В боли

Глава 1

В боли

Хрустальный шар на столешнице потемнел, будто в него впрыснули чернила. Мадам Тшилаба с визгом отпрянула, и выглядело это настолько артистично, что даже ведущие лицедеи королевского театра позавидовали бы.

– И?.. – я попытался расшевелить замершую гадалку.

Вместо ответа она сунула в щербатый рот мундштук и дрожащими пальцами попробовала поднести лучину. Пришлось помочь. Вдоволь надышавшись терпким дымом, мадам Тшилаба проговорила:

– Все окутано мраком.

– Я не за это платил.

– Деньги отдам, – гадалка укуталась в пеструю шаль, будто оказалась на пронизывающем ветру. – Уважаю ваше дело, Аберд, но ничем больше помочь не могу. Я уперлась в черную стену, а такого раньше никогда не случалось ни со мной, ни с моей матушкой, ни с прабабкой.

Я кивнул, но деньги забирать не стал. Прихватил пальто и побрел к выходу.

– Вам бы развеяться, – послышался из-за спины взволнованный голос. – Отправляйтесь на материк, погрейте косточки, поешьте фруктов.

– Как во всем разберусь – обязательно уеду.

Ветер метался по улицам пригорода, терзал вывески мастерских, грохотал ржавыми стоками, норовил разметать крыши и похоронить людей под обломками ветхих домов. В такую погоду хорошо сидеть у огня и, закутавшись в плед, цедить теплое вино с медом и перцем, а не крошить каблуками промерзшую грязь.

Примерно в такую же ночь я увидел первый труп. Разве что снег еще сыпал. Год прошел с того дня, а обезглавленное тело забыть так и не удалось. Наоборот, все чаще вижу его в кошмарах во всем тошнотворном великолепии.

Сын портнихи, двадцать лет. Здоровенный парень вмерз в месиво крови и льда. Замученный, изуродованный…

Требовалось махнуть стаканчик-другой, чтобы отогнать мрачные воспоминания. Но дома ничего, крепче воды. Я обещал Эллисон держаться.

Она сидела у очага и наглаживала одну из кошек. Я уже забыл, как и какую зовут. Черные, рыжие, белые – эти наглые рожи приходили, уходили, дохли, но неизбежно наводняли мой дом. Ну, хоть мышей и крыс давили. Какой-никакой прок.

– Ты голоден? – под взглядом голубых глаз я быстро оттаивал. Пожалуй, если бы не этот взгляд – давно сошел с ума.

– В таверне подавали кабачковую кашу и печенку с луком.

Я уселся рядом с ее стулом, согнал кошку и умостил голову на коленях Эллисон.

– Узнал что-нибудь?

– Мадам Тшилаба увидела тьму и едва не обмочилась со страху.

– И стоило оно того? – Эл хихикнула.

– Скепсис здесь неуместен. Гадалка вусмерть честная и выступала против спиритических кружков, она не берет денег с тех, кто по-настоящему нуждается в помощи, а не просто желает приворожить красавца-офицера менструальной кровью. Как думаешь, что за тьму она увидела?

– Ты и сам прекрасно знаешь, – жена запустила пальцы в мои спутанные волосы. – Говоришь об этом весь месяц, и, будто последний дурак, находишь отговорки, лишь бы не копать в том направлении.

– Но…

– Хватит! Поговори с ним сегодня же. Ты когда смотрелся в зеркало последний раз? Бледный, сонный, ничего не ешь, мало спишь, хорошо хоть надираться перестал! Это дело убьет тебя. Либо откажись, либо попробуй самый невероятный вариант.

– Ты права. Просто не хочу уходить.

– И удобно тебе лежать на деревянном протезе?

– Как на облаке.

Собор подпирал небо острыми шпилями. Старейшее в графстве строение поседело от соли, обветшало, но по-прежнему лучилось светом и казалось вечным, как океан, раскинувшийся позади.

Ветер на побережье бушевал еще сильнее, нежели в пригороде, так что приходилось придерживать капюшон и прятать лицо под шарфом. Порывы доносили сюда соленую водяную пыль, и она застывала на одежде жесткой коркой.

Двери, как и всегда, были не заперты.

Внутри не шибко тепло, воздух полнился сладкими ароматами воскурений. Ряды пустых лавок, цветастые витражи, пучки свеч, алый бархат под ногами…

– Чтоб меня конь вздрючил, – послышался низкий раскатистый голос, – тебя бурей сюда занесло?

Ключарь собора стоял у алтаря, уперев руки в бока.

– Мне помощь нужна.

Он вперил в меня пристальный взгляд из-под густых насупленных бровей, словно прикидывал, стоит ли дальше вести разговор, затем кивнул и провел в комнатушку, что окнами выходила на скалистый берег. Усадил за стол, наскоро наставил соусниц и пару чарок. Завершил сервировку подносом с остывшим, начиненным кашей гусем.

– Вина? – ключарь показал бутыль в ивовой оплетке.

Я отказался и от еды, и от выпивки. Он укоризненно покачал головой.

– Брат, ты… – но не успел начать очередную проповедь.

– Убийца из пригорода, вероятно, не человек. – Каждое слово давалось непросто. Мы слишком долго не разговаривали. Вернее, я сознательно избегал общества Максимилиана. – Упырь. Или оборотень. Или демон.

Брат пригладил бороду, шумно выдохнул. Зажег еще один подсвечник и поставил на стол курильницу.

– Ты в своем уме, Аберд? – Огромные кулачищи уперлись в столешницу.

– К сожалению, да.

– Тогда поясни, какую ересь ты только что выблевал.

Он и раньше не скупился на крепкие слова, и годы уединенной службы в соборе не избавили от дурной привычки.

– Последнее тело нашли в прошлом месяце. Девчонка пятнадцати лет, несла пекарю корзинку с гусиными яйцами. Несчастной вогнали нож в спину, но ничего больше сделать не успели. Знаешь, почему?

– Расскажи.

– Я помешал. Был на обходе, и как раз услышал крики. Ублюдок успел сбежать в особняк старухи Кэбб. Там всего пара окон, да и те заколочены. Особняк лет пятнадцать стоит пустым, завален хламом из столярно-тележной мастерской Эрла, подвал залило, а дверь одна. И этот выродок умудрился испариться оттуда. Был – и нету, одни кошки шныряли под ногами. Меня стражи на смех подняли, когда рассказал, но, клянусь чем хочешь, так и было.

– И ты решил, что это происки нечисти? – Максимилиан отправил в рот щепоть изюма и запил вином.

– А что прикажешь думать? Тридцать человек за год зверски убито, и ни следа, ни зацепки. Граф караулы ставил, горожан в обходы отправлял… все одно – пусто. Пятеро следователей уехали несолоно хлебавши. Я же, как пес, сам знаешь, если вцепился – не отпущу. Скольких в казематы спровадил, скольких на виселицу… да и своими руками передавил подонков без счета. Но тут… совсем иное. Жутко мне, братец. И днем, и ночью жутко, будто душит что-то, гнетет.

– Ну, так и плюнь, – вздохнул ключарь. – Извел себя, вот и колотит со страху. На материк поезжай, или у меня оставайся. Отъешься, отоспишься. Тут работы на десятерых хватит, а я один на все про все.

– Не могу. Лучше помоги мне.

– Как? Крест на шею надеть? Или воды святой нацедить?

– Дай добро могилы вскрыть. Раз демон людей губит – трупы будут нетленны. А если оборотень или упырь, то они подняться должны… или не должны? Как там в легендах?

– По-разному… Тьфу, хером тебя по лбу, братец! Ты понимаешь, о чем просишь? Да меня… меня…

– Ничего тебе не сделают. Кто еще за собором смотреть будет, если не ты? Две могилы вскроем – и все. Душу мне успокоить надо, слишком странно все это.

– Ладно. Сам вскрою. Тебя не пущу, спи лучше у камелька, а то подохнешь не ровен час.

– А если упыри кинутся?

– Молитва поможет, – Максимилиан сунул за пояс топор, – спи.

Сил и вправду почти не осталось, я уже забыл, когда нормально спал. Даже просто дремал.

– Брат… Если со мной вдруг что-то случится, ты ведь присмотришь за Эллисон?

Максимилиан вздрогнул, недоуменно покосился на меня. Прищурился.

– За старое? Снова к морфию вернулся, сучий сын?

– За год – ни укола… а что?

– Ничего. Ничего, братец.

Максимилиан вышел на улицу, передернул плечами. Пошел мимо крестов, в дальний угол кладбища, где хоронили убитых. Любому другому следователю он бы отказал, но Аберд жил работой, увязал в ней, и дорого платил за одержимость.

Проходя мимо очередной могилы, ключарь остановился. Поправил букет заиндевевших фиалок, смахнул иней с надписи.

– Не можешь оставить его, да?

Перехватил поудобнее заступ и отправился к месту захоронения последней жертвы.

Невесомый снег перьями ложится под ноги стражам. Шумно, тесно в проулке. От фонарного света болят глаза, хочется отвернуться и смотреть в темноту, пока не пройдет резь.

Кислый, жгучий ком рвоты в горле. Ступни от холода покалывает, пальцы рук бесполезно прятать в карманах или под мышками, приходится согревать дыханием.

Люди безликие, черты их размыты, украдены игрой света и тени.

Вдруг – все замирает.

– И долго нам еще ждать? – полутьма рождает скрипучий голос.

Из проулка, покачиваясь, выходит худенькая девочка с корзинкой в руках. Этот испачканный в грязи и крови чепчик ни с чем не спутать. Пошарив рукой под серой салфеткой, девчонка достает отрезанную голову. Заплывшие бельмами глаза смотрят жутко и холодно, с синих обветренных губ падают капли черной слюны.

Оскалившись, голова сына портнихи хрипит:

– Ничтожный лентяй… просрал все, что можно, и лежит тюфяком, бока греет, а мы гнием и мерзнем в земле. Шевелись, скотина! Ищи!

Я кубарем скатился с кровати и едва не расшиб лоб о стол. Соусницы загрохотали по доскам, опрокинулась чарка с недопитым вином, изюм разлетелся по всей комнатушке. И лишь начиненный кашей гусь, подобно нашему собору, остался неподвижен в этом хаосе. Холодный, застывший в жиру и, наверное, вкусный.

Пришлось долго колоть тонким ножом большой палец левой руки. Боль помогла удержаться и не выхлестать стакан-другой отличного монастырского вина. Когда тяга угасла, я понял, что перестарался. Обмакнув палец в соблазнительно пахнущую жидкость, разлившуюся по столу, поднес к свече. Если не прижечь рану сейчас – зараза убьет меня быстрее, чем это сделает холод, безумие или морфий. Боли почти не почувствовал.

Грохнула дверь, в комнату вошел Максимилиан. От огромной фигуры валил пар, на тяжелых сапогах таял лед.

– А ну-ка, – брат ухватил мою руку, хмыкнул. Обработав рану жгучим отваром, уселся рядом, налил вина и одним большим глотком выпил. – Ты уверен, что тебе не померещилось? Трупы самые обычные.

– Видел так же явно, как вижу сейчас.

– Ну и морока с тобой, братец. Ладно, на следующий обход пойдем вместе. Хочу посмотреть на этот дом. Переночуешь у меня, а завтра утром поглядим, как там поживают развалины Кебб.

Я ушел раньше, чем проснулся Максимилиан.

Хоть и не ладили последние годы, все же он слишком дорог мне, чтобы подвергать опасности.

Стражи неохотно ходили в дозоры в пригород, поэтому у коменданта всегда имелось окошко-другое для добровольца в книге караулов. Мое имя там появлялось три-четыре раза в неделю.

Первый дозор занимал немного времени, так что я успел прихватить молока у торговки и наколоть дровишек, чтобы Эллисон не замерзла утром.

Пройдя на цыпочках в кабинет, я уселся в кресло и наскоро пересмотрел с десяток дел, просто в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку. Все едино – ничего, кроме запредельной жестокости, эти убийства не объединяло.

Да и нереально было найти что-то новое – записи следователя, зарисовки трупов, слова свидетелей, все читано и пересмотрено кучей народу. В итоге почти все отмахнулись от этого дела, кроме меня и детектива Сандера Моллиса, но у того дочь убили, и это теперь было личное. Так что архив я забрал домой, и время от времени перелопачивал…

Одна из кошек, черная, как антрацит, и наглая, как и любая другая кошка, улеглась у меня на коленях. Ни сдвинуть, ни сбросить.

– Если не перестанешь мешать – на улицу отправлю, – посулил я.

Зверюга лениво открыла желтые глаза, мявкнула, и развалилась еще вольготнее.

Я замер.

Черная кошка… черная кошка. Говорят, колдуны и ведьмы могли оборачиваться черными кошками. А еще говорят, что колдуны и ведьмы воруют и убивают детей, делают лепешки из теста на крови, и приносят жертвы.

– Посмотрим-посмотрим, – осторожно, чтобы не разбудить черную нахалку, я выхватил с полки книгу о древних колдовских ритуалах. Когда-то в наших краях было много ведьм, некоторые из них отведали раскаленных щипцов, а то и вовсе угодили на костер или в реку.

Черных цилиндров инквизиции не видали на нашем острове уже больше века. А за последние двадцать лет сюда переселилась куча народу с континента. Может, ведьмы отыскали себе более-менее безопасное убежище и взялись за старое? Это объяснило бы таинственные исчезновения и жуткие в своей бессмысленности убийства.

Я едва дождался вечера.

Трость и стилет были всегда при мне, поэтому, когда заметил на схватившемся ледке красные пятна, сразу ринулся по следу. Фонарь поставил на землю, чтобы не выдать себя раньше времени.

Цепочка из капель плутала по свежему насту. Она то устремлялась к кустам, зарываясь в заиндевелые опавшие листья, то резко виляла к стокам. Жертва была еще жива и пыталась сопротивляться, когда ее тянули по темной улице. Почему он не добил ее сразу, за мостом? Обычно убийца действовал иначе. Что изменилось в этот раз? Я шел по кровавому следу, проложенному каких-то полчаса назад. Кровь едва подмерзла. Ярко-красная на белом фоне она смотрелась как рассыпавшиеся из прохудившегося лукошка ягоды рябины. Не нужно было дотрагиваться до нее, принюхиваться, чтобы понять, что это кровь не животного. Знакомый запах, въевшийся в память, как морилка в дерево, уже свербел в ноздрях. Человек. Молодой. Сильный. Жаль, не настолько, чтобы противостоять убийце.

Необъяснимым образом я понимал, кому она принадлежала. Странная пугающая особенность, но со временем свыкся с нею и старался не думать, какие темные уголки моего мозга послужили причиной ее возникновения; нервное истощение или морфий. Порой я словно проваливался сквозь черный туман в другую реальность и не сразу осознавал, где нахожусь. Потому и отказался от наркотиков, хотя они и помогали забыть ужасы войны и послевоенной службы. Стало страшно, что однажды не выплыву из того марева и навсегда останусь в плену собственного мутного разума.

Отбросив гнетущие раздумья, склонился над темнеющим пятном. У тонкой, дрожащей на ветру акации натекла целая лужица. Похоже, убийца ударил жертву еще раз, а потом потащил безвольную дальше. Цепочка шла уже ровно. А я шел по следу, как пес, сжимая тяжелую рукоять трости. Но то, что меня ждало впереди – озадачило. След упирался в глухую высокую стену. Ни калитки, ни щелки, чтобы пробраться на другую сторону. И не вскарабкаться наверх – стена гладкая, без выбоин. Внимательно оглядев еще раз стену, присел на корточки и задумался. Пальцы потянулись в карман за трубкой. Вспомнил, что оставил дома, выругался. Что получается? Убийца просто растворился с жертвой в воздухе? Чушь какая. Мне точно надо на материк, хорошенько отдохнуть от этого странного дела, уже столько месяцев не дающего покоя. Только поймаю урода и в тот же день на пароход. Устал.

– Мистер, вы это ищите?

Я обернулся. Посреди дороги стоял мальчуган. Босой, в одной рубашонке и коротких штанишках, кепка сдвинута на затылок. В протянутой руке он держал оторванную ступню. Широкую, явно мужскую, с высоким подъемом и обрубленным безымянным пальцем. Я обомлел.

– Где ты взял это?

– Экий ты глупый, сыщик.

Шкет криво ухмыльнулся посиневшими от холода губами и швырнул в меня ступней. Я инстинктивно закрылся руками. А когда убрал их от лица, не увидел ни мальчишки, ни обрубка ноги.

Боже милосердный, я схожу с ума? Нестерпимо захотелось выпить, но я обещал Эллисон…

Улица была незнакомой. Со мной такое уже случалось – задумаюсь, и словно отрезок времени выпадал из памяти; то обнаружу себя с пустым чайником у распахнутого окна, то в кресле с давно остывшим ужином на коленях…

– Добрый господин, купите букетик, порадуйте свою даму, – продребезжал кто-то жалобно.

Прокуренный голос принадлежал старой женщине. Она была столь же грязна и отвратительна, как и эта унылая улица с серыми невзрачными домами: сальные волосы, болезненного цвета кожа, волоски над губой.

Пройти бы мимо… Но голубые цветочки в видавшей виды корзине не отпустили. Фиалки? Любимые цветы Эллисон. Она с таким детским восторгом всегда встречает каждый букет, словно тот волшебный.

Я невольно улыбнулся, вспомнив радостный блеск в ее глазах.

Любимая часто грустит осенью и зимой, а я, признаться, давненько не дарил жене цветов. Эти славные фиалки согреют ее хоть ненадолго.

Торговка поймала мой взгляд и быстро смекнула, что к чему. Заголосила еще жалобнее:

– Купите, не пожалеете! Уж так-то ваша дама обрадуется букетику, так-то воспылает к вам еще большей любовью! Гляньте, какие они красивые, свежие. Всего два медяка, а счастья – на золотой слиток! И вам хорошо, и я хоть молока да муки куплю…

Я сунул деньги в ладонь женщине, выхватил букетик из корзины и поспешил дальше, стараясь не вспоминать грязь под ногтями торговки и запах перегара из беззубого рта.

Цветы оказались едва живые, от них пахло морской рыбой – не иначе, старуха хранила их в корзине с солью. И все же они были прекрасны и зелены.

Сияющие глаза Эллисон сказали больше любых благодарных слов. Прижав к груди букет, она наслаждалась ароматом, с улыбкой рассматривала листочки и жухлые синие цветы.

– Поставь в вазу, – попросила она. – В ту, что на комоде. Хочу постоянно любоваться ими. Устал?

– Безумно.

– Поспи.

Я лишь на мгновение задремал, как кто-то бесцеремонно пробежался по моей груди и махнул хвостом по лицу. Бело-рыже-черная кошка сидела на спинке дивана и с важным видом смотрела мне в глаза.

– Новая?

– Приблудилась утром. Не гнать же на холод бедняжку, – ответила Эллисон, принявшись за вязание. – К тому же, говорят, трехцветные кошки к счастью.

Я оценивающе оглядел нахалку, вылизывающую лапки. Было в ней нечто смутно знакомое, будто видел где. Наморщив лоб, попытался вспомнить. Определенно видел, но где? И почему это так беспокоит? Бог с ней. Я просто устал. Прикрыл вновь глаза, расслабился. И вспомнил! Эта самая кошка сидела на стене, когда мальчишка запустил в меня ступней, а затем она терлась у ног торговки цветами. Я приподнял голову, впился взглядом в мирно посапывающую приживалу. Никакой ошибки. Она. Правое ухо слегка порвано.

– Эл, ты уверена, что кошка прибилась утром? Просто я видел ее в это же время в другом месте.

– Такое бывает, когда переутомишься. Отдыхай. Хочешь, я спою тебе?

Под негромкое успокаивающее пение жены я быстро провалился в сон. Она пела изумительно.

Белые пушистые хлопья плавно ложились на дорожки парка и редких прохожих. Тихо, благостно. Люблю такую погоду – под нее хорошо думается, словно зависаешь вдали от всех звуков и самой жизни. Задрав голову, я следил за падающими снежинками. Холодные поцелуи зимы касались кожи лица и губ, погружая в безмятежное спокойствие. Так упоительно на душе всегда бывало перед бурей.

А потом увидел ее. Случайно.

Не знаю, почему появление кошки в парке взволновало меня. Может, потому, что уходя из дома, закрыл дверь на ключ, и животное никак не могло выбраться наружу? Эллисон бы ее тоже не выпустила на ночь. Но это была та самая новая кошка. Трехцветный окрас, пышный веером хвост, кокетливая походка. Не спутаешь. Она шла, осторожно ступая лапками по снегу и мурлыча под нос.

Я поднялся со смешанным чувством и пошел за ней, прячась по-за деревьями. Наверное, со стороны это выглядело смешно: здоровый мужик крадется за кошкой. К счастью, сгустившиеся сумерки наполнили парк тенями и сделали меня незаметным.

Мы миновали два квартала. Кошка направлялась в пригород. И чего ей нужно там? Обитавшим в трущобах людям самим есть нечего, не говоря уж о том, чтобы кормить животных. Сварят из дурехи похлебку… И только потом заметил, что кошка шла не сама по себе, а следовала за невзрачным мужчиной. Интересные дела. Я прибавил шагу, но старался держаться тени. У дома Кэбб они остановились. Сначала мужчина, потом кошка. Незнакомец первым нырнул в глухую стену, и она поглотила его с легкостью. За ним исчезла кошка. От неожиданности я шлепнулся в сугроб, не сдержав вскрика…

Одеяло черной птицей слетело на пол. Я вскочил с дивана, обвел гостиную непонимающим взглядом, вытер со лба пот. Проклятый сон. Привидится же такое! Приложил ладонь к тяжело вздымающейся груди. Сердце билось как бешенное. Нетвердой полусонной походкой я направился к столу, залпом выпил остывший чай. Вкус у него был мерзкий, словно простоял три дня.

Дверь скрипнула тихонько. Я едва успел оглянуться, чтобы заметить мелькнувший в проеме пушистый трехцветный хвост. Неосознанное предчувствие тревоги, что держало последние месяцы, потянуло меня за ним. Схватив шляпу и трость, я выскочил на крыльцо.

Следы маленьких лапок четко отпечатались на снегу. Цепочка шла через двор к приоткрытой калитке и дальше в сторону парка. Как вор я крался в сгущающихся сумерках за животным, замирал за деревьями, когда кошка останавливалась и водила головой, будто оглядывалась. Мы пошли по одной из аллей. Тихо сыпал снег. Кажется, вон на той лавке я сидел, даже след от трости еще остался.

Когда это было? Вчера или во сне? В голове все перепуталось. Потом, позже разберусь во всем.

Я продолжал двигаться за животным, подспудно уже догадываясь, куда оно направляется. Потом увидел и мужчину. Как и во сне, он направлялся к дому Кебб. Но исчез не в стене, а нырнул за дверь.

Я рванул следом, уронив шляпу и едва не грохнувшись в канаву. Успел лишь протиснуться в дверь и заметить, как убийца плавно вошел в стену, будто растворился в ней. Кошка отстала шагов на пять. Когда она уже собиралась нырнуть в стенную кладку, я вдруг позвал ее:

– Кис-кис, Счастливка! – Это прозвище дала ей Эллисон.

Животное оглянулось. Миг! Раздался треск и старые камни расплющили череп кошки, переломали передние лапы, свернули шею.

Я похолодел.

Еще плохо осознавая произошедшее, бросился к несчастному животному.

– О Господи! Счастливка, прости! – бухнулся на колени, поднял раздавленное тельце и только потом заметил, что по полу растеклась не лужа крови, а черная жидкость с резким неприятным запахом; вместо мозгов и внутренностей из изуродованного тельца торчали тонкие шнуры и непонятные детали, смахивающие на шестеренки от часов. Она была ненастоящей? Что она вообще тогда такое? Подхватив странный предмет, выдававший себя за живое существо, я поспешил к брату. Он разберется, подскажет, как быть дальше. Вопрос в другом, что я скажу Эллисон о ее новой кошке? Она успела уже к ней привязаться.

Максимилиан был темен лицом

– Я же просил позвать, когда пойдешь в дозор! Олух. И всегда таким был.

– Здесь снег и ветер… зайдем? Я продрог.

– Иди домой – и грейся там.

– Я видел, как человек вошел в стену. Видел, как кошка пошла за ним, но не успела, и ее будто тисками раздавило! А вместо кишок – железо и проволока! Вот башка и лапа…

Максимилиан отшатнулся и выронил свечу в сугроб.

– Да что с тобой, Аберд?! Будь это хоть сын дьявола… да хоть сам дьявол – уймись, забудь, дай себе передышку. Ты свихнулся, братец. Свихнулся! Жизнь тебя сломала, пойми! Еще немного – и сам на людей с ножом кидаться станешь.

Он замолк.

– Или уже кидаешься? Когда, говоришь, убили первого человека?

– Первая неделя зимы. В прошлом году.

– Мать честная, Аберд… а кто еще умер в первую неделю зимы? А?

– Не знаю, – я отступил на два шага. Мне не понравилось, как Максимилиан побледнел.

– Не знаешь? Ты – не знаешь?! И вправду безумен.

– Ладно, не хочешь помогать – твое дело. Позову следователя Моллиса. Спасибо, что хотя бы выслушал. И это… навещай Эллисон, если не вернусь. Она тепло к тебе относится, все просит, чтобы мы продолжали общаться.

– Да я год к ней через день хожу! Год!

Максимилиан ударил меня в подбородок, сбил с ног и окунул лицом в снег.

– Ты колешься? Признайся! Пьешь?

– Ни… укола… ни глотка за год, как и обещал.

– Значит, сбрендил.

Он ухватил меня за шиворот и, как ребенка, поволок по земле. В голове моей гудело от удара, я не мог сопротивляться, только видел, как мимо проплывали каменные кресты и заиндевелые ангелочки из мрамора.

– Вот. Очнись!

Брат толкнул меня на холодную плиту. Под руку попался букетик цветов, что рассыпался от прикосновения, словно весь состоял изо льда и снега. В темноте было не прочитать имя на мраморной таблице, но я вмиг узнал это место.

Максимилиан опустился рядом на колени, обнял за шею.

– Эллисон мертва, братец. Год назад густая кровь отняла у нее ноги, а потом и жизнь. Знаю, ты не смог принять смерть тогда, не можешь и сейчас, но, богом клянусь, я помогу тебе.

Меня затрясло от слез и холода.

– Нет. Этого не может быть. Эллисон… – я припал к могиле, дрожащие пальцы прошлись по надписи. Это не могло быть правдой. Я видел ее еще сегодня утром. Как же так? В голове кружила метель, путая и разрывая воспоминания.

– Иди домой, Аберд. Завтра я увезу тебя на верфи и передам бывшим сослуживцам из портовой гвардии. Если убийства прекратятся – ты угодишь на виселицу. Если нет… тогда, жду тебя здесь. Здоровым, отдохнувшим, решительным, как раньше. Будем ловить убийцу вместе.

Я кивнул, и побрел домой.

Но лишь затем, чтобы надеть плащ потолще, прихватить немного сухарей и старого сыра. После чего отправился прямиком в дом Кебб, и принялся выгонять пинками кошек. Когда внутри не осталось ни одной, уселся в углу и стал ждать. Время перестало иметь значение.

Я не особо удивился, когда в пустоте внезапно появился человек. Он отделился от стены и, оглядываясь, как вор, направился к выходу. Глаза уже привыкли к темноте, поэтому мне без труда удалось подкрасться к чудовищу и огреть тростью по башке.

На руки брызнуло горячим, но поганец был еще жив. Я за волосы оттащил его в угол и толкнул на старое тележное колесо. Ремнями стянул руки так, чтобы он не мог пошевелиться.

– Начинай молиться демонам, которые тебя сюда подослали.

Каждое слово давалось с трудом – от злости едва получалось разжимать зубы. Но тут произошло неожиданное. Пленник задергался, мне поначалу показалось, что от боли, на деле же он хохотал.

– Вот это аттракцион! Ох, сука… как хорошо.

Он говорил на нашем языке. Он выглядел, как человек. Все в нем было обычным, кроме излишне аккуратно выбритой бородки.

Я наступил ему на грудь и приставил кончик трости к горлу.

– Как ты сюда вошел, падаль? Тебя ведьмы подослали? Где они? Как найти круг?

Пришелец вновь залился хохотом, но охнул и обмяк. Видимо, удар был крепче, чем мне хотелось.

Пришлось принести немного снега и как следует натереть им щеки подонка. Тот кое-как очухался; глаза у него блестели, будто после укола.

– В боли много силы…

– Тогда к утру я буду самым сильным человеком в городе.

Трость легко поломала предплечье, раздробила щиколотку и колено. Убийца дергался, плевался, потом обмочился и снова потерял сознание.

Как хорошо, что с утра не прекращался снег.

– Как и зачем ты вошел сюда? Кто тебя призвал? – Лупить его дальше не имело смысла.

– Я пришел сам, – вяло проговорил он, все порываясь улыбнуться. – За деньги. Чтобы голод утолить. У нас уже нельзя, а тут – сколько угодно… Мы нашли силу в боли, а вы все слабые.

– Как ты пришел?

– Через переход между прошлым и будущим. Волшебная дверь.

– Как ее закрыть?

– Не знаю, – он закашлялся, и вновь принялся дергаться в припадках смеха, так что пришлось надавать оплеух.

– Как войти?

– Тебя там убьют, дурашка. Изрежут, измучают, оттаскают по полу крючьями, – глаза убийцы заблестели, – только войди, и ты хлебнешь такой боли…

– Как войти?

– Ключ в моей ладони, – он захихикал, – поможешь встать, чтобы я отпер проход?

Я отрезал ему кисть, тростью проколол легкое, чтобы подольше мучился, захлебываясь кровью. Приложил обрубок руки к стене, и будто оказался в сердце бури.

Меня вышвырнуло в просторное помещение. Это был не наш мир, не наш настолько, что ум отказывался осознавать.

Комнату заполняли огромные полотна. Слишком правдоподобные, чтобы принадлежать кисти человека. На картинах были запечатлены гротескные сцены убийств: людей резали ножами, пилами, сдирали кожу с женщин и детей, варили в котлах, жгли раскаленными прутьями, морили голодом, садили на колья…

По полу змеями вились толстые шнуры. Каждый тянулся к стеклянным колбам, в которых, будто уродцы в формалине, покоились спящие или мертвые люди. Их кожа бугрилась от трубок и тонких проволочных игл.

Все шнуры переплетались у арки, из которого я только что вывалился. Они питали ее, как мать чудовищное дитя.

Три удара – и колбы треснули, заливая пол отвратительно смердящей жидкостью. Пленники, так и не ожив, безвольно повисли на металлических клещах, неведомым колдовством вживленных в позвоночники.

Мерцание арки угасло, отсекая возможность вернуться… Да и плевать.

Пошатываясь, я направился к большой красной двери, выглядевшей по-театральному ярко, но вместе с тем жутковато – будто врата в Ад. Она поддалась легко, пропустив меня в полутемный коридор.

Воздух здесь был грязный, тяжелый, полный тошнотворных примесей и пыли. Каждый вдох отзывался болью в легких, горло саднило, глаза слезились. За окнами, с виду стеклянными, безостановочно полыхала разноцветная гроза, слышался гул, лязг, леденящий душу рев, словно по улицам, скрытым от взгляда дымным пологом, сновали стальные чудовища.

Земля находилась далеко внизу, не разглядеть; я оказался в плену гигантской башни. Мне стало дурно. Прислонившись к стене, переждал, пока утихнет головокружение.

Вдали, будто цветастый призрак, мерцало изображение женщины. Она громадным ножом пилила себе руку, улыбаясь от наслаждения.

Отшатнувшись от окна, я двинулся дальше по коридору. Все вокруг, куда ни кинь взгляд, имело эстетику ножей, крючьев, пыточных клещей. Лампы в виде черепов, мебель из костей, стены – словно в кровавых разводах…

– Наш мир нашел силу в боли, – прошептал я, сжимая трость.

Послышались шаги.

Кто-то спешно двигался навстречу. Я отпрянул за угол. Мимо прошел самый настоящий человек. В белом одеянии, как священник; он таращился в черную коробочку и что-то отрывисто говорил. На поясе висела пилка с загнутым зубчатым лезвием – такими инструментами ампутировали конечности на фронте.

– …Я и говорю, что задерживается. Нового котяру не запустили еще, поживем пока без трансляции. Ладно, проверю, как работает переход – и назад. С тебя кофе и сэндвич из торгового автомата. К дьяволу курицу, с беконом бери!

Трость раскроила ему голову. Черепушка треснула, как переспелый кабачок, разбрызгивая кровь и куски мозга. Я мог даровать мужчине легкую смерть, но вместо этого отрезал ухо, три пальца и засунул в перекошенный в немом крике рот.

Затем мне встретилась женщина. Красивая, стройная и, судя по очкам, образованная. Как она могла участвовать во всем этом? Что за бесчеловечный культ? Что за проклятое место?

Кинжал оборвал ее жизнь быстро, девка даже вякнуть не успела. Пара ударов в лицо – и дорогие стекла впились в глаза незнакомке.

Мир переливался черно-белыми цветами, рябил, в голове было горячо и тесно.

Механический голос, поддерживаемый веселой музыкой, раз за разом повторял на улице:

– Ай-ай-ай! Не делай больно соседушке! Не делай больно себе! Проходи в Алые Ворота и сделай больно тем, кто жил за сотни лет до тебя!

Снова и снова.

Снова и снова. Въедаясь в уши, отравляя душу и разум.

Жуткий, неестественный свет за окнами терзал и без того слезящиеся глаза, хотелось выцарапать их, лишь бы не видеть больше радужные всполохи.

Следующую комнату от стенки до стенки занимала громадная серая панель, утыканная колдовскими окошками. В каждом жило движение: черные океаны баюкали корабли, лес шумел над бревенчатыми избами, по пустыням шли верблюды, дожди заливали старые города в джунглях, по небу порхали шары, наполненные паром; а еще – сцены смерти, пыток, мучений и унижений.

Безумие. Сплошное безумие. И среди него, будто свихнувшийся бог, сидел обрюзгший, бородатый ублюдок с сальными волосами, заплетенными в косицу. Время от времени он поглядывал на окошки, чесался, словно вшивый, нырял рукой в коробку с хрустящими брусочками и запихивал в рот.

Я заметил, как в одном окошке, мужчина, выглядевший как настоящий пират, заводил в трюм парнишку лет шести. О том, что произошло дальше… нет, лучше не думать об этом.

– В пятой локации ёблинг намечается! – мерзко прохихикал толстяк, нажав что-то на доске перед собой. – Альберт Дормен, финансовый директор сети «Кебаб-Хабб».

– Записывай, – будто из ниоткуда раздался спокойный голос. – Денег не даст – сольем в сеть его игрища. Трех пауков поставь по углам комнаты, чтобы обзор лучше был. Кот есть на судне?

– Был где-то. Сейчас приведу и загоню на стол. Почти «POV» выйдет.

– Работай.

Я не дал свиноте ничего сделать. Ударил в шею окованным медью концом трости, почти пришпилив к столу. Кровь заливала разноцветные бусинки, а я бил и бил, будто упыря осиновым колом. Схватил одно из кресел и запустил в панель. Грохнуло, заискрило, пахнуло дымом.

– Что происходит?! – загремел голос. – Охрана, охрана!

Измаравшийся с головы до ног в крови, я побежал сквозь анфиладу комнат.

Вокруг роились призраки, демонические лица проступали на стенах, вываливая языки и заливая тухлой слюной ворсистый ковер. Под потолком клубились тени, сверкая зелеными глазами; из углов тянули руки-щупальца отвратительные страшилища…

А я шел и шел вперед, забивая всех, кто попадался на дороге, стаптывая, вырезая и уродуя. Кто-то кричал, кто-то умирал молча. Трость обломилась, и в ход пошел только кинжал.

В конце пути меня ждали.

Трое мужчин в странной черной броне. Один вскинул оружие, рванул спусковой крючок…

Неведомая сила бросила меня на пол. В ноге вспыхнула боль, но быстро погасла. Я попытался встать, получил прикладом по темени. Мир окончательно растерял краски, сил противиться врагу почти не осталось…

– Вяжи его – и в кресло! Мы этой суке руки-ноги отрежем, и в таком виде в холле выставим. Вот же мразь

Он явно не ожидал удара головой. Мой нос захрустел, губы лопнули, но и очередной убийца повалился на пол, заливаясь кровью.

А потом начали стрелять. Пули рвали плоть, дробили кости, я упал вместе со стулом – выстрелами изломало руки, раздробило колени.

Грохнуло еще дважды, и каждый раз, в голове, будто мутное видение, проскакивал образ Эллисон…

Легко, как же стало легко. Моя кровь казалась теплой, убаюкивающей водой. Засыпая в ней, я слышал лишь пение супруги.

Исчезла боль, вся тяжесть прожитой жизни. А дальше… дальше только спокойствие, умиротворение. Лучше может быть разве что на Континенте. Но там – ослепительное солнце, сочные фрукты, бесподобные сладости.

И пустота.

Здесь… здесь колючий снег, шершавый лед, стегающие плети ветров.

И Эллисон.

И Ничего не может быть ослепительнее ее глаз, сочнее поцелуев, слаще ее голоса.