна, — Гриша аккуратно поднес к побледневшему лицу Лизы маленький, размером со смородину, кристаллик Лазури, словно бутылёк нашатыря.

Лиза взяла из его рук кристаллик, медленно села и, с трудом сфокусировав взгляд. Она инстинктивно потянулась к нему разумом. Лазурь ласково ответила на зов царской крови, аккуратно засияв изнутри.

В следующую секунду внутри её опустошённого тела сработал ментальный вакуум. Камень ответил мягким, податливым скольжением — Чистая Сила хлынула в вены концентрированным потоком, обжигая приятным холодом. Неоновая пульсация кристалла втянулась под ногти, побежала вверх по запястьям тонкими нитями и разлилась в груди. По коже прокатилась едва заметная лазурная волна, оставляя после себя здоровый, живой румянец на скулах и стирая тень предобморочного состояния.

В ладони осталась мёртвая, пепельная пустота: потерявший жизнь кристалл в одно мгновение выцвел до грязно-серого цвета, покрылся паутинкой трещин и с сухим шуршанием осыпался между пальцев безжизненной крошкой.

— Он жив и цел, но… мне кажется, его хотят судить. Выставить виноватым во всех грехах «Прометея», — устало проговорила Лиза.

— Козла отпущения сделать решили? Как удобно, — мрачно бросила Ника. Она поправила воротник куртки, пытаясь скрыть панический страх за судьбу друга.

— Но ведь это неправда! — Гриша подался вперёд, растерянно разводя руками. — Я же сам его вместе с княжной Нарышкиной из-под этой чертовой люстры доставал! Да и Дарина подтвердит. Свидетелей же много было, весь зал!

— Гриша, очнись! — Лиза резко повернула к нему голову, и в её голосе звенящим металлом прорезалась царская порода. — Кто из тех свидетелей придёт на показательную казнь защищать простолюдина? Против Тайной Канцелярии? Вспомни, как его в лектории встретили в первый же день! Если бы я тогда щит над ним не выставила… сам понимаешь.

Ника опешила. Слова княжны ударили наотмашь, заставив её замереть с полуоткрытым ртом. Весь этот вечер она исходила желчью, пытаясь что-то доказать «неоновой фифе». А по итогу… Оказывается, эта девушка спасла Ваню ещё тогда, в самом начале. Спасла, и не заикнулась об этом. Не кичилась, не требовала благодарности. Ваня ведь даже не подозревал, кому обязан головой.

— Понимаю, — Демидов посерьёзнел, его голос опустился до глухого, собранного баса. — Что мы можем предпринять? Иван что-то конкретное сказал?

— Сказал — не то слово, — Елизавета хмыкнула, устало растирая запястье. — Он хочет вытащить мои воспоминания о теракте и показать их суду. Он буквально похоронил меня под лавиной каких-то дурацких расчётов, векторов и схем. Я ничерта во всей этой мешанине не поняла.

— Я пойму, — Ника решительно шагнула вперёд, выходя из тени бетонной колонны. — Ваше Высочество, я смогу. Передайте мне эти образы. Я сделаю. Схемы доработаю, платы нарежу, землю выгрызу — но аппарат соберу. Мы спасём Ваню.

Глава 27. Игра Разумовской

В сыром промёрзшем воздухе подземного коллектора под недостроенным Ховринским депо стоял тяжелый гул индустриального хаоса. Сводчатые бетонные стены, покрытые многолетними потеками ржавчины, дрожали от грохота раскладываемого железа и отсветов сварочных аппаратов. Под ногами хлюпала мутная дренажная вода, в которой уродливыми масляными пятнами отражался тусклый свет переносных галогеновых прожекторов.

Ворон не спеша шел по затопленной территории, заложив

Миновав баррикаду из покрышек, Ворон толкнул гермодверь и зашел в изолированное техническое помещение. Здесь было тише, но воздух казался еще более спёртым от работы серверов. Молодой техспециалист, не отрываясь от клавиатуры тактического терминала, молча кивнул Ворону. Одним движением он передал ветерану наушники и вывел трансляцию на экран. Загорелся багровый логотип «Прометея».

Ворон натянул наушники.

— Говорит Прометей, — прозвучал из наушников искаженный цифровым фильтром голос.

— Ворон на связи, слушаю, шеф, — глухо отозвался Степан, оперевшись ладонью о край приборной панели.

— Ты освоился с подарком?

Ворон скользнул взглядом за спину радиста. Там, за загородкой из арматурной сетки, несколько технических спецов в защитных масках занимались отладкой, сваркой и спайкой деталей массивного экзоскелета. Кроваво-красная броня матово отсвечивала в лучах горелок. Окалина с шипением сыпалась на бетонный пол.

— Мы пока на стадии сборки, — спокойно ответил Ворон. — Но я разобрался с самым главным.

Внутри собираемого каркаса отчётливо виднелся зажатый в хищные металлические клеммы крупный кристалл Лазури. Он буквально взывал Степана воспользоваться своей мощью в праведной борьбе против господ.

— Я в тебе не сомневался, Ворон. После всего, через что тебе довелось пройти… Ты человек железной воли.

— Спасибо, шеф, — Степан чуть наклонил голову. — Я ценю, что ты помогаешь нам с парнями, не бросаешь нас.

— Ворон, мы все заодно. Неудачи случаются. Но судьба даёт нам новый шанс.

— Шанс? — Степан прищурился, неотрывно вглядываясь в багровую эмблему, замершую на мониторе.

— 27 сентября цель выдвинется с юга в сторону городского суда на Богородском валу. Цель не должна добраться живой.

Ворон на секунду прикрыл глаза, мысленно выстраивая карту Преображенского района и набережной Яузы. Затвор внутри его собственного сознания привычно щелкнул.

— Да, шеф, сделаем.

— Подготовьтесь, — подвел черту искажённый голос. — От этой маленькой жизни зависит наше великое дело.

* * *

В зале совещаний МВМА пахло страхом. Во главе длинного стола возвышался Аристрах Валерианович. Его взгляд, тяжелый и холодный, медленно сканировал лица подчинённых.

Рядом с ним на кресле устроилась София. В помещении, где решались важнейшие вопросы академии, она выглядела вызывающе: кукольное платье из нежно-розовой парчи, белоснежные гольфы и лакированные сандалики на толстой подошве. На затылке безупречным узлом был завязан огромный бант, а губы горели глянцевой, малиновой помадой. Девушка откинулась на спинку кресла, аккуратно удерживая двумя пальцами крошечную фарфоровую кружечку с эмблемой Академии, и мелкими глотками попивала дымящийся кофе.

Напротив нее, втянув головы в плечи, сидели двое: главный управленец МВМА и седовласый начальник системы безопасности в звании генерала в отставке.

— Мне нужны факты, господа, — аккуратно задал вектор беседы Аристарх Валерианович. — Начнем с малого. Удалось ли что-то разузнать про фальшивого лакея, наводчика?

Управленец судорожно сглотнул, покосившись на генерала, и кашлянул в кулак.

— Аристарх Валерианович… Наш настоящий слуга найден. Жив, относительно здоров. Его оглушили в подсобке за час до раута. Бедняга мало чего помнит, ментальный след размыт, но его проверили — говорит чистую правду, злого умысла не имел. А вот что касается самого террориста…

Мужчина замялся, поправляя галстук. Лицо начальника безопасности стало каменным.

— Протокол допроса Тайная Канцелярия нам не дает. Орлов наложил на дело гриф высшей секретности. Более того, ведомство со вчерашнего дня вообще перестало отвечать на наши официальные запросы. Нас просто отрезали от информации.

Раздался избыточно протяжный и демонстративный звук. София с видимым удовольствием прихлебнула горячий кофе прямо из кружечки, даже не опустив её на блюдце. Подчиненные сделали вид, что ничего не произошло, хотя проректор нервно дернул щекой.

— Понятно. Оставим Канцелярию, — Разумовский сделал шаг вперед, оперевшись ладонями о стол и нависая над начальником безопасности. — Объясните мне другое. Генерал, как чужие вообще пробрались на закрытый Императорский раут? У вас периметр, что мама не горюй. Что удалось выяснить?

Начальник безопасности тяжело вздохнул, разводя руками. В его голосе сквозило искреннее, профессиональное бессилие.

— Было сработано пугающе чисто, Аристарх Валерианович. Ни одного отключения камер, ни одного сбоя на подстанциях, ни единого нарушения протокола. Террористы прошли по действующим пропускам. Они использовали верные пароли и кодовые маркеры. Экспертиза сети показала: ни единого следа взлома. Они зашли как свои.

Дзыньк!

София с демонстративным, звонким стуком опустила фарфоровую чашку на блюдце. Звук получился резким, как щелчок хлыста, заставив обоих чиновников вздрогнуть. Девушка скучающим взглядом уставилась на свои ноготочки.

Ректор выпрямился. Ответы подчинённых его категорически не устраивали. Император сказал, что он отвечает головой и титулом. Как ему устранить утечку, если даже Тайная Канцелярия не оказывает содействие? Как заверить родителей в безопасности их золотых чад?

— Допустим. А что по снайперу? За которым его сиятельство полковник Михаил Романов погнался лично?

Управленец окончательно сдулся, вжимаясь в спинку стула.

— Никаких следов. Канцелярия зачистила туннель, объявив там «техническую аварию». Мы отправили людей поспрашивать, но никто не хочет касаться инцидента. Очевидцы молчат.

София шумно вздохнула. Она лениво потянулась, зашуршав пышной юбкой, а затем, кряхтя и пыхтя от натуги, полезла всем телом под стол. Мужчины растерянно переглянулись. Из-под стола доносилось её недовольное сопение, стук каблуков и шорох картона.

Вскоре София вынырнула обратно, раскрасневшаяся, бант съехал набок. В руках она удерживала огромную папку на завязках. София с явным удовлетворением шмякнула папку на стол, будто ждала этого момента всю встречу.

— Никаких следов, надо же, — ехидно протянула София, развязывая тесемки.

Она запустила пальцы в недра папки и веером раскидала по столу сотни листов А4, усыпанных скриншотами. Это были распечатки постов, сторис и сотен комментариев из городских пабликов и социальных сетей.

София взяла верхний лист и принялась громко, с выражением читать, подражая тону испуганных подростков:

— Николай Колесников, семнадцать лет: „Жесть, народ! По Краснопресненской сейчас пронесся какой-то безумный мужик! Машины перед ним сами разлетались!“ — Девушка перевернула страницу. — Анна Смирнова, двадцать два года: „Девочки, я чуть в отбойник не улетела! Хотела тормоз вдавить, а тело не слушается!“

София читала пост за постом. Комментарии москвичей, случайно оказавшихся на набережной, складывались в детальную картину ночного боя, которую Канцелярия так усердно пыталась похоронить под грифами секретности. Здесь были и взорванный фургон, и рухнувшая балка туннеля, и вой сирен.

Аристарх Разумовский стоял

— Сергей Кравцов, тридцать лет… — начала было София следующую страницу, но ректор жестко поднял ладонь.

— Все вон! — гаркнул Разумовский.

Звук его голоса был подобен удару грома в закрытом помещении. Нерадивых подчинённых буквально сдуло со своих мест.

В комнате остались только они вдвоем. София с улыбкой победительницы поправила бант на затылке и снова потянулась к своей крошечной кофейной чашке.

Ректор медленно подошел к окну, аккуратно приоткрыл штору и посмотрел на хмурое осеннее небо. Ветер гнал свинцовые дождевые тучи.

— Зря ты так с ними, Софочка, — не оборачиваясь, негромко произнес Аристарх Валерианович. В голосе больше не было давешней жесткости, осталась лишь усталость. — Хорошие же люди. Работящие.

София недоуменно вскинула брови, бережно опуская кружечку на блюдце.

— Ну почему тогда…

— Потому что ты лучше, — мягко перебил ее дед.

София гордо кивнула, принимая комплимент как нечто абсолютно естественное и заслуженное. Ректор повернулся от окна, прошелся по зеркальному паркету обратно к столу и ласково чмокнул внучку в макушку.

Аристарх Валерианович сел в кресло рядом с ней.

— Итак, какие выводы можно сделать из доклада? — спросил ректор, возвращаясь к делу.

— Плохих ребят прикрывают большие дяди, — без запинки ответила София, качнув лакированными сандаликами под столом.

— Именно, — Разумовский удовлетворенно сузил глаза. — Какая истина работает в данном случае?

— Всегда найдётся рыбка побольше, — с улыбкой развела руками София.

— Умничка, — лицо старого графа потеплело, он искренне залюбовался своей кукольной, но пугающе умной преемницей. — Ты и так знаешь, какое ты золотце, но повторять сиё тебе я не устану, ибо заслуживаешь.

— Благодарю, ваше сиятельство, — София заметно раскраснелась от похвалы деда.

Ректор оперся локтями о стол, подавшись чуть вперед. Его взгляд снова стал собранным.

— Итак, дорогая. Что тебе понадобится?

София подобралась, стряхнула с платья невидимые пылинки и посмотрела на деда своим фирменным, расчетливым взглядом.

— Отвези меня в офис своего венчурного фонда, — отчеканила она. — И дай поиграться в крепостных с отделом аналитики.

* * *

Стеклянные двери-вертушки небоскреба «Разумовский Плаза» закрутились, пропуская в вестибюль авангард медийной империи МВМА.

Впереди уверенно прокладывала путь София. По флангам, едва поспевая за её крейсерским ходом, летели Катя и Маша — обе в кричащих платьях от кутюр, с идеальными укладками и смартфонами, намертво приросшими к ладоням. За ними монолитной стеной двигались четверо двухметровых телохранителей. Процессию завершала вереница личных слуг.

Сотрудники инвестиционного фонда «Разумовский Капитал» — тертые волки в идеальных тройках и дорогих часах — замерли у кофейных автоматов. В воздухе мгновенно запахло большими деньгами, дорогими духами и грядущими увольнениями.

Двери аналитического департамента распахнулись от пинка ботинка телохранителя.

В зале, где на десятках мониторов крутились графики и котировки, воцарилась гробовая тишина. София, не сбавляя скорости, дошла до центрального Т-образного стола главного аналитика, грациозно взмахнула пышной юбкой и в один прыжок оказалась прямо на полированном дереве. Сандалики со стуком встали рядом с клавиатурой топ-менеджера.

Охрана слаженно разошлась по углам зала, заложив руки за спину и перекрыв выходы. Катя и Маша синхронно заняли позиции по краям стола, скрестив руки на груди и уставившись на бледных айтишников, как на провинившихся двоечников.

София обвела зал ледяным, командирским взглядом. Бант на ее затылке замер. Она выглядела как боевой генерал, который только что захватил вражеский штаб, но при этом изящно отхлебнула кофе из поданного слугой стакана.

— Слушать сюда, финансовые гении! — София спрыгнула со стола и со стуком поставила стакан прямо на чей-то годовой отчет. — Игры в биржевые индексы временно окончены. Сейчас вы работаете на «Элиту. Топ». Задача — тотальный цифровой шпионаж и полная сборка ночной погони на Краснопресненской из любых осколков, которые найдете в сети.

Она сделала знак рукой, и слуга шмякнул перед главным аналитиком раздувшуюся папку.

— Мне нужно всё, — отчеканила София. — Записи со смартфонов прохожих, видеорегистраторы машин, дорожные камеры, объективы дронов-доставщиков, чертовы глазки умных домофонов на набережной и камеры банкоматов. Стяните весь этот мусор в единую трехмерную таймлайн-модель.

Главный аналитик фонда — мужчина с седыми висками и часами по цене однушки на окраине — судорожно сглотнул и поднялся с кресла.

— Ваше сиятельство… при всем уважении, это невыполнимо. Чтобы написать парсеры, обойти протоколы безопасности министерств, выкачать и обработать эти терабайты неструктурированных данных, потребуются недели. Серверы фонда просто лопнут от такой нагрузки. Нам нужна куча времени!

— Время — это бумажки в ваших кошельках, — хищно улыбнулась София и медленно опустила ладони на распределительный щит главного серверного терминала, торчащий из стола. — А у меня есть кое-что получше.

Зрачки девушки вспыхнули неоном. По залу пронесся осязаемый импульс, от которого у всех зазвенело в ушах, а волоски на руках встали дыбом.

Серверы за бронированным стеклом утробно заревели. Кулеры процессоров взвыли на таких оборотах, будто истребитель шел на взлет. София врубила свой дар на максимум, искусственно разгоняя вычислительные мощности техники и ломая сетевые шлюзы напролом.

На гигантском настенном экране главного атриума сотни серых полосок загрузки и нулевые проценты выполнения задач вдруг дернулись. С безумной, неестественной скоростью индикаторы начали стремительно окрашиваться в ядовито-зеленый цвет. Проценты побежали со свистом: тридцать, пятьдесят, восемьдесят пять… Цифровая вселенная фонда прогибалась под волей Разумовской.

Катя и Маша за ее спиной синхронно хмыкнули. Зал аналитиков, ошалев, быстро застучал по клавиатурам.

* * *

Монтажная студия «Разумовский Капитал» напоминала центр управления космическими полетами. В полумраке светились три огромных соединенных друг с другом монитора, на которых покадрово была разложена ночная трагедия на Краснопресненской набережной.

София сидела в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Ее лакированный сандалик мерно покачивался в воздухе. Рядом на подлокотниках сидели Катя и Маша, завороженно глядя на экраны, а за их спинами, словно тени, застыли шеф-редактор фонда и ведущий специалист по нейро-маркетингу.

На центральном мониторе красовался самый грязный кадр из компромата «Прометея»: спортивный байк полковника Михаила Романова летит по набережной, а гражданский «Мерседес» и тяжелый внедорожник перед ним неестественно резко виляют, врезаясь в отбойники и пытаясь перекрыть дорогу черному фургону террористов.

— Итак, Ваше Сиятельство, — шеф-редактор осторожно прочистил горло, указывая лазерной указкой на экран. — Вот этот кусок. В оригинальном видео «Прометея» закадровый голос прямо говорит, что Романов брал под ментальный контроль обычных водителей. Нам нужно это опровергнуть. Но… на записи видно неественное движение многих машин. Что мы напишем? Как это перекрутить?

София медленно опустила стаканчик с кофе на приборную панель пульта и хищно прищурилась.

— Перекрутить? Забудь это слово, — ее голос прозвучал обманчиво мягко. —

Режиссер монтажа послушно щелкнул клавишей. Картинка сменилась на ракурс сбоку.

— Стоп! — скомандовала София, подавшись вперед. — Увеличь левое пассажирское окно фургона «Прометея». На максимум.

Экран послушно приблизился. Нейросети фонда, разогнанные даром Разумовской, мгновенно убрали цифровой шум и смазанность от скорости. В окне фургона четко прорисовалась фигура боевика Лехи, сжимающего в руках карабин.

— А теперь, мальчики, совместите таймлайн видео с аудиодорожкой, которую мы сняли с направленного микрофона системы дорожного контроля «Безопасный Город».

Наконец зз динамиков монтажки, очищенный от рёва моторов и свиста ветра, вырвался хриплый, истеричный крик:

«Седой, бей их! Сноси к чертям, у нас броня!»

В студии воцарилась звенящая тишина. Катя и Маша синхронно приоткрыли рты, а шеф-редактор фонда медленно перевел взгляд на Софию.

— Вы понимаете, что это значит? — София победоносно улыбнулась, и черный бант на ее затылке качнулся. — Теперь мы можем показать, что «Прометей» вёл огонь по гражданским машинам, чтобы создать хаос и оторваться. А что делал полковник Романов?

Она встала с кресла, подошла к экрану и пальцем с малиновым лаком очертила траекторию «Мерседеса».

— Он же менталист! Он считывал намерения террористов! И перехватывал гражданских. Мы скажем, что он выдергивал их с линии огня. Мы скажем, что полковник Романов ментально уводил невинных людей от верной гибели, пока в них летели пули. Он каждую секунду рисковал своей головой, чтобы увести людей!

Шеф-редактор фонда за секунду преобразился, его глаза азартно блеснули. Атмосфера лучших корпоративных войн захлестнула студию.

— Гениально… — прошептал он, уже набрасывая план на планшете. — Мы делаем всё покадрово. Красный вектор — траектория огня террористов. Зеленый вектор — ментальные нити Романова, уводящие машины. Например, вот эти кадры подойдут, здесь не подкопаться. А вот тут накладываем очищенный звук с криками боевиков. Внизу пускаем бегущую строку с именами спасённых водителей и их интервью: «Я думал, мне конец, но какая-то сила просто вышвырнула мою машину из-под обстрела! Романов — мой спаситель!».

— Именно, — София вернулась в кресло, удовлетворенная тем, как быстро аналитики поймали ее волну. — Денег не жалейте, заплатите, кому нужно. И смонтируйте всё так, чтобы у каждого при просмотре волосы дыбом вставали от ярости на этих «освободителей» из подворотни. «Прометей» — безжалостные мясники. Полковник Романов — израненный, истекающий кровью герой Империи. Работаем!

* * *

Огни улиц вечерней Москвы размывались на мокром стекле представительского «Майбаха», превращая город в колеблющееся световое марево. Активно работали дворники, чтобы добыть хоть какие-то крупицы видимости для водителя. В салоне царила полутьма, нарушаемая лишь мягкой подсветкой приборной панели и тихим шелестом шин по залитому водой асфальту.

Аристарх Валерианович, глядя на экран смартфона, наслаждался результатом «крепостного» дня, устроенного внучкой. В его наушниках отчетливо прозвучало:

«Седой, бей их! Сноси к чертям, у нас броня!»

Герой Империи Романов каждую секунду рисковал головой. Финал ролика добивал бегущей строкой с именами спасённых людей.

Глаза ректора академии азартно блеснули, а в душе пробежала волна искреннего, глубокого восхищения. Старый офицер мгновенно просчитал потенциал этой медиа-бомбы. Он тут же набрал внучку.

— Софочка, это триумф! — взволнованно заговорил граф. — Это настоящее оружие, которое решит все наши проблемы одним махом! Люди будут рвать этих фанатиков на куски! Нужно срочно, сию же минуту пускать! Публиковать на всех каналах!

— Нет, дедушка, — вкрадчиво раздался голос Софии. — Пока публиковать не нужно.

— Но почему? — Разумовский растерянно нахмурился, глядя на застывший на экране стоп-кадр с окровавленным Романовым. — Время не ждет!

— Именно поэтому, — тихо хмыкнула девочка. — Если мы выстрелим сейчас, мы просто потушим один пожар. Нужно выждать. Спрятать козырь в рукаве и дождаться момента. Просто доверься моему чутью. Я знаю, когда нажать на кнопку.

Аристарх Валерианович медленно опустил смартфон, глядя на бегущие по стеклу дождевые капли. На его жестком лице прорезалась гордая, понимающая улыбка. Его куколка переросла своих учителей.

Глава 28. Наперегонки со смертью

Утро 27 сентября застало Москву в странном, звенящем оцепенении. Накануне город умывали затяжные дожди, оставив после себя зеркальные разливы на асфальте и промокшие до нитки кроны деревьев. Но к рассвету ливень стих, уступив место сырой, промозглой прохладе.

В воздухе, очищенном ночной грозой, витало почти осязаемое напряжение. Обычно суетливая и грохочущая столица в эти ранние часы казалась декорацией к неснятому фильму. Проспекты стояли пустыми и глянцевыми от влаги, отражая блеклое, едва пробивающееся сквозь рваные тучи небо. Архитектурные гиганты — от высоток XX века до стеклянных кубов Сити — кутались в рваные лоскуты тумана, словно великаны, застывшие перед решающим шагом.

Это было состояние сжатой пружины, которая готова вот-вот сорваться. Каждая деталь сентябрьского утра дышала этим предчувствием: одинокий желтый лист, застывший над черной лужей; резкий, порывистый ветер, который то затихал до полного штиля, то внезапно заставлял гудеть провода; глухой гул приближающегося поезда метро, доносившийся из-под земли. Город словно аккумулировал внутреннюю энергию, готовясь к неизбежному рывку.

* * *

Дверь фургона отъехала в сторону. Шувалов сошёл на асфальт первым — размашисто, по-хозяйски. В следующую секунду конвоиры грубо вытолкнули наружу Ивана.

Токарев споткнулся о подножку, звякнув наручниками. Вокруг царила зловещая тишина. Никаких репортёров, никаких криков и вспышек камер. Про этот суд не знал никто. «Хотят сделать по-быстрому, спрятать концы в воду, не распаляя общественность.» — сделал вывод Иван.

Здание суда выглядело как левиафан из монолитного бетона, сине-стальных композитных панелей и тонированного зеркального стекла. Фасад отражал свинцовые тучи, а над массивным козырьком тускло блестел кованый двуглавый орёл.

Ивана повели к крыльцу. Тюремная роба колола шею и пахла дешёвым дезинфектором. Наручники впивались в запястья при каждом шаге, гремели кандалы на ногах. «Штирлиц ещё никогда не был так близок к провалу» — пронеслась горькая мысль.

* * *

Двустворчатые двери центрального зала распахнулись перед носом Ивана.

Его завели внутрь и толкнули к деревянной скамье подсудимых. Конвоиры встали за спиной монолитными сине-золотыми изваяниями.

Зал был закрыт от посторонних глаз, но атмосфера здесь напоминала трибуны Колизея, ждущие, пока дикого зверя наконец-то выпустят на арену.

Сторона обвинения была усажена плотно, без единого свободного зазора. Иван сразу зафиксировал знакомые лица.

Кристиан устроился на первом ряду. Нога на ногу, наглый, высокомерный вид. Холеное лицо транслировало абсолютный покой, но пальцы правой руки стучали по подлокотнику. Княжич был на взводе. Рядом с ним, вцепившись ноготками в ручку веера, застыла Дилара. Чуть левее, мрачный как грозовая туча, Родион Долгоруков.

За прокурорским столом высилась

Рядом со скамьёй подсудимых сиротливо примостился человечек, назначенный государством защищать интересы Ивана. При виде этого чуда природы Токарев невольно хмыкнул. Бесплатный адвокат выглядел так, словно Павла Оболенского скрестили с простоквашей. Поношенный пиджак висел на его худых плечах, как на вешалке, из-под потрёпанных манжет виднелись тонкие, дрожащие пальцы, а на переносице сидели очки в дешёвой роговой оправе, перемотанной посередине синей изолентой.

Заметив, что подсудимый внимательно его разглядывает, адвокат испуганно вздрогнул, выронив из рук папку. Бумаги веером разлетелись по полу. Он судорожно бросился их собирать, едва не врезавшись лбом в край стола, косо взглянул на Ивана и, дико заикаясь и картавя, зашептал вполголоса:

— Зд-д-драствуйте… Я в-ваш за-з-защитник, Иннокентий П-петрович П-п-протопопов. Б-буду п-представлять в-ваши ин-инте-р-ресы в с-суде.

Иван спокойно проводил взглядом очередную бумажку, улетевшую под стол, откинулся на жесткую спинку деревянной скамьи и вальяжно вытянул ноги, насколько позволяли кандалы. Наглый взгляд скользнул по рядам обвинения, задержался на Кристиане, заставив того на секунду сжать губы, и вернулся к заикающемуся адвокату.

— Слышь, Петрович, — негромко произнёс Иван, слегка наклонив голову. — Ты не суетись. И лицо попроще сделай.

Иван заставил себя глубоко вдохнуть и плавно выдохнуть, отгоняя липкие щупальца страха, которые уже пытались сковать его своей властью. В автосервисе бывали моменты, когда сорвавшийся с домкрата фургон зависал в сантиметре от твоей груди — вот сейчас было точно так же. Он буквально затылком осязал, как над его шеей палач заносит топор.

Иван постарался переключить мозг на единственное, что давало надежду — на мысли о друзьях. Он думал, удастся ли им собрать хоть какие-то весомые доказательства его невиновности. И будет ли вообще их кто-то рассматривать.

Но больше всего он думал о Лизе. Тот ночной сеанс обмена мыслеобразами оставил в сознании неизгладимое впечатление. На секунду Ваня поймал себя на абсурдной, наглой мысли: он был даже рад, что загремел в эту мышеловку, раз уж благодаря этому великая княжна сорвалась с места и пришла к нему на выручку.

Она ведь не первый раз его вытаскивала. Безупречный мундир подарила, руку стрелка на балу отвела, как иголку в стоге сена его в темнице отыскала. Зачем это ей, девчонке с самой вершины? Разве у неё нет своих, куда более важных, масштабных и интересных дел в Кремле? Или она просто развлекается от скуки? Нашла себе игрушку диковинную?

Поток мыслей резко оборвался. Дверь судейской ложи со щелчком отворилась, и в зал шагом вошел председатель — грузный, лысеющий судья в черной мантии с золотым кантом.

— Встать, суд идёт, — бесстрастно выкрикнул секретарь, и этот звук раскатился по затихшему залу, как первый удар погребального колокола.

* * *

Этим утром Агата открыла глаза. Беспамятство наконец отступило. Палата элитной клиники тонула в утренней тишине, нарушаемой лишь тихим писком медицинских мониторов.

Княжна уже несколько часов боролась со слабостью и последствиями затяжного восстановления. Пальцы отзывались неохотно, словно чужие, а налитое свинцом тело казалось неподъёмным. Но свой дар, напротив, она чувствовала как никогда хорошо. Сознание стало кристально прозрачным. В голове больше не было хаотичного шума — эхо будущих событий формировалось в чёткие картины. Линии вероятностей переплетались в пространстве, словно натянутые струны, прочные и различимые до мельчайших деталей.

Взгляд Агаты скользнул к лежащему на тумбочке смартфону. Тонкая серебристая нить грядущего потянулась от экрана прямо к её мыслям. Она знала, что сейчас ей позвонит отец. Аппарат ожил, запев мягкую мелодию. Княжна не без труда поднесла трубку к уху. На том конце послышался баритон Светлого князя Льва Нарышкина.

— Доброе утро, дочка, как ты себя чувствуешь?

Она ответила тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал от слабости.

— Доброе утро, папа. Спасибо, неплохо. Хочется шоколадных подушечек с молоком.

Лев Нарышкин тепло рассмеялся в трубку.

— Ох, дорогая, сейчас к сожалению это непозволительная роскошь. Тебе нужно восстановиться.

Агата едва заметно кивнула сама себе. Ограничения врачей её не пугали — куда важнее было то, что времени оставалось немного. Внутренний взор уже зафиксировал фигуру брата, который на всех парах мчался к больничному корпусу.

— Знаю, папа. Аксель будет через 7 минут?

Отец на секунду замолчал. Послышался легкий шорох — князь сверился со своим ощущением хроно-потока, оценивая точность прогноза дочери.

— И 23 секунды.

Агата посерьёзнела. Теперь, когда Ивана Токарева увезли на суд, а по всей Империи вспыхивали бунты, ей нужно было точно понимать, какими картами располагает её брат перед тем, как нырнуть в эту пучину с головой. Она спросила прямо.

— Ты всё ему рассказал?

В трубке повисла тяжелая пауза. Лев Нарышкин вздохнул. Отец оберегал Акселя, не желая вешать на него груз, который парень мог не сдюжить, но в то же время давал им обоим шанс проявить себя.

— Конечно не всё. Но ты можешь ему подсказывать. Я в вас верю, детки.

Агата выдохнула, принимая правила игры.

— Спасибо.

Связь оборвалась. Короткие гудки растворились в тишине палаты. Агата медленно опустила руку с телефоном на больничное одеяло и закрыла глаза, собираясь с мыслями. Ей нужно было обработать этот массив данных. Линии вероятностей вокруг неё вибрировали всё сильнее — Богородский вал уже ждал своего часа. Ей нужно туда. Княжна, превозмогая слабость, осторожно спустила ноги с кровати, нащупывая тапочки. Хватит лежать. Нужно переодеться. И хоть что-то поесть, что там врач разрешит.

* * *

Увидев лицо судьи, Кристиан мгновенно перестал барабанить пальцами по подлокотнику. Его безупречно выверенная мина хозяина жизни дала трещину. Он резко подался вперёд, впиваясь взглядом в грузную фигуру, занявшую председательское кресло.

За прокурорским столом советник юстиции Аполлон Волконский замер с полуоткрытым ртом. Его ухоженные седые бакенбарды дрогнули, а золотое пенсне едва не соскочило с хищного носа.

— Что происходит, советник? — едва шевеля губами, прошипел Кристиан, обращаясь к Волконскому. — Какого чёрта здесь делает Долгоруков-старший? Где Троекуров? Родион, ты был в курсе?

Родион Долгоруков был бледнее судейских стен. Он смотрел на судью — на собственного отца, которого не видел уже несколько недель.

— Я… я не знаю, — глухо ответил Родион, не сводя глаз с лысеющей головы отца. — Отец был в отъезде!

Авторитетный удар судейского молотка прервал шепотки.

— Тишина в зале, — безжизненно отчеканил судья.

Граф Святослав Всеволодович Долгоруков даже не взглянул в сторону взбудораженных

Тяжело отдуваясь от душного воздуха зала, Святослав Всеволодович неторопливо достал из кармана мантии большой белый платок. Сложил его вчетверо и с нажимом, медленно протёр потную лысину, а затем и шею под золотым кантом воротника.

Зал замер, ловя каждое его движение.

Судья убрал платок, шумно вздохнул и потянулся к первой папке из массивной стопки, громоздившейся перед ним.

Началась экзекуция тишиной.

Святослав Всеволодович перебирал листы бумаги с черепашьей медлительностью. Сухой шелест казенных страниц разносился под бетонными сводами, как скрежет надвигающегося пресса. Он читал документы въедливо, досконально изучая каждую строчку.

Лист. Шелест. Пауза.

Судья поднял взгляд и с пол-минуты буравил Ивана. Иван выдержал его взор не моргнув. Но внутри у Токарева всё застыло.

Никто не понимал, чего ожидать от судьи, что произойдёт в следующую секунду. Замерли все.

Лист. Шелест.

Взгляд судьи сместился к прокурорскому столу. Аполлон Волконский под этим взором инстинктивно выпрямил спину, натягивая маску министерской строгости.

Ещё один лист.

Святослав Всеволодович снова достал шёлковый платок и тщательно вытер проступивший на лбу пот.

* * *

Бронированный седан Акселя породисто рычал форсированным движком, разрезая крайнюю левую полосу в районе Ясенево. Стрелка спидометра уверенно перевалила за сто пятьдесят. Нарышкин буквально врос в руль. Распахнутые полы черного пальто обнажали угловатый кевларовый силуэт бронежилета, а за правым плечом привычно матово поблескивала рукоять тактического палаша.

В полумраке салона, на заднем сиденье справа, размеренно дышала Агата. На ней был надет плотный свитер крупной вязки, джинсы и легкие замшевые ботиночки. Тело всё еще плохо слушалось её, но сознание звенело леденящей ясностью.

— Аксель… — едва слышно обронила княжна. — Они здесь.

В то же мгновение реальность вокруг Нарышкина треснула. Взгляд остекленел, намертво фиксируя пространство. Время резко сбавило ход, густея и застывая, словно остывающий парафин. А прямо перед лобовым стеклом, прошивая утренний воздух, соткались призрачные неоновые нити — траектории будущего.

3 секунды.

Справа, подрезав груженый фургон, с ревом вымахнул матово-черный пикап. Из его распахнутых окон уже высовывались безликие фигуры в глухих штурмовых шлемах «Прометея».

2 секунды.

Багровая нить вероятности метнулась наперерез и вонзилась точно в лобовое стекло седана — аккурат на уровне горла Акселя.

Нарышкин рванул руль влево, одновременно вбивая педаль тормоза в пол. Машину сорвало в занос по мокрому асфальту, колеса взбили фонтан грязной жижи, накрывший разделительный барьер.

Хлёстко, один за другим, бахнули выстрелы. Огненный шквал вспорол воздух, оставив на триплексе лобового стекла густую россыпь трещин. Броня сдюжила, но бешеная инерция едва не выкинула седан с трассы.

— Держись! — рявкнул Аксель.

Под свинцовым градом боковые стекла с сухим треском осыпались внутрь салона миллионами сверкающих крошек. Нарышкин вырвал из магнитного зажима MP5K, вскинул ствол к разбитому окну и вдавил спуск.

Оружие забилось в кулаке бешеной, злой строчкой. На скорости далеко за сотню, лавируя в плотном потоке Бирюлево между ошалевшими гражданскими легковушками, Аксель бил вслепую для обычного человека, но безошибочно — строго по маркерам своего провидения.

Первая же его очередь в упор разнесла радиаторную решетку преследователей. Пули с железным звоном вспороли капот пикапа, круша внутренности движка. Но боевиков это не остудило. Черная махина пошла на таран, жёстко, впечатавшись в правое крыло седана. От скрежета разрываемой стали и предсмертного визга резины заложило уши. Лямки ремней безопасности болезненно рванули Агату назад, намертво удерживая ее в ложе кресла и спасая хрупкие кости от переломов. Седан Нарышкина швырнуло на бетонный отбойник. Машина накренилась, на мгновение оторвав колеса от земли и зависнув над бездной.

В эту секунду слева из мертвой зоны вынырнул второй перехватчик. В открытом кузове во весь рост стоял боевик — он уже поднимал карабин, выцеливая сектор, где Агата, зажмурившись, вжималась в сиденье.

Дар Акселя взвыл, взрывая сознание яростной вспышкой. Траектория смерти прошивала пассажирскую зону насквозь.

Нарышкин швырнул MP5K на пол и дёрнул рычаг ручника, на полной скорости срывая изувеченный седан в агрессивное вращение вокруг своей оси. Он намеренно подставил под удар усиленную броней корму, уводя хрупкую провидицу с линии огня. В то же мгновение его правая рука вцепилась в Glock 17 на бедре. Реальность застыла. Время превратилось в кисель: Аксель отчетливо видел, как палец наемника миллиметр за миллиметром вдавливает спусковой крючок.

Занос на миг развернул седан ровно боком к преследователям. Аксель вскинул пистолет и выстрелил через окно. Вспышка дара ювелирно компенсировала боковое смещение машины, показывая необходимую для меткого выстрела траекторию. Пуля вонзилась ювелирно точно в зеркальный визор штурмового шлема. Боевик «Прометея» дернулся и безвольно рухнул на дно кузова.

Не давая седану потерять инерцию, Нарышкин вывернул руль в противоход и до упора вдавил педаль газа. Форсированный движок взревел, колеса провернули грязную жижу на асфальте, и машина завершила полный оборот на 360 градусов, со свистом выравниваясь на трассе и продолжая стремительный разгон.

Однако водитель первого, избитого пикапа, окончательно ошалев от ярости и потери бойца, совершил фатальную ошибку. Взревев раненым зверем, его искалеченная машина пошла на лобовой таран развернувшегося задом наперед седана.

Аксель рванул рычаг коробки передач. Вспышка дара указала уязвимую точку: через долю секунды несущийся пикап подставит открытое переднее колесо под удар его усиленного бампера.

Княжич жестко встретил таран на самом излете вражеского маневра. Бронированный нос седана, словно стотонный кузнечный пресс, пробил левое колесо преследователя. Покрышка лопнула с оглушительным, похожим на пушечный выстрел хлопком. Машину террористов подкинуло в воздух, закрутило в безумном, ломаном штопоре и с размаху впечатало в крышу идущей следом фуры.

Вспыхнуло яростное, голодное пламя. Большегруз сдетонировал в ту же секунду, превращаясь в чадящий, полыхающий завал посреди МКАДа и намертво отрезая дорогу остальным преследователям.

Выжатый до предела, с бешено стучащим в ушах пульсом, Аксель чудом выровнял автомобиль. Из-под изуродованного капота уже валил маслянистый дым — радиатор вытек, а израненный движок доживал последние минуты. Но этот раунд остался за ними.

— Агата, жива? — сипло выдавил Нарышкин, бросив быстрый взгляд в треснувшее зеркало заднего вида.

Отрешенный, подернутый дымкой взгляд княжны смотрел сквозь брата.

— Они не отстанут, Аксель, — тихо прошептала сестра. — Впереди развязка. Нас зажмут на мосту. Уходи вниз.

Используя последнюю инерцию катящейся двухтонной махины, Аксель резко вывернул руль вправо. Седан снес пластиковые дорожные ограждения и под углом соскочил с асфальта МКАДа, скатываясь по склону насыпи вниз — в полутемный, лабиринт под эстакадами Каширского шоссе.

Глава 29. Человек без голоса

Святослав Всеволодович отложил ручку, оставив на документе жирную

— Слушается групповой иск к Токареву Ивану Александровичу, — объявил судья, глядя перед собой, поверх голов присутствующих. — Настоящее уголовное дело рассматривается Особым присутствием Городского суда. Подсудимый обвиняется в государственной измене и пособничестве терроризму. Вменяемые преступления квалифицированы по статьям пятьдесят первой и пятьдесят восьмой Уголовного уложения Российской Империи.

Судья выдержал короткую паузу. Он снова аккуратно промокнул платком складки шеи под подбородком, ни на миг не сводя пристального взгляда с обвиняемого. Спокойствие Ивана не пошатнулось, взгляд он выдержал стоически.

— Слово предоставляется стороне обвинения, — судья Долгоруков кивком указал на прокурорский стол. — Господин прокурор, обоснуйте позицию иска.

Аполлон Волконский подняся со своего места, демонстрируя залу безупречную аристократическую осанку. Плавным жестом поправив дужку золотого пенсне и одернув строгие полы расшитого мундира, он уверенно шагнул на середину зала, поближе к судейской трибуне. На подсудимого прокурор даже не взглянул — его показное безразличие было красноречивым. Его истинной целью была замершая дворянская ложа и сам председатель.

— Ваша светлость, почтенные присутствующие, — начал Волконский, и его баритон зазвучал мягко, с театральными трагическими интонациями. — Перед нами не просто рядовое уголовное разбирательство. Сегодня мы препарируем явление. Явление хаоса, которое планомерно, шаг за шагом разрушало безопасность нашей столицы.

Прокурор сделал широкий жест рукой, словно очерчивая в воздухе невидимые границы надвигающейся катастрофы.

— Иван Александрович Токарев — человек, начисто лишенный каких-либо моральных устоев, — Волконский наконец резко развернулся к скамье подсудимых, указывая на механика пальцем. — Его зачисление в Московскую Высшую Михайловскую Академию должно было стать величайшей милостью государя. Редчайшим шансом для простолюдина прикоснуться к вековой культуре и традициям. Но вместо благоговейной благодарности этот человек принес в священные стены МВМА лишь глухое отрицание. С первого дня своего пребывания там он методично, с холодным расчетом испытывал терпение благородного общества. Он демонстративно нарушал правила этикета, плевал на сословную дисциплину и подрывал священный авторитет высшей крови.

Выдержав паузу, Волконский позволил обвинениям пустить корни в умах слушателей.

— Его вызывающее поведение — это не банальный юношеский бунт. Это планомерная подготовка. Почва для куда более страшных, кровавых деяний. Он дестабилизировал Академию изнутри, пока его сообщники из радикальной подпольной организации «Прометей» готовили масштабную бойню!

Слово «бойня» еще висело в спертом воздухе зала, когда по мраморным скамьям пробежал первый холодок. Сначала это был единый вдох десятков людей. Затем он раскололся на множество испуганных и гневных шепотков. Благородная публика зашевелилась, словно разворошенный факелом улей: шелест бархата слился со скрипом кожаных сапог и взмахов вееров. Ропот нарастал лавинообразно, сбиваясь в низкий, вибрирующий гул. Он перекатывался по скамьям, множился эхом под высокими сводами, обретая плотность физического тела.

Иван с тревогой наблюдал, как закипает зал, и в этот миг его напускное спокойствие пошатнулось. Судебный фарс рисковал превратиться в стихийную расправу.

Кто-то истерично ахнул: — «Прометей»?!

— Слышали?! У него сообщники! — взвизгнула дама с последнего ряда. — Мой сын учится в МВМА!

— Подлец! На плаху выродка! Прямо сейчас, без суда! — рявкнул грузный барон из глубины зала. Ему тут же ответили свистом рассекаемого воздуха — кто-то метнул в сторону Ивана серебряный портсигар. На удивление метко, Иван чудом уклонился, вспомнив, как в него гайкой попал Демидов. Казалось, та ночь была в какой-то другой, прошлой жизни. «Где вас носит, едрить-колотить, меня ж тут прибьют скоро!» — панически пронеслось в голове Ивана.

Святослав Всеволодович поднялся во весь рост. Морщины на его лбу углубились, а сведённые брови обещали грозу. Судья навис над столом, как утёс над штормовым морем.

Судейский молоток обрушился по деревянной подставке гулко и властно. Ропот осел на полтона, но тут же взвился снова, теперь уже откровенно враждебный. Второй удар. Гул дрогнул, пошел трещинами, но из задних рядов ему навстречу полетела новая волна криков: — Позор суду, что защищает изменника! — Вы покрываете террористов, ваша честь!

Лицо Святослава Всеволодовича побагровело. Третий удар сотряс саму столешницу. БУМ.

— Тишина! — голос судьи Долгорукова прогремел подобно корабельному колоколу, сорвавшись на хриплый рык. — Я приказываю! Немедленное удаление из зала при повторном нарушении! Констебли, очистить галерею!

Двое охранников неуверенно шагнули к проходам. Это лишь плеснуло масла в огонь. Зал окончательно потерял берега приличия. — Удалять будете тех, кто говорит правду?! — визгливо крикнула молодая аристократка, обмахиваясь веером так быстро, что тот превратился в сплошное пятно. — Душегуба привечаете?! — К стене его! — проревел бас откуда-то из-за колонн. — Пусть кровью смоет позор Академии! Мы сами свершим правосудие!

Глаза судьи лихорадочно метались по рядам, выхватывая лица заводил. Он наклонился вперед, упираясь костяшками пальцев в стол, и заговорил тише, но эта тишина резанула слух сильнее любого крика:

— Следующий, кто откроет рот без моего дозволения… — Святослав Всеволодович сделал паузу, давая словам впитаться в густой воздух. — Проведет остаток процесса в камере для пьяных дебоширов. А обвиняемый будет слушать приговор в пустой зале. Мне все равно, чье имя значится на ваших гербах. Констебли, вон того господина… немедленно вывести. И откройте окна, здесь нечем дышать от сего благородного безумия.

Ивана откровенно забавляла эта нелепая картина. Констебли одновременно пытались и приказ судьи выполнить, и неприкасаемому дворянчику оскорбление не нанести. Получалось до ужаса потешно, казалось все их внутренние схемы сейчас расплавятся от повышенной интеллектуальной нагрузки. Иван еле сдержал хохот, увидев, как самый громкий из дворян, тот, что швырнул в него портсигар, превратился в истинного сеньора-помидора, осознавая, что его-таки выводят из зала. Его возмущение захлебнулось в коридоре, отсеченное массивными створками.

Звук захлопнувшихся дверей прозвучал как финальный аккорд. Святослав Всеволодович медленно обвел взглядом притихшие ряды: ропот сменился настороженным дыханием. Удовлетворившись увиденным, судья кивнул прокурору — дозволение человека, вернувшего себе власть над залом. Волконский тут же подался вперед к своей трибуне, довольно осклабившись; Всё разворачивалось даже лучше, чем он себе представлял. Прокурор прокашлялся и продолжил:

— Итак! Уверен, что все присутствующие здесь студенты МВМА могут единогласно подтвердить: подсудимый ненавидит дворянство всей своей чёрной душой. И! Господа! Конечно же эта слепая ненависть закономерно вылилась в государственную измену.

Иван закатил глаза: «Кажется, этот клоун где-то забыл свой нос»

— Обвинение авторитетно утверждает, что Токарев являлся наводчиком и ключевым техническим координатором террористов! — прокурор почти прокричал финал своей тирады, наслаждаясь одобрительными кивками в зале. Люди старались вести себя сдежарнно, видя суровый взгляд судьи, но прокурор чувствовал их внутренний эмоциональный отклик. — Для подтверждения деструктивного характера подсудимого, а также его истинных мотивов, сторона обвинения вызывает первого свидетеля!

Волконский эффектно развернулся всем корпусом к

— Княжич Кристиан Шереметьев, прошу вас занять трибуну свидетелей.

Кристиан уверенно шагнул к возвышению. Его шаги по паркету звучали глухо и размеренно. Ладони в тонких перчатках мягко легли на отполированный деревянный бортик. Потомственный дипломат был готов проявить себя во всей красе.

Голос судьи прозвучал вкрадчиво, обволакивая словно бархат:

— Ваше сиятельство, напоминаю вам, что перед началом заседания вы подписали документ, подтверждающий, что вы предупреждены об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний.

Кристиан вежливо склонил голову, выдержав ровно ту долю почтения, которая подобает высокородному дворянину, но ни на унцию не роняет его собственного достоинства.

— Разумеется, Ваша честь. Моя совесть и священный долг перед Империей обязывают меня говорить исключительно правду.

Аполлон Волконский удовлетворенно улыбнулся. Это было торжество охотника, чья ловушка безупречно захлопнулась, не оставив подсудимому шансов. Прокурор сделал два неторопливых шага в сторону трибуны, заложив сцепленные в замок руки за спину. Звякнула серебряная цепь на его груди. Выдержав паузу, давшую осесть последнему эху слов Кристиана, он вскинул подбородок и задал первый вопрос.

— Ваше сиятельство, расскажите суду, где вы впервые увидели подсудимого? Как Токарев вёл себя в стенах Академии, и какое впечатление он создавал у окружающих?

Кристиан прерывисто вздохнул, и на его породистом лице появилось выражение глубокого, истинно благородного сожаления. Казалось, сама мысль о воспоминаниях причиняет ему почти физическое страдание.

— Впервые я увидел его в главном лектории МВМА, — начал Шереметьев, блистая своей идеальной дикцией. — С первых же минут этот человек демонстрировал вызывающую, я бы даже сказал, пугающую наглость. Токарев вел себя как зловредный, глубоко лживый элемент, который внедрился в наше общество лишь с одной целью — разрушать. Он демонстративно игнорировал замечания преподавателей, откровенно хамил студентам и попирал абсолютно любые устои. Но это были лишь внешние, поверхностные проявления его деструктивной натуры. Самое страшное скрывалось глубже.

Кристиан выдержал гроссмейстерскую паузу, позволив тишине загустеть до предела. Затем он эффектно повернулся к залу, обводя взглядом притихшую публику, и резко повысил голос, искусно разыгрывая театральное возмущение:

— Этот человек подверг мою невесту, великую княжну Елизавету Романову, циничным домогательствам и вымогательствам! С первого дня Токарев бросал на неё грязные, полные низкого вожделения взгляды. Он коварно выследил её и вымогал для себя дары. Елизавета была вынуждена молчать, чтобы не опорочить свою девичью честь перед публикой из-за его гнусных угроз.

По залу лавиной пронеслись шокированные возгласы. Дилара картинно прикрыла рот ладонью, в тишине лихорадочно застрочили карандаши судебных секретарей, а советник Волконский бросил торжествующий взгляд на председателя суда.

И в этой бурлящей волне всеобщего шепота с места подсудимого вдруг раздался обманчиво спокойный, даже будничный голос Ивана:

— Ваше сиятельство, да вы брехло.

Святослав Всеволодович среагировал мгновенно, не дав залу утонуть в скандале. Тяжелый удар судейского молотка заставил стол ощутимо вздрогнуть.

— Тишина в зале! — громыхнул председатель, и его седые брови сошлись у переносицы. — Подсудимый Токарев, соблюдайте регламент, иначе я прикажу удалить вас из зала до окончания прений!

Кристиан победно вскинул подбородок, позволяя себе тонкую, удовлетворенную улыбку: первый же ответный выпад противника лишь подтвердил правоту обвинения, выставив Ивана неотесанным дикарем без капли выдержки.

— Вот! Ваша светлость, вот именно об этой пугающей деструктивности я и говорю! Никакого уважения ни к имперскому закону, ни к высоким титулам, ни к самому суду. Этот человек — истинное олицетворение хаоса.

Аполлон Волконский, довольно улыбнувшись, сделал элегантный, завершающий жест рукой в сторону свидетельского места.

— У стороны обвинения больше нет вопросов к почтенному свидетелю, Ваша честь.

Судья Долгоруков перевёл взгляд на противоположную сторону зала. Из-под нависших век старого графа не читалось ничего, кроме глубокой усталости. Он шумно выдохнул и кивнул.

— Слово предоставляется стороне защиты. Защитник, у вас есть вопросы к свидетелю?

Петрович, как мысленно окрестил своего адвоката Иван, вздрогнул, словно над самым его ухом прогремел выстрел. Старые очки съехали на самый кончик носа. Он трясущимися пальцами схватил со стола какую-то помятую бумажку, попутно выронил карандаш, который со стуком покатился по паркету, и, спотыкаясь о полы собственной мантии, двинулся к трибуне. В этот миг адвокат выглядел как самое испуганное и неуверенное в мире недоразумение.

Остановившись в трёх шагах от сияющего лоском Кристиана, Петрович набрал в хилую грудь побольше воздуха, густо покраснел до самых корней волос и, беспомощно заикаясь, выдавил:

— К-к-как… в-в-в-ы…

Иван обречённо закрыл лицо обеими ладонями. Это был крах.

Весь зал замер в оцепенении. Прокурор Волконский снисходительно ухмыльнулся, Дилара пренебрежительно фыркнула в кулак, а судья Долгоруков даже перестал тереть платком мокрую шею. Председатель с искренним недоумением пытался понять, чего именно хочет добиться этот несчастный служитель закона. Кристиан же терпеливо ждал, свысока поглядывая на защитника.

Петрович сделал еще один судорожный вдох, зажмурился и, наконец, гордо застыл, сумев закончить фразу на одном дыхании:

— Как вы?

В зале повисла секундная пауза. Кристиан слегка приподнял брови, но быстро сориентировался и благодарно, с исключительным светским изяществом кивнул.

— Премного благодарен, — мягко и бархатисто ответил княжич, повернувшись лицом к судейскому возвышению. — Моё моральное состояние стало значительно лучше, едва я увидел этого опасного преступника на законной скамье подсудимых. Осознание скорой справедливости возвращает мне душевный покой.

Адвокат Петрович удовлетворенно, с чувством блестяще выполненного долга закивал головой, суетливо поправляя съехавшие очки.

— В-в-вопросов больше нет! — радостно, как на параде, выпалил он и почти бегом припустил обратно к своему стулу, едва снова не запутавшись в мантии.

Кристиан едва заметно улыбнулся, окончательно уверившись в своем будущем триумфе. Дворянская ложа беззвучно ликовала — защита Ивана Токарева позорно капитулировала, даже не успев сделать первого выстрела.

* * *

Из разорванного радиатора с шипением рвался удушливый белый пар, заполняя пространство под бетонными сводами развязки Каширского шоссе. Здесь, внизу, царил вечный индустриальный полумрак. Огромные круглые опоры моста уходили вверх, словно колонны затопленного бетонного храма, а эхо от грохочущего над головой МКАДа раскатывалось утробным гулом.

По лбу Акселя текла узкая струйка крови, но глаза княжича уже горели неоновым пламенем. Датчик в артефактном наушнике взбесился, транслируя сквозь треск статики чужие, короткие команды: «…спустились вниз… зажать в клещи…». Без концентрации на отдельном человеке смышлёная Лазурь искала ментальное поле потенциальных угроз.

Нарышкин перевалился на заднее сиденье.

— Агата!

Сестра была цела, но замок ремня безопасности намертво заклинило. Она прерывисто дышала, глядя на брата широко раскрытыми глазами. Аксель выхватил нож с пояса и одним точным движением вспорол ленту ремня.

Он помог сестре выбраться из салона и усадил её за ближайшую опору моста. Бетон толщиной в полтора метра — идеальная «мертвая зона».

В этот момент пар вокруг машины прорезали три ярких луча подствольных фонарей. Штурмовики «Прометея» спускались с насыпи, держа карабины на уровне груди. Они шли профессионально, веером, перекрывая зоны обстрела.

Мир в глазах Акселя замедлился, превращаясь в трехсекундную раскадровку грядущей смерти. В белом мареве пара проступили ломаные багровые нити траекторий.

Через 1 секунду.

Левый боевик сделает шаг вперед, проверяя багажник.

Через 2 секунды.

Центральный вскинет ствол на шорох.

Через 3 секунды.

Правый откроет огонь по колесам седана.

Аксель рванул Glock 17 из набедренной кобуры. Он хладнокровно шагнул из-за колонны прямо в клубы пара.

Хлоп-хлоп! — сухой, приглушенный глушителем двойной хлопок. Нарышкин выстрелил вслепую, точно туда, где нить левого штурмовика сходилась в точку под срезом шлема. Террорист дёрнулся и плашмя рухнул в лужу.

Центральный успел довернуть ствол карабина, но Аксель уже знал угол его разворота. Нарышкин сделал короткий шаг в сторону, уходя с линии огня за долю секунды до того, как наёмник нажал на спуск. Автоматная очередь вгрызлась в опору, выбивая гранитную крошку. В ту же секунду Аксель всадил две пули ему точно в центр визора. Стекло лопнуло, штурмовик замертво осел на колени.

Но третий боевик оказался ветераном. Он не стал целиться в силуэт. Он упал набок, уходя в перекат, и всадил веерную очередь под углом, целясь по ногам Нарышкина.

Пуля, отрикошетив от стального диска разбитого седана, с визгом ушла вверх. Осколок металла и бетонная щепа жестко ударили Акселя по правой кисти. От резкой, жгучей боли пальцы разжались. Glock 17 с металлическим звяканьем отлетел в сторону, исчезая под днищем изувеченной машины.

Наёмник «Прометея» уже поднимался, наводя ствол карабина прямо в грудь безоружному Нарышкину. Между ними было не больше трех метров.

Дар Акселя вспыхнул багровым пожаром: Через 1.5 секунды выстрел разорвет его кевларовый жилет вместе с сердцем.

Аксель не стал тянуться за палашом за спину — слишком длинная амплитуда, он не успевал на полсекунды. Вместо этого он плашмя рухнул на спину, уходя в скольжение. На лету его пальцы левой руки намертво вцепились в рукоять субкомпактного Glock 26, скрытого в кобуре на лодыжке.

Карабин штурмовика грохнул, разрывая ночную тишину под мостом. Пуля пробила воздух там, где только что была голова Нарышкина.

Аксель, лежа на спине, вскинул «малыша» двумя руками снизу вверх и трижды нажал на спусковой крючок. Три тяжелых девятимиллиметровых снаряда вошли боевику строго под подбородок, прошивая насквозь. Тело террориста рухнуло прямо на капот мёртвой машины.

Аксель тяжело дышал, лежа в грязи. Правая ладонь сияла лазурной кровью, левая намертво сжимала маленький пистолет. Сверху, со стороны МКАДа, уже доносился гул новых моторов — к развязке подтягивались основные силы «Прометея». Нарышкиных зажимали в глухом мешке.

Вдруг из-за колонны раздался крик Агаты:

— Аксель! Товарный! Справа на путях! Пять секунд!

Нарышкин вскинул голову. Прямо за земляной насыпью, всего в десяти метрах от них, по путям Курского направления, тяжело грохоча железными колесами, шёл товарный состав, направляющийся вглубь столицы.

Аксель вскочил на ноги, сунул Glock 26 в карман пальто и в два шага оказался у колонны. Он подхватил ослабевшую Агату на руки. Она была легкой, как птичка, и крепко обхватила его шею тонкими руками.

— Держись, мелкая, — прохрипел он.

Сделав бешеный, на пределе физических сил рывок, Аксель взлетел на земляную насыпь. Сзади, сквозь туман, уже ударили десятки фонарей, затрещали автоматы — террористы открыли огонь на поражение вдогонку. Пули со свистом срезали сухую траву у самых ног.

Прямо перед княжичем проносились стены грузовых вагонов. Поезд шел на скорости около сорока километров в час. Ждать идеального момента времени не было.

Аксель выцепил глазами пустую вагонную площадку. За мгновение до прыжка его дар подсветил линию: если прыгнуть сейчас, инерция не сбросит их под колеса.

Короткий вдох. Нарышкин толкнулся от насыпи, прижимая Агату к груди.

Прыжок в пустоту, точно выверенный пируэт, жёсткое приземление. Акселя впечатало спиной в стенку. Удар пришелся прямо на кевларовый жилет. Лопатку прожгло острой болью, но руки продолжали аккуратно удерживать сестру.

Тяжело отстукивая ритм на рельсовых стыках, поезд скрежетал тоннами железа. Капкан развязки остался позади. Состав уносил их вглубь туманной утренней Москвы — прямиком к транспортному узлу Нагатинской.

* * *

Прокурор без устали, битый час, призывал к ответу свидетелей всевозможных чинов и званий. Свидетельскую трибуну поочередно занимали то спесивые студенты МВМА, то объятые трепетом слуги. Одни томились в ожидании за дверями, другие уже толкались в зале. Но из уст каждого лилась всё та же заученная тирада. В этих пристрастных повествованиях Иван являлся истинным средоточием порока, неисправимым грубияном и невеждой, коему нет места в кругу благородных сословий.

Судья Долгоруков слушал эту лавину грязи, подперев подбородок ладонью. На его лбу опять проступил пот. Скука председателя была почти осязаемой.

Аполлон Волконский почувствовал: момент настал, пора выкатывать главный козырь первой половины процесса. Он эффектно шагнул в центр зала и сорвался на пафос.

— Мы услышали достаточно о гнилой натуре подсудимого, — отчеканил обвинитель. — Но где корень зла? Что стало первым шагом Токарева к деструктивной деятельности на охраняемой территории? Иван пролил высшую кровь!

Зал взорвался коллективным, неподдельным «ах». Люди на задних рядах повскакали с мест. Нападение на аристократа — грех, который не смывается годами.

— Обвинение вызывает графа Родиона Долгорукова, — победоносно провозгласил Волконский, глядя прямо на Ивана.

Казалось, Родион преодолевал земное притяжение, заставляя себя встать. Бледный, глаза прикованы к полу — он выглядел как человек, идущий на эшафот. Но Дилара была слишком ослеплена предвкушением триумфа, чтобы заметить эту агонию. Она проводила его взглядом победительницы: «Конец игре. Сейчас Родион раздавит этого выскочку».

В этот момент судья Долгоруков заметно выпрямился в своем глубоком кресле. Былая усталость, еще минуту назад сквозившая в его фигуре, испарилась, стоило Родиону занять место за трибуной. Старый граф замер и уставился на собственного сына тяжелым, пристальным взглядом, в котором не было ни единого намека на родительское тепло.

Навстречу ему мягкой походкой, уже направлялся прокурор Волконский, всем своим видом источая притворное, почти осязаемое сочувствие.

— Граф Долгоруков, прошу вас, расскажите суду о ранении, которое вы получили во время спарринга в академии. Расскажите, какой именно грязный, бесчестный прием использовал подсудимый, чтобы нанести вам увечья?

Родион молчал. Он смотрел на свои руки, сжимающие деревянный бортик. Секунды текли в абсолютной тишине. Кристиан нахмурился, чувствуя, как затягивается пауза. Иван слегка приподнял бровь, с интересом наблюдая за бывшим соперником.

Тишина стала осязаемой. Она

— Граф Долгоруков? — прокурор сделал еще один вкрадчивый шаг. Он был уверен, что парень просто парализован страхом перед прошлым. — Вам абсолютно нечего бояться. Преступник скован. Он под стражей. Здесь вы в безопасности, и мы совершим справедливость. Расскажите правду.

Новый вздох Родиона прозвучал как всхлип. Юноша поднял голову. Короткий взгляд на Ивана. Затем — прямой, отчаянный выстрел глаза в глаза с отцом. Зажав всю свою гордость в кулак, Родион произнес слова, которые перечеркнули всё:

— Я сам виноват.

Идеально подстриженные бакенбарды Волконского дернулись. Прокурорский сценарий трещал по швам.

— Я нарушил технику безопасности, — чеканя каждое слово, произнес Родион. От его неуверенности не осталось и следа. — Я не надел защитную маску перед поединком. Мой наставник, да дарует Господь ему здоровья, настаивал на обязательной экипировке. Я проигнорировал его слова. Это был несчастный случай на тренировке. Обычная глупость, моя личная ошибка. К Ивану Токареву претензий нет.

Прокурор замер с полуоткрытым ртом. Золотое пенсне опасно покачнулось на кончике носа. Кристиан закаменел, багровея от подступающего к горлу гнева. Дилара неотрывно смотрела на Родиона, её взгляд метался по его лицу — она отчаянно пыталась проснуться от этого кошмара наяву.

Судья Долгоруков неторопливо убрал платок в карман мантии. Старый граф впервые за день тепло, с явным одобрением посмотрел на наследника и уверенно черкнул что-то в материалах дела.

— Простите, господа, я неважно себя чувствую, — глухо добавил Родион, отступая от свидетельской трибуны.

Он плавно опустился на свободное сиденье рядом с Диларой, словно эта короткая речь забрала у него последние силы.

— Что вы творите? — яростно, едва разжимая губы, прошипела княжна. — Вы всё испортили!

— Княжна, если вы не желаете завтра утром снова стать главной звездой «Элиты. Топ», то вставайте и идите за мной, — непреклонно ответил Родион. — Сейчас же.

Этот тон не предлагал компромиссов. Дилара сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Гордая княжна инстинктивно встала со своего места.

Родион увлек спутницу к выходу. Они едва миновали первые ряды центрального прохода, как двери судейской залы распахнулись.

Явилась процессия. Долгожданная для Ивана и неожиданная для всех остальных. Зал замер. Аристократы, еще секунду назад шептавшиеся в углах, и сам опешивший прокурор Волконский синхронно согнулись гордые спины в глубоком поклоне, приветствуя высшую власть. Родион и Дилара также исполнили поклон, а затем, решив проявить уважение, присели на дальнюю скамью.

Возглавляла шествие великая княжна Елизавета Романова. Её появление мгновенно подчинило себе пространство. Темно-синий бархат церемониального платья поглощал свет, а длинный шлейф, расшитый тончайшей серебряной нитью в виде витиеватых родовых узоров, тянулся за ней, как шлейф самой судьбы. Корсет довел её осанку до пугающего совершенства. Высокий воротник-стойка, усыпанный редким северным жемчугом, выгодно подчеркивал царственный разворот плеч. Волосы Елизаветы, уложенные в сложную корону высокой прически, удерживали массивные шпильки из белого золота. Капли ограненной Лазури на их концах тускло сияли, живым маревом откликаясь на рокот её внутренней силы, заполнившей зал до самых сводов.

По правую руку от её высочества шествовал Гриша. На уральском богатыре ладно сидел строгий армейский колет славного рода Демидовых. Взгляд — воинственный и решительный, словно оценивал крепость перед штурмом. Следом за ними, являя образец придворного такта, двигались личные лакеи и фрейлины Елизаветы, строго соблюдая церемониальный шаг.

Иван с облегчением выдохнул. Сердце с новой силой застучалось о ребра, а в груди разгорелся костер надежды. За ним пришли. Он успел поймать взгляд Елизаветы, и княжна ободряюще ему подмигнула. «Вернула должок, чертовка!» — с восхищением подумал Иван.

Замыкали это шествие четверо личных телохранителей великой княжны — грозные изваяния в бронированных мундирах элитной Императорской гвардии. На их нагрудных пластинах тускло поблескивал герб Романовых. Они не стали проходить вглубь помещения. Двое гвардейцев синхронно встали у дверей зала. Оставшаяся пара заняла позиции чуть поодаль, за спинами притихших фрейлин, положив ладони на рукояти карабинов. Елизавета кивнула им. Императорская кровь требовала соблюдения протокола безопасности даже на закрытых заседаниях, хотя по властному лицу Романовой было очевидно: она искренне считала, что сама себя защитит в любой ситуации.

Вдруг внимание Токарева привлек странный силуэт в хвосте процессии. Что-то в этой фигуре казалось глубоко неправильным.

Какая-то фрейлина держала хрупкий кружевной веер мёртвой хваткой — так обычно перехватывают стальной лом — и махала им рваными, хаотичными движениями. Огромный накрахмаленный парик топорщился, словно его водрузили туда под дулом пистолета прямо в коридоре. Но окончательно маскировку срывал её взгляд. Из-под тонны пудры и румян на чиновников и дворян смотрели сердитые, мечущие молнии глаза. В них читалось непреклонное желание надавать веером по башке каждому, кто находился в зале. И горе тому, кто вздумает посмеяться над её кружевным позором.

Это была Ника. Без сомнений.

В ту секунду, когда Иван наконец признал в этой нелепой придворной даме свою подругу, остатки страха окончательно покинули его. Токареву пришлось закрыть ладонями себе рот, чтобы сдержать дикий хохот, когда он поймал недобрый взгляд Ники. Заметив, как плечи Ивана трясутся от беззвучного смеха, Ника погрозила механику миниатюрным, но весьма опасным кулачком.

«Раз ворчит, значит, настроение хорошее, — Иван улыбнулся так широко, как только мог. — Ну-с, господа, посмотрим, какое представление подготовила моя защита».

Глава 30. Гнев Прометея

— Ваше Императорское Высочество, — голос судьи гулким эхом разнесся под сводами зала. — Имею честь приветствовать вас. Особое присутствие Городского суда в данный момент слушает уголовное дело Токарева Ивана Александровича. Позвольте узнать, какова цель вашего высокого визита на это закрытое заседание?

Елизавета сделала плавный, царственный шаг вперед, и шлейф её платья мягко зашуршал по паркету, оставляя за ней едва уловимый аромат шафрана и белого кедра.

Своего «жениха» Кристиана она даже не удостоила взгляда.

— Граф Долгоруков, я явилась сюда восстановить справедливость, — властно произнесла великая княжна. — Тайная Канцелярия непростительно поторопилась с выводами. Всё обвинение, столь пафосно выдвинутое против Ивана Токарева, от начала и до конца строится на циничной лжи и грубых фальсификациях. И у стороны защиты имеются неопровержимые доказательства его полной невиновности.

Елизавета торжественно улыбнулась притихшей публике. Кристиан буквально прожигал её взглядом, пока новоприбывшие шумно

Прокурор Волконский усилием воли справился с первым шоком и постарался вернуть свои растрепанные чувства в строго профессиональное русло. Он, как никто другой в этом зале, прекрасно понимал, что дело Ивана шито белыми нитками вдоль и поперёк. Весь успех обвинения изначально зиждился лишь на правильной точке зрения. Как эти события повернуть, под каким соусом подать их судье — вот и вся наука.

Неоспоримых улик у Аполлона не было. Но и позорно сдаваться на глазах у высшего света он не планировал. Да, присутствие Романовой усложняло партию до предела. «Но ведь девчонка не имеет должного юридического образования? Какие весомые доказательства могут быть у изнеженной принцесски? И главное — зачем, во имя всех святых, ей заступаться за эту безродную чернь?» — мозг советника юстиции буквально разрывало от вопросов, на которые у него не было ни единого ответа.

Волконский выпрямился, демонстративно поправил золотые пуговицы мундира и шагнул к трибуне.

— Ваше Императорское Высочество, — прокурор изобразил глубокий, почтительный поклон, но в его баритоне уже звенел зловещий металл. — Наш суд опирается на неопровержимые факты, а не на эмоции. Следствие велось лучшими умами Тайной Канцелярии. О каких доказательствах с вашей стороны вообще может идти речь?

Елизавета даже не повернула головы в его сторону, полностью проигнорировав выпад. Она продолжала смотреть прямо в глаза Долгорукову, словно Волконского просто не существовало в пространстве зала. Лишь уголок ее губ едва заметно дрогнул в холодной, отстранённой усмешке, давая понять, что слова прокурора для нее — не более чем жужжание назойливой мухи у короны империи.

— Доказательства прямые, граф, — обратилась она к Святославу Всеволодовичу. — Моя фрейлина предоставит артефакт, который покажет суду подлинную картину. Мы требуем приобщить к делу ментальную проекцию памяти.

Судья Долгоруков медленно отложил ручку. В его глазах промелькнул профессиональный интерес старого следователя. Он прекрасно знал, как ведомство Орлова умеет подгонять рапорты под нужный ответ, и это непредвиденное вмешательство ломало прокурору всю игру.

— Особое присутствие готово рассмотреть любые материалы, — кивнул судья. — Защита, предоставьте ваши улики.

Ника, сердито сопя под накрахмаленным париком, взяла у Филиппа массивную шкатулку с золотым тиснением. Поравнявшись с онемевшим Волконским, она одарила его взглядом, каким обычно смотрят на сорванную резьбу, и опустила прибор прямо на судейский стол. Ника сбросила с коробки бархатную крышку, являя судейскому столу сплетение тончайших дорожек и кристалл Лазури, зажатый в центре артефакта металлическими клеммами.

Иван не мог нарадоваться, глядя на Нику за работой. Устройство, которое она сейчас приводила в готовность, значительно отличалось от его собственной первоначальной задумки. Судя по измененной геометрии выходов и дополнительным медным шинам, Нике с высокой вероятностью пришлось решать множество непредвиденных задач. Она явно искала обходные пути на ходу, пытаясь собрать этот проектор в экстремально короткие сроки. Иван испытывал искреннее восхищение её талантом: «Браво, Никич!»

— Ваша светлость! — воскликнул прокурор, обращаясь к председателю. — Это возмутительно. Защита пытается использовать в закрытом процессе несертифицированный артефакт сомнительного происхождения!

Выпады Волконского начинали утомлять. Судья Долгоруков лишь подался вперед в стремлении разглядеть новое чудо священного ремесла артефакторики, проигнорировав реплику прокурора. Его грузная фигура нависла над столом, а взгляд прикипел к светящимся дорожкам причудливого прибора. Пожилой граф медленно провел пальцем по бортику, словно ища на нём пылинки.

— Артефакт стабилен, — подала голос Елизавета, делая шаг к трибуне. — Он выведет мою память в проекцию.

Иван очень громко мысленно позвал Лизу, твердо зная: она услышит. Великая княжна едва заметно повернула голову в его сторону, уловив эту ментальную волну. И в ту же секунду Иван полностью распахнул перед ней свой разум, передавая воспоминание о недавней гнусной речи Кристиана. Лиза без колебаний приняла проекцию. По мере того как чужие мысли разворачивались в её сознании, идеальные брови девушки стремительно ползли вверх — подобной низости и грязи от своего так называемого жениха она явно не ожидала.

Лиза решительно подошла к артефакту. Она властно положила ладонь на прохладный кристалл и воззвала к скрытой внутри энергии. Кристалл мгновенно отозвался: артефакт тихонько загудел, а воздух вокруг судейского стола наполнился резким, покалывающим запахом озона. Ника, облегченно выдохнув, сделала неуклюжий книксен и юркнула на скамью защиты, устроившись рядом с Гришей. Все замерли, глядя на то, как над столом начинает сгущаться призрачное марево.

Искажения в воздухе материализовались в пугающе объемное воспоминание, которое Иван только что передал Лизе. Все присутствующие в зале затаили дыхание, воочию увидев, как Кристиан Шереметьев с театральным надрывом возмущался на трибуне свидетеля: «Этот человек подверг мою невесту, великую княжну Елизавету Романову, циничным домогательствам и вымогательствам!»

Публика окончательно опешила. Никто до сего момента не встречал подобной технологии. Что это? Сверхсекретная разработка имперских артефакторов, доступная лишь правящей династии? Елизавета почти физически ощущала сковывающий аристократов страх. Она видела, как в ментальных контурах присутствующих панически зароились опасения за собственные, тщательно скрываемые грешки. Ведь Лиза по сути могла бы выцепить абсолютно любое воспоминание из их голов и явить его на всеобщий суд, если бы ей это потребовалось. Но сейчас для неё было важно лишь одно — восстановить справедливость. А лживые слова Кристиана её серьёзно разозлили.

— Ваше Сиятельство, — леденящим тоном обратилась Елизавета к Кристиану. — Вынуждена во всеуслышание согласиться с подсудимым. Вы и правда редкое брехло.

* * *

Товарный состав замедлил ход на подлёте к Варшавскому шоссе, натужно заскрежетав тормозными колодками. Аксель не стал дожидаться полной остановки. Подгадав момент, когда состав поравнялся с технической зоной путей у ТПУ «Нагатинская», он легко соскочил на гравий, бережно удерживая Агату на руках.

На улице заметно посвежело, сырой осенний ветер швырял в лицо пригоршни палой листвы. Свитерок Агаты теперь был испачкан ржавчиной и гарью. Девушка лишь крепче перехватила брата за плечи, превозмогая слабость.

— Нам нельзя на улицу, — прошептала она. — Они оцепили Варшавку. Единственный путь — через подземный уровень.

Аксель коротко кивнул. Лицо его превратилось в каменную маску, правая ладонь, рассеченная осколком под мостом, была наспех перемотана черной изолентой. Оставив Glock 17 на Каширке, он располагал сейчас лишь крошечным Glock 26 в кармане пальто и тактическим палашом за спиной.

Брат и сестра скользнули в неприметную серую дверь технического входа ТПУ. Пахнуло мокрым бетоном. Преодолев пару лестничных пролетов, они оказались в широком подземном переходе Серпуховского вала. Редкие пассажиры — студенты с рюкзаками и хмурые работяги — спешили к турникетам, косо поглядывая на ободранную парочку.

Аксель вёл Агату. Она держалась. Переставляя ноги, она

Динамик в ухе Акселя выдал потрескивание помех, а затем стабилизировался, сформировав кристальный аудио-поток чужой частоты: «Объект вошел в сектор Б. Чистильщики — к кассам. Работаем тихо».

В тридцати метрах впереди, у кассовых павильонов, из толпы плавно вычленились четыре фигуры. На первый взгляд — обычные мужчины в темных куртках, но Аксель сразу считал военную выправку, руки, лежащие в глубоких карманах, и характерные плотные выступы скрытых под одеждой бронежилетов. Сзади, отсекая путь к техническому выходу, бесшумно выросли еще трое.

Пассажиры вокруг, словно почувствовав смертоносную ауру, инстинктивно начали прижиматься к стенам, оставляя центр перехода пустым.

Мир вокруг Акселя подернулся багровой дымкой фатальных траекторий.

— Назад, к стене! — выдохнул Аксель, с силой толкая Агату в нишу между торговыми автоматами.

В ту же долю секунды его правая рука метнулась за правое плечо и выудила верный палаш.

Первый штурмовик «Прометея» только успел вскинуть ствол пистолета-пулемета, как Аксель, используя своё трехсекундное упреждение, уже скользнул влево, полностью уходя с линии огня. Пули не нашли жертву и ушли в кафель.

Нарышкин сделал длинный, яростный выпад. Клинок палаша уколол точно над срезом бронежилета. Не теряя инерции, Аксель провернул лезвие, дернул его на себя и наотмашь рубанул второго штурмовика по рукам. Пока оружие террориста падало вниз, Аксель добил его вторым молниеносным ударом. Тело рухнуло кулем.

Оставшаяся пара впереди попыталась разорвать дистанцию, чтобы открыть огонь, но Аксель действовал агрессивно, навязывая ближний бой. Он рванул из кармана Glock 26 левой рукой и, не глядя, выпустил три пули в ногу третьему нападающему. Тот покачнулся, теряя равновесие, и в этот же миг палаш Акселя ударил под челюсть, обрывая крик.

Четвертый боевик успел навести ствол прямо в упор Нарышкину. Багровая линия вероятности прошила грудь княжича.

Нарышкин не стал уклоняться. Он резко довернул корпус, принимая удар на пластину бронежилета. Тук! Тук! — два тяжёлых удара выбили из легких воздух, заставив Акселя поморщиться. Но в это же мгновение он левой рукой перехватил запястье врага, ломая его встречным рычагом, а правой всадил укороченный Glock 26 штурмовику прямо под бронежилет. Три глухих хлопка в упор — и последний нападающий впереди осел на колени.

Сзади уже топали тяжелые берцы оставшейся тройки «Прометея». Они поняли, что бесшумная операция сорвана, и выхватили штурмовые карабины, готовые залить переход свинцом.

— Аксель, щит! Слева щит! — закричала Агата из своей ниши.

Нарышкин сориентировался. Прямо у стены стояла тележка уборщика с ведрами и баками. Аксель на полной скорости влетел в нее корпусом, с грохотом запуская эту конструкцию прямо под ноги бегущей тройке.

* * *

В глубине тайного технического помещения, скрытого за метрами армированного бетона, царил полумрак. Единственным источником света была большая наблюдательная станция, перед которой в глубоком кресле расположился граф Орлов.

На центральном мониторе наблюдательной станции тепловизионная сетка ТПУ «Нагатинская» замерцала оранжевыми и багровыми вспышками. Граф слегка подался вперед, положив локти на пульт. Его взгляд зафиксировал, как крупное пятно — стальная тележка уборщика — на полной скорости врезалось в передового штурмовика, мгновенно сбив его с ног.

Двое других боевиков на экране ломано дернулись, споткнувшись о рухнувшее тело. Графики акустического контроля в углу панели выдали резкий скачок: их автоматические очереди ушли в потолок. Датчики зафиксировали обрушение пластиковой облицовки и мгновенный выход из строя основных ламп освещения. На соседней камере визуального спектра Орлов увидел, как переход погрузился в полумрак, а картинка стала рваной, подсвеченной лишь редкими вспышками мигающей аварийной иллюминации.

Глава Тайной Канцелярии равнодушно наблюдал за тем, как силуэт Акселя подлетел к Агате и подхватил её под руку. Динамики станции транслировали далекий гул: вокруг кричали испуганные люди, паника стремительно затапливала транспортно-пересадочный узел, создавая хаос для удобного отхода беглецов.

На экране отстранённый им лейтенант стёр кровь с клинка о поверженного врага, привычным жестом убрал палаш в ножны на спине и рванул «Глок-26» на перезарядку, загоняя новый магазин в рукоятку.

Орлов протянул руку и щелкнул передатчиком, перенаправляя сигнал на закрытую частоту. Он взял рацию и поднес её к губам.

— Говорит Орлов. Всем постам — не вмешиваться. Работает оперативник. Не вступать в конфронтацию с «Прометеем». Повторяю, идёт операция Тайной Канцелярии.

Он отпустил кнопку. Из динамиков один за другим доносились короткие отклики.

* * *

Иван не мог поверить собственным глазам. Лиза была совершенно другой — в самом лучшем, ослепительном смысле этого слова. Возможно, прежде она искусно скрывала эту свою живую, страстную сторону за ледяной маской аристократического безразличия, но сейчас она просто сияла, безраздельно заняв весь центр зала суда. Это была её сцена. Великая княжна говорила ярко, уверенно, непреклонно, словно обращалась к высшему законодательному собранию Империи.

Вспышки ментальных воспоминаний сменялись над столом одна за другой. Вот лже-лакей на балу пытается хладнокровно убить их с Агатой. Вот Лиза лично срывает эти коварные планы. Она досконально и без утайки выложила судье абсолютно всё. И о том, что реального подозреваемого трусливо скрывают влиятельные покровители, и о том, что Иван героически, ценой собственной жизни защищал княжну Нарышкину, а не припустил как страус при виде первой же опасности. Григорий весомо подтвердил её показания — и своим нерушимым словом дворянина, и собственной памятью, транслируемой в Лазурь.

Прокурор Волконский беспокойно откашлялся, чувствуя, как петля закона затягивается на его собственной шее.

— А не кажется ли вам, почтенные господа, что здесь слишком много удобных совпадений? — пролепетал он, пытаясь спасти тонущий корабль обвинения. — На данных, кхм, проекциях я отчетливо вижу, как подсудимый агрессивно повалил княжну на землю, решив угробить её вместе с собой под падающей люстрой. Затем целенаправленно преследовал её и…

Суровый взгляд судьи оборвал речь прокурора.

— Не стоит продолжать, господин советник, я настоятельно прошу вас попробовать сохранить лицо, — леденящим тоном произнес Долгоруков-старший. — Я досконально изучил все документы, в том числе и тот самый указ Императора. Сторона обвинения, ваше дело по сути прямо сейчас превращается в процесс о гнусной клевете. Причем речь идет уже не о подсудимом Токареве, а о прямом саботаже воли Его Величества! Все вы прекрасно знаете, что у меня лично есть весомые причины ненавидеть «Прометей»…

Судья громко выдохнул, обводя обвинителей давящим взглядом. Мысль о дочери, отдавшей жизнь ради Империи, полоснула по сердцу тупым ножом. Лицо пожилого графа налилось багровым, почти свекольным цветом — от подбородка до самой линии седых волос. Жилка на виске судьи неистово пульсировала, выдавая клокочущий внутри гнев.

— Но вместо того, чтобы провести честное расследование и привести в этот зал реального изменника, вы

Договорить председатель не успел. Оглушительный, яростный взрыв раскаленного сгустка энергии в щепки снес массивное окно зала. Зал потонул во вспышке света и едком дыму. Ударная волна мгновенно повалила всех присутствующих на паркет.

У Ивана потемнело в глазах. Мутная пелена постепенно рассеивалась, возвращая зрение, а вот со слухом были серьезные проблемы. В ушах звенело похлеще, чем старый будильник в его однушке.

Иван аккуратно приподнялся на локтях, превозмогая тошноту, и попытался осмотреться. Зал суда словно превратился в зону боевых действий. Люди вокруг хрипло кашляли от поднявшейся бетонной пыли и гари, медленно приходили в себя и ошалело озирались, силясь осознать, что происходит. К счастью, все вроде бы были целы — тяжелая дубовая мебель частично защитила ложи. Иван тряхнул головой, пытаясь выбить из ушей этот противный звон. «Кстати о птичках, а что это, чёрт возьми, сейчас было?!»

* * *

Воздух над Богородским валом будто застыл. Ветер затих, в округе не слышалось ни шума машин, ни лая собак. Куда-то подевались прохожие.

Аксель и Агата пробирались сквозь серые дворы, срезая путь к Городскому суду. Здание было уже близко — сквозь голые ветви деревьев виднелся его фасад.

Вдруг Агата резко дернула брата за рукав. Глаза девушки заволокло белесой пеленой — верный признак того, что ее дар прорицания прямо сейчас лихорадочно перемалывал варианты грядущего.

— Аксель, стой, — прошептала она, и ее голос дрогнул. — У здания засада.

— Что там, Агата? Кто нас ждет? — парень мягко перехватил ее за плечи, пытаясь заглянуть в лицо. Его собственный дар, ограниченный жалкими тремя секундами, сейчас молчал, как сломанный компас. — Сколько их? Воружение?

Агата выдохнула, качнув головой. Осколки будущего явно причиняли ей боль.

— Не могу… Не могу увидеть точно, Аксель. Поток размыт. Все кипит. Я вижу только кровь и пламя. Но это… это нечто чрезвычайно опасное. Оно ждет нас.

Нарышкин выругался сквозь зубы.

— Будь здесь. За этой аркой, — скомандовал он, вытаскивая из-за пазухи «Глок» и передергивая затвор. — По моему сигналу — беги.

Аксель двинулся вперед, максимально сосредоточенный, буквально втираясь спиной в холодную кирпичную кладку стены, что отделяла территорию суда от глухого переулка. Оружие наготове в правой руке. Его дар предвидения включился на максимум, виски ломились от напряжения. Каждый шорох, каждый шелест мусора под подошвой казался оглушительным.

Векторы покачнулись помехами. Багровая вспышка.

БА-А-АМХ!

Кирпичная стена справа от него разлетелась с сокрушительным грохотом. Бетонная опора, державшая свод, лопнула пополам и с противным скрежетом рухнула, поднимая тучу серой цементной пыли. Из этого крошева, громыхая железом на весь район, вывалилось багровое чудовище.

У Акселя перехватило дыхание, а по спину покрыло мурашками. Это создание не поддавалось никакой армейской логике. В Тайной Канцелярии Акселя учили воевать, используя экзоскелет «Эгида-М» — изящный, легкий доспех аристократии. «Эгида» была искусством.

То, что стояло перед ним, было механо-монстром. Хтоническим выродком инженерии.

Множество слоев прочнейшей, грубо сваренной танковой брони были выкрашены в грязный, кровавый цвет с угольно-черными вставками. Из сочленений на бедрах и локтях торчали обнаженные провода гидравлики, а из спинного блока доносилось утробное гудение генератора. На груди махины красовался грубо выжженный символ «Прометея». Тяжелая пушка за плечом гудела, сияя лазурным светом, а форсунки огнеметов на предплечьях уже плевались каплями несгоревшего напалма. Эта тварь ходила с таким грохотом, будто весила несколько тонн.

Из-под шлема, где тускло горела узкая щель визора, раздался искаженный, хриплый механический голос, от которого завибрировали стекла в уцелевших окнах:

— Что, не ожидал, щенок? — Ворон издал торжествующий, металлический смешок.

Это была правда. Аксель не ожидал, что «Прометей» умеет работать с артефактами. Что они могут создавать оружие, которого нет у Империи. Что могут подчинять Лазурь. Но на раздумия не было времени.

Махина сделала резкий, неестественно быстрый для её веса рывок вперед. С гремящим лязгом на массивных лапах «Титана» выскочили огромные вольфрамовые когти. Ворон взмахнул правой лапой, пытаясь разорвать Акселя пополам.

Провидение княжича сработало на грани фола. Нарышкин увидел траекторию удара за миг до его начала, упал на левый бок и перекатился по грязному асфальту. Когти с визгом пропороли воздух в том месте, где только что была его грудь, оставив глубокие борозды на уцелевшей части стены.

Вскочив на одно колено, Аксель вскинул «Глок» и трижды нажал на спуск, целясь в сочленение шлема и нагрудной пластины.

Бам! Бам! Бам!

Пули не долетели до брони. Вокруг корпуса «Титана» с сухим диэлектрическим треском вспыхнула плотная пелена кинетического щита. Свинцовые снаряды просто сплющились об этот невидимый барьер, подпитываемый мощью Лазури. Щит даже не задрожал.

Ворон медленно разворачивал к нему корпус, и сопла его ручных огнеметов начали наливаться зловещим оранжевым сиянием.

* * *

Внутри багрового чрева «Титана» Степан Воронов задыхался от спёртого, перегретого воздуха. Тесный, грубо сваренный доспех сильно давил, металлические штифты креплений безжалостно врезались в ключицы, а левый коленный привод при каждом шаге отдавался вязкой вибрацией. Управлять этой многотонной махиной было сущим адом. Но всё это было ничем по сравнению со жжением, которым откликалась для него Лазурь. Невыносимый, адский жар пульсировал в каждой клеточке его тела. Уральский кристалл жёг его нервы живьём, словно по венам пустили раскалённый свинец.

Степан стиснул зубы так, что затрещали коронки. Глаза под визором налились кровью. Яростная усмешка. Ничего. Это дерьмо он перетерпит. Лазурные твари османов в плену вытворяли с ним вещи и пострашнее. Ублюдки думали, что сломали его тогда, но они лишь выковали из него сталь. И сегодня эта сталь покажет, на что способна.

Ворон резко развернул массивный торс к Нарышкину. Сопла ручных огнемётов налились слепящим оранжевым светом. Щенок метался перед ним, пытаясь уклониться, но скорость «Титана», подстёгнутая перегрузкой гидравлики, перечёркивала любые тактические расчёты.

Багровый кулак Ворона наотмашь врезался в кирпичную кладку, сминая её в труху и задевая Акселя по касательной. Парень отлетел в сторону, его бронежилет разошёлся от вольфрамовых когтей, а на асфальт брызнула высшая кровь. Аксель попытался разорвать дистанцию, вскидывая палаш. Шаг, грохот, утробный вой генератора — и багровая махина буквально протаранила Нарышкина. Страшный удар стального наплечника пришёлся парню прямо в грудь. Аксель выронил клинок и с размаху впечатался в уцелевшую стену, безжизненной куклой сползая в цементную пыль.

Ворон сделал шаг вперед, сотрясая землю. Массивная лапа «Титана» сомкнулась воротнике бессознательного Нарышкина, без труда отрывая его тело от земли. Из динамиков шлема вырвался хриплый, торжествующий механический смех. Степан двинулся к главному фасаду Городского суда, волоча за собой раненого аристократа.

В беспроводном наушнике, сквозь треск помех от

— Ворон, это Третий. Девчонку нигде не видно. Исчезла из сектора.

— Продолжать контроль периметра, — отрезал Ворон искажённым басом, даже не повернув головы. — Прочесать дворы. Она едва держится, далеко не уйдёт.

Прямо перед ним высились окна Окружного суда. Там, за стёклами, заседала вся эта лощёная, самовлюблённая элита, которая веками вершила судьбы простых людей. Экспериментальная пушка за его правым плечом завращалась, с противным высокочастотным писком аккумулируя сырую энергию кристалла. Контур раскалился добела.

— Получите, твари, — прорычал Ворон и нажал гашетку.

Оглушительный взрыв плазменного сгустка разнёс фасадную стену второго этажа в щепки. Гранитная крошка, ошмётки дорогих портьер и обломки мебели веером брызнули на асфальт под аккомпанемент испуганных, истошных криков внутри здания.

В этот момент Степана накрыла чистая эйфория. Жжение в нервах внезапно отступило, сменившись пьянящим чувством безграничного могущества и вседозволенности. Он — простой солдат, выживший в османских застенках, прямо сейчас ломал хребет имперской власти. В его руках была сила, способная сжигать города, и никто — ни Тайная Канцелярия, ни сами Романовы — не мог его остановить.

Ворон врубил внешние ретрансляторы на максимальную громкость. Звуковая волна ударила в разбитые окна, заставляя вибрировать уцелевшие бетонные перекрытия.

— СНЕ-ГУ-РОЧ-КА! — издевательски по слогам заорал он, и этот механический рев разнёсся по всему Богородскому валу, словно жуткая пародия на новогодний праздник. — СНЕ-ГУ-РОЧ-КА!.. Выходи, тварь лазурная! Или я сейчас твоего сиятельного братца прямо здесь поджарю!

Степан вскинул левую руку, направляя сопла огнемёта, сочащиеся раскалёнными каплями, на безжизненно повисшего в его лапе Акселя.

Глава 31. Зверь внутри

Взрыв, высадивший окно в зале суда, заставил вспыхнуть портьеры. Пламя поползло по стенам жирным черным дымом, превращая душное помещение в охваченный паникой склеп. Под потолком с надрывным писком сработала пожарная сигнализация. Огонь от взрыва после выстрела экспериментальной пушки напористо пожирал поверхности, плевав на брызги. Он с шипением вгрызался в лакированное дерево трибун и остатки штор, заполняя зал удушливым белым паром.

Горе-защитник Петрович полностью потерял человеческий облик — скуля и задыхаясь, он ползал на четвереньках среди разлетевшихся судебных бланков, судорожно пытаясь нащупать на паркете свои разбитые очки. Недалеко от него, под дубовой трибуной свидетелей, трусливо сжался Кристиан. От его недавнего надменности не осталось и следа: роскошный мундир покрылся грязным налетом, а благородное лицо исказила гримаса чисто животного, жалкого страха перед близкой смертью. Прокурор Волконский и вовсе застыл посреди зала столбом, тупо и беспомощно глядя на свою окровавленную ладонь, которую глубоко посекло осколками.

Судья пытался перекричать гул разгорающегося пламени и сирену, чтобы организовать эвакуацию, но путь к спасению стремительно отрезали языки огня, которые пытались погасить гвардейцы Елизаветы при помощи огнетушителей. Густые струи белой пены накрывали пылающие шторы и лакированные панели у дверей. Огонь на секунду сбивался, а затем с новой силой вгрызался в дерево, сводя все усилия профессионалов к нулю.

Ника спешно подбежала к Ивану:

— Токарев! Живой?! Надо выбираться!

Она крепко подхватила его под руку, помогая подняться. Следом за ней из облака дыма вынырнул Гриша. Уральский богатырь, чьи глаза бешено полыхали неоновым светом, даже не подумал искать ключи. Он просто разорвал цепи, сковывавшие руки и ноги Токарева.

В паре метров от них Филипп, пытался привести в себя пошатнувшуюся Елизавету. Романова тяжело дышала, её темно-синий бархатный шлейф намок и тлел у самого подола. Иван подскочил к ней, подставляя плечо и помогая устоять на ногах. Пальцы крепко сжали ткань его тюремной робы. Иван почувствовал благодарный импульс в своей голове. Как если бы ему кто-то кратко кивнул, но этот образ в его мысли направила Лиза.

Оглядев бушующий вокруг ад, Иван зацепился взглядом за Родиона и Дилару. Мозг механика, привыкший искать решение внутри безвыходных системных сбоев, выдал безумное решение.

— Родион! — во всю глотку закричал Иван, перекрывая вой пожарной тревоги. — Ты крутой проводник! Ты можешь забрать эту энергию?!

Долгоруков резко обернулся, его лицо было испачкано сажей.

— Нет! — яростно крикнул он в ответ. — Я хорошо работаю только в плюс! Нарастить, выплеснуть — да! Поглотить не смогу!

В голове Ивана щелкнул последний тумблер. Он вспомнил лекцию Шереметьевой, разность потенциалов и потухшую свечу. Его взгляд переместился на замершую в панике княжну Юсупову.

— Дилара! Сделай как на лекции! Потуши свечку! — заорал он.

Она застыла в абсолютном недоумении. Простолюдин, выскочка Токарев прямо сейчас обращался к ней по имени посреди горящего здания. Но острый ум Дилары перекрыл сословные предрассудки, заставив понять: Токарев говорит разумные вещи. Родион быстро оценил расклад и утвердительно кивнул:

— Токарев говорит дело, это может сработать.

В памяти Дилары вспыхнул сухой голос профессора Марии Шереметьевой: «Расслабьте плечи. Энергия идет не из затылка. Из солнечного сплетения».

Княжна глубоко вдохнула, мысленно потянувшись к собственному внутреннему источнику. Сейчас нужно было превратить себя в абсолютную пустоту, в ледяной вакуум. Она развела дрожащие пальцы, направляя ладони куполом прямо на бушующий эпицентр пожара, и попыталась нащупать его невидимый волновой контур. Вибрация яростного, чужого тепла ударила по ее ментальным барьерам с силой океанского прибоя. Огонь сопротивлялся, он был живым, хаотичным и голодным. И он не желал покоряться.

— Сбросить давление… — сквозь зубы прошептала Дилара, повторяя слова Токарева, которые он так вальяжно бросил на лекции. — Создать разность потенциалов.

— Покажи этой козе Шереметьевой, кто тут красотка! Давай, Дилара, ты сможешь!!! — изо всех сил подбодрил её Иван.

Эти внезапные, искренние слова поддержки от парня, словно расправили за спиной Дилары крылья. Вся ее уязвленная гордость, вся злость и страх переплавились в чистую концентрацию.

Она расслабила плечи, открывая шлюзы своей энергосистемы, и вместо того, чтобы выталкивать Чистую Силу наружу, изо всей силы потянула ее в себя. Пространство между ее ладонями и ревущим пламенем деформировалось. Дилара почувствовала, как по ее венам, начиная от кончиков пальцев и уходя вверх к груди, побежал обжигающий холод. Это было больно. Собственный энергоконтур княжны трещал по швам, захлебываясь от колоссального объема всасываемой энергии, но она держала цель, не позволяя потоку рассеяться.

Ядовито-оранжевое пламя перед ней вдруг неестественно дернулось, словно наткнулось на невидимую преграду. Оно больше не продвигалось вперед. Сантиметр за сантиметром ревущие языки огня начали бледнеть, терять силу и послушно втягиваться в невидимую воронку, созданную волей Юсуповой.

— Супер! Ты крутая! Забери всё себе! Всё твоё по праву! — продолжал заводить её Токарев.

Глаза Дилары вспыхнули ослепительным лазурным светом. Издав гневный крик, княжна резко потянула руки на себя. Бушующий пожар, пожиравший дерево и портьеры, со свистом сжался, отдавая свою энергию её ментальному полю, и

Освобожденные от огненного капкана люди спешно ломанулись к выходам. В наступившем хаосе никто не смотрел под ноги — лаковые туфли и форменные ботинки с часто застучали по полу.

Дилара покачнулась. Внутренний энергоцентр, перенасыщенный эффектом обратного поглощения, отозвался режущей болью под ребрами.

Родион среагировал, подставив ей плечо. Перекинув её обмякшую руку через свою шею, он тихо прохрипел:

— Уходим.

И в этот самый момент с улицы донесся громыхающий механический рёв:

— СНЕ-ГУ-РОЧ-КА!

* * *

Ворон сильнее сжал железную лапу, перехватывая тело Акселя.

— Если ты сейчас же не выйдешь, я спалю его к чертям! Я не шучу!!! — искажённый голос механомонстра прорезал округу.

Ответа не последовало. Лишь пожарная сирена продолжала монотонно надрываться где-то в недрах полуразрушенного судебного здания.

Акустические датчики механомонстра зафиксировали внезапный шорох.

Из-за обломков рухнувшей арки, вышла Агата. Девушка двигалась с трудом, еле переставляя ноги.

Ворон издал торжествующий смешок, который динамики превратили в скрежещущий рокот. Жертва шла в капкан. Больше не заботясь о заложнике, Степан брезгливо отшвырнул бессознательное тело Акселя в сторону — парень безвольной куклой отлетел на газон.

Сотрясая землю многотонным весом и утробно тарахтя генератором, «Титан» развернулся и пошел навстречу беззащитной княжне.

— Не бойся, — прохрипел Ворон, активируя вольфрамовые тесаки под кистями. — Это будет быстро.

Агата замерла посреди серого переулка. Понимая, что бежать некуда, она просто зажмурилась, прижав дрожащие кулачки к груди. Багровый механо-монстр уже навис над ней, заслоняя тусклое осеннее небо. Ворон решительно занес лапу для одного сокрушительного удара.

Резкий выпад. Стальные когти с визгом рассекли воздух. Но своей цели они не достигли.

Бронированная лапа «Титана» ударила о преграду. Наперерез чудовищу, прямо из клубов пара, выскочил Гриша. Богатырь принял страшный удар Ворона в жесткий блок своими предплечьями. Сталь звякнула о затвердевшие словно камень мышцы биоманта. Глаза Гриши яростно полыхали неоновым светом, а вены на «бычьей» шее вздулись до предела. Демидов, издав утробный рык, всем телом рванул вперед и мощно толкнул «Титана» в грудную пластину, прямо по выжженному символу Прометея.

Металлоконструкция заскрежетала, гидравлика в коленях жалобно взвизгнула, и багровая махина, тяжело перебирая опорами, сделала несколько размашистых шагов назад, теряя баланс.

— Беги! — яростно рявкнул Демидов, даже не оборачиваясь к девушке.

Агата распахнула глаза. Оцепенение спало, и, сориентировавшись, она поспешила к бессознательному брату, упав рядом с ним на колени.

— Опять ты! — проревел Ворон, и этот металлический рык из динамиков брони перерос в оглушительный свист, когда он до упора вдавил гашетки огнемётов. Сопла изрыгнули сплошной вал жидкого химического пламени. Напалм накрыл Демидова с головой, скрывая уральского великана в бушующем оранжево-красном коконе. Температура в переулке подскочила так, что за секунду поплыл и запузырился асфальт.

Крик богатыря поглотил пожар. Пламя не просто жгло — оно пожирало воздух, заставляя легкие гореть изнутри. Мундир обуглился и осыпался пеплом в первые же секунды, оставив Демидова обнаженным по пояс, лицом к лицу со слепой яростью химического огня. Кожа покрылась черной коркой копоти, под которой лопались и сочились сукровицей кошмарные ожоги, несовместимые с жизнью. Грише было больно. Адски, невыносимо больно. Каждая клетка его тела кричала, умирая в этом термическом аду, а сознание балансировало на грани тёмного небытия.

И в этой агонии, на самом дне гаснущего разума, зашевелилось то, что он так долго и отчаянно пытался в себе усыпить. Чудовищная, первобытная сила, которой он всегда панически боялся. Сила, способная перекраивать саму плоть, превращая человека в безжалостное оружие. Раньше он сдерживал её, запирал на замок, боясь потерять себя. Но сейчас, среди рёва огня и скрежета механического чудовища, Демидова осенило: этот зверь внутри — не проклятие. Это он сам.

Гриша перестал бороться со своей природой. Он распахнул настежь ржавые затворы и выпустил внутренний огонь, позволяя ему слиться с внешним пламенем.

Что-то внутри него бесповоротно изменилось. Словно глубоко под ребрами щелкнул колоссальный тумблер. В ту же секунду лазурный свет в его глазах перестал просто мерцать — он вспыхнул яростным, слепящим сиянием, пробивающим завесу копоти.

Вокруг Демидова соткалось плотное, пульсирующее биополе, со свистом раздвигающее языки напалма. На глазах у ошеломленного Ворона обугленная кожа великана начала стремительно, с влажным шипением стягиваться. Клетки регенерировали с такой безумной скоростью, что ожоги исчезали, оставляя после себя монолитные, бугристые мышцы, чистые от ран и отливающие в сполохах пожара благородной бронзой. Гриша медленно расправил широкие плечи, словно сбрасывал невидимые оковы. Огонь больше не властвовал над ним. Теперь огонь служил для него декорацией.

Демидов ломанулся на Ворона, вырываясь из пламени, словно восставший из преисподней голем. Своими почерневшими кулаками он начал яростно молотить по броне «Титана», выбивая из неё снопы искр и оставляя глубокие вмятины на композитных листах, когда удавалось пробить кинетическое поле.

— Ты… просто… большой… смартфон!!! — орал Гриша, вкладывая в каждый хук всю мощь своей биомантии.

* * *

В зале суда шла спешная эвакуация. Охрана выводила людей через чёрный ход.

Командир отряда гвардии Елизаветы, майор Рощин, припал на колено у пролома, оперативно оценивая периметр через тактический визор карабина.

— Неизвестная цель вступила в бой с Демидовым! — крикнул он, перекрывая грохот с улицы. — В соседнем здании на крыше снайпер! Ведёт координацию! Нужно срочно увести княжну! Ваше Высочество, уходим!

Лиза понимала — если не убрать снайпера, он расстреляет Гришу, не оставив ему и малейшего шанса.

— Приказываю! — её голос, усиленный даром, прозвучал как удар набата. — Следовать за мной и уничтожить снайпера!

— Мы не можем так рисковать, Ваше Высочество! — возразил Рощин, пытаясь увлечь её за собой к выходу. — Нужно немедленно двигаться в безопасное место!

— Вы либо идете со мной и защищаете меня, либо я вас тут всех на месте вырублю!!! — непререкаемым, царским тоном прокричала она, и запустила ментальный импульс в пространство. Гвардейцы невольно качнулись назад.

Лиза не блефовала.

Рощин мысленно выругался, но понял, что с самонадеянной княжной спорить бесполезно: «Моя задача защитить её, и если княжна решила сунуться в пекло, что ж… Было бы проще, не будь она менталистом.»

Рощин перестроил тактический план в голове, и коротко кивнул:

— Командуйте, княжна.

Ивана упрямо потащила за собой Ника. Парень даже не успел возразить, провожая взглядом Лизу.

Пытаясь пробиться сквозь толпу испуганных людей к чёрному ходу, Ника путалась в пышных кружевах фрейлины, но хватку не ослабляла ни на секунду. Слова сыпались из неё сплошным потоком:

— Токарев, едрить твои шестеренки, быстрее! — причитала она, испуганно озираясь. — Ты вообще соображаешь, что происходит?! Жесть! Скорей,

Иван шёл на автомате, и голос Ники долетал до него словно сквозь толщу воды. В голове набатом стучала только одна мысль.

Там, снаружи, Гриша один на один принимал страшные удары механического чудовища. А Лиза прямо сейчас шла под пули.

Иван замер. Напор бегущей толпы попытался захватить его с собой, но им стало очевидно, что это препятствие в коридоре проще обойти.

— Ника, стой, — хрипло выдохнул он. — Я не побегу.

— Ты сдурел?! — лицо Ники полыхнуло возмущением. — Там стрельба! Хрень огромная! Куда ты собрался?!

— Я не могу их оставить, — Иван качнул головой, упрямо сжимая кулаки. — Гриша, Лиза. Они же друзья.

— Вот именно, Токарев! — Ника почти перешла на крик, яростно взмахнув веером. — Мы все пришли сюда, чтобы вытащить тебя! Не время геройствовать, не сейчас! Уходим!

— Ника, — Иван перехватил её за плечи, заставляя замолчать и посмотреть ему в глаза. Голос механика прозвучал тихо, но в нём звенела та самая твёрдость, которую невозможно сломать. — Я так не могу. Я их не брошу.

Ника застыла. Несколько секунд она угрюмо смотрела на него, а затем её плечи обречённо опали. Она тяжело вздохнула и сердито буркнула:

— Ладно. Чёрта с два ты послушаешься, я так и знала.

Она торопливо запустила руку в сумочку. Когда её пальцы разжались, на ладони Ивана тускло блеснуло кольцо.

Это был перстень из тёмного титанового сплава, выполненный в эстетичном, обтекаемом стиле. В самом его центре, намертво зажатый четырьмя матовыми зубцами, глубоким лазурным огнем сиял безупречно ограненный кристалл. Вдоль шлифованного ободка змеились тончайшие, как капилляры, неоново-голубые проводящие дорожки. Изделие выглядело как шедевр высшего инженерного искусства.

— Надень, — скомандовала Ника. — Это совсем другой уровень, Токарев. Я использовала новый дорогой лазер, который мне Демидов подогнал. И материалы взяла самые лучшие, какие только смогла достать. Понял?

Иван посмотрел на перстень, чувствуя, как внутри разливается волна, да что там волна, цунами восхищения её талантом.

— Браво, Ника! — воскликнул он. — Ты лучшая!

Не давая ей опомниться, Иван благодарно чмокнул её в щеку. А в следующий миг уже развернулся и побежал обратно — вверх по лестнице.

Ника так и осталась стоять посреди пустеющего коридора. Слой пудры не мог скрыть, как её щеки залил густой, жаркий румянец. Она растерянно моргнула, неуклюже замахав веером и тихо проронила вслед уходящему парню:

— Ну и дурак же ты, Токарев…

* * *

К кирпичной пятиэтажке, на крыше которой залег вражеский снайпер, гвардейцы продвигались короткими перебежками. Зная примерный сектор обзора снайпера, майор Рощин вёл Лизу через слепые зоны: петляя дворами и прижимаясь к стенам. Двигались в обход, молча и на пределе скорости.

Когда отряд ворвался в узкий проход между строительными бытовками у самого подножия здания, Лиза резко вскинула руку, заставляя гвардейцев замереть на месте. Ее глаза сияли лазурным светом. Лиза не просто видела — она физически ощущала чужие разумы, сочащиеся агрессией и адреналином. Позиции «Прометея» снаружи были для неё как на ладони.

Развернутый на максимум ментальный радар позволял физически ощущать чужие разумы — они горели на внутренней карте её сознания как пульсирующие пятна. Снайпер сидел на самой крыше недостроенной высотки. Его разум был холодным и острым, словно игла. Лиза чувствовала, как сквозь оптический прицел он неотрывно выцеливал бьющегося в переулке Демидова.

Но крыша была далеко. Она никак не могла на него повлиять. И прямо сейчас смертельную угрозу представляли другие.

— Пятеро, — предупредила Лиза своих бойцов. — В строительных бытовках справа от въезда. Еще пятеро заняли второй этаж, сектор на два часа, окна угловых секций.

Гвардейцы приняли данные без лишних слов. Тройка конвоя синхронно сместилась, меняя укрытия и беря указанные точки на прицел. Рощин припал на одно колено, аккуратно выглядывая из-за угла и вскидывая карабин.

— Сможете их тихо вырубить? — спросил он, оценив диспозицию.

— Высокий шанс осечки, кто-нибудь может закричать. Но могу отвлечь, — поддержала идею Лиза, вспомнив свой ночной побег. — Я попробую дотянуться, исказить их восприятие. Смещу фокус. Они будут смотреть прямо на нас, но видеть лишь пустой забор секунд десять.

Рощин уже открыл рот, чтобы отдать команду к стремительному рывку, когда сверху — со стороны здания — раздался гортанный крик наёмника:

— У забора! Движение!

Чужие разумы, до этого покоившиеся в засаде, мгновенно вспыхнули. Эффект неожиданности был потерян.

Мир вокруг в одно мгновение взорвался оглушительным грохотом. Со стороны бытовок яростно ударили автоматы. Двое гвардейцев, шедших первыми, залегли за бетонными блоками и открыли ответный огонь.

— Держать фланг! — рявкнул Рощин, выдавая длинную очередь по оконным проемам второго этажа, заставляя вражеских стрелков пригнуть головы.

Рука майора бесцеремонно толкнула Лизу назад, укрывая за массивной бетонной опорой. Автоматный гул закладывал уши, в нос ударила едкая пороховая гарь. Бархат княжеского платья мгновенно покрылся грязными разводами от бетонной пыли.

Елизавета глубоко вздохнула и закрыла глаза, полностью отсекая от себя звуки физического мира. Она сфокусировала волю и потянулась ментальным щупальцем к бытовкам. Разумы пятерых боевиков там горели хаотичным огнём адреналина. Лиза вычленила самого слабого — молодого парня, чья боевая решимость прямо сейчас стремительно проигрывала животному страху перед имперскими карабинами. Великая княжна обхватила его сознание невидимыми тисками и безжалостно сжала.

«Вокруг враги. Сзади тебя враг», — прошептал её леденящий голос в самые глубины его мозга, в щепки ломая чужую волю одним коротким импульсом.

Наёмник дёрнулся, безумно оскалился и, резко развернув ствол своего АК, в упор выпустил весь рожок в спину стоявшего рядом командира.

— Какого черта?! — истошно закричал кто-то внутри вагона.

Воспользовавшись неразберихой, двое бойцов Рощина сорвались со своих позиций. Они двигались безупречно, по-фронтовому: пока один подавлял амбразуры короткой очередью, второй на полной скорости менял позицию. Спустя десять секунд синий прямоугольник строительных бытовок полностью перестал подавать признаки сопротивления.

Но со второго этажа здания продолжали бить плотно и агрессивно. Рикошетящие пули с противным визгом крошили бетон прямо над головой Лизы, осыпая ее прическу.

— Прижали! — прохрипел гвардеец справа, уходя в укрытие и на ходу вбивая новый магазин в приемник карабина. — Ваше Высочество, нам нужно окно! Мы не высунемся!

Лиза тяжело выдохнула, вытирая выступивший на лбу пот. Не время деликатности. Собрав всю свою ментальную мощь в один концентрированный кулак, Великая княжна яростно толкнула его вперед — прямо по второму этажу. Сработал опыт преодоления барьеров казематов Тайной Канцелярии.

Ментальный таран прошил фасад здания. Трое боевиков на втором этаже мгновенно обмякли и рухнули на бетонное перекрытие без сознания. Еще двое отшатнулись назад, выронив оружие и с диким криком схватившись за головы, которые буквально разрывало от невыносимой мигрени.

Его люди синхронно задрали стволы карабинови скосили оставшихся двоих наёмников.

— Вперёд! Бегом! — скомандовал майор, на ходу перезаряжая оружие.

Они сорвались с мест единой группой. Гвардейцы конвоя рванули первыми, обеспечивая огневой заслон. Рощин замыкал строй. Он непрерывно контролировал сектора, держа палец на спуске и лично следя за тем, чтобы Великая княжна благополучно преодолела опасную дистанцию.

Эти несчастные десять метров до входа в здание показались Лизе целой верстой. Сердце бешено билось где-то в самом горле, изодранная ткань платья облепила ноги, мешая каждому движению.

Она почти добежала. Лиза уже занесла ногу над бордюром, когда каблук изящной туфли попал в щель между плитами старой брусчатки.

Мир резко накренился. Лиза потеряла равновесие и неуклюже рухнула боком поперек узкой проезжей части. Асфальт жёстко ударил плечо, выбивая остатки воздуха из легких. Ткань платья с треском разошлась по шву до самого бедра.

— Княжна!.. — Рощин рванулся к ней, но его выкрик утонул в захлебывающемся реве мотора.

Из-за угла стройки вылетел автомобиль. Двигатель нёс машину по узкому проезду на бешеной, самоубийственной скорости — прямо на распластанную на асфальте Елизавету. Секунды сжались в миллидоли. На то, чтобы опомниться или оттащить княжну, времени физически не оставалось.

Гвардейцы конвоя среагировали. Две карабинные очереди прошили лобовое стекло. Убитый водитель рухнул на руль, колесо заклинило, и летящая машина, зацепив бордюрный камень, с жутким грохотом перевернулась. Тонна деформированного железа, бешено кувыркаясь и разбрасывая вокруг себя фонтаны искр и битого стекла, по инерции понеслась на Лизу и заслонившего её Рощина.

Бум!

Воздух перед ними оглушительно лопнул, заложив уши.

В эту ничтожную долю секунды между летящим снарядом и девушкой живым щитом вырос Иван.

Правая рука выбросилась вперед. На пальце яростно ожил титановый перстень. Неоновые капилляры на ободке мгновенно налились ослепительным лазурным светом, а зажатый в матовых клеммах кристалл выдал такой мощный диэлектрический гул, что он перекрыл рёв перевернувшейся машины.

Удар кинетического поля о деформированный капот отозвался прямо в подкорке мозга Ивана. Но вместо привычного, грубого толчка «от себя», сквозь монотонный звенящий хаос боя в его сознание пробилась чуждая, кристально чистая мелодия из нескольких нот. Будто сама структура артефакта, созданного гением Ники, вежливо продиктовала новое решение: не просто отмахнуться от угрозы, а подчинить её траекторию, поймать её в капкан.

Иван оскалился. Перехватывая инерцию многотонной махины, он резко довернул кисть, закручивая ментальный вектор на удержание. Захват!

Внутри всё обожгло жидким пламенем. Мышцы предплечья свело дикой судорогой, из носа заструилась горячая кровь, а в глазах на секунду полыхнула тёмная пелена от запредельного перенапряжения. Кольцо на пальце раскалилось, но Токарев упрямо держал этот чудовищный вес, мысленно упираясь ногами в самую ось мироздания. У него уже был почти смертельный опыт удержания падающей люстры на балу, и эта визжащая груда хлама, несмотря на всю свою ярость, уступила его воле.

Иван выдержал. Сорвав голос на хриплый рык, он рванул руку вверх и в сторону, буквально перекидывая кувыркающийся автомобиль через себя и замершую за спиной Лизу.

Изуродованный остов машины описал тяжелую дугу над их головами и с оглушительным скрежетом рухнул на противоположную сторону проезда, окончательно превращаясь в дымящееся месиво из металла и брызг битого стекла.

Иван сделал шаткий шаг к распластанной на асфальте Елизавете. В голове всё ещё звучала та странная мелодия перстня, а изо рта вырвалось рваное, сиплое дыхание. В этот миг для него перестали существовать и сословные барьеры Империи, и жгучая боль, и сочащаяся из носа кровь. Осталась только она — бледная, посреди пыли и осколков. Он рванулся вперед и протянул к ней руки:

— Ты как? Не ранена? — хрипло, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла, спросил он.

Тяжелая ладонь майора Рощина впечаталась Ивану в грудь, бесцеремонно отталкивая его. Ослабевшие ноги Токарева чуть не подкосились на брусчатке.

— Назад! — процедил Рощин. Голос офицера походил на лязг затвора, а в сузившихся зрачках полыхнула угроза. — Руки убрал от Её Высочества! Отошел, я сказал!

Елизавета нахмурилась. В её глазах, еще секунду назад полных шока, промелькнула обжигающая вспышка раздражения, направленная прямо на майора. Но вековая аристократическая выучка взяла верх: Романова прекрасно понимала, что гвардия обязана следовать уставу при любых обстоятельствах, и нарушать протокол на глазах у бойцов конвоя — недопустимо.

Подавив раздражение, княжна оперлась на предложенную руку Рощина.

— Всё в порядке, майор, этот человек пойдёт с нами, — натужно проговорила Лиза через сбившееся дыхание, поднимаясь на ноги. Рощин лишь кратко кивнул, приняв очередной приказ.

Гулкий звук выстрела снайпера с крыши здания напомнил, что у них мало времени, и с угрозой нужно разобраться как можно скорее.

— Внутрь! Живо! — взревел Рощин, буквально заталкивая Лизу спиной в узкий дверной проем.

Иван, подгоняемый новой вспышкой адреналина, рванул следом.

Глава 32. Цена власти

Гриша и «Титан» сошлись вплотную, превратив клочок разбитого асфальта в личную арену боёв без правил. Это не было дуэлью технологий и потомственного дара — это была чистая, первобытная бойня.

Багровая махина Ворона обрушила на уральца серию страшных, поршневых ударов. Тяжеленный стальной кулак со свистом врезался Демидову прямо в челюсть. Звук получился такой, будто столкнулись две фуры. Богатырь отлетел назад, его голова мотнулась, а изо рта брызнула густая кровь. Но не успел «Титан» сделать и шага, как Гриша, упрямо рыча, затормозил подошвами ботинок по асфальту. Его челюсть с влажным, жутким хрустом сама встала на место. Лазурный свет в его глазах вспыхнул с новой силой.

— Хреново бьёшь, железка! — Гриша сплюнул кровь и бросился в ноги роботу.

Демидов взревел, срывая голос. Он обхватил и дёрнул ногу экзоскелета на себя. Воронов не удержал равновесие. «Титан» с оглушительным грохотом завалился навзничь, сминая под собой брошенный строительный прицеп.

Гриша оседлал упавшего монстра. Окровавленные кулаки великана со скоростью отбойного молотка начали вколачивать броню визора.

Кинетический щит был на пределе. Воронов в панике активировал систему ближней защиты — из плечевых узлов «Титана» выскочили три стальных когтя-манипулятора. Они с визгом пропороли Грише грудь и плечи. Но уральский богатырь лишь сильнее наливался яростью.

Гриша сам не заметил, как дар, которого он так боялся, который так ему мешал, сейчас спасал ему жизнь. Кровь забурлила с новой силой. Если ранение, которое он словил на балу, затягивалось больше суток. То сейчас раны заживали буквально на глазах. Рваные края стягивались, сосуды запечатывались, а регенерация упрямо выталкивала чужеродный металл наружу.

«Титан» рванулся всем корпусом, пытаясь сбросить безумного биоманта. Они покатились по земле,

Грохнул раскатистый выстрел крупнокалиберной винтовки.

Снайпер на крыше поймал момент, выцеливая затылок Демидова. Пуля должна была поставить точку в этом бою. Но хаотичное движение двух бойцов сломало траекторию в последнюю долю секунды. Смертоносный кусок металла со свистом пролетел в паре сантиметров от уха Гриши. Но тот даже не повернулся на звук. В яростном переплетении они с «Титаном» вылетели с газона прямо на асфальтированную парковку суда.

В тот миг, когда хватка биоманта чуть ослабла, Ворон активировал реверс двигателей. Махина резко крутанулась вокруг своей оси, увлекая Демидова за собой, и со всей дури впечатала уральца спиной в борт новенького внедорожника.

УДАР!

Металл машины со страшным грохотом вогнулся внутрь, стекла посыпались на асфальт. Но Демидов, вместо того чтобы обмякнуть, лишь крепче перехватил стальные суставы экзоскелета. Оскалив окровавленные зубы, он уперся ногами в деформированную дверь машины и резко подался вперед, боднув бронированный визор «Титана».

От мощнейшего удара лоб в лоб по композитному стеклу пошла густая паутина трещин. Ворон на секунду потерял ориентацию, и этой вспышки хаоса Грише хватило. Великан перехватил механо-чудище за поясной каркас, зарычал, срывая голосовые связки, и швырнул многотонную махину через себя.

Они оба рухнули на соседний легковой автомобиль. Крыша легковушки с жалобным визгом сжалась в гармошку, подвеска лопнула, а колеса вывернулись наружу.

Ворон решил действовать хитрее и оттолкнул Демидова, разрывая дистанцию. Он активировал сервоприводы на максимум, поднимая «Титана». Багровая махина взмахнула обеими лапами, выбрасывая вольфрамовые зазубренные когти, чтобы одним сходящимся движением располосовать Демидова на куски.

Гриша отреагировал. Сделав короткий шаг вперёд, он перехватил обе лапы «Титана» у самых запястий своими ладонями.

Гидравлика Ворона завыла на ультразвуке, наваливаясь всей массой механо-монстра сверху. Демидова буквально начало вжимать в землю от чудовищного давления. Подошвы ботинок с хрустом ушли в размякший от жара асфальт по самую щиколотку, суставы затрещали, но уральский герой держал этот вес, глядя прямо в узкую щель визора Ворона своими горящими лазурным светом глазами.

* * *

Рощин с силой захлопнул створку металлической двери, отсекая их от улицы.

— Рассредоточиться! — стальной голос майора заполнил пустой холл. — Щукин, Зубов — к окнам, держать сектор! Живо!

Рощин тяжело прислонился спиной к бетонной колонне, на секунду прикрыл глаза, но тут же встряхнулся и начал раздавать приказы:

— Доложить статус! Раненые есть?

— У Соколова сквозное в плечо, жить будет! — донеслось из полумрака.

— Аптечку ему, перевязать насухо! Что по БК? Докладывать быстро!

— У меня два магазина! — Отозвался один из бойцов, со свистом вбивая новую обойму в приемник карабина.

— У меня полтора! Едва на один плотный накат хватит!

Пока вокруг развернулся фронтовой быт, а гвардейцы личного конвоя княжны проверяли затворы и пересчитывали патроны перед финальным рывком, Иван почувствовал, как в его сознание аккуратно постучали. Лиза. Он беспрекословно открылся ей, словно ждал этого визита. К нему мягко скользнул чужой разум.

«Спасибо за трюк с машиной, Иван. Это было… любопытно», — механик мог поклясться, что за маской аристократического такта в её мыслях плещутся краски искреннего удивления. Хотя нет, даже не так. Лиза была впечатлена! «На майора не обращай внимания. Он просто следует уставу».

Иван мысленно усмехнулся, поудобнее устраиваясь в этой закрытой от всего мира ментальной связи.

«Это мне вас благодарить надо, Ваше Высочество, — ответил он, чувствуя, как в пространстве их общего разума пробежала тёплая волна. — Если бы вы не пришли мне на помощь на суде…»

И пока внутри их голов разворачивался этот тихий, почти интимный диалог, со стороны вся сцена выглядела, мягко говоря, дико и совершенно не к месту. В реальности они просто застыли в паре метров друг от друга посреди грязного, пахнущего цементом холла. Иван — в ободранной тюремной робе, с размазанной по лицу кровью, и Лиза — в разорванном до бедра изящном бархатном платье. Они тупо, не мигая, пялились глаза в глаза с каменными выражениями лиц, выключившись из пространства.

Вокруг них суетились раненые гвардейцы, кто-то вбивал новые магазины в приёмники карабинов, кто-то перевязывал плечо — а эти двое стояли как мраморные статуи, разделяя свой персональный островок безмолвия.

Рощин покосился на странное поведение великой княжны.

— Ваше Высочество? Все в порядке? — зычный баритон майора ворвался в их разумы, словно топор в хрустальную вазу.

Связь мгновенно лопнула. Иван и Лиза синхронно вздрогнули, возвращаясь в суровую реальность, и тут же неловко отвели взгляды в разные стороны. Магия момента рассеялась, уступая место едкому пороховому дыму

Гвардейцы замерли в ожидании, готовые в любую секунду продолжить движение.

— Да, майор, — наконец сухо ответила Елизавета.

— Мы готовы подниматься, — Рощин коротко кивнул на лестничный пролет, ведущий на верхние этажи к снайперу. — Выкурим эту гадину с крыши.

Елизавета уже собиралась сделать шаг к ступеням, как вдруг её лицо резко перекосилось от ментальной вспышки. Княжна застыла, выдохнув. На её внутренней карте сознания одна за другой начали загораться новые, агрессивные точки. Много точек.

— Стой, — приказала Лиза, и её голос упал до ледяного шепота. — Сюда идёт подкрепление. Их много!

— Занять позиции! К стенам! Прикрыть Её Высочество! — зычный, раскатистый приказ Рощина заставил гвардейцев сорваться с мест.

Бойцы веером хлынули вглубь холла, рассредоточиваясь вдоль оконных проёмов. Едва они успели разорвать дистанцию, как со стороны открытого уличного проезда внутрь с оглушительным рёвом ворвался шквал свинца. Враг бил яростно, на подавление.

Гвардейцы Рощина огрызнулись встречным огнём, вбивая короткие, злые очереди наружу, прямо по наступающим штурмовым группам. От непрекращающегося грохота автоматов заложило уши.

— Иван, наверх! Беги на крышу! — яростно закричала Елизавета, вжимаясь спиной в стену. — Я помогу своим! Живо!

Иван всё понял. Проскочив под прикрытием ответного огня гвардейцев, он рванулся к голому лестничному пролету и начал пересчитывать ступени.

А террористы давили числом, они шли плотной стеной, буквально зажимая защитников шквальным огнем. Бетон крошился, превращаясь в труху под градом пуль.

Лиза, чувствуя, как ситуация стремительно ускользает из-под контроля, попыталась сосредоточиться. Врагов было слишком много, и выход был лишь один — самое страшное и коварное оружие Романовых. То, что сделало их царями, а потом возвело на императорский престол. Ментальный шторм.

Собрать волю в кулак, нащупать внутренний источник Силы и выплеснуть наружу яростную ментальную волну широчайшим фронтом — выжечь, стереть сознание тех, кто шёл на них штурмом с улицы. Она всё знала. В теории.

Но теория рассыпалась в прах.

Сокрушительный грохот автоматов, свист рикошетов и яростные крики гвардейцев забивали каналы восприятия. Каждый выстрел отзывался болезненным ударом в висках. Ещё минуту назад она едва не погибла под

Лиза попыталась развернуть свой ментальный радар, привычно раскинуть сеть, чтобы пометить цели. Обычно это выглядело как чистая, прозрачная гладь воды, на которой яркими точками зажигались чужие разумы. Сейчас эта гладь превратилась в бурлящий, грязный котел.

Она пыталась зацепиться за ментальные контуры нападающих, но образы дрожали и ускользали. Стоило ей сфокусироваться, как неподалеку откалывался кусок бетона, и крохи концентрации сгорали. Что делать перед лицом смерти её никто не учил.

Пальцы начали мелко, бесконтрольно дрожать. Горло пересохло, а сердце стучало так бешено и громко, что этот стук заглушал её собственные мысли. Княжна задыхалась. Сила, всегда покорная и острая как клинок, теперь текла сквозь пальцы, словно песок. Она пыталась зачерпнуть её, воззвать к родовому дару, но черпала лишь пустоту.

Её сознание металось, как запертая в клетке птица. Привычные формулы медитаций, дыхательные техники — всё стало бесполезным мусором. Лиза вдруг остро, до тошноты осознала: врагов слишком много, они зажаты в тупике, и её мир прямо сейчас катится в бездну. Паника накрыла её с головой, вытесняя остатки королевской гордости и оставляя один на один с беспомощностью.

«Какая же я дура… Самонадеянная, пафосная дура», — мысль обожгла сознание, злая и кристально чистая на фоне общего хаоса.

Ведь она искренне верила, что непобедима. С самого детства ей внушали, что кровь Романовых — это абсолютная защита, высший знак качества. Она привыкла смотреть на мир сверху вниз. Ей казалось, что война — это красивая шахматная партия, где она, великая княжна, одним движением руки стирает фигуры с доски. В кино всё выглядело так изящно, даже взрывы. Она была уверена, что пули просто не посмеют её достать, срикошетят от её величия.

А реальность оказалась грязной, вонючей и оглушительной.

Визг пуль над ухом не имел ничего общего со звуками из фильмов. Это был противный, рвущий воздух скрежет, от которого поджимались пальцы на ногах. А крики? В кино герои погибали молча или выкрикивали пафосные лозунги. Здесь же, за стеной, кто-то из нападавших истошно визжал от боли, захлебываясь собственной кровью. Этот звук выворачивал наизнанку.

Вся её хвалёная подготовка, все эти часы медитаций в тихих залах дворца — всё это было фальшивкой. Мыльные пузыри. Она не была богиней войны. Она была просто испуганной девчонкой в разорванном платье, зажатой в бетонной коробке, пока вокруг свистел свинец, а её идеальный мир рассыпался на куски под матерные выкрики майора Рощина.

— Держите сектор! Не давать им…

Один из гвардейцев у края стены дернулся, когда пуля пробила бронежилет, и с тяжелым стоном повалился на бок, зажимая брызнувшую кровь. Прошло едва ли секунд десять, как вскрик раздался справа — второй боец осел на колени, выпуская из ослабевших рук карабин.

* * *

Иван на пределе возможностей нёсся вверх по бесконечной, пахнущей сыростью бетонной лестнице. Лёгкие горели, а сердце готово было пробить рёбра и выскочить наружу.

— Ну почему… — тяжело, с хрипом выдыхал Токарев на каждом повороте марша, перескакивая через строительный мусор и цепляясь ладонью за шершавую стену. — В этой… дыре… нет… лифта…

И тут, прямо посреди его злобного ворчания, в голове снова отозвалось это. Будто сквозь монотонный звенящий шум боя, сквозь грохот автоматов снизу, в сознание опять пробилась та самая отдаленная мелодия. Весёлые, чистые нотки, аккуратное — словно лёгкие искры — касание его разума и ментального поля. Перстень, который обычно нещадно жёг палец, сейчас едва заметно потеплел.

Но в этой бешеной суматохе, когда пот заливал глаза, а ноги наливались свинцом, у Ивана просто не было времени во всём этом разбираться. Загадки артефактов подождут. Нужно было бежать вверх, чтобы добраться до снайпера.

* * *

Хриплый, надсадный рёв Рощина заглушил очередной автоматный всполох.

Елизавета, прижавшись спиной к щербатому бетону колонны, с замиранием сердца смотрела на майора. Он остался один. Рощин отбивался с яростью обреченного зверя, удерживая последний чистый пятачок у лестницы: всадил очередь в упор в прорвавшегося штурмовика, крутанулся, с хрустом впечатал приклад в челюсть второго.

Вспышка. Автоматная очередь в упор заставила майора дернуться. Пули прошили бедро и бок. Рощин глухо зарычал, оседая на одно колено, но мертвой хваткой продолжая сжимать дымящееся оружие. Оборона пала. За серой пеленой строительной пыли уже отчётливо виднелись силуэты приближающихся боевиков.

«Дура…» — скользко, ядовито шептал ей страх. Она неопытна. Она слаба. Она никто посреди этого безумия. Очередная изнеженная кукла из высшего света, которая забилась под бетонную плиту, как только запахло жареным.

Но когда один из боевиков вскинул ствол в сторону Рощина, намереваясь его добить…

Они умирали за неё. Гвардейцы, простые парни, чьи имена она едва помнила, подставлялись под пули ради её спасения. Они проливали кровь, потому что верили: за их спинами — Империя. За их спинами — Романовы.

«Я — Елизавета Романова», — мысль прозвучала в голове словно колокола Исаакиевского Собора. — «И я не позволю убивать моих людей».

Она не просто вспомнила своё имя. В этот миг она поняла, что это имя значит. Приняла всю тяжесть, ответственность и беспощадность своего рода. Идеальная тишина, дыхательные гимнастики и магистратские формулы: всё это — чушь.

Полтавская баталия. Момент, когда шведский прорыв едва не смял батальоны Новгородского полка, а русские солдаты дрогнули под натиском ветеранов Карла. Тогда Пётр Великий не стал молиться или ждать чуда. Он не думал о безопасности. В ярости, сорвав голос, царь лично возглавил контратаку, увлекая людей за собой прямо под косящий шквал. Его треуголку пробило пулей, но этот безумный, первобытный гнев государя смёл шведов, превратив панику войска в сокрушительную победу. Он был щитом и мечом своего народа.

Она — его кровь. В её жилах текла та же самая бушующая лава.

В ту же секунду по венам плеснуло жидким лазурным огнем. Елизавета шагнула, выпрямляясь во весь рост. Её глаза вспыхнули ослепительным лазурным сиянием.

Лиза закричала, выталкивая наружу всё, что клокотало внутри.

Это не был просто крик. Это было оружие массового поражения. Легендарный ментальный шторм Романовых.

Из её гортани шёл яростный, нечеловеческий ультразвуковой рёв, который мгновенно перешел в реальное физическое явление. Воздух перед княжной жутко, неестественно исказился, закручиваясь в полупрозрачную волну.

Невидимая стена колоссальной мощности ударила во все стороны. Прямо в пространстве прорезались и заплясали тонкие ветвистые молнии чистой лазурной энергии. Грохот автоматов захлебнулся в ту же секунду. Уличный проезд и холл утонули в массовом, истошном вопле боли.

Ментальный удар

Яростная волна выкатилась за пределы первого этажа. Электрические разряды с треском перескакивали по телам террористов, заставляя их биться в предсмертных судорогах. Каждое чужое сознание, посмевшее дышать агрессией в радиусе полусотни метров, было безжалостно раздавлено.

Когда крик Лизы наконец оборвался, она оказалась единственной, кто остался стоять на ногах.

Больше не было стрельбы. Не было стонов раненых или криков о помощи. Весь пыл боя утих в один миг, выжженный её яростью. Лишь с улицы доносился отдалённый, скрежещущий лязг стальных клешней механомонстра, напоминающий о том, что бой ещё не окончен.

Майор Рощин замер возле стены безвольной, сломанной куклой. Офицер ровно, размеренно дышал, его сердце продолжало биться, но в остекленелом, направленном в пустоту взгляде больше не осталось и следа жизни. Ментальный шторм Елизаветы не разбирал сословий и званий. Он ударил по всем, кто находился в радиусе поражения. Императорский гнев стёр личности гвардейцев вместе с разумами террористов. Они защитили её ценой своего «я».

Лиза покачнулась и рухнула на пол.

Глава 34. Точка невозврата

Иван впечатался плечом в хлипкую дверь и пулей вылетел на крышу, жадно глотая свежий, прохладный воздух.

Снайпер среагировал мгновенно. Он тут же перекатился на бок, вскидывая винтовку, и нажал на спуск. Выстрел рассёк пространство. Но титановый перстень на пальце Ивана отреагировал ещё быстрее — он натужно, предупреждающе загудел, выставив кинетический щит за доли секунды до того, как Токарев вообще успел об этом подумать. Пуля со звоном сплющилась о невидимую преграду и улетела в сторону.

Иван, не останавливаясь ни на миг, на чистом адреналине побежал прямо на стрелка.

Снайпер резко отбросил бесполезную теперь винтовку, поднялся на одно колено и выхватил из кобуры пистолет. Ловя Токарева в прицел, он начал методично всаживать пулю за пулей в разные части его тела — в грудь, в плечо, в голову. Но Иван упрямо шёл вперёд, стиснув зубы и удерживая перед собой прозрачную стену. Тонкие неоновые дорожки на кольце горели ровным, яростным светом, принимая на себя всю свирепость обстрела.

Вжух!

Снайпер хитро сместил угол атаки, и одна из пуль по касательной чиркнула Ивана по бедру. Резкая боль обожгла ногу. Токарев споткнулся, потерял равновесие и кубарем покатился по рубероиду.

Террорист вскинул пистолет, выцеливая голову повалившегося Ивана, и выжал спуск.

Пустой щелчок затвора разнёсся над крышей. Патроны кончились.

Токарев среагировал на эту секундную заминку. Он с размаху, со всей накопленной яростью саданул террориста ногой под коленную чашечку. Сустав хрустнул. Враг глухо взвыл, теряя равновесие, и навалился на Ивана. Они сцепились мёртвой хваткой и покатились по крыше.

Враг Ивана оказался опытным бойцом. В кувырке он исхитрился выхватить из ножен на груди армейский нож. Перехватив инициативу, он оседлал Токарева сверху и всем весом навалился на рукоять, направляя остриё прямо в горло Ивана.

Иван отчаянно упёрся обеими руками в запястье врага, удерживая лезвие в считаных сантиметрах от груди. Жилы на лбу вздулись, зубы стиснуты в диком напряжении. Нож медленно, сантиметр за сантиметром, опускался ниже. Острая сталь рассекла ворот тюремной робы, скользнула по ключице и с противным, жгучим холодом вошла под кожу. По груди побежала горячая струйка крови.

Иван почувствовал, что силы окончательно покидают его. Он отчаянно попытался нащупать привычный вектор силы в сознании, чтобы активировать перстень и отбросить наёмника кинетическим импульсом наружу. Токарев мысленно рванулся к лазурному ядру артефакта, взывая к его мощи, но наткнулся на глухую стену.

Перстень молчал. Похоже, титановый контур банально перегрузился, приняв на себя град пуль секундой ранее.

Иван снова, заклиная артефакт пельменями, а после и чебуреками тёти Анаит, воззвал к лазури. «Проснись, камушек, пожалуйста, проснись, ты мне нужен!».

Погасшие неоновые дорожки аккуратно, несмело моргнули. Тонкие контуры заскрипели и захрипели, словно старый компьютер. Кристалл лазури несколько раз судорожно вспыхнул, пробивая искрой заклинившие реле.

Система перезапустилась. И в этот самый миг снизу донёсся крик.

Это был не просто звук — до крыши докатилась сокрушительная ментальная волна, выпущенная Елизаветой. Иван ощутил её кожей: воздух вокруг поплыл рябью, а в ушах возник невыносимый, давящий гул, от которого едва не лопнули перепонки. Смертоносный импульс, шёл прямо на них.

Перстень среагировал: едва цепи питания сомкнулись, лазурь бешено засияла, выставив ментальный заслон за долю секунды до удара.

А вот у террориста такой защиты не было.

Волна шторма долетела до крыши уже на излёте, потеряв былую мощь, но этого хватило. Зрачки боевика закатились, а пальцы безвольно разжались, выпуская рукоять ножа. Он просто обмяк, рухнув на грудь Ивана.

— Слышь, мужик, нефиг ко мне так жаться, — прохрипел Иван, с тяжёлым пыхтением спихивая с себя боевика. — Отдыхай.

Механик постарался устаканить дыхание, ощупывая раны на ноге и груди. Кровь продолжала сочиться, но в целом ничего серьёзного.

«Тебе опять повезло, Токарев», — подумал Иван, привалившись спиной к парапету крыши.

«Дзинь. Фьють. Вуп», — звонко не согласился перстень.

Иван застыл, уставившись на собственную руку. То, что лазурь пыталась с ним общаться, теперь не вызывало ни малейшего сомнения. Это не была глупая железка или обычный накопитель энергии, который просто послушно выполняет команды. Артефакт выдавал сложные ментальные комбинации, словно комментировал происходящее или, что ещё хуже, откровенно над ним подшучивал.

«Едрить-колотить!», — ёмко обобщил свой вывод Иван.

* * *

Ворон находился в шаге от безумия. Перегруженный кристалл ревел так, словно под обшивкой билось раненое ядерное сердце. Перед глазами всё плыло, интерфейс визора заливало тревожным светом, а датчики надрывно пищали, предупреждая о критическом пределе нагрузки. Из-за перенапряжения у Ворона из носа пошла кровь, заливая подбородок, а белки глаз налились пунцовым. Концентрация утекала сквозь пальцы, но он продолжал до упора давить, заставляя сервоприводы «Титана» выжимать последние капли мощности против Демидова.

В какой-то момент металл не выдержал. Левый гидроцилиндр предплечья лопнул со свистом, выплюнув струю кипящего масла, но эта вспышка дала броне секундный импульс.

Лапы «Титана» сорвались с захвата. Вольфрамовые когти с влажным хрустом погрузились глубоко в ключицы Демидова.

— Получи, тварь лазурная! — бешено заорал Ворон, захлебываясь собственной кровью вперемешку со спертым воздухом внутри брони.

Степан рванул манипуляторы на себя, выдирая лезвия

— Где девчонка?! Доложите обстановку! — затребовал Ворон, со скрипом разворачивая корпус «Титана» и осматриваясь по сторонам. — Третий! Седой! Отвечайте!

Ответом в наушнике была лишь мертвая статика.

БУМ!

Мощный удар сверху заставил многотонного «Титана» ощутимо покачнуться. Крупнокалиберная пуля из снайперской винтовки отскочила от кинетического щита. Ворона накрыло ментальной отдачей. Сознание едва не погасло от боли. Ворон был уже на пределе. На чистой ненависти к этим лощёным ублюдкам он заставил свои сожжённые нервы держать контроль.

Еще выстрел!

Иван бил из снайперки, целясь туда, где броня была тоньше. На этот раз пуля прошла через ослабевшее поле и прошила незащищенные сервомоторы правого колена экзоскелета. Металл разорвало, наружу брызнули искры и остатки гидравлической жидкости.

Багровая махина резко просела на один бок. Ворон взвыл, беснуясь и грязно ругаясь во всю глотку через внешние динамики. «Титан» жалобно скрежетал, заваливаясь в сторону. Степан судорожно дергал поврежденные манипуляторы, ловя ускользающий баланс и пытаясь увести хромающего механо-монстра из-под безжалостного обстрела с крыши.

В этот миг с другой стороны «Титана» атаковал Аксель. Нарышкин пришел в себя, поднял свой палаш и теперь наносил ловкие, точечные удары по узлам доспеха, превозмогая боль. Он двигался на пределе возможностей, уходя от неуклюжих взмахов когтей и с хирургической точностью выводя из строя открытую проводку и электронику «Титана». Каждое касание его палаша заставляло сервоприводы Ворона исходить искрами.

Обезумев от ярости, зажатый в клещи между снайперским обстрелом Ивана и выпадами Акселя, Ворон до упора вдавил гашетки. Костюм взревел, и форсунки ручных огнеметов начали бешено, вслепую поливать всё вокруг сплошным валом жидкого огня. Напалм рекой хлынул на асфальт, грозя выжечь весь переулок дотла.

Как вдруг пламя будто обрело свою собственную жизнь.

Ревущий огненный поток внезапно замер в воздухе, подчиняясь непреклонной воле проводника. Повинуясь властному жесту вышедшего из дыма Родиона, пламя яростно закрутилось, меняя форму, превращаясь в послушный багровый вихрь, и рвануло обратно — прямо внутрь брони. Огонь хищно, как жидкая ртуть, пробирался в любые щели, затекал под бронеплиты, протискивался сквозь лопнувшие швы гидравлики и вентиляционные отверстия брони.

Ворон горел изнутри. Раскаленный химический состав хлынул прямо на приборную панель и его защитный комбинезон. Степан истошно, дико вопил от невыносимой боли через динамики шлема, пока пламя плавило приводы и выжигало его плоть.

Родион стоял с протянутой рукой, его лицо было бледным от напряжения, а глаза горели первородной яростью.

— За Асю, — проговорил Родион.

— За Асю, — вторил ему Аксель.

Поймав нужную линию вероятности, Нарышкин разбежался, оттолкнулся от обломка бетонной колонны и в высоком, затяжном прыжке обрушился на механо-монстра сверху. Перехватив палаш двумя руками, он с размаху вогнал стальное лезвие прямо в голову «Титана», с хрустом пробив узкую щель светящегося визора.

Внутри шлема что-то взорвалось. Аксель ловко отпрыгнул в сторону, гася инерцию перекатом по дымящемуся асфальту.

Поверженный враг на секунду замер. Огромный механо-костюм со скрежетом покачнулся и с оглушительным грохотом рухнул на землю, поднимая в воздух тучу пыли и пепла.

* * *

Адреналиновый туман рассеивался неохотно, оставляя во рту ядовитый привкус едкой гари, а в ушах — монотонный гул. Превозмогая тупую, пульсирующую боль в теле, Аксель шагнул через дымящиеся обломки. Опустившись рядом с Гришей, он протянул ему руку. Демидов, тяжело сипя и надрывно кашляя от забившейся в легкие бетонной взвеси, ухватился за ладонь товарища. Уральский богатырь застонал, но все же заставил себя подняться.

Его растерзанное, обнаженное по пояс тело, представляло собой жуткое и одновременно завораживающее зрелище. Глубокие рваные борозды, оставленные когтями «Титана», на глазах стягивались, покрываясь тонкой, розовой молодой кожей. Изнутри, под кожей, до сих пор неприятно отдавали поцарапанные кости — при каждом движении они отзывались ноющим скрежетом. Гриша болезненно поморщился, осторожно повел плечами и мысленно понадеялся, что его биомантия быстро приведёт в норму даже кости.

— Агата! — во весь голос прокричал Аксель.

Убедившись, что Демидов твердо стоит на ногах, княжич обернулся. Из-за бетонного укрытия, едва переставляя ноги, вышла его сестра. Нарышкин сорвался с места и побежал ей навстречу. Он крепко-крепко прижал Агату к себе, будто все ещё пытался защитить её от багрового чудовища.

— Тебе нужно к врачу… — заботливо и очень тихо прошептала Агата, утыкаясь носом в его кевларовый жилет и чувствуя, как бешено колотится сердце брата.

В этот момент со стороны полуразрушенного фасада суда послышался нарастающий шорох. Из облака белого пара, путаясь в пышных кружевных юбках фрейлины, бежала Ника. В её руке все еще был намертво зажат дурацкий веер.

— Демидов, едрить твои шестеренки! — завопила она на бегу.

Гриша опешил. Он как раз устало потирал затекшую шею и разминал хрустевшие кисти, когда перед ним выросла сердитая девушка. Лицо Ники под слоем белил и румян полыхало от ярости.

Не успел великан вымолвить и слова, как Ника подскочила принялась изо всех сил молотить его веером по груди и плечам.

— Да я там внутри чуть не умерла со страху! — причитала она, выплёскивая всю свою обиду за пережитый ужас. — А ты?! А оно?! Да я тебя сама сейчас на запчасти разберу!

Гриша сначала совершенно ошалел от такого бешеного напора, инстинктивно прикрываясь от веера массивными ладонями. Но, глядя на её взъерошенный вид, он вдруг почувствовал, как к горлу подступает смех. На его закопченном лице прорезалась широкая, белозубая улыбка, которую он изо всех сил старался спрятать за ладонями, чтобы не злить Нику еще больше.

Иван и Лиза неспешно ковыляли в сторону этой суматохи.

Лиза опиралась на плечо Ивана, чтобы банально не свалиться в новый обморок. Голова гудела дичайше. Бой возле здания суда уже затих, но внутри княжны разворачивалось совсем другое сражение. Накатившее облегчение от победы — горькое, едкое — не принесло долгожданной радости. С каждым шагом её всё сильнее придавливало осознание сотворённого. Она выжила. Нападавшие разбиты. Какой ценой?

Вина ворочалась в груди скользкой змейкой, отравляя каждую секунду триумфа. Она чувствовала себя виноватой перед каждым из своих гвардейцев. Перед их семьями. Перед самой собой.

Но Романовы не плачут на публике.

— Лиза, спасибо, что предупредила, — с теплой усмешкой сказал Иван, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Я так-то, если честно, тоже знатно испугался, когда эта махина Гришу приложила.

Елизавета, плавно ступая по битому кирпичу, лишь снисходительно качнула головой, глядя на то, как Ника продолжает воспитывать биоманта.

— Проще бегемота одолеть, чем Демидова обидеть, — безэмоционально заметила великая княжна. — Ты ещё его братьев и отца не видел.

— Боюсь даже

— Граф Долгоруков! Ваше Сиятельство! — негромко окликнул его Иван.

Родион медленно повернулся на звук голоса.

— Это был великолепный удар, — искренне произнес механик, встретившись с ним взглядом. — Я уверен… уверен, что ваша сестра сейчас очень гордилась бы вами.

Услышав упоминание об Асе, Родион на секунду замер. Напряжение в его плечах спало, лицо смягчилось, и он кратко, с благодарностью кивнул Ивану в ответ.

Токарев перевёл взгляд на Агату. Аксель, бережно придерживая сестру за талию, медленно вёл её в сторону крыльца здания суда. Иван и Агата пересеклись взглядами. Иван ободряюще улыбнулся и помахал ей рукой. Агата кивнула в ответ. Смотря на эту хрупкую девушку, Иван вспомнил всё, что произошло с момента их знакомства.

— Елизавета, скажи… — Иван попытался собрать мозаику в голове, — Почему «Прометей» так отчаянно жаждет навредить именно княжне Нарышкиной? На балу в неё стреляли, а сейчас это чудовище, судя по всему, поджидало в засаде именно её. Что им от Агаты нужно?

По лицу Лизы было видно, что она прекрасно знает ответ, но какая-то её часть — та, что принадлежала правящей династии — отчаянно не хотела озвучивать эту правду вслух. Великая княжна медленно повернулась к Ивану.

— Нарышкины веками были верной опорой трона, Иван, — тихо проговорила она. — Удар по ним — это прямой удар по нам. Кто-то жаждет свергнуть моего отца. Или что ещё похуже. Попробуй разбери этих фанатиков…

Из здания суда стали появляться люди. Судья Долгоруков мрачно оглядел произошедшее, задержавшись взглядом на сыне. «Наказать за непослушание и поощрить за героизм». Судья не решил, в какой последовательности он выполнит свой замысел.

По разбитому крыльцу, бережно придерживая сестру за талию, медленно поднимался Аксель. Заметив их, старый граф Долгоруков мгновенно подобрался, смахнул с мундира цементную пыль и сделал шаг навстречу.

— Ваше Сиятельство, — Аксель уважительно наклонил голову, приветствуя председателя суда. Хотя лично для него это был отец Аси. Отец девушки, которую он любил, и которую не смог спасти. Смотреть ему в глаза в этот миг было невыносимо.

— Княжич Аксель, княжна Агата, — граф Долгоруков ответил глубоким, почтительным поклоном, подобающим при обращении к членам столь древнего и высокого рода. Замешательство Акселя не укрылось от его цепкого взора. — Рад видеть вас в здравии после этого… кошмара. Скорая помощь уже в пути.

— Благодарю вас, граф, но это подождет, — Агата, измученная, но сохраняющая истинно аристократическое хладнокровие, слабо улыбнулась. — Простите, что не успела явиться к началу процесса и заставила особое присутствие ждать. Наш путь оказался… излишне тернист.

Она перевела дыхание, на секунду оглянувшись на Ивана, и твердо посмотрела прямо в глаза судье:

— Я прибыла сюда, чтобы лично свидетельствовать в защиту Ивана Токарева. Во всеуслышание заявляю: подсудимый никогда не желал мне навредить. Более того, на балу он спас мне жизнь, закрыв собой. Никаких связей с нападавшими Токарев не имеет и иметь не мог. Каждое мое слово и полную непричастность этого молодого человека к заговору готов лично подтвердить мой отец, светлый князь Нарышкин.

Судья Долгоруков внимательно выслушал её и понимающе кивнул. Авторитет и нерушимое слово рода Нарышкиных ставили окончательную точку в этом затянувшемся фарсе Тайной Канцелярии.

— Ваше свидетельство бесценно, княжна, — строго произнес Святослав Всеволодович, а затем повернулся к стоявшему рядом чиновнику. — Секретарь! Немедленно зафиксируйте показания княжны Нарышкиной в протоколе. Дело Ивана Токарева закрыто за полным отсутствием состава преступления.

Лизу обступили слуги. Филипп причитал, пытаясь выяснить, всё ли в порядке у княжны. А к Ивану размашистым шагом направлялась Ника. Губы плотно сжаты, дурацкий веер наготове.

— Токарев! — недовольно выкрикнула она, но на исходе фразы её голос предательски сорвался, обнажая скопившуюся внутри панику.

Иван не стал ни спорить, ни оправдываться. Он просто сделал шаг навстречу и крепко, без лишних слов прижал её к себе. Ника мгновенно замолкла. Вся её напускная ярость испарилась за долю секунды — девушка лишь судорожно выдохнула и, крепко прижавшись к его груди, заплакала.

С её плеч словно рухнула невидимая ноша. С каждой новой слезой, впитывающейся в робу Ивана, из неё капля за каплей выходило всё то, что она так долго носила в себе: удушающий страх прошлых часов, парализующее напряжение и затаённая глубоко внутри боль. Объятия Ивана стали для Ники той самой безопасной гаванью, где больше не нужно было казаться сильной, держать оборону или прятаться за маской гнева. В этот миг её израненная душа наконец-то смогла просто отпустить всё и начать дышать заново.

Чуть в стороне Лиза молча наблюдала за этой сценой. Внутри неё словно повернулся тугой, ледяной ключ, оставив после себя неприятное послевкусие. Происходящее ей категорически не понравилось — слишком интимным, слишком осязаемым был этот момент чужого откровения. Годы безупречного воспитания великой княжны сработали: ни один мускул не дрогнул на её лице, а сама она предпочла подавить и запереть поглубже то незваное, смутное чувство, в котором сейчас ни за что не призналась бы даже себе. «Сегодня и так произошло слишком много. Хватит…»

Вдалеке надрывно выли сирены. Совсем скоро всё здесь заполонят кареты скорой помощи, отряды полиции и дотошные следователи. Но сейчас, в этой короткой минуте затишья, слушая стук сердца Ники, Иван вдруг отчётливо понял: всё самое страшное осталось позади. Они выдержали. Они выжили. Опасность отступила.

Адреналиновая лихорадка отпускала тело, уступая место совершенно земным и понятным чувствам. Измученная за последние дни душа вдруг настойчиво и капризно потребовала чего-то простого, мирного и домашнего — например, огромную порцию истекающих соком горячих пельменей.

* * *

В полумраке тайного технического помещения было тихо — лишь мерно, отрешённо гудели серверные стойки. Синеватый свет экранов резко очерчивал морщины на лице Орлова. За последний месяц он, казалось, постарел на год.

Его взгляд неподвижно замер на центральной панели. Объектив уличной камеры, уцелевшей на углу Богородского вала, давал чёткую картинку. В центре кадра, посреди битого кирпича и обрывков проводов, лежал поверженный «Титан». Из пробитой головы всё ещё лениво вился сизый дым, а багровая броня, казавшаяся ещё час назад несокрушимой, теперь выглядела лишь грудой металлолома.

Орлов перевёл взгляд на другой экран. На фоне полуразрушенного фасада суда, Иван Токарев бережно прижимал к себе Нику, Демидов устало разминал плечи, а Елизавета о чём-то беседовала со слугами, пока из здания суда выходили люди.

Но Орлова это уже не интересовало. Спектакль был окончен.

Граф потянулся к карману, достал небольшой

Орлов сдвинул в сторону защитную пластину и уверенным движением переключил массивный тумблер.

В то же мгновение мягкий рабочий свет в помещении погас. Комната до самого потолка погрузилась в зловещий красный полумрак. Мониторы перед графом на секунду ослепли, уйдя в перезагрузку, а затем по ним бешеным потоком побежали строчки зашифрованного кода. Спустя несколько секунд строчки исчезли, и все экраны синхронно залило алым сиянием, в центре которого развернулась агрессивная эмблема — пламя бунта, закованное внутрь шестерёнки.

Орлов неспешно протянул руку к корпусу передатчика. Его палец вдавил кнопку связи. Выждав секунду, пока установится защищённый канал, граф придвинулся к микрофону.

В его взгляде, устремлённом на символ неповиновения, не было ненависти. Только ледяная, фанатичная уверенность.

— Говорит Прометей, — произнёс Орлов в микрофон, и его искажённый голос эхом разнёсся по скрытым узлам подпольной сети.

______________________

От Автора:Ну что, друзья… Маски сброшены. Граф Орлов — это Прометей.

Укого-нибудь закрадывались подозрения по ходу книги? Или для вас это стало полной неожиданностью?

Скажу по секрету — я оставлял подсказки =)

Глава 35. Между строк

По всей Москве — от залитых солнцем высоток Сити до чадящих смогом промзон — одновременно пискнули миллионы смартфонов. Вспыхнули экраны планшетов в утренних кофейнях, замигали мониторы в офисах.

В эфир ворвалась заставка: строгое, изящное цифровое плетение, складывающееся в логотип Элита. Топ.

Пятнадцатилетний пацан в Бирюлёво, лениво жующий бутерброд на балконе, вылупился в экран. Двое работяг на автомойке бросили шланги. На них всех, сквозь объектив камеры, смотрела София Разумовская.

Она с чертовски обаятельной, озорной улыбкой расположилась прямо на краю стола, непринужденно покачивая ножкой. На ней были лаконичные тёмные брюки и лёгкая шелковая блузка глубокого небесного цвета с небрежно подвёрнутыми до локтей рукавами. Никакого пафоса или официоза, но каждая деталь — от безупречно уложенных волос до тонких изящных колец на пальцах — выдавала ту самую породу, которую не купишь за деньги. Она не кричала «я дворянка», она просто была хозяйкой этого эфира. Дерзкая, умная девчонка, за чьим стримом прямо сейчас следили миллионы.

— Ну что, господа, доброе утро. Хотя для кого как, — София задорно подмигнула камере. Она подалась вперёд, опершись ладонями о стол. — Пока вы допивали свой утренний кофе, террористы из так называемого «Прометея» атаковали здание Городского суда. И пустили в ход самого настоящего боевого робота! Нагло? Очень. Трагично? Было бы. Если бы они не огребли по полной программе!

Динамичный монтаж сработал как по щелчку пальцев — София лично перевела картинку эффектным взмахом руки.

— Смотрим на экраны! — её чистый, звонкий голос звучал фоном, пока кадры сменяли друг друга с кинематографичной скоростью. — Эксклюзивная запись с уличных камер. Вот эта багровая махина — гордость подполья. А вот те, кого в анонимных пабликах так любят называть «зажравшейся элитой». Посмотрите на этот кадр: Григорий Демидов принимает удар чудовищных когтей. А вот здесь — внимание! Граф Родион Долгоруков сжигает хваленого робота изнутри его же собственным огнём! А что на этой записи? Вы видите этот прыжок, достойный олимпийца? Княжич Аксель Нарышкин ставит финальную точку. Раунд!

В вагоне метро на Кольцевой линии молодая пара, затаив дыхание, смотрела в один экран на двоих. Девушка прикрыла рот ладонью, глядя на драматичные события.

Экран снова переключился на Софию. Её лицо на секунду стало серьёзным, в глазах зажглась холодная, фамильная решимость Разумовских.

— А теперь давайте отбросим эмоции и просто включим логику, — София сделала точную паузу, скрестив руки на груди. — «Прометей» именует себя освободителями. Кормит сказками о том, что борется за права простого народа против тирании империи. Но правда в том, что террористы бьют по тем, кто нас защищает. И знаете, почему? Потому что всё их движение — это ложь. Красивая, завернутая в благородные лозунги гниль. И я вам это сейчас докажу. Помните ночной кошмар на Краснопресненской? Помните, как сеть взорвалась обвинениями, будто полковник Михаил Романов ломал волю гражданских?

София лукаво улыбнулась и легким щелчком пальцев вывела на экран графические схемы.

— Мой аналитический центр поднял все скрытые аудиопотоки той ночи. Мы очистили шумы и убрали помехи. Ребята, это эксклюзив. Слушайте!

Картинка на экранах сменилась на безупречно смоделированный трёхмерный таймлайн Краснопресненской набережной. И поверх этого графического потока из динамиков миллионов устройств на всю Москву вырвался хриплый, истеричный крик террориста Лехи:

«Седой, бей их! Сноси к чертям, у нас броня!»

В этот момент в городе воцарилась звенящая тишина. Пожилой профессор в аудитории замер, а в дорогом ресторане в центре Москвы чиновник так и остался стоять с поднятой вилкой, вглядываясь в экран смартфона.

— Вы понимаете, что это значит? — снова появилась в кадре София, и на её лице заиграла победоносная, острая улыбка. — А что в это время делал полковник Романов?

София изящным пальцем с малиновым лаком очертила на экране траекторию движения «Мерседеса».

— Полковник Романов уводил невинных людей от верной гибели, пока в них летели пули террористов Он каждую секунду рисковал своей головой, чтобы спасти заложников, которыми «Прометей» прикрывал свой трусливый зад.

В её тоне теперь звенела чистая, несокрушимая сталь. София чуть наклонила голову, и её каштановые локоны мягко качнулись.

— Так кто здесь тиран, а кто — защитник? Думайте сами. Но помните одну вещь: сегодня те, кого вы называли «элитой», истекали кровью на Богородском валу. Императорская династия не прячется за нашими спинами! Она стоит впереди!

Экран погас.

Подросток в Бирюлёво выключил видео и задумчиво уставился в окно. Вирусный ролик уже с бешеной скоростью разлетался по чатам, пересылаемый миллионами рук. Информационный кулак Разумовских попал точно в цель, наотмашь ударив по репутации невидимого Прометея его же оружием.

* * *

Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца утопал в ослепительном, парадном блеске. Десятки хрустальных люстр заливали белоснежный мрамор стен потоками тёплого света, дробившегося на эполетах министерских мундиров и украшениях высшей знати. Вдоль ковровых дорожек замерли телевизионные камеры, а за ними — сотни гостей. Империя праздновала триумф над террором.

Граф Орлов стоял в первом ряду, выпрямив спину с безупречной офицерской выправкой. На его лице застыла непроницаемая маска преданного слуги престола, но под этой личиной Прометей бесстрастно раскладывал происходящий фарс на составляющие.

— К награждению вызывается граф Аристарх Валерианович Разумовский!

Ректор МВМА шагнул вперед чеканным шагом старого вояки. Император Алексей IV соизволил сделать два шага навстречу — невиданная милость для подданного без капли крови Романовых. Золото ордена Святого

Орлов позволил себе едва заметный изгиб губ за фасадом почтительного внимания. «Переиграли? Какая восхитительная слепота. Они наглядно показали народу, что у богов тоже идёт кровь. И что есть те, кто готов с ними сражаться. Это тактическая победа девчонки, но стратегический провал высшего света. Когда плебс видит кровь господина, он начинает хотеть всей остальной плоти. Разумовские плеснули бензина в угли моего костра, искренне веря, что тушат пожар. Пусть наслаждаются своей минутой славы.»

Следующим вызывали княжича Григория Демидова. Когда Император прикрепил к его груди Орден Святого Георгия IV степени, Гриша лишь молча кивнул.

Прометей скользнул взглядом по его монументальной фигуре. Демидов был опасным, неуправляемым фактором. «Малыш, ты так преданно смотришь на Императора. А знаешь ли ты, что это именно он превратил твоего деда в овощ? Конечно не знаешь…» — Орлов присоединился к бурным аплодисментам, зал рукоплескал герою Демидову, врукопашную сошедшемуся с мятежным механомонстром накануне.

К трону шагнул граф Родион Долгоруков. В его взгляде больше не осталось юношеского глянца. Когда Государь вручил ему Орден Святой Анны III степени с мечами, Родион лишь сдержанно поклонился.

«Кто мог подумать, что пацан так раскроется в желании отомстить за сестру», — холодный разум Прометея зафиксировал метаморфозу.

Сейчас. Публичное признание его незаменимости. Высшая награда Империи человеку, который эту Империю методично уничтожает. Орлов расслабил мышцы шеи, готовясь выйти из общего строя.

— К награждению вызывается… граф Орлов!

Под подошвами ботинок графа мягко запружинил ворс ковра. Сотни взглядов устремились на фигуру начальника имперской безопасности, пока распорядитель торжественно разворачивал свиток из гербовой бумаги. По залу поплыл глубокий, звучный голос, зачитывающий официальный императорский указ:

— За беспрецедентную верность престолу и личное мужество! За высочайшую доблесть, проявленную при координации контртеррористических операции и стратегический гений, позволивший в кратчайшие сроки обезглавить радикальные ячейки и восстановить нерушимый порядок в самом сердце Империи! За спасение чести дворянских родов и железную волю, вставшую на пути хаоса!

Алексей IV поднял с бархатной подушечки Орден «За заслуги перед Отечеством» I степени с мечами и закрепил его на мундире застывшего по стойке смирно графа.

Император вложил в жест максимум монаршего снисхождения. Отлично. Монарх считает, что держит цепного зверя за ошейник. Забавно. Этот человек не понимает, что давно живет в доме, фундамент которого разъедает кислота.

Орлов встретился взглядом с Императором. Поклон графа глубок, почтителен, почти рабски покорен.

— Благодарю за высокую честь, Ваше Величество.

Император лишь коротко кивнул в ответ. Он отвернулся к глашатаю, переходя к рутине. Граф отступил назад, растворяясь среди других награжденных, снова становясь тенью.

И вот здесь, в этой крошечной паузе между протоколами, маска непроницаемого главы безопасности дала микроскопическую трещину. Уголок рта Орлова дернулся вверх в выражении глубокого удовлетворения.

Нарышкиных не то что не наградили. Их даже не пригласили на церемонию.

Это не забывчивость церемониймейстера. Это плевок. Открытый, демонстративный щелчок по носу Белому Льву прямо на глазах у всего двора. И Лев обязан проглотить это унижение. Иначе он лишь укрепит подозрения в измене.

Аксель убил монстра, спас сестру и обезопасил столицу, но вместо награды получил политическую оплеуху. Император боится силы Нарышкиных больше, чем благодарен им за спасение города. Эта зависть… прекрасна.

* * *

Привычная офицерская строгость кабинета ректора МВМА уступила ласковому полуденному солнцу, косо падавшему на ковер сквозь панорамные окна.

На широком столе, отодвинув в сторону стопки министерских ведомостей, Аристарх Валерианович собственноручно расставлял фарфоровые чашки. Посередине высилось расписное блюдо, доверху наполненное пышными горячими плюшками, от которых по кабинету плыл умопомрачительный аромат корицы и ванили.

Иван сидел напротив ректора, изо всех сил стараясь соответствовать уровню заведения. Он выпрямил спину, расправил плечи и замер, как на параде. От непривычного усердия где-то в районе правой лопатки неприятно потянуло мышцу.

Аристарх Валерианович, аккуратно наливая крепкий янтарный чай из серебряного чайника, скользнул препарирующим взглядом по фигуре студента. От его внимания не укрылось ни напряжение в узком воротнике мундира Ивана, ни то, как парень отчаянно борется со своей пролетарской осанкой. Или всё же отчаянно…прикидывается? У ректора был ряд важных вопросов к этому индивиду. В глубине глаз старого генерала мелькнула тёплая, понимающая искра. Ректор мысленно поставил жирный плюс за усердие новичка. В любом случае, уважение к старшим по званию и этикету в МВМА этот субъект успел развить. Похвально. Не всё потеряно.

— Угощайтесь, Иван, не стесняйтесь, — негромко произнес Разумовский, пододвигая к нему блюдо с выпечкой. — Наш пекарь сегодня превзошел сам себя. Плюшки вышли на редкость воздушными. Что думаете?

Иван аккуратно взял одну, бережно отломил кусочек и отправил в рот. Сдобное тесто буквально растаяло на языке.

— Ваше сиятельство, выпечка действительно знатная, — искренне ответил Иван, слегка расслабляя узел на кадыке, но продолжая удерживать спину. — В моем районе, конечно, кондитерских кутюрье не водится, но тётя Анаит в ларьке печет пироги с капустой и яйцом — пальчики оближешь. Сытные к тому же. С утра парочку слопаешь — и весь день никакой голод не берет. Но эти… эти тоньше сработаны, спору нет.

Ректор мысленно поморщился, «слопаешь» резануло слух. «Ну как же он хорошо конспирируется!» — Аристарх Валерианович добродушно ухмыльнулся, пригубив горячий чай из своей чашки.

— Пироги с капустой — это хорошо. Это по-нашему, по-земному, — старик откинулся на спинку глубокого кресла и задумчиво посмотрел на косые лучи солнца. Серебро его проседи отливало сталью. — Я ведь позвал вас, Токарев, не просто чай гонять. Я внимательно изучил все доклады о…последних событиях.

Иван внутренне подобрался, но Разумовский продолжал говорить также ровно, без казенного пафоса.

— Вы сработали грамотно. Как боевой офицер говорю. Вы проявили отвагу сами и более того — раскрыли её в других. Это достойный поступок, Иван. Мужской.

— Благодарю за высокую оценку, господин ректор, — хрипло отозвался Иван, чувствуя, как к горлу подступает непривычное волнение. Не смотря на голубую кровь собеседника, Иван точно знал, что перед ним сидел настоящий защитник Отечества, а не какой-то зазнавшийся чинуша. Похвала от такого человека не имела цены. — Я просто делал то, чему меня отец учил — если система коротит, надо искать, где именно, а не бросаться молотками.

— Правильно учил, — веско обронил Аристарх Валерианович, и его ладонь, отмеченная линией старого шрама, плавно опустилась на столешницу. — Знаете, Иван… Голубая кровь в наших жилах — это, конечно, великий дар. Но на одном лишь даре да фамильных гербах Империю не удержать.

Ректор замолчал, и его взгляд за тонкими стеклами очков устремился куда-то сквозь стены кабинета, в далекое прошлое.

— В Балканском разломе, когда наши полки прижали к скалам, силы у многих из нас уже просто иссякли, мы не могли ничего сделать, дар отказывал. Мы были обречены. И тогда вперед пошла пехота. Простые мужики из Тамбова, из-под Тулы, с уральских заводов. У них не было голубой крови. Но в них жил такой яростный, несокрушимый боевой дух, перед которым пасовали любые супостаты, — ректор сделал глоток чая и прокашлялся, прочищая горло.

Иван слушал, затаив дыхание. Сейчас грозный граф Разумовский создавал впечатление мудрого наставника, который видел изнанку жизни и ценил людей по их делам, а не по табелю о рангах.

— Был у меня старшина, Михеич, обычный вологодский тракторист, — продолжил ректор — Когда нас накрыло артиллерией, он голыми руками вытащил из горящего блиндажа троих моих ребят, а потом еще час держал пулеметное гнездо, пока подкрепление не подошло. Вот на таких людях, Иван, и держится русская земля. Связь между нами и простым людом — это прочный фундамент. Разрушим его — и вся наша империя рухнет как карточный домик, сколько бы миллиардов ни лежало в наших банках.

Аристарх Валерианович плавно опустил чашку на блюдце, и этот едва слышный фарфоровый звон мгновенно вернул беседу в деловое русло. Глаза ректора за стеклами очков снова стали холодными и проницательными.

— Но перейдем к главному, Иван, — старик сцепил пальцы в замок. — Знания академии вам уже пригодились, верно?

Иван внутренне подобрался, в груди неприятно екнуло.

— Вы… о чем? — медленно, подбирая слова заговорил механик. Сейчас вообще было не ясно, чего ожидать от ректора, куда он ведёт.

— Иван, Вы действительно думаете, что публичное использование артефактов может долго оставаться незамеченным? — граф снисходительно ухмыльнулся. — Слухи в высшем свете расползаются со скоростью лесного пожара. Кто-то от них отмахнётся, кто-то посмеётся. А кто-то решит проверить.

— Я вовсе не… — попытался вставить слово Иван.

— Быть незаметным Вы не умеете, Токарев, давайте признаем эту истину, — перебил старик.

Иван промолчал, лихорадочно просчитывая риски. Карта была бита, отпираться дальше перед этим человеком не имело никакого практического смысла. Он прямо посмотрел ректору в глаза.

— И… вас совсем не удивляет, что я могу это делать? Что я, обычный парень, способен взывать к Лазури? Пробуждать кристаллы?

Ректор заливисто рассмеялся чётко отрепетированным аристократическим смехом, который прозвучал словно распевка в хоре, точно по ноткам.

— Это не удивит никого из тех, кто умеет шевелить извилинами, — Разумовский лениво откинулся на спинку кресла, а его волосы поймали блик полуденного солнца. — Видите ли, Иван, всем доподлинно известно, что простолюдины с Лазурью не работают. А ваши связи… Вы ведь буквально на второй день в академии уже обедали с его сиятельством Демидовым. Её светлость Нарышкина подарила вам танец. А её императорское высочество Романова выступила защитницей на суде. Да и указ о зачислении подписан лично Императором.

Иван замер, окончательно перестав понимать, что вообще происходит в этом кабинете и к какому обрыву ведет их разговор.

— И после этого вы будете говорить, что не являетесь представителем одной из этих уважаемых фамилий? — ректор посмотрел на Ивана как на самого недалёкого ученика в классе. — Не смешите мои старые колени. Ладно, голубчик, моргните, если я прав.

Так широко, как в этот момент, Иван глаза никогда в жизни не распахивал. Он буквально вытаращился на ректора, демонстрируя максимально открытые кругляши своих обычно суровых глаз. И не моргнул ни разу.

Старик в ответ лишь расхохотался.

— Полно вам, — отсмеявшись, ректор вернулся к распитию чая, звякнув блюдцем. — Ладно-ладно. Тайны останутся тайнами! Каким бы троюродным кузеном внучатой племянницы вы там ни являлись, и пусть даже вы не имеете высшей крови. Но…

Аристарх Валерианович заговорщицки подмигнул Ивану. Механик, чётко знавший, насколько аристократ сейчас заблуждается, осознал, что лучше сейчас с ним не спорить. Он вспомнил факт, который предшествовал этой теории. Лазурь. Простолюдин взывает к лазури. Лучше побыть тайным родственничком в глазах высшего света, чем официально разрушить общую картину мира. Ведь даже технологию Прометея Разумовские в своём видео обозвали роботом. А Гриша говорил, что в том экзоскелете был живой пилот. Который точно также двигал этого подпитанного лазурью монстра… Значит…Иван не один такой. Многие ли вообще на это способны? И от чего это зависит?

Иван выпрямил позвоночник, который уже устал держать осанку и решил подыграть:

— Ваше сиятельство, при всём моём к вам личном уважении, я не могу подтвердить ваши слова. Но и отрицать их более не стану.

Ректор звучно хлопнул в ладони, словно запечатывая свою победу.

— Прекрасно! — подвел черту Аристарх Валерианович, и в его голосе снова зазвенела чистая генеральская сталь. — Однако… для соблюдения тишины и спокойствия в стенах моего учебного заведения, да и ради вашей безопасности, я сделаю вам ценный подарок. Вы официально отчислены, господин Токарев. Вы свободны!

Бровь Ивана дёрнулась. Ректор только что дважды его удивил. Нет, трижды. Первый раз Иван был ошарашен, когда получил приглашение на это уединённое чаепитие. И сейчас он совершенно не знал, возмутиться или отблагодарить старика. Его только что заподозрили в принадлежности к одной из больших фамилий. Радоваться отчислению — рушить легенду. А ну и чёрт с ним!

— Спасибо большое, Аристарх Валерианович! — выдохнул Иван, пытаясь не звучать сильно счастливым. Удавалось это слабо. — От души благодарю!

Разумовский довольно улыбнулся:

— Вот и славно. Я рад, что Вы всё понимаете. Держите спину ровнее, Токарев. И плюшку берите, пока совсем не остыла.

* * *

Выйдя из кабинета ректора, Иван неторопливо зашагал по пустым коридорам академии. Эхо его шагов глухо отражалось от мраморного пола. Разговор с Аристархом Валериановичем никак не шёл из головы. С одной стороны, он теперь свободен и может жить свою жизнь. «С другой стороны — когда я увижу Лизу?» Поняв, что в четырех стенах мысли становятся слишком мрачными, Иван свернул к боковому выходу и выбрался в сад МВМА. Напоследок.

Свежий воздух приятно охладил лицо. Сейчас, когда официальные занятия ещё не возобновились после прошлых драматичных событий, а студенты только-только съезжались со всей страны, в саду царило умиротворяющее, глубокое спокойствие. Иван решил прогуляться по гравийной дорожке между ухоженными цветочными клумбами. Он невольно вспомнил, как в последний раз брел по этим же аллеям вместе с Гришей. Тогда Токарев был с ног до головы заляпан собственной кровью после спарринга. Сейчас те события казались далёким прошлым.

Внезапно, за спиной раздался отчётливый шорох гравия. Звук прервался

Иван напряг слух. Он не стал резко оборачиваться или выдавать себя лишними движениями. Механик буквально кожей чувствовал, что за ним кто-то крадется.

Глава 36. Стержень

Со скрытностью у преследователя дела обстояли из рук вон плохо. Шаги были неровными, суетливыми. Иван мог бы поклясться, что в тишине сада даже услышал тихое ругательство шёпотом, когда незнакомец умудрился зацепить рукавом коварный куст диких роз.

Решив не устраивать переполох на открытой аллее, Иван плавно перестроил маршрут и направился в сторону заброшенной, заросшей плющом оранжереи. На ходу он аккуратно опустил руку в карман куртки и нащупал титановый ободок. Токарев аккуратно надел перстень.

В ту же секунду по руке выше запястья плеснуло странным чувством. Под металлом кожа сначала зачесалась, а затем фалангу прошило короткой, покалывающей волной диэлектрического холода, будто палец на секунду сунули в оголенный провод под слабым током. Кристалл отозвался — в глубине пальца, прямо в кости, запульсировала едва уловимая, живая вибрация. В ушах тонко, на грани восприятия, звякнул чистый, ультразвуковой аккорд, перешедший в мягкое, почти осязаемое тепло. Контур замкнулся. Иван сжал и разжал кулак, привыкая к артефакту, который теперь ощущался как продолжение его собственного тела. «Прохладно? Хм. Обычно этот негодник жжётся.» — мелкой мушкой закружилась мысль. Иван решил вернуться к ней позже, и на всякий случай сконцентрировался на своей ментальной защите. Как показала практика, бережёного Бог бережет.

Вовремя.

Невидимая удавка сжалась на горле, перекрывая кислород. «Что?? Опять?!» В ушах зашумело, однако сознание оставалось кристально чистым. Механик внутри Ивана зафиксировал: напор по факту несильный. Давление так себе, прерывистое, будто у нападающего за спиной пар из котла стравливает во все щели. После вписавшейся в его щит машины этот скрытый в кустах умелец казался ребёнком с игрушечным пистолетом.

Токарев сделал шаг вперёд, без труда преодолевая ментальное давление, и сосредоточился на источнике. Перстень подсказал, помог почувствовать направление атаки.

Артефакт отозвался на намерения Ивана, выдав монотонный диэлектрический гул, который мгновенно погасил свист в ушах. Лазурь на пальце стала нагреваться, но не обжигала, как в прошлые разы. В голове весело тренькнул каскад из нескольких чистых нот, словно артефакт сам подначивал мастера врезать как следует.

Иван не стал ждать. Поймав точку, откуда шло воздействие, он ментально ухватился за этот невидимый рычаг и со всей дури перенаправил вектор силы в обратную сторону, выплескивая накопленную энергию прямо по следу.

Воздух хлопнул, рванув вихрем палую листву с гравия. Нападающего, трусливо прятавшегося в зарослях, накрыло его же собственной отдачей, умноженной на кинетический таран перстня. Это было похоже на гидравлический удар в заклинившей трубе — вся сила со свистом прилетела ему обратно в лоб.

Из кустов раздался болезненный стон. Скрывавшийся там недотёпа не удержался на ногах. Ломая ветки декоративного кустарника и с грохотом опрокинув вазон, кто-то с размаху повалился прямо на гравийную дорожку.

Иван развернулся и скрестил руки на груди, готовый наконец узнать, что за гадина на него охотилась.

Перед ним на траве сидел Павел Оболенский собственной персоной. Молодой граф выглядел жалко: из его левой ноздри тонкой струйкой текла неоново-голубая кровь, пачкая дорогой воротник. Оболенский судорожно хватал ртом воздух, пытался прийти в себя и безуспешно отряхивал испачканные в земле светлые брюки. При этом с большой опаской смотрел на замершего перед ним механика.

— Ты!…Как?! Ты… — Оболенский закашлялся, судорожно прижимая к носу тыльную сторону ладони. Неоново-голубая капля сорвалась с его подбородка и бесшумно впиталась в сочную зелень травы, оставив блеклый светящийся след.

— Слышь, Пашка, больно ты разговорчивый. Это я сейчас с тебя спрашивать буду.

Иван зашагал вперед. Его ботинки захрустели по гравию аллеи. Оболенский от этого звука вздрогнул, его глаза панически округлились, и он, нелепо перебирая руками и цепляясь за пожухлые стебли, попытался отползти к деревцу и обхватить ствол. Пальцы молодого графа судорожно впились в березовую кору, словно ища у природы защиты от безродного автомеханика.

— А ну не двигайся, — сказал Иван.

Оболенский застыл. Он замер в нелепой, изломанной позе, прижавшись щекой к стволу, и даже дышать, казалось, перестал. Лишь нижняя губа у него мелко подрагивала от коктейля из злости, бессилия и уязвленной гордости.

— Что? Мало тебе? И так унизил перед всеми. Диля мне больше не отвечает. Никому до меня дела нет.

Голос графа сорвался на совсем уж жалкий, подростковый фальцет. Он выглядел брошенным щенком, которого сначала поманили дорогой костью, а затем выставили на мороз.

— Ой бедненький! Уж простите, сиятельный вы наш, но как-то мне тебя не жалко после двух покушений. Ты чего руки распускаешь?!

Павел промолчал. Он лишь сильнее вжал голову в плечи, уставившись на свои испачканные грязью туфли. Сказать ему было решительно нечего.

— Дай угадаю. Перед Диларой хотел выпендриться.

— Перед княжной Юсуповой… — слабо огрызнулся Оболенский, даже в таком положении пытаясь цепляться за правила великосветского тона.

— Не суть! И как, выпендрился?

Граф лишь мрачно промолчал. Ответ здесь был очевиден.

Иван подошел ближе, Оболенский вжался от страха в ствол так сильно, словно надеялся слиться с деревом воедино. Он зажмурился, ожидая, что сейчас в его сиятельную челюсть прилетит увесистый кулак пролетариата.

— Да не боись ты, не буду я тебя бить.

Оболенский шмыгнул, осторожно приоткрыв один глаз и недоверчиво уставившись на Токарева.

— Послушай, граф — начал Иван.

— О Боже, ваш этикет… — простонал Оболенский, кривясь то ли от боли в разбитом носу, то ли от того, как коряво в устах простолюдина звучал дворянский титул.

— Да очнись, ты, пацанчик! Не до этикета. На траве лежишь в собственных соплях. София! София, скорее сюда! — театрально прокричал Иван, приставив ладони к губам и повернувшись в сторону главного корпуса.

— Не надо, не до Софию, прошу! — Оболенский едва не подпрыгнул на месте, растеряв последние остатки самообладания. Самый жуткий кошмар в его жизни — оказаться на страницах «Элита. Топ» в виде поверженного, размазывающего сопли неудачника — едва не стал реальностью.

— Тогда варежку закрой и слушай.

Оболенский кивнул. Быстро и послушно.

— Из-за кого твоя семья попала в долги?

Оболенский молчал. Иван сверху вниз смотрел на него, и в этом взгляде обычного парня с рабочей окраины было куда больше веса и силы, чем во всех родовых регалиях Павла.

— Отвечай. — приказал Иван.

— Из-за меня. — подчинился граф.

— Верно. Этот пост даже у нас в автосервисе смаковали. — Иван хмыкнул, вспоминая, как коллега под пиво зачитывал им вслух подробности разорения старинного рода. — И казалось бы, при

— Но она же…издевалась надо мной. — картина мира никак не сходилась в скудном разуме Оболенского.

— А ты думал про неё потом весь день? — подтолкнул его в нужное русло Иван.

— Ну да… — Оболенский растерянно моргнул, и на его лице отразилась глубокая, почти детская озадаченность.

— Про наряды мнение твоё спрашивала?

— Спрашивала. — Оболенский кивнул, вспоминая как Диля любит наряжаться. И все её любимые аксессуары, которые он успел выучить наизусть.

— А ты в них разбираешься? — Иван снисходительно развёл руками, подозревая, что уже знает ответ.

— Да не очень… — граф шмыгнул носом.

— Два плюс два сложишь?

В тишине сада было слышно лишь, как шуршит опадающая листва под лёгким ветерком. До Оболенского медленно, со скрипом, но всё же доходила простая и страшная истина.

Да, он не был гением флирта и не умел красиво изгаляться, как столичные щёголи. Но он ведь правда замечал всё. Замечал, когда она меняла причёску или надевала те самые серьги с каплевидными изумрудами. Всегда делал ей комплименты — пусть порой коряво, пусть ляпал первое, что придет в голову, лишь бы увидеть, как чуть дёрнется уголок её губ. Он из кожи вон лез, чтобы рассмешить её, пусть даже своими дурацкими шутками, над которыми потом сам же и краснел.

Он помнил каждую мелкую дату. Помнил день, когда они впервые нормально поговорили, и всегда, абсолютно всегда писал ей первым. Утром, вечером — просто чтобы сбить этот вечный девичий холод.

Диля никогда не показывала эмоций. Она держала лицо, подкалывала его, крутила им как хотела, и Паша привык думать, что для неё это просто игра.

А сейчас… сейчас от этого её молчания, от неотвеченных сообщений и тишины в чате у графа леденело всё внутри. Он не просто запутался — он её терял. И впервые в жизни понятия не имел, как всё исправить.

— Сложил… — тихо, почти беззвучно пробормотал Оболенский, и его плечи бессильно опустились.

— Мой тебе совет, Оболенский. Начни брать ответственность за свои поступки. В своём позоре виноват лишь ты один.

Иван развернулся. С запутавшимся в чужих интригах пацаном ему больше говорить было не о чем. Он пошёл прочь по дорожке, направляясь к выходу из сада.

— А можно вас попросить, Иван? — раздалось сзади. Голос Павла прозвучал совсем тихо, без прежней спеси, почти умоляюще.

— О чём? — вполоборота спросил Иван, остановившись.

— Не рассказывайте об этом никому.

Иван взглянул на замершего у березы графа, который сейчас выглядел обычным испуганным мальчишкой, и едва заметно кивнул.

— Это будет наша общая тайна.

* * *

Павел предпринял попытку взять себя в руки. Медленно, преодолевая слабость в коленях, он поднялся на ноги, кое-как отряхнул испачканные брюки и постарался переключить сознание на что-то хорошее. Но позитивные мысли не шли. Образ Дилары мёртвым грузом давил на сердце. Да он и сам прекрасно понимал, что кругом виноват перед ней. Он её предал, променял на лживые обещания Софии. Оболенский горько усмехнулся: нынешнее положение было его заслуженным наказанием. Да что там говорить, за свою глупость и слепоту он заслуживал гораздо большей, куда более жестокой кары.

Павел брёл по пустынной галерее МВМА полностью поглощенный мрачным самобичеванием. Когда коридор резко вильнул в сторону, граф даже не заметил, как со всего размаху налетел на глухую стену.

Нет, это была не кирпичная кладка. Паша врезался лбом в чью-то широкую, монолитную спину.

— Имя и титул, — внезапно пророкотал над его головой голос Дариночки.

Оболенский испуганно отшатнулся. Кожа покрылась мурашками. Парень отчетливо почувствовал: если Токарев пару минут назад проявил к нему снисхождение и просто отпустил с миром, то вот сейчас, в лице этой уральской валькирии, он столкнулся с настоящим, матёрым хищником. Инстинкт самосохранения внутри Павла истерично закричал, что отвечать здесь нужно строго по форме, без малейших задержек.

— Граф Павел Оболенский, ваше сиятельство! — он изо всех сил попытался придать своему дрожащему голосу хоть немного мужской твердости и уверенности, но тщетно. Получился лишь растерянный, писклявый лепет.

Дарина медленно наклонила к нему голову и принялась пристально осматривать стоявшее перед ней измазанное в дорожной грязи, подсохшей лазурной крови и соплях лохматое нечто. На суровом лице Базилевской не отразилось ни капли брезгливости — лишь профессиональный азарт.

— Похоже, вы упали, — веско констатировала она, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. — Вам нужно больше кушать и усердно тренироваться. Я лично займусь вашей физической подготовкой.

Не дав Павлу опомниться, Дариночка протянула Оболенскому свою дамскую сумочку. Точнее, это была не сумочка, а какая-то безразмерная сумища.

Ничего не понимающий граф чисто на автомате перехватил кожаные ремни. В ту же секунду его руки резко дернулись вниз. Не ожидавший такого веса Оболенский буквально согнулся в три погибели, его суставы жалобно хрустнули, а из груди вырвался обречённый, натужный кряк. Сумка едва не пригвоздила Павла к мраморному полу.

А Дариночка, даже не обернувшись на его кряхтение, уже уверенно вышагивала дальше по коридору.

— Не отставайте, граф. Мы начинаем тренировки прямо сейчас.

Павел, пошатываясь и волоча неподъемную ношу, покорно поплёлся за ней. Спорить, качать права или ссылаться на этикет было бесполезно — парень отчётливо понимал, что любые его возражения этой уральской горой приняты не будут.

— Ваше сиятельство, позвольте поинтересоваться… а что у вас в сумке? — из последних сил выдавил из себя взмыленный Оболенский, перехватывая ремни поудобнее.

— Гантели, — честно призналась Дарина.

* * *

Ночь опускалась на побережье Белого моря мягко и неизбежно, постепенно растворяя остатки алеющего заката в глубоких, прохладных сумерках. Ветер все ещё гнал волны, разбивая их о прибрежные камни и поднимая в воздух мелкую водяную морось, но двое мужчин, шедших у самой кромки воды, словно не замечали стихии. Стужа была их фамильным правом, привычной частью их существа

Лев остановился, повернувшись лицом к темнеющей воде. Ветер трепал полы его длинного светлого пальто, но сам мужчина стоял неподвижно, словно одна из скал. Аксель замер рядом. На самом краю горизонта, над безбрежной гладью, догорала последняя, тонкая золотая полоса. Она казалась символом чего-то бесконечно далекого и прекрасного.

Аксель наклонился, зачерпнул горсть мелкой, обточенной водой гальки. Он выбрал один — плоский, почти идеально круглый голыш, отливающий глубокой синевой в последних лучах.

— Я всё время пытаюсь поймать ту секунду, отец, — негромко произнес Аксель. Рокот прибоя забирал часть звуков, но парень говорил спокойно, не пытаясь перекричать

Пальцы княжича отработанным движением нашли идеальный угол наклона. Голыш коснулся свинцовой ряби под самым удачным градусом, проскользил по поверхности трижды, четырежды, пять раз, оставляя за собой расходящиеся круги, и лишь потом с тихим бульканьем ушел на дно.

— Слишком тяжелый? — спросил Лев, не поворачивая головы.

— Нет, слишком поздно отпустил, — глухо ответил Аксель.

Светлый Князь не шелохнулся. Он продолжал всматриваться в тёмную морскую глубь, где медленно растворялись последние отсветы уходящего дня.

В такт рокоту прибоя в его голове разворачивалась грандиозная партитура их родовой судьбы. Медленная, давящая, как тектонический сдвиг. Вибрирующий гул. Неотвратимость грядущего шторма. Каждый накат волны на гранитный берег отзывался в его мыслях глухим ударом литавр. Они стояли на самом краю.

Сердце щемило от того, какую непосильную ношу прямо сейчас вынуждены принимать его дети. И в этой прохладной тишине Лев Александрович пытался найти те самые слова, которые помогут его сыну не сломаться.

— Прорицание — это не всемогущество, Аксель. Это лишь способность видеть намерения человеческой воли. А воля способна менять всё в одно мгновение. В тот миг чья-то чужая воля оказалась сильнее твоего расчёта.

— И за эту ошибку заплатила Ася? — Аксель сделал шаг вперед. Он снова нагнулся, выбирая камень поменьше, более шершавый. В его бледно-голубых глазах, обычно таких холодных и собранных, отразилась тихая, глубокая грусть. В ней не было злости, только незаживающая рана. — Мы вечно строим из себя высших существ. Делим людей на ранги. Мы тратим жизни на то, чтобы удержать эту неповоротливую Империю от краха. Но скажи мне прямо сейчас… ради чего? В чём ценность всего нашего величия, если мы не способны защитить девчонку, которая просто хотела жить и смеяться?

Белый Лев медленно повернулся к сыну. Закатная тень мягко подчеркнула его точёный профиль. Во взгляде не было привычной строгости советника престола, лишь бесконечная усталость человека, который пережил многих, но при этом сохранил способность сочувствовать.

— Ценность не в том, чтобы никогда не терять, сын. И не в том, чтобы сделать мир абсолютно безопасным. Это невозможно. Мир по своей природе хаотичен и изменчив. Он не подчиняется нашим желаниям.

— Тогда в чем? — Аксель горько, но едва заметно улыбнулся, глядя на свои ладони, омываемые соленым ветром. — В нашей памяти? В том, что я буду до конца дней помнить ее улыбку?

— В стержне, — веско, с тихой, внутренней силой ответил Белый Лев. — В том, с какими ценностями ты остаёшься, когда у тебя отнимают всё. Посмотри на этот прибой. Каждая волна бьет по скалам, крошит их, уносит песок вглубь. Но утёс стоит. Не потому, что он надеется победить океан. А потому, что его природа — быть камнем.

Старик посмотрел сыну прямо в глаза, и в его голосе зазвучала мягкая, отцовская теплота.

— Наша природа, Аксель, — защищать то, что нам дорого, даже если финал предрешён. Асия шла в тот бункер не ради приказов Тайной Канцелярии и не ради имперских амбиций Романовых. Она шла туда, потому что не могла иначе. В ней жил этот свет. Она отдала его, чтобы спасти ребят. И этот её искренний выбор — единственное настоящее, что вообще есть в нашей суетливой вселенной.

Ветер плавно пронесся над пляжем, унося серую пену с волн куда-то в темноту. Аксель молчал, впитывая слова отца. Бушевавший внутри него пожар вины и одиночества стал чуточку тише. Аксель почувствовал чистое, прозрачное и невыносимо горькое, но все же облегчение. Будто музыка, которая долго гремела в голове, наконец разрешилась в одну чистую, финальную ноту. Отец был прав.

Княжич размахнулся. Новый камень устремился вдаль и коснулся воды: шесть прыжков, семь, восемь… Вода перед ним вскипала короткими белыми вспышками. На восьмом ударе голыш нырнул глубоко и больше не показался. — Восемь, — констатировал Лев. — Хороший бросок.

Ветер постепенно унимался, превращаясь в ровное дыхание. Морская рябь сглаживалась, отражая бескрайнюю панораму засыпающего севера. Небо над самым горизонтом заиграло глубокими, живыми красками — золото окончательно уступило место густому чернильно-фиолетовому бархату, на котором одна за другой острыми ледяными иглами зажигались первые звезды.

Взгляд Акселя менялся. Тяжесть из груди никуда не делась, но теперь она ощущалась как понятная, осознанная часть его самого. Княжич глубоко вздохнул, и облачко пара растаяло в наступивших сумерках. Море мерно и спокойно катило волны на скалы под аккомпанемент угасающего дня.

— Ты думаешь, мы справимся с тем, что придет за нами? — негромко проронил Аксель.

— У нас нет выбора, сын, — Лев Александрович осторожно, но крепко сжал плечо сына. — Твоя мать верила в тебя. Ася верила в тебя. Теперь твоя очередь верить в то, что ты делаешь. Ради них. Ради Агаты.

Бескрайнее море. Почти потухшее небо. Аксель глубоко вдохнул ледяной, пахнущий солью и водорослями воздух, словно навсегда запоминая этот момент.

Глава 37. Вкус жизни

В полуподвальном помещении «Сытого бати» царил тот самый благословенный покой, ради которого Иван готов был простить этой жизни любые потрясения. А еще здесь пахло правильной, честной едой.

Иван и Гриша сидели рядом на диванчике, а прямо напротив них за столиком расположилась Ника. Стол буквально ломился от глубоких глиняных тарелок с горами горячих пельменей. Рядом аппетитно теснились соусы, солонки, плошки со сметаной и красиво нарезанные овощи. Всё было расставлено с душой, превращая ужин в настоящий пир.

Гриша увлечённо травил какую-то байку и активно жестикулировал, поймав волну вдохновения. А вот стакан, случайно задетый ручищей, он поймать не удосужился. Его словил Иван. Ника слушала историю, запрокинув голову. Её смех — чистый, рассыпающийся по залу — был лучшей наградой рассказчику.

Один лишь Иван оставался прохладным островком посреди тёплого моря веселья. Каждые несколько минут он совершал один и тот же скупой ритуал: легкий поворот запястья, быстрый взгляд на светящийся циферблат, едва слышный вздох. Взгляд то и дело примагничивался ко входной двери.

Ника не упустила это из виду. Озорной блеск в глазах сменился сердитыми искорками. Скрестив руки на груди, Ника буквально пригвоздила механика тяжёлым, немигающим взглядом.

— Да прекрати ты! — слова Ники застали Ивана врасплох и ударили прямо в лоб, словно та гайка на крыше. Он вздрогнул, поспешно дернул рукав, пряча запястье с часами, будто его уличили в чём-то постыдном. — Неужели ты действительно думал, что она придёт?

— Ну… — только и

— Очнись, парень! — отрезала Ника. В её тоне — ни капли девичьей мягкости, только горькая житейская правда. — Ты не в сказке! Где Елизавета, а где «Сытый батя». Ты б видел, как эта неоновая фифа нос от твоей квартирки кривила!

Каждое слово било точно в цель. Иван и сам прекрасно понимал все прописные истины, но попробуй скажи сии слова тому чувству внутри, что обычно умирает последним? И Иван пытался от этой напасти избавиться, ибо было она нерациональной, нелогичной и совершенно ненужной. Эта надежда, что у него с Великой княжной есть что-то общее, что они могут поладить и понять друг друга — мешала, отвлекала, бесцеременно заменяла значения его внутренних контстант, а часть других известных ему значений прятала за покровом переменных.

Иван вздохнул, словно на его плечи невидимым мешком рухнули все прожитые двадцать два. Сказать Нике было нечего — его однушка действительно вряд ли была пределом мечтаний Великой княжны.

Гриша, заметив, как помрачнел друг, ободряюще положил ладонь ему на плечо и заговорщицки подмигнул.

— Кстати о жилплощади. Ребят, — Гриша перевел взгляд с притихшего Ивана на Нику, — а не мечтали ли вы когда-нибудь о своём месте? Большом, просторном, где можно и железо ворочать, и с друзьями посидеть, в бильярд зарубиться? Переночевать в комфорте, в конце-то концов? Я ведь помню, Ваня, что у тебя в квартире сейчас натуральный погром.

Иван нахмурился, чувствуя подвох, и спросил:

— К чему ты клонишь?

— Да, о чем ты, Гриш? — Ника отложила салфетку и подалась вперед, подозрительно прищурившись.

— Короче! — Гриша довольно откинулся на спинку дивана, едва не затрещавшего под его весом. — Есть у меня одна идейка. Я тут на днях местечко выкупил в черте города. Старый заброшенный ангарчик квадратов на триста-четыреста, стены из крепкого красного кирпича. Понятно, что причесать его надо, до ума довести, но если руки приложить — будет чистая конфетка. В общем… дарю.

Ника так и застыла с полуоткрытым ртом, а у Ивана вилка едва не выскользнула из пальцев. Шок был настолько осязаемым, что казалось, его можно потрогать руками.

Первой в себя пришла Ника. Ловко хлопнув ладонями по столу, она выпалила:

— Демидов, ты сдурел?! Да мы с тобой в жизни не расплатимся! Там наверное миллионы нужны на один только земельный налог!

Иван поддержал её, качнув головой с суровой, пролетарской непреклонностью:

— Нет, Гриш, серьёзно, это слишком дорогой подарок. Мы не можем такое принять. Извини, но это перебор.

— Деньги — брызги, — Гриша пренебрежительно отмахнулся ручищей, будто речь шла о покупке пачки чипсов. — И раз уж вы такие гордые и не хотите думать, что это ваше личное… ладно. Считайте, что я вас тогда официально нанимаю. Как инвестора меня это устраивает. Или вам двоим, скажете, уже не интересно поработать с нашими кристальными друзьями? Да на новом оборудовании?

И здесь чертяка-Демидов оказался прав. Было интересно. Настолько безумно, до дрожи в пальцах интересно, что у Ивана перехватило дыхание. Они с Никой синхронно переглянулись. Механик отчётливо видел, как рыжую бестию буквально подмывает подпрыгнуть на диванчике и крикнуть «Да!», но она упрямо сдерживала этот порыв. Ника не сводила с Ивана выжидающего взгляда — ей сейчас невероятно были нужны его одобрение и поддержка в таком безумном решении.

Гриша, точно почувствовав момент, когда броня Токарева дала трещину, мягко дожал:

— Вань, напомню, что вопрос с жильем тебе в любом случае решать нужно. И прямо сейчас. А там ты сможешь вообще всё спроектировать и сделать чисто под себя. Как посчитаешь нужным.

Иван открыл было рот, но так и не смог выдавить ни слова. Горло перехватило. Каким-то совершенно неожиданным, оглушительно ценным и, главное, до щемящей боли искренним был этот жест со стороны уральского княжича.

Токарев просто не привык к такому отношению в своей жизни. На рабочей окраине Москвы каждый сантиметр пространства и каждое спокойное мгновение под солнцем ему всегда приходилось выгрызать зубами, кровью и мозолями. А тут — настоящий цех. Своя территория. И если быть до конца честным, продолжить тайные эксперименты с лазурью и артефактами Ивану сейчас хотелось даже сильнее, чем просто найти себе адекватный ночлег.

— Да чего ты рот разявил, — засмеялась Ника.

Она ловко обмакнула пухлый пельмень на вилке в плошку со сметаной и точным движением запихнула его в рот Ивану. Иван машинально снял его зубами и начал жевать, чувствуя, как горячий сок мгновенно затапливает рецепторы. Ника немного измазала его губы сметаной, поэтому она тут же выудила из салфетницы бумажный квадрат и полезла протирать сама, действуя с привычной бесцеремонностью.

— Эй, а ну прекрати! — с полным ртом уклонился от салфетки Иван. — Я сам.

Иван перехватил у неё салфетку и тщательно протёр губы.

— Вот раз такой самостоятельный, то и вещи сам перевезешь, — съязвила Ника, победоносно ухмыляясь и возвращаясь на свое место. — Соглашайся, не дури.

Колокольчик над входной дверью негромко звякнул, впуская свежий сквозняк с улицы. Иван вскинул голову. В его глазах на долю секунды вспыхнула такая отчаянная, безумная искра, что сердце в груди предательски пропустило удар.

Но это была не Лиза.

Вниз по вытертым ступеням медленно спускалась Агата. Княжна была одета совершенно обычно, даже невзрачно — в простую, свободную куртку и неброские джинсы. Единственное, что её безнадёжно выдавало — ослепительно белые пряди волос, которые упрямо выбивались из-под края скромной вязаной шапочки. Ника, до этого весело ухмылявшаяся, повернулась к вошедшей девушке, и на её лице отразилось искреннее недоумение. «А её кто-то звал?» — застыл немой вопрос в глазах Ники. Быстро переглянувшись с остальными, Ника поняла, что тот же вопрос звучал сейчас внутри каждого из друзей.

Агата мягко, почти бесшумно подошла к их столу. Она негромко спросила:

— Я присяду?

— Да, конечно! — торопливо прожевав, выдал Иван. — Ваше… Агата, рад тебя видеть!

Токарев приглашающим жестом указал на свободное место на диванчике. Агата кивнула и плавно села рядом с Никой.

— Вечер добрый…! — поприветствовал княжну Гриша.

По какой-то загадочной причине уральский великан, который уже вроде бы окончательно привык к обществу Ники, снова начал стремительно терять всю свою железобетонную уверенность. Демидов замер, глядя на Нарышкину так, будто прямо сейчас посреди «Сытого бати» перед ним вырос суровый гаишник с радаром. Его уши в одну секунду стали пунцовыми. Пельмени издевательски убегали от его вилки по глиняной тарелке. Гриша попытался настигнуть один особенно скользкий кусок, сильнее сжал пальцы, и… дзиньк! Хрупкая сталь не выдержала демидовской силушки. Вилка в его огромных руках сплющилась до неузнаваемости.

Иван покосился на это безобразие, пряча

— Ничего, дружище, я оплачу, — пообещал он товарищу.

— Да я и сам… — растерянно пробасил Гриша, разглядывая вилочное недоразумение.

— Не, я настаиваю. Уж вилку-то я себе могу позволить. Ты мой гость сегодня, — отрезал механик.

Тем временем Ника, решив взять инициативу в свои руки, уверенно протянула Агате ладонь.

— Мы не знакомы. Я Ника.

Агата медленно повернулась к ней, посмотрев прямо в глаза — глубоко, внимательно, словно заглядывая в саму душу — и осторожно ответила на рукопожатие.

— Рада познакомиться, Ника. Про тебя очень интересно смотреть.

— Что, прости? — настала очередь Ники ронять свою вилку на стол.

— Ну, видения, — совершенно искренне, пояснила Агата, чуть наклонив голову. — Ты так на байке гоняешь… А ещё ты очень смелая, умная. Я многого не могу из того, что можешь ты.

Ника потёрла глаза кулаками. Ей на секунду показалось, что она сейчас находится в каком-то странном, бредовом сне при температуре под сорок.

— Спасибо… наверное! — Ника растерянно тряхнула головой, пытаясь вернуть мыслям чёткость. — Ты это, угощайся! Официант! — громко позвала она уставшую женщину в фартуке. — Принесите нам еще одну вилку!

Ника посмотрела на обезоруженного Демидова.

— Две вилки.

Вскоре они уплетали горячие пельмени уже вчетвером, весело переговариваясь под мерный стук посуды.

Вдруг Агата замолчала. Она вытянула над столом свою тонкую ладонь и встревоженным шёпотом провозгласила:

— Вижу!

Все за столиком мгновенно замерли. Иван перестал жевать, Ника застыла с поднятым стаканом, а Гриша вытянулся в струнку.

— Вижу, как род Демидовых передаёт мне соль! — завершила пророчество Агата.

Демидов от такой картины аж закашлялся, шумно хватая ртом воздух.

— В смысле, это… как это?! — замямлил Гриша, бледнея на глазах. — Соликамск? Передать во владение Нарышкиных?! Грядет какая-то катастрофа?! Я… я не знаю, мне нужно связаться с отцом!

Пока Гриша в панике тянулся к телефону, Иван, уткнувшись лицом в ладони, еле сдерживал дикий хохот. Механик уже прекрасно понимал, как выглядит Агата, когда она действительно объята пророческими видениями. А вот то, как эта неземная «снежная принцесса» умеет издеваться над аристократами, он видел впервые.

— Просто передай ей солонку, — давясь от смеха, объяснил Грише Иван.

* * *

Старые липы Нескучного сада мрачно шумели, укрывая уединенную аллею от остального мира. Огромный парк сейчас казался вымершим. В глубине тенистых зарослей едва угадывались неподвижные силуэты императорских гвардейцев, державших периметр безопасности. Но здесь, у самой кромки Голицынского пруда, время словно замедлило свой ход.

Император Алексей IV стоял у воды. Его плечи были опущены под невидимой тяжестью. Каждая морщина на его лице выдавала то, как сильно его гложет монарший долг и как невыносимо давит на него корона.

Государь медленно крошил хлеб и кормил птиц. Наперерез уткам из тумана выплыла пара царственных лебедей.

Рядом с Императором, на расстоянии пары шагов, бесшумной тенью застыл Артефактор Лисандр. Его фигуру полностью скрывал просторный балахон с глубоким капюшоном, не позволявший разглядеть ни лица, ни очертаний тела. Из темноты капюшона донесся механизированный, пропущенный через плотные фильтры полумаски голос:

— Гильдия не сможет удовлетворить запрос.

Император даже не повернул головы. Он продолжил размеренно крошить хлеб, отправляя очередную горсть в озерную гладь. Птицы с тихим плеском бросились к еде.

— Вы хотите сказать, что не обладаете достаточными навыками? — отрёшенно спросил монарх.

— Нет. Мы компетентны.

— Тогда почему у меня до сих пор нет подобной техники?

— Артефакторы держат соглашение, — фильтр маски Лисандра сделал его тон мертвенно-ровным. — Иначе — хаос. Гонка вооружений. Смерть. Аннигиляция.

— Но технологии уже развиваются вне вашей гильдии! — в голосе Государя прорезались первые опасные искры.

— Программный сбой. Ошибка. Последствия устранимы.

— Последствия уже на улицах государства!!! — яростно рявкнул Император, мгновенно побагровев от прилившей к лицу крови. Он резко развернулся к фигуре в балахоне, и в его глазах вспыхнул властный ментальный отсвет. — Вы подчинитесь и предоставите мне новые оборонные технологии. Это приказ!

Лисандр замер обрабатывая информацию и тщательно подбирая ответ.

— Гильдия рассмотрит запрос.

Артефактор глубоко поклонился. Развернувшись, фигура в балахоне бесшумно растворилась в серой дымке между вековыми деревьями.

Алексей IV остался один. Сил стоять больше не было. Он устало присел на старинную резную лавку и уставился на озерную гладь. Монарх думал о том, как дико он устал от этой бесконечной подковерной грызни, как с каждым днем всё сильнее становится дышать во дворце. Но самым страшным было бремя недоверия. Кому вообще в этой огромной Империи можно верить? Мысли, из-за которых можно было легко сойти с ума и превратиться в законченного параноика.

Допустить внутренний раскол, увязнуть в гражданских волнениях и междоусобицах сейчас было равносильно смертному приговору для всей династии. Внутренние противоречия разрывали страну изнутри именно тогда, когда внешние враги Империи замерли в ожидании любой, даже самой крохотной оплошности.

С Дальнего Востока в последнее время всё чаще приходили тревожные депеши от Нахимовых. Империя Ямато так и не смирилась с последствиями Цусимского инцидента. Официальный Эдо выдерживал дипломатическую мину, но на деле сквозь пальцы смотрел на то, как многочисленные ронины, пираты и прочие горячие головы пытали удачу в мелких приграничных стычках. Налеты на торговые конвои и дерзкие нападения на блокпосты не давали спокойно спать российским морякам в Тихом океане.

На южных рубежах османы также точили зубы, истово лелея надежду отыграться за прошлые обиды. Скоро должны были начаться тяжёлые дипломатические переговоры, и одна лишь мысль о них вызывала у Алексея IV головную боль.

Но куда сильнее беспокоил Запад. Тевтонский Доминион пугающими темпами наращивал мощности своего военно-промышленного комплекса. Заводы Отто Круппа и тайные орденские мануфактуры работали в три смены. Горизонт заслоняли чадящие трубы новых танковых конвейеров, а цеха штамповали миллионы снарядов. В воздухе отчётливо пахло порохом. Если тевтоны производят столько гусеничных монстров, значит, они уже совершенно точно знают, где и против кого планируют их использовать. Им нужен лишь повод.

Могут ли они финансировать «Прометей»? Внезапные восстания на окраинах и, что самое паршивое, новые, неизвестные технологии в руках фанатиков-террористов. Багровый механо-монстр у здания суда наглядно доказал, что враг наступает по всем фронтам. Российская Империя обязана быть монолитом. Она обязана быть готова к любому, даже самому чудовищному вызову, иначе её просто разорвут на куски.

Из-за кустов сирени аккуратно, стараясь не шуметь гравием, подошел личный ассистент Государя. Он почтительно склонился к самому уху правителя и едва слышно прошептал:

— Явился граф Орлов.

Император медленно обернулся. Орлов подошел ближе и, поклонившись, замер у лавки.

Государь недовольно поморщился, вскинул руку и посмотрел на циферблат часов.

— Вы опоздали на четыре минуты, граф, — недовольно пробурчал Император. — В наше время четыре минуты могут стать ценой

Орлов поклонился снова, плавно и размеренно произнося заученные, гладкие слова извинения. Но его самого внутри будто окатило ледяной водой. Жгучей, пронзительной водой из самых диких северных морей, что омывают вековые льды полярного круга.

Четыре минуты.

Эта фраза, оброненная Императором, ударила по натянутым нервам главы Тайной Канцелярии. В ту же секунду в его сознании будто сработал безжалостный триггер, выдёргивая его из сада и швыряя на месяц назад — на продуваемую ледяным ветром вертолетную площадку небоскреба в Сити. Тот же тон. Те же интонации. Именно там светлый князь Лев Нарышкин бросил ему точно такие же слова. Четыре минуты.

В голове Прометея сошлись все детали. Нарышкин. Белый Лев видел всё с самого начала. Светлый князь намеренно запустил вездесущего Токарева в академию, чтобы тот прикрыл его дочку. Он знал про уязвимость короны, знал про каждый шаг Канцелярии. Нарышкин не просто вёл свою игру — он всё это время, с той самой первой встречи на крыше, просто над ним издевался.

Орлов застыл в глубоком поклоне. Спина оставалась идеально ровной, лицо — непроницаемой маской преданного слуги. В его разуме бешено пульсировала одна-единственная, выжженная багровым пламенем мысль.

От Белого Льва нужно избавиться. Любой ценой. Растоптать, стереть в порошок всю его фамильную ветвь, пока его полоумная дочка со своими видениями окончательно не пустила под откос всё, ради чего граф долгие годы проливал кровь.

И Орлов знал, кто ему в этом поможет.

___

От автора:Итак, мы почти на финише. Эпилог первой книги будет в эту пятницу. И в этот же день стартует публикация второй части, над которой я сейчас активно работаю, так что долго ждать продолжения не придется.

P.S.Надеюсь, сцена в пельменной вас согрела — она одна из моих любимых в этой истории =)

Эпилог. Тень на стене

Ночь наползала на Дубовое, укутывая полуразрушенное поместье в саван из промозглого белгородского тумана. Конец сентября выдался на редкость мерзким, даже по меркам осени. За панорамными окнами южного крыла шумел монотонный дождь, изредка прерываемый хлёсткими ударами ветра, швырявшими капли в стёкла.

Маргарита Николаевна аккуратно разложила по ячейкам пластикового органайзера вечернюю порцию ампул и проверила манометр кислородного баллона. Работа сиделки давно приучила её к цинизму и железной исполнительности, но здесь, в вековой цитадели Юсуповых, её никак не покидало чувство странной тревоги. Поместье пахло сырой штукатуркой и цементом — эхо недавнего налёта террористов из «Прометея» до сих пор отзывалось стуком молотков из дальних коридоров. Красные огоньки камер системы «Периметр» на стенах мигали через раз; половина цифрового монстра безопасности всё ещё лежала в руинах. Княгиня-мать снова спешно отбыла в столицу, оставив сына под присмотром сокращённого штата прислуги и врачей.

Мир для Тимура сузился до размеров оконной рамы. Кутаясь в шерстяной плед, словно пытаясь отгородиться от жестокой реальности, он сидел в своем кресле-каталке, безмолвно наблюдая за косыми каплями дождя на стекле.

— Маргарита Николаевна, — раздался его голос, тихий, сиплый, но безупречно интонированный. Юноша повернул голову и мягко улыбнулся. — Не стойте в тени. От этого вечер кажется ещё более мрачным, чем он есть на самом деле.

— Вам пора принять таблетки, Тимур Найманович, — она подошла ближе, ставя на столик чашку с тёплым бульоном.

— Матушка убеждена, что если окружить меня тремя десятками докторов и запереть, то смерть забудет дорогу к нашему дому, — он вздохнул, его длинные, тонкие пальцы аккуратно переставили фигурку солдатика на массивной деревянной доске. — Но, как видите, поместье оказалось весьма условным укрытием.

На столе была разложена сложнейшая военно-тактическая игра. Вместо привычных шахматных фигур на расчерченной карте рельефа замерли ювелирно отлитые оловянные миниатюры солдат, артиллерийских орудий и бронемашин.

— Опять ваши солдатики, — Маргарита Николаевна покачала головой, протягивая ему стакан воды. — Неужели это интереснее обычных шахмат? Мой покойный муж часами сидел за доской, говорил, голова знатно работает.

Княжич негромко, интеллигентно рассмеялся, но смех тут же перешёл в лающий кашель. Он потянулся к кислородной маске, прижал её к лицу, шумно и прерывисто вдыхая воздух. Силиконовая мембрана со свистом залипла на его губах. Маргарита замерла, готовая переключить тумблер на баллоне, но через полминуты Тимур медленно опустил маску на подлокотник.

— Шахматы… — с явным увлечением в глазах произнёс он, аккуратно поднимая фигурку крошечного кавалериста. — Шахматы — это абстракция, Маргарита Николаевна. Прекрасная, но глубоко оторванная от реальности игра древних. Там у вас есть идеальные условия. Ровное поле, предсказуемые траектории, одинаковые силы. В жизни всё иначе. Эта игра гораздо сложнее. Здесь учитывается всё: логистика, ландшафт, моральный дух отрядов, снабжение, даже погодные условия. Это не просто игра. Здесь вы управляете не фигурами, а вероятностями. Получили ложные сведения от разведки — и весь ваш безупречный план летит в пропасть.

У Тимура не было друзей; сверстники из высшего света не желали с ним нянчиться, да и самому Тимуру претило их снисхождение. Поэтому вынужденная изоляция делала его удивительно общительным с прислугой. Для него было нормой делиться мыслями с тем человеком, который ежедневно видел его слабость.

— И с кем же вы разыгрываете эти баталии? — Маргарита Николаевна с любопытством оглядела пустую комнату. — Сами с собой, левой рукой против правой?

— Раньше так и было, — Тимур наклонил голову, и в его тёмных глазах промелькнула странная, довольная искра. — Мне действительно совершенно не с кем было разделить это… специфическое увлечение. Придворные идиоты предпочитают крутить романы и соревноваться в лоске фамильных гербов. Но сейчас… сейчас мне компанию составляет граф Орлов.

Маргарита Николаевна едва заметно вздрогнула. Глава Тайной канцелярии внушал неоспоримый трепет.

— Сам граф? — тихо переспросила она.

— Да, — Юсупов бережно опустил миниатюру на расчерченный холм. — Он навещал меня несколько раз под предлогом расследования, но наши беседы быстро перетекали в полуночные партии. Знаете, он оказался на удивление сильным соперником. Безжалостный, расчётливый, мыслящий масштабами фронтов. То, что мы имеем столь схожее, редкое увлечение, меня искренне удивило. В его ведомстве мало места для сантиментов, и за этой доской я вижу его гениальный, пугающий ум.

Он снова кашлянул, глубже погружаясь в кресло и натягивая плед до самой груди. За окном с диким грохотом лопнула от шквалистого ветра ветка старого дуба, заставив Маргариту вздрогнуть, но княжич даже не повернул головы, продолжая заворожённо смотреть на свою маленькую армию.

* * *

Широкие галереи главного корпуса «Дубового» напоминали заброшенный музей, спешно превращённый в штаб. Прокатывая кресло-коляску Тимура мимо высоких арочных окон, Маргарита Николаевна видела, как за стеклом, в серой дымке сентябрьского парка, рабочие

Тимур полулежал в кресле, повернув голову к окну. Кислородный баллон, закреплённый за спинкой коляски, тихо, размеренно шипел, подавая газ через тонкие пластиковые трубки. Княжич выглядел умиротворённым.

— Знаете, Маргарита Николаевна, — тихо, со своей привычной интеллигентной мягкостью заговорил он, когда они миновали служебный пост гвардейцев. — Мой прадед собирал эти полотна по всей Европе. Матушка рыдает над каждым утраченным мазком. А я смотрю на эти пустые стены и думаю… какая же это красивая метафора. Старый мир осыпается крошевом, освобождая место для чего-то принципиально нового. Возможно, более жестокого, но настоящего. Ведь так и было в истории развития человечества. Не разрушив старое, не построишь новое.

— Вы слишком много думаете о разрушении, Тимур Найманович, — мягко укорила его сиделка, поправляя на его плечах шерстяной плед. — Вам бы о здоровье заботиться. Врачи говорят, лихорадка начнёт спадать, как только стабилизируется климат.

— Доктора — прекрасные, вышколенные лжецы, — юноша сипло, беззлобно рассмеялся, но кашель тут же перехватил дыхание. Он прижал ладонь к груди, пережидая спазм, и виновато улыбнулся: — Простите. Я утомляю вас своей философией. Вы так добры ко мне, а я лишь обременяю вас в эти мрачные дни.

Коляска мягко шуршала шинами по зеркальному паркету. Они свернули в технический коридор, ведущий к грузовому лифту, — Тимур попросил отвезти его в подземный ярус, где располагался уцелевший зимний сад.

У двери серверного узла, на стыке новых стен и обгоревшего бетона, двое молодых парней из ремонтной бригады пытались демонтировать помятый распределительный щит системы «Периметр». Один из рабочих, уставший и раздражённый, с силой рубанул зубилом по заклинившему болту. Металл оглушительно звякнул. Второй рабочий, сплюнув на пол, громко, в полный голос грязно выругался.

Обычное дело для стройки. Маргарита Николаевна даже не повернула головы, продолжая толкать коляску вперёд.

Но колеса кресла вдруг замерли. Тимур сам нажал на рычаг тормоза.

Он больше не полулежал. Спина юноши выпрямилась с такой жёсткостью, словно его позвоночник перестал быть больным. Тонкие пальцы, минуту назад слабо лежавшие на пледе, теперь впились в кожаные подлокотники. Голос остался тем же — негромким, с легкой сипотой. Но слова из уст Тимура теперь падали, словно удары плети.

— Животное, — с омерзением процедил Тимур. — На колени!

Маргарита Николаевна почувствовала, как по ее затылку побежали мурашки. Губы Тимура вытянулись в едва заметную, жуткую линию. Он смотрел на парня в комбинезоне как на навозного червя.

Парень с зубилом побледнел. Его челюсть задрожала, а ноги подкосились так неестественно, словно его плечи придавило невидимой чугунной плитой. Инструмент со звоном выпал из его пальцев. Второй рабочий, испуганно втянув голову в плечи поспешно рухнул на колени, припав лбом к полу, не смея поднять глаз.

— Помилуйте! Прошу, умоляю, не губите, ваше сиятельство! — запричитали работяги.

Тимур молчал, и по его взгляду невозможно было понять, что произойдёт в следующую секунду. Рабочие, осознавая полную беспомощность, отчаянно пытались вымолить прощение, будто совершили некий несусветный грех. Тяжёлая аура власти, исходившая от человека в кресле, заставляла истекать потом и трястись каждой прожилкой бренного тела.

Маргарита Николаевна замерла, сжав пальцы до побелевших костяшек. Дыхание перехватило, а в груди отчаянно забилось сердце. Страх сковал горло сухим комом, сжал виски ледяным обручем.

Ещё минуту назад в этом кресле сидел мальчик. Воспитанный, подчеркнуто интеллигентный, образованный юноша с безупречными манерами, который вызывал уважение и симпатию. Но эта мгновенная, почти бесовская вспышка абсолютной агрессии сокрушила привычный образ в дребезги. Перемена была слишком разительной, слишком дикой. Маргарита видела на своем веку немало людей: жёстких начальников, самодуров, тиранов, не терпящих чужого мнения и готовых стереть в порошок любого, кто посягнет на их картину мира. Но здесь вырвалось наружу нечто иное. Из-под глянцевой маски аристократа проглянуло настоящее чудовище — хладнокровное и не знающее жалости.

Инстинкт самосохранения вопил на пределе. Вмешиваться — смерть. Любая попытка подать голос, любое неловкое движение сейчас сработают как детонатор. Маргарита Николаевна со всей жуткой отчетливостью осознала: она балансирует на самом краю пропасти. Ещё один миг, один неверный вдох — и вся эта сжигающая спесь, этот давящий гнет обрушатся уже на её голову. И она окажется на коленях рядом с этими рабочими.

— Вон отсюда, — обронил Тимур, будто отдавал приказ убрать сор. — Увижу снова — прикажу казнить и скормлю свиньям. Убирайтесь.

Рабочие, не помня себя, подхватили сумки и буквально побежали по коридору прочь, спотыкаясь и толкая друг друга.

Секунда. Две.

Тимур громко втянул в себя воздух. Он резко обмяк, превращаясь в бесформенную кучу под пледом, голова бессильно упала набок, а пальцы мелко задрожали, нащупывая кислородную маску. Юноша зашелся в глубоком, изнуряющем кашле, из его глаз брызнули слезы.

Когда приступ утих, он опустил маску и посмотрел на сиделку снизу вверх. Взгляд снова был чистым, испуганным, мягким. На губах играла виноватая улыбка.

— Простите меня, Маргарита Николаевна… — тихо, едва слышно пробормотал он, утирая пот со лба. — Нервы совсем ни к чёрту после этого нападения. Нам… нам стоит продолжить прогулку, верно?

* * *

Ночь превратила усадьбу в монолитный склеп. В южном крыле полностью смолкли строители, и тишина, воцарившаяся в спальне Тимура, казалась практически осязаемой. Маргарита Николаевна устроилась в кресле у самой двери. В комнате горел лишь напольный торшер с тканевым абажуром, отбрасывавший на лепной потолок длинные, ломаные тени. За огромными окнами завывал ветер, швыряя в стёкла пригоршни дождя.

Княжич спал беспокойно. Его худое тело под шёлковым одеялом периодически вздрагивало.

Около двух часов ночи тишину разорвал звук.

Это был короткий, металлический скрежет. Маргарита Николаевна вскинула голову, прислушиваясь. Звук шёл со стороны двери, ведущей в коридор. Старый замок тихо щёлкнул. Затем ещё раз. Язычок механизма медленно, рывками уходил внутрь паза и возвращался обратно, словно кто-то невидимый осторожно нажимал на ручку с той стороны.

Сиделка поднялась с кресла. Поясницу потянула привычная тупая боль. Она сделала шаг к двери, но в этот момент лампа торшера мигнула. Нить накаливания внутри стеклянной колбы вспыхнула неестественным, ядовито-белым светом, затрещала и лопнула. Комнату мгновенно затопила чернильная темнота, разбавляемая лишь бледными сполохами далёких молний за окном.

Маргарита замерла. В ушах возникло давящее, распирающее чувство, какое бывает при стремительном спуске в скоростном лифте. Сердце заколотилось в горле. Каждый вдох давался с

Очередная вспышка молнии на секунду разрезала мрак, и Маргарита Николаевна инстинктивно перевела взгляд на кровать княжича.

Тимур метался по подушке. На его лбу блестел крупный пот. Но внимание сиделки приковало не это.

На тумбочке, в сером полумраке, происходило нечто противоестественное. Вода поднималась из стакана.

Маргарита попятилась, спиной упёршись в холодное дерево двери. Волосы на затылке зашевелились. Она перевела взгляд на массивный декоративный аквариум, встроенный в противоположную стену. Вода в нём бурлила, хотя компрессор был отключен. Крупные, тяжёлые капли одна за другой отрывались от поверхности и лениво устремлялись к потолку, разбиваясь о лепнину без единого звука.

Напольная ваза в углу спальни поднялась над паркетом на метр. Пространство вокруг кровати Юсупова гудело — низко, едва различимо, на пределе человеческого слуха, словно где-то глубоко под половицами работал мощный, неисправный трансформатор.

Гудение под половицами нарастало, вибрируя в зубах и костях, пока в ушах Маргариты Николаевны не зашумела кровь. Кожа на лице сиделки онемела от резкого перепада давления. Пересиливая липкую тяжесть, сковавшую ноги, она сделала судорожный шаг назад, к спасительной ручке двери, но ладонь соскользнула с полированного дерева.

В этот момент Тимур на кровати глухо, надрывно застонал и резко дернулся, будто от удара тока.

В ту же секунду гудение оборвалось. Навалившаяся на комнату вязкая плотность исчезла так внезапно, что Маргарита Николаевна качнулась вперед, хватая ртом воздух.

Левитирующая вода, мокрым шлепком обрушилась обратно, залив тумбочку и ковер. Напольная ваза в углу со стуком грохнулась на место, едва не расколовшись о паркет. Вода в аквариуме успокоилась, лениво покачивая испуганных рыбок.

В комнате снова стало тихо. Слышался лишь монотонный, свистящий шелест кислородного баллона и прерывистые хрипы спящего юноши.

Маргариту Николаевну трясло. Она стояла в кромешной тьме, прижав ладони к груди, и чувствовала, как под пальцами бешено, на грани аритмии, колотится сердце. Дыхание было частым, поверхностным. По лбу катился холодный, липкий пот. Опыт работы приучил её к самым разным вещам — она видела последствия тяжёлых ранений, видела смерть. Но там все поддавалось логике. Здесь же, в комнате, физика мира будто на несколько секунд просто перестала существовать.

Она судорожно залезла в карман халата, выудила оттуда блистер с сильным успокоительным и, прямо в темноте разжевала горькую таблетку. Язык мгновенно онемел, но этот привычный медицинский вкус помог ей зацепиться за остатки рациональности.

«Это лихорадка, — упрямо, до боли в висках заставляла себя думать Маргарита, глядя на темный силуэт кровати. — У дворян бывает спонтанный выплеск дара во время бреда. У него просто сильный потенциал. Такое случается.»

Она так и не решилась подойти к постели. Напротив, в этот момент находиться в одной комнате с тяжело дышащим, непредсказуемым существом стало физически невыносимо. Маргарита Николаевна осторожно, боясь издать малейший звук, нащупала ладонью дверную ручку, мягко повернула её и выскользнула в холодный, тёмный коридор.

Она почти бежала. Звук её поспешных шагов разносился по пустому южному крылу. Перепуганная женщина добралась до цокольного этажа, где располагались небольшие, аскетичные комнаты для дежурного персонала, заперлась изнутри на все замки и рухнула на узкую кушетку, прямо в халате и обуви.

Но внутренний голос, подпитанный воспоминаниями о дневном инциденте в коридоре, шептал совсем другое. Перед глазами стояло лицо Тимура, когда он ставил на место строителей — лицо жестокого деспота, который секундой позже превратился в жалкого калеку. Маргарита поймала себя на мысли, что теперь она боится не просто непонятной чертовщины с водой. Ей стало по-настоящему жутко от самого присутствия этого двадцатипятилетнего парня. Болезненный, парализованный юноша, вызывавший у неё искреннюю жалость, теперь казался ей ядовитой змеей, затаившейся под шерстяным пледом. Змеей, которая в любой момент могла открыть глаза и заговорить чужим голосом. Или просто задушить её.

До самого рассвета она так и не сомкнула глаз. Сидя на кушетке в комнате прислуги, Маргарита вздрагивала от каждого раската грома за окном.

* * *

Окончательно рассвело только к семи утра. Серый, водянистый свет нехотя просочился сквозь туман, залив комнату прислуги тусклыми красками. Маргарита Николаевна долго стояла у раковины, подставив лицо под струю ледяной воды. Таблетки подействовали — руки почти не дрожали, а мысли обрели прежнюю ясность.

Она смотрела на своё невыспавшееся отражение и чувствовала нарастающий стыд. Опытный сотрудник сбежал из палаты парализованного больного из-за разбитой лампочки и разлитой воды.

«Переутомление. Чистой воды психоз на фоне общего стресса, — зло подумала она, вытирая лицо полотенцем. — Поместье в руинах после налета, камеры мигают, гвардейцы на нервах. А тут ещё этот спонтанный выплеск силы. Сама себя накрутила».

Оставить наследника великого рода без присмотра на всю ночь — за это можно было лишиться не просто работы, а свободы. Если не головы. Маргарита Николаевна глубоко вздохнула, поправила воротник халата и решительно направилась обратно в южное крыло, чтобы проверить больного.

Дверь в спальню была ровно в том положении, в каком она её оставила. На прикроватной тумбочке тускло блестел пустой стакан, окруженный подсыхающей лужицей. Всё было совершенно обычным, будничным и тихим.

Тимур спал. Его тело неподвижно лежало на спине, укутанное в одеяло. Лихорадка, похоже, наконец отступила — лоб юноши выглядел сухим и прохладным.

Маргарита Николаевна тихонько подошла к кровати. Чувство вины за ночной побег заставило её действовать с удвоенной заботой. Заметив, что шерстяной плед в ногах сполз набок, обнажая нижний край матраса, она наклонилась, чтобы аккуратно поправить постель и укрыть подопечного поуютнее.

Она протянула руку к краю одеяла и замерла. По спине пробежали мурашки.

Прямо под тонкой тканью простыни одна из бледных, истощенных ступней Тимура… медленно пошевелилась.

___

От автора:Господа-читатели! Спасибо, что вы были со мной в этом путешествии в мир Привилегии, первая книга официально завершена! Как вам финал сюжетных линий? Какой момент в книге запомнился вам больше всего и кто из героев стал любимым?

Если вам понравилась книга, пожалуйста, поддержите её: поставьте лайк, расскажите друзьям, добавьте в свои подборки.

И конечно же я приглашаю всех на продолжение https://author.today/work/649312 Привилегия 2: Бесприданники!