В ночь на субботу

Глава 1

В НОЧЬ НА СУББОТУ

– Это девчонка? – спросил Денис.

– Да кто ж их разберёт, – усмехнулся Сергей, ловя в зеркале удалявшуюся фигуру: электросамокат, худи, штаны, копна волос. – У моего старшего такой же прикид.

– Как бы дождя не надуло, – сказал он же минут через пять, сбавляя скорость.

Денис промолчал.

Да, ветер настораживал. Он гонял по дороге прошлогоднюю пыль, свивая её то в бесформенные тучи, то в маленькие смерчи. Связь пропала час назад – похоже, снова глушилки. Карты не грузились. Зря они рискнули – решили объехать пятничную пробку по просёлкам и довольно глупо заблудились. Парнишка (или всё-таки девчонка?) попался очень кстати, в двух словах объяснил, где найти местечко для рыбалки, а про интернет буркнул, что к семи утра точно будет.

Место отыскали без проблем. Дорога здесь подходила к реке почти вплотную. С левой стороны она огибала невысокий, местами обрывистый берег, а с правой – граничила с лесом. В сумерках лес казался рыхлым, будто дымчатым, и серая «Гранта», оставленная на обочине, почти сливалась с ним. Берег же уходил в воду широкими ступеньками. На одной из таких – судя по паре свежих кострищ, достаточно популярной – Денис с Сергеем и поставили палатку.

Противоположный берег выглядел совсем иначе – он был пологим, с широкой песчаной косой, на которую в апреле выносило всякий мусор – ветки, бутылки... Позже всё это исчезало, то ли съеденное песком, то ли проглоченное рекой.

Что из деревьев обычно приживается возле воды? Вётлы? Вездесущие берёзки? Здесь росла только ольха. Она была ещё голая, без единого листа. Корни её, тоже обнажённые, размытые паводком, вцепились в берег, и в воде подрагивало отражение: чёрный ствол и корявые ветви, унизанные бурыми серёжками.

Вечно юный ивняк рос чуть дальше, густой, беспорядочный.

На косе, возле старой бетонной плиты с торчащей по бокам арматурой, сидели двое.

Плита – толстая, квадратная – лежала здесь давно, лет тридцать, не меньше. Для чего её привезли? Почему бросили? Неизвестно. Сидеть на ней было неудобно, поэтому двое устроились рядом, на бревне, а на плиту сложили вещи: кожаный портфель и рюкзак. Здесь же стояли: одна початая бутылка – рифлёная, без этикетки, и одна такая же, но полная, термос, картонная коробочка с чем-то типа сэндвичей. И пара стаканов – обычных, стеклянных – налитых до половины.

Неяркий в сумерках свет шёл от экрана телефона, в который смотрел мужчина. За его выражением лица наблюдала женщина, которая крутила в пальцах сигарету.

Мужчина поймал её взгляд и сказал, кивнув на экран:

– Маркин.

Голос его был красивым. Низкий, с богатым тембром, этакий концертный голос, не камерный... но в данный момент – раздражённый:

– Графики шлёт и шлёт. Полчаса мне сегодня про оптимизацию втирал! Аккуратненько так, знаешь, издалека. Сезонность, мол. Политика внешняя, экономика внутренняя. Как следствие – поток клиентов – что делает? – правильно, растёт.

Женщина задумчиво кивнула.

– А куда я их дену? Куда, Лиля? – он резко обвёл рукой подобие полукруга и вдруг швырнул телефон на плиту. Чехол крякнул, легонько подпрыгнув. – Оптимизация... Говорю ему: «Маркин, у нас не гостиничный бизнес!» А он мне: «Так точно». Ты слышишь? Он – мне: «Так точно!»

– Это он от страха.

– От глупости! Отправить бы его...

– Куда? – она улыбнулась.

– Да хоть в Норильск!

– Ага. Скажи ещё – на Соловки. Ты ж у нас вождь и диктатор.

– Не смешно.

– А я и не смеюсь.

– Слушай, если ты про брата...

Она выставила руку ладонью вперёд.

– Я всё понимаю, Эдик.

Она подняла стакан, посмотрела сквозь стекло на небо. За лесом облака уже выгорели рыжим, и сейчас были лиловыми. Эдик выпил залпом, отломил кусочек хлеба, прожевал.

Похоже, они были ровесниками. Но женщина – невысокая, скорее плотная, чем худая, в обычной куртке и джинсах – выглядела как будто старше и проще. На лбу её двумя тенями выделялись вертикальные морщинки. Эдик был намного выше. Импозантный, ухоженный, в приличном шерстяном пальто, которое в этих декорациях смотрелось несколько… инородно, что ли.

Где-то справа, в зарослях за косой, зашуршало. Сначала тихо, потом громче: что-то крупное прошло через кусты, хрустнуло веткой и остановилось. С воды сорвалась пара уток, с испуганным кряканьем они пролетели низко, над самой рекой.

– Малыш! – крикнул Эдик, не оборачиваясь. – Не шуми, кому сказал!

В кустах всё затихло. Потом снова зашуршало, но уже тише, виновато.

– Ты зачем его взял? – спросил Лилия.

– А куда я его дену? Дома не оставишь, воет. Люди жалуются – угнетает их, видите ли. – Эдик потёр лоб. – Такой здоровый вырос. И нервный.

– Не ругайся на него. Все мы нервные.

– Ты-то? Ты у нас монумент.

– Я монумент, – внезапно согласилась она, смяла так и незажжённую сигарету и спрятала её где-то в трещине плиты. – Притча во языцех. Единственная запись в трудовой! Столько лет на одном месте, и ни одного повышения.

Он рассмеялся, а она медленно отпила глоток из стакана и вытерла тонкие губы ладонью.

– Слушай, если уж о работе начали. Меня бухгалтерия терзает. Что-то у них не сходится. Я им так и сказала: если не устраивает – дайте мне кондуктора. Нет, не положено. Хотят терминал поставить, ты в курсе?

Он покачал головой.

– С другой стороны – пусть ставят. Везде терминалы... Такси – и те беспилотные. Пусть! Скоро никто никому не нужен будет. Никто – никому. Ни одной живой души не останется – вот тебе и оптимизация. Я им сказала: у меня давно уже выслуга, не нравится – увольняйте.

– А они?

– Ржут.

– Малолетки. Зайти, что ли, к ним? Давненько не был.

– Сдурел? – Лилия вскинула брови. – Я когда-нибудь жаловалась? Не трать время. Просто, знаешь… Как-то непросто стало. Приезжаю, ем и спать. Потом встаю – и всё заново. Ты понимаешь, Эдик? Я знаю наперёд каждый день. Вот сегодня пятница, потом среда, потом тридцатое число. А ты про повышение.

– Я? Я такого не говорил.

– И не подумал?

– Нет, – он помедлил пару секунд. – Если бы ты захотела, я бы тебя забрал, народу не хватает. Но не могу – потому что ты не пойдёшь.

– Не пойду?

– Нет. Потому что любишь ты эту работу. И пока силы есть – будешь вкалывать.

– Ага.

Она внимательно посмотрела на него, но он не заметил, потому что в этот момент засветился, завибрировал телефон. Эдик вскочил, потянулся за ним, зацепившись полой пальто за арматурину. Раздался треск ткани.

Уставившись в экран, он сбросил вызов. Встал, прошёлся пару раз налево и направо. Остановился прямо перед ней.

– Скажи-ка мне лучше вот что, Лиля. Ты как вообще одна живёшь?

Она пожала плечами, глядя на него снизу вверх.

– Привыкла. И я же не всегда одна.

– Где ж ты их берёшь, своих мужиков?

Она напряглась. Ответила:

– Сами приходят. И уходят.

– Боятся тебя?

– Нет, не думаю. Просто со мной не особо весело. Без этой, знаешь ли, феерии эмоций. «И требует у неба звёзд в награду»? О, амбиции – это не ко мне. «И высших наслаждений у земли» – аналогично. Еда простая, – она нагнулась, щёлкнула по коробке. – Тачки, шмотки – неинтересны. Но если надо что-то решить – решим. Я помогу. Больше ничего не надо? Ну иди.

– В любом случае встретитесь.

– Угу. Всегда встречаемся.

Они одинаково усмехнулись.

– И как оно?

Она снова пожала плечами:

– Ровно.

– Ты же понимаешь, что размениваешься?

Она пристально посмотрела на него – но не увидела то, что хотела. Ответила:

– Зато есть, что вспомнить.

И после паузы, вздохнув, сказала:

– Говори уже прямо, зачем пришёл.

Он наклонился и сорвал травинку. Покрутил её и сжал указательным и большим пальцами, превращая в месиво. И опустился на бревно.

Она медленно произнесла:

– Эдик... Вот я идиотка. Весна же. Опять, да?

– Опять, – кивнул он. – Позвонила. Днём. Рассада, говорит, перцы и помидоры. Я ей: Кира, какая рассада, ночью плюс пять. А она: мама сказала, пора.

– Мама сказала, – эхом отозвалась она.

– Столько лет уже – мама, почему ж каждый раз – как в первый, а? – Эдик налил себе из бутыли, не глядя, на глаз, и залпом выпил. – С мая по сентябрь. Считай, полгода. Прихожу домой, а там тишина. И я разговариваю с холодильником.

– Ты в ресторане ужинаешь.

– Это не одно и то же.

Они посидели молча. Так бывает, когда уже было сказано слишком много, и вслух, и в голове, и уже непонятно – всё ли это, или что-то упущено. И вдруг это упущенное и есть самое главное, но лишнее, лишнее...

Над рекой стало заметно темнее, позади ольхи уже не различались кусты, только общая чёрная масса, но небо над рекой ещё светилось тусклой полосой, будто кто-то неплотно прикрыл дверь в освещённую комнату.

От воды потянуло стылым воздухом, и Лилия натянула капюшон.

– Вон, – сказала она. – Смотри.

– Что?

– Рыбаки.

Эдик повернулся. На том берегу, между светлым обрывом и чёрным лесом, расплывчато светилось жёлтое пятно. Потом на его фоне прошла тёмная фигура, согнулась, выпрямилась.

– Рыбаки, – повторила Лилия. – Выходные же. Хорошо им.

– Ты только не завидуй.

Оба невесело рассмеялись.

***

Лампа в палатке была старая, давно надо было купить нормальный кемпинговый фонарь, а лучше – два, но каждый раз что-то мешало – то подготовишки пора оплачивать, то ингалятор покупать, то костюм Мишке на выпускной из сада, то ещё что-то. А вы говорите: фонарь. Денис вылез из палатки, чтобы достать из машины тёплые носки – и понял, что забыл, зачем вылез. Постоял, посмотрел на воду.

Днём было хоть и ветрено, но жарко, градусов двадцать, и песок на берегу прогрелся. Теперь тепло уходило из него медленно, его ещё можно было чувствовать через подошвы.

Он вспомнил про носки и пошёл к машине. Вернулся, бросил их в палатку, сел на раскладной стул и стал разматывать леску. Снасти у них были хорошие, не из тех, что покупают за день до отпуска. Денис копил на эти удилища полгода, а Серёга вообще собирал комплект года три, по одному, и каждому прутку давал имя. Имён этих, правда, никому он не сообщал.

Но сейчас и удочки, и спиннинги лежали в машине. Утром, всё утром.

– Ты чего копаешься? – спросил Серёга из темноты.

– Щас, разберусь.

Серёга вышел на свет, сложил на землю охапку сучьев, кору, короткое брёвнышко – дрова. Он был существенно старше Дениса. Крупный, с поредевшими волосами и широким чисто выбритым лицом, он работал охранником на проходной того же завода, что и Денис. Познакомились они тоже там, лет семь назад, когда электронной пропускной системы ещё не было и в помине. Денис забыл пропуск. У них с женой тогда родился Мишка, день с ночью были перепутаны у всех, он и отчество своё вспоминал с трудом, а вы говорите: пропуск. Серёга пустил его, не стал отправлять домой, но в свою тетрадку записал: «забыл, больше не повторится». А потом повторилось, и они стали вместе ездить на рыбалку.

– Заката не видел? – спросил Сергей, ловко распутывая леску. – Хороший?

– Обычный, – пожал плечами Денис.

Они поставили три закидушки – две прямо напротив палатки, и одну – подальше, где в камышах нашлись мостки, и пока бубенчики на лесках висели спокойно. Оба знали: вода в конце апреля ещё холодная, рыба капризная, жмётся ко дну. Основная надежда была на утро, когда поднимутся щурята – греться на солнышке.

Чуть сбоку от палатки они разложили столик, на нём было много всего: ножи и вилки, тостовый хлеб в пакете, колбаса и сыр в вакуумных упаковках, банка шпрот, помидоры, уже порезанное сало на фольге и ещё какая-то домашняя, не магазинная снедь. А посередине – квадратная бутылка виски, настоящего, шотландского: её Сергею вручил кто-то из благодарных заказчиков, и он всё берёг бутылку для чего-нибудь. «Что-нибудь» наступило сегодня.

Они развели костёр. Огонь вначале был маленький и дымный, а когда окреп, то ярко высветил вход в палатку и полукруг перед ней: песок, щёточки травы – то ли новой, то ли удачно перезимовавшей, и стену камыша у самой воды. Дневной ветер стих окончательно, и камыш стоял неподвижный, бледно-жёлтый, с кое-где поломанными, поникшими метёлками. Внизу виднелись тонкие короткие иглы, торчащие из воды – молодая поросль.

Серёга налил виски в металлические кружки, не жалея.

– Ну, давай за здоровье. Физическое и ментальное, – сказал он.

– Давай.

Виски был мягкий, дорогой, с лёгким привкусом дыма. Приятный.

– Ты Игорю ответил? – спросил Серёга.

– Нет.

– Я про вакансию.

– Я понял.

– И?

– Что «и»? – Денис подбросил в костёр ветку. – Я думаю.

– Третий месяц?

– Это не третий месяц... – возразил Денис и осёкся.

Игорь был его бывший напарник, он ушёл из цеха два года назад, уехал в Саратов, на новое производство, наладчиком. Платили там почти в два раза больше, давали служебное жильё и полный соцпакет с ДМС. Отучился Игорь на месте, и сейчас был уже замом. В феврале он скинул Денису вакансию и приписал: «Дэн, места есть, давай, отправляй резюме. Но в идеале – приезжай сам, посмотришь, поговоришь». И Денис тогда ответил: «Спасибо, подумаю». А вчера вечером Игорь позвонил. Ничего не говорил о работе, просто позвал в гости. Денис что-то промычал в ответ, кое-как отработал день и вытащил Серёгу на рыбалку.

– Слушай, я всё понимаю, – Сергей откинулся на спинку стула, посмотрел куда-то вверх. – Ролик недавно видел. У тебя сейчас нечто навроде кризиса. Кто я, зачем я? Там говорили: «кризис самоидентичности», он и у молодых бывает, не всегда в сорок-сорок пять...

С женой Денис развёлся три года назад. Нельзя сказать, что это тяжело ему далось – в депрессию и в загулы не уходил, Мишку забирал два раза в месяц, помимо алиментов всегда помогал с деньгами. Но что-то в нём поселилось, этакое.

– Нет у меня никакого кризиса, что ты заладил! – Денис нахмурился, налил виски Серёге и подлил себе.

– Нет, правда, – сказал он чуть позже, глядя как Серёга основательно, сосредоточенно жуёт колбасу. – Мне же нормально. И станки, и проги я знаю. График, зарплата в срок, больничные. Ну не могу я сказать, что именно мне не нравится. Зарплата если только? Но хватает же.

Бубенчик на левом удилище звякнул один раз, коротко, и затих. Течение, наверное.

– Ты же знаешь, как у меня было, – сказал Серёга, разрезая помидор. – Только не думай, что я тебя учу. Мне гордиться нечем. Пятнадцать лет в кузнечно-прессовом. А что потом? Сократили. И я две недели лежал и думал: а ведь я ничего не сделал, не создал. Вообще ничего. Мне никто не мешал, понимаешь? Но я ни одного решения не принял сам. Держался за завод зубами и когтями. А почему? Потому что привык. А привычка, она знаешь... Не то чтобы держит. Она просто есть. Как коряга в реке. Лежит и лежит годами – и ничего. А потом напорешься на неё животом – и всё...

Помидор остался лежать на столе, потому что Серёга потерял к нему интерес. Как всегда – он начинал с умных слов, быстро скатывался в басни о собственной жизни, а потом затихал. Ему нужно было дать время, и он как бы перезагружался. Впрочем, Денис помнил продолжение истории. Друг любил говорить об этом: как он встал с дивана и начал обзванивать мужиков. Сколотили бригаду: электрик, сантехник, плиточник. За отделочника был он сам, всему учился на месте – штукатурка, шпаклёвка, уголки, обои под покраску... Сейчас к ним очередь на месяцы вперёд, бригада с одной хаты в новостройке по ляму поднимает. И Серёгины сутки через трое в охране – только ради стажа, чтобы баллы до пенсии добрать.

Костёр потрескивал, стрелял искрами, и они улетали далеко в темноту, и гасли над самой водой, от которой уже тянуло чем-то сырым, глинистым, отдающим лёгкой прелью. Денису пришла мысль: «Как из погреба пахнет, где всю зиму картошка лежала».

– Мне, знаешь, не страшно, что там будет трудно или хреново, – сказал он наконец.

– Так может – наоборот? – спросил Сергей.

– Как это?

– Страшно – что там будет хорошо?

Серёга достаточно знал о Денисе. И сам наблюдал за ним порой, когда заходил в цех утром, после смены, да и разговоров наслушался. О том, что у этого парня, который впился, как клещ, в свою должность оператора ЧПУ, мозги будто спаяны с компьютером и одновременно – с кончиками пальцев… что таких наладчиков днём с огнём не сыщешь. Главный инженер однажды выдал: «Он не правит программу, он по ней играет, как по нотам». Сергей даже записал это в свою тетрадку. В штат наладчика брать не хотели, вернее, был оформлен кто-то из зятьёв директора, а Дениса даже не посылали учиться! ибо талант, талант... И не доплачивали, естественно, а он и не требовал, и даже ноут у него был свой, не рабочий.

Знал Серёга и про Яну. С ней Денис познакомился в сети, где-то спустя год после развода, и она жила там, в Саратове, и Денис ездил к ней. Не часто, примерно раз в два месяца, и всего два часа на электричке.

Но Серёга не знал, какая эйфория охватывала Дениса по дороге в Саратов и какой на него накатывал ужас, когда он уезжал обратно – до трясущихся рук, до мокрых ладоней, до ощущения того, что он теряет кусок себя. Был ли это ужас перед тем, что надо решаться и что-то делать? – не знал никто. Но Денис устал. От ощущения своего и не своего места, от тоски по Янке, от уверенности, что снова ничего не получится, от щемящего чувства, что Мишка слишком быстро вырос и в сентябре ему в школу. А вы говорите: ответь Игорю. Как всё просто со стороны!

Поэтому Денис просто ляпнул:

– Да пошёл ты.

Серёга по-доброму рассмеялся, и Денис, помедлив, тоже.

***

На том берегу Лилия, прищурившись, смотрела на далёкий костёр. Теперь, когда он разгорелся, свет стал оранжевым и добрался до воды, и на её поверхности лежала длинная неровная дорожка. За костром видны были очертания палатки, две фигуры, стол.

– Хорошо разложились, – слишком бодро сказала она. – С размахом. Даже обидно, что наши, да?

– Нет, – Эдик не оборачивался. – А знаешь, что больше всего бесит?

– Что уведомлений нет? Бывает, что поделать. Ты Маркину скажи – пусть он лучше своих бездельников оптимизирует, совсем мышей перестали ловить.

Эдик нетерпеливо мотнул головой: не то.

– Бесит – что она и не предупреждает больше. Просто уезжает и ставит перед фактом. Раньше она объясняла: маму жалко. Плакала даже: люди, ответственность. Сегодня вообще ничего не сказала. Ни-че-го! А меня кто спросил? Моё мнение – оно вообще на что-то влияет?

– А какое оно, твоё мнение?

Он слегка повернулся к ней, но посмотрел сначала вниз, на серый песок, а потом – в тёмно-серую даль.

– Я вот думаю: не пора ли всё это менять, Лиля?

– Ого, – она с недоверием и жалостью посмотрела на него. Так смотрят на подростка, который уверен, что кольцо в носу поможет ему спасти мир.

– ... и если бы она спросила, я бы сказал: останься, Кира.

Она кивнула, но спросила почти вкрадчиво:

– Таак. А что, самому, без вопроса, тебе слабо?

Эдик вскинул голову:

– Что?

Она повторила:

– Самому – слабо?

– Что?! – и это прозвучало угрожающе.

Но она не отпрянула, а наоборот – наклонилась ближе к нему, и капюшон упал с её волос:

– А то! Ты – спрашиваешь, Эдик? Ты – говоришь? Ты? Неет! Ты каждый раз ждёшь, что она сама. Сидишь и ждёшь, и пыжишься – то ли от обиды, то ли от гордости. Ишь ты, бог и господин. А если она каждый раз тоже ждёт? Об этом ты не думал? Вот и...– она махнула рукой. – Я не лезу, Эдик. Просто факты.

Он не сводил с неё взгляда.

– Факты, значит? Я не пойму: ты мне друг или кто?

– Друг, друг. Естественно. Конечно. Наливай.

Эдик наклонил бутылку. Рука у него дрогнула, и жидкость плеснула на бетон.

– Погоди. А как же ответственность? Весна, понимаешь, Лил? Природа – куда от неё денешься? У кого посевные, у кого приплод… Дети, дети, у всех дети! У птички-лисички, у зайчика, у человечка! И вон у тех – тоже! Приедет папка с рыбалки – прыгать будут, обниматься, он им пирожок привезёт – от лисички этой грёбаной, мифической! Что у них там ещё? Выпускные, отпуска? Все суетятся, все едут – трава эта, море, солнце. Детям солнце нужно! Ростку любому солнце нужно!

Она процедила, сжав губы:

– Вас с Кирой каким боком это касается?

– Вот именно, что никаким! Мы – одни. Она – одна, как ты не поймёшь?

– Это я-то не пойму?!

Но он отмахнулся:

– А там, на даче этой, хоть клумбы, грядки, мать, племянники...

– Сама-то она чего хочет? Эдик! Кира чего хочет – с тобой быть или с матерью? Вечную зиму или вечное лето?

Но он не слушал. Она прикусила губу.

– Что, что я ей дал за все эти годы? Побрякушки? Она их не носит, только то, самое первое. Должность? Ну почётно, согласен. Но каждый же день все к ней идут, кто рыдает, кто орёт. Это ей надо? Она не их проблемы решает всю жизнь, не их, и не свои даже, а мои! Тоже ведь ответственность, скажешь – нет?

Лиля вздохнула.

– Ты становишься похож на отца. Ох уж эта ваша ответственность – один раз тёща-истеричка выдумала, и все теперь пляшут. За кого ты – ты, сам! – в ответе? А люди… Они справятся, поверь. И не с таким справлялись. У тебя здесь проблем мало?

Но нет, он не слышал.

– Почему обязательно нужно разрушить, чтобы построить? Какой же я был безумец, Лил. Зачем я тогда за ней помчался? Нашла бы себе хорошего мужа, жили бы душа в душу, детишек бы нарожали...

– Эээ, нет, вот теперь ты погоди!.. – она схватила его за руку.

Но тут в кустах громко залаяли – несколько раз подряд, низко и гулко, с придыханием. Одним тяжёлым прыжком оттуда выскочил пёс, пробежал по песку и остановился у самой воды. Его почти не было видно: только топот, фырканье и чёрное пятно, которое двигалось на фоне чуть менее чёрной реки. Он лаял на тот берег, на огонь.

– Малыш! – рявкнул Эдик. – Ко мне, зараза!

Пёс даже не обернулся.

***

– Слышь, Серёга, – сказал Денис. – Там собака. Тоже рыбаки, наверное.

– Где?

– Да вот же – прямо напротив нас. Лает. Не слышишь, что ли?

– Лает? – Сергей повернул голову, прислушался.

– Вон, – сказал Денис. – У воды стоит. Здоровая, как телёнок. Алабай, что ли?

– Да где?

Сергей попытался вглядеться пристальнее. Он видел отблески в воде, камыши, какой-то светлый прямоугольник. Ничего больше.

– Дэн, ты всего полкружки выпил. Нет там никого.

– Я и не пьяный. Смотри, как лапами перебирает. А голова огромная, как будто... – Денис замолчал. Потёр глаза. – Ладно. Значит, показалось.

– Вот и я говорю.

Они ещё посидели. И тут Денис вдруг почувствовал, что ему надо отойти – от палатки, от света, и сам не понял – зачем. Не то чтобы по нужде. Просто встать и пройтись. Подышать, что ли. Он поднялся, зачем-то отряхнув колени.

– Ты куда?

– Посмотрю, как там закидушка дальняя. Что-то она больно тихая.

– Фонарик возьми.

– Не надо.

Денис пошёл вниз по откосу, наискосок. Дошёл до мокрого песка, который захрустел под ногами тонкой ледяной коркой, как будто на нём мог успеть выпасть иней.

Камыш стоял стеной, выше человеческого роста, и шорох его был сухой, совершенно бумажный. Там, где между зарослями была прогалина, а в ней – мосточки из досок, Денис остановился. Леска от закидушки ровно уходила в темноту. Он потрогал её пальцем, подёргал – звенит, и оставил.

Он встал у самой кромки воды и подумал, что надо ответить Игорю прямо сейчас. Просто достать телефон и написать, что согласен. Он даже полез в карман. Но, кроме нескольких монеток, там ничего не было. Что ж, значит, не судьба. Действительно: лучше утром, на свежую голову. Нет, в идеале в понедельник, а то получится как-то неудобно – рабочие вопросы в выходной. С другой стороны, чем дольше он тянет, тем меньше шансов, что место ещё свободно. Но! С третьей стороны, если вакансия столько времени висит...

***

– Ну вот, – сказала Лилия.

Она встала, вслушиваясь в себя. Так встают люди, у которых что-то болит – колени, спина, живот... или те, которые ждали и дождались. Она потянулась, расправила плечи, одёрнула куртку, и даже лицо у неё разгладилось – лоб стал ровным, расслабилась линия губ.

Эдик сказал:

– Пора, да. Но давай хоть первую допьём.

– Мы допили, ты не заметил? А вторую – забери с собой, не оставляй.

– Лиль...

– И портфель не забудь, начальник.

Она проверила телефон, задумчиво покачала головой, забрала термос и положила его в рюкзак, лямку которого накинула на плечо... И пошла вдоль берега. Под ольхой её догнал пёс, хрипловато, почти жалобно заскулил-заворчал, и она потрепала его по холке.

Возле зарослей ивняка, привязанная к каменному столбику, стояла лодка с вёслами внутри. Лиля распустила узел, постояла немного, держа в руках трос, как будто прикидывая что-то, наконец забросила его в лодку и с усилием толкнула её. Дно скрипнуло о песок, но звук этот сразу растворился в ночи, не оставив эха. Пёс топтался рядом. Она что-то шепнула ему, и он отступил на шаг.

Эдик наблюдал за ними и думал:

«Лилька, Лил. Мы ж с тобой выросли вместе. Бегали вот здесь, по этому самому берегу, ещё до начала времён. Тебе-то что мешало идти дальше? Какая-такая ответственность? Это над нами с Кирой ярмо висит, выбор без выбора – то ли вечное лето, то ли ядерная зима. Дамокловым мечом висит, Танталовой скалой, тем более сейчас... политика внешняя, экономика внутренняя... Не время для катаклизмов, ох не время... А ты – свободная, первозданная. Что тебя здесь держит? Впряглась сначала вместо брата, чтобы... Чтобы что? А страдальцы эти – зачем ты их подбираешь? От кого спасаешь? Их ли? Или себя? Или?..»

«А ты? Ты – говорил? Ты – спрашивал?»

Он вдруг зажмурился, стиснув челюсти. Потом медленно поднялся.

– Сами приходят, говоришь? Бухгалтерия тебя терзает, значит? Что же ты творишь, Лил? Ради чего? Ради кого?

Она обернулась через плечо. Улыбка засияла в темноте, впервые за это время, но погасла в ответ на его жёсткую гримасу.

– А что вы мне сделаете, Эдвард? – она поклонилась. – Эдвард, бог мой, но не господин?

Она присела в низком и дерзком реверансе.

И тут он на один-единственный миг увидел, как рассыпаются крутые локоны по её плечам, как тяжело падает на песок подол платья из чернильной парчи, расшитой серебристыми нитями лунных лучей, как вспыхивают на корсаже звёзды – крохотные, мерцающие, не сравнимые с тем огнём, что таится на самом дне её глаз... Как за ней качается на волнах ладья с бархатными драпировками на бортах. Как возле неё стоит пёс, скалясь на него – хозяина! – одной головой, а двумя другими прижимаясь к её платью.

Как дочь Эреба и Никс, единоутробная сестра Харона, Танатоса и Немезиды, выпрямляется и смотрит ему прямо в лицо.

Один-единственный миг.

Но она развернулась, шагнула в лодку и пропала в темноте.

***

Денис стоял и не двигался, и холод от земли медленно поднимался по ногам. Сзади, от костра, донёсся Серёгин голос. Что-то про шпроты, кажется, Денис не разобрал.

Потом он услышал другие звуки: негромкий, ровный скрип и тихий плеск. Звуки шли из темноты, они приближались. Денис всмотрелся, но ничего не увидел: вода была чёрная, свет от костра сюда уже не доставал.

Плеск стал ближе. Потом что-то мягко ткнулось в камыши, и рядом с закидушкой (почему она даже не шелохнулась?) выплыл нос лодки – зелёный, облупленный. В лодке сидел человек в куртке – женщина. Немолодая, со спокойным и усталым лицом – такое бывает у водителя трамвая в конце долгого дня.

– Добрый вечер, – сказал она.

– Добрый, – сказал Денис.

– Не замёрзли?

– Да нет. Нормально.

– Нормально, – повторила женщина без насмешки. Она положила вёсла и посмотрела на Дениса так, как смотрят на кого-то, кого видели много раз, хотя на самом деле видят впервые. – Вы давно тут?

– Давно, – сказал Денис, удивившись самому себе.

– Ну вот, – женщина кивнула. – Тут многие так. Стоят и стоят. Холодно, а стоят.

Он промолчал. Лодка слегка покачивалась, шурша бортом о камыши.

– И всё равно – вы уж не спешите, – сказала она. – В том смысле, что я не тороплю.

Денис хотел ответить, что у него на берегу товарищ, что он только проверить закидушку, что в понедельник на работу, что надо написать Игорю. Он открыл рот, но ничего не сказал. Хотел вдохнуть побольше воздуха, но не получилось. Холод дошёл уже до колен, но это не было неприятно: спокойный, ровный холод, как в комнате, где давно не топили и поэтому стало свежее и проще жить. Проще жить…

Он смотрел на лодку, на вёсла, на женщину, которая пила что-то из термоса, не сводя с него взгляда. И решил, что позвонит Игорю. Точно – именно позвонит, чтобы по-человечески. Обязательно позвонит! Но в понедельник. И он выдохнул почти счастливо.

– Сейчас звони, – вдруг сказала женщина. Голос её был резким, металлическим. – Сейчас, немедленно.

Денис заторможено хлопнул по карману, сгрёб оттуда мелочь, немного, рублей сорок монетками, но пальцы не удержали их, и денежки упали на песок, и покатились к воде. И тогда женщина вскочила в лодке и швырнула ему что-то:

– С моего набирай, живо! Ну! Девятьсот восемь!

Он не смог поймать. Одним прыжком она оказалась рядом, схватила телефон с песка, втиснула ему в руки. Пальцы не подчинялись, каким-то чудом он попадал в цифры, которые слышал будто сквозь стекло.

– Ну! Игорь!

– Игорь, это Денис. Я приеду.

– Завтра!

– Завтра приеду.

Два глотка из её термоса обожгли нутро, электрическим разрядом прошили сначала сердце, и только потом – мозг.

На берегу, у костра, звякнул бубенчик, потом ещё раз, длинно, взахлёб: на левой леске кто-то брал. Серёга взвился со стула, опрокинул кружку, выругался, побежал к воде и закричал:

– Дэн! Дэн, у тебя клюёт! Ты где?

***

Эдик сходил к реке, умылся и теперь сидел на бревне один. Дорожка от далёкого костра лежала на воде, и по ней в какой-то момент прошла тень, ровная и почти плоская, и растворилась в камышах.

Он откупорил бутылку, дотянулся до стакана, плеснул в него и поставил стакан на край плиты. Долго сидел, сжав голову руками, раскачиваясь вперёд и назад, а потом вскочил и, размахнувшись, одним взмахом руки снёс всё, что было перед глазами: бутылки, стаканы, коробку, портфель...

Где-то у горизонта – или под ним? – глухо громыхнуло.

И пролитая жидкость прожгла песок, превращая его в расплавленное стекло, и по бетонной плите неумолимо поползла трещина, наливаясь изнутри красным кипящим огнём. Трещина подкралась к смятому белому комочку – останкам сигареты, и тот вспыхнул – ярко, иссиня-серым и оранжевым – и исчез.

По лицу его прошла судорога. Он вцепился в телефон, нажал вызов. Гудки, гудки. «Абонент разговаривает...» Да с кем ты там можешь разговаривать?! О чём? Он запнулся о бревно, поднял его в воздух и изо всех сил шарахнул им по плите. Бревно рассыпалось в прах, а плита, услужливо кряхтя, раскололась на две половины, да так и застыла, выпуская из-под себя то ли пар, то ли дым.

На том берегу закричали, невнятно и как будто совсем далеко, и кричали недолго.

До скрипа сжав зубы, он набрал снова.

И услышал:

– Да.

И тогда он спросил:

– Ты вернёшься?

***

...Пёс подошёл к нему, ткнулся в руку. Шерсть его слабо пахла чем-то холодным и древним, очень родным. Эдик опустил руку и почесал собаку за ухом, наощупь, не глядя.

– Ну-ну, – сказал он. – Ну всё. Всё будет хорошо.